Евгений Викторович Старшов

Умирающие и воскресающие боги

Бог умер!

Фридрих Ницше

Христос вокресе!

Древнее пасхальное приветствие

Ленин жил, Ленин жив,

Ленин будет жить!

Лозунг советского времени

© Старшов Е.В., 2024,

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Предисловие

Идея умирающего и воскресающего бога стара как мир. Ну или почти. Она известна по крайней мере с той самой поры, как древний человек, добыв мамонта и удовлетворив ряд насущных потребностей, сытый и уставший, предался размышлениям, глядя на природу. Может, он созерцал ее достаточно долго, прежде чем начал делать первые логические выводы – но, в конце концов, все же начал. «Пышное природы увяданье, в багрец и золото одетые леса» сменялись перегноем листьев, мертвящим холодом и снегами; а потом природа пробуждалась, мир сначала робко, а потом вовсю зеленел и покрывался благоуханными цветами. Или не очень благоуханными, неважно, – главное, что покрывалась.

Налицо был явно некий круговорот. Также и солнце – всегда всходит над дальним озером, движется по небосводу в одну сторону и садится за теми горами. Тогда становится страшно – вдруг больше не взойдет?.. Большой шаман советует принести жертву, чтобы взошло. Почему нет? Пленных довольно. А если и самого думающего поймают соседи и точно так же принесут в жертву… В этом тоже есть своего рода круговорот, закономерность… Правда, говорят, что иногда солнце может пропасть прямо среди бела дня, наступает ночь, и тогда точно только большими жертвами и великими мольбами вернешь светило… Ну говорят так, сам думающий только раз видел, как пропал кусочек солнца, но потом все стало как положено. Луна ж тоже постепенно изменяется, и тоже постоянно – то полнится, то тощает… И тоже всегда по закономерности, потому что всегда становится круглой…

Так наш задумавшийся древний человек вывел закон природы. Не знаем, сколько поколений у него на это ушло, но торопиться было некуда. Волей-неволей в процессе размышления над тем, что все «хорошо весьма», он не мог не сделать довольно страшный для себя вывод. Окружающий мир в меру постоянен, изменяясь циклически, но все же возвращаясь в некое прежде бывшее состояние; видимо, даже вечен, потому что никаких особых перемен в нем не заметно (исключая прошлогодний потоп, который, однако, тоже схлынул), а вот он-то сам, думающий… Пришел не то чтоб ниоткуда… Откуда – дело известное, из тех ворот, откуда весь народ. А потом что? Соседа вот кабан убил. Жену лев съел. И без несчастий и войн – старость и смерть уносят всех. И тот же съеденный недавно мамонт – как с ним быть? Стало быть, не на все закономерность возрождения распространяется?.. Пес с ним, с мамонтом, а вот с собой-то, любимым, как быть?..

Так мысль нашего древнего человека пришла к роковой апории: либо ему, в отличие от природы, возрождение «не светит», либо просто он не все еще знает. А кто знает? И вот тут появляется роковая фигура большого шамана, жреца, кого угодно (в конце этой живой очереди будут наши попы и прочие служители ведомств различных исповеданий). Получив мамонтовый хобот, десяток яиц и репу с фасолью, он лучезарно улыбнулся и провозвестил вопрошавшему великую истину: конечно, и ты воскреснешь! Понять это ты не в силах, и знаний у тебя не хватает – а я вот знаю наверняка, что есть Великий Бенамуки, который не только сам восставил себя из мертвых, но и тебя, если ты будешь крепок в вере и щедр к его служителю, то есть мне, вернет обратно в этот мир… И далее предъявлялся счет в виде дополнительных продуктов, перебродившего березового сока, лукошка галлюциногенных грибов и пяти девственниц.

Ладно, может, мы польстили нашему гипотетическому думающему, и одних его мысленных усилий было для всего этого недостаточно, однако сам эволюционный ход идеи умирающего и воскресающего бога кажется нам представленным в этой иронической доисторической реконструкции верно. Круговорот явлений природы и элементарный страх выпасть из него со своей смертью: такова закваска этой идеи.

Интереснейший вопрос, где и когда именно возникла эта мифологема, вряд ли когда-нибудь будет разрешен, а жаль. По крайней мере, за скупыми строчками антропологов и археологов мы видим главное. «Костные останки неандертальцев, – пишет, к примеру, Ян Елинек, – сопровождают, как правило, орудия мустьерской культуры». Однозначно: покойника «снаряжали» для перехода в мир иной, где ему могли пригодиться разного рода орудия, снедь и т. п. Надеялись! Значит, посмертное существование подразумевалось, а для успешного осуществления этого перехода нужны были и ритуал, и гарантии какого-нибудь Бенамуки. Подробностей нет, датировка вызывает лишь горькую усмешку – «с незапамятных времен». Это примерно в промежутке от 500 000 до 40 000 лет тому назад – время существования неандертальцев. Мустьерская культура (названная по пещере Ле-Мустье во Франции, где впервые были обнаружены ее артефакты) позволяет сузить эти рамки, хотя сложно сказать, имеем ли мы на это право, – выходит, 40 000–160 000лет назад. Косвенных и прямых улик неандертальского погребального обряда, культа смерти и черепов предостаточно (череп он вообще сам по себе весьма эстетичен): «С незапамятных времен сохранились в культурных слоях на стоянках древних людей следы каннибализма и захвата различных частей человеческого тела (главным образом черепов) в качестве трофеев. Это относится как к синантропу, так и к штейнгеймскому человеку, неандертальцу из Монте-Чирчео или Крапины; везде были найдены черепа или их части с выломанным основанием в области большого затылочного отверствия, т. е. в том месте, где лучше всего добраться до мозга. Точно так же вскрывают черепа и сегодня людоеды в горах Новой Гвинеи. Длинные кости людей расколоты наподобие трубчатых костей животных, из которых извлекался костный мозг.

О ритуальном характере каннибализма (как и культа черепов) свидетельствует уникальная мезолитическая находка черепов в пещере Офнет в Баварии. Первые сознательные захоронения производились уже в среднем палеолите. Широко известны такие захоронения, как Ле-Мустье и Ла Ферраси во Франции, Киик-Коба в Крыму, мальчик из пещеры Тезлик-Таш в Южном Узбекистане, люди из грота Кафзех в Израиле. Сознательный характер захоронений не оставляет сомнений: скелеты, часто в скорченном положении, лежат в чашевидном углублении, выдолбленном в скале; их нередко сопровождает нехитрое прижизненное имущество (sic! – Е.С.). Все говорит о том, что неандертальский человек имел определенные представления о посмертной жизни. Впрочем, сегодня уже известно, что неандерталец не был таким примитивным существом, как это излагалось в антропологической литературе недавнего прошлого. Великолепные охотники и мастера обработки кожи, они уже умели сооружать сложные в техническом отношении жилища (Молдова), а их захоронения доказывают наличие развитой общественной жизни и системы культово-религиозных представлений. Из отложений позднего палеолита известны погребения с чертами сложного погребального ритуала. В большинстве граветтских захоронений могилы прикрыты лопатками, челюстями и другими крупными костями мамонтов. В качестве примеров можно привести останки женщины и ребенка в Долни Вестонице, могилу мужчины в Брно III или массовое захоронение в Пржедмости, насчитывающее остатки двадцати человек. В этом отношении любопытны аналогичные граветские захоронения на украинских стоянках, где для прикрытия могил применялся тот же материал, что и для сооружения жилищ (!). Вообще обеспечение умерших «последним приютом» характерно не только для первобытных людей, но и для исторического времени (римские саркофаги и т. д.), и даже для наших дней (форма деревянного гроба и множество примеров из сравнительной этнографии современных народов). Обнаруживаемые время от времени чаши (эпохи палеолита. – Е.С.), сработанные из черепов, говорят о существовании сложных ритуалов».

В исторический же период перед нами – целая галерея подобных божеств или их отпрысков, от Осириса до Христа. Кто они? Осколки одного, некогда разбитого зеркала? Почему они сошлись меж собой в лютом идеологическом противоборстве, и почему в этом своеобразном эволюционном отборе победил один?.. Хотя боролись-то, как всегда, люди со своими политико-экономическими заморочками… И была ль борьба? Может, все это казалось, и побежденный бог незаметно входил в победителя, привнеся свои какие-то черты и особенности?..

Нет, для верующего христианина все очевидней ясного: Христос победил, потому что это – Бог истинный, а все остальные – ложные, да и просто бесы. Яко тает воск от лица огня, тако да бегут беси от лица Божия… Собственно, этим сразу, словно каменной плитой, давятся и разговор, и исследование. Это не дело, хочется вволю полюбомудрствовать и читателя к тому же пригласить. Кроме того, попутно будет затронуто множество вопросов, которые, надеемся, также будут небезынтересны: было ль в Египте множество зверообразных богов или все же один Единый, как верования Междуречья и Финикии отобразились в Ветхом Завете, в чем исток и смысл храмовой проституции, как проходили священные игры с быками на Крите? И еще очень много всего.

Эта книга, как и наша более ранняя работа, посвященная вопросам крещения Руси и двоеверия, носит «сократический» характер. Это означает одно: никаких готовых рецептов автор не выдает, ослепляющих истин открыть не стремится, ибо твердо «знаем только то, что ничего не знаем». Но кажется нам, что в эпоху дутых авторитетов, каркающих фиговидцев и людей, у носа пальцем машущих, и это уже неплохо. Нужно брать некую тему или вопрос и рассматривать их с разных сторон, лишая предполагаемого собеседника самоуверенности в том, что тот и вправду что-то знает, и начинаем изыскивать истину без малейшей гарантии ее найти. К сожалению, и это не всем нравится, но что делать? Как говорил святой Григорий Богослов: «Лучше учиться, нежели, не зная, учить». Так что давайте учиться и познавать вместе, восходя от Осириса ко Христу по галерее различных сынов Божиих. Мы встретим египетского Осириса, Таммуза Древнего Междуречья, фригийского Аттиса, финикийского Адониса, бога неизвестного происхождения Диониса, греческого Геракла, скандинавского Бальдра и еще много кого, которых, несмотря на удачное вроде бы решение проблемы собственной смерти, объединяет одно: все они – какие-то «недовоскресшие»… Вроде бы все получилось, смерти большая фига показана, а к миру они трансцендентны (т. е. «потусторонни»)… Осирис правит в царстве мертвых, Геракл пирует на Олимпе в объятиях Гебы, даже Христос, несмотря на совет римских критиков явить себя по воскресении сенату и прочим людям значительным, оставляет сей бренный мир купаться в крови и несправедливости, возносясь к Отцу… А как иначе совместить идею спасителя с тем, что все в мире продолжает идти своим безумным и кровавым чередом?.. Только убрав его из мира куда подальше…

Был такой хороший советский мультфильм 1969 г. – «Возвращение с Олимпа», о том, как Геракл, узрев возрождение в Греции фашизма и засилье натовщины, бегом оставил собрание богов и ринулся восстанавливать справедливость… А неплохое было бы второе пришествие! Жаль, что это всего лишь сказка…

Глава 1

Египетский Осирис и его эволюция в Сераписа

Как правило, все уважающие себя хрестоматии по истории Древнего мира начинают свой рассказ с Древнего Египта. Мы не станем нарушать устоявшихся традиций, и первый персонаж нашей галереи – египетский Осирис. И он сразу же задает нам довольно сложную задачу. Казалось бы, Осирис – один из наиболее знаменитых представителей класса умирающих и воскресающих богов, и история его тоже как бы общеизвестна… Однако здесь (как и во всякой типичной «общеизвестности») и заложена главная мина. «Подлинный» Осирис будет беспрестанно ускользать от нашего пытливого исследовательского взора, потому что в действительности все, что сказано о нем с Античности и до сегодняшнего дня, – не более чем реконструкции. Их осуществляли совершенно разные по таланту и уровню образованности люди, но всех их объединяет одно: это всегда был взгляд «со стороны», взгляд иностранца, абсолютно чуждого древнеегипетскому менталитету, верованиям Древнего Египта, его религиозным таинствам и т. п. Настоящая трагедия вопроса заключена в том, что «рядовые» египтяне слишком хорошо знали историю Осириса, для того чтобы запечатлеть ее письменно (так вполне справедливо считает известнейший английский египтолог У. Бадж). В этом просто не было нужды. Счастье же в том, что любознательнейший грек, Плутарх из Херонеи (46—127 гг. н. э., более всего знаменит своими «Сравнительными жизнеописаниями»), довольно подробно записал для нас миф об Осирисе.

Изъяны подобного рода передачи налицо. Писал чужеземец, со свойственными грекам остротой и критичностью ума. Поэтому, впитывая что-то рассказываемое, он творчески пропускал это через себя и выдавал на свет Божий в явно измененном виде. Неизвестно, кто был его информатором, в том смысле, что нам важно не имя, а насколько добросовестным источником был этот человек, – не секрет ведь, что уже в эпоху Плутарха многие египетские жрецы за деньги представляли любознательным грекам и римлянам именно тот Египет, который те хотели видеть, – с причудливыми ритуалами, показными тайнами, мистикой и прикладной этнографией вроде кормления священных крокодилов, украшенных золотыми браслетами. Этакий Таиланд Античности.

Осирис (с выставки Лейденского музея в музее Болоньи)

Хорошо, допустим, Плутарха этаким «фасадом» провести сложно – он человек умный, ученый, да под конец жизни еще и сам в жрецы подавшийся, поскольку пенсия от древнеримского государства предусмотрена не была. Более того, некоторые дошедшие до нас гимны (например, гимн Осирису времен XVIII династии) и изображения подтверждают отдельные части его рассказа. Но кто поручится за то, что та «эзотерика», которую он узнал от египтян, отражала именно воззрения несколькотысячелетней давности? В это верится с трудом по многим причинам. История Египта очень стара. Вот, до времен Плутарха, например, достаточно вспомнить многочисленные династии, Древнее, Среднее и Новое Царства, сотрясавшие их катаклизмы, а потом добавляем персидское, македонское и римское завоевания. Читатель может представить себе собакоголового бога смерти Анубиса в доспехах римского легионера? Да запросто – есть такой в александрийских катакомбах Ком-эль-Шукафа. О том, как эллинизировалась к тому времени Исида, вообще разговор особый, в ней от египетской богини мало чего и осталось, кроме имени. То есть Египет не только тысячелетиями живет, он еще и изменяется, хочет он того или не хочет. Следовательно, изменяется и устное предание об Осирисе, и тем сильнее, что оно именно устное, письменно не зафиксированное.

Параллель провести очень легко. Вот мы, русские люди. Только недавно (по историческим меркам) отпраздновали 1000‐летие Крещения Руси: для Египта и не срок, – можно сказать, один день в истории. И все! Спроси нас о наших верованиях, разве мы сможем сказать что-то путное? Ну, вспомним лешего, русалок да Бабу-ягу, и то не более как фольклорных персонажей, куда там связывать их с царством мертвых, например. Бредовые новодельные «веды» мы в расчет, понятное дело, не берем.

В Египте – наверняка то же самое. Возьмите нынешнего копта-феллаха, пережившего, после «классических» римлян, ранневизантийскую христианизацию, монофизитский раскол, арабскую исламизацию, власть турок и английских колонизаторов. В общем, менее 2000 лет прошло от Плутарха: много такой феллах теперь вам об Осирисе поведает? Вряд ли. Где ж гарантия того, что и сам Плутарх получил «аутентичное» предание, что называется, прямо из почтительных уст да в свои благословенные уши?

Итак, проблема обозначена. Что дальше? Имеются в наличии подлинные зафиксированные фрагменты свидетельств о египетских верованиях и культах, связанных с Осирисом: «Книга мертвых», гимны и т. д. С одной стороны – хорошо, как-никак, фактический материал. С другой – его особенность, для нашей задачи малопригодная. Поясняем на примере: какой-нибудь хвалебный акафист Иисусу Сладчайшему сможет нам заменить разом все четыре Евангелия? Однозначно нет. Добавить материалов к фактической «жизни Иисуса» – тоже. Разве что позволит сделать пару шатких выводов об особенностях гимнографии и дежурного славословия. Почти так же дело обстоит с египетскими гимнами и проч. «Почти» – потому что, конечно, кое-что интересно-богословское из них извлечь можно, что, в сочетании с Плутархом, уже дает определенную реконструкцию, но опять же – только реконструкцию.

Беда в том, как нынешние реконструкторы создают свои творения из бесформенной груды кирпичей. Потому что фактически только их мы и имеем плюс туманное описание общей формы. Как с галикарнасским мавзолеем: поразительное количество вариаций на заданную тему. Опять же: где верхние камни, где нижние?.. А если без метафор, главная задача, которую являют подобные современные реконструкции, в следующем. Осирис представляется неким совершенным человеком (уже практически и не богом!), который «смертию смерть попрал и сущим во гробех живот даровал» – то есть умер, воскрес и тем самым (!) предоставил людям возможность также продолжать жить в загробной Стране Озер (или «Полянах Тростника», Сехет-Аару), если они этого достойны. Было ли так на самом деле в воззрениях древних египтян, или это уже неприкрытое влияние христианства на реконструкторов данной версии? Равно как и многоликий египетский монотеизм, когда все эти человеко-крокодилы и бабо-львицы теперь объявляются лишь своеобразными аватарами единого Бога? Так действительно было, или это перенос относительной современности на древность?

Вот задавшись этими непростыми, но важнейшими вопросами, приступим теперь собственно к мифу об Осирисе. Обращаясь к дельфийской жрице Клее с напутственным словом перед своим рассказом, Плутарх отмечает полную символичность предлагаемого им мифа:

«Итак, Клея, когда ты слушаешь те мифы, в которых египтяне рассказывают о богах, об их блужданиях, растерзаниях и многих подобных страстях, то следует помнить о том, что сказано раньше, и не думать, будто что-либо из этого произошло и случилось так, как об этом говорят. Гермеса, например, называют собакой (Плутарх имеет в виду египетского бога смерти и мудрости Анубиса, отождествляемого им с греческим богом – психопомпом, т. е. отводящим души на тот свет. – Е.С.) не в собственном смысле слова, но, как говорит Платон, связывают с хитроумнейшим из богов бдительность этой твари, ее неутомимость и мудрость, ибо она различает дружественное и враждебное по своему знанию или незнанию предмета. И никто не думает, что солнце, как новорожденное дитя, поднимается из лотоса, но так на письме изображают его восход…» («Исида и Осирис», 11).

После чего переходит к изложению, которое мы, по мере возможности, сократим, уделяя основное внимание именно Осирису: «А вот и сам миф в пересказе по возможности самом кратком, с удалением всего ненужного и лишнего. Говорят, что когда Гелиос (бог солнца Ра. – Е.С.) узнал о том, что Рея (богиня земли Нут. – Е.С.) тайно сочеталась с Кроном (богом земли Гебом. – Е.С.), он изрек ей проклятие, гласящее, что она не родит ни в какой месяц и ни в какой год.

Но Гермес, влюбленный в богиню, сошелся с нею, а потом, играя с луной в шашки, отыграл семнадцатую часть каждого из ее циклов, сложил из них пять дней и приставил их к тремстам шестидесяти; и до сих пор египтяне называют их «вставленными» и «днями рождения богов». Рассказывают, что в первый день родился Осирис, и в момент его рождения некий голос изрек: владыка всего сущего является на свет. Иные же говорят, что некто Памил, черпавший воду в Фивах, услышал из святилища Зевса голос, приказавший ему громко провозгласить, что родился великий царь и благодетель – Осирис; за это якобы он стал воспитателем Осириса, которого ему вручил Крон… На второй день родился Аруэрис, которого называют Аполлоном, а некоторые также старшим Гором. На третий день на свет явился Тифон (бог тьмы Сет. – Е.С.), но не вовремя и не должным образом: он выскочил из бока матери, пробив его ударом. На четвертый день во влаге родилась Исида, на пятый – Нефтида, которую называют Концом и Афродитой, а некоторые – Победой. Миф гласит, что Осирис и Аруэрис произошли от Гелиоса, Исида – от Гермеса, а Тифон и Нефтида – от Крона. Поэтому цари считали третий из вставленных дней несчастливым, не занимались в это время общественными делами и не заботились о себе до ночи. И рассказывают, что Нефтида стала женою Тифона, а Исида и Осирис, полюбив друг друга, соединились во мраке чрева до рождения. Некоторые говорят, что от этого брака и произошел Аруэрис, которого египтяне называют старшим Гором, а эллины – Аполлоном.

Рассказывают, что, воцарившись, Осирис тотчас отвратил египтян от скудного и звероподобного образа жизни, показал им плоды земли и научил чтить богов; а потом он странствовал, подчиняя себе всю землю и совсем не нуждаясь для этого в оружии, ибо большинство людей он склонял на свою сторону, очаровывая их убедительным словом, соединенным с пением и всевозможной музыкой. Поэтому греки отождествляли его с Дионисом. И говорят, что Тифон в его отсутствие ничего не предпринимал, потому что Исида, обладая всей полнотой власти, очень старательно стерегла его и наблюдала за ним, по возвращении же Осириса стал готовить ему западню, втянул в заговор семьдесят два человека и имел сообщницей эфиопскую царицу по имени Асо. Он измерил тайно тело Осириса, соорудил по мерке саркофаг, прекрасный и чудесно украшенный, и принес его на пир. В то время как это зрелище вызвало восторг и удивление, Тифон как бы в шутку предложил преподнести саркофаг в дар тому, кто уляжется в него по размеру. После того как попробовали все по очереди и ни одному гостю он не пришелся впору, Осирис вступил в гроб и лег. И будто заговорщики подбежали, захлопнули крышку и, заколотив ее снаружи гвоздями, залили горячим свинцом, затащили гроб в реку и пустили в море у Таниса, через устье, которое поэтому и теперь еще египтяне зовут ненавистным и мерзким. Говорят, что это случилось в семнадцатый день месяца Афира, когда солнце пересекает созвездие Скорпиона, в двадцать восьмой год царствования Осириса. Иные же утверждают, что это срок его жизни, а не царствования…

Говорят, что Исида, получив весть, тотчас отрезала одну из своих прядей и облачилась в траурное покрывало… Рассказывают, что она блуждала всюду и никого не пропускала без вопроса; также встретив детей, она спросила их о гробе. Случайно они видели его и назвали устье, через которое друзья Тифона вытолкнули ковчег в море… А когда Исида узнала, что любящий Осирис по ошибке сочетался с ее сестрой, как с ней самой, и увидела доказательство этого в венке из лотоса, который он оставил у Нефтиды, то она стала искать дитя, ибо Нефтида, родив, тотчас удалила его из страха перед Тифоном; ребенок был найден с большим трудом и с помощью собак, которые вели Исиду; она вскормила его, и он, названный Анубисом, стал ее защитником и спутником, и говорят, что он сторожит богов, как собаки – людей (Ф.Ф. Зелинский, анализируя миф об Исиде и Осирисе, признаваемом им историческим царем Египта, дает весьма ценное замечание, что именно измена Нефтиды Сету и дала тому повод убить Осириса; при этом брак Сета с Нефтидой был бесплоден; Анубис же был воспитан Исидой из любви к мужу. – Е.С.).

Анубис. Музей Болоньи. Италия

И потом, как рассказывают, она узнала о саркофаге, что море пригнало его к берегу Библа и прибой осторожно вынес его в заросли вереска. А вереск, в малое время выросши в огромный и прекрасный ствол, объял и охватил его, и укрыл в себе.

Царь удивился размерам растения и, срубив сердцевину, содержащую невидимый взору гроб, поставил ствол как подпорку для крыши. Говорят, что Исида, узнав об этом от божественного духа молвы, явилась в Библ, села у источника, смиренная и заплаканная, и не говорила ни с кем, но только приветствовала служанок царицы, ласкала их, заплетала им косы и навевала от себя на их тело удивительный аромат. Лишь только царица увидела служанок, как в ней возникло влечение к незнакомке, волосам и телу, источающему благовоние… Изобличенная богиня выпросила столп из-под кровли… В первом же пустынном месте, оставшись наедине с собой, она открыла саркофаг и, припав лицом к лицу, стала целовать и плакать…

И рассказывают, что потом, когда Исида ушла в Бут к сыну Гору, который там воспитывался, и поместила гроб вдали от дороги, Тифон, охотясь при луне, наткнулся на него и, узнав тело, растерзал его на четырнадцать частей и рассеял их. Когда Исида узнала об этом, она отправилась на поиски, переплывая болота на папирусной лодке… И потому якобы в Египте называют много гробниц Осириса, что Исида, отыскивая, хоронила каждый его член. Иные же отрицают это и говорят, что она изготовила статуи и дала их каждому городу вместо тела Осириса, для того чтобы Тифону, если бы он победил Гора и стал отыскивать истинную гробницу, пришлось отказаться от этого, так как ему называли бы и показывали много могил.

Из всех частей тела Осириса Исида не нашла только фалл, ибо он тотчас упал в реку и им кормились лепидоты, фагры и осетры, которыми гнушаются больше, чем всякой другой рыбой. Исида же, по рассказам, вместо него сделала его изображение и освятила фалл; в честь него и сейчас египтяне устраивают празднества.

Потом, как гласит предание, Осирис, явившись Гору из царства мертвых, тренировал и упражнял его для боя, а затем спросил, что он считает самым прекрасным на свете. Когда тот ответил: отомстить за отца и мать, которым причинили зло, – снова спросил, какое животное кажется ему самым полезным для того, кто идет на битву. Услышав в ответ от Гора «конь», он удивился и стал допытываться, почему конь, а не лев. Тогда Гор сказал, что лев нужен тем, кто нуждается в защите, а конь нужен, чтобы отрезать и уничтожить бегущего врага. Услышав это, Осирис обрадовался, ибо Гор был совсем готов для борьбы… (Она продолжалась) много дней, и победил Гор (при этом Сет в борьбе вырвал ему глаз, «вставленный» назад Исидой; по одной из версий мифа Гор, найдя своего отца в «оцепенении», дал ему проглотить свой глаз, чем и оживил; этот символ – Уаджет, око Гора – широко известен. – Е.С.). Исида же, получив скованного Тифона, не казнила его, но развязала и отпустила. У Гора не хватило терпения снести это: он поднял на мать руку и сорвал с головы ее царский венец. Но Гермес увенчал ее рогатым шлемом (так Плутарх смягчает предание о том, как сын оторвал матери голову, а Тот заменил ее коровьей, отчего Исида часто изображалась с коровьими рогами, за что Ф.Ф. Зелинский именует ее «самкой Минотавра»; интересно еще следующее его же замечание: «Знакомый с греческим мифом читатель признает тут первообраз или, по крайней мере, параллель к трагической истории Атридов: Осирис – Агамемнон, Сет – Эгисф, Гор – Орест; Исида соответствует Клитемнестре, и для этой параллелизации мотив ее обезглавления ее сыном особенно драгоценен». – Е.С.).

Затем Тифон предъявил Гору обвинение в незаконорожденности, но при защите Гермеса Гор был признан богами законным сыном, а Тифон потерпел поражение еще в двух битвах. Осирис же сочетался с Исидой после смерти, и она произвела на свет Гарпократа, родившегося преждевременно и имевшего слабые ноги.

Таково примерно главное содержание мифа, если опустить предосудительные истории, например, рассказ о растерзанном Горе (результат временной победы Сета; останки Гора собрал воедино и воскресил его Тот; кроме того, якобы был момент, когда Исида за насилие над собой отсекла сыну руки. – Е.С.) и обезглавленной Исиде. Когда такое говорят и так учат о природе вечной и бессмертной, в которой более всего познается божество, как будто воистину такое случалось и происходило, тогда, как говорит Эсхил, «надо плюнуть и очистить рот» («Исида и Осирис», 12–20).

Итак, несколько мест сразу же представляются весьма любопытными. Это рассказ об Осирисе как известном типаже героя, дарующего людям ту или иную сельскохозяйственную культуру, просвещение, науки и искусства и т. д. Об этом, кроме Плутарха, свидетельствуют Диодор Сицилийский (90–30 гг. до н. э.) и Альбий Тибулл (55–19 гг. до н. э.). Первый, в частности, отождествляет Осириса с Дионисом: «Египтяне говорят, что под именем Диониса у эллинов известен бог, именуемый у них Осирисом. Они рассказывают, что этот бог обошел всю обитаемую землю, изобрел вино и научил людей выращивать виноград: за это благодеяние он и был, по общему мнению, удостоен бессмертия» («Историческая библиотека», IV, 1, 6). В «Тексте саркофагов» Осирис говорит: «Я ввел Порядок… Я стал Властелином Порядка». Те же моменты прослеживаются в интереснейшей надписи из Иоса – конечно, недостаточно древней, всего-то II–III вв. н. э., но тем не менее; пусть она касается, в основном, Исиды, но ее деятельность по окультуриванию вряд ли стоит отделять от Осирисовой, тем более что и он упоминается как ее соработник: «Такой-то посвятил это Исиде, Серапису, Анубису и Гарпократу. Я – Исида, владычица всякой страны, я воспитана Гермесом и вместе с Гермесом изобрела демотические письмена, для того чтобы не все писали одинаковыми буквами. Я положила законы людям и издала законоположения, которых никто не может изменить. Я старшая дочь Кроноса. Я жена и сестра царя Осириса. Я (звезда), восходящая в созвездии божественного Пса. Я та, которую у женщин называют богиней. Мне построен город Бубастис. Я отделила землю от неба. Я указала пути звездам. Я установила порядок движения солнца и луны. Я изобрела мореплавание. Я сделала справедливое сильным. Я свела женщину с мужчиной. Я предписала женщинам носить плод до десятого месяца. Я установила закон, чтобы родители были любимы детьми. Я наложила кару на тех, кто относится к родителям без любви. Я вместе с братом Осирисом положила конец людоедству. Я указала людям очищения. Я научила почитать изображения богов. Я освятила участки богов. Я разрушила власть тиранов. Я добилась, чтобы женщины были любимы мужчинами. Я сделала справедливость сильнее золота и серебра. Я законоположила, чтобы истина считалась прекрасной. Я изобрела брачные контракты. Я указала эллинам и варварам их наречия. Я сделала так, чтобы прекрасное и постыдное отличались между собой по природе».

Исида с Гором. Музей Болоньи. Италия

Диодор приводит две версии гибели Осириса – как «классическую», убийства Тифоном, так и чисто «дионисийскую», убийства бога титанами (об этом подробно – в соответствующей главе нашей работы): «Египтяне рассказывают о Приапе следующий миф. В древние времена титаны, задумав погубить Осириса, разорвали его тело на равные части и тайно унесли из дома, и только член бросили в реку, поскольку никто не захотел взять его. Занявшись расследованием убийства своего мужа и одолев титанов, Исида сложила из отдельных частей подобие человеческого тела и отдала для погребения жрецам, велев почитать Осириса как бога. Не в силах отыскать один только член, она постановила почитать его как бога, воздвигнув внутри святилища изображение члена в напряженном состоянии. Вот какой миф о Приапе и его почитании рассказывали в старину египтяне» («Историческая библиотека», IV, 6, 3).

Первым, однако, отождествил Осириса с Дионисом еще «отец истории» Геродот (484–425 гг. до н. э.), вообще посвятивший много строк поискам аналогий греческих и египетских богов, – можно обратиться к первоисточнику либо работе В.Г. Боруховича «Историческая концепция египетского логоса Геродота». Последний, в частности, пишет: «Совершенно естественно то, что Геродот постоянно называет египетских богов соответствующими греческими именами. Это одни и те же боги, только египтяне называют их иначе». «…Амуном ведь египтяне называют Зевса…» (II, 42). Саисская богиня Нейт оказывается Афиной, в Буто почитается Лето, в Папремисе – Арес и т. д. Геродот подчеркивает, что знает их греческие имена: «Исида же по-гречески зовется Деметрой» (II, 59). В основу идентификации Геродот кладет чисто внешнее сходство функций, атрибутов или деталей мифической биографии божества. Нейт подобна Афине тем, что является богиней-девственницей и покровительницей искусств и ремесел. Исида названа Деметрой потому, что изображается с младенцем Гором на руках и этим подобна Деметре, изображавшейся с Персефоной. Исида ищет своего супруга так, как Деметра Персефону; кроме того, она также является хтоническим божеством, связанным с земледельческим культом. Миф о жизни Осириса, умирающего и воскресающего бога, позволил отождествить его с Дионисом (но другие отождествляли Осириса с Аидом и даже Зевсом, исходя из других особенностей культа Осириса). Зачастую Геродот не может отыскать в египетском пантеоне богов, соответствующих греческим, – например, Посейдону, – но только потому, что египтяне не имели морских богов и с отвращением относились к морскому делу. Малле предполагал, что идентификация египетских и греческих богов, с которой мы сталкиваемся у Геродота, основана на тех представлениях, с которыми Геродот столкнулся, побывав у навкратийских греков. Правильнее считать, что эти представления были выработаны в тех греко-египетских кругах, откуда происходили переводчики, сотрудничавшие с Геродотом во время его пребывания в Египте. Но уже совершенно неправ Видеманн, который считал эти идентификации совершенно лишенными ценности. Они помогают нам глубже узнать характер восприятия греками иноземных культов и получить более отчетливое представление о самих культах Египта».

Интересной является попытка Геродота объяснить, к примеру, тождество греческого Зевса и египетского бараноголового Аммона – того самого, что позже «усыновит» Александра Македонского (читатель видит, насколько раньше бытовало это отождествление, Геродот ведь жил в V в. до н. э.): «Геракл захотел однажды непременно увидеть Зевса, а тот вовсе не пожелал, чтобы Геракл его видел. Когда Геракл стал настойчиво добиваться [свидания], Зевс придумал хитрость: он ободрал барана и отрезал ему голову, затем надел на себя руно и, держа голову перед собой, показался Гераклу. Поэтому‐то египтяне и изображают Зевса с ликом барана… В Египте Зевса называют Аммоном» («История», II, 42).

Конкретно по нашему вопросу – отождествления Осириса с Дионисом – Геродот пишет: «(Египтяне) не везде почитают одних и тех же богов. Только Исиду и Осириса (который, по их словам, есть наш Дионис) они все одинаково чтят» («История», II, 42). «До этих людей в Египте царствовали боги, которые жили совместно с людьми, и один из них всегда был самым могущественным. Последним из этих царей был Ор (т. е. Гор. – Е.С.), сын Осириса, которого эллины зовут Аполлоном. Низложив Тифона, он стал подлинным царем-богом в Египте. А Осирис – по-эллински Дионис» («История», II, 144). «По словам египтян, Аполлон и Артемида – дети Диониса и Исиды» («История», II, 156).

Кстати, Осирис – единственный «крепко» убитый из египетских богов (так-то и Исиде голову отрывали, но ненадолго, и Сет во время боя разорвал противника на 64 части, оперативно собранные и соединенные мудрым Тотом); по ходу дела, проигравший Сет так и не был убит или казнен – то его спасает Исида (за что Гор в гневе обезглавливает мать), то, согласно «Текстам пирамид», по приговору богов Сет должен носить на себе свою жертву, причем для доставки тела Осириса по воде превращается в барку. Так или иначе, он – неодолимая сила мрака и пустыни, поэтому не может быть убит. Но ему досталось крепко: по разным мифам, Гор отсек ему детородный орган, его ногу отрезали и закинули на небо, а когда Сет попытался спастись, обратившись в пантеру, Анубис настиг его и снял шкуру.

Возвращаясь к теме «культурного героя», давно и прекрасно исследованной в различных работах по мифологии, отметим вкратце, что этот тип широко известен и за пределами Египта: наиболее известный – греческий Прометей, научивший людей искусствам и похитивший для них олимпийский огонь, за что и был сурово наказан богами. И смерть такого героя-просветителя далеко не случайна: распадаясь в земле, передавая ей свою силу, он тем самым должен был способствовать ее дальнейшему оплодотворению и процветанию. Далеко не случайно, что Осириса расчленяют и хоронят в разных местах – он на то и божество плодородия, как мы покажем позже. Столь же неслучайно, что многие древнейшие египетские погребения содержат именно такие посмертные расчленения трупов, как у Осириса. Многие празднества египтян в историческую эпоху были связаны с ритуальным погребением фигурок Осириса из глины, смешанной с зернами, которые прорастали в нем (см. чуть ниже); перед началом сева такие же многочисленные «Осирисы» погребались на полях, и Н. Румянцев справедливо подчеркивает, что некогда их место занимали умерщвляемые и расчленяемые люди, особенно рыжие, символизируя живодательную силу солнца и будущие колосья (он же считает, что мифологическое расчленение Осириса на 14 частей «намекает на то, что он, т. е. хлеб и занятие земледелием, кормил собою, питал четырнадцать областей Древнего Египта»). Этакий выбираемый на некий срок (обычно год) царь-жертва также типичен для мифологического сознания древних народов, причем не только в Старом Свете – прекрасно известны такие случаи в доколумбовой Америке. В Европе «классическим» является объяснение, что он символизировал мужа Великой Богини, этакого быка-осеменителя (особенно ярко эта тема прослеживается на Крите с его матриархатом, бычьими играми и т. д., см. позже в соответствующей главе), которого в урочное время приносят в жертву то ли после исполнения своих осеменительных обязанностей, то ли так, через убийство, они фигурально и исполнялись. Кстати, сюда же примыкает ритуальный каннибализм, в историческое время прослеживаемый хоть на казавшемся доселе мирным и благостным минойском Крите [за подробностями можно обратиться к потрясающей работе Ю.В. Андреева «От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (III – начало I тыс. до н. э.)»], хоть в христианском причастии Божьего тела и крови. Можно вспомнить надпись, где Исида хвалится: «Я вместе с братом Осирисом положила конец людоедству» – логически, стало быть, было чему полагать конец! И далеко не случайно, что этот мотив попал в историю Исиды и Осириса: почему б именно им не бороться с тем, что во II–III вв. н. э. уже считалось варварским и постыдным? Не оттого ли, что прежде они-то со всем этим имели прямую связь, но, как говорится, с обратно направленным вектором? Запросто. Коррелят смерти и плодородия прекрасно прослеживается и в более поздние времена – тут и русская «русалья Пасха» с убийством и захоронением на поле назначенной к тому «русалки», и скандинавская история о «животворной силе» некоего конунга Хальфдана Черного, которого по смерти рассекли на 4 части и захоронили на разных полях для пущей урожайности. Что ж, разлагающийся белок всегда способствует более бурному плодоношению, недаром многие селяне примечали, что на местах боев картошка лучше родится. Как говорил бравый солдат Швейк, созерцая поле боя под Перемышлем: «После войны здесь хороший урожай уродится… Не надо будет покупать костяной муки. Для крестьян очень выгодно, если на их полях сгниет целый полк: короче говоря, это для них хлеб. Одно только меня беспокоит, как бы эти крестьяне не дали себя одурачить и не продали бы понапрасну эти солдатские кости сахарному заводу на костяной уголь».

В итоге Осирис, как владыка подземного мира, даровал возможность воскресения умершему, подобно тому как прорастает «погребенное» при посеве зерно. Примеров – множество. В Фивах Стовратных, т. е. Луксоре, в зале Осириса храма Исиды, имеется следующее изображение: труп Осириса возлежит на погребальном ложе, из него прорастают колосья, которые поливает жрец из сосуда, увенчанного крестом. Сделанные из земли и хлебных зерен с добавлением ладана изображения Осириса египетские жрецы торжественно погребали на ежегодных празднествах в месяце Хойяке, позже вынимали и воочию показывали, как зерна дали всходы в наблюдаемом «Осирисе». Да и не только в символизме дело: Плутарх свидетельствует о том, что, сея зерно, египетские земледельцы приговаривали, что Осирис погребен, а когда всходят ростки – что он возвращается к жизни. При жатве – как свидетельствует уже Диодор Сицилийский – египтяне, сжав первый сноп, рыдали, падали на землю и т. п., поминая Исиду и призывая умершего (а точнее, только что символически умерщвленного их руками) Осириса «Маа-не-хра», т. е. «вернись к нам» (неверно понято и интерпретировано Диодором как имя собственное). Покойников своих нередко египтяне осыпали зерном… «Текст саркофагов» гласит: «Живу я или умер, я есмь Осирис, я вхожу и вновь появляюсь через вас, я распадаюсь в вас, я расту в вас… Боги живут во мне, ибо я живу и расту в зерне, которое их питает. Я покрываю землю, живу я или умер – я есмь Ячмень. Я неуничтожим. Я ввел Порядок… Я стал Властелином Порядка. Я возникаю из тела Порядка…» Не последнюю роль в празднествах Осириса играли фаллосы, носимые торжествующими египтянами в процессиях как несомненные символы плодородия (о подробностях ежегодного прилюдного ритуального онанирования батюшки-фараона в Нил скромно умолчим). Н. Румянцев, анализируя особенности празднеств Осириса и привязывая их к календарю природных явлений, прямо пишет, что Осирис – «божество хлеба или обожествленный хлеб». Явно, дело намного сложнее и многограннее (что признает и сам Н. Румянцев), но пока оттеним лишь этот аспект, после чего возвращаемся к Плутарху.

Анубис, Исида и Осирис (с выставки Лейденского музея в музее Болоньи)

В его сочинении наблюдаем вопиющее противоречие. Осирис – бог, родители его боги, но его, оказывается, можно убить, что и происходит с ним на 28‐й год то ли жизни, то ли правления. Плутарх решает его, прибегнув к теории того, что Осирис – не бог, но демон – в положительном значении этого греческого слова, т. е. некая сверхъестественная сущность, «ниже» бога, но «выше» человека: «Однако лучше всего суждение тех, кто пишет, что история о Тифоне, Осирисе и Исиде касаются страданий не богов или людей, но великих демонов, о которых Платон, Пифагор, Ксенократ и Хрисипп, следуя древним толкователям божественного, рассказывают, что они были сильнее людей и мощью намного превосходили нашу природу, но не обладали божественным естеством в чистом и беспримесном виде; напротив, так как их естество причастно к природе души и ощущениям тела и воспринимает наслаждение и боль, то их тревожат все несчастия, происходящие при таких переходах, – одних больше, других меньше. Так же у демонов, как и у людей, существует различие между добродетелью и пороком…» («Исида и Осирис», 25).

После этого Плутарх приводит множество различных классических примеров вроде страданий титанов и гигантов, Диониса, Деметры и т. д. и плавно переходит к египетским мифам, утверждая их параллелизм греческим сказаниям: «Такие и подобные им истории рассказывают и о Тифоне: как из зависти и ненависти он совершил ужасные дела и, приведя в расстройство все на свете, наполнил злом всю землю и море и потом понес наказание. А мстительница, сестра и жена Осириса, обуздав и уничтожив бешенство и ярость Тифона, не пренебрегла борьбой и битвами, которые выпали ей на долю, не предала забвению и умолчанию свои скитания и многие деяния мудрости и мужества, но присовокупила к священнейшим мистериям образы, аллегории и памятные знаки перенесенных ею некогда страданий и посвятила их в качестве примера благочестия и одновременно ради утешения мужчинам и женщинам, которые претерпевают подобные же несчастия. И она, и Осирис за доблесть из добрых демонов были превращены в богов, как позже Геракл и Дионис, и не без основания принимают они почести, равно причитающиеся богам и демонам, и имеют власть повсюду, но больше всего – над землей и под землей… Итак, Осирис и Исида превратились в богов из добрых демонов, а силу Тифона, сломленную и ослабленную, но еще бунтующую в агонии, унимают и усмиряют всевозможными жертвами» («Исида и Осирис», 27, 30).

Интересно, как перекликаются слова греческого автора с подлинным поэтическим творением Древнего Египта – гимном Осирису эпохи XVIII династии: «Сестра твоя собрала все свои силы, чтобы защитить тебя, она рассеяла всех врагов, она одолела злой рок, она промолвила могущественные слова силы, она сделала язык лукавым, и речи ее достигли цели. Великолепная Исида была совершенной в велениях и речах, и она отомстила за брата. Она искала его беспрестанно, скиталась по всей земле, крича от боли, и не отдыхала, пока не нашла его. Она укрыла его своими крыльями, создав ветер, и причитала, хороня его. И она воскресила его, распростертого, с неподвижным сердцем, и взяла от существа его, и зачала, и родила ребенка. Она взлелеяла его тайно, и никто не знал, где он. И рука его обрела силу в великом доме Геба. Сонм богов ликует, приветствуя приход Гора, сына Осириса; тверд сердцем и победоносен сын Исиды, наследник Осириса».

Плутарх отрицательно относится к учению Эвгемера из Мессены, знаменитого тем, что он, изучая древние надписи в Панхоте, пришел к выводу о том, что греческие боги – тот же Крон, Зевс и др. – некогда были просто реальными земными царями, полководцами, законодателями – впоследствии обожествленными за свои заслуги по устроению общества и т. п. Однако, хоть и с порицанием, Плутарх, как энциклопедист, не может не упомянуть и этой версии применительно к предмету своего исследования: «Есть и такие, которые полагают, что все это – воспоминания о великих и удивительных делах и страданиях царей и тиранов, которые за выдающуюся доблесть или могущество приписали себе славу божественного имени и которые затем претерпели от судьбы. Эти люди используют малейшее отступление от рассказа, чтобы благоразумно перенести дурную славу с богов на людей; при этом им помогают сами предания, ибо египтяне рассказывают, что Гермес был короткоруким, Тифон – красным, Гор – белым, а Осирис – темнокожим, как если бы природа их была человеческой. К тому же Осириса именуют полководцем, а Канопа – кормчим…» («Исида и Осирис», 22). Ф.Ф. Зелинский выдвигает интереснейшую мысль о том, что именно египетские сказания об Исиде и Осирисе могли натолкнуть Эвгемера на его идею: «Что же из того, что Зевс, Аполлон, Гермес были некогда людьми? Это не мешало им быть теперь настоящими богами. Именно ознакомление с египетской религией подсказывало такое решение вопроса. Ведь, согласно ей, и Осирис, и Исида, и Гор, и Тот были некогда людьми; несмотря на то, они египтянами почитались как боги, и притом такие, выше которых у них не было. Как люди, они «упорядочили Египет»; читатели помнят эту фразу даже в розеттской надписи, где ею, по-видимому, мотивируется божественность 12‐летнего Птолемея Эпифана».

Так, Плутарх интуитивно пытается «нащупать» эволюцию образа Осириса, равно как и те, кто живет уже почти 2000 лет спустя. У. Бадж, прямо не выдвигая эвгемерической теории, также пишет об определенной эволюции Осириса: «Мы не знаем, считался ли Осирис богом воскресения в додинастические времена и как выглядела его история при первых династиях… Однако у нас есть все основания полагать, что во времена ранних династий он занимал положение бога и судьи тех, кто с его помощью восстал из мертвых… Но и позже он воплощал в глазах египтян идею богочеловека, знающего, что такое страдания и гибель, и потому способного сочувствовать людям в их мучениях и смерти. Вера в человеческую сущность Осириса соответствовала стремлению людей общаться с существом, у которого, несмотря на его частично обожествленную природу, было так много общего с ними. Ведь сначала египтяне воспринимали Осириса как человека: он жил, подобно им, на земле, нуждался в пище и воде, умер страшной смертью, но с помощью богов победил ее и достиг вечной жизни. Логика подсказывала, что путем Осириса могут пойти и другие люди… С течением времени первоначальные идеи, связанные с Осирисом, как это часто бывает, забылись и появились новые. Из человека, воскресшего из мертвых и достигшего вечной жизни, он стал причиной воскресения и этим перенял у других богов право даровать людям вечную жизнь. Рассказ о расчленении Осириса был забыт – ведь в загробном мире его тело было целым».

Итак, наше плутание в лабиринте подземелья египетской религиозной пирамиды вновь вывело нас на развилку вопроса: египетское ли верование о человеке, ставшем богом и спасителем, повлияло на христианство, или же наоборот – Бадж, как европеец-христианин, волей-неволей «реконструировал» египетское «искусство умирать» по привычной для его взглядов форме?.. Или налицо обоюдное влияние? Плутарх ничего такого прямо не пишет, а вычитать между строк можно что угодно и у кого угодно. Иероглифические надписи гласят: «Как жив Осирис, так и он (покойник. – Е.С.) будет жив; как не умер Осирис, так и он не умрет; как не погиб Осирис, так и он не погибнет». А вот поставь мы это «как» в вопросительную форму – ответов не будет.

Хотя бы каким-то ответом – абсолютно убогим, формально-ритуальным – может быть египетская гимнография и знаменитая «Книга мертвых». Ранее мы уже указывали, что использовать такого рода «литературу» как исторический источник – то же, что заменить Евангелия акафистом; но «на безрыбье, раком и на глаз», как пел А. Градский, коснемся этой этнографии, в конце концов, она передает нам подлинные восприятия «проблемы» древними египтянами. Коль скоро душа «повторяла» путь Осириса, стало быть, его воскресение выглядело примерно так: «И успокоился он в небосклоне своем, подобно девятке богов. Сделали для него то, что обычно делают для Осириса, перевезя [его] в царской ладье речной и упокоив в его усыпальнице вечности на западе Фив» (из завещания Рамзеса III, 1198–1166 гг. до н. э.). «Пришли к тебе твой дух и твоя сила, как к богу, наместнику Осириса; твоя душа в тебе, твоя сила позади тебя, твоя корона на тебе, твоя диадема на твоем плече… Служители бога позади тебя, и знатные боги перед тобой и восклицают: “Идет бог! Идет бог! Идет этот [вставляется имя покойного. – Е.С.] на трон Осириса! Идет этот славный дух!” Исида говорит с тобой, Нефтида тебя приветствует; прославленные духи подходят к тебе и кланяются; они целуют прах пред ногами твоими… Ты проходишь пред твоею матерью, Нут; она дает тебе руку, она указывает путь к горизонту, к месту, где пребывает Ра. Открыты тебе врата неба, отверсты тебе двери Кебху (прохлады); ты находишь Ра стоящим. Он подзывает тебя, берет тебя за руку, ведет к двум святилищам неба, помещает на трон Осириса. О, [вставляется имя покойного. – Е.С.]! Идет к тебе око Гора и называет тебя. Идет к тебе твоя душа, пребывающая среди богов. Идет к тебе твоя сила, пребывающая среди прославленных духов… Ты стоишь, [вставляется имя покойного. – Е.С.], защищенный, снабженный, как бог, украшенный образом Озириса. Ты делаешь то, что он когда-то делал среди прославленных духов – неразрушимых звезд… Говорит тебе Ра: “О, [вставляется имя покойного. – Е.С.], я даю тебе жизнь, я даю тебе речь твою, я даю тебе тело твое. Ты принимаешь образ божий; ты велик там, у богов… О, [вставляется имя покойного. – Е.С.], душа твоя стоит среди богов, среди прославленных духов, страх твой против сердец. Живо имя твое на земле, старо имя твое на земле. Ты не уничтожаешься, ты не погибнешь во веки веков”».

Воскрешение Осириса. Прорисовка древнеегипетского изображения

Отметим сразу: все земное существование, как известно, было у египтян «зациклено» на «искусстве смерти» – чтобы жить в вечности, требовалось правильно умереть; тело надо было должным образом мумифицировать и сохранить, обеспечить периодически возвращавшуюся к нему часть души пропитанием. Специальная «Книга мертвых» снабжала умершего полным руководством, какому богу как отвечать, как какое чудище отразить, как спастись от разложения, избежать питания отбросами и грязной водой, получить ладью, предаваться плотской любви и т. д. и т. п., и сообщает, как именно обращаться не только к каждому загробному богу, но и – верх загробной бюрократии! – к засовам, перемычкам (правой и левой), порогу, петле, пазу петли, стражу створки и опорам врат, а также полу Зала двойной Маати («Египетская книга мертвых», CXXV, Обращение к богам подземного царства); как поприветствовать каждый из 21 пилона дома Осириса (там же, CXLV)…

Главным судией и владыкой загробного царства был воскресший из мертвых Осирис, и «Книга мертвых» прямо советовала душе называться Осирисом. Конечно, в этом проглядывает этакий невинный подлог, но, как комментирует У. Бадж, «усопший считает воскресение этого бога основанием для своего собственного воскресения, и в погребальных текстах он всегда отождествлялся с Осирисом». Например: «Говорит Осирис, писец Ани, после своего прибытия в гавань покоя…» («Египетская книга мертвых», XVII, папирус Ани). «Спаси Осириса Небсени, победоносного, от Великого Бога, который увлекает за собой души, пожирает сердца и питается падалью, от хранителя тьмы, обитателя ладьи Секер» (там же, папирус Небсени).

Итак, как обычно, комментарий намного красноречивее оригинала; насколько ему доверять – решает каждый сам. Явно, что свое воскресение египтянин «мыслил» осуществимым через Осириса, с этим спорить мы не будем – бог Тот славит Осириса в папирусе Хунефера: «Слава тебе, о Повелитель тех, кто пребывает в царстве Аменти, дарующий людям силу родиться вновь»; Гераклеопольский царь поучает своего сына Мерикара в XXII в. до н. э.: «Праведный живет вечно, избегает смерти тот, кто идет вместе с Осирисом»; но посредством чего этот персонаж получил такую власть над смертью? Ответа на этот вопрос, как кажется, нет. По Баджу, все это (смерть Осириса, его долгая борьба с силами зла, воскресение, «занятие должности» правителя подземного царства и судьи мертвых, «помощь» праведникам в одолении смерти, причем по этой своей важности он затмил даже бога солнца Ра) «подразумевалось» египтянами, что весу его аргументации не придает. Опять же посмотрите на египетское искусство: как изображен Осирис, «стоящий во главе умерших» (согласно плите сановника Уны, XXV–XXIV вв. до н. э.)? Весьма необычно для воскресшего бога, да еще смертию смерть поправшего: в виде мумии. Мало того, зачастую – радикально зелено-гнойного цвета, цвета разлагающегося трупа. Воспользуемся нашим же изобретенным термином, представленным в предисловии, и скажем о нем: какой-то он недовоскресший. Явно. Как в фильме «Пришельцы в Америке», средневековый колдун пообещал воскресить убитую принцессу, но предупредил, что она будет зеленая и плохо пахнуть.

Интересно представить мнение по этому поводу известного исследователя мифов Мирчи Элиаде, который пишет о так называемых Текстах пирамид, упоминая об Осирисе как «мертвом боге»: «Сотериологическая доктрина (т. е. учение о спасении. – Е.С.) “Текстов пирамид” не всегда последовательна. Отождествляя фараона с Ра, солярная теология подчеркивает привилегированную роль первого: он не подпадает под юрисдикцию Осириса, повелителя мертвых. “Ты открываешь свое место на Небесах среди звезд Небес, потому что ты звезда… Ты не замечаешь Осириса, ты командуешь мертвыми, но ты не смешиваешься с ними, потому что ты не принадлежишь к ним”» («Тексты пирамид», 251). «Ра-Атум не отдаст тебя Осирису, который не судит твое сердце и не имеет власти над твоим сердцем… Осирис, ты не должен завладеть им, и твой сын (Гор) не должен завладеть им» («Тексты пирамид», 145–146). Другие тексты по своему характеру даже агрессивны: в них утверждается, что Осирис – это мертвый бог, ибо он был убит и брошен в воду. В некоторых местах, однако, встречаются намеки на тождество фараона с Осирисом. Встречаются, например, такие пассажи: «Как Осирис живет, так и фараон у нас живет; как Осирис не умирает, так и фараон у нас не умирает» («Тексты пирамид», 167 и сл.)».

Фрагмент «Книги мёртвых» Хунефера, изображающий суд Осириса. Ок. 1310 г. до н. э. Британский музей

Итак, мы имеем в активе бога-мертвеца. Кроме этого, и «мощи» его налицо, да еще в каком избытке! Плутарх вот пишет: «Не менее сложно и учение о гробницах Осириса, тело которого, по преданию, покоится во многих местах. Говорят, что Диохетисом называется тот единственный городок, который владеет настоящим телом; но и в Абидосе чаще всего хоронят богатых и могущественных египтян, потому что они якобы ищут чести лежать в одной земле с телом Осириса. А в Мемфисе выкармливают Аписа, который представляет собой образ его души; там же будто бы покоится и тело. А название города одни толкуют как “пристанище добра”, другие по-своему: “гробница Осириса”. Говорят еще, что около Фил есть островок, во всякое иное время не тревожимый и запретный для каждого: и не залетают на него птицы, и не приближается к нему рыба; но в определенный срок жрецы переправляются на него, приносят заупокойные жертвы и украшают венками надгробие, осененное деревом мефиды, которое превосходит размерами любую оливу. Но хотя в Египте и называют много гробниц Осириса, Эвдокс утверждает, что тело покоится в Бусирисе, потому что этот город был родиной Осириса: ведь не нуждается в объяснении слово Тафосирис – само это имя заключает в себе название гробницы Осириса» («Исида и Осирис», 20, 21).

Греко-римский историк и географ Страбон (64 г. до н. э. – 23 г. н. э.), лично побывавший в Египте, также отмечает: «Немного выше Саиса есть убежище Осириса, где, как говорят, лежит тело Осириса; однако многие оспаривают это, в особенности жители Фил, что лежат над Сиеной и Элефантиной; ибо они сообщают мифический рассказ о том, что Исида зарыла в землю во многих местах гробы Осириса (но только в одном из них, никому не известном, действительно содержалось тело Осириса); Исида сделала это, желая скрыть тело от Тифона и боясь, как бы он не пришел и не выбросил тело из гроба» («География», XVII, 1, 23).

Диодор Сицилийский делает из сказания практический вывод; особо стоит отметить, что Исида здесь у него – не более чем царица, интригующая со жречеством: «Исида обрела все части Осириса, за исключением его полового органа, а так как она хотела, чтобы могила ее супруга осталась неизвестной и чтимой всеми обитателями Египта, она прибегла к такой уловке… Из воска и пряностей она делала человеческие изображения (статуи) в рост Осириса и заделывала в них отдельные его члены. Затем она призывала одного за другим жрецов и предлагала им поклясться, что они не выдадут ее тайны. После этого каждому из них она говорила, что только ему одному она доверяет и поручает погребение трупа. Напоминая при этом о полученных ими благодеяниях, она советовала похоронить Осириса на их земле и чтить его, как бога… Чтобы материально заинтересовать их в этом деле, она за служение богам отдала им третью часть земли всей страны. И вот, говорят, признательные за благодеяния Осириса, привлекаемые наградой и желая угодить царице, жрецы исполнили все ее указания. И до сих пор каждый из жрецов воображает, что Осирис погребен в его местности». Отметим, что по неполным данным папируса XII в. до н. э., написанного при приготовлении к погребению фараона Рамзеса III, за египетскими жрецами числилось «около 15 % всей обрабатывавшейся земли в Египте, более 500 садов, до полумиллиона голов скота, флот из 88 судов, более 50 мастерских и верфей, более 160 городов в самом Египте, в Сирии, в Нубии».

Наконец, нельзя не привести любопытный плач Исиды по Осирису: вполне понятный в ее житейской ситуации он, однако, станет первым в серии типичных рыданий богинь над телом своего временно убитого консорта и благополучно доживет до христианской эпохи в виде разнообразных «Не рыдай мене, мати» и «Stabat mater dolorosa»:

Я – женщина, прекрасная для своего мужа,

Жена твоя, сестра твоя,

Приди ко мне скорее!

Потому что я жажду узреть тебя

После того, как не видела лица твоего.

Тьма вокруг нас, хотя Ра в небесах.

Небо смешалось с землей. Тень легла на землю.

Сердце мое горит от злой разлуки.

Сердце мое горит, потому что стеною отгородился ты от меня,

Хотя не было зла во мне.

Оба наши города разрушены, перепутались дороги.

Я ищу тебя, потому что жажду видеть тебя.

Я в городе, в котором нету защитной стены.

Я тоскую по твоей любви ко мне.

Приходи! Не оставайся там один! Не будь так далек от меня!

Гляди, сын твой Гор гонит Сета к месту казни.

Я спряталась в камышах и спрятала твоего сына,

Чтобы отомстить за тебя.

Потому что так плохо пребывать вдали от тебя

И невыносимо для плоти твоей.

Далее, с течением истории, с Осирисом начали происходить интереснейшие метаморфозы, которые, если смотреть на дело непредвзято, в корне подрывали древнеегипетские верования (если наше смутное представление о них хоть сколько-нибудь верно) и вели прямо к созиданию образа единого могущественного владыки, Бога-Творца, для которого «пассии», сиречь страдания, Осириса (а в итоге – его самого) а также его жертвенно-искупительный подвиг и все прочее становится некоей мишурной декорацией, которую совместить со всеми его совершенствами столь же странно и неуместно. Точно так же, как и предание на распятие Богом триединой части Самого Себя, т. е. Христа, во улучшение бракованно сотворенного мира и твари, его населяющей.

А «поглощение» Осирисом других божеств во время его эволюции во единого Бога несомненно. Можно ее расписывать долго и с примерами, но будем в данном случае кратки: Осирис, как сын Ра, воссел на небеса практически одесную отца, Ра теперь бог, который «един в двух лицах»; они друг с другом сливаются (один из текстов говорит о «Ра, который отправляется покоиться в Осирисе, и об Осирисе, который отправляется покоиться в Ра»), а потом Осирис полностью отождествился с ним. Ничего не напоминает? Вот именно, Никео-Константинопольский Символ веры, IV в. н. э. «Книга мертвых» подробно описывает их слияние и взаимопроникновение (гл. XVII). В этой «двоице», одновременно единой и множественной, при желании можно уже прозреть богословие христианской Троицы. В принципе это довольно легко объяснимо, если учесть, что исходно Ра связан с поочередным «умиранием» и «воскресением» солнца (причем каждая фаза имела своего бога-покровителя, именно Ра – полуденное солнце, самое мощное, но подразумевалось, что и все прочие фазы связаны с ним же), так что культ убиенного и воскресшего Осириса вполне с ним коррелируется. Но «поглощением» Осирисом одного Ра дело не ограничивается. Из ноздрей погребенной в Абидосе главы Осириса вышел Хепри – бог-скарабей, создатель всего сущего! Он же – наглядный символ воскресения. В текстах видно, как Осирис «сливается» не только с Ра и Хепри, но и с Анти, с богом Нила Хапи и др.

Декрет фараона Сети I (1337–1317 гг. до н. э.) из Наури являет нам Осириса карающего, явно пользующегося своей властью «вязать и разрешать»: «(Да) будет Осирис Хентиаменет, хозяин людей и хозяин всех вещей, преследовать его жену и детей, чтобы покарать его имя, чтобы уничтожить его душу, чтобы не дать его телу упокоиться на кладбище».

Осирис именуется «владыкой вечности, господином бесконечности» и т. п. Один из многих гимнов гласит: «Мертвые ожили, чтобы узреть тебя, они вдыхают воздух и не отрывают глаз от твоего лица, когда Диск поднимается над горизонтом; их сердца не омрачены тревогой, ибо они видят тебя, о ты, тот, кто есть Вечность и Бессмертие». Гимн Осирису, начертанный на стеле начальника стад бога Амона Амонмеса (XV в. до н. э.), стоит того, чтобы привести его целиком; до египетского монотеизма остается меньше чем один шаг:

Слава тебе, Осирис,

Владыка вечности, царь богов!

Многоименный,

Дивный образами.

Тайный обрядами в храмах,

Это – дивный духом, первый в Бусирисе,

Великий пищей в Летополе,

Владыка похвал в номе Бусириса,

Обладатель яств в Гелиополе,

Владыка поминаний в Месте Двух Истин.

Душа тайная, владыка Керерт,

Дивный в Мемфисе,

Душа Ра и тело его собственное,

Упокоившийся в Ненинисут,

Ликуют в честь него в дереве Нарет,

Ставший, да возвысит он душу свою.

Владыка великого зала в Шмуну,

Великий ужасом в Шасхотеп,

Владыка вечности, первый в Абидосе,

Восседающий на троне своем в Та-джесер.

Чье имя пребывает в устах людей,

Издревле сущий для всего Египта.

Пища и яства пред Девяткой богов,

Дух блаженный среди духов.

Излил ему Нун воды свои,

Дует к югу для него ветер северный,

Рождает небо ветер для носа его,

Для успокоения сердца его.

Растут растения по воле его,

И родит ему поле пищу.

Покорно ему небо и звезды его,

И открыты ему врата великие.

Владыка восхвалений в небе южном

И прославлений в небе северном.

Незаходящие звезды пред лицом его,

И жилища его – неподвижные.

Жертвуют ему по воле Геба,

Девятка богов восхваляет его,

В преисподней сущие целуют землю,

И жители некрополя склоняются.

Предки ликуют, когда видят его,

И находящиеся там – в страхе перед ним.

Обе Земли вместе восхваляют его

При приближении его величества.

Знатный, дивный, первый среди знатных,

С вечным саном и укрепленной властью.

Могучий, прекрасный для Девятки богов,

Сладостноликий, любят смотреть на него,

Исполнивший страхом своим все земли,

Да называют они имя его

Пред всем, что приносят они ему.

Владыка поминаний на небе и земле,

Многохвалимый на празднике Уаг,

Творит ему хвалы весь Египет.

Всестарейший из братьев его,

Древнейший из Девятки богов.

Укрепляющий истину на берегах обоих,

Утверждающий сына на месте отца.

Хвалимый отцом своим Гебом.

Любимый матерью своею Нут.

Великий силой, повергает он врага своего,

Могучий дланью, поражает он противника своего.

Наводящий ужас на недруга своего,

Сметающий границы замышляющего зло,

Твердый сердцем, попирает он врагов.

Наследник Геба на царстве Египта.

Увидел он (Геб) благости его (Осириса),

Велел ему вести к блаженству страны,

И взял он землю эту в руку свою,

Воды ее и воздух ее,

Растения ее и скот ее весь,

Летающее все и порхающее все,

Пресмыкающихся и мелкий скот,

Все дано было сыну Нут,

И Египет радовался этому.

Воссиявший на троне отца своего

Подобно Ра при восходе его на горизонте.

Дает он свет лику омраченному,

Засветил он солнце двумя перьями своими,

Разлился он по Египту

Подобно солнцу утром.

Корона его пронзила небо

И породнилась со звездами.

О, вожатый бога каждого,

Благодатный повелениями,

Хвалимый Девяткой великой,

Любимый Девяткой малой,

Защитила его сестра его,

Удалившая противников,

Отразившая дела злодея

Благодатью уст своих.

Праведная речью, не лживая словами,

Благодатная повелениями.

Исида благая, защитница брата своего.

Искавшая его без устали.

Обошедшая землю эту в печали,

Не остановилась она, не найдя его,

Сделавшая тень перьями своими,

Сотворившая ветер крыльями своими.

Ликуя, извлекла она брата своего на землю.

Поднявшая усталость утомленного,

Приявшая семя его.

Сотворившая наследника,

Вскормившая сына в одиночестве,

И не знали места, где он был.

Приведшая его, когда рука его окрепла,

Во внутрь залы Геба.

Девятка богов возрадовалась:

«Вот идет Гор, сын Осириса,

Твердый сердцем, правогласный,

Сын Исиды, наследник Осириса».

Собрался для него суд истины,

Девятка богов и вседержатель сам.

Владыки истины, соединившиеся там,

Отражающие неправду,

Сели в зале Геба, чтоб вернуть сан владыке его,

Царство тому, кому следует отдать его.

Найден был Гор правогласным,

И отдан ему сан отца его.

Вышел он, венчанный по велению Геба,

И взял он власть над Египтом. Корона крепка на челе его,

И владеет он землей до границ ее.

Небо и земля под властью его,

Подчинены ему люди, народ, смертные и человечество,

Египет и народ островов моря,

И все, что обтекает солнце, – под властью его,

Северный ветер, река и поток,

Плодовые деревья и все растения.

Непри дает плоды свои ему

И питание – блаженному.

Приносит он насыщение

И дает его во все земли.

Люди все ликуют, сердца сладостны,

Сердца радуются, все смеются.

Все прославляют красоты его:

«О как сладко любим мы его!

Благость его окружила сердца,

Велика любовь к нему в теле всяком».

Дали сыну Исиды врага его…

Сотворили злейшее злодею…

Защитил сын Исиды отца своего,

Сделано прекрасным и благостным имя его.

Сила заняла место свое,

И благость пребывает в законах своих.

Дороги открыты и пути отверсты,

О как радуются Обе Земли!

Зло исчезло, и мерзость удалилась,

Земля спокойна под владыкой своим.

Утверждена правда для владыки своего,

Обращен тыл ко лжи.

Радуйся, Веннофре (он же Уннефер, «благое существо» —

эпитет Осириса. – Е.С.)! Сын Исиды взял корону,

Присужден ему сан отца его в зале Геба.

Ра изрек, и Тот записал,

И суд промолчал.

Повелел тебе отец твой Геб,

И сделано, как он приказал.

И вот так постепенно мы пришли к идее египетского монотеизма, т. е. «единобожия», с ее всесильным всемогущим и т. д. творцом – несмотря на пестрое и всем известное разнообразие древнеегипетских богов, ужасных образом, а порой и нравом. И у древних греков, и у египтян была идея о Едином Боге, по отношению к которому все прочие – либо лишь слуги, либо всего-навсего различные проявления одной и той же Божественной Сущности. Но если древнегреческий монотеизм все же довольно известен по Платону, Эсхилу и др., египетский для многих станет открытием.

Конечно, когда исследуешь сочинения XIX века, всегда остается подозрение, что авторы тогда еще христианской Европы пытались выдать желаемое за действительное, но по мере погружения в этот вопрос и рассмотрения подлинных древнеегипетских свидетельств этот скепсис несколько рассеивается. Известный исследователь мифов Рене Менар писал: «На вершине божественного египетского пантеона, – говорит Мариэтт, известный французский египтолог, – восседает бог единый, бессмертный, несотворенный, невидимый и скрытый для обыкновенных смертных в глубине его сущности. Он – творец неба и земли, он сотворил все, что существует, и ничто не сотворено без него. Это бог, существующий исключительно для посвященных в таинство святилища». Новейшие открытия египтологии подтвердили эти предположения. Но вне святилища бог принимает тысячу образов, самых разных, потому что его собственные атрибуты, воплощенные, являются для непосвященной толпы видимыми богами, которых искусство воспроизводит и как бы размножает в бесчисленных вариантах, разнообразных до бесконечности. Все разнообразные формы, которые египетские боги принимают в изображениях художников, могут быть объяснены различными условиями страны и верований. Религия египетская была собранием различных культов, которые подвергались в продолжение многих веков многочисленным изменениям. Народы всевозможных рас сошлись в долине Нила, и каждый внес в религиозные верования отпечаток своего общего характера и ума, философского или суеверного… Обитатели Центральной Африки, так называемая черная раса, всегда поклонялись и обожали хищных зверей своих пустынь. Там человек чувствовал себя несравненно ниже этих зверей, потому что они обладали в более высокой степени силой, проворством и ловкостью, а поэтому все божества этих рас что-нибудь да заимствуют у животных… Над этими бесчисленными божествами различных форм находится один высший бог, которому поклоняются под различными именами сообразно с местностью. Этот бог, которого все священные мифы называют «единым, действительно живущим существом», породил всех низших богов. И этот бог, не имеющий ни конца, ни начала, воплощает в себе и мужской образ, и женский, играющий роль матери, которая остается вечной девственницей, потому что сын у нее зарождается сам собой».

Конечно, сложно допустить, что высокообразованный жрец рассматривал существование бога (или богов) так же, как простой пахарь или ремесленник. Вероятнее всего (как и в Древней Греции), образованная верхушка верила в единого бога и прочих богов, как его проявления, в то время как простонародье почитало своих богов, как они есть, из коих каждый был для своей области святее всех святых, давая повод посмеяться греко-римским интеллектуалам типа Ювенала (ок. 50 – ок. 130 гг. н. э.):

Друг мой Вифинский Волузий! Известно ведь, что за чудовищ

В глупом Египте чтут: обожают одни крокодилов;

Трепет других вызывает тот ибис, что змей поедает;

Образ сияет златой почитаемого павиана

Там, где стовратных развалины Фив и где раздаются

Из раздвоенной фигуры Мемнона волшебные звуки;

Здесь поклоняются кошкам, там – рыбе речной; города есть

С культом собаки; никто не почтит лишь богиню Диану.

Лук и порей там нельзя осквернять, укусивши зубами.

Что за святые народы, в садах у которых родятся

Этакие божества!..

(«Сатиры», V, 15, 1—11)

Этот момент хорошо разъясняет У. Бадж, десятилетия работавший с ценнейшими папирусами, включая знаменитую «Книгу мертвых»: «И в религиозной, и в светской литературе Египта говорится о том, что боги и люди в загробной жизни были способны по своему желанию принимать облик животных, птиц, растений… Примечательно, что в длинном списке животных, в которых мог перевоплощаться умерший, не упоминаются ни грызуны, ни хищники.

Египтяне верили, что, подобно душам умерших, способным принимать облик любого животного или растения, боги, во многом схожие с ними, также могут превращаться в птиц и зверей и нередко делают это. С этим связан так называемый египетский культ животных, веселивший просвещенную Грецию и навлекавший на египтян насмешки и негодование со стороны ранних христианских авторов. Но при более глубоком исследовании кажущаяся нелепость этого культа исчезает. Египтяне почитали некоторых птиц, животных, рептилий, поскольку считали, что те обладают определенными чертами богов, которым они посвящались. Бык, например, олицетворял мощь и воспроизводящую силу бога возрождения, а корова считалась его женским аналогом. Каждое священное животное и живое существо обладало некоторым качеством или свойством, приписываемым какому-либо богу, а поскольку каждый бог был лишь формой Ра, то приписываемое ему качество или свойство было качеством или свойством самого бога Солнца. Образованный египтянин никогда не поклонялся собственно животному, но лишь воплощению бога, которое видел в этом животном, и почитание животных в Египте не отличалось от почитания фараона, который считался воплощением бога солнца Ра.

Евреи, греки и римляне никогда не понимали логики, которая лежала в основе египетского культа животных, и сформировали у себя ложное представление об их верованиях. Конечно, люди невежественные часто путали символ с тем, что он олицетворяет, но говорить, что египтяне поклонялись животным в обычном смысле слова, было бы неверно. В почитании египтянами животных, если иметь в виду их представления о метаморфозах, нет ничего абсурдного. Когда умирало священное животное, бог, которого оно представляло, искал для нового воплощения другое подобное животное. Мертвое тело как бывшее жилище бога подвергалось мумификации и всем тем процедурам, что и человеческое тело, чтобы и оно могло обрести бессмертие. Нам эти верования кажутся странными, но они были неотъемлемой частью религии египтян с далекой древности. Примечательно и, может быть, даже достойно уважения, что, несмотря на нашествия, войны, внутренние разногласия и разного рода внешние влияния, египтяне сохранили верность своим богам и ритуалам, снискав себе славу самой религиозной нации древности. И какие бы папирусы, какие бы новые тексты ни были обнаружены при раскопках в Египте, вряд ли среди них когда-либо найдется хоть один, который можно будет счесть атеистическим. Египтянин, в зависимости от своей натуры, мог быть религиозным в большей или меньшей степени, но, судя по текстам, которые дошли до нас, людей, живших без религии и без веры в Бога, в Египте было чрезвычайно мало, если они вообще существовали».

Однако не все так однозначно: не так серы были египтяне, чтоб не было средь них своих Гольбахов и Вольтеров; разве не ими писано это похоронное сетование?

Любитель хмельного питья

Удалился в Страну без воды.

Житниц несчетных владелец

Нуждается в горсти зерна.

Вряд ли этого покойного полагали столь закоренелым грешником, что его сердце и душу на загробном суде непременно осудят на сжирание милашкой Аммут – гибридом крокодила, бегемота и львицы, отчего ему не «светят» все райские блага…

Сцена взвешивания сердца на суде Осириса. Крайняя справа – Аммат. «Книга мёртвых» Ани. Ок. 1300 г. до н. э. Британский музей

В «Песни из дома усопшего царя Антефа, начертанной перед певцом с арфой» (иначе – «Песни арфиста») сказано:

Процветает он, этот добрый властитель,

Прекрасный конец настиг его.

Одни поколения проходят, а другие продолжают существовать

Со времен предков.

Боги, бывшие некогда,

Покоятся в своих пирамидах.

Благородные и славные люди

Тоже погребены в своих пирамидах.

Они строили дома —

Не сохранилось даже место, где они стояли,

Смотри, что случилось с ними.

Я слышал слова Имхотепа и Джедефхораг

Слова, которые все повторяют.

А что с их гробницами?

Стены обрушились,

Не сохранилось даже место, где они стояли,

Словно никогда их и не было.

Никто еще не приходил оттуда,

Чтоб рассказать, что там,

Чтоб поведать, чего им нужно,

И наши сердца успокоить,

Пока мы сами не достигнем места,

Куда они удалились.

А потому утешь свое сердце,

Пусть твое сердце забудет

О приготовленьях к твоему просветленью.

Следуй желаньям сердца,

Пока ты существуешь.

Надуши свою голову миррой,

Облачись в лучшие ткани.

Умасти себя чудеснейшими благовоньями

Из жертв богов.

Умножай свое богатство.

Не давай обессилеть сердцу.

Следуй своим желаньям и себе на благо.

Свершай дела свои на земле

По веленью своего сердца,

Пока к тебе не придет тот день оплакиванья.

Утомленный сердцем не слышит их криков и воплей,

Причитания никого не спасают от могилы.

А потому празднуй прекрасный день

И не изнуряй себя.

Видишь, никто не взял с собой своего достоянья.

Видишь, никто из ушедших не вернулся обратно.

Так что далеко не все так однозначно.

Бадж также приводит множество собранных им и иными учеными свидетельств египетского монотеизма; приведем часть из них, чтоб эта мысль не осталась голословной: «Выясняется, что все эпитеты, которые (египтяне) добавляли к именам богов, указывали на какое-либо качество или атрибут, принадлежащий Богу… Автор гимна (адресованного Хапи, богу Нила, которого он, что характерно, намеренно смешивает с Птахом и Хнумом. – Е.С.) сообщает: «Его невозможно изобразить в камне, он невидим в скульптурных изображениях, на которые люди возлагают объединенные короны Юга и Севера, украшенные уреями. Для него нельзя посвящать труды и делать подношения, его невозможно заставить выйти из его сокрытого места. Место, где он живет, неизвестно. Его нельзя найти в расписанных красками святилищах. Нет жилища, способного вместить его, и ты не можешь постичь его форму в своем сердце»… Доктор Г. Бругш извлек из различных папирусов множество эпитетов, которыми египтяне наделяли богов. Изучение составленного им списка со всей очевидностью демонстрирует, что представления египтян о Боге мало чем отличаются от еврейских или мусульманских…

«Бог – единый и единственный, и никто другой не существует вместе с Ним. Бог единственный, единственный, кто создал все вещи».

«Бог – это дух, сокрытый дух, дух духов, великий дух египтян, священный дух».

«Бог изначален, он существовал с самого начала. Он существовал издревле и был уже тогда, когда ничего другого еще не было. Он существовал тогда, когда ничего другого не существовало, и все сущее Он создал, после того как появился. Он отец начинаний».

«Бог вечен, Он вечен и бесконечен и будет существовать веки вечные. Он существовал на протяжении бесчисленных веков и будет существовать вечно».

«Бог сокрыт, и никто не знает его облик. Ни один человек не может искать его подобие. Он сокрыт от богов и людей, и Он тайна для своих творений».

«Никто не знает, как познать Его. Его имя остается сокрытым. Его имя – загадка для Его детей. Его имена бесчисленны и различны, и никто не знает их число».

«Бог – это истина, Он живет истиной и питается ею. Он царь истины, он покоится на истине. Он создает истину и вершит истину по всему миру».

«Бог – это жизнь, и только благодаря Ему живет человек. Он дает жизнь человеку и вдыхает дыхание жизни в его ноздри».

«Бог – отец и мать, отец отцов и мать матерей. Он порождает, но никогда не был порожден. Он производит, но никогда не был произведен. Он порождает и производит себя сам. Он творит, но никогда не был сотворен. Он творец собственной формы, и он создал свое собственное тело».

«Бог сам есть существование, Он живет во всех вещах и живет надо всеми вещами. Он пребывает, не увеличиваясь и не уменьшаясь, Он умножает себя миллионы раз и обладает множеством форм и множеством членов».

«Бог создал Вселенную и все, что находится в ней. Он создатель всего в этом мире, всего, что было, что есть и что будет. Он творец мира, именно Он создал его своими руками до того, как что-либо появилось. И Он утвердил его тем, что из него вышло. Он творец небес и земли, глубин, вод и гор. Бог распростер небеса и создал землю. То, что замыслило его сердце, тотчас же сбывается, и, когда Он говорит, его слова сбываются, и так будет всегда».

«Бог – отец богов и отец отца всех божеств. Он заставил своей голос звучать – и появились божества, и боги возникли после того, как Он заговорил своими устами. Он создал человечество и сотворил богов. Он великий Творец, изначальный Гончар, который извлек людей и богов из своих рук, и Он создал людей и богов на гончарном круге».

«Небеса покоятся над Его головой, и земля лежит под Его ногами. Небеса прячут Его дух, земля скрывает Его форму, подземный мир заключает в себе Его тайну. Его тело подобно воздуху, небеса покоятся над Его головой, и в новом разливе [Нила] заключена Его форма».

«Бог милостив к тем, кто оказывает Ему почтение. Он слышит того, кто взывает к Нему. Он защищает слабого от сильного и слышит плач закованного в цепи. Он может рассудить могущественного и слабого. Бог знает того, кто знает Его, Он награждает того, кто служит Ему, и защищает того, кто следует за Ним».

Параллельных мест из Библии и догматического богословия, действительно, хватило бы на целую отдельную книгу, исключая немногие детали (однако наша задача, конечно, не в этом), да и одна мысль о боге-творце, как Гончаре, могла бы вызвать много аллюзий к творчеству Платона (427–347 гг. до н. э.) с его идеей о боге-демиурге, как раз творящем все, подобно ремесленнику (а именно таково одно из значений слова δημιουργός) – см. его диалог «Тимей».

Современный итальянский автор Альберто Карло Карпичечи продолжает рассмотрение египетской религии именно с точки зрения монотеизма: «Мы должны освободиться от типичных предубеждений и банальностей, зачастую представляющих ее как мрачную чащу – обитель богов с головами чудищ, далеких от любой человечности, жестоких и омраченных тревожным ожиданием ужасов потустороннего мира. Подход к религии Древнего Египта с предубеждениями такого рода равнозначен попытке судить буддизм на основе бесчисленных идолов, которые кажутся холодно отстраненными или гротескно демоническими на первый взгляд… Подобно всем великим религиям, религия древних египтян была, в основном, монотеистическая… Вся египетская космогония глубоко пропитана чувством единого и абсолютного Бога, начала и конца всего видимого и невидимого, чувством вечного творческого акта, где божества имеют тысячи лиц и тысячи проявлений того же самого Бога, как и все его творения, и все человечество в целом».

Такова же точка зрения современного египетского археолога Аббаса Челеби (пер. с итал. – Е.С.): «В Древнем Египте религия, которую пытались представить политеистической, была в действительности, как и прочие великие религии, монотеистической, и сегодня ученые единодушны в том, чтобы рассматривать многочисленных божеств египетских храмов просто как атрибуты или слуг высшего Сущего, единого Бога, единственного, которого признавали и которому поклонялись в храмах жрецы, послушники и мудрецы. Наверху египетского пантеона восседал единственный Бог, бессмертный, несотворенный, невидимый и порождающий из неисследимых глубин своего сокровеннейшего существа, вечно сам себя порождающий и содержащий в себе всех божеств… Монотеизм древней египетской религии может показаться своего рода идолопоклонством, но ныне считается, что все бесчисленные образы египетского пантеона не что иное, как проявления (эманации) единого Бога».

Итак, «реабилитировав» египтян от их суеверного почитания животных и грубого политеизма, сделаем вывод: коль скоро Осирис стал богом «единым и единственным, кто создал все вещи, священным духом, изначальным, несотворенным, творцом, вечно существующим», к чему тогда вся эта комедия с его смертью и воскресением? В принципе, так и рассудил первый македонский царь эллинистического Египта Птолемей I Сотер, желая сплотить своих греческих, египетских и, по возможности, иудейских подданных (а их в Египте было много, особенно в Александрии) в поклонении единому богу, которого он откровенно «сконструировал» для своего государства, – Серапису. Он вобрал идею монотеизма, не чуждую всем трем народам (особенно же иудейскому), греческий образ подземного царя Аида (Плутона, Гадеса – с его гигантской статуи, привезенной в Александрию из причерноморской Синопы) и египетские имена Осириса и представлявшего его душу «живьем» на земле священного быка Аписа (разумеется, культ знаменитого «золотого тельца» иудеи вынесли из Египта, недаром они, полагая, что Моисей погиб на горе Синай, заставили его брата Аарона изваять им бога, к которому они привыкли, – см.: Исх. 32: 1–6; эту идею высказывали и некоторые толкователи Талмуда). Птолемей «оставил» ему не только имя, но и функцию Осириса как владыки подземного мира (здесь он сходен и с Аидом) и воскресителя усопших, «убрав» странную мысль о страстях бога, «оставленную» египетским и прочим христианам (о становлении тамошнего христианства и его догматики на дрожжах Филона Александрийского, общин «терапевтов» у Мареотидского озера, гностиков и учения философа Плотина – разговор хотя и интересный, но долгий и совсем в другую сторону уводящий, – подробнее см. нашу работу «Александрия Египетская. Религия и наука»). Хлебная мера (медимн) на голове статуи Сераписа лишний раз свидетельствовала о нем как владыке подземного мира, дарующем не только всходы зерна, но и воскресение умершим, возможность вновь «прорасти» после своего погребения, как то же зерно, «погребенное» при посеве. Об этом мы достаточно говорили ранее, так что просто скажем об удачности замысла Птолемея «скрестить» Осириса с Аидом и его хлебным медимном на голове.

Мумия крокодила. Музей Болоньи. Италия

До нас дошли несколько версий установления культа Сераписа; рассмотрим две основные в изложении Плутарха и Тацита (56—120 гг.); есть иные, например, св. Климента Александрийского (ок. 150 – ок. 215 г. н. э.) в его «Увещевании к язычникам» (см. гл. 48), однако там все уже путано и отнесено к правлению Птолемея II Филадельфа; прочие, в принципе, сводятся к тому же, что поведали Тацит и Плутарх. Удивительное дело! Тацит, человек трезвомыслящий, глубокий аналитик, вдруг пересказал «явление Сераписа» со всей сверхъестественной требухой вроде вещих снов, явлений, хождений статуи, а Плутарх, беллетрист, мистик и жрец – напротив, коротко и лишь с небольшими прикрасами пишет о том, что статую просто-напросто украли. Приведем оба рассказа, сравним их и попытаемся извлечь рациональное зерно, потому что оба автора завершают свое изложение размышлениями по поводу того, кто же из божеств был (или стал) Сераписом.

Тацит: «Из наших писателей никто еще достойным образом не рассказал о происхождении этого божества. Египетские жрецы говорят о нем следующее. Первый из македонян, кто сумел превратить Египет в мощную державу, был царь Птолемей. Когда он обносил стенами только что основанную в ту пору Александрию, строил в ней храмы и создавал религиозные обряды, ему было видение – во сне предстал ему юноша необычайного роста и редкой красоты и приказал: “Пошли самых верных друзей своих в Понт, дабы они привезли оттуда мое изображение. Царству твоему оно принесет счастье, а храму, где его поставят, – величие и славу”. Едва юноша произнес эти слова, как огненный вихрь вознес его на небо. Встревоженный пророческим видением, Птолемей рассказал о нем египетским жрецам, опытным в толковании вещих снов. Те признались, однако, что почти ничего не слыхали о Понте и народах, живущих за пределами Египта. Тогда Птолемей обратился к Тимофею, афинянину из рода Евмолпидов, которого он еще раньше вызвал из Элевсина, поручив руководить отправлением священных обрядов, попросил его объяснить видение и истолковать волю божества. Тимофей расспросил людей, бывавших в Понте, и узнал от них, что есть в этих краях город, называемый Синопа, а недалеко от города – древний храм, известный у жителей под именем храма Юпитеру Диту: в святилище, рядом со статуей самого божества, стоит и изображение женщины, которую многие считают Прозерпиной. Но Птолемей был царь и, как то свойственно царям, действовал быстро, лишь пока ему угрожала опасность; видя, что все кругом по-прежнему спокойно, он снова стал больше помышлять о развлечениях, чем о почитании богов, мало-помалу забыл о пророчестве и обратился к другим делам, как вдруг тот же юноша явился ему в еще более грозном облике и сказал, что, если царь не исполнит приказания, немедленная гибель ждет и его самого, и его царство.

Жителями Синопы правил в ту пору царь Скидрофемид; Птолемей тут же отправил к нему послов с дарами, велев им по дороге посетить святилище Аполлона Пифийского. Плавание их было удачно, и бог сказал им вполне ясно, что они должны ехать и возвратиться с изображением его отца, статую же сестры оставить на прежнем месте. Прибыв в Синопу, послы вручили Скидрофемиду подарки, передали ему просьбу Птолемея и умоляли его эту просьбу исполнить. Царь не знал, что делать: веление божества приводило его в трепет, народ требовал, чтобы статуи никто не касался, и своим буйством внушал Скидрофемиду ужас; однако подарки и обещания послов делали свое дело, и он все больше склонялся на их сторону. Так прошло три года, в течение которых Птолемей не ослаблял своих усилий и не скупился на подношения; от него приезжали послы все более высокого ранга, росло число прибывавших из Египта кораблей, все увеличивался вес золота, которое они привозили. Грозная тень явилась Скидрофемиду, приказала не медлить долее и тотчас выполнить веление бога. Он продолжал колебаться. Тогда на него обрушились беды; начались болезни, гнев небес, день ото дня все более неумолимый, разразился над жителями Синопы. Царь собрал народ и стал говорить о велении божества, о видениях, которые являлись ему и Птолемею, о несчастьях, все более свирепо терзавших Синопу. Жители не хотели слушаться царя; они ненавидели египтян, боялись за себя и кончили тем, что выставили у храма охрану. Поэтому и приходится так часто слышать, будто статуя сама поднялась на один из кораблей, стоявших у берега.

Не меньшее удивление вызывает и та невиданная быстрота, с которой суда прошли огромное расстояние от Синопы до Египта: уже на третий день они появились в гавани Александрии. Святилище, размерами своими соответствующее величию города, было выстроено в месте, называемом Ракотис, где стоял старинный маленький храм, посвященный Серапису и Изиде. Именно так рассказывают чаще всего о происхождении храма и о том, каким образом попала сюда статуя бога. Я знаю, что, по мнению некоторых, статуя была привезена из сирийского города Селевкии в правление Птолемея, третьего царя с этим именем. Есть также люди, считающие, что привез ее тот самый Птолемей, о котором шла речь выше, но не из Синопы, а из Мемфиса, твердыни Древнего Египта, пользовавшейся некогда громкой славой. Бога этого одни считают Эскулапом, так как он излечивает болезни, другие Осирисом – древнейшим божеством Египта; многие говорят, что раз он правит всем сущим, то это должен быть Юпитер; большинство же видит в нем отца Дита, поскольку многие признаки указывают на это прямо, а другие могут быть истолкованы в таком же смысле» («История», IV, 83–84).

Плутарх: «Говорят, что Серапис – не кто иной, как Плутон, а Исида – Персефона, так утверждает Архемах с Эвбеи, понтиец же Гераклид считает, что оракул в Канопе принадлежит Плутону. А Птолемею Сотеру приснился колосс Плутона в Синопе, хотя царь его не знал и никогда не видел, каков его облик; и колосс приказал доставить его как можно скорее в Александрию. Ничего не ведая о нем и раздумывая, где бы он мог находиться, царь описал видение друзьям, и нашелся один путешественник, Сосибий, заявивший, что видел в Синопе точно такой же колосс, какой привиделся царю. И вот царь отправляет в путь Сотелия и Дионисия, которые, потратив много времени, с трудом и не без божественного содействия похитили и увезли статую. Когда она была доставлена и выставлена для обозрения, то товарищи эксегета Тимофея и Манефона Себенитского рассудили, что это – изваяние Плутона, судя по Церберу и змее; Птолемея же они убеждают, что оно не принадлежит никакому иному богу, кроме Сераписа. Итак, под этим именем статуя прибыла не оттуда, где она находилась, но, будучи помещенной в Александрии, получила египетское имя Плутона – Серапис. И, конечно, изречение философа Гераклита: “Одно и то же Гадес и Дионис, для которого безумствуют и празднуют Линей” – склоняет к такому же мнению. А те, кто полагает, что Гадесом называется тело, ибо душа в нем как бы пьяна и безумна, те прибегают к жалким аллегориям. Правильнее Осириса отождествлять с Дионисом, а Сераписа – с тем Осирисом, который получил это имя, когда переменил естество. Поэтому Серапис сопричастен всем людям, как то известно об Осирисе тому, кто связан с храмовым служением.

С другой стороны, не стоит обращать внимания на сочинения фригийцев, в которых говорится, что Серапис был сыном Харопы, дочери Геракла, а Тифон – сыном Эака и внуком Геракла. Достоин презрения и Филарх, писавший, будто Дионис первым привел из Индии в Египет двух быков, и одного из них имя было Апис, а другого – Осирис. Серапис же якобы – имя того, кто все упорядочивает, происходящее от “сайрейн” – слова, которое иные толкуют как “украшать” и “упорядочивать”. Все, что у Филарха, – бессмыслица, но еще большая бессмыслица у тех, кто говорит, что Серапис не бог, а названный этим именем саркофаг Аписа, и что есть в Мемфисе некие медные ворота, называемые вратами Забвения и Плача. Они открываются всякий раз, как хоронят Аписа, издавая при этом тягостный и резкий звук. Поэтому якобы, когда звучит любая медная вещь, нас охватывает волнение. Умереннее те, кто утверждает, что имя происходит от “сэбестай” и “сустай” и так или иначе обозначает движение всего сущего. Большинство же жрецов говорят, будто Апис и Осирис – одно, поучая и наставляя нас, что надо считать Аписа воплощенным образом души Осириса. Я со своей стороны полагаю, что если имя Серапис – египетское, то оно означает “радость” и “веселье”, и основываюсь на том, что веселые праздники египтяне называют сайрами. А Платон говорит, что Гадес получил свое имя, как бог благодетельный и радушный по отношению к тем, кто к нему попадает» («Исида и Осирис», 27–29).

Этимология имени нового бога темна; одни слышат в нем отзвуки Осириса, другие – Аписа, третьи – их обоих (см. цитированный выше фрагмент Плутарха, где он упоминает об отождествлении их жрецами). П. Элгуд предлагает еще одно толкование – не лишенное остроумия, но, по нашему мнению, ложное: «Имеется и более современная гипотеза о том, что Птолемей позаимствовал Сераписа в Вавилоне. Если верить Арриану, приводившему в своем сочинении довольно достоверные сведения, в этом городе существовало святилище Сераписа. Именно туда отправились Селевк и другие военачальники накануне смерти Александра, чтобы попросить бога сохранить ему жизнь. Когда Птолемей, возможно, принимавший участие в этом событии, стал придумывать имя для созданного им бога, он мог вспомнить о вавилонском божестве».

Арриан действительно пишет: «В дворцовых дневниках говорится, что Пифон, Аттал, Демофонт и Певкест, а затем Клеомен, Менид и Селевк легли спать в храме Сераписа, чтобы узнать у бога, не будет ли полезнее и лучше принести Александра в храм и умолять бога об излечении. Раздался голос, исходивший от бога; не надо приносить Александра; ему будет лучше, если он останется на месте. “Друзья” так и объявили; Александр же умер, словно смерть и была для него лучшим уделом» («Поход Александра», VII, 26). Обратим внимание на последнюю фразу – она нам пригодится при исследовании вопроса о «вавилонском Сераписе».

Пара фрагментов есть и у Плутарха: оба также связаны с последними днями жизни Александра: «Однажды Александр, раздевшись для натирания, играл в мяч. Когда пришло время одеваться, юноши, игравшие вместе с ним, увидели, что на троне молча сидит какой-то человек в царском облачении с диадемой на голове. Человека спросили, кто он такой, но тот долгое время безмолвствовал. Наконец, придя в себя, он сказал, что зовут его Дионисий и родом он из Мессении; обвиненный в каком-то преступлении, он был привезен сюда по морю и очень долго находился в оковах; только что ему явился Серапис, снял с него оковы и, приведя его в это место, повелел надеть царское облачение и диадему и молча сидеть на троне. Александр, по совету прорицателей, казнил этого человека, но уныние его еще усугубилось, он совсем потерял надежду на божество и доверие к друзьям» («Александр», 73–74).

«Питон и Селевк были посланы в храм Сераписа, чтобы спросить у бога, не надо ли перенести Александра в его храм. Бог велел оставить Александра на месте. На двадцать восьмой день (месяца даисия, т. е. 13 июня. – Е.С.) к вечеру Александр скончался» («Александр», 76).

Начнем со второго автора. С нашей точки зрения, Плутарх, как жрец, должен был бы верить в Сераписа как божество, не приурочивая начало его бытия к указу Птолемея; т. е. для Плутарха, скажем так, Серапис был всегда, поэтому и неудивительно, что он мог проявлять какую-то активность в Вавилоне. Тем паче что Плутарх жил намного позже смерти Александра, уже в нашу эру, а в «Исиде и Осирисе» пишет, что считает имя «Серапис» египетским. Так что вряд ли можно всерьез говорить о каком-то малоизвестном вавилонском божестве, «подарившем» имя божеству греко-египетскому. О «вавилонском Сераписе» вкратце упоминает и Иоганн Дройзен, не выдвигая, однако, этой версии и уподобляя его Иркаллу (Нергалу, божественному царю преисподней, супругу Эрешкигаль), к которому сошла богиня Иштар (за своим любимцем Таммузом, см. следующую главу), то есть Дройзен полагает, как мы считаем, что именем Сераписа греческими авторами (как царских «Дневников», так и Аррианом, и Плутархом) был просто обозначен местный вавилонский бог, владыка царства мертвых. Достаточно вспомнить, что именно в этой ипостаси – «заведующего умершими» – он практически и представлен у Арриана.

Бюст Сераписа. Музей Пио-Клементино. Ватикан

В своем «развитии» птолемеевский Серапис «пошел» по пути дальнейшего слияния со всеми возможными богами, включая владыку Олимпа – Зевса. Ф.Ф. Зелинский указывает на часто встречающуюся античную религиозную формулу – «Един Зевс-Серапис», которая «характерна и для этой эпохи, стремящейся уже к единобожию в иной форме, более простой и откровенной… Нам сохранена легенда, что в самый момент возникновения александрийского культа кипрский царь Никокреонт, обратившись к новому богу с вопросом, кто он, получил от него ответ: “Небо – моя глава, море – мое чрево, в землю упираются мои ноги; мои уши реют в воздухе, мои очи сияют солнцем”». В малоазийском Милете сохранились руины и фронтон храма еще более синкретического божества, чем сам Серапис, – Гелиоса-Сераписа (III в. до н. э.) – вообще шествие египетских богов в их эллинистических формах было поистине триумфальным, что по Малой Азии, что, позже, по всей Римской империи. Одна из первых надписей об этом (датируется примерно 305 г. до н. э.) обнаружена в малоазийском Галикарнасе. В своих странствиях по Турции мне нередко приходилось встречаться с культом этих божеств – в Эфесе, за библиотекой Цельса, у нижней агоры, некогда стоял храм Сераписа, а на государственной (верхней) агоре – храм Исиды; в Приене сохранился фундамент «храма египетских богов» – Сераписа, Осириса (интересно их разъединение в данном случае, порождающее вопрос: а точно был ли Серапис «реинкарнацией» именно Осириса? Впрочем, никаких скоропалительных выводов делать не будем, оставляем перечень на совести археолога Сюзан Байхан), Исиды, Гарпократа и Анубиса; в археологическом музее в Иераполисе (Памуккале) стоит статуя жрицы Исиды, а во дворе музея – божественный египетский сокол – Гор; в археологическом музее Анталии есть две прекрасные небольшие парные статуи Сераписа и Исиды с младенцем Гарпократом… Еще одним интересным сюжетом является слияния Сераприса с иным египетским божеством – змеевидным Агатодемоном.

Еще Александр Македонский планировал сделать последнего александрийским божеством, общим для греков и египтян, – именно эту идею, в конечном счете, и воплотил Птолемей с Сераписом, но этому предшествовал ряд интересных экспериментов. Змей почитали и греки, и египтяне, и даже иудеям они не были чужды (вспомним, конечно, не только райского искусителя, но и знаменитого Медного змия, остановившего при Моисее эпидемию). «Пристрастие» Александра к змеям объясняет Плутарх: «Однажды увидели также змея, который лежал, вытянувшись вдоль тела спящей Олимпиады (матери Александра. – Е.С.); говорят, что это больше, чем что-либо другое, охладило влечение и любовь Филиппа к жене и он стал реже проводить с нею ночи – то ли потому, что боялся, как бы женщина его не околдовала или же не опоила, то ли считая, что она связана с высшим существом, и потому избегая близости с ней. О том же самом существует и другой рассказ. Издревле все женщины той страны участвуют в орфических таинствах и в оргиях в честь Диониса; участниц таинств называют клодонками и мималлонками, а действия их во многом сходны с обрядами эдонянок, а также фракиянок, живущих у подножья Гемоса (этим последним, по-моему, обязано своим происхождением слово “фрэскэуэйн” – threskeuein, служащее для обозначения неумеренных, сопряженных с излишествами священнодействий). Олимпиада ревностнее других была привержена этим таинствам и неистовствовала совсем по-варварски; во время торжественных шествий она несла больших ручных змей, которые часто наводили страх на мужчин, когда, выползая из-под плюща и из священных корзин, они обвивали тирсы и венки женщин. После явившегося ему знамения Филипп отправил в Дельфы мегалополитанца Херона, и тот привез ему оракул Аполлона, предписывавший приносить жертвы Аммону и чтить этого бога больше всех других. Говорят также, что Филипп потерял тот глаз, которым он, подглядывая сквозь щель в двери, увидел бога, спавшего в образе змея с его женой. Как сообщает Эратосфен, Олимпиада, провожая Александра в поход, ему одному открыла тайну его рождения и настоятельно просила его не уронить величия своего происхождения. Другие историки, наоборот, рассказывают, что Олимпиада опровергала эти толки и восклицала нередко: “Когда же Александр перестанет оговаривать меня перед (богиней) Герой?”» (женой Зевса) («Александр», 2–3).

Да и Арриан пишет, рассказывая о походе Александра по египетской пустыне к оракулу Аммона: «Птолемей, сын Лага, рассказывает, что перед войском появились две змеи, наделенные голосом; Александр велел проводникам довериться божеству и следовать за ними, и змеи указали им дорогу к оракулу и обратно» («Поход Александра», III, 3).

Очень соблазнительно видеть в этих двух вещих змеях тех самых, о которых упомянул П. Элгуд, тем паче что рассказ о них восходит к самому Птолемею: «К Семе (гробнице Александра в Александрии. – Е.С.) пристроили небольшую часовню, посвященную двум божествам в облике змеи – Агатодемону и Агатотюхе. В том или ином виде и в Египте, и в Греции с большим уважением относились к змеям, считавшимся духами – хранителями домашнего очага. Идея Александра о том, чтобы сделать Агатодемона богом – покровителем основанного им города, была удачной, причем в той же мере, что и решение Птолемея, пожелавшего связать память Александра с этим божеством».

По неизвестным нам причинам эта идея не сработала, хотя Птолемей очень старался: известно, что его потомки порой сами исполняли функции жрецов Александрова культа. И тогда был явлен Серапис. Но предыдущая «наработка» Птолемея и его «советников по делам религии» не осталась втуне: две священные змеи, Агатодемон и Агатотюхе, будучи мужского и женского пола соответственно, стали воплощением Сераписа и Исиды, просто на змеиных телах стали появляться головы упомянутых божеств, а у Агатотюхе-Исиды – иногда еще и перси; иногда к ним также прибавлялся малютка-Гарпократ.

В итоге отметим, что именно через Сераписа, бога-спасителя, и назначенную ему в супруги Исиду (у которой тогда не осталось, разумеется, ничего от ее египетского аналога, кроме имени), как божественную Мать с Богомладенцем на коленях, греко-египтянам будет в свое время весьма легко воспринять христианство. Мистика Египта помогла там, где чисто греческий или римский ум видел басни и безумие. Заодно Осирис, если верить информации Н. Румянцева, «передал» Христу свой день рождения (в ночь с 5 на 6 января по нашему календарю) и гораздо более поздний мотив – рождение девой, при сохранении девства рождавшей. Сегодня, впрочем, назначение даты рождения Христа чаще связывают с солнечным Митрой, праздник в честь рождения которого приходился на 24–25 декабря.

Опять же интересная деталь: эпитет Осириса – Уннефер, он же Веннофре, «благое существо» – в христианские времена зажил своей жизнью, превратившись в святого пустынножителя Онуфрия – по одной из версий житий, персидского царевича. Можно было б просто сослаться на созвучие имен или на ношение христианином языческого имени (в греческих святцах, например, есть святые Пенелопа, Афина и т. д.), но сама история этого так называемого святого Онуфрия поистине чудовищна, в «лучших» египетских традициях метаморфоз – это и выдает его происхождение, что называется, с головой. «Житие вкратце», публикуемое в святцах для чадушек Московской патриархии, по меткому выражению протодиакона Андрея Кураева, нам здесь не поможет. По игнорируемому ныне древнему варианту жития, святой Онуфрий был никем иным, как… прекрасной женщиной, которая, устав от мужских домогательств, испросила у Бога решить эту проблему. Всевышний – тот еще комик, достаточно вспомнить утконоса из реальной жизни. Или житие Христофора-Псоглавца, красивого ликийца, отягощенного женским вниманием, которому по его молитвам Бог облегчил проблемы, заменив его голову на собачью. То же произошло и здесь. То ли Всевышний начисто сменил пол, то ли ограничился косметическими работами, отпустив женщине роскошную бороду до самых ног, начисто скрывшую все, женщину от мужчины отличающее.

Святой Онуфрий Великий. Икона

И это тоже Осирис! И не только из-за имени. Читатель помнит, что Осирис был отождествляем с богом Нила Хапи? Так вот Хапи, будучи мужчиной, имел преизрядный живот и большую висячую женскую грудь – как явный показатель того, что Нил щедро питает все сущее. Так что можно сказать, что в образе св. Онуфрия в очередной раз, хотя и несколько причудливым образом, воскрес Осирис. Но довольно о нем.

Глава 2

Божества Междуречья и Финикии: Таммуз, Инанна, Балаат-Гебал, Ваал и Мардук

После Египта, как правило, принято обращаться к Междуречью. Не будем нарушать традиции и мы. Здесь и в соседней Финикии нас ожидает целая галерея умирающих и воскресающих божеств обоего пола. Наш следующий герой – вавилонский Таммуз (он же шумерский Думуз, Думузи), «истинный сын водной бездны», возлюбленный богини Иштар (Астарты) и по совместительству ее же сын. То, что было вполне приемлемым для Востока, всегда шокировало древних греков и постоянно фиксировалось в их литературе вплоть до византийских времен. Агафий Миринейский (536–582 гг. н. э.), например, описывал злоключения афинских философов-язычников, которые, после прикрытия их академии Юстинианом в 529 г. н. э., подались в Персию, но не смогли прижиться из-за царивших там деспотизма и разложения нравов: «Там все они скоро увидели, что начальствующие лица слишком горды, непомерно напыщенны, почувствовали к ним отвращение и порицали их. Затем увидели много воров и грабителей, из которых одних ловили, другие скрывались. Творились и всякие другие беззакония. Богатые притесняли убогих. В отношениях друг с другом [персы] обычно были жестоки и бесчеловечны, и, что бессмысленнее всего, они не воздерживались от прелюбодеяний, хотя позволено каждому иметь сколько угодно жен, и они действительно их имеют. По всем этим причинам философы были недовольны и винили себя за переселение. Когда же переговорили с царем, то и тут обманулись в надежде, найдя человека, кичившегося знаниями философии, но о возвышенном ничего не слышавшего… Не перенеся неистовств кровосмесительных связей, они вернулись как можно скорее, хотя он их почитал и приглашал остаться. Они же считали, что для них будет лучше, вступив в римские пределы немедленно, если так случится, умереть, чем [оставаясь там] удостоиться величайших почестей… (Они решили, что персы несут наказание и мучение оставаться непогребенными и по заслугам быть растерзанными собаками за невоздержанность по отношению к матерям» («О царствовании Юстиниана», II, 30, 31). В древневосточных монархиях нередко бывало, что, когда умирал царь, его вдова, чтобы оставаться у власти, выходила замуж за их сына (нечто подобное рассказывали о знаменитой Семирамиде); точно так же супруг-консорт, если не хотел терять власть после смерти царицы, женился на их дочери и продолжал править.

Относительно устоявшийся миф об Иштаре и Таммузе тоже является плодом реконструкции на основании отдельных фрагментов, упоминаний и т. д., основополагающим при этом служит произведение «Нисхождение Иштар». Предыстория такова: богиня земли Иштар вступила в преступную связь с богом водной стихии Эа, родила ребенка и, чтобы скрыть свой позор, положила младенца в тростниковую корзинку и отправила плыть по реке. Корзинкой овладевает Эрешкигаль – владычица Подземного царства, сестра Иштар. Читатель, более-менее знакомый с ветхозаветной историей, не может не отметить сходства данной истории с историей Моисея (его имя дословно и означает – «Из воды взятый»), также приплывшего в просмоленной тростниковой корзинке к дочери фараона, и это неслучайно, поскольку древний Моисей (совсем древний, когда у евреев еще было многобожие) был ни чем иным, как божеством воды, ведь большая часть библейских сюжетов, связанная с ним, – именно «водяные»: обращение в Египте воды в кровь, проход евреев по дну Красного моря, истечение воды из скалы и т. д. Обратите внимание на значение имени Таммуза – «истинный сын водной бездны» (стихии). Заодно не преминем отметить чисто христианский взгляд на то, что Моисей – прообраз Христа, а его крещение во Иордане истолковывается как смерть, погружение «в гроб водостланый». Как писал св. Василий Великий (330–379 гг. н. э.), архиепископ Кесарии Каппадокийской: «Вода изображает собою смерть, принимая тело как бы во гроб, а Дух сообщает животворящую силу, обновляя души наши из греховной мертвенности в первоначальную жизнь» («О Духе Святом», 15). Так что, фигурально выражясь, это водная смерть ради грядущего людского воскрешения. Отсюда вновь переход к двум другим вариантам легенды о Таммузе, когда его то топили, то бросали в колодец (опять же в преисподнюю). Этим она живо напоминает ветхозаветную историю патриарха Иосифа, преданного и проданного своими братьями: он, как и Моисей, в христианстве также служит прообразом Христа; более того, данное ему фараоном за заслуги перед Египетским государством имя – Цафнаф-панеах (Быт. 41:45) – переводится как «Спаситель мира»; кого заинтересовал этот вопрос, отсылаем к капитальному труду митрополита Филарета (Дроздова) «Записки на книгу Бытия», в III части которой он долго и показательно рассуждает по данному вопросу, приводя многочисленные параллели. Вряд ли он догадывался, что сравнивает Христа с Таммузом, а если и догадывался – благоразумно молчал. Такой это был человек: выступал то за сохранение крепостного права, то, с изменением правительственного ветра, за его отмену; сам пребывал при власть предержащих, обменивался стихотворными посланиями с А.С. Пушкиным, и цинично говорил, что верил бы не только в то, что кит проглотил пророка Иону, но и в то, что Иона проглотил кита, если б так было написано в Библии. С такими, как он, спорил Л.Н. Толстой: «“Что, разве мы не правы? Надо же держать народ в обмане: посмотри-ка, как он неразвит и дик!” Нет, неразвит и дик он потому, что он грубо обманут. И потому прежде всего перестаньте грубо обманывать его». Но обратимся, собственно, к сочинению Филарета:

Нахождение Моисея. Художник Л. Альма-Тадема

«В приключениях Иосифа есть такие сходства с состоянием уничижения и прославления Иисуса Христа, что многие принимают их за образ этих состояний. Иосиф первенец Рахили возлюбленной; Иисус первенец Марии благодатной (Лук. 1: 28).

Иосиф, сын, любимый Иаковом, паче всех сынов его (Быт. 37:3). Иисус Сын Божий возлюбленный, в коем все благоволение Бога Отца (Мф. 3:17).

Иосиф посылается к братьям своим и овцам Иакова, (Быт. 37:14). Иисус к овцам погибшим дому Израилева (Мф. 15:24).

Иосиф приходит к своим братьям и находит в них врагов своих. Иисус пришел к своим, но свои Его не приняли (Ин. 1:11).

От зависти подвергается бедствию Иосиф. Из зависти предается Иисус (Мф. 26:18).

Иосиф продается иноплеменникам. Иисус также предается язычникам (Мф. 20:19) за тридцать сребреников (Мф. 26:15).

Кроме сего, в приключениях Иосифа можно находить вообще образ души избранной Богом, и по предустановлению ведомой к великому предназначению.

Как Иосиф, души предустановленные от юности носят на себе знамения особенной любви Божией, имеют некие предвестия и предчувствия своего назначения, и не скрывают их. Через сие они возбуждают зависть в собратьях и таким образом повергаются в огненное испытание, которое должно их очистить и утвердить» («Записки, руководствующие к основательному разумению книги Бытия…», ч. III, раздел «Домашнее несчастье Иосифа»).

«По прообразованию, примеченному в истории Иосифа Отцами Церкви, страдания его в Египте соответствуют страданиям Иисуса Христа в руках язычников, а освобождение и возвышение Иосифа – действию и состоянию превознесения Христова.

Иосиф осуждается, как неверный раб, хотя Фотифар чувствовал несправедливость принесенной на него жалобы; Иисус также осуждается, как возмутительный раб Кесаря, хотя Пилат никакой вины не нашел в Нем (Ин. 28:38).

Хотя время пребывания Иосифа в темнице точно не определено в Св. Писании, однако ясно указаны три года сего времени (Быт. 40:4; 41:1). В этом есть некоторое подобие пребывания Иисуса Христа в сердце земли, (Мф. 12:40) или в состоянии смерти, которое не в строгой полноте числа называется тридневным.

Иосиф, заключенный в темнице, возвещает узникам, одному помилование, а другому конечное осуждение. Иисус, еще на кресте возвестив одному из двух разбойников спасение, потом, сошедши проповедует и сущим в темнице духам (1 Петр. 3:19).

Вышед из темницы, Иосиф поставляется над домом и целым царством Фараона, приемлет от него новую одежду, царскую колесницу, почесть коленопреклонения, имя тайноистолкователя и, вступив в данные ему права, делается спасителем Египтян и Евреев. Иисусу, по восстании от гроба, дается всякая власть на небеси и на земли (Мф. 28:18), смиренная одежда плоти его изменяется в прославленную; покорная ему Церковь быстро проносит Его имя от страны в страну, уподобляясь коням в колесницах Фараоновых (Песн. 1:8). Преклоняется пред именем Его всякое колено небесных, земных и преисподних (Флп. 2:10). В Нем открывается свет, в Нем утверждается взаимный союз, Им совершается спасение Иудеев и язычников.

Иосиф, питая хлебом, поработил Фараону весь Египет (Быт. 47:21). Иисус, питая словом живота, покоряет всех Отцу своему (1 Кор. 15:28)» («Записки, руководствующие к основательному разумению книги Бытия…», ч. III, раздел «Искушение и возвышение Иосифа в Египте»).

Вавилонский след в Ветхом Завете – совершенно неслучайное явление, поскольку и библейская критика, и незашоренные церковные историки и богословы признают, что начало Священной истории иудейского народа (в т. ч. предыстория Исхода от сотворения мира до патриарха Иосифа, т. е. Бытие) было сотворено именно в период Вавилонского пленения, когда Иерусалим и храм были разрушены, а элита депортирована; требовалось объяснить самим себе произошедшую катастрофу и создать некие моральные основы дальнейшего существования – и так родилось Бытие (точнее, его заготовка, составленная из двух различных источников, Яхвиста и Элогиста, вошедшая в т. н. «Жреческий кодекс», полностью сформированный в Вавилоне). Разумеется, оно впитало в себя большой пласт мифов Междуречья – включая историю грехопадения (есть вавилонская печать с изображением мужчины и женщины – правда, одетых – около древа с плодами, и даже змий там присутствует), Потопа и т. д. Тогда же были более разработаны сказания о Моисее, Исходе, завоевании Святой земли и т. д., впоследствии целиком включенные в прочие книги Пятикнижия (т. е. Торы – Исход, Левит, Числа и Второзаконие) и книгу Иисуса Навина. Также родом из Вавилона и ряд иных библейских сочинений (преимущественно пророческих) или интерполяций; завершая эту необходимую интерлюдию, обратим внимание читателя на библейскую книгу Эсфирь, действующие лица которой – не кто иные, как вавилонские Астарта и Мардук, ставшие Эсфирью (Эстер в латинской версии) и Мардохеем.

Иосиф поселяется в Египте. Художник Дж. Тиссо

Кстати, библейский пророк Иезекииль отмечает поклонение иудеянок Таммузу, когда ангел в 5-й день шестого месяца «привёл меня ко входу в ворота дома Господня, которые к северу, и вот, там сидят женщины, плачущие по Фаммузе, и сказал мне: видишь ли, сын человеческий? Обратись и ещё увидишь большие мерзости» (Иезек. 8:14–15). Но завершим наше отступление.

Далее сюжет мифа о Таммузе развивается несколько по-иному, по крайней мере по сравнению с канонической версией Ветхого Завета о нахождении Моисея. Иштар решает вернуть сына, но царица ада предъявляет на него свои права, и вавилонские боги решают, что половину года Таммуз должен пребывать в аду у Эрешкигаль, а половину – на земле вместе с Иштар. Ребеночек подрос, стал любовником матери, и на рубеже лета и осени умер (как в это время, собственно, в переносном смысле «умирает» сжатое зерно, а в буквальном – умирает от зноя вся природа Междуречья), попав, таким образом, полностью в распоряжение Эрешкигаль (Нергал, царь преисподней и ее супруг, фигура менее чем эпизодическая, и весьма часто в сказаниях просто игнорируется). Можно предположить, что она так и подстроила (по крайней мере, такое обвинение выдвигали греческой Персефоне по поводу Адониса), а вопрос, как может умереть бог, адресуем древним; у того же Осириса с этим также проблемы не возникло.

Итак, Иштар отправляется в преисподнюю, для того чтобы вернуть к жизни Таммуза, и начинается поэма:

I

К стране безысходной, земле обширной

Синова дочь, Иштар, свой дух склонила,

Склонила Синова дочь свой дух пресветлый

К обиталищу мрака, жилищу Иркаллы.

К дому, откуда вошедший никогда не выходит,

К пути, на котором дорога не выводит обратно;

К дому, в котором вошедший лишается света,

Света он больше не видит, во тьме обитает;

Туда, где питье его – прах и еда его – глина,

А одет он, словно бы птица, одеждою крыльев.

II

На дверях и засовах простирается прах,

Перед вратами разлилось запустенье.

Ворот преисподней едва достигнув,

Иштар уста открыла, вещает,

К сторожу врат обращает слово:

«Сторож, сторож, открой ворота,

Открой ворота, дай мне войти.

Если ты не откроешь ворот, не дашь мне войти,

Разломаю я дверь, замок разобью,

Разломаю косяк, побросаю я створки.

Подниму я усопших, едящих живых,

Станет больше живых тогда, чем усопших».

III

Сторож уста открыл и вещает,

Обращается он к великой Иштар:

«Постой, госпожа, не сбрасывай двери,

Обожди ты снаружи, внутрь я войду,

Доложу твое имя царице Эрешкигаль».

Входит сторож, вещает Эрешкигаль:

«Сестра твоя это, Иштар, стоит у дверей,

Корчемница это великих пиров,

Возмутившая воды перед Эа-царем».

IV

Эрешкигаль, такое услышав,

Словно срубленный дуб, в лице пожелтела,

Как побитый тростник, почернели губы:

«Что ее сердце ко мне приносит,

Что ее чрево на меня замышляет?

Что же, и я с нею воссяду,

С Ануннаками вместе пить буду воду,

Наместо хлеба есть буду глину,

Пить наместо вина мутную воду,

О мужьях буду плакать, оставивших жен,

Буду я плакать вместе о женах,

Взятых от лона своих супругов,

Буду я плакать о малютке, о нежном,

Ранее срока прочь унесенном!»

V

«Ступай, о сторож, открой врата ей,

Поступи с ней согласно древним законам».

Приходит сторож, открыл врата ей:

«Входи, госпожа! Ликует Кугу!

Дворец преисподней о тебе веселится!»

VI

В одни врата ее ввел и снимает, убирает большую

тиару с ее головы.

«Зачем убираешь ты, сторож, большую тиару

с моей головы?»

«Входи, госпожа! У царицы земли такие законы».

В другие врата ее ввел и снимает, убирает

подвески с ее ушей.

«Зачем убираешь ты, сторож, подвески с моих

ушей?»

«Входи, госпожа! У царицы земли такие законы».

В третьи врата ее ввел и снимает, убирает

ожерелье с ее шеи.

«Зачем убираешь ты, сторож, ожерелье с моей шеи?

«Входи, госпожа! У царицы земли такие законы».

В четвертые врата ее ввел и снимает, убирает

щиточки с ее грудей.

«Зачем убираешь ты, сторож, щиточки с моих

грудей?»

«Входи, госпожа! У царицы земли такие законы».

В пятые врата ее ввел и снимает, убирает пояс

рождений с ее чресел.

«Зачем убираешь ты, сторож, пояс рождений

с моих чресел?»

«Входи, госпожа! У царицы земли такие законы».

В шестые врата ее ввел и снимает,

убирает запястья с ее рук и ног.

«Зачем убираешь ты, сторож, запястья с моих рук

и ног?»

«Входи, госпожа! У царицы земли такие законы».

В седьмые врата ее ввел и снимает, убирает

платочек стыда с ее тела.

«Зачем убираешь ты, сторож, платочек стыда

с моего тела?»

«Входи, госпожа! У царицы земли такие законы».

VII

Как издревле Иштар к преисподней сходила —

Эрешкигаль, ее видя, пред ней взъярилась,

Иштар не смутилась и к ней ступила.

Эрешкигаль уста открыла, вещает,

К Намтару-послу обращает слово:

«Ступай, Намтар, во дворце затвори ее,

Наведи шестьдесят болезней на сестру, на Иштар:

Болезнь очей на очи ее,

Болезнь ушей на уши ее,

Болезнь рук на руки ее,

Болезнь ног на ноги ее,

Болезнь сердца на сердце ее,

Болезнь главы на главу ее,

На всю на нее, на все ее тело».

VIII

Как Иштар, госпожа, сошла к преисподней —

Бык на корову больше не скачет,

Осел ослицы больше не кроет,

Жены при дороге не кроет супруг,

Спит супруг в своей спальне, спит жена у себя.

IX

Папсуккаль, посол великих богов,

Омрачился видом, в лице потемнел,

Оделся в худое, облекся в траур.

И пошел Папсуккаль к Эа-отцу,

И перед Эа бегут его слезы:

«Иштар на землю сошла, не восходит.

С той поры как Иштар сошла к преисподней, —

Бык на корову больше не скачет,

Осел ослицы больше не кроет,

Жены при дороге не кроет супруг,

Спит супруг в своей спальне, спит жена у себя».

X

Эа в глуби сердечной задумал образ,

Создал Аснамира, евнуха:

«Ступай, Аснамир, к вратам преисподней

лик обрати,

Семь ворот преисподней пред тобой распахнутся,

Эрешкигаль, тебя увидав, тебе да ликует,

Отдохнет ее сердце, ее чрево взыграет.

Ты заставь ее клясться, клясться великими богами,

«[………] создала [……..] в утробе.

Голову кверху, к меху Хальзику дух устреми!»

«О госпожа, пусть дадут мне Хальзику, из него

изопью я!»

XI

Эрешкигаль, такое услышав,

Ударила бедра, прикусила палец:

«Пожелал ты, Аснамир, чего не желают!

Я тебя прокляну великою клятвой,

Наделю тебя долей, незабвенной вовеки:

Снедь из канавы будешь ты есть,

Сточные воды будешь ты пить,

В тени под стеною будешь ты жить,

На черепицах будешь ты спать,

Голод и жажда сокрушат твои щеки».

XII

Эрешкигаль уста открыла, вещает,

К Намтару-послу обращает слово:

«Ступай, Намтар, во дворец, ударь [……..]

Постучи в черепицы из белого камня,

Изведи Ануннаков, на трон золотой посади их,

Иштар живою водой окропи, приведи ее».

Пошел Намтар во дворец, ударил [………]

Постучал в черепицы из белого камня,

Ануннаков извел, на трон золотой посадил их,

Иштар живою водой окропил и привел ее.

XIII

«Ступай же, Намтар, возьми ты Иштар;

А если она не даст тебе выкупа – верни ты ее».

И Намтар ее взял, [……………]

XIV

В одни врата ее вывел и вернул ей большую тиару

с ее головы.

В другие врата ее вывел и вернул ей подвески

с ее ушей.

В третьи врата ее вывел и вернул ей ожерелье

с ее шеи.

В четвертые врата ее вывел и вернул ей щиточки

с ее грудей.

В пятые врата ее вывел и вернул ей пояс

рождений с ее чресел.

В шестые врата ее вывел и вернул ей запястья

с ее рук и ног.

В седьмые врата ее вывел и вернул ей платочек

стыда с ее тела.

XV

«На Таммуза, дружка ее юности,

Чистую воду возлей, лучшим елеем помажь;

Светлое платье пусть он наденет,

И лазурная флейта разобьет его сердце,

И веселые девы полонят его мысли».

XVI

Перед Белили сокровища разложены,

Камни-глазочки полнят подол ее;

Жалобу брата услышала – и разбила Белили

сокровища.

Камни-глазочки рассыпались по небу:

«Брат мой единый, не плачь обо мне!»

«В дни Таммуза играйте на лазоревой флейте,

На порфирном тимпане с ним мне играйте,

С ним мне играйте, певцы и певицы,

Мертвецы да восходят, да вдыхают куренья!»

Итак, все закончилось хорошо, беда планетарного масштаба, когда все отказались размножаться, была преодолена; советский взгляд на вещи более экономически-прагматичен: боги испугались, что некому будет совершать им жертвоприношения, если люди вымрут, и потому спасли богиню любви и плодородия из ада.

Есть другой вариант поэмы, более древний и пространный, созданный шумерами, – «С великих небес к великим недрам»; она намного интереснее и драматичнее, действующие женские лица – те же: Эрешкигаль и Инанна (вавилонская Иштар). Однако отличия поразительны: в роли умирающего и воскресающего божества выступает сама Инанна. Она спускается в преисподнюю вовсе не из-за Думузи, а из-за смерти своего мужа Гугальанны – либо, как трактует это М. Элиаде, для того чтобы захватить царство смерти (тогда этот «фальшивый муж» – лишь предлог, тем паче что потом окажется, что муж у Инанны уже есть и жив себе здоров; однако об этом позже). Дело доходит до того, что адская царица убивает сестру, после того как ее раздевают так же, как в вышеприведенной поэме (очевидно, этим процессом богиня «разоружалась» от какой-то своей волшебной силы; это было ясно древним и дополнительных пояснений в тексте не требовало):

Древневавилонское изображение Эрешкигаль (по другой версии – Инанна-Иштар)

На Инанну взглянула – взгляд ее смерть!

Слова изрекла – в словах ее гнев!

Крик издала – проклятья крик!

Ту, что вошла, обратила в труп.

Труп повесила на крюк.

(«С великих небес…», 164–168).

Далее боги, к которым Инанна обращалась за помощью перед своим схождением, вступаются за нее, насылая муки на подземную царицу:

Эрешкигаль лежит и страждет!

Ее белые бедра не покрыты одеждой,

Ее груди, как чаши, ничем не прикрыты,

Ее голос как звонкая медь звенит,

Растрепаны косы, как лук-порей.

(«С великих небес…», 228–232)

Посланцы богов требуют одного – труп с крюка, который Эрешкигаль им в итоге отдает, и Инанну оживляют. Но Эрешкигаль согласна выпустить ее при одном условии:

«Кто из спускавшихся в мир подземный

выходил невредимо из мира подземного?

Если Инанна покинет “Страну без возврата”,

За голову голову пусть оставит!»

(«С великих небес…», 275–277)

Свита адских демонов следует за Инанной, и она упрашивает их не трогать нескольких своих благодетелей и друзей, пока не встречает Думузи – и с легкостью им жертвует!

Думузи в одежде власти в царском покое сидит на троне,

Демоны-«галла» его схватили.

Семеро их – его грудь разодрали, его кровь излили,

Семеро их – словно в горячке на него напали,

Пастушью флейту, свирель его на глазах его разбили!

Она на него взглянула – взгляд ее смерть!

Закричала она – в словах ее гнев,

Крик издала – проклятья крик:

«Его, хватайте его!»

Светлая Инанна пастуха Думузи отдала в их руки.

(«С великих небес…», 333–342)

Объяснения этому акту в тексте нет никакого, недоумение особенно усиливается, когда позже узнаем, что Думузи – муж Инанны. М. Элиаде остроумно, но вряд ли убедительно предполагает: «Удивляет в шумерской версии психологическая, то есть человеческая, мотивировка осуждения Думузи: все, похоже, объясняется гневом Инанны, когда она обнаружила своего супруга торжественно восседающим на ее троне». Со своей стороны можно предположить, что Думузи – возможно, бывший муж богини, отчего та так зла на него, ведь сходит в преисподнюю она ради мужа, которого зовут Гугальанна. Даже если допустить, что это разные имена оного человека, – не выходит! Тот – в царстве мертвых, а Думузи – на земле, да еще и на троне. Помнится, она и к герою Гильгамешу присватывалась, да только тот ее и укорил не только ежегодным плачем по Таммузу, но и преизрядным «послужным списком» (мы к нему еще вернемся).

Но возвращаемся к тексту. Преданный Думузи явно был не согласен отправляться в ад вместо жены, возопил к богам, помянув свои жертвоприношения, и тогда они обратили его в ящерицу, и он спасся от демонов. Те в ярости закричали, чтоб Инанна возвращалась в преисподнюю, она вновь «сдает» им Думузи, и из его очередной жалобы богам выясняется, что он, оказывается, был мужем Инанны (видимо, некогда, иначе при чем тут тогда Гугальанна?):

И юноша к Уту на небеса руки воздел:

«Уту, я же друг тебе! Меня, героя, знаешь ты!

Твою сестру я в жены брал,

А она в подземный мир ушла,

Она в подземный мир ушла,

Меня заменою отдала!

Уту, ты справедливый судья, да не схватят меня!»

(«С великих небес…», особый раздел «Малые демоны открывают пасти, большим демонам молвят слово», 23–28)

Другое произведение на ту же тему, «В жалобах сердца», приводит слова Думузи в следующем виде:

«Уту, ты мой шурин, а я твой зять!

В храм Эану я травы носил,

Свадебный дар в Урук приносил!

Светлые губы я целовал!

Светлое лоно Инанны ласкал!»

(«В жалобах…», 165–169)

Боги вновь спасают Думузи, обращая его в змею, затем в сокола, он спасается у своей сестры Гештинанны. Демоны ищут его там, подвергая Гештинанну пыткам: «Сорвали одежду, а она молчит! Смолу на лоно ее излили, а она молчит!» («С великих небес…», особый раздел «Малые демоны открывают пасти, большим демонам молвят слово», 62–63). В итоге Думузи ловят в загоне для скота, и поэма заключается следующим образом:

Дева Инанна [так решила]

По приговору Инанны свершилось.

[Дева Инанна] горько рыдает.

«Герой мой ушел, [погублен!]

Как теперь [решать судьбу?]

Твой срок – половина года, твоей сестры – половина года!

[День твой] да придет, и в день тот [вернешься!]

День твоей сестры придет, и в день тот она [вернется!]

Светлая Инанна за свою голову отдала голову Думузи!

Светлая Эрешкигаль!

Хороша хвалебная песнь тебе!»

(«С великих небес…», строки послесловия 3, 6—15)

Вот такой сюжет, сильно смахивающий на низкопробное индийское кино. Он абсолютно противоречит «официально устоявшейся версии» мифа об Иштар и Таммузе, но он, несомненно, является его прямым предшественником, что особенно подчеркивается текстуальными совпадениями. Да и мотив предательства переходит с Инанны на Иштар, о которой говорится: «Владык владычица, богинь богиня! Иштар, ты царишь полновластно, ты защитница людская! <…> Пожинаешь все сущее, словно колосья, тебя венчали тиарою власти! <…> Ты – предавшая друга подруга, владычица распри, ты ровняешь горы!»

Кроме того, шумерская концовка гораздо более логична, объясняя своеобразное «разделение по времени», проводимое Думузи на земле и в преисподней. К сожалению, произведение слишком большое, чтоб целиком помещать его в данную работу, да вдобавок существуют еще и параллельные тексты, описывающие лишь отдельные части сюжета, хотя и более детально, но их все можно найти в 1-м томе «Библиотеки всемирной литературы»: «Поэзия и проза Древнего Востока».

Брак Иштар и Таммуза. Шумерский рельеф

Как в случае с Осирисом, есть основания предполагать реальное существование Таммуза (Думузи), поскольку отрывочные древние надписи («Царские списки») упоминают двух исторических персонажей с этим именем, один из них был рыбак, другой – пастух (единственное свидетельство о последнем – Ниппурский царский список), и оба закончили жизнь царями: рыбак – властителем города Урука (XXVII в. до н. э.), пастух – властителем Бад-тибира (XXX в. до н. э.). Некоторые считали его сыном Семирамиды.

Анализируя сказания о Таммузе, видим, что на него наложили отпечаток те же аграрно-культовые представления, что и на Осириса. День его рождения, как всякого уважающего себя умирающе-воскресающего бога, – 25 декабря. Как и Осирис, Таммуз ассоциировался с зерном – интересно отметить сведения арабского писателя конца Х в. н. э. Эн-Недина о праздновании жителями Харрана еще в его время «праздника плачущих женщин» в середине месяца, именуемого Таммузом: «Женщины оплакивают его (Та-уза, как передает его имя автор. – Е.С.), так как господин жестоким образом его умертвил, кости его смолол на мельнице и развеял по ветру. В течение этого праздника женщины не вкушают ничего смолотого (мучного), а питаются лишь размоченной пшеницей, стручками, финиками, изюмом и тому подобными вещами». Явно бога постигла судьба зерна, коль скоро его перемололи! Это зерно «умирает» в земле, для того чтобы дать всход, и вместе с тем, естественно, «хлебный» Таммуз становится залогом воскресения и людей. О нем так пели вавилоняне: «Пастырь, царевич Таммуз, жених Иштар, государь преисподней, владыка могилы!.. Он идет, он уходит в земную грудь, наклоняется он к земле мертвецов, полный жалобы, в скорбь повергнутый». Еще более роль Таммуза в воскрешении людей прослеживается в поверье, что, когда он воскресает, души прежде умерших выходят из подземного мира на Землю – вроде как на побывку. Этих духов чествовали на особом празднестве, веря, что мученическая смерть Таммуза обеспечивает им прощение грехов, посмертное существование и, в итоге, воскресение. М. Элиаде видит в культе Таммуза этакое народное самоутешение: «Плач и ликование народа, отмечающие страдания, смерть и воскресение Таммуза или любого другого аграрно-космического божества, запечатлялись в сознании народов Древнего Востока в такой степени, масштабы которой еще не получили должной оценки. Ибо дело было не только в предчувствии воскресения, которое должно последовать за смертью человека, но в равной мере и в утешительной силе страданий Таммуза для каждого отдельного человека. Любое страдание можно было вытерпеть, если вспомнить о драме Таммуза… Таммуз, как и любой другой вариант того же архетипа, оправдывает, делает переносимыми страдания праведника. Бог – как (столько раз!) праведник, невинный – страдал без вины. Его унижали, избивали до крови, бросали в “колодезь”, то есть в ад. Там его навещала Великая богиня (или, по более поздним гностическим версиям, “посланец”), ободряя и оживляя его. Этот столь утешительный миф о страданиях бога долго оставался в сознании народов Востока».

А пока нищета себя утешала, царь развлекался, используя, как ни парадоксально, тот же самый миф. Как известно, в вавилонский Новый год (1—11-го числа месяца нисану, начинавшемуся по нынешнему календарю между 18 марта и 12 апреля) Таммуз возвращался из царства Эрешкигаль (наступала весна, все плодоносило), и Иштар спала со своим воскресшим сыном – вот и царь-батюшка воспроизводил этот сакральный брак с богиней, исполняла обязанности которой храмовая проститутка. Местом имения была особая потайная комната в храме. Многие вавилонские цари именовали Иштар своей супругой, хотя и в этом они шли весьма проторенной дорогой: Инанна была женой всех шумерских царей. Р. Патай сравнивает их следующим образом: «Трех-четырех примеров хватит, чтобы представить богиню, которая играла центральную роль и в религиозном ритуале, и в народном сознании Древнего Ближнего Востока. У разных народов ее зовут по-разному: у шумеров Инанной, у аккадов Иштар, у ханаанеян Анат, и все-таки в веках и даже тысячелетиях она не менялась. Вначале она объявила себя богиней любви и войны, и везде для нее были характерны целомудрие и распутство, материнская забота и кровожадность. Самой старшей из них была Инанна, великая шумерская богиня любви и войны, божественная хранительница Урука (библейского Ерхона), чье положение в шумерском пантеоне стало прочным около III тысячелетия до н. э. То, что ее считали девственницей, очевидно из двух эпитетов-приставок к ее имени: в мифах и других текстах ее чаще всего называют “девственная Инанна” или “чистая Инанна”. У шумеров она в первую очередь отвечала за сексуальные отношения, произведение потомства и плодовитость и безотказно отдавалась Думузи (Таммузу), древнему мифическому правителю шумеров, а потом становилась женой всех шумерских царей по очереди. Не оставалась она безответной к домогательствам простых смертных: в старой шумерской легенде рассказывается о садовнике, который однажды ночью воспользовался усталостью Инанны и овладел ею. Проснувшись утром, Инанна пришла в ярость, и ее месть, на современный взгляд, превзошла все разумные пределы. Однако она вела себя в соответствии со своим характером, потому что она была богиней безграничного гнева и безжалостного разрушения, “госпожой битв”, которая “хранила в своем гневливом сердце великую ярость”. Это она вооружила царя Хаммурапи (1728–1686 гг. до н. э.) и стала его “прекрасной хранительницей”. Более чем через тысячу лет, в дни Набонида (555/6—539 гг. до н. э.), ей все еще поклонялись в Уруке в выложенном золотом святилище, где Инанна была изображена на колеснице с впряженными в нее семью львами. Прямой наследницей Инанны в Месопотамии была Иштар, великая богиня любви и войны в аккадском пантеоне. Идентичность обеих богинь подтверждается тем фактом, что в некоторых аккадских текстах имена Инанна и Иштар взаимозаменяемы. Однако в вавилонской Иштар не соблюден баланс между девственным и распутным полюсами в ее природе: ее девственный аспект почти не упоминается, тогда как распутность подчеркивается до такой степени, словно она божественная шлюха. Во многих текстах об Иштар говорится как о “Корове бога Луны Сина”, и в этой ипостаси она властвовала над растениями, поливала их и взращивала. В заклинании, касающемся родов, сказано о “Корове Сина”, которую обрюхатил “молодой бычок” и которой трудно пришлось, пока ей не помогли два небесных духа. Когда она принимала человеческое обличье, то легко меняла любовь на ненависть: она любила и уничтожила очень много божеств, мужчин, зверей, включая льва, коня, птицу, садовника, несколько пастухов, героя Гильгамеша, Таммуза и так далее. Еще она перебывала женой многих земных царей, таких как Саргон Аккадский. Ее влияние распространялось на все человечество и на все звериное царство: когда она уходит в Нижний мир, люди и звери перестают совокупляться, а когда она вновь появляется, людей и зверей охватывает сексуальный голод. Но она также мать человечества, которая сказала о себе: “Это я дала жизнь людям”, – и еще она мать нескольких богов, среди которых бог огня, ее первенец. Ее называли “подругой богов с нежным голосом”. И еще она была “самой грозной богиней”, “Иштар поля битвы”, окруженная огнем, в военном головном уборе, поливающая огнем врагов. Она помогала побеждать своим возлюбленным, вавилонским царям, отдавая им свои могучие воинства. Среди воинских искусств ее особенно привлекала езда на колеснице: на ранней стадии ее “карьеры” она пыталась завоевать любовь Гильгамеша, обещая ему “колесницу из ляпис-лазури и золота”, а более чем через тысячу лет, во времена Птолемеев, ее все еще знали как “госпожу коней, владычицу колесницы”. Когда она не любила и не воевала, то восседала, внушая страх, на своем львином троне».

Обратимся к первоисточнику и вспомним слова Гильгамеша, обращенные к сватающейся к нему Иштар:

Гильгамеш уста открыл и молвит, вещает он

государыне Иштар:

«Зачем ты хочешь, чтоб я взял тебя в жены?

Я дам тебе платьев, елея для тела,

Я дам тебе мяса в пропитанье и в пищу,

Накормлю тебя хлебом, достойным богини.

Вином напою, достойным царицы,

Твое жилище пышно украшу

Твои амбары зерном засыплю,

Твои кумиры одену в одежды —

Но в жены себе тебя не возьму я!

Ты – жаровня, что гаснет в холод,

Черная дверь, что не держит ветра и бурю,

Дворец, обвалившийся на голову герою,

Слон, растоптавший свою попону,

Смола, которой обварен носильщик,

Мех, из которого облит носильщик,

Плита, не сдержавшая каменную стену,

Таран, предавший жителей во вражью землю,

Сандалия, жмущая ногу господина!

Какого супруга ты любила вечно,

Какую славу тебе возносят?

Давай перечислю, с кем ты блудила!

[…………………………….]

Супругу юности твоей, Думузи,

Из года в год ты судила рыданья.

Птичку-пастушка еще ты любила —

Ты его ударила, крылья сломала;

Он живет среди лесов и кричит: “Мои крылья!”

И льва ты любила, совершенного силой, —

Семь и семь ему ты вырыла ловушек.

И коня ты любила, славного в битве,

Кнут, узду и плеть ты ему судила,

Семь поприщ скакать ты ему судила,

Мутное питье ты ему судила,

Его матери, Силили, ты судила рыданья.

И еще ты любила пастуха-козопаса,

Что тебе постоянно носил зольные хлебцы,

Каждый день сосунков тебе резал:

Ты его ударила, превратила в волка —

Гоняют его свои же подпаски,

И собаки его за ляжки кусают.

Ишуллану, садовника отца, ты любила,

Что тебе постоянно носил фиников,

Каждый день тебе стол украшая, —

Подняла ты очи, к нему подошла ты: —

“О мой Ишуллану, твоей зрелости вкусим,

И, рукою обнажась, коснись нашего лона!”

Ишуллану тебе отвечает:

“Чего ты от меня пожелала?

Чего мать не пекла моя, того не едал я —

Как же буду есть хлеб прегрешенья и скверны?

Будет ли рогожа мне от стужи укрытьем?”

Ты же, услышав эти речи,

Ты его ударила, в паука превратила,

Поселила его среди тяжкой работы, —

Из паутины не вылезть, не спуститься на пол.

И со мной, полюбив, ты так же поступишь!»

Как услышала Иштар эти речи,

Иштар разъярилась, поднялась на небо

Поднявшись, Иштар пред отцом своим, Ану, плачет,

Пред Анту, ее матерью, бегут ее слезы:

«Отец мой, Гильгамеш меня посрамляет,

Гильгамеш перечислил мои прегрешенья,

Все мои прегрешенья и все мои скверны».

(«О все видавшем», таблица VI, 22–86)

Несколько комментариев к приведенному отрывку: Шарль Виролло считает, что Иштар всех своих неверных любовников (интересное уточнение!) превращала в птиц, но мало этого – ломала им крылья, и эти-то птицы кричали: «Каппи! Каппи!» – «О, мои крылья!» Так, видимо, древние пытались объяснить крик некоторых видов птиц. Расправа с козопасом есть и в другом варианте – там его превращают не в волка, а в леопарда, которого рвут на части собственные собаки, – а это уже прообраз греческой истории Актеона и Артемиды. Превращение богиней людей в птиц, зверей и т. д. (т. е. намек на то, что конь – не конь, а превращенный человек, также и лев) рассматривается Виролло как аллюзия к истории гомеровской Кирки (Цирцеи), обратившей в зверей спутников Одиссея (см.: «Одиссея», песнь Х). Может, и так, но всем известная Семирамида, на полубаснословные рассказы о которой перенесены многие сказания об Иштар, любила коня в его естественном виде. И. Ефремов в «Часе Быка» так толкует древний миф о гомеровской волшебнице: «Цирцея – великолепный миф незапамятных времён, возникший ещё от матриархальных божеств, о сексуальной магии богини в зависимости от уровня эротического устремления: или вниз – к свинству, или вверх – к богине. Он почти всегда истолковывался неправильно. Красота и желание женщин вызывают свинство лишь в психике тех, кто не поднялся в своих сексуальных чувствах выше животного. Женщины в прежние времена лишь очень редко понимали пути борьбы с сексуальной дикостью мужчины, и те, кто это знал, считались Цирцеями. Встреча с Цирцеей была пробным камнем для всякого мужчины, чтобы узнать, человек ли он в Эросе. Сексуальная магия действует лишь на низкий уровень восприятия Красоты и Эроса».

Впрочем, Иштар была не только «божественной шлюхой», но и покровительницей свадеб:

Когда супруг на ложе возляжет,

Да спит жена с супругом вместе!

Во время замужества и женитьбы

Пусть Иштар в доме свекра ликует!

(«Когда боги, подобно людям…», таблица I, 298–301)

Об Астарте можно было бы писать еще много, но это, пожалуй, уведет нас от основной темы, поэтому, памятуя о Таммузе, «священном браке» и т. д., остановимся немного лишь на священной проституции. Архимандрит Никифор (Бажанов) отмечает: «Идолослужение Астарте велось с древних времен и было очень распространено. Даже Соломон ввел поклонение этому идолу в самом Иерусалиме (III Цар. 11: 5—33). Думают, что 400 пророков дубравных, питающихся от стола Иезавели (III Цар. 18: 19), состояли на служении означенной богине… Священное Писание называет Астарту мерзостью Сидонскою (IV Цар. 23:13), так как служение ей сопровождалось самыми гнусными оргиями и развратом».

Действительно, большая часть обнаруженных статуэток и культовых медальонов Астарты изображает ее нагой, поддерживающей руками свои аппетитные груди. Д. Харден оставил интересное описание финикийско-пунической статуэтки Астарты из Испании: «Статуэтка представляет Астарту, сидящую на троне, с расположенными по бокам сфинксами. Астарта держит на вытянутых руках большую чашу, ее груди проколоты. Это явно чудотворная статуэтка. В голове есть отверстие, через которое наливалось молоко. Отверстия в грудях затыкались воском, тающим при легком нагревании. В нужный момент религиозной церемонии молоко вытекало из грудей в чашу». Что и говорить, во все века самым ценным элементом женского молока была все-таки тара.

В Греции Астарту довольно быстро отождествили с Афродитой – мы неслучайно упомянули Элладу, ибо скоро предоставим слово Геродоту, однако отметим здесь, что это – не совсем верно, и к этой теме мы еще вернемся в другой главе, посвященной Адонису. Здесь же процитируем «отца истории» и посмотрим, как азиатская богиня заразила священной проституцией Грецию:

«Самый же позорный обычай у вавилонян вот какой. Каждая вавилонянка однажды в жизни должна садиться в святилище Афродиты и отдаваться [за деньги] чужестранцу. Многие женщины, гордясь своим богатством, считают недостойным смешиваться с [толпой] остальных женщин. Они приезжают в закрытых повозках в сопровождении множества слуг и останавливаются около святилища. Большинство же женщин поступает вот как: в священном участке Афродиты сидит множество женщин с повязками из веревочных жгутов на голове. Одни из них приходят, другие уходят. Прямые проходы разделяют по всем направлениям толпу ожидающих женщин. По этим-то проходам ходят чужеземцы и выбирают себе женщин. Сидящая здесь женщина не может возвратиться домой, пока какой-нибудь чужестранец не бросит ей в подол деньги и не соединится с ней за пределами священного участка. Бросив женщине деньги, он должен только сказать: “Призываю тебя на служение богине Милитте!” Милиттой же ассирийцы называют Афродиту. Плата может быть сколь угодно малой. Отказываться брать деньги женщине не дозволено, так как деньги эти священные. Девушка должна идти без отказа за первым человеком, кто бросил ей деньги. После соития, исполнив священный долг богине, она уходит домой, и затем уже ни за какие деньги не овладеешь ею вторично. Красавицы и статные девушки скоро уходят домой, а безобразным приходится долго ждать, пока они смогут выполнить обычай. И действительно, иные должны оставаться в святилище даже по три-четыре года. Подобный этому обычай существует также в некоторых местах на Кипре» («История», I, 199).

Иштар. Вавилонский рельеф

Кипр вообще находился под сильнейшим финикийским влиянием, вместе с греческим и создавшим неповторимую культуру этого острова, но об этом – позже, в своем месте. Пока лишь отметим слова греческого писателя Периклиса Хаджикириакоса о том, что культовая проституция, «…которая практиковалась в храмах Афродиты на Кипре… это восточный религиозный обычай, принятый на острове задолго до того, как в эпоху эллинизма по всему острову было установлено господство греческих богов».

Ф.Ф. Зелинский отмечает наличие культа Афродиты-Астарты в Коринфе: «[У эллинов] культы безнравственные, сопряженные с жестокой или развратной обрядностью, были запрещены; но все же встречаются исключения, и мы не можем не посетовать на коринфян, что они, владыки международной торговли в VII–VI вв. до Р.X., допустили в свой приморский город, под именем Афродиты, семитскую Астарту с ее “иеродулией”, т. е. с религиозной проституцией. “Мы соперничали с финикиянами, – сказали бы они в свою защиту, – которых и победили; не могли же мы отказать в почете богине, которая так явно покровительствовала им на море”. Все же было нечестиво вводить у себя отвратительный варварский обычай и пятнать им чистый образ древнеэллинской богини красоты и любви. Афиняне, счастливые соперники коринфян в VI–V вв. до Р.X., в этом за ними не последовали – и были, разумеется, правы». Отметим, кстати, что священных коринфских проституток упоминает, например, уже Пиндар (517–443 гг. до н. э.) в V в. до н. э. в частично сохранившемся энкомии Ксенофонту Коринфскому:

Девицы о многих гостях,

Служительницы богини Эова,

В изобильном Коринфе

Воскуряющие на алтаре

Бледные слезы желтого ладана,

Мыслью уносясь

К небесной Афродите, матери любви,

И она вам дарует, юные,

Нежный плод ваших лет

Обирать без упрека с любвеобильного ложа:

Где вершит Неизбежность, там все – хорошо.

…

…

Но что скажут мне правящие над Истмом,

Запев этой песни, сладкой, как мед,

Слыша общий с общими женами?

Мы познали золото пробным камнем…

…

…

О владычица Кипра,

Сюда, в твою сень

Сточленный сонм юных женщин для пастьбы

Вводит Ксенофонт,

Радуясь о исполнении своих обетов.

Греко-египетский автор поздней Античности Афиней (170–223 гг. н. э.) в своем «Пире мудрецов» так комментирует сочинение Пиндара: «Ксенофонт Коринфский, отправляясь на Олимпийские состязания, дал обет подарить в случае победы в храм богини [50] гетер» («Пир мудрецов», XIII, 33). Иногда считают, что 100.

Закольцуем наше обозрение доказательством того, что Иштар была Таммузу не только женой/любовницей, но и матерью:

«Увы, мужественный мой Думу (Таммуз)! Увы, чадо Нинги-шзиды!.. Бурный вихрь сломил его… Он сокрушен, как тростник… Мужественный, он оставил свое поле, пастырь Таммуз, и утеснен. Да возгласит над ним его мать плач, плач, стенание да возгласит по нем. Идя, она жалобно рыдает; сидя, она простирает руки к сердцу. Она издает стоны, стоны жалобные; она испускает крики, крики жалобные. Таммуз, ты – в месте пустом, ты исторгнут, куда ты взят? Ты – в месте печали, ты пребываешь там без радости, а ты озарял радостью мрак Белит-цери».

Есть еще один интереснейший миф, который связывает Таммуза, с одной стороны, с египетской Исидой, известной в Финикии, как Баалат-Гебал – «Владычица Библа», а с другой – с легендами об умерщвленных кабанами консортах богинь Адонисе и Аттисе, о которых мы будем говорить особо позже. Суть мифа такая: в поисках трупа Осириса Исида добралась до финикийского Библа, о чем мы уже знаем из трактата Плутарха, где в итоге и нашла тело мужа в деревянной колонне царского дворца. Из-за этого Библ стал пользоваться ее особенной любовью. Далее сюжет начинает развиваться по-своему, в отличие от версии Плутарха. Баалат-Гебал становится царицей Кипра и женой бога войны (это во многом сближает ее с Афродитой). Далее она влюбляется в финикийца Таммуза, направляется в Библ, где и отдается ему. Ревнивый супруг последовал за Баалат-Гебал в Финикию и, выждав, когда Таммуз отправится на охоту, предстал перед ним, обратившись в дикого кабана, завлек в чащу, где и растерзал. Баалат-Гебал собрала его останки, погребла их в Афаке у истоков протекавшей к югу от Библа реки Адонис (!) и, постоянно пребывая на его могиле, умерла с горя. Боги сжалились над влюбленными и воскресили обоих, вручив богине власть над Библом.

Другая версия тоже любопытна, ибо связана все с той же упомянутой ранее темой «утопления» Таммуза. На этот раз речь идет о Балаат-Гебал и ее маленьком сыне, которые, спасаясь от боевых действий меж тамошними богами, бросились в реку. Две рыбы приняли их на свои спины и вынесли на берег, за что он их отблагодарил тем, что взяли на небо (так объясняется появление соответствующего зодиакального созвездия). Сын Баллат-Гебал стал богом любви, а ей самой, как и в предыдущем мифе, ставший верховным богом победитель Эл вручил власть над Библом.

Помянув Эла, скажем несколько слов и о нем – как-никак, супруг Иштар. Более того – и наш Всевышний, и мусульманский Аллах, еще и Илья-пророк. Нет, автор не сваливает все в одну корзину, просто такая вот эволюция произошла, основные вехи которой мы кратко и представим. Финикийский Эл, известный также как творец всего сущего, был верховным богом, причем отстраненным ото всего старцем, «делегировавшим» часть своих полномочий по управлению отдельными народами, землями и городами богам помельче, так что сами финикийцы называли его богом «далеким и равнодушным» (что отчасти сближает его с иудейским Яхве); иногда изображался с четырьмя глазами – по два спереди и сзади, и четырьмя крыльями, два из которых сложены. Сыном Эла и Астарты был быкорогий Ваал (Вал, Бел).

У ветхозаветного иудейского Бога много имен, и наиболее распространенные (после Яхве) – Эл или Ил (не будем вдаваться в тонкости еще одного имени – Элохим, которое, по ходу дела, является формой множественного числа!). И уже давно не секрет, благодаря папирусам Элефантины и иным археологическим находкам, что у Яхве тоже когда-то была жена, Анат-Яху, путешествовавшая вместе с ним в переносном ящике – прообразе Ковчега Завета, или Ашера, или Шехина, как убедительно доказали И.А. Крывелев и Р. Патай, и только в целях выстраиваемого евреями строгого монотеизма ее «следы» были в Писании подчищены – хотя не очень тщательно и не до конца, что и позволило говорить об этой первой супруге Яхве (а то и целом гареме). В Египте еще до середины IV в. до н. э. существовал иудейский храм в Элефантине, где поклонялись не только Яхве, но и его супруге, и более мелким божествам.

Нелишне привести две цитаты из Нового Завета, в которых распятый Христос обращается к своему Отцу: «А около девятого часа возопил Иисус громким голосом: Или, Или! лама савахфани? то есть: “Боже Мой, Боже Мой! – для чего Ты Меня оставил?” Некоторые из стоявших там, слыша это, говорили: Илию зовёт Он» (Мф. 27:46–47); «В девятом часу возопил Иисус громким голосом: Элои! Элои! ламма савахфани? – что значит: “Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?” Некоторые из стоявших тут, услышав, говорили: вот, Илию зовёт» (Мк. 15:34–35). Пожалуйста, обе формы божьего имени налицо, особенно если реконструировать придыхательное «х» во втором случае – Эло(х)и.

Аллах ислама – фактически тот же финикийско-иудейский Эл, само созвучие имен (Аллах-Элохим) более чем очевидно, да и, кстати, христианское богословие гласит, что Аллах мусульман – это Бог Отец.

Что же до Илии-пророка, то библейской критикой давно доказано, что он, как и Моисей (об этом мы упоминали ранее), – древние израильские (или даже ханаанские) божества воды и огня, впоследствии «очеловеченные» при утверждении иудейского монотеизма, «жертвой» которого стала упоминаемая выше Шехина – мы уже упоминали, что Моисей («из воды взятый») прославился такими «чудесами», как разделение вод Красного моря при исходе евреев из Египта, источение воды из скалы в пустыне во время того же исхода и т. д. Чудеса же Илии-пророка, естественно, связаны с огнем, регулярно сводимым им с неба, – можно вспомнить попаление жертвы при состязании с жрецами Ваала (причем проигравших, в количестве 500, грозный Илия обезглавил собственноручно), истребление небесным огнем же двух отрядов посланных за Илией воинов, ну и, наконец, широко известное «огненное» вознесение пророка заживо. Да и на Руси он «заведовал» молнией. Посему далеко не случайно их совместное явление «новому» Богу – Иисусу Христу, при Его Преображении…

Но возвратимся к Элу и Иштар. Предложенная выше реконструкция их отношений – наиболее признанная, но далеко не единственная. Рафаэль Патай вот дает несколько отличную реконструкцию ханаанской тетрады божеств – старшая пара – Эль (Элкунирса), творец земли, бог-бык, и его жена, богиня моря (могла при этом быть и сестрой, и даже самозарожденной дочерью) Ашерту (еврейская Ашера); младшая пара – их дети-супруги Хадад (тот же Ваал), бог бури, дождя и плодородия (самое интересное с точки зрения нашей книги – мог иметь способность периодически умирать и воскресать, на то он и символ урожая; как сказано у Христа: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12:24), и Иштар (она же Астарта и/или Анат), богиня любви и войны, девственница и крайняя распутница, зачинающая, но не рожающая. Иногда Ваал считается верховным мужским божеством, в то время как Астарта – женским (здесь налицо сходство с частью реконструкции Патая). Опять же «Ваал» в переводе – всего лишь «господин», даже «Господь», поэтому именоваться так мог любой верховный бог того или иного племени или города, почему потом, для большего удобства «идентификации», к «общему» добавлялись топонимы – например, Ваал-Гад, Ваал-Пеор и др.

Иштар в ипостаси Анат – то еще явление! Р. Патай пишет: «Ханаанейская Анат… очень близка характером и обличьем Инанне и Иштар, так что ее можно считать западным вариантом великой богини Месопотамии… В угаритской мифологии Анат чрезвычайно важная фигура, богиня любви и войны, девственная и распутная, влюбчивая, подверженная неконтролируемым приступам ярости и чудовищным приступам жестокости. Она – дочь Эля, небесного бога, и его жены Ашеры Морской. У нее так много общего с шумерской Инанной и аккадской Иштар, что можно подумать, она наследница или родственница этих великих месопотамских богинь. Однако, вместо того чтобы озаботиться в первую очередь поиском новых возлюбленных среди божеств, людей или животных, как, считается, делала Иштар, Анат большую часть своей энергии тратила на поле битвы. Она тоже, в этом нет сомнений, была типичной богиней любви, одновременно целомудренной и неразборчивой в связях. Ее характер точно описан в египетском тексте XIII в. [до н. э.], в котором она и Астарта названы “богинями, которые зачинают, но не носят”, что означает их плодовитость с сохранением девственности. В угаритских мифах ее постоянно называли девственной Анат или девицей Анат. И даже Филон Библиус, живший в начале II в. н. э., все еще упоминает о девственности Анат, которую он идентифицирует с Афиной, знаменитой богиней-девственницей греков. Подобно Иштар, Анат называли “хозяйкой небес, госпожой всех богов”, и, подобно Иштар, она любила богов, людей, зверей. Больше других она любила своего брата Ваала. При ее приближении Ваал прогонял других жен, и она, готовясь к уединению с ним, купалась в росе и натирала себя кашалотовой амброй. “Реальное” единение Анат и Ваала описано с графической четкостью, что уникально даже для незастенчивых описаний, обычных в ближневосточных текстах. В месте, называвшемся Дубром, Ваал семьдесят семь раз возлежал с Анат, которая принимала для такого случая образ нетели, и похоже, что дикий бык – сын Ваала – плод этого союза. Смертным возлюбленным Анат был Акат… В качестве матери Анат, по-видимому, была одной из двух кормилиц богов и кормила грудью царя Керета, отчего одним из обращений к ней было “прародительница людей”. В Египте Анат рассматривается как супруга бога Сета, и в египетском магическом тексте XIII в. до н. э. в неожиданно садистских выражениях описывается, как Сет на морском берегу лишает девственности Анат. И все же эти приключения на полях любви бледнеют по сравнению с великими достижениями Анат на войне и в бою. В самом деле, ни одна древняя ближневосточная богиня не была более кровожадной. Ее было легко спровоцировать, и едва она начинала драться, как доходила до неистовства и крушила-убивала всех направо и налево. Очевидно, что ей нравилось драться: она уничтожала народы и Востока и Запада, так что головы людей летели как снопы, а руки – как саранча. Не удовлетворенная этим, она привязывает отрубленные головы себе на спину, а руки – за пояс, после чего стоит по колено в крови и по пояс среди трупов героев. Вот так она достигает своего: ее печень переполнена смехом, а сердце – радостью (в этом явно есть уже что-то от индийской Дурги, если не Кали! – Е.С.). Поклонение кровожадной и воинственной Анат пришло в Египет еще до XIII в. до н. э. Для египтян она тоже была “Анат, хозяйкой небес и госпожой богов”, богиня-воительница, которая ассоциировалась с лошадьми и колесницами и которая со щитом и копьем защищала фараона. Действительно, из-за ее воинственной натуры Анат в Египте звали “богиней, победительницей, женщиной под стать мужчине, одетой как мужчина и обнимаемой как женщина”. При этом Анат опускается до ритуального каннибализма, поедая труп Ваала, своего брата и мужа».

Иштар. Древневавилонская статуэтка

М. Элиаде отмечает исторический курьез, когда поклонявшиеся Ваалу гиксосы завоевали Египет, а ведь этого бога они отождествляли с Сетом – таким образом, «выдвижение убийцы Осириса в высший разряд определенно означало жестокое унижение для египтян».

Далее мы поведем рассказ об очередном умирающе-воскресающем боге Междуречья, причем в этом отношении у нас будет полная чехарда и мешанина – как и вся мифология Месопотамии, этого своеобразного плавильного котла народов и их культур и верований. Ваал – он же Вил, он же Бэл (все это понятно по созвучию имен), но в итоге Бэл уже ассоциируется с Мардуком! А это уже иного рода божественная личность. Некогда он был одним из многочисленных местных богов природы, такой же умирающе-воскресающий, как все они. Почитали его в Вавилоне. Но затем, в связи с историческими условиями – возвышением Вавилона и поглощением им прочих окрестных городов-государств – возвысился и Мардук, став из «обычного» бога верховным. Хитрые жрецы быстро изготовили соответствующую легенду, дошедшую до нашего времени в поэме «Энума элиш» («Когда вверху»). Из изначального хаоса проглядывают смутные фигуры изначального Апсу – творца, его советника Мумму и «родившей всех» Тиамат. Порожденные Апсу и Тиамат боги беспокойны, они тревожат «чрево Тиамат», и Апсу с Мумму решают уничтожить их, но Тиамат заступается за них – на свое же горе. Новое поколение богов стремится упорядочить хаос, отделив влагу от тверди и воздух от огня (знакомые по греческой натурфилософии 4 элемента). Эйа усыпил Апсу и расчленил его, пленил и связал Мумму, но оставшаяся на свободе Тиамат плодит чудовищ и склоняет на измену бога Кингу, ставшего ее любовником, полководцем и главным советником:

Они вокруг Тиамат столпились,

Днем и ночью, взбешенные, помышляют о мести,

Львы рычащие, они готовятся к бою.

Держат совет, дабы устроить битву.

Матерь Хубур, что все сотворяет,

Неотвратимое множит оружие, исполинских

делает змеев!

Остры их зубы, их клыки беспощадны!

Она ядом, как кровью, их тела напитала,

В ужас драконов свирепых одела,

Окружила нимбами, к богам приравняла.

Увидевший их падет без силы!

Если в битву пойдут, то уже не отступят!

Гидру, Мушхуша, Лахаму из Бездны она сотворила,

Гигантского Льва, Свирепого Пса, Скорпиона

в человечьем обличье,

Демонов Бури, Кулилу и Кусарикку.

Безжалостно их оружие, в битве они бесстрашны!

Могучи творенья ее, нет им равных!

И еще сотворила одиннадцать этим подобных!

(«Когда вверху…», таблица I, 129–146)

Боги в ужасе, никто не решается сразиться с полчищами Тиамат, и тогда лишь Мардук, четырехглазый и четырехухий сын Эйи и Дамкины, идет на бой, предварительно вырвав у деморализованных богов согласие на то, что в случае победы он станет главным:

Если я мстителем за вас стану,

Чтоб Тиамат осилить и спасти ваши жизни, —

Соберите совет, возвысьте мой жребий!

В Убшукине радостно все вместе воссядьте!

Мое Слово, как ваше, да решает судьбы!

Неизменным да будет все то, что создам я!

И никто приказ моих уст не отменит!

(«Когда вверху…», таблица II, 123–129)

Небожители радостно согласились:

Все великие боги, что решают судьбы.

К Аншару пришли, Убшукину заполнили.

Поцеловали друг друга, обнялись в совете.

Повели беседы, на пиру воссели.

Вкусили хлеба, вина испили.

Сладкое питье в нутро их бежало.

Отяжелели плотью они от пива.

Взвеселились весьма, взыграла их печень,

И Мардуку, мстителю, вручили судьбы.

(«Когда вверху…», таблица III, 130–138)

Друг на друга пошли Тиамат и Мардук, из богов

он мудрейший,

Ринулись в битву, сошлись в сраженье.

Сеть Владыка раскинул, сетью ее опутал.

Злой Вихрь, что был позади, он пустил пред собою,

Пасть Тиамат раскрыла – поглотить его хочет,

Он вогнал в нее Вихрь – сомкнуть губы

она не может.

Ей буйные ветры заполнили чрево,

Ее тело раздулось, ее пасть раскрылась.

Он пустил стрелу и рассек ей чрево,

Он нутро ей взрезал, завладел ее сердцем.

Ее он осилил, ей жизнь оборвал он.

Труп ее бросил, на него наступил он.

Как убил он предводительницу Тиамат,

Рассеялось войско ее, разбежались отряды…

На ноги Тиамат наступил Владыка.

Булавой беспощадной рассек ей череп.

Он разрезал ей вены, и поток ее крови

Северный ветер погнал по местам потаенным,

Смотрели отцы, ликовали в веселье.

Дары заздравные ему послали.

(«Когда вверху…», таблица IV, 93—106, 129–134)

Убив Тиамат, Мардук рассек ее тело пополам:

Усмирился Владыка, оглядел ее тело.

Рассек ее тушу, хитроумное создал.

Разрубил пополам ее, словно ракушку.

(«Когда вверху…», таблица IV, 135–137) —

и сотворил из одной половины землю, из другой – небо. Этот же момент – победа Бога над морским чудовищем (а именно так большая часть исследователей представляет себе Тиамат) – есть и в Ветхом Завете, причем неоднократно: «Ты владычествуешь над яростью моря: когда воздымаются волны его, Ты укрощаешь их. Ты низложил Раава, как поражённого; крепкою мышцею Твоею рассеял врагов Твоих» (Пс. 88:10–11). «В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим и крепким, левиафана, змея, прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убьет чудовище морское» (Ис. 27:1). «Боже, Царь мой от века, устрояющий спасение посреди земли! Ты расторг силою Твоею море, Ты сокрушил головы змиев в воде; Ты сокрушил голову левиафана, отдал его в пищу людям пустыни» (Пс. 73:14). И еще: «Это – море великое и пространное: там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые с большими; там плавают корабли, там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем» (Пс. 103:26). «Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?» (Иов. 40:20).

Мардук побеждает Тиамат. Древневавилонское изображение

Бог-предатель Кингу был казнен Мардуком, и далее – весьма интересный момент: боги сотворили человека из глины с примесью крови бога-изменника. Здесь видна интересная параллель с трагической историей греческого Диониса-Загрея (о нем подробно – в соответствующей главе), которого разорвали и съели титаны, коих, в свою очередь, испепелил Зевс, и из этого праха был создан человек, сочетающий в себе природу бога (Диониса) и диких необузданных тварей (титанов).

Так верховный бог Вавилонии Мардук совместил в себе черты восточного деспота-царя и жертвенного бога плодородия. Одно явно противоречило другому, и вот тогда, видимо, для преодоления этого логического разрыва, и возник обычай этакого «шутовского царя», о котором мы имеем достаточно информации из различных источников. Как и большая часть древнего шутовства, оно было довольно кровавым и, опять же, вероятно, относит нас к совсем уже древним временам и обычаям, о которых мы упоминали ранее – о выборе ритуального царя, консорта богини, по прошествии определенного времени убиваемого ради поддержания плодоношения природы.

Смерть Бэла-Мардука, равно как и некоторые детали «праздника», приводятся в следующем ассирийском документе, опубликованном в 1918 г. археологом Циммерном: «Это – Бэл, когда он удерживается в скале. Это – дом на краю скалы, внутри которого допрашивают его. Это раны, которыми он изранен, сочатся его кровью. Вот как он вступает в скалу. Это – голова преступника, которого уводят с ним и затем умерщвляют. После того как Бэл вошел в скалу, город приходит в смятение… Это – его одежды, которые уносятся… Вот почему она (богиня) своей рукой смывает кровь сердца, которую пролили. В темницу, прочь от света и солнца, заставили его спуститься. Это – его стражи, их поставили над ним, они стерегут его. Там ищут Бэла: где он томится? Это – дверь гроба; она (богиня) входит туда, она ищет его. Она взывает: О, мой брат, мой брат! И вот происходит… что он снова выходит из внутренности скалы».

Итак, намек на кровавую трагедию, приключившуюся с Мардуком, вполне ясен, равно как и то, что в мистерии его смерти и воскресения принимали участие как минимум два подневольных человека, одного из которых убивали, второй же представлял Бэла воскресшего (после чего отпускался на свободу; Н. Румянцев видит в этом обычае параллель с историей осуждения Иисуса и освобождением разбойника Вараввы).

Больше ясности в ином – как именно проистекали празднества и какое участие принимал в них «фальшивый царь», именуемый Зоганом, замещавший не только реального властителя Вавилона, но и бога-страстотерпца Мардука. Празднование проводилось в первые дни месяца нисана – то есть как раз в момент воскресения Таммуза и совокупления с ним Иштар; более того, читатель, знакомый с чеканными словами из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» («В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат»), тут же вспомнит, что и распятие Христово произошло именно в этом месяце – явно это не совпадение.

2-го числа верховный жрец Мардука, омывшись речной водой, входил в храм и начинал череду богослужений. 3-го числа вечером он выдавал двум мастерам ценные породы дерева (кедр и тамариск), драгоценности и т. д., чтобы к 6-му числу они изготовили, не отлучаясь из храма, две ритуальные статуэтки. 4-го числа жрец молился перед статуями Бэла (Мардука) и его супруги Бэлтии (Сарпаниту) и зачитывал поэму о сотворении мира – ту самую «Энума элиш», фрагменты из которой приведены ранее; что интересно, зачастую борьба Мардука с Тиамат показывалась в своего рода священной театральной постановке, мыслилась же не как прошлое (разовый акт творения), но как нечто, разворачивающееся именно сейчас (недаром жрец возвещал: «Да продолжает он (Мардук. – Е.С.) побеждать Тиамат и сокращать ее дни!»). В 5-й день жрец вновь молился перед божественными супругами, причем, обращаясь к Мардуку, говорил: «Господь мой – бог мой, господь мой – владыка мой; есть ли господь иной, кроме него?» Человек, знакомый с христианством, сразу вспомнит библейскую заповедь «Шма Исраэль» («Слушай, Израиль»): «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6:4). А кого нелегкая заносила в церковь за богослужение на Троицу, припомнит и иное, еще более подходящее: «Кто Бог велий яко Бог наш? Ты еси Бог, творяй чудеса…»

5-го числа имело место ритуальное очищение храмов, которое совершал особый маг типичными шаманскими способами – окроплением водой, окуриванием, ударами в тимпан, помазанием дверей храма кедровым маслом и т. д., после чего отрубал голову барану, тушкой которого обтирал храм, сопровождая данное дело молитвословием. Затем и тушка, и голова выкидывались в реку Евфрат. Утром 6-го числа извлекалось на свет особое покрывало – «золотое небо»; Мардук приглашался в храм изгнать всю скверну, ему накрывали роскошный стол (к этому моменту мы вернемся позже), в святилище приглашался царь, который исповедовался у статуи Мардука следующим образом. Он слагал с себя все атрибуты власти, жрец складывал их у подножия статуи, после чего давал царю пощечину, проводил перед статуей и, взяв за уши, ставил на колени. Царь исповедовался; вот пример исповеди Междуречья, который был бы вполне уместен в устах любого христианина, если исключить из него упоминание «неведомого бога» и богини: «О, Господь, велики грехи мои! О, бог, которого я не знаю, велики грехи мои!.. О, богиня, которую я не знаю, велики грехи мои!.. Человек не знает ничего, он не знает даже, грешит он или творит добро… О, мой Господь, не отвергай своего слугу! Грехов моих семижды семь… Изгладь мои прегрешения!» Известно, что на «исповеди» царь оправдывался: «Я не совершал греха, о Господь моей страны, я не оставлял заботу о твоей божественности», а жрец ритуально отвечал ему: «Не бойся… Мардук услышит твою молитву. Он расширит твое царство…» По очистке совести жрец возвращал царю его инсигнии, причем второй раз давал пощечину и внимательно наблюдал: если текли слезы – бог простил царя, если нет – значит, еще гневался. Так или иначе, формальный процесс отречения от власти завершался ее возвращением и благословением божества на продолжение правления после очередного поистине скоморошного «обнуления». Порой царь брал статую за руку, словно физически принимая власть. 40 трехфутовых тростинок связывались пальмовой веткой и помещались в храмовый ров, туда же добавлялись мед, молоко и масло, приводили белого быка, которого, надо полагать, с молитвами там и сжигал царь, собственноручно запаливая огонь. Вечером того же дня обезглавливались и сжигались две ритуальные статуэтки из кедра и тамариска (до того им предлагали ритуальные хлебцы). К этому моменту М. Элиаде привязывает отпущение козла, аналогичное иудейскому, – на него возлагали все грехи и изгоняли в пустыню (см.: «И возьмет двух козлов и поставит их пред лицом Господним, у входа скинии собрания; и бросит Аарон об обоих козлах жребии: один жребий для Господа, а другой жребий для отпущения; и приведет Аарон козла, на которого вышел жребий для Господа, и принесет его в жертву за грех, а козла, на которого вышел жребий для отпущения, поставит живого пред Господом, чтобы совершить над ним очищение и отослать его в пустыню для отпущения… И совершив очищение святилища, скинии собрания и жертвенника, приведет он живого козла, и возложит Аарон обе руки свои на голову живого козла, и исповедает над ним все беззакония сынов Израилевых, и все преступления их, и все грехи их, и возложит их на голову козла, и отошлет с нарочным человеком в пустыню: и понесет козел на себе все беззакония их в землю непроходимую, и пустит он козла в пустыню» (Лев. 16:7—10, 20–22).

8-го числа статуи Мардука и его жены перевозили в ритуальной лодке на колесах в загородный храм, Бит Акиту, именуемый «чертогом богов». Туда же свозились статуи иных богов, бог старого года (зимнего солнца) передавал власть богу года нового (Мардуку), божественный совет решал судьбы грядущего года, затем Мардук возлежал со своей женой (исполнял это действо, опять же, царь-батюшка с храмовой проституткой, причем М. Элиаде считает, что это было лишь кульминацией коллективной оргии), и 11-го числа богов развозили обратно по их храмам.

Тот же румынский автор дает следующую трактовку всего происходившего, видя в нем ежегодное повторение космогонии, т. е. рождения мира: «В Вавилоне во время церемонии акиту, которая проходила в последние дни старого и первые дни Нового года, торжественно декламировали Энума элит (так в тексте. – Е.С.) – «Поэму о Сотворении». Ритуальная декламация воспроизводила бой Мардука с морским чудовищем Тиамат. Бой происходил ab origine и положил конец Хаосу в результате победы бога. Из останков Тиамат богом создан Космос, а из крови демона Кингу – главный союзник Тиамат – человек. В том, что это воспевание Сотворения было именно восстановлением в настоящем космогонического акта, нас убеждают как ритуальные действия, так и тексты, произносившиеся в ходе церемонии. В самом деле, бой Мардука с Тиамат имитировался борьбой двух групп исполнителей. Эту церемонию, включенную в сценарий празднеств по случаю Нового года, мы встречаем у хеттов, египтян и в Рас-Шамра. Борьба между двумя группами исполнителей повторяла переход от Хаоса к Космосу, т. е. воспроизводила в настоящем космогонию. Мифическое событие вновь становилось настоящим. «Можно ли продолжить побеждать Тиамат и сократить ее дни!» – восклицал отправлявший богослужение. Бой, победа и Сотворение происходили именно в этот момент, hic et nunc. Новый год, представляя собой восстановление космогонии в настоящем, предполагает возобновление Времени с самого Начала, т. е. реставрацию первичного, чистого Времени, существовавшего в момент Сотворения. Поэтому по случаю Нового года предпринимались различные акты очищения и изгнания грехов, демонов или просто-напросто какого-нибудь козла отпущения. Ведь это было не просто цикличным завершением какого-то временного отрезка и началом нового (как представляет это себе, например, современный человек), но и повержением старого года, ушедшего времени. В этом, собственно говоря, и заключался смысл ритуальных актов очищения: сожжение, уничтожение грехов и ошибок человека и всего общества, а не просто «очищение». Навруз – персидский Новый год – это празднование дня Сотворения Мира и Человека. Именно в день Навруза происходило, по выражению арабского историка Бируни, «возобновление Сотворения». Царь провозглашал: «Вот новый день нового месяца нового года: нужно обновить то, что истерто временем». А истертыми были человеческое существо, общество, Космос. Это разрушающее время было мирским временем, собственно длительностью. Необходимо было свернуть его, чтобы воссоздать мифический момент начала существования Мира, погрузиться в «чистое», «сильное» и Священное Время. Истекшее мирское время ниспровергалось с помощью обрядов, означавших нечто подобное концу света. Тушение огней, возвращение душ умерших, пренебрежение сословными различиями, как например, во время сатурналий, эротические вольности, оргии и т. п. символизировали погружение Космоса в Хаос. В последний день старого года Вселенная растворялась в первичных Водах. Морское чудовище Тиамат, символ мрака, аморфности, непроявленности, воскресало и вновь становилось страшным. Мир, существовавший в течение всего года, реально исчезал, потому что Тиамат вновь была там, Космос был низвергнут, и Мардук старался вновь сотворить его после новой победы над Тиамат… (Во время этого празднества) человек символически становился современником космогонии. Он присутствовал при Сотворении Мира».

Прежде чем продолжить разговор о праздновании, приведем рассказ из библейской книги Даниила о том, как иудейский пророк, бывший советником вавилонских и персидских царей, изобличил «трапезу Вила» (читатель помнит, что он же Бэл, он же Мардук): «Царь Астиаг приложился к отцам своим, и Кир, Персиянин, принял царство его. И Даниил жил вместе с царем и был славнее всех друзей его.

Пророк Даниил. Роспись Сикстинской капеллы. Художник Микеланджело

Был у Вавилонян идол, по имени Вил, и издерживали на него каждый день двадцать больших мер пшеничной муки, сорок овец и вина шесть мер. Царь чтил его и ходил каждый день поклоняться ему; Даниил же поклонялся Богу своему. И сказал ему царь: почему ты не поклоняешься Вилу? Он отвечал: потому что я не поклоняюсь идолам, сделанным руками, но поклоняюсь живому Богу, сотворившему небо и землю и владычествующему над всякою плотью. Царь сказал: не думаешь ли ты, что Вил неживой бог? Не видишь ли, сколько он ест и пьет каждый день? Даниил, улыбнувшись, сказал: не обманывайся, царь; ибо он внутри глина, а снаружи медь, и никогда не ел, не пил.

Тогда царь, разгневавшись, призвал жрецов своих и сказал им: если вы не скажете мне, кто съедает все это, то умрете. Если же вы докажете мне, что съедает это Вил, то умрет Даниил, потому что произнес хулу на Вила. И сказал Даниил царю: да будет по слову твоему.

Жрецов Вила было семьдесят, кроме жен и детей. И пришел царь с Даниилом в храм Вила, и сказали жрецы Вила: вот, мы выйдем вон, а ты, царь, поставь пищу и, налив вина, запри двери и запечатай перстнем твоим. И если завтра ты придешь и не найдешь, что все съедено Вилом, мы умрем, или Даниил, который солгал на нас. Они не обращали на это внимания, потому что под столом сделали потаенный вход, и им всегда входили, и съедали это. Когда они вышли, царь поставил пищу перед Вилом, а Даниил приказал слугам своим, и они принесли пепел, и посыпали весь храм в присутствии одного царя, и, выйдя, заперли двери, и запечатали царским перстнем, и отошли.

Жрецы же, по обычаю своему, пришли ночью с женами и детьми своими, и все съели и выпили. На другой день царь встал рано и Даниил с ним, и сказал: целы ли печати, Даниил? Он сказал: целы, царь. И как скоро отворены были двери, царь, взглянув на стол, воскликнул громким голосом: велик ты, Вил, и нет никакого обмана в тебе! Даниил, улыбнувшись, удержал царя, чтобы он не входил внутрь, и сказал: посмотри на пол и заметь, чьи это следы. Царь сказал: вижу следы мужчин, женщин и детей. И, разгневавшись, царь приказал схватить жрецов, жен их и детей, и они показали потаенные двери, которыми они входили и съедали, что было на столе. Тогда царь повелел умертвить их и отдал Вила Даниилу, и он разрушил его и храм его» (Дан. 14: 1—22).

Кстати: Даниил, если отвлечься от христианского догматизма (из «надписанной» его именем книги ему как пророку заявленной эпохи в лучшем случае принадлежит лишь малая часть – Апокалипсис Даниила относится к эпохе эллинизма, а рассказы о Сусанне, Виле и драконе – александрийского происхождения) как персонаж, Междуречью вовсе не чужой. Там его знали как Данниилу, правителя и «ранаита» («посвященного»), и сохранилась угаритская поэма XIV в. до н. э., в которой описывается, как он на старости лет вымолил у богов себе сына, богатыря Акхата, однако его губит богиня-охотница Анат за отказ отдать чудесный лук бога Кусар-и-Хасиса («Лук – [оружие] смелых; с этим ли будет охотиться бабье?»), хотя она предлагала ему и свою любовь и бессмертие. О ее кровожадном характере мы уже сообщали ранее; чтобы получить от отца, верховного бога Илу (Эла), согласие на убийство Акхата, она угрожает даже ему:

«[Длинной] рукой своею я поражу твое [темя].

Я окрашу [седину твою кровью],

[седину бороды] твоей – потоком крови!

И [пусть защищает тебя] Акхат,

и пусть спасает тебя сын Данниилу,

пусть избавляет тебя от руки девы Анат!»

И отвечал Благостный, Илу милосердный:

«Я знаю тебя, дочь моя, что мужественна ты,

и [нет среди богов] презирающих тебя.

Иди, дочь моя, наполнено злом сердце [твое],

[ты возьмешь] то, что задумала,

ты устроишь [желание] сердца твоего.

Поражением поражен будет, кто попирает тебя пятой!»

[Интересный момент, позволяющий провести параллели с единственным уязвимым местом греческого богатыря Ахилла и божьим проклятием нарушителям заповеди в Эдеме: «И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей; и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3:14–15)].

Данниилу готовится с помощью своей дочери Пагат отомстить, но на этом сохранившийся текст поэмы обрывается.

Возвращаемся к кровавому вавилонскому шутовству. Писатель, философ и оратор Дион Хризостом (40—120 гг. н. э.) сообщает о том, откуда вавилоняне «добывали» ритуального царя: «Они избирают одного из осужденных на смерть преступников, сажают его на царский престол, облачают в царские одежды и позволяют ему отдавать приказания, управлять, наслаждаться, пользоваться даже царскими наложницами в продолжение этих дней праздника. Вообще ему разрешается все, что он захочет, и никто ему в этом не препятствует. Затем с него снимают все царственные украшения, подвергают бичеванию и вешают-распинают».

Н. Румянцев приводит просто умопомрачительный случай из нововавилонской летописи: «(Царь) Урра-Имитти посадил на трон в качестве своего “заместителя” своего садовника Эллиль-Бани и возложил на его голову свою корону. Урра-Имитти в своем дворце… умер. Сидевший на троне Эллиль-Бани не встал и сделался царем».

Более того, тот же исследователь видит своего рода «шутовского царя», убиваемого после оказанных ему почестей, в Амане из библейской книги Эсфири – мы уже упоминали о вавилонском на нее влиянии, ее главные герои – Эсфирь (Астарта) и Мардохей (Мардук). Сюжет вкратце таков: прекрасная еврейка Эсфирь – жена царя Артаксеркса. Злой советник Аман решает истребить всех евреев в Персидском государстве, но благодаря мудрости Эсфири и ее родственника Мардохея[1] план Амана срывается, а его самого вешают. Мысль Н. Румянцева интересна, и хотя сюжет ее как бы опровергает, в данном отрывке можно предположить именно отражение почестей обреченному «шутовскому царю»:

«И сказал царь: кто на дворе? Аман же пришел тогда на внешний двор царского дома поговорить с царем, чтобы повесили Мардохея на дереве, которое он приготовил для него. И сказали отроки царю: вот, Аман стоит на дворе. И сказал царь: пусть войдет. И вошел Аман. И сказал ему царь: что сделать бы тому человеку, которого царь хочет отличить почестью? Аман подумал в сердце своем: кому другому захочет царь оказать почесть, кроме меня? И сказал Аман царю: тому человеку, которого царь хочет отличить почестью, пусть принесут одеяние царское, в которое одевается царь, и приведут коня, на котором ездит царь, возложат царский венец на голову его, и пусть подадут одеяние и коня в руки одному из первых князей царских, и облекут того человека, которого царь хочет отличить почестью, и выведут его на коне на городскую площадь, и провозгласят пред ним: “Так делается тому человеку, которого царь хочет отличить почестью!” И сказал царь Аману: тотчас же возьми одеяние и коня, как ты сказал, и сделай это Мардохею Иудеянину, сидящему у царских ворот; ничего не опусти из всего, что ты говорил. И взял Аман одеяние и коня и облек Мардохея, и вывел его на коне на городскую площадь и провозгласил пред ним: “Так делается тому человеку, которого царь хочет отличить почестью!” И возвратился Мардохей к царским воротам. Аман же поспешил в дом свой, печальный и закрыв голову… Пришли евнухи царя и стали торопить Амана идти на пир, который приготовила Есфирь. И пришел царь с Аманом пировать у Есфири царицы. И сказал царь Есфири также и в этот второй день во время пира: какое желание твое, царица Есфирь? оно будет удовлетворено; и какая просьба твоя? хотя бы до полуцарства, она будет исполнена. И отвечала царица Есфирь и сказала: если я нашла благоволение в очах твоих, царь, и если царю благоугодно, то да будут дарованы мне жизнь моя, по желанию моему, и народ мой, по просьбе моей! Ибо проданы мы, я и народ мой, на истребление, убиение и погибель. Если бы мы проданы были в рабы и рабыни, я молчала бы, хотя враг не вознаградил бы ущерба царя. И отвечал царь Артаксеркс и сказал царице Есфири: кто это такой, и где тот, который отважился в сердце своем сделать так? И сказала Есфирь: враг и неприятель – этот злобный Аман! И Аман затрепетал пред царем и царицею. И царь встал во гневе своем с пира и пошел в сад при дворце; Аман же остался умолять о жизни своей царицу Есфирь, ибо видел, что определена ему злая участь от царя. Когда царь возвратился из сада при дворце в дом пира, Аман был припавшим к ложу, на котором находилась Есфирь. И сказал царь: даже и насиловать царицу хочет в доме у меня! Слово вышло из уст царя – и накрыли лицо Аману. И сказал Харбона, один из евнухов при царе: вот и дерево, которое приготовил Аман для Мардохея, говорившего доброе для царя, стоит у дома Амана, вышиною в пятьдесят локтей. И сказал царь: повесьте его на нем. И повесили Амана на дереве, которое он приготовил для Мардохея. И гнев царя утих» (Есф. 6:4—12, 14; 7:1—10).

Иудейская Агада волей-неволей подчеркивает в Эсфири нрав Астарты: «Сказание ребе Иегуды бар Симон: “Заползшую в дом змею выкуривают дымом от рога серны и женских волос. Дебора и Есфирь уподоблены в Писании серне. Дебора не отступила ни на шаг, прежде чем не был истреблен Сисара со всем войском его; и Есфирь не успокоилась, пока не был повешен Аман с десятью сыновьями его”». «Языческое происхождение» персонажей этой истории признает и президент Инстиута Ближнего Востока, большой его знаток, эксперт и политолог Е.Я. Сатановский: «Тот же помянутый Ильфом и Петровым праздник Пурим объявлялся почтенными раввинами полуязыческим и не соответствующим канонам ортодоксального иудаизма столько раз, что и вспоминать об этом неудобно. А у эфиопских евреев – фалашей – его вообще нет. Да и быть не могло. Они откочевали в Африку до вавилонского пленения, никакой Персидской империи знать не знали и знать не хотели, и все ее внутренние дрязги и придворные интриги их не касались. Хотя – веселый праздник. Оптимистичный. Суть самая обычная, еврейская. Вот хотели нас, евреи, перебить те-то и те-то, но у них не получилось, и мы их сами перебили. А теперь пошли, перекусим чем Б-г послал. И выпьем. В масштабах, близких к русской традиции. Согласно собственному многолетнему опыту автора и его друзей и вопреки министру культуры с его агитпропом. Так как когда-когда, но в этот праздник еврею непременно нужно напиться до положения риз. То есть вдрабадан. Вусмерть. Чтобы не отличать злого Амана от доброго Мордехая. Ну там еще карнавал с ряжеными, маковые треугольные пирожки, детские трещотки и волчки. А также прочие нехитрые развлечения древности. Так как праздник восточный, черт знает каких времен. И персидский царь Ахашверош – вообще-то, Артаксеркс. И главные герои, Эстер и дядя ее Мордехай, – воспоминания евреев об Астарте и Мардуке. Богах древних, не слишком соответствующих авраамической традиции. Это к вопросу об адаптации евреев к местным обычаям и адаптации местных обычаев к евреям. Как говорили в древности, «попал в Рим, веди себя как римлянин».

Эсфирь обличает Аммана. Художник Э. Норманд

Напоследок отметим, что, поскольку Месопотамия тоже была не без умных людей, которых явно не устраивала ни кровавая комедия для народа, ни полубожественная шлюха для царя в потайной комнате храма, и посему древние «вольнодумство и вольтерьянство» там также процветали, некоторые плоды чего благополучно дожили до нашего времени. Поговорим о двух из них.

Первый наиболее сохранился; для кого-то, впрочем, будет удивительно, где именно он обретается, а может, читатель уже привык, что многое мы находим в Библии. Так и здесь: речь идет о потрясающей книге Иова, в которой Богу задаются острейшие моральные вопросы, ответов на которые он, в итоге, не дает и демонстрацией своей силы и мощи практически затыкает рот вопрошавшему. Книга Иова то полагается одной из древнейших – традиция относит ее создание к далекой эпохе первых патриархов, т. е. ко II тысячелетию до н. э., причем делает это на основании приписки из александрийской «Септуагинты», что Иов – пятое колено от Авраама; та же традиция признает доработку книги во времена первых иудейских царей, Давида и Соломона (Х в. до н. э.); то, напротив, считается созданной уже незадолго до нашей эры. Несомненно, что ее окончательная редакция создана уже в Александрии Египетской, в которой пытливый философский греческий ум идеально слился с иудейским мистицизмом, дело не в этом. Начинается эта книга так: «Был человек в земле Уц, имя его Иов». Обычно эту землю помещают в северо-западной части Аравии, на границе с Идумеей, которая, в свою очередь, граничит с Иудеей. Значит, географически подходит к нашей главе, тем паче что та же приписка «Септуагинты» пишет об Иове как пятом от Авраама потомке его старшего внука Исава. Как вариант – Уц в Месопотамии; пассажи о бегемоте и крокодиле выдают все же Египет, и опять же – не в этом суть. Эта книга – истинный вопль богооставленности.

Сюжет вкратце такой, с весьма парадоксальным началом: Бог и дьявол спорят по поводу праведника Иова. Нечистый заявляет, что тот потому праведен и богобоязнен, что у него все хорошо; Бог позволяет Сатане испытать его, и в итоге Иов последовательно лишается детей, имущества и заживо гниет от страшной болезни – проказы, которая в древности ставила человека вне общества. Совет жены короток: «Похули Бога и умри» (Иов. 2: 9); трое друзей приходят к нему и в долгих разговорах пытаются найти смысл и причину страданий Иова. Теодицея, богооправдание… Интересно, во времена древних патриархов и царей позволил бы себе кто-нибудь действительно предъявить претензии к Богу и тем более изложить их письменно?

Иов говорит: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!..» (Иов. 3: 3). «Научите меня, и я замолчу; укажите, в чем я погрешил» (Иов. 6: 24). «Не буду же я удерживать уст моих; буду говорить в стеснении духа моего; буду жаловаться в горести души моей. Разве я море или морское чудовище, что Ты поставил надо мною стражу?.. Опротивела мне жизнь. Не вечно жить мне. Отступи от меня, ибо дни мои суета. Что такое человек, что Ты столько ценишь его и обращаешь на него внимание Твое, посещаешь его каждое утро, каждое мгновение испытываешь его? Доколе же Ты не оставишь, доколе не отойдешь от меня, доколе не дашь мне проглотить слюну мою? Если я согрешил, то что я сделаю Тебе, страж человеков! Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость? И зачем бы не простить мне греха и не снять с меня беззакония моего? Ибо, вот, я лягу в прахе; завтра поищешь меня, и меня нет» (Иов. 7: 11–12, 16–21). «Невинен я; не хочу знать души моей, презираю жизнь мою. Все одно; поэтому я сказал, что Он губит и непорочного и виновного. Если этого поражает Он бичом вдруг, то пытке невинных посмевается. Земля отдана в руки нечестивых; лица судей ее Он закрывает. Если не Он, то кто же?» (Иов. 9: 21–24). «Что Ты ищешь порока во мне и допытываешься греха во мне, хотя знаешь, что я не беззаконник и что некому избавить меня от руки Твоей? Твои руки трудились надо мною и образовали всего меня кругом, – и Ты губишь меня? Вспомни, что Ты, как глину, обделал меня, и в прах обращаешь меня?» (Иов. 10: 6–9). «Посмешищем стал я для друга своего, я, который взывал к Богу… Покойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих Бога, которые как бы Бога носят в руках своих» (Иов. 12: 4, 6). «Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки? Дети их с ними перед лицем их, и внуки их перед глазами их. Домы их безопасны от страха, и нет жезла Божия на них» (Иов. 21: 7–9). «Межи передвигают, угоняют стада и пасут у себя. У сирот уводят осла, у вдовы берут в залог вола; бедных сталкивают с дороги, все уничиженные земли принуждены скрываться. Вот они, как дикие ослы в пустыне, выходят на дело свое, вставая рано на добычу… Отторгают от сосцов сироту и с нищего берут залог… С рассветом встает убийца, умерщвляет бедного и нищего, а ночью бывает вором. И око прелюбодея ждет сумерков, говоря: ничей глаз не увидит меня…» (Иов. 24: 2–5, 9, 14–15).

Иов настолько осмелел от отчаяния, что вызывает Бога на суд: «Вот, Он убивает меня, но я буду надеяться; я желал бы только отстоять пути мои пред лицем Его! И это уже в оправдание мне, потому что лицемер не пойдет пред лице Его! Выслушайте внимательно слово мое и объяснение мое ушами вашими. Вот, я завел судебное дело: знаю, что буду прав. Кто в состоянии оспорить меня? Ибо я скоро умолкну и испущу дух. Двух только вещей не делай со мною, и тогда я не буду укрываться от лица Твоего: удали от меня руку Твою, и ужас Твой да не потрясает меня. Тогда зови, и я буду отвечать, или буду говорить я, а Ты отвечай мне. Сколько у меня пороков и грехов? покажи мне беззаконие мое и грех мой. Для чего скрываешь лице Твое и считаешь меня врагом Тебе? Не сорванный ли листок Ты сокрушаешь и не сухую ли соломинку преследуешь?» (Иов. 13: 18–25).

Иов явно сомневается в вечной жизни: «Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживет, и отрасли от него выходить не перестанут: если и устарел в земле корень его, и пень его замер в пыли, но, лишь почуяло воду, оно дает отпрыски и пускает ветви, как бы вновь посаженное. А человек умирает и распадается; отошел, и где он? Уходят воды из озера, и река иссякает и высыхает: так человек ляжет и не станет; до скончания неба он не пробудится и не воспрянет от сна своего. О, если бы Ты в преисподней сокрыл меня и укрывал меня, пока пройдет гнев Твой, положил мне срок и потом вспомнил обо мне! Когда умрет человек, то будет ли он опять жить?» (Иов. 14: 7—14). «Один умирает в самой полноте сил своих, совершенно спокойный и мирный; внутренности его полны жира, и кости его напоены мозгом. А другой умирает с душею огорченною, не вкусив добра. И они вместе будут лежать во прахе, и червь покроет их» (Иов. 21: 23–26).

В конечном итоге Бог начинает говорить с Иовом, но, к сожалению, совершенно не дает ответа на поставленные им вопросы; слова Бога сводятся к тому, что, мол, кто ты есть такой и как ты можешь знать Мои мысли, после чего следует демонстрация Божия могущества и разъяснение круговорота явлений природы, растянувшееся на 4 главы. В итоге Иов отказывается от дальнейшего препирательства, говоря: «Вот я ничтожен; что буду отвечать Тебе? Руку мою полагаю на уста мои» (Иов. 39: 34), хотя еще некоторое время Бог продолжает свою речь. М. Беленький комментирует это так: «За наивным благочестивым исходом спора человека с богом скрывается саркастический смех стихотворца (а вся книга Иова, кроме вступления, написана стихами. – Е.С.) над бессмысленностью разговора со всевышним, ибо в вечном и незыблемом потоке вещей мира природы нельзя найти меру нравственности и социальной справедливости. Раз бог уходит от существа спора, то зачем разговаривать с ним? Не лучше ль промолчать?»

Уступчивость Иова была вознаграждена рождением новых детей и двойным против прежнего богатством.

Гораздо менее известен месопотамский аналог книги Иова, который весьма часто так и называют, равно как и «Вавилонским Екклесиастом». Это – «Диалог о человеческом ничтожестве», иначе – «Вавилонская теодицея», написанная в первой половине XI в. до н. э. жрецом Эсагилкиниуббибом. Поэма состоит из 25 или 27 одиннадцатистрочных строф (некоторые утрачены), каждая начинается с одного и того же клинописного знака, дающего вместе акростих «Я – Эсагилкиниуббиб, заклинатель, чтущий бога и царя». Поэма представляет диалог между Страдальцем и его Другом: первый, как Иов, ставит «неудобные» вопросы, второй дает шаблонные для жречества ответы. Можно вполне допустить, что вольнодумный автор под «теодицейным» соусом преподнес свои острые вопросы на суд общества, да даже если и допустить, что Эсагилкиниуббиб действительно считал, что он правильно ответил на них, все равно: одно их появление и письменная фиксация (а сохранилось немало копий и даже толкований) свидетельствуют о многом, включая кризис официальной религии:

I. [Страдалец]: Мудрый […постой, я хочу] сказать тебе,

[…я хочу] поведать тебе,

[…] тебе.

[Слуга твой] страждущий – постоянно хочу прославлять тебя.

5. [Где мудрец], [что был бы] подобен тебе?

[Где] ученый, [что] сравнился [б] с тобою?

Где же советчик? – хочу рассказать [свое] горе:

Конченый [я человек]: настигло [меня] страданье.

Младшим я был [в семье], – и судьбою отец похищен;

10. Мать, [что] меня родила, обратилась

к «Стране без возврата», —

Отец и родительница моя оставили меня без защиты.

II. [Друг]: Друг мой почтенный, что сказал ты – печально.

[Милый] мой, помыслы ты на зло направил,

Ум твой высокий [рассудку] глупца уподобил.

15. Облик твой светлый мрачным сделал.

[Да], оставляют [нас] наши отцы, – уходят дорогой смерти, —

«Реку Хубур переходят», – [как] говорят издревле.

Видел ведь ты [всех] людей многочисленных вместе:

…первенец слабый, – не… одарил его;

20. Лоснится богач, – кто его осчастливил? —

Служащий богу – в делах удачлив,

Чтущий богиню – копит богатства.

III. [Страдалец]: Друг мой, сердце твое – поток, источник [которого] не иссякает,

Воды обширного моря, что убыли не имеют.

25. Тебя хочу расспросить; узнай [мое дело],

Взор обрати на мгновенье, выслушай речи.

Сковано тело, нужда [меня мучит],

Успех мой минул, прошла удача,

Сила ослабла, кончилась прибыль.

30. Тоска и беда затмили мой облик.

Хлеба с полей для еды не хватает,

Сикеры, живящей людей, не достает для питья мне.

Наступят ли [вновь] дни счастья? – [вот что] знать хочу я.

IV. [Друг]: Уста мои сдержаны…

35. Рассудок твой стройный, точно безумец, ты [спутал],

Рассеянным и неразумным сделал ты [поведенье].

Слепому [лик] твой прекрасный ты уподобил.

То, что ты неотступно желаешь, – [получишь]:

Прежняя сень по молитве [вернется],

40. Примиренная богиня возвратится по [просьбе];

[Те, кто тебя не] прощали, сжалятся над тобою.

Разумения справедливости ищи постоянно.

Могучий [защитник] да положит милость,

[Гнев его да смягчится], прощение он да подарит!

V. [Страдалец]: 45. Склоняюсь, мой друг, пред тобой;

мудрость твою принимаю.

[Слушаю] слово речи твоей.

Дикий осел, онагр, что [травой] набивает утробу,

Внимал толкователю божественных истин?

50. Свирепый лев, что добрую плоть пожирает,

Жертву принес, чтоб успокоить гнев богини?

[Пышный] богач, что имущество приумножает,

Драгоценного золота отвесил Маме?

Задержал ли я приношенья? – Богу молился,

55. Посвящал я жертвы богине, но [не услышано] мое слово.

VI. [Друг]: Пальма, роскоши древо, мой брат драгоценный,

Исполнен всей мудрости, золотой самородок.

Ты ведь стоишь на земле, [а] замыслы бога далече.

Взгляни на красавца-онагра в [долине], —

60. Строптивца, что нивы топтал, стрела опрокинет.

Приди, увидь врага стад, льва, о котором ты вспомнил, —

За преступленья, что лев совершил, ему уготована яма.

Пышного богача, что имущество [в кучи] сгребает,

Царь на костре сожжет до сужденного [ему] срока.

65. Путями, [что] эти идут, пойти и ты желаешь?

[Лучше] ищи неизменной благосклонности бога!

VII. [Страдалец]: Разум твой – северный ветер, дуновенье

приятное людям.

Избранный друг мой, совет твой прекрасен.

Одно [только] слово тебе я добавлю:

70. Дорогой успеха идут те, кто не ищет бога,

Ослабли и захирели молившиеся богине.

Сызмальства следовал я воле божьей,

Простершись, с молитвой искал богиню.

[Но] я влек ярмо бесприбыльной службы, —

75. Бог положил вместо роскоши бедность;

Дурак впереди меня, урод [меня] выше, —

Плуты вознеслись, а я унижен.

VIII. [Друг]: Воистину, умница [мой], тому, что открыл ты,

нет подтвержденья!

Истину ты отвергаешь, предначертанья бога поносишь!

80. Не соблюдать ритуалы богов ты возжелал в своем сердце.

Обряды богини истинные [ты презираешь].

Точно средина небес, мысли богов [далеко];

Слово [из] уст богини не разумеют люди.

Верно понять [решенья богов заказано человекам],

85. Замыслы их для людей [недоступны].

86—88. (От строфы XII сохранились лишь отдельные слова.)

XIII. [Страдалец]: Дом хочу бросить…

Имущества да не возжелаю…

135. Жертвы богу презрю, попру божьи меры.

Бычка зарежу… пища.

Тропой пойду, вдаль заберусь я;

Запруду открою, пущу наводненье.

Точно вор, по широкой степи скитаться стану.

140. В дом за домом буду входить, утолю голод.

Буду голодным бродить, буду по улицам рыскать.

Точно убогий, внутрь войду…

Далеко благо…

XIV, XV, XVI (Сохранились лишь отдельные фразы.)

177—179.

XVII.

[Страдалец]: 180. Все… обратились люди:

[В жалкое рубище] одет царевич,

[В роскошный наряд] облачен сын бедняка и голодранца.

Кто солод стерег – золотом [владеет],

Кто [мерой] червонное мерил – [тяжкую ношу] таскает.

185. Кто ел [одну] зелень – [пожирает] обед вельможи,

А сыну почтенного и богатого дикий плод– [пропитанье!]

Рухнул богач; далеко…

XVIII, XIX (Сохранились отдельные слова.)

210—211.

XX. [Друг]: Мыслям искусным твоим ты заблудиться позволил.

…изгнал ты мудрость.

Разумное ты презрел, установленное опоганил.

215. [Кто ритуалы свершает] – от тяжких трудов избавлен.

…сделался важным,

…имя ему ученый:

Голову держит высоко, имеет то, что желает.

Следуй стезею бога, храни его обряды.

220…и на добро положен.

XXI. [Страдалец]:…плута,

…мошенников всех.

Добро себе собирают…

224—231.

XXII. [Друг]: 232–234…

235. Что до плута – завидовал ты его процветанью —

Прыть его ног исчезнет скоро!

Без бога мошенник владеет богатством, —

Оружье убийцы его настигнет!

Что твой успех, если божьей воли не ищешь?

240. У влачащего божье ярмо достаток скромный, [но] верный.

Найди благое дыханье бога, —

И что за год утратил, восстановишь тотчас.

XXII. [Страдалец]: Вгляделся я в мир – дела [обстоят] по-другому:

Демону бог не закрыл дороги.

245. Отец по каналам волочит лодку,

[А] сын его взрослый разлегся в постели.

Бежит, точно пес, по пути брат старший, —

Младший счастлив, – погоняет мула.

По улице рыщет бродягой наследник, —

250. Второй сын дает бедняку пропитанье.

Что получил я от бога, которому поклонялся?

Перед теми, кто ниже меня, я склоняюсь,

Презирают меня [и] босяк, [и] богатый и гордый.

XXIV. [Друг]: Искусный, ученый, знанья обретший,

255. Озлоблено сердце твое, – [потому и] поносишь бога.

Как средина небес, сердце бога далеко,

Познать его трудно, не поймут [его] люди.

Творение рук Аруру все [существа] живые, —

Отпрыск их первый у всех неладен (?):

260. Первый теленок мал у коровы,

Приплод ее поздний – вдвое больше;

Первый ребенок дурачком родится,

Второму прозванье – сильный, смелый.

Видят, да не поймут божью премудрость люди!

ХХV. [Страдалец]: 265. Внемли мне, друг мой, пойми мои мысли.

Сохрани наилучшее слово из речи:

Превозносят дела важного, [хотя] он изведал убийство,

Унижают малого, что зла не делал.

Утверждают дурного, кому мерзость – [как правда (?)]

270. Гонят праведного, что чтил волю бога.

Наполняют золотом ларец злодея,

Выгребают из закромов жалкого пищу.

Укрепляют сильного, что с грехом дружен,

Губят слабого, немощного топчут.

275. И меня, ничтожного, богач настигает.

XXVI. [Друг]: Царь богов Happy, человеков создавший,

Зулуммар великий, добывший их глину,

Царица, лепившая их, владычица Мама,

Кривую речь человечеству дали;

280. Наделили его навсегда неправедностью и ложью.

Доброе дерзко говорят о богатом:

Царь-де идет, на его стороне богатства.

Малому человеку вредят, точно вору,

Творят ему мерзость, убить замышляют.

285. Обманом все зло принять заставляют, ибо нет у него [защиты].

Ужасно ведут к концу, гасят его, как угли.

XXVII. [Страдалец]: Добр ты, друг мой, – увидь [мое] горе.

Приди мне [на помощь], страданья заметь, узнай же!

[Был] я послушен, учен, богомолен,

290. [Но] помощи и поддержки [ни на] мгновенье не видел.

Городскую площадь прохожу незаметно;

Тиха моя речь, негромок голос.

Головы не подъемлю, в землю смотрю я:

Точно раб, не молюсь я в собрании равных.

295. Боги, что бросили меня, да подадут [мне] помощь.

Богиня, что [бежала], да возымеет милость.

Пастырь, солнце людей, как бог, упасет [человеков!]

Еще одно, близкое к этим произведение («Восхвалю бога мудрости»), пересказывает М. Элиаде: «В месопотамской мысли боги не всегда оказываются бесчувственными. В одном из текстов описаны физические и умственные страдания невинного человека, которого сравнивали с Иовом. Это настоящий праведник; он страдает, лишенный помощи богов. Бесчисленные болезни превратили его в существо, “погрязшее в собственных нечистотах”. Близкие уже оплакивали его как мертвого, когда в ряде снов ему открылось, что Мардук его спасет. Словно в экстатическом трансе, он собственными глазами видит: бог уничтожает демонов его болезни и вырывает из его тела боль, как с корнем вырывают растение. В итоге праведник, уже здоровый, выражает благодарность Мардуку, пройдя ритуально через 12 дверей его храма в Вавилоне». Ограничимся этим, поскольку, во-первых, двух вышеприведенных текстов вполне хватит, во-вторых, не зная оригинала третьего, сложно судить, насколько тематически он близок нашим исследованиям древневавилонского вольнодумства. И без того мы уже отвлеклись от нашей основной темы.

Статуя Мардука в Вавилоне. Прорисовка

Глава 3

Кипрско-финикийский Адонис

История Адониса и Афродиты имеет явные финикийские корни, и на некоторые ее основы мы уже указали в предыдущей главе; несомненно, это Таммуз и частично Иштар, однако мы вычленили рассказ о них в отдельную главу по одной простой причине. Они «вышли» из замкнутого мира Междуречья и Финикии, «перебравшись» сначала на Кипр, а уже оттуда, эллинизировавшись, стали известны по всему греческому миру, границы которого были необычайно раздвинуты Александром Македонским и его преемниками. Развитие культа каждого страдающего бога происходит во времени под влиянием конкретных исторических условий, но нигде это не ощущается сильнее, чем в случае Адониса.

Отметим сразу: это абсолютно бесцветный персонаж, чего нельзя сказать о его божественной спутнице. Объяснить это можно, пожалуй, тем, что образ Адониса был целиком «экспортирован» из Финикии, тем паче что само имя его – не греческое, а происходит от общесемитского «Адонаи» – «Господь». Но Афродита – вовсе не Иштар, точнее, она Иштар наполовину, поскольку образ вавилонско-финикийской богини «наложился» на образ местной птицеголовой богини-матери, когда в IX в. до н. э. на остров прибыли первые финикийцы. Впрочем, некоторые исследователи датируют освоение финикийцами Кипра не IX в. до н. э., а XII (а Д. Харден вообще очень осторожно предполагает начало семитской миграции на Кипр уже в III тысячелетии до н. э.).

Этот народ был издревле славен больше как торговцы, нежели завоеватели, и немудрено, что Кипр с его богатейшими залежами меди (а остров и дал меди ее латинское название – Cuprum) и корабельными лесами быстро привлек их внимание. Они расширяют и отстраивают основанный еще микенцами город Китион (нынешнюю Ларнаку), ставший их столицей, и захватывают стратегически важные медные рудники. В Китионе археологами раскопаны монументальные микено-финикийские храмы, посвященные Астарте-Афродите (находятся недалеко от городского археологического музея; в никосийском музее хранится цилиндрическая печать из Китиона с изображением нагой богини меж двух вставших на дыбы львов), более скромное по размерам тройное финикийское святилище – с египетским карнизом и на высоком подиуме – обнаружено в Пафосе.

Адонис. Античная статуя

Впрочем, Д. Хогарт в труде «Иония и Восток» весьма критически относится к роли финикийского влияния на Кипре, отмечая, что финикийцы основывают не колонии, а фактории, и то с позволения местных властей, исполняя роль лишь простых мелочных торговцев на проторенных другими торговых путях. Так или иначе, финикийцы налаживают экспорт с Кипра меди и железа.

Согласно местному преданию, основал город Киттим (тот же Китион) не кто иной, как правнук Ноя; по крайней мере, Иосиф Флавий (37—100 г. н. э.), не утверждая этого прямо, так пишет в своих «Иудейских древностях» о баснословной древней кипрской истории: «От сыновей Яфета (Яфет (Иафет) – младший сын Ноя) – Явана и Мада произошли племена: от Мада – мадеи, называющиеся у эллинов мидянами, а от Явана произошло имя Ионии и всех греков… У сына Яфета, Явана, было [также] три сына: Елисей, давший свое имя народу, которым он правил; это теперешние эоляне; затем Фарс, родоначальник фарсийцев. Так в древности называлась Киликия, доказательством чего служит следующее: самый выдающийся главный город их носит название Тарса, причем они изменили в его имени букву тау на фиту. Хетим, наконец, завладел островом Хетимою (он теперь именуется Кипром), отчего все острова и большинство прибрежных пространств называются евреями Хетим. Доказательством верности моего сообщения служит один из городов на острове Кипре; этот город до сих пор сохранил название Китиона, как именуют его те, кто переделал его имя на греческий лад, причем таким образом имя его не особенно сильно отличается от слова "Хетим"» («Иудейские древности», I, 6, 1).

Полулегендарным основателем Китиона считался также сын Посейдона Пигмалион; ученые отождествляют его с царем финикийского города Тир Пумифоном (правил в 820–774 гг. до н. э.), создавшим первую зарубежную колонию финикийцев, – как раз Китион; характерно, что имя последнего царя Китиона, казненного Птолемеем Лагом, – Пумиафон. По мифам, древний Пумифон-Пигмалион – это тот самый известный царь-скульптор, питавший отвращение к развратным кипрским женщинам, но влюбившийся в изготовленную им из слоновой кости статую, оживленную сжалившейся над Пигмалионом Афродитой. Зятем и преемником Пигмалиона стал Кинир, любовник Афродиты, приходившейся вместе с тем ему собственной прабабкой – но о Кинире позже, пока же отметим, что ученые видят в этих персонажах царей-жрецов культа Афродиты; по крайней мере св. Климент Александрийский упоминает о гробнице Кинира в пафосском святилище Афродиты.

Завоевателем Кипра, по одной из легенд, являлся тирский царь Бел (снова имя восточного божества!), отец знаменитой карфагенской царицы Дидоны (она же – Элисса), бежавшей от козней брата в Африку через Кипр, основавшей Карфаген и покончившей с собой из-за отплытия Энея. Действительно, историк Юстин (II в. н. э.) в извлечениях из сочинения Помпея Трога пишет: «Первую свою остановку они сделали у острова Кипр. Здесь, по внушению богов, предложил сопутствовать Элиссе и разделить ее судьбу жрец Юпитера вместе с женой и детьми, выговорив для себя и своего потомства на все будущие времена жреческое достоинство. Это условие было принято и сочтено явно благоприятным предзнаменованием. У жителей Кипра был обычай посылать девушек, перед тем как их выдадут замуж, в определенные дни на берег моря, чтобы они добыли себе деньги на приданое и, принеся эту жертву Венере, в дальнейшем хранили целомудрие. Из числа этих девушек Элисса приказала похитить и перевести на корабль около восьмидесяти, чтобы и ее молодежь имела жен, а будущий город – юное поколение» («Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae»», XVIII, 5, 1–5; обратим внимание на очередное упоминание культовой кипрской проституции). Основание кипрского Китиона приписывается, в том числе, и Дидоне-Элиссе. Кроме того, само имя «Элисса» может происходить от Аласии (Алашьи) – древней столицы Кипра (порой от нее так называли и весь остров).

Около 750 г. Кипр испытывает на себе двойное влияние: греков – с одной стороны, ассирийцев – с другой. Царь Ассирии Саргон II захватывает остров, опираясь в своей борьбе с Финикией на греков. Из 10 местных царьков-басилеев, признавших его власть, 9 – греки, и только один – финикиец, Дамузи (обратим внимание на его «божественное» имя!) из Карти-Кадасти (таково финикийское название Китиона, которое также можно транслитерировать как Картх-Каддаш – «новый город»; несомненно, финикийцы не баловали свои колонии разнообразием наименований – такое же название будет носить их знаменитая африканская колония Карфаген, да и испанский Новый Карфаген). Когда в 545 г. до н. э. Кипром овладеют персы, они, в свою очередь, будут опираться на поддержку местных финикийских властителей, и так будет продолжаться весь период Греко-персидских войн, одной из ареной которых станет Кипр; при этом города острова делятся на два лагеря – прогреческий (с большинством греческого населения, лидер – город Саламин) и проперсидский (с большинством финикийского населения, лидер – город Китион). Это не мешает финикийцам Китиона поддержать общегреческое Ионийское восстание и вместе с греками обрушиться на жителей Амафунта, которые были автохтонами острова (т. е. коренными его жителями, не греками, не финикийцами). В 479 г. до н. э. Ксеркс назначил царем Китиона некоего финикийца Баалмелика с позволением основать там царскую династию.

После смерти при осаде Китиона на Кипре афинского стратега Кимона (512–450 гг. до н. э.), удачно громившего персов, персидско-финикийское влияние на острове усилилось, и если Баалмелик был царем Китиона в 479–449 гг. до н. э., то его преемник Азбаал (449–425 гг. до н. э.) титуловался уже как царь Китиона и захваченного им Идалиона. Тот же титул сохранял царь Мелехиафон (392–361 гг. до н. э.), заодно прибравший к рукам и Тамасс, так что его наследник Пумиафон в 340 г. титулуется уже царем трех городов (последний царь Тамасса, Пасикипр, продал Пумиафону свои права на Тамасс за 50 талантов; впрочем, довольно скоро Александр Македонский лишил Пумиафона прав на Тамасс и передал их Пнитагору Саламинскому). Обратите внимание на имена китийских царей, в которых отчетливо видны имена финикийских божеств Ваала и Таммуза, слово «мелех» (малех, мелек) – «царь», а также и еще один бог – Молох, если таковой вообще существовал. Есть мнение, что китийская царская династия распространила свое влияние и на город Лапифос. Во время схватки диадохов Птолемея и Антигона в 315 г. до н. э. Китион был взят египетскими и союзными им войсками Селевка и саламинского царя Никокреонта, а три года спустя Птолемей казнил Пумиафона. Это можно считать последним актом финикийской истории Кипра.

Но оставим теперь историю и обратимся к мифологии. Исследователи едины в том мнении, что Афродита – исключительно местная богиня, принятая в общегреческий пантеон богов лишь впоследствии времени – как критская «богиня со змеями», ставшая родосской Афиной, ликийские Аполлон и Артемида и др. Исключительность и отличие Афродиты от многих прочих богинь плодородия заключается в том, что она – благодаря сложной истории Кипра – соединила в себе черты местной, греческой богини плодородия и ассиро-финикийской Астарты – распущенной богини завоевателей острова. Блестящий анализ отражения исторических явлений в мифах об Афродите дал Периклис Хаджикириакос в своем труде «Афродита Могущественная. Кипрские мифы о великой богине». Вот что он пишет: «Судя по археологическим находкам, задолго до бронзового века, в начале периодов неолита и энеолита, на острове существовал культ великой богини, чье имя по сей день остается загадкой… Существование в III тысячелетии до н. э. изначальной богини-матери, покровительницы плодородия, подтверждается многочисленными находками. Она прекрасно пережила II тысячелетие до н. э., и к концу бронзового века (1050 лет до н. э.) поклонение этой богине стало повсеместным. Золотой век культа великой кипрской богини начался в I тысячелетии до н. э. (железный век), когда она, наконец, получила имя Афродиты, будучи известной до тех пор только как Королева… Самые ранние ссылки в литературе на кипрскую богиню мы встречаем в эпосах Гомера, датируемых VIII веком до н. э., где подчеркивается кипрское происхождение Афродиты. В более поздних эпических гимнах, посвященных Афродите, она упоминается как «золотая Афродита-Киприда», «хранительница» и «королева превосходно устроенного Кипра». Кипрская богиня восходит к восточным прообразам, историю которых можно проследить сквозь длинную вереницу богинь любви и войны… Но на Кипре восточный прообраз великой богини утратил характерные черты, присущие воительнице, сохранив черты плодородной женственности, сексуальности и любви. Благодаря этой способности к адаптации кипрской богине удалось пронести свой образ сквозь века, затмив своих восточных предшественниц. Более того, под именем Афродиты исконно восточная богиня нежно внедрилась в строй доминирующих сил своего острова и стала существенным элементом греко-романской религиозной системы».

О слиянии двух образов богинь в один Хаджикириакос пишет так: «Более упрощая этническую головоломку Древнего Кипра, можно выделить два основных течения. Первое – это восточное влияние, т. е. вавилонское, анатолийское и финикийское против греческого… С течением веков (женское божество острова) становится все более похожей на финикийскую Астарту, а ее кипрское имя до сих пор остается тайной, поэтому сегодня ее называют “Афродитой-Астартой”… Характерный пример двух основных течений можно проследить в истории финикийского храма Астарты в Китионе. Храм был построен в конце XIII в. до н. э. микенскими переселенцами и был посвящен богине плодородия и металлургии, о чем свидетельствуют развалины мастерских по обработке металла, найденные на территории храма. В течение I тысячелетия до н. э. Китион постепенно становится финикийской колонией, а храм изменялся и был посвящен Астарте… Храм продолжил свое существование вплоть до эпохи Птолемеев и более позднего романского периода и был посвящен хорошо известной Афродите-Венере».

Статуя Афродиты в Национальном археологическом музее в Афинах

Но, тем не менее, греческая Афродита все же сохраняла некоторые воинственные и даже смертоносные черты своей финикийской сущности. Археолог Мария Мавроматаки отмечает в работе «Греческая мифология и религия», рассуждая о связи Афродиты с богом войны Аресом: «От Ареса у Афродиты было четверо детей – Гармония, Деймос (Ужас), Фобос (Страх) и Эрот. Постоянный спутник Афродиты (наряду с харитами и орами) Эрот был маленьким крылатым богом, безжалостно поражавшим стрелами сердца, вызывая тем самым не только радость, но и страдание. То обстоятельство, что Эрот был сыном Ареса и Афродиты, придает понятию любви, а также самой Афродите, бывшей покровительницей любви, воинственный характер. И, действительно, целый ряд изображений представляет Афродиту вооруженной, а почиталась она с эпитетом Паноплос (Всеоружная). Древние греки связывали с Афродитой понятие “войны” на любовном поле, связывая ее в то же время с царством мертвых, поскольку любовь и смерть составляли необходимые предпосылки для обновления и возрождения живых существ. Так, Афродита почиталась в Древней Греции вместе с Гермесом как Хтония (Подземная), а на некоторых некрополях также как Мелена (Черная) и Скотия (Мрачная)».

Доказательство родства культов вавилонской Астарты и кипрской Афродиты содержится в «Истории» Геродота – мы уже приводили этот фрагмент, касающийся культовой проституции (см.: «История», I, 199), также в цитированном ранее труде Юстина (см.: «Эпитома сочинения Помпея Трога “Historiae Philippicae”», XVIII, 5, 4).

Вероятно, именно с ослаблением восточного влияния на Кипре и происходит постепенная эллинизация Астарты-Афродиты. Нравы становятся мягче, что, опять же, находит свое отражение в мифах об Афродите. В частности, Хаджикириакос пишет: «Керастами (рогатыми) называлась мифическая каста кипрских священников, которых разгневанная Афродита превратила в быков в отместку за кровавые жертвоприношения Зевсу, которые те совершали на ее священном острове. Эти мифы снова поднимают тему облагораживающей силы кипрской богини, выступающей против диких и варварских обычаев, привезенных на Кипр из других стран». Более того, образ самой Афродиты начинает как бы расслаиваться на две части – Афродиту Земную, или Пандемос (Всенародную), связанную с сексуальной стороной любви и культовой проституцией, и Афродиту Уранию (Небесную), отражающую понятие любви на высшем, божественном уровне (вершина этой философии – «Пир» Платона). Эти обе Афродиты противопоставляются друг другу в позднем мифе о выборе Геракла. И, кстати, Павсаний (110–180 гг. н. э.) указывает, что «…первым народом, которому выпало на долю почитать (Афродиту) Уранию, были ассирийцы, а после ассирийцев из жителей Кипра – пафийцы, а из финикийцев – жители Аскалона в Палестине. От финикийцев восприняли это поклонение жители Киферы. У афинян ввел его Эгей, считая, что отсутствие у него самого детей – тогда у него еще их не было – и несчастье с его сестрами произошло вследствие гнева Урании» («Описание Эллады», I, 14).

Впрочем, необходимо привести и противоречащий вышеизложенному взгляд Д. Хогарта, который видит в Афродите не смешение греческой богини с восточнофиникийской, но, защищая ее полностью автохтонный характер (что, как мы видели, и прочими учеными мужами не отрицается), выводит ее родословную от эгейской богини: «Верховная богиня Кипра в более ранних надписях острова всегда носит греческое имя… “Царица”. Два главных пункта местного почитания ее, Пафос и Идалий, оказываются именно теми двумя городами, о греческом характере которых чрезвычайно ярко свидетельствуют данные самих собственных имен. В Пафосе найдено свыше 100 надписей, написанных кипрским, греческим и римским письмом, и, насколько мне известно, обнаружена только одна надпись семитического письма. В Идалии найдено около 6 финикийских надписей, из которых ни одна не относится ко времени ранее IV в. Совершенно неизвестны надписи из Амафунта, а из Голгов происходит только одна. Каковы бы ни были семитические черты в культе Кипрской богини, ее главные местные резиденции, очевидно, до конца оставались в основе своей греческими. Даже более того, можно прямо поставить вопрос, заключал ли действительно ее культ какие-либо несомненно семитические черты? Ныне признано существование подобной богини природы в качестве верховного божества во всех местах эгейского мира. Если главным местом ее почитания был расположенный к западу остров Крит, на котором эгейская цивилизация, по-видимому, развилась со времен отдаленной древности, не подвергаясь серьезным изменениям извне, то обычный взгляд прошлого поколения о восточном происхождении эллинской Афродиты во всех местах ее культа, и в частности Кипрской царицы, как кажется, нуждается в коренном пересмотре. Многие черты культа Кипрской царицы, параллели к которым обычно искали на сирийском берегу, имеют более ранние параллели в западной эгейской области. Так, например, употребление бэтилов в культе было на Крите еще задолго до того времени, к которому относятся имеющиеся у нас действительные свидетельства о существовании его на финикийском берегу. Зачем в таком случае относить священный камень Пафоса к Библу? Голубь был божественным атрибутом эгейской богини одинаково как в Микенах, так и на Крите, покоился на руке или голове ее и сидел наверху священного бэтила. Какая надобность поэтому обращаться к сирийской Иштар за объяснением вдохновения, проявившегося в фигурках с голубями из Идалии и Голгов? Конечно, оргиастические обычаи пафосского храма, как например, обрядовая проституция, единственное имеющееся у нас свидетельство о которой, заметим, происходит из христианских источников (здесь Хогарт забыл про свидетельство Геродота – или намекнул на позднейшую византийскую правку его текста; “История” Геродота дошла до нас в византийских списках X–XV вв., за редким исключением папирусных фрагментов начала нашей эры. – Е.С.), имели свои параллели во всей Западной Азии, даже вплоть до Армении и Вавилона. Но в Коринфе и Сицилии также могут быть приведены к ним параллели».

Перейдем теперь собственно к мифам. Итак, мы видели, что Пеннорожденая могла быть жестокой и зачастую страшно карала за обиды, причиненные ей лично, или за отвержение любви. Так, она покарала родосских сыновей Посейдона, оскорбивших ее, когда она прибыла к ним на остров, – наслала на них безумие, находясь в котором, они изнасиловали собственную мать. Известен миф о самовлюбленном Нарциссе, отвергнувшем любовь нимфы Эхо, за что Афродита устроила так, что он влюбился в собственное отражение в воде и умер от невозможности разделить свою любовь. Объясняя феномен гермафродитизма, древние считали, что так Афродита покарала своего сына от Гермеса, когда он отказался разделить любовь нимфы Салмаки: по ее просьбе Афродита нераздельно слила ее с неуступчивым молодым человеком. Она ослепила своего любовника Анхиза (отца Энея), когда он похвастал связью с богиней. На том же Кипре она покарала сестер Пропетид из Амафунта и обратила их в проституток, как писал Овидий (43 г. до н. э. – 17 г. н. э.):

Все же срамных Пропетид смел молвить язык, что Венера

Не божество. И тогда, говорят, из-за гнева богини,

Первыми стали они торговать красотою телесной.

Стыд потеряли они, и уже их чело не краснело.

(«Метаморфозы», Х, 238–241)

Не стал исключением и кипрский царь Кинир, сын Пигмалиона и Галатеи, о котором мы уже упоминали ранее; вполне вероятно – историческая личность, на острове еще долго существовала местная династия правителей, именовавшаяся Кинирадами. Гомер упоминает в «Илиаде», что он подарил царю Агамемнону панцирь:

После вкруг персей герой надевал знаменитые латы,

Кои когда-то Кинирас ему подарил на гостинец:

Ибо до Кипра достигла великая молвь, что ахейцы

Ратью на землю троянскую плыть кораблями решились;

В оные дни подарил он Атриду, царю угождая.

В латах сих десять полос простиралися ворони черной,

Олова белого двадцать, двенадцать блестящего злата;

Сизые змеи по ним воздымалися кверху, до выи,

По три с боков их, подобные радугам, кои Кронион

Зевс утверждает на облаке, в дивное знаменье смертным.

(«Илиада», XI, 19–28)

Сам Кинир не сделал богине ничего плохого, напротив – настойчиво устанавливал ее культ, для чего перенес оргии с ночного времени на дневное (Хаджикириакос, отмечая, что «киннор» – слово финикийское и обозначает музыкальный инструмент типа арфы, остроумно видит в Кинире другого царя, кровавого библейского композитора Давида); возводил храмы – Тацит пишет о храме Венеры Пафосской, что его «поставил Кинир – на том самом месте, куда прибой вынес рожденную морем богиню» («История», II, 3). Лукиан Самосатский (125–180 гг. н. э.) упоминает о храме, возведенном Киниром в Финикии (см. ниже: «О сирийской богине», 9), а Страбон прямо делает его финикийским царем: «Библ – царская столица Кинира, посвящен Адонису» («География», XVI, 2, 18). Но вот его жена Кенхреида заявила, что их дочь Мирра (Смирна) красивее самой Афродиты; по другой версии, это заявила сама подросшая Мирра. Этого оказалось достаточно для весьма изощренной мести: богиня заставила Мирру влюбиться в отца. Нормально по восточным меркам, по греческим – ужас. О дальнейшем рассказывает Овидий:

…Кинир, и когда бы потомства

Он не имел, почитаться бы мог человеком счастливым.

Страшное буду я петь. Прочь, дочери, прочь удалитесь

Вы все, отцы! А коль песни мои вам сладостны будут,

Песням не верьте моим, о, не верьте ужасному делу!..

Даже Эрот объявил, что стрелой не его пронзена ты,

Мирра; свои он огни от греха твоего отвращает.

Адской лучиной была ты овеяна, ядом ехидны,

Ты из трех фурий одна: преступленье – отца ненавидеть,

Все же такая любовь – преступленье крупней. Отовсюду

Знатные ищут тебя домогатели. Юность Востока

Вся о постели твоей соревнуется. Так избери же,

Мирра, себе одного, но, увы, все в одном сочетались.

Все понимает сама, от любви отвращается гнусной

Мирра, – «Где мысли мои? Что надо мне? – молвит, – о боги!

Ты, Благочестье, и ты, о право священное крови,

Грех запретите, – молю, – преступлению станьте препоной,

Коль преступленье в том есть. Но, по правде сказать, Благочестье

Этой любви не хулит. Без всякого выбора звери

Сходятся между собой; не зазорно бывает ослице

Тылом отца приподнять; жеребцу его дочь отдается,

Коз покрывает козел, от него же рожденных, и итицы

Плод зачинают от тех, чьим семенем зачаты сами.

Счастливы те, кто запретов не знал! Дурные законы

Сам себе дал человек, и то, что природа прощает,

Зависть людская клеймит. Говорят, что такие, однако,

Есть племена, где с отцом сопрягается дочь или с сыном

Мать, и почтенье у них лишь растет от любви их взаимной.

Горе мое, что не там привелось мне родиться! Вредят мне

Здешних обычаи мест! Но зачем возвращаюсь к тому же?

Прочь, запрещенные, прочь, надежды! Любви он достоин, —

Только дочерней любви! Так, значит, когда бы великий

Не был отцом мне Кинир, то лечь я могла бы с Киниром!

Ныне ж он мой, оттого и не мой. Мне сама его близость

Стала проклятием. Будь я чужой, счастливей была бы!

Лучше далеко уйду и родные покину пределы,

Лишь бы греха избежать. Но соблазн полюбившую держит:

Вижу Кинира я здесь, прикасаюсь к нему, говорю с ним,

Для поцелуя тянусь, – о, пусть не дано остального!

Смеешь на что-то еще уповать, нечестивая дева?

Или не чувствуешь ты, что права и названья смешала?

Или любовью отца и соперницей матери станешь?

Сыну ли старшей сестрой? Назовешься ли матерью брата?

Ты не боишься Сестер, чьи головы в змеях ужасных,

Что, беспощадный огонь к очам и устам приближая,

Грешные видят сердца? Ты, еще непорочная телом,

В душу греха не прими, законы могучей природы

Не помышляй загрязнить недозволенным ею союзом.

Думаешь, хочет и он? Воспротивится! Он благочестен,

Помнит закон. О, когда б им то же безумье владело!»

Молвила так. А Кинир, посреди женихов именитых,

В недоумении, как поступить, обращается к Мирре,

По именам их назвав, чтоб себе жениха указала.

Мирра сначала молчит, от отцова лица не отводит

Взора, горит, и глаза обливаются влагою теплой.

Но, полагает Кинир, то девичий стыд; запрещает

Плакать, и щеки ее осушает, и в губы целует.

Рада она поцелуям его. На вопрос же, который

Был бы любезен ей муж, «На тебя, – отвечала, – похожий!»

Он же не понял ее и за речь похваляет: «И впредь ты

Столь же почтительной будь!» И при слове «почтительной» дева,

С мерзостным пылом в душе, головою смущенно поникла.

Ночи средина была. Разрешил и тела и заботы

Сон. Но Кинирова дочь огнем неуемным пылает

И не смыкает очей в безысходном безумье желанья.

Вновь то отчается вдруг, то готова пытаться; ей стыдно,

Но и желанья кипят; не поймет, что ей делать, – так мощный

Низко подрубленный ствол, последнего ждущий удара,

Пасть уж готов, неизвестно куда, но грозит отовсюду.

Так же и Мирры душа от ударов колеблется разных

Зыбко туда и сюда, устойчива лишь на мгновенье.

Страсти исход и покой в одном ей мерещится – в смерти.

Смерть ей любезна. Встает и решает стянуть себе петлей

Горло и, пояс уже привязав к перекладине, молвив:

«Милый, прощай, о Кинир! И знай: ты смерти виновник!» —

Приспособляет тесьму к своему побелевшему горлу…

[Далее рассказывается о том, как кормилица спасает Мирру, вызнает о ее преступном желании и скрепя сердце решает помочь осуществиться нечестивому желанию.]

Праздник Цереры как раз благочестные славили жены,

Тот, ежегодный, когда, все окутаны белым, к богине

Связки колосьев несут, своего урожая початки.

Девять в то время ночей почитают запретной Венеру,

Не допускают мужчин. Кенхреида, покинув супруга,

Вместе с толпою ушла посетить тайнодейства святые.

Благо законной жены на супружеском не было ложе,

Пьяным Кинира застав, на беду, расторопная нянька,

Имя другое назвав, неподдельную страсть описала

Девы, красу расхвалила ее; спросил он про возраст.

«С Миррой, – сказала, – одних она лет». И когда приказал он

Деву ввести, возвратилась домой. «Ликуй, – восклицает, —

Доченька! Мы победили!» Но та ощущает неполной

Эту победу свою. Сокрушается грудь от предчувствий.

Все же ликует она: до того в ней разлажены чувства…

Все же идет. Темнота уменьшает девичью стыдливость.

Левою держит рукой кормилицы руку; другая

Ищет во мраке пути; порога уж спальни коснулась.

Вот открывает и дверь; и внутрь вошла. Подкосились

Ноги у ней, колена дрожат. От лица отливает

Кровь, – румянец бежит, сейчас она чувства лишится.

Чем она ближе к беде, тем страх сильней; осуждает

Смелость свою и назад возвратиться неузнанной жаждет.

Медлит она, но старуха влечет; к высокому ложу

Деву уже подвела и вручает, – «Бери ее! – молвит, —

Стала твоею, Кинир!» – и позорно тела сопрягает.

Плоть принимает свою на постыдной постели родитель,

Гонит девический стыд, уговорами страх умеряет.

Милую, может быть, он называет по возрасту «дочка»,

Та же «отец» говорит, – с именами страшнее злодейство!

Полной выходит она от отца; безбожное семя —

В горькой утробе ее, преступленье зародышем носит.

Грех грядущая ночь умножает, его не покончив.

И лишь когда наконец пожелал, после стольких соитий,

Милую он распознать и при свете внесенном увидел

Сразу и грех свой и дочь, разразился он возгласом муки

И из висящих ножен исторг блистающий меч свой.

Мирра спаслась; темнота беспросветная ночи убийство

Предотвратила. И вот, пробродив по широким равнинам,

Пальмы арабов она и Панхаи поля покидает.

Девять блуждает потом завершающих круг полнолуний.

И, утомясь наконец, к земле приклонилась Сабейской.

Бремя насилу несла; не зная, о чем ей молиться,

Страхом пред смертью полна, тоской удрученная жизни,

Так обратилась к богам, умоляя: «О, если признаньям

Верите вы, божества, – заслужила печальной я казни

И не ропщу. Но меня – чтоб живой мне живых не позорить

Иль, умерев, мертвецов – из обоих вы царств изгоните!

Переменивши меня, откажите мне в жизни и смерти!»

Боги признаньям порой внимают: последние просьбы

Мирры нашли благосклонных богов: ступни у молящей

Вот покрывает земля; из ногтей расщепившихся корень

Стал искривленный расти, – ствола молодого опора;

Сделалась деревом кость: остался лишь мозг в сердцевине.

В сок превращается кровь, а руки – в ветви большие,

В малые ветви – персты; в кору – затвердевшая кожа.

Дерево полный живот меж тем, возрастая, сдавило;

Уж охватило и грудь, закрыть уж готовилось шею.

Медлить не стала она, и навстречу коре подступившей

Съежилась Мирра, присев, и в кору головой погрузилась.

Все же, хоть телом она и утратила прежние чувства, —

Плачет, и все из ствола источаются теплые капли.

Слезы те – слава ее. Корой источенная мирра

Имя хранит госпожи, и века про нее не забудут.

А под корою меж тем рос грешно зачатый ребенок,

Он уж дороги искал, по которой – без матери – мог бы

В мир показаться; живот бременеющий в дереве вздулся.

Бремя то мать тяготит, а для мук не находится слова,

И роженицы уста обратиться не могут к Луцине.

Все-таки – словно родит: искривленное дерево частый

Стон издает; увлажняют его, упадая, слезинки.

Остановилась тогда у страдающих веток Луцина;

Руки приблизила к ним и слова разрешенья сказала.

Дерево щели дает и вот из коры выпускает

Бремя живое свое. Младенец кричит, а наяды

В мягкой траве умащают его слезами родимой.

Зависть сама похвалила б дитя! Какими обычно

Голых амуров писать на картинах художники любят,

В точности был он таким. Чтоб избегнуть различья в наряде,

Легкие стрелы ему ты вручи, а у тех отними их!

Но неприметно бежит, ускользает летучее время,

Нет ничего мимолетней годов. Младенец, зачатый

Дедом своим и сестрой, до этого в дереве скрытый,

Только родиться успел, красивейшим слыл из младенцев.

Вот он и юноша, муж; и себя превзошел красотою!

Вот и Венере он мил, за огни материнские мститель!

(«Метаморфозы», Х, 298–302, 311–381, 431–445, 454–524)

Так родился Адонис, ставший любовником Афродиты. Хаджикириакос, ссылаясь на Нонна Панополитанского (V в. н. э.) считает, что тот «…дает понять, что их роман – это отношения более старшей женщины, влюбленной в юношу, к которому она также испытывает материнское чувство»:

К струям, где брачные зыби пенной Пафийки застыли,

К Сетрахосу приходила, там часто, взявши одежды,

Обряжала Киприда омытого отпрыска Мирры.

(«Деяния Диониса», XIII, 455–458)

Далее Овидий продолжает:

Смертным пленясь, покидает она побережье Киферы.

Ей не любезен и Паф, опоясанный морем открытым,

Рыбой обильнейший Книд, Амафунт, чреватый металлом.

Скульптура Афродиты, найденная на Кипре

На небо тоже нейдет; предпочтен даже небу Адонис.

С ним она всюду, где он. Привыкшая вечно под тенью

Только лелеять себя и красу увеличивать холей,

С ним по горам и лесам, по скалам блуждает заросшим,

С голым коленом, подол подпоясав по чину Дианы;

Псов натравляет сама и, добычи ища безопасной,

Зайцев проворных она, иль дивно рогатых оленей

Гонит, иль ланей лесных; но могучих не трогает вепрей,

Но избегает волков-похитителей, также медведя,

С когтем опасным, и львов, пресыщенных скотнею кровью.

Увещевает тебя, чтоб и ты их, Адонис, боялся, —

Будь в увещаниях прок! «Быть храбрым с бегущими должно, —

Юноше так говорит, – а со смелыми смелость опасна.

Юноша, дерзок не будь, над моей ты погибелью сжалься!

Не нападай на зверей, от природы снабженных оружьем,

Чтобы не стоила мне твоя дорого слава. Не тронут

Годы, краса и ничто, чем тронуто сердце Венеры,

Вепрей щетинистых, львов, – ни взора зверей, ни души их.

Молнии в желтых клыках у жестоких таятся кабанов,

Грозно бросается в бой лев желтый с великою злостью,

Весь их род мне постыл». Когда ж он спросил о причине,

Молвит: «Скажу, подивись чудовищ провинности давней.

От непривычных трудов я, однако, устала, и кстати

Ласково тенью своей приглашает нас тополь соседний;

Ложе нам стелет трава. Прилечь хочу я с тобою

Здесь, на земле!» И легла, к траве и к нему прижимаясь.

И, прислонившись к нему, на груди головою покоясь,

Молвила так, – а слова поцелуями перемежала…

(«Метаморфозы», Х, 529–559)

Бурный роман часто подвигает Афродиту на проявление жестокости: когда муза Клио упрекнула ее в любви к смертному, та сама заставила ее влюбиться в смертного, а когда некий Эриманф – властитель Аркадии и сын Аполлона – застиг пару в момент совокупления, Афродита ослепила его. На Диониса, однако, который изнасиловал Адониса, богиня покуситься побоялась.

Однако вскоре Адонис гибнет от клыков кабана; как помнит читатель, в финикийском варианте мифа в него обратился обманутый муж богини любви Балаат-Гебал; не чужда эта версия и греческому миру, и в этом случае винят Ареса – любовника Афродиты, который то ли сам обратился в кабана, то ли наслал его на соперника. Отметим, что законным мужем Афродиты был хромой бог-кузнец Гефест; впрочем, другая традиция считает именно Ареса мужем Афродиты, что соответствует более философскому восприятию мифа. Можно вспомнить воззрения Гераклита Эфесского (535–483 гг. до н. э.), считавшего, что борьба и распря – основа мироздания: «Борьба – отец всего и царь над всем», а отсюда уже проистекает гармония, сводящая противоположности в тождество, а именно Гармонией и звали дочь Ареса и Афродиты. Или можно вспомнить Эмпедокла (490–430 гг. до н. э.), приложившего к стихиям метод Гераклита: он указал, что они разъединяются Враждой, но затем соединяются Любовью – и так циклично; в апогее правит всем и побеждает «липкая» Любовь, вожделением сплавляющая все элементы в единый Сфайрос – пока не начинает действовать «огненная» разрушительная Вражда:

Огнь, и вода, и земля, и воздух с безмолвною высью,

И отдельно от них Спор гибельный, равный повсюду,

И меж ними Любовь, что в ширь и в длину равномерна.

Кстати, Эмпедокл – один из первых известных эволюционистов, давший своеобразную теорию естественного отбора через отмирание нежизнеспособных первоорганизмов.

Но возвращаемся к странному кабану. Овидий просто пишет:

И вот на чете лебединой

Правит по воздуху путь; но советам противится доблесть.

Тут из берлоги как раз, обнаружив добычу по следу,

Вепря выгнали псы, и готового из лесу выйти

Зверя ударом косым уязвил сын юный Кинира.

Вепрь охотничий дрот с клыка стряхает кривого,

Красный от крови его. Бегущего в страхе – спастись бы! —

Гонит свирепый кабан. И всадил целиком ему бивни

В пах и на желтый песок простер обреченного смерти!

С упряжью легкой меж тем, поднебесьем несясь, Киферея

Не долетела еще на крылах лебединых до Кипра,

Как услыхала вдали умиравшего стоны и белых

Птиц повернула назад. С высот увидала эфирных:

Он бездыханен лежит, простертый и окровавленный.

Спрянула и начала себе волосы рвать и одежду,

Не заслужившими мук руками в грудь ударяла,

Судьбам упреки глася, – «Но не все подчиняется в мире

Вашим правам, – говорит, – останется памятник вечный

Слез, Адонис, моих; твоей повторенье кончины

Изобразит, что ни год, мой плач над тобой неутешный!

Кровь же твоя обратится в цветок. Тебе, Персефона,

Не было ль тоже дано обратить в духовитую мяту

Женщины тело? А мне позавидуют, если героя,

Сына Кинирова, я превращу?» Так молвив, душистым

Нектаром кровь окропила его. Та, тронута влагой,

Вспенилась. Так на поверхности вод при дождливой погоде

Виден прозрачный пузырь. Не минуло полного часа, —

А уж из крови возник и цветок кровавого цвета.

Схожие с ними цветы у граната, которые зерна

В мягкой таят кожуре, цветет же короткое время,

Слабо держась на стебле, лепестки их алеют недолго,

Их отряхают легко названье им давшие ветры».

(«Метаморфозы», Х, 708–739)

Так, погибший воскрес в виде цветка; нанесенная ему в пах рана трактуется Хаджикириакосом как символ оскопления, характерный для родственного культа Аттиса (см. следующую главу). Овидий при этом просто упомянул Персефону – царицу подземного царства, либо посчитав ненужным излагать то, что и без того знал тогдашний образованный читатель, либо ему эта тема была просто неинтересна. А напрасно, ибо мы бы вновь могли бы встретиться с уже известным мифом – о нисхождении богини в преисподнюю за своим возлюбленным и споре из-за него с подземной царицей; только теперь вместо Таммуза – Адонис, вместо Иштар – Афродита, а вместо Эрешкигаль – Персефона. А сюжет-то тот же, равно как и результат. Более того – один из греческих вариантов практически совпадает с началом вавилонского мифа об Иштар и Таммузе – когда Афродита еще в младенчестве отдает Адониса Персефоне, потом хочет забрать назад, и по божественному суду музы Каллиопы Адонис также проводит часть времени с Афродитой, часть – с Персефоной (интересно, как к этому относился ее муж Аид? Высокие отношения!). Афродите, впрочем, такой вердикт пришелся не по нраву, и она подстроила растерзание вакханками сына музы, знаменитого Орфея. По другой версии, дело судил сам Зевс, поделивший годовое бытие Адониса на три части: одну он должен был проводить с Персефоной, другую – с Афродитой, а третьей располагал бы по своему хотению; естественно, он отдал ее утехам с Афродитой. Заодно нельзя не отметить, что сама Персефона является женским коррелятом умерщвляемого месопотамско-финикийского бога: достаточно вспомнить известнейший миф о ее похищении Аидом, горе ее матери Деметры, гибели урожая и, в итоге, приговоре богов о том, что полгода Персефона должна быть с матерью (расцвет природы и плодоношение), а полгода – с мрачным мужем (увядание природы, зима). Может, дочь и вернули бы матери насовсем, но коварный Аид перед расставанием вручил Персефоне гранат – символ плодородия и брачного союза, и та, приняв его, невольно связала свою судьбу с подземным богом. Впрочем, брачной жизни Аида позавидовать сложно: полгода его жена живет у тещи, из оставшихся шести месяцев четыре проводит с любовником… После гибели Адониса дела пошли еще хуже: по новому суду Зевса Адонис проводил на земле и под землей ровно по полгода. Мучаясь от страсти в его отсуствие, Афродита, по совету Аполлона, кидалась в море со скалы, но, поскольку она была бессмертна, все обходилось для нее благополучно, в отличие от поэтессы Сапфо, решившей последовать ее примеру и таким же образом исцелиться от страсти.

Смерть Адониса. Художник П.-П. Рубенс

Новым моментом является версия о том, что Адониса убила отвергнутая им Персефона, о чем мы узнаем из стихотворения Авсония (310–395 гг. н. э.) «Распятый Купидон»:

В скорбном лесу они выбирают мирт знаменитый,

Ненавистный за мщенье богов (здесь когда-то Адонис,

Верный Венере, был распят отвергнутой им Прозерпиной)…

Обратим внимание на способ умерщвления – такому ведь подвергали вавилонского «шутовского царя», символизировавшего Мардука. Повод был, ведь Афродите в итоге досталось две трети года с Адонисом, в то время как Персефоне – лишь треть. А так представлялся заманчивый случай овладеть им целиком. Еще интересный момент, вновь напоминающий нам о ближневосточном инцесте, – только там Иштар спала с собственным сыном Таммузом, а древнегреческий орфический гимн (ок. VI в. до н. э.), однако, делает Адониса сыном Персефоны!

О, порожденный от ложа прекрасной собой Персефоны!

(LVI. «Адонису (фимиам, ароматы)»)

Впрочем, до разрешения всех загадок еще очень далеко, ибо в причудливом сознании греков Афродита и Персефона могли не просто быть тесно взаимосвязаны (как любовь и смерть, об этом мы уже упоминали), но и вообще быть одним и тем же божеством! Хаджикириакос по крайней мере утверждает, что Нонн Панополитанский (V в. н. э.) в «Деяниях Диониса» (см. песни V–VI) «…ссылается на Афродиту в образе “Персефонеи”, когда Зевс пытается овладеть ею на Кипре. По некоторым данным он был отцом обеих богинь и пытался овладеть обеими, но это удалось только с Персефоной, которая родила Загрея (бога орфических мистерий, который отождествляется с Дионисом). Поэтому можно считать, что в отдельных случаях эти две богини определялись в культовых мистериях как аналогичные, но с противоположными признаками».

И нагое

В волнах зыбучих узрел он тело Персефонейи…

Не был охвачен он страстью такою и к Кипрогенейе —

А ведь тогда, желаньем томимый, семя на землю

Извергал он невольно, горячую пену эротов,

Древле от коей на Кипре, обильном стадами и плодном,

Двуприродное племя кентавров рогатых явилось…

Юная Персефонейя! Нет от страсти спасенья!

Ибо девичество будет отъято в змеином объятье.

Зевс, волнуясь змеиным телом, в облике гада,

Страстной любовью пылая, кольцом извиваясь в желанье,

Доберется до самых темных покоев девичьих,

Помавая брадатой пастью драконам у входа.

Обликом схож со змеем, сомкнет им дремотою очи,

Полный томленьем страстным, лижет он нежное тело

Девы, от жарких змеиных объятий небесного змея

Плодное семя раздуло чрево Персефонейи:

Так Загрей и родился, отпрыск рогатый.

(«Деяния Диониса», V, 609–615; VI, 155–165)

«Версия с кабаном» расширяет круг подозреваемых богинь, включая в него девственную охотницу Артемиду: согласно Аполлодору, так она отомстила Афродите за смерть Ипполита – сына Тесея, известного своей любовью к охоте и отвергавшего женские ласки; Афродита заставила его мачеху, Федру, влюбиться в него, отчего в итоге погибли оба. Следующий подозреваемый – Аполлон, так отомстивший за ослепление Афродитой своего сына Эриманфа, подглядевшего ее с Адонисом коитус (об этом было упомянуто ранее). Иногда пишут, что так Аполлон отомстил Адонису за отказ уступить его постыдной страсти, и в качестве доказательства приводят пророчество Киниру, сохраненное Афинеем, хотя сам древний автор считает, что речь там идет о Дионисе:

«Платон пишет в “Адонисе”, что Киниру было дано пророчество о его сыне Адонисе, гласившее:

Царь киприотов, мужей задами косматых, Кинира!

Всех красивее и всех замечательней сын твой на свете,

Два божества твоего ребенка, однако, погубят;

Первую весла влекут потайные, второй – ими правит.

Он подразумевает Афродиту и Диониса, которые оба были влюблены в Адониса» («Пир мудрецов», Х, 83).

А может, вовсе и не отказывал он Аполлону, если вспомнить орфический гимн, где об Адонисе говорится, что он «и отрок и дева», и слова Птолемея Гефестиона о том, что он был мужчиной для Афродиты, но женщиной для Аполлона. Мифы вообще подчеркивают гиперсекуальность солнечного бога, и этому есть свое объяснение. Аполлон активно живет и с предводительствуемыми им богинями-музами (недаром он – покровитель искусств, Мусагет – это и означает дословно «предводитель муз»), и с прочими богинями и нимфами, рожающими ему многочисленное потомство; женский пол, однако, не полностью удовлетворяет его темперамент, чему свидетельством – грязные истории о юных Гиацинте (кстати, есть глухое упоминание и о его трехдневных мистериях с воскресением, где-то на рубеже весны и лета, но вряд ли там было что-то новое по сравнению с Адонисом и Аттисом), Кипарисе и в том числе Адонисе. В последних, как ни парадоксально, – особый смысл: гомосексуальное пристрастие Аполлона губит их, да и пристрастие Аполлона к молодому царю Адмету тоже не проходит для того бесследно, приводя к знаменитой схватке Геракла с богом смерти Танатосом, прилетевшим взять взамен Адмета его супругу Алкесту. И здесь как раз очевидна негативная ипостась солнечного бога: подобно тому как оно дарует жизнь, оно столь же легко приносит и смерть. А последней – не до различия полов. Но довольно о гнусном.

Н. Румянцев вообще полагет, что изначально Адонис сам был кабаном, тотемным зверем финикийцев, ссылаясь при этом на слова Лукиана о том, что в сиро-финикийском Гелиополе «в жертву приносятся быки, коровы, козы и овцы, только свиньи считаются нечистыми: их не приносят в жертву и не употребляют в пищу, но другие почитают их не только чистыми, но и священными» («О сирийской богине», 54). Интересно, не отсюда ль пророс ритуальный запрет на свинину у иудеев и, позднее, мусульман? Н. Румянцев именно так и думает: «Запрет касаться, убивать и есть былых тотемных животных часто остается, причем они или по-прежнему считаются табу, священными, запретными, или, – когда былой смысл этого табу забылся, стал непонятным, – рассматриваются как нечистые… Характерно, что запрет касаться и есть свиней существовал не только у финикиян, но и у сирийцев, ассиро-вавилонян, египтян; он же удержался до сих пор у евреев и арабов. Это обстоятельство показывает, что некогда кабан был тотемом, тотемным животным и божеством вообще всех семитов, притом, по-видимому, уже тогда, когда они еще не распались на отдельные народности и не расселились по разным странам. В Финикии этот тотем особенно понятен, если мы учтем первоначальное главное занятие жителей – охоту (примитивное, слабо развитое земледелие мы не считаем): вершины, склоны и ущелья ее гор были, а отчасти и теперь, покрыты вековыми, непроходимыми лесами и чащами, где во множестве водились и водятся кабаны, вепри, т. е. дикие свиньи». Но довольно об этом.

Смерть Адониса. Скульптор Дж. Маццуоли

Афиней добавляет кое-какие подробности в историю преступления, рассуждая о латуке: «Никандр Колофонский пишет во второй книге “Глосс”, что у киприотов латук называется брентом; спрятавшийся в нем Адонис был растерзан вепрем». Амфид пишет в пьесе «Иалем»:

…В латуке, чтоб пропал треклятый он!

Его ведь коль поест нестарый муж еще,

То всякий раз, когда сойдется с женщиной, —

Всю ночь над ней промается, а без толку,

Напрасно теребя свои причинности.

А Каллимах говорит, будто Афродита прятала Адониса в латуке, – этим поэты хотят сказать, что постоянно употребляющие латук слабы в постели. И Эвбул говорит в «Бессильных»:

Не выставляй, жена, передо мной на стол

Латука иль тогда сама себя вини.

Ведь, говорят, Киприда в этом овоще

Адониса скончавшегося спрятала,

С тех пор он пища мертвых.

(«Пир мудрецов», II, 80)

Исследование культа Адониса позволяет прийти к следующим выводам: ни о каком его воскресении в виде цветка анемона массы и не помышляли, все это представлялось сугубо физически, и в подземном царстве этот оргиастический герой психопатических финикийских и греческих женщин тоже особо не задержался – всего-то на неделю, после чего на 8-й день воскрес. Как Христос после Страстной седмицы, не так ли?

Место действия вышеизложенных драм (Мирры и Адониса) приводятся различные, основных тенденций две – это Кипр (конкретнее – в лесу около Идалиона либо в месте на востоке острова, известном как «Купальни Афродиты»), и Финикия (в местечке Афка в Ливане). Отметим, что даже у Овидия ясно видно, что беременная Мирра, спасаясь от гнева отца, прибыла на Восток, где сначала обратилась в одноименное ей дерево, а затем родила Адониса. Также и с гибелью последнего – Афродита отправилась в своей лебединой упряжке на Кипр, оставив Адониса (надо понимать, в Финикии), которого и атаковал кабан.

Все это далеко не случайно, поэтому, начиная разговор о культе Адониса, мы вновь возвращаемся в Финикию: надеемся, читатель не забыл, что одноименная река протекает у города Библ. Финикийский миф об Адонисе и прекрасной кипрской богине Балаат-Гебал (она уже знакома читателю по предыдущей главе как любовница Таммуза) мало чем отличается от изложенного выше, разве что определенно добавляя факт схождения Балаат-Гебал за своим возлюбленным в преисподнюю, к царице Шеол (а так в иудаизме и обозначался потусторонний мир); верховный Эл также поделил годовой цикл Адониса на три части (треть – для Балаат-Гебал, треть – для Шеол и треть – для самого Адониса), и так же, как греческий прототип, финикийский Адонис отдал свою треть богине любви; более того, даже в ту треть, пока Адонис остается под землей, Балаат-Гебал умудряется шастать к нему на любовные свидания.

Замечательный греко-сирийский сатирик Лукиан Самосатский оставил весьма ценное описание финикийских Адоний в своем произведении «О сирийской богине»: «Видел я в Библе великое святилище Афродиты библосской, в котором справляются оргии в честь Адониса. Я ознакомился и с ними. Говорят, что оргии эти установлены в честь Адониса, раненного в этой стране вепрем; в память о его страданиях местные жители ежегодно подвергают себя истязаниям, оплакивают Адониса и справляют оргии, а по всей стране распространяется великая печаль. Затем, когда прекращаются удары и перестают плачи, приносят жертву Адонису, как умершему, и на следующий день рассказывают, что он жив и удалился на небо; в то же время они бреют себе головы, как египтяне, когда умирает Апис. Если же какая-нибудь женщина не хочет остричь свои волосы, то ее подвергают следующему наказанию: в течение одного дня она должна стоять на площади и продаваться; доступ на площадь открыт тогда только иностранцам, а плата, получаемая от них женщиною, приносится в дар Афродите. Некоторые из жителей Библа говорят, что египетский Осирис погребен у них и что оргии и траур совершаются не в честь Адониса, а в честь Осириса…

В стране Библа есть еще и другое чудо – это река, текущая с Ливанских гор в море. Имя ее – Адонис. Каждый год она меняет свой цвет, делаясь кровавой. Впадая в море, она окрашивает его на далекое пространство и тем указывает библосцам время великой печали. Рассказывают, что в эти дни на Ливане получает рану Адонис и что его кровь, стекая в реку, меняет ее цвет. Отсюда река и получила свое имя. Так думает большинство. Мне же один библосец указал на другую, по его мнению, истинную причину этого явления. “Чужестранец, – сказал он мне, – Адонис-река протекает по Ливану, почва которого имеет красноватый оттенок. Свирепые ветры, подымающиеся в эти дни, несут эту землю с большою примесью сурика в реку. Таким образом земля эта, а вовсе не кровь Адониса, на которую указывают, придает реке кровавый цвет”. Вот что говорил мне библосец. Если это правда, то мне все же кажется весьма чудесным возникновение подобного ветра в эти дни. Я поднялся также на расстояние однодневного перехода вверх на Ливан из Библа, так как узнал, что там находится древний храм Афродиты, построенный Киниром. Я осмотрел его, и он, действительно, оказался древним» («О Сирийской богине», 6–7, 8–9).

Французский ученый Шарль Вэллей дает следующую реконструкцию финикийских Адоний: «Когда река (ее упоминает и Страбон: “После Библа следуют река Адонис, гора Климакс и Палебибл” (“География”, XVI, 2, 19) окрашивается в кровавый цвет, женщины распускают молву, что божественный охотник убит кабаном, и целую неделю финикиянки с распущенными волосами, распоясанные, колотя себя в груди, целую неделю ищут Адониса, причитая: “Увы, мой господин! Увы, моя владычица!” Плач стоит днем и ночью, женщины воздерживаются от половых сношений, постятся и, как писал Лукиан, бреют себе головы; кто не терпит воздержания – оставляет волосы и занимается культовой проституцией. Жрецы кадят благовониями, играют на флейтах, некоторые поклонники Адониса, приходя в экстаз, начинают наносить себе кровавые раны (все это уже напоминает культ Аттиса, о котором мы будем говорить в следующей главе). Повсюду выставлялись ритуальные “плащаницы”, прекрасно знакомые всем нам по христианскому культу – статуи, изображавшие мертвого Адониса, пораженного кабаном. Их обмывали, умащали благовониями и маслами, осыпали анемонами и розами (появление и тех, и других цветов связывали с пролитием крови Адониса). Иногда присутствовало и изображение кабана. Ритуальные плакальщицы сопровождали стенаниями и рыданиями весь этот обряд. Нередко было целое театрализованное действо – с гибелью Адониса, поисками его Афродитой, ее оплакивание умершего и т. д. Потом ритуальный “Адонис” погребался в пещере – так завершалась финикийская “Страстная неделя”».

Река в Ливане, когда-то называвшаяся Адонис

На следующий день женщины Библа вылавливали из моря некую таинственную голову (о ней также упоминает Лукиан в другом месте цитированного ранее произведения), приплывавшую «из Египта» и, по-видимому, изготовленную из папируса, раздавались крики: «Мы обрели его, мы радуемся!» «Тело» выносилось из пещеры, в храмах совершались торжественные богослужения, все переодевались в яркие одежды, радовались и говорили: «Адонис воскрес!» Св. Иероним Стридонский (345–420 гг. н. э.) кратко зафиксировал это: «Каждый год они (жители Библа. – Е.С.) справляют праздник в честь него (Адониса), в течение которого женщины сначала оплакивают его, как умершего, а затем воспевают, как воскресшего».

Потом, как видим, культ переносится на Кипр, подтверждением чему как минимум два храма Адониса, в Идалионе и Амафунте (см. у Павсания: «Есть на Кипре город Амафус, а в нем есть древний храм Адониса и Афродиты. Говорят, что в этом храме хранится ожерелье, некогда данное Гармонии» («Описание Эллады», IX, 41), функционировавшие в 900–500 гг. до н. э. Далее с Кипра пошло уже повсеместное для греческого мира распространение Адоний – причем не исключено, что сначала эту роль взяли на себя финикийцы, упорно продолжавшие освоение Средиземноморья, ведь Кипр был, фигурально выражаясь, лишь первой их станцией, следующей был Родос (где живо образовалось женское общество «адонисток»), потом Мальта, Северная Африка, Испания… Однако мы ясно видим, что после Родоса география распространения культа Адониса смещается от финикийских путей-дорог, идя по островам (Лесбос, Кифера) до Балканской Греции (Пелопоннеса, Аргоса, Афин), малоазийского побережья и Причерноморья, а другим путем – в Италию. Греческий обычай Адоний не слишком отличается от финикийского: те же истеричные женщины топлес, измазанные благовонными маслами, утопающие в цветах «плащаницы» и т. п. Те же 8 дней празднования, разве что перенесенные с конца марта на лето. Новшеством здесь являются так называемые садики Адониса – глиняные горшочки или серебряные корзиночки с увлажненной землей, в которые в начале празднеств засевали семена быстро всходящих растений – упомянутого Афинеем латука, укропа, ячменя, пшеницы и т. д.; за неделю появлялись всходы, а к ее исходу увядали, символизируя смерть Адониса, по поводу чего у греков даже сложилась поговорка: «Скоропреходяще, как садик Адониса» (Ф.Ф. Зелинский полагает, что их нарочно поливали вином, чтоб они быстрее взошли и не менее быстрее завяли). Сократ отмечает у Платона: «Вот что скажи мне, благоразумный земледелец: те семена, о которых он заботится и желает получить от них плод, стал ли бы он сеять старательно летом в “садах Адониса” и радоваться их хорошему всходу в течение восьми дней, или же он стал бы делать это ради забавы и праздника, – когда он это и делает?»

Интересно, что данная традиция весьма напоминает описанного в 1-й главе ритуального Осириса из земли и глины, в котором прорастали семена. Известнейший исследователь мифов Фрезер справедливо указывает, что эти «садики» оттеняли роль Адониса как божества растительности в целом и хлеба в частности, что опять же сближает его с Осирисом. В этом смысле интересен один из орфических гимнов:

Демон прекрасный, почтенный, услышь, как тебя призываю!

В возрасте самом желанном, ты любишь бродить одиноко,

В нежных прекрасных кудрях, о ты, Евбулей многовидный,

Всезнаменитый питатель всего, и отрок и дева,

Вечно цветущий Адонис – в году, затухая, сияешь,

Рост посылаешь всему, двурогий, оплаканный, милый,

Блещущий дивной красой, длиннокудрый любитель охоты,

Сладкая ветка Киприды, прельстительный отпрыск Эрота!

О, порожденный от ложа прекрасной собой Персефоны!

В Тартаре мрачном обитель имел ты когда-то, но после

Вновь на высоты Олимпа вознес плодоносное тело.

Ныне же к мистам гряди, плодами земли награждая!

(LVI. «Адонису (фимиам, ароматы)»)

О том же свидетельствуют философ Порфирий (234–304 гг. н. э.): «Адонис является символом срезаемых зрелых плодов». Историк Аммиан Марцеллин (330–400 гг. н. э.) добавляет: «А женщины скорбными стенаниями по своему обычаю оплакивали надежду народа, погибшую во цвете юности, подобно тому как можно видеть проливающими слезы жриц Венеры на празднике Адониса – по мистическим толкованиям, этот праздник является символом созревания хлебов» («Римская история», XIX, 1, 11). «Как раз в эти дни совершался ежегодный, издревле установленный праздник, называвшийся Адонии, в честь любимца Венеры (Адониса), который, как гласит сказание, погиб от клыков кабана, – это символ жатвы дозревших злаков» («Римская история», XXII, 9, 15). Ориген (185–254 гг. н. э.) писал: «Говорят, что Адонис – символ плодов земли, оплакиваемых, когда они (т. е. зерна) сеются в землю, воскресающих и тем приносящих радость земледельцам, когда они (зерна) прорастают и превращаются в зелень». Св. Иероним пояснял: «Язычники, сопровождая скорбными ударами и радостью, тонко истолковывают умерщвление – смерть и воскресение Адониса: первое, по их мнению, проявляется, выявляется в умирающих в земле семенах-зернах, второе – в колосьях, в каковых возрождаются умершие зерна».

«Садики Адониса» ставили на крышах и у домов, носили на праздничных процессиях, а потом топили вместе с «Адонисом» («водное погребение» в море, реке или любом водном источнике сменило пещерное).

Этот восточный оргиастический культ не всем в Элладе пришелся по нраву. И если лесбосская поэтесса Сапфо (630–570 гг. до н. э.) восторженно писала:

Что, Киприда, творить нам повелишь?

Никнет Адонис!

Бейте в перси, взрыдав, девы, по нем,

Рвите хитоны!

то в целом, как отмечает Ф.Ф. Зелинский, «в V веке мы встречаем “Адонии” уже в Афинах; справляют их там плачем и жалобами суеверные женщины к великому неудовольствию властей – пришлый характер праздника живо чувствуется в этом к нему отношении представителей государства. Вообще нигде в Греции до падения ее самостоятельности Адонии не получают официального характера: справляют их частные кружки вроде того, для которого Сафо писала свои богослужебные песни. И притом, преимущественно, если не исключительно, кружки женщин: вторая после Сафо даровитая стихотворица греков, Праксилла, тоже писала адонические песни, и нам из них тоже сохранен отрывок – наивный плач умирающего Адониса:

Бросить я должен красу над красами, лучистое солнце,

Бросить алмазные звезды и лик благодатный Селены,

Сочные бросить арбузы, и яблоки бросить, и груши…»

«Адонии» припечатал своим ядовитым острословием и знаменитейший Аристофан (448–386 гг. до н. э.) в «Лисистрате»:

«Когда ж конец придет распутству женскому,

Тимпанам женским, праздникам Сабасия

И оргиям на крыше в честь Адониса?

Ведь сам я был свидетелем в собрании:

За Демостратом слово. Предлагает он

Отправить флот в Сицилию, а женщины

Вопят и пляшут: “Ай, ай, ай, Адонис мой!”

Набор в Закинфе предлагает Демострат,

А женщины на крыше скачут пьяные:

“Увы, увы, Адонис!” Так-то женщины

Перекричали горбуна негодного.

Вот каково оно, злонравье женское!»

(407–418)

Афиней тоже приводит забавную цитату из Дифила:

Зато сейчас иду я прямо в блудный дом,

Там девки нынче празднуют Адонии —

Вот там-то мы набьем и зоб и пазуху!

(«Пир мудрецов», VII, 39)

И еще пересказ того же автора: «Дифил пишет в “Тесее”, что однажды во время празднества Адоний три самосские девушки за выпивкой играли в загадки; и была им предложена загадка: что на свете всего сильнее? Одна сказала: “железо”, и привела доказательство: оно все режет, копает и на все годится. Ее ответ одобрили, и это побудило вторую девушку сказать, что гораздо сильнее кузнец: в своей работе он и самое твердое железо гнет, размягчает и делает с ним все что угодно. Третья же девушка ответила, что сильнее всего на свете мужской уд, потому что даже кузнеца, как бы тот ни причитал, дрючат им в зад» («Пир мудрецов», Х, 74).

Венера и Адонис. Художник Ф. Гойя

Но критика – удел мужей возвышенных, а кликушество – «серых» женщин. Александрийская поэзия оставила нам несколько замечательных произведений, обрисовывающих как само празднество, так и его осмысление. Первым бесценным источником для нас является XV идиллия Феокрита Сиракузского (Косского; 300–260 гг. до н. э.) «Сиракузянки», известная также как «Женщины на празднике Адониса». Феокрит побывал в 60‐е гг. III в. до н. э. при александрийском дворе и наблюдал празднование Адоний в поистине государственном масштабе. Приведем наиболее существенные фрагменты; особо интересен приводимый Феокритом в этой идиллии гимн Адонису, точнее – ежегодная погребальная песня, показывающая нам опять же интереснейшую непосредственную зарисовку древнеалександрийской народной религиозной жизни (не исключено, что на последний день празднеств выпадало состязание певиц):

Горго:

…Вместе пойдем мы с тобою в палаты царя Птолемея,

Праздник Адониса там. Говорят, что по воле царицы

Все там разубрано пышно…

Праксиноя:

…Смотри, перед нами

Конницы царской отряд…

Горго:

Ну же, вперед, Праксиноя! Гляди, что ковров разноцветных!

Ах, как легки, как прелестны! Как будто богини их ткали!

Праксиноя:

Мощная дева Афина! Каких же ткачей это дело?

Кто они, те мастера, что узоры для них начертили?

Люди стоят, как живые, и кружатся, будто бы живы,

Словно не вытканы. Ах, до чего ж человек хитроумен!

Там – вот так диво для глаз – возлежит на серебряном ложе

Он, у кого на губах чуть первый пушок золотится,

Трижды любимый Адонис, любимый и в тьме Ахеронта…

Горго:

…Во славу Адониса песню

Хочет пропеть уроженка Аргоса, искусная в пенье,

Та, что и в прошлом году погребальную песню всех лучше

Спела, и нынче, наверно, споет. Она уж готова.

Певица:

О госпожа, ты, что любишь душою и Голг, и Идалий,

Эрика горный обрыв, Афродита, венчанная златом!

Друга Адониса снова из вечных глубин Ахеронта

После двенадцати лун привели легконогие оры.

Медленней движетесь, оры благие, вы прочих бессмертных;

Людям желанны вы все же за то, что дары им несете.

О Дионея Киприда! Из тленного тела к бессмертью

Ты воззвала Беренику, как нам повествует сказанье,

Каплю за каплей вливая амброзии сладкой ей в сердце.

Ныне ж во славу тебя, многохрамной и многоименной,

Дочь Береники сама, Арсиноя, Елене подобна,

Пышно Адониса чтит и его осыпает дарами.

Вот золотые плоды, что деревьев вершины приносят;

Вот словно сад расцветает в серебряной пышной корзине;

С мирром душистым сирийским сосуды стоят золотые;

Кушаний много на блюдах – их стряпали женщины долго,

Сладкие соки цветов с белоснежной мешая мукою;

Эти – на сладком меду, а иные – на масле душистом.

Все здесь животные есть, и все здесь крылатые птицы.

Вот и зеленая сень, занавешена нежным анисом,

Ввысь вознеслась; а над нею летают малютки эроты,

Словно птенцы соловьев, что, порхая от веточки к ветке,

В кущах высоких дерев упражняют некрепкие крылья.

Золота сколько, резьбы! Из слоновой точеные кости

Мощные Зевса орлы виночерпия юного держат.

Сверху пурпурный покров, что зовется «нежней сновиденья», —

Так их в Милете зовут, и самосцы зовут скотоводы.

Рядом с престолом твоим красавца Адониса место:

Это – Киприды престол, здесь сидит Адонис румяный.

Он девятнадцати лет иль осмьнадцати, твой новобрачный.

Нежен его поцелуй – пушком обросли его губы.

Ныне, Киприда, ликуй, обладай своим мужем любимым!

Завтра же ранней зарей, по росе мы, все вместе собравшись,

К волнам его понесем, заливающим пеною берег.

Волосы с плачем размечем и, с плеч одеянья спустивши,

Груди свои обнажив, зальемся пронзительной песней.

Ты лишь один, полубог, что являешься к нам и нисходишь

В мрак Ахеронта опять, ты один, – даже сам Агамемнон

Доли такой не стяжал, ни Аянт, что во гневе был страшен,

Также ни старший из тех двадцати, что родила Гекуба,

Или Патрокл, или Пирр, что домой из-под Трои вернулся,

В древнюю пору лапифы иль Девкалиона потомки,

Иль Пелопидов семья, иль Аргоса сила – пеласги.

Милостив будь к нам, Адонис, в грядущем году благосклонен.

Дорог приход твой нам был, будет дорог, когда ты вернешься.

Комментируя обычай александрийских гречанок праздновать Адонии, «с плеч одеянья спустивши, груди свои обнажив», Шарль Пикар пишет: «Кажется, что особенность, отличающая амазонок, то, что они обнажали одну грудь (отсюда предание, что вторая отрезана, так как ее не видно), является упрощенным, существенно измененным соответствием одного из критских обычаев – здесь при жертвоприношениях женщины обнажали свою грудь полностью… На изображении на ойнохойе из Мальи мы видим… голую женщину с раздвинутыми ногами. То, что нам сегодня кажется таким бесстыдным, обнаруживается также и в многочисленных микенских фигурах на тронах, изображенных голыми, с расставленными бедрами… (Также видим) фрагментарную процессию, которая, видимо, направляется к Великой Матери; первая фигура на нем – женщина (груди сильно выпячены)… В действительности “бесстыдство”, если уж это слово можно употребить, было на Крите, в Египте и в Азии скорее пороком богинь, богинь – матерей плодородия, изображение которых в религиозных целях не казалось скабрезным. В любом случае мы благодаря находке в Малье… можем наблюдать очень древний обычай оголения на Крите». А раз так, по этому поводу сразу добавляем фрагмент из работы Ю.В Андреева о минойском матриархате:

«Женщина пользовалась в минойском обществе особым почетом и уважением как существо, по самой своей природе тесно связанное с сакральной сферой бытия, можно даже сказать, целиком принадлежащее этой сфере и в силу этого способное выполнять функции посредника между миром людей и миром богов. Не случайно в многочисленных сценах ритуального характера, запечатленных в критской фресковой живописи и в глиптике, женщины, будь то жрицы или богини (провести сколько-нибудь четкую грань между теми и другими удается далеко не всегда), как правило, ведут себя намного более активно, чем сопутствующие им мужчины. На долю последних обычно достаются лишь второстепенные, служебные функции… Испытывая благоговейный ужас перед землей, которой они поклонялись в образе великого женского божества – дарительницы жизни и в то же время ее губительницы, минойцы какую-то часть этого смешанного со страхом пиетета переносили на женщин – своих матерей, сестер и жен. Самой природой женщины были поставлены в положение своего рода “полномочных представительниц” Великой богини и всего возглавляемого ею сонма женских божеств. В них видели как бы смертных дублерш божества, частицы той благодетельной и одновременно смертельно опасной, враждебной человеку силы, присутствие которой минойцы постоянно ощущали в своей повседневной жизни… [На фреске из Акротири] “дамы” явно не похожи на гаремных затворниц, которых их мужья или отцы выпустили из привычного заточения во внутренних покоях домов по случаю большого общенародного торжества. Скорее напротив, мы можем видеть в них горделивых домовладычиц, величественно взирающих на окружающую их праздничную суету с кровли своих жилищ, своего рода “маток” этого пестрого “человеческого улья”… В этой связи заслуживает внимания весьма красноречивая символика минойского костюма… Женщины… демонстративно выставляли на всеобщее обозрение совершенно обнаженную грудь, подчеркивая тем самым свое превосходство над представителями противоположного пола, по своей природе не способными ни к рождению, ни к вскармливанию детей».

Дамы в голубом. Минойская фреска

Но вернемся к Феокриту. Он – не серьезный нравоучительный дидакт, его «стихия» – природа, легкая эротика, не менее легкая ирония, зарисовки. В «Смерти Адониса» он легко и изящно, не сказать – легкомысленно, переосмыслил кровавую трагедию:

Адониса Киприда

Когда узрела мертвым,

Со смятыми кудрями

И с ликом пожелтелым,

Эротам повелела,

Чтоб кабана поймали.

Крылатые помчались

По всем лесам и дебрям,

И был кабан ужасный

И пойман и привязан.

Один эрот веревкой

Тащил свою добычу,

Другой шагал по следу

И гнал ударом лука.

И шел кабан уныло:

Боялся он Киприды.

Сказала Афродита:

«Из всех зверей ты злейший,

Не ты ль, в бедро поранив,

Не ты ль убил мне мужа?»

И ей кабан ответил:

«Клянусь тебе, Киприда,

Тобой самой и мужем,

Оковами моими,

Моими сторожами,

Что юношу-красавца

Я погубить не думал.

Я в нем увидел чудо,

И, не стерпевши пыла,

Впился я поцелуем

В бедро его нагое.

Меня безвредным сделай:

Возьми клыки, Киприда,

И покарай их, срезав.

Зачем клыки носить мне,

Когда пылаю страстью?»

И сжалилась Киприда:

Эротам приказала,

Чтоб развязали путы.

С тех пор за ней ходил он,

И в лес не возвратился,

И, став рабом Киприды,

Как пес, служил эротам.

Кабан-гомофил: какая находка для современного Запада! По сравнению с этим произведением «Плач об Адонисе» Биона Смирнского (120—57 гг. до н. э.) вполне традиционен:

«Ах, об Адонисе плачьте! Погублен прекрасный Адонис!

Гибнет прекрасный Адонис!» – в слезах восклицают эроты.

Ты не дремли, о Киприда, покрывшись пурпурной фатою;

Бедная, встань, пробудись и, одетая мантией темной,

Бей себя в грудь, говоря, что погублен прекрасный Адонис.

«Ах, об Адонисе плачьте!» – в слезах восклицают эроты.

Раненный вепрем, лежит меж нагорий Адонис прекрасный,

В белое ранен бедро он клыком; и на горе Киприде

Дух испускает последний; и кровь заливает, чернея,

Белое тело его, и застыли глаза под бровями.

С губ его краска бежит, и с ней умирает навеки

Тот поцелуй, что Киприда уже от него не получит.

Даже и с уст мертвеца поцелуй его дорог Киприде,

Он же не чует уже, умерший, ее поцелуя.

«Ах, об Адонисе плачьте!» – в слезах восклицают эроты.

Тяжкая, тяжкая рана зияет у юноши в теле.

Много страшнее та рана, что в сердце горит Кифереи.

Как над умершим любимые псы завывают ужасно!

Плачут и девы над ним ореады. Сама Афродита,

Косы свои распустив, по дремучим лесам выкликает

Горе свое, не обута, не убрана. Дикий терновник

Волосы рвет ей, бегущей, священную кровь проливая.

С острым пронзительным воплем несется она по ущельям,

Кличет супруга она, ассирийца, крича неумолчно.

То у него с живота она черную кровь собирает,

Груди свои обагряет, к ним руки свои прижимая, —

В память Адониса грудь, белоснежная прежде, алеет.

«Горе тебе, Киферея, – в слезах восклицают эроты, —

Муж твой красавец погиб, погибает и лик твой священный,

Гибнет Киприды краса, что цвела, пока жив был Адонис.

Сгибла с Адонисом вместе краса твоя!» – «Горе Киприде!» —

Все восклицают холмы, «Об Адонисе плачьте!» – деревья.

Реки оплакать хотят Афродиты смертельное горе,

И об Адонисе слезы ручьи в горах проливают.

Даже цветы закраснелись – горюют они с Кифереей.

Грустный поет соловей по нагорным откосам и долам,

Плача о смерти недавней: «Скончался прекрасный Адонис!»

Эхо в ответ восклицает: «Скончался прекрасный Адонис!»

Кто ее скорбную страсть не оплакивал вместе с Кипридой?

Только успела увидеть Адониса страшную рану,

Только лишь алую кровь увидала, залившую бедра,

Руки ломая, она застонала: «Побудь здесь, Адонис,

Не уходи же, Адонис, тебя чтоб могла удержать я,

Чтобы тебя обняла я, устами к устам приникая!

О, пробудись лишь на миг, поцелуй подари мне последний!

Длится пускай поцелуй, сколько может продлиться лобзанье,

Так чтоб дыханье твое и в уста мне и в душу проникло,

В самую печень; хотела б я высосать сладкие чары,

Выпить любовь твою всю. Я хранить это буду лобзанье,

Словно тебя самого, раз меня покидаешь, злосчастный.

Ах, покидаешь, Адонис, идешь ты на брег Ахеронта,

К мрачному злому владыке, а я, злополучная, ныне

Жить остаюсь: я богиня, идти за тобой не могу я.

Мужа бери моего, Персефона! Ведь ты обладаешь

Силою большей, чем я, все уходит к тебе, что прекрасно.

Я ж бесконечно несчастна, несу ненасытное горе.

Я об Адонисе плачу о мертвом, повергнута в ужас.

Умер ты, трижды желанный, и страсть улетела, как греза;

Сохнет одна Киферея, в дому ее чахнут эроты.

Пояс красы мой погиб. Зачем ты охотился, дерзкий?

Мальчик прекрасный, зачем ты со зверем жаждал сразиться?»

Так восклицала Киприда, рыдая, и с нею эроты:

«Горе тебе, Киферея! Скончался прекрасный Адонис!»

Столько же слез проливает она, сколько крови Адонис,

Но, достигая земли, расцветает и то и другое:

Розы родятся из крови, из слез анемон вырастает.

Ах, об Адонисе плачьте! Скончался прекрасный Адонис!

Но не оплакивай больше ты в дебрях супруга, Киприда!

В диких трущобах, на листьях Адонису ложе плохое;

Ляжет на ложе твоем, Киферея, и мертвый Адонис.

Мертвый, он все же прекрасен, прекрасен, как будто бы спящий.

Мягким его покрывалом покрой, под которым с тобою

Ночи священные раньше на ложе златом проводил он.

Дремлется сладко под ним. Пусть и мертвый он будет желанным

Множество брось на него ты венков и цветов: пусть увянут.

Если он умер, то пусть и цветы эти с ним умирают.

Мажь его мазью сирийской и лей драгоценное миро —

Гибнет пусть ценное миро, погиб драгоценный Адонис.

«Ах, об Адонисе плачьте!» – в слезах восклицают эроты.

Вот уже нежный Адонис положен на тканях пурпурных.

Возле него, заливаясь слезами, стенают эроты,

Срезавши кудри свои; вот один наступает на стрелы,

Этот на лук наступил, у другого – колчан под ногою…

Тот распускает ремни у сандалий Адониса; эти

Воду в кувшинах несут, а вот этот бедро омывает.

«Горе тебе, Киферея!» – в слезах восклицают эроты.

Здесь, возле самых дверей, угасил Гименей свой светильник,

Брачный венок растерзал, и «Гимен, Гименей» не поется

Песня его; нет, он сам запевает уныло: «О, горе!»

«Ах, об Адонисе плачьте!» – все громче ему отвечают

Воплем Хариты, тоскуя о мертвом Кинировом сыне;

Молвят друг другу они: «Ах, умер прекрасный Адонис!»

Плачет Диона, но громче пронзительным криком взывают

Мойры; его возвратить хотели б они из Аида,

Шлют ему вслед заклинанья. Но их не услышит умерший;

Он и хотел бы внимать им, но Кора его не отпустит.

Нынче окончи свой плач, Киферея, смири свое горе!

Вновь через год тебе плакать и вновь разливаться в рыданьях.

Вообще оптимизм греков потрясает. Перемена религии на Кипре привела к интереснейшим причудливым формам, в которых под личиной иудео-христианских персонажей неумолимо выпирают все те же Афродита и Адонис. Если Афродита «переварила» Астарту, чем Богородица хуже? И вот уже на высокой горной вершине Троодос киприоты устраивают Престол Богоматери, считая, что она посетила остров в I веке н. э., и по всему Кипру возводятся многочисленные богородичные храмы и монастыри. Но было ли знаком полной победы Девы Марии над языческой – хотя и похотливой, но в целом добродушной – Афродитой возведение на месте святилища последней в Куклии храма Богородицы Панагии… Афродитиссы??? Ряд исследователей видит – и, надо полагать, справедливо – преломление культа Афродиты и ее возлюбленного Адониса, убитого кабаном, оплаканного богиней и затем воскресшего, в кипрских народных традициях, связанных с приуготовлением и благоукрашением кипрскими женщинами плащаницы Иисуса Христа на Страстной седмице. Прихожанки-гречанки в среднем довольно молоды, поэтому, вспомни они о традициях своих античных прапрапра…бабок, их предпасхальное зрелище топлес доставило бы большое эстетическое удовольствие, не то, что если б наши бабки стали так шнырять по храмам. Где ты, блаженное время миноек?..

Персефона, Цербер, Аид. Музей Ираклиона. Крит

Глава 4

Фригийско-лидийский Аттис

Изучение мифов о малоазийском Аттисе сталкивается с той же проблемой, что и изучение мифов об Осирисе. Главное свидетельство – вновь куда более позднего времени, и опять же принадлежит иностранцу-греку. На этот раз – Павсанию. «В Диме есть храм Афины и очень древняя ее статуя, есть у них и другое святилище, воздвигнутое в честь Диндименской Матери (богов) и Аттиса. Кто такой был Аттис, я ничего не мог узнать, так как это считается божественной тайной. У поэта Гермесианакта, писавшего элегии, сказано, что он был сыном фригийца Калая и что с момента рождения он был неспособен к деторождению. Когда он вырос, то, по словам Гермесианакта, он переселился в Лидию и учредил у лидийцев оргии (священные празднества) в честь Матери (богов) и достиг у них такого почета, что Зевс, разгневанный на Аттиса, наслал на поля лидийцев кабана. Этот кабан умертвил многих лидийцев, в том числе и Аттиса. Вследствие этого, вероятно, галаты, живущие в Пессинунте, соблюдают обычай не употреблять в пищу свинины. Однако в народе совсем не так рассказывают об Аттисе, но у них есть другое, местное предание. Они говорят, что Зевс, заснув, уронил семя на землю и что с течением времени от этого родилось божество, имеющее половые органы, мужские и женские. Имя этому божеству дали Агдистис. Испугавшись этой Агдистис, боги отрезали у нее мужские половые органы; из них выросло миндальное дерево, и когда на нем созрели плоды, то, говорят, дочь реки Сангария сорвала этот плод и положила себе в платье на грудь, плод этот тотчас же исчез, а девушка стала беременной. Когда она родила и родившийся мальчик был выкинут, то коза стала о нем заботиться. Когда мальчик начал подрастать, он стал сверхчеловеческой красоты, и Агдистис влюбилась в него. Когда же он вырос и стал юношей, родственники послали его в Пессинунт, чтобы он женился на царской дочери. Уже пелась брачная песня, как вдруг предстала Агдистис, и Аттис, приведенный в безумие, отсек себе половые органы, и так же изувечил себя и отец его невесты. Раскаяние охватило Агдистис из-за того, что она сделала с Аттисом, и у Зевса она вымолила разрешение, чтобы Аттис телом никогда не увядал и не подвергался разложению. Таковы наиболее известные сказания об Аттисе» («Описание Эллады», VII, 17).

Он же добавляет: «(В Пессинунте) под горой <Дидимом… есть храм Матери богов, называемой Агдистис>, где, говорят, похоронен Аттис» («Описание Эллады», I, 4). «(В Патрах) на пути к нижнему городу находится святилище Матери <богов> из Диндима, в котором воздается поклонение и Аттису. Но ни одной его статуи не показывают; статуя же Матери <богов> сделана из мрамора» («Описание Эллады», VII, 20).

Препарируя известные свидетельства, Ф.Ф. Зелинский предлагает рассматривать двух Аттисов – фригийского и лидийского (впрочем, обе эти исторические малоазийские области – рядом). Из них первый – автохтонный, т. е. местный, второй – более приглаженный, на который наложился миф об Адонисе. Он пишет, что культ Адониса, «вряд ли из Финикии, а скорее, непосредственно из Вавилона – проник и в семитскую Анатолию, главным образом, в Лидию, и там существенным образом изменил местный миф и культ Великой Матери и Аттиса. Имена остались местные; но была введена одна подробность, сближающая Аттиса с Адонисом: его самооскопление было заменено смертью на охоте, и притом именно от поранения клыком вепря. В этом, действительно, отличие лидийского Аттиса от… фригийского… И это проникновение должно было состояться в очень ранние времена; оно успело повлиять на легенду о лидийских царях и создать тот ее вариант, который мы знаем благодаря пересказу Геродота (136 сл.). Здесь Аттис (правда, с правописанием Atys, не изменяющим дела) является сыном царя Креза, и гибнет он от руки Адраста («Неизбежного», т. е. бога смерти) во время охоты на вепря».

Итак, рассматриваем древнейшего Аттиса, «произошедшего», по Павсанию, от Агдистис. Ф.Ф. Зелинский уточняет, как именно боги отделили ее мужские половые органы: «Сила (т. е. семя. – Е.С.) Зевса во время его сна стекает на землю; оплодотворенная Земля рождает страшное двуполое существо, получившее от места своего рождения, горы Агда, имя Агдистис. Его разрушительная удаль заставила богов принять меры против него; по их постановлению, Дионис налил вина в источник, из которого оно утоляло свою жажду, последствием чего был глубокий сон опьяненного. Тогда Дионис тонкой веревкой привязал его мужской детородный член к его же ноге, так что оно, проснувшись, сильным и быстрым движением само себя оскопляет». Несостоявшимся тестем Аттиса называется царь Мидас, небезызвестный персонаж античной мифологии – и довольно незадачливый: то Аполлон вытягивает ему уши в ослиные, когда он проголосовал за победу сатира Марсия на музыкальном состязании, то он выпросил на свою беду дар обращать все в золото своим прикосновением, отчего чуть не умер от голода. Этот Аттис недовоскрешен, как пишет Ф.Ф. Зелинский: «Во время свадьбы врывается ревнивая Агдистис; при ее виде всеми овладевает безумие. Аттис схватывает свирель Агдистис, бежит в горы и там под сосной сам себя оскопляет. За этим самоизувечением следует смерть. Тогда Агдистис раскаивается в своей ревности: она просит Зевса вернуть жизнь ее любимцу. Это, однако, оказывается невозможным; единственное, что он может ей даровать, это – нетленность его тела: его волосы продолжают расти, его мизинец продолжает двигаться. Агдистис хоронит тело Аттиса в Пессинунте и учреждает в честь него, как бога, ежегодное празднество и жреческую коллегию – тех оскопленных “галлов” (местных, пессинунтских, названных так от реки), которых мы там встречаем».

Голова Аттиса в Эфесском археологическом музее. Турция

Сосна упомянута неслучайно – по одной из менее распространенных версий, именно в это дерево превращается Аттис, как о том пишет Овидий:

С кроной торчащей пришли подобравшие волосы сосны, —

Любит их Матерь богов, ибо некогда Аттис Кибелин,

Мужем здесь быть перестав, в стволе заключился сосновом.

(«Метаморфозы», Х, 103–105)

Как пишет М. Элиаде: «Так как Агдитис есть не что иное, как эпифания обоеполой Великой Матери, Аттис одновременно является и сыном, и любовником, и жертвой Кибелы. Богиня сожалеет о своей ревности, кается и оплакивает своего возлюбленного».

Ф.Ф. Зелинский явно выделяет в этом мифе два мотива – азиатский и греческий: «(Он) носит на себе следы согласовательской работы; самый явный – рассказ об исходе самого героя. Одержимый безумием, он бежит, оскопляет себя под сосной и там же умирает. Это – обычное в подобных случаях удвоение мотива, если автору традиции угодно было заставить Аттиса умереть, самооскопление было излишне; если он хотел, чтобы он, в пример жрецам-галлам, жил оскопленным слугой своей богини, ему не следовало отправить его тотчас же на тот свет. Всматриваясь в эти два соединенные Тимофеем мотива, мы легко убедимся, что один из них греческого происхождения, другой – азиатского. В самом деле, сосредоточимся на первом. В прекрасного пастуха Аттиса влюбляется богиня Агдистис, она берет его с собою на охоту – не так ли и Артемида сопутствовала прекрасному охотнику Ипполиту? Но юношу не удовлетворяет любовь богини: он ей изменяет ради царевны и становится жертвой ее ревнивого гнева, лишая себя жизни под влиянием насланного ею безумия – не так ли и Дафнис, променявший божественную нимфу на смертную царевну, стал жертвой ее ревности? Но Агдистис раскаивается в своей суровости: она ищет своего возлюбленного, ищет его, ищет… и находит наконец во власти смерти – не так ли и Деметра искала свою дочь, пока не нашла ее во власти царя мертвых? И это все? “Она хотела вернуть ему жизнь, но Зевс воспротивился”. Знакомый прием при рудиментарном мотиве: “Неосуществленное намерение”. Уже по этому одному мы можем догадаться, что первоначально Агдистис своею любовью вернула жизнь своему возлюбленному. Но это подтверждается и другими источниками: исходом Аттисовых мистерий было воскрешение их героя».

Азиатский мотив раскрывается так: «В недоступной глуби Фригии, таинства Матери справлялись с жестокой, кровавой обрядностью. Не в виде ласковой женщины с символом плодородия изображалась горная Матерь: ее кумиром был черный камень, хранимый в пещерном храме ее горы. И экстаз участников ее весеннего праздника принимал грозный вид исступления: острыми камнями, черепками, ножами они наносили раны друг другу и себе и в крайнем разгаре страсти доходили до самооскопления. Это было симпатическим чествованием любимца богини, Аттиса, впервые принесшего ей эту неслыханную жертву».

По словам М. Элиаде, «кровь и половые органы, приносимые Кибеле, обеспечивали плодородие почвы. Но с течением времени этот древний культ получил новое религиозное наполнение: его кровавые обряды стали средствами искупления».

Однако самооскопление было слишком грубым для греческого ума и чувства – и тогда «на помощь» пришел Адонис с его кабаном, Аттис стал воскресать благодаря любви Богини-Матери, той же Агдистис, о которой Ф.Ф. Зелинский пишет: «За смертью, благодаря любви Матери, должно было последовать воскрешение, радостный и благоговейный конец “мистерий Аттиса”. Ибо, само собою разумеется, что Агдистис – не более как прозвище Матери, владычицы горы Агда над Пессинунтом, вполне понятное там и непонятное в других местах».

Действительно, греки стали часто смешивать Адониса и Аттиса, да и не только их – вот отрывок из «Гимна солнцу» философа Прокла (412–485 гг. н. э.):

В песнях тебя прославляют отцом Диониса великим,

Аттисом также эвойным в чащобах лесных величают,

Нежным Адонисом в гимнах тебя прославляют иные.

М. Элиаде пишет о мистериях Аттиса: «В мистериях Митры и Аттиса совершалось жертвоприношение быков и баранов над рвом, покрытым решеткой: кровь капала на миста, находящегося во рву. Каким-то неясным для нас образом неофит принимал ритуальное участие в литургическом сценарии, вращающемся вокруг смерти и воскресения божества. Посвящение воспроизводило нечто вроде imitatio dei [подражание богу]. Большинство отрывочных указаний, которые имеются в нашем распоряжении, относятся к символической смерти и воскресению миста… В мистериях Кибелы неофит считался moriturus, “умирающим”. За этой мистической смертью следовало новое рождение – духовное. Саллюстий пишет, что во фригийском обряде новопосвященных “кормили молоком, как будто они вновь родились”. Во время церемоний неофит созерцал некие священные предметы или манипулировал ими, а ему в это время сообщалось толкование их символики; возможно, это было эзотерическое толкование, которое объясняло и доказывало их спасительное значение. В определенный момент посвящения мист участвовал в ритуальном пиршестве… Благодаря посвящению неофит становился равным богам. Апофеоз, обожествление, “обессмерчивание” (apathanatismos) – понятия, характерные для всех мистерий».

Н. Румянцев добавляет, что первоначально миста обливали святой водой во очищение как его грехов, так и грехов его предков, и только после этого могло следовать обливание кровью. Этот автор полагает, что исконно фригийцы омывались бараньей кровью (это был их тотем), в то время как обычай омываться кровью быка привнесен на землю Фригии завоевателями-персами и являлся частью их культа быкоборца-Митры. Упомянутая Элиаде мистическая смерть весьма походила по обряду на настоящие похороны: посвящаемого отводили в подземное помещение храма, зарывали до головы и совершали весь положенный заупокойный ритуал. Затем в полночь в помещение вносился огонь, и жрец объявлял о воскресении посвящаемого, закрепляя произошедшее событие миропомазанием горла. Затем мист с пляской приносил к статуям сосуд-кериос и свершал из него возлияния; завершался этот этап обряда вкушением особого священного хлеба, подносимого на тимпане, и вина (или настойки на кедровых орехах или семенах сосны) – короче говоря, причастием. После этого мисту выжигалось клеймо, не исключено, что в форме креста, и его (ее) отводили по некоему коридору со всеразличными пугалами сочетаться в конце пути священным браком: мужчин – с Кибелой (значит, не все посвящаемые мисты лишались заветной возможности), женщин – с Аттисом.

Описание омытия кровью и ритуального самооскопления сохранены у поэта Аврелия Пруденция Клемента (348–413 гг. н. э.):

Роман в ответ: «Вот я перед тобой стою;

Не бычья это кровь, моя доподлинно.

О чем я молвил, ты узнал, несчастнейший

Язычник, – ваших кровь быков священную,

Чьей жертвенною вы резней насквозь мокры?

Верховный жрец ведь в ямину, изрытую

В земле, нисходит ради посвящения,

В тесьме чудесной, повязью торжественны

Виски омкнувши, на власах венец златой,

Стянув шелкову тогу на габийский лад.

Тесницей, сверху настланной, творят помост,

В щелях сквозящий меж доской непригнанной;

Засим иль сверлят, или же щепят настил,

И частым древо буравом изнизано,

Чтобы зияло в нем отверстий множество.

Сюда огромный бык, со лбом свирепейшим,

Цветов гирляндой иль по раменам увит,

Или рогов меж спутанных, приводится,

И лучезарен лоб у жертвы золотом,

И шерсть его златою крыта тяголью.

Поставив зверя к жертвоприношению,

Грудь освященной рассекут рогатиной;

Кипящей крови изрыгнет широкая

Стремнину рана, на мостки дощатые

Курящийся ток с клокотаньем выплеснув.

По неисчетным тут щелей проточинам

Дождь, ниспадая, тлеющей росой кропит,

Его сретает жрец, в глуби схороненный,

И, каждой капле мерзку подклонив главу,

И одеяньем точит смрад, и телом всем.

Лик запрокинув, щеки подставляет он,

Встречь ливню уши, губы, ноздри выдавши,

И сами очи омывает влагою,

И не щадит он неба, и язык росит,

Пока весь кровью не упьется черною.

Когда ж остылый труп, всю источивший кровь,

С сего помоста прочь фламины вытащат,

На свет понтифик выйдет, страшен обликом,

С главою влажной, со брадой тяжелою,

Набрякла повязь, риза напиталася.

Испятнанному сим прикосновением,

Осквернившемуся гноем жертвы свежия,

Ему привет все шлют и почитание,

Зане дешева кровь и умерщвленный вол

Его омыли, в гнусном рву таящегося.

Твои прибавим гекатомбы – хочешь ли, —

Где сто животных под железом рушатся,

Из ран столь многих половодьем всходит кровь,

Так что авгуры, в багреце ширяяся,

Перебредают еле хлябь кровавую?

Но что ж мясную лавку храмов тучную,

Что живодеров стада неисчетного,

Утроб залитых кровью, обвиняю я?

Есть святодейства, в коих сами режетесь,

И боль обетна члены отсекает вам.

Клинок возносит изувер на длань свою,

Мышц иссеченьем Мать богов он чествует;

Законом таинств мнит кружиться яростно;

Секущу скупо мнит он нечестивой длань;

Стяжать он небо мыслит ран жестокостью.

А сей на жертву хочет пол свой выкосить,

Богов смиряя уда отсечением;

Богине срам свой полумуж приносит в дар,

Которую он, исторгая мужеска

Побега жилу, кровью кормит льющейся.

Ни тот, ни этот пол для божества не мил;

Меж обоими жрец средины держится:

Преставши мужем быть, женой не сделался.

Слуг безбородых Мать богов счастливая

Себе промыслить властна нежной бритвою.

Тавро ль помянем мы для освящаемых?

В печь помещают иглы невеликие;

Плоть припекают ими, чтоб прияла огнь;

И тела часть ту, кою знойно знаменье

Запечатлеет, освященной мнят они.

Когда ж оставит дхание умершего

И погребальна свита в гроб несет его,

Драгими тело убирают лудами;

Златой пластиной кожа облекается,

Металл скрывает выжженное пламенем.

В сих муках нудит пребывать язычество,

Теснят уставом этим боги чтителей:

Забавится так Демон с им плененными;

Носить их учит гнусны поношения,

Велит несчастным опаляться мукою».

(«Перистефанон», Х: «Святого мученика

Романа глаголы противу язычников», 1006–1090)

Мирча Элиаде предлагает нам небольшую зацепку, чтобы считать Аттиса таким же божеством хлеба, как Осирис и Таммуз-Адонис: «Ипполит, однако, утверждает, что срезанный колос считался фригийцами таинством, позже заимствованным афинянами. Поэтому возможно, что христианский автор перенес на Элевсин то, что он знал о мистериях Аттиса, бога, которого, согласно Ипполиту, называли “свежий пшеничный колос”».

С другой стороны, не ушла в небытие и другая его ипостась – как консорта свирепой богини Кибелы, разъезжающей на львах. По Нонну, он был ее возничим, себя оскопившим:

Вакху во сне явилась Эрис, кормилица Распри,

На колеснице стояла, львами влекомой, богиня,

Приняв обличие Рейи, любящей рокот трещоток;

Фобос правил возничий призрачной этой повозкой,

Был он и ликом, и телом подобьем Аттиса мнимым —

Мужествен, но и с телом округлоизнеженным тоже,

Голосом звонким, высоким гнал он упряжку Кибелы.

(«Деяния Диониса», ХХ, 34–40)

В горных же долах

Дионис в нетерпенье, и часто он укоряет

Геру, что, дескать, на битву вновь распаляются инды,

Что ветерки, мол, уносят всю на победу надежду!

Видя львиную пару, стоящую в яслях воздушных,

После того как Селена уж десять кругов обежала,

Зная, что Эос уж триста раз восходила на небо,

Сам он, как лев разъяренный стенал и метался по чаще,

Вотивный рельеф с изображением Кибелы и Аттиса. Национальный археологический музей в Венеции

Слезы лия из бесслезных зениц… Ко страдавшему Вакху

Аттис, скопец, явился сквозь скифские дикие горы,

Длинноодетый, стегая львов своей быстрой повозки,

Рейи божественный вестник резвый, он с помощью меди

Острой кровию залил колос плодоносящий

Юности и разлучился с бороздою и плугом

Страсти, оставив жатвы… Разлился рекою кровавый

Ток, как отбросил он лемех любовный от бедер, лишившись

Мужеских признаков после ударов железа по телу…

Да, это он поднялся на колесницу Кибелы,

Дабы утешить Лиэя вестью в великом несчастье!

И Дионис, завидев вестника, мыслил: везет ли

Рейю, богиню праматерь, на битву свирепую с индом?

Остановивши повозку и вожжи к осям привязавши,

Вестник румяноланитный с кожею, женской нежнее,

Молвил Вакху реченье звонким гласом высоким:

«О Дионис лозоносный, Дия отпрыск, потомок

Рейи, ответь мне, когда возвратишься в лидийскую землю

После победы над родом индов косматоголовых?

Рейя не видела пленных, добычи со смуглою кожей!

После битв и сражений, устроенных в горных загонах,

Львов, зверей мигдонийских, гривы не омывала

В щедрых потоках Пактола! Не слышно шума сражений,

А пролетело меж тем уж десять годов круговратных!

К матери всех бессмертных в знак несомненной победы

Не приводил ты и пары львов индийских с Востока!

Вот тебе от Гефеста-бога и Рейи бессмертной

Битвенные доспехи, что кованы в кузне лемносской,

Как во вселенной, найдешь там и небо, и море, и землю!»

Вестник и речи не кончил, как Вакх-воитель воскликнул:

«Жалки же боги-ревнивцы! В этой войне бесконечной

Мог бы лишь за день единый индов низвергнуть ничтожных

Сулицей плющевою, но похищает победу

Зависть упорной Геры, богини ревнивой и злобной!

Дериадею-владыке Арей потакает открыто

Дикий, когда он бьется с сатирами, и сам я

Тирсом его поразил бы, да только Кронион грозится,

Молниями и громами гнев мой ярый смиряя!

Если бы Зевс поднебесный, из-под туч возгремевший,

Дал мне знаменье какое – связал бы тогда я Арея,

Жатву обильную взял бы с племени индов надменных!»

Но на то Дионису Аттис лидийский отмолвил:

«Если во длани подъемлешь щит звездоносный эфира,

Друг мой, то яри Арея и Геры козней не бойся,

Войск не страшись и блаженных, ведь Рейя праматерь с тобою,

Воев изогнутолуких презри – не могут и ранить

Оные Гелия-солнце или богиню Селену!

Кладенец Ориона какой же меч превозможет?

Лезвие дрота какого уязвило б Боота?

Не защитит и отец рогатый Дериадея,

Океана не могут оспаривать воды Гидаспа!

Так что смело сражайся снова, ибо праматерь

Рейя тебе предвещает победу скорую в схватке!

Только не будет закончен поход, пока четверная

Хор колесница шестижды по небу не обернется —

Вот и все, что и Зевс, и нить всепобедная Мойры

Гере упорной уступят, но год лишь седьмой народится,

Сразу же ты одолеешь город сих индов надменных!»

Молвит он, Бромию щит подавая и радуясь сердцем.

Чаши бог наполняет вином, разрешающим скорби,

Чистым и крепким напитком на пире, и дух облегчивши,

На колесницу восходит и львов бичом погоняет,

Намереваясь к нагорьям Фригии воротиться.

Вот миновал по пути он горы земли кавказской,

Выси краев ассирийских, суровые Бактрии пики,

Выйдя к либанским нагорьям и к цепи Тавра высокой,

Вот в Меонии долы вступил, в исконные земли,

Где божественный дом нашла дето мощная Рейя.

Бог от уз разрешает львов своих плотоядных,

В яслях их запирает, дает амвросии на яство.

(«Деяния Диониса», XXV, 308–384)

Лукиан так передает этот миф, повествуя о храме Сирийской богини в Гелиополе: «Существует и другое священное предание, я слышал его от одного мудрого мужа, – а именно: богиня – Рея, а храм – произведение Аттиса. Аттис был родом из Лидии и первый научил людей справлять оргии в честь Реи; и все, что совершают на этих оргиях фригийцы, лидийцы и самофракийцы, они узнали от Аттиса. Когда Рея его оскопила, он перестал быть мужчиной, стал похож на женщину, одевался в женскую одежду и, скитаясь по всей земле, справлял оргии, рассказывая о постигшей его участи и воспевая Рею. Между прочим побывал он и в Сирии, и так как живущие по ту сторону Евфрата не оказали ему должного гостеприимства и не приняли его оргий, то он основал святилище в Гелиополе. За достоверность этого предания говорит то, что изображение богини гелиопольского храма во многих отношениях похоже на Рею: богиню несут львы, в руках у нее – тимпан, на голове – башня; подобным образом Рею изображают лидийцы. Там же мудрый муж в подтверждение своего мнения указывал на галлов, которые служат в святилище и вовсе не в честь Геры изувечивают себя, а в честь Реи и в подражание Аттису. Все это мне кажется довольно правдоподобным, хотя и не достоверным… Во дворе храма пасутся на свободе крупные быки, кони, орлы, медведи и львы, – они никогда не причиняют вреда людям, так как все они приручены и посвящены богам» («О сирийской богине», 15, 41).

Однако с Кибелой далеко не все так просто: во-первых, она была не одна, о чем несколько сумбурно сообщает Диодор Сицилийский: «После этого Кадм в соответствии с полученным оракулом основал в Беотии Фивы, а Иасион женился на Кибеле и стал отцом Корибанта. После ухода Иасиона к богам Дардан, Кибела и Корибант перенесли в Азию священные обряды Матери богов и отправились вместе во Фригию. Кибела, вступив в связь поначалу с Олимпом, родила Алку, которую назвала от своего имени богиней Кибелой. Корибант, давший свое имя посвященным в священнодействия Матери богов корибантам, женился на Фиве, дочери Килика. Равным образом он принес оттуда во Фригию флейты, а Гермесову лиру – в Лирнесс, который впоследствии был разрушен Ахиллом. От Иасона Деметра, как гласят мифы, родила сына Плутоса (Богатство), но в действительности богатство – пшеницу она подарила на свадьбе Гармонии, чтобы соединиться с Иасионом. Подробные же сведения об обряде хранят в тайне и сообщают только посвященным, тогда как широко известно, что боги являются на призыв посвященных и оказывают им чудесную помощь» («Историческая библиотека», V, 49, 2–5).

Во-вторых, есть вполне «земной» вариант этой истории, где Кибела – смертная царевна. Ее отец, расстроенный, что жена подарила ему девочку вместо наследника, приказал бросить ее на горе под названием Кибела, где ее должны были растерзать звери. Ее, однако, нашли местные женщины, назвали в честь горы и вырастили. Она отдалась Аттису и забеременела от него. Тем временем царь решил разыскать дочь и в итоге нашел ее в столь интересном положении. Аттис был по его приказанию убит и брошен без погребения. Кибела его горько оплакивала, и в конце концов все пропали – и труп, и женщина. Страну постигли разные несчастья, и жителям для их отвращения был дан от богов совет: похоронить изображение Аттиса, а Кибелу почитать, как богиню, и в дальнейшем чтить их соответствующими жертвами. Как при этом дошли до самокастрации – вопрос открыт.

Н. Румянцев предлагает такой вариант его решения: «Рассказывали, что Литиерсес был сыном фригийского царя и имел милый обычай: увидя во время жатвы какого-либо иностранца, он заманивал его к себе на ниву, серпом срезал ему голову, завертывал труп в колосья и бросал в реку. Однажды он так заманил героя Геракла, но тот одолел его и проделал с ним то, что тот проделывал с другими. Перед нами здесь глухой отголосок или полуизглаженный намек на то, что некогда у фригийцев существовал обряд умерщвления человека в начале жатвы… Жертва зарезывалась серпом на ниве, труп завертывался в колосья и бросался в воду. Для чего? Чтобы магически обеспечить нивам и впредь, для следующего урожая, плодородие вообще, необходимую влагу (дожди, разливы рек) в частности…

Это умерщвление соединялось с производственной магией и завершалось тем, что жертву (может быть, опьяненную, – сравни опьяненную Агдистис) вешали на сосну, распинали, отрезали у ней соответствующий орган и бросали в землю, затем труп снимали с креста-дерева, серпом отрезывали голову, завертывали его в колосья и бросали в воду… Бросание жертвы завернутой в колосьях должно было магически обеспечить впредь необходимую для нив влагу, отрезание и бросание в землю органа имело целью магически возобновить или поддержать в земле, в почве, плодородие, производительную силу, а повешение, распятие на кресте-дереве должно было сделать то же самое в отношении плодородия сосен с их питательными орехами.

Позднее этот кровавый магический обряд был несколько смягчен: производилось только оскопление или самооскопление, причем соответствующая вырезанная часть зарывалась в землю с той же магической целью – возобновить и поддержать плодородие. Когда сложилась вера в богов и стал развиваться антропоморфизм, на почве истолкования кровавого обряда весеннего праздника и его оскопляемых жертв сложился миф о том, что некогда и сам бог Аттис оскопил себя под сосной. Тогда, с развитием культа этого божества, ежегодно оскопляющие себя жертвы стали превращаться в его постоянных служителей, скопцов-жрецов, галлов, но с установлением их постоянной жреческой организации потребность в ежегодном возобновлении производительных сил природы и божества, т. е. в самооскоплении, все же не исчезла, и она удовлетворялась… добровольным актом его… После этого, – скажем теперь, – становятся понятными… (такие) мифологические мотивы, что Изида из частей растерзанного египетского “христа”-Осириса не нашла только его полового органа, и что дикий вепрь поранил финикийского “господа” Адониса в пах, точнее, в тот же половой орган, отчего он и умер: все это – глухие отзвуки человеческого жертвоприношения и отрывания у жертв этой части с соответствующей магически-производственно-хозяйственной целью».

Мраморная статуя Кибелы из Формии в Лацио

Ритуал самооскопления – «становления галлом» – описывает Лукиан (он признается, что по молодости бывал в гелиопольском храме и, следовательно, вполне мог быть его очевидцем): «Самый большой среди известных мне праздников справляется в начале весны. Одни зовут его “Костром”, другие “Светочем”. Жертвоприношение тогда совершается следующим образом. Срубаются большие деревья и складываются в костер во дворе храма; затем пригоняют коз, овец и других животных и вешают их живьем на срубленные деревья; сюда же помещают птиц, платья, золотые и серебряные вещи. Когда все готово, вокруг сложенного костра обносят священные изображения, после чего в костер бросают огонь, и тотчас все загорается. На это празднество стекается множество народа из Сирии и соседних стран; каждый несет с собою свои священные предметы, и каждый имеет отличительные значки, изготовленные для этого. В установленные дни толпа собирается в святилище, чтобы присутствовать при оргиях: множество галлов и священнослужителей… справляют оргии, причем режут себе руки и бьют друг друга по спинам. Находящиеся тут же многочисленные музыканты играют на флейтах, бьют в тимпаны и поют боговдохновенные священные песни. Все это происходит вне храма, и никто из участников оргий в него не вступает. В эти дни многие становятся галлами. В то время как одни играют на флейтах и справляют оргии, на многих уже находит безумие, и, хотя пришли они сюда только как на зрелище, начинают делать следующее, – расскажу и о том, что они делают: юноша, которому надлежит совершить это, с громким криком сбрасывает свои одежды, выходит на середину и выхватывает меч; мечи эти постоянно находятся там, как я думаю, для этих целей. Оскопив себя мечом, юноша носится по всему городу, держа в руках то, что он отсек. И в какой бы дом он ни забросил это, оттуда он получает женские одежды и украшения. Вот все, что совершается во время оскопления» («О Сирийской богине», 49–51).

Анри Грэльо и Мирча Элиаде следующим образом реконструируют это празднество. Оно совершались в канун весеннего равноденствия, с 15 по 23 марта. В первый день «Вхождения тростника» в храм вносился нарубленный тростник в память о том, что Кибела нашла младенца Аттиса у реки Сангарос, в тот же день по окрестностям торжественно водился священный шестилетний (т. е. в самом расцвете сил) бык, именуемый «архиереем», которого потом закалывали. С 16-го числа соблюдались строжайший пост и половое воздержание. 22-го числа было «Вхождение древа» – в храм вносилась сосна, срубленная до восхода солнца, у подножия которой закалывали барана, – читатель помнит, что именно под сосной Аттис оскопил себя и умер. В этом баране Н. Румянцев видит такое же тотемное животное фригийцев, каким был кабан-Адонис для семитов, и он полагает, что некогда именно барана первоначально распинали на сосне и при этом оскопляли. Дерево обтесывали от ветвей, обвязывали красными лентами, как труп, украшали цветами и атрибутами Аттиса – посохом и музыкальными инструментами (свирелью, тамбурином, цимбалами и двойной флейтой), а к середине прикрепляли изображение самого Аттиса. Перенесение сосны сопровождалось скорбью, возгласами «Плачьте по Аттису!», расцарапыванием себя сосновыми шишками и т. д. 24 марта был день крови – с безумными ритуалами бичевания и самооскопления, главный жрец наносил себе рану ножом по руке и окроплял своей кровью сосну и жертвенники; в этот день были строжайший пост и самоистязания. Совершалось ритуальное погребение «соснового» Аттиса в подземном помещении храма, напоминавшем пещеру. В ночь с 24-го на 25-е вспышка веселья свидетельствовала о том, что бог воскресал. Верховный жрец, совершая миропомазание, возглашал: «Воспряньте духом, мисты: бог спасен! И мы обрящем от трудов спасенье». Ему отвечали: «Мы радуемся!» Потом изображение «воскресшего» и его божественной супруги возили на колеснице в торжественных процессиях с сосудами, ветвями и прочей религиозной требухой под возгласы: «Аттис воскрес! Эвоэ, Аттис! Привет тебе, жених!» Поедался священный хлеб, и происходила массовая оргия, подстегнутая прежним воздержанием и общим психопатическим настроем верующих. 26-го – день радости и отдыха. 27-го числа везли статую Кибелы и омывали ее в реке прямо вместе с колесницей – как бы новобрачную после соития с женихом, воскресшим Аттисом (при этом вопрос о наличии у него органа совокупления оставляем древним). 28 марта оскопленный мист препровождался в ритуальную спальню богини, неся ей туда либо свои органы, либо гениталии быка или барана. Для чего?.. Впрочем, у него же сохранялись язык и пальцы… Но не будем об этом.

Руины Гелиополя

О фригийских жрецах-скопцах упоминает Страбон, описывая знаменитую пещеру Плутона у храма Аполлона в Иераполисе (турецк. Памуккале): «Что касается святилища Плутона, то это – небольших размеров отверстие пещеры, лежащей под маленьким выступом горной области; эта пещера настолько велика, однако, что в ней может поместиться человек, а в глубину она идет далеко. Перед ней находится четырехугольное пространство, огороженное решеткой, около 1/2 плефра в окружности. Это пространство наполнено густым в виде облака дымом, так что с трудом можно различить пол. Для тех, кто приближается к решетке вокруг огороженного пространства, воздух безвреден, так как в тихую погоду он очищен от дыма, ибо дым держится внутри ограды; если же животное проникнет внутрь, то его ожидает моментальная смерть. Во всяком случае загнанные туда быки падают, и их оттуда вытаскивают уже мертвыми. Я выпускал туда воробьев, и они тотчас падали бездыханными. Однако оскопленные галлы проходят внутрь безопасно, приближаясь даже к самому отверстию; затем, нагнувшись, они спускаются в глубину до известного предела, причем задерживают, насколько возможно, дыхание. Ведь по выражению их лиц я мог заметить признаки припадка вроде удушья. Свойственна ли такая безопасность всем людям, изувеченным таким образом, или только жрецам этого святилища; и проистекает ли она в силу божественного попечения, как это возможно при божественной одержимости, или же, наконец, она является результатом воздействия известных физических сил, противодействующих дыму?» («География», XIII, 4, 14).

Завершить эту главу стоит фрагментами V речи и гимном в честь пессинунтской Матери Богов, сочиненным императором Юлианом Отступником (331–363 гг. н. э., правил с 361 г.), пытавшимся реанимировать прежнюю веру на неоплатонических философских основаниях.

«Того, кого я называю Галлом, или Аттисом, я понимаю как сущность ума, творящего и порождающего все вплоть до низшей материи, содержащей в себе все логосы и причины оматериаленных эйдосов… Много суть сущностей и много творящих богов, но природа третьего творца, который содержит в себе раздельные логосы оматериаленных эйдосов и непрерывную цепь причин, природа предельная, преизобилующая породительной силой, простирающейся от звезд до земли – эта вот природа и есть искомый Аттис. Вероятно, следует определить это точнее: итак, мы утверждаем, что существует и некая материя, и оматериаленные эйдосы… Поскольку допущено, что у оматериаленных эйдосов всецело нематериальная причина, ведущая их к третьему творцу, который есть для нас господин и отец не только этих, но и явленного пятого тела, то от этого демиурга мы отличаем Аттиса – причину, которая нисходит вплоть до материи, и мы верим в то, что Аттис, или Галл, есть бог-породитель. О нем миф говорит, что, появившись на свет, он возрос близ водоворотов реки Галлы, и когда он воссиял красотой, то великой любовью возлюбила его Матерь Богов. И она вверила ему все, и увенчала его голову звездным пилосом. И если наше видимое небо есть покров Аттиса, то разве не должно понимать реку Галлу как Млечный Путь? Ибо говорят, что там претерпевающее тело смешивается с бесстрастием круговращения пятого тела. И только насколько позволяет Мать Богов, этот умный бог Аттис, подобный солнечным лучам, должен прыгать и вращаться в танце. Но когда он вышел за эти пределы, дойдя вплоть до низшего, миф говорит, что он нисшел в пещеру и сблизился с нимфой; нимфа здесь понимается как влажность материи. Миф не говорит тут о материи как таковой, но о последней и низшей бестелесной причине, существующей прежде материи. Ведь и Гераклит сказал:

Душам смерть – воды рождение.

Руины Врат Плутона в Иераполисе

Значит, этот Галл, умный бог, связывает материальные эйдосы, которые суть под Луной, с той причиной, что сверх и прежде материи, не как иное с иным, но как нечто, относящееся себе. Но что же тогда представляет собой Матерь Богов? Она – источник умных и демиургических богов, их кормчий на пути к богам видимым, мать и супруга великого Зевса, существующая после и вместе с великим Творцом; она госпожа всякой жизни и причина всякого рождения, с легкостью наделяющая совершенством все сотворенные вещи; она рождает без страсти и вместе с Отцом творит все вещи; она – дева, не имеющая матери, возведенная на престол Зевсом, и истинно Мать всех богов! Ибо, приняв и содержа в себе причину всех богов – и умопостигаемых, и сверхкосмических, – она стала источником умных богов. И эта богиня, будучи и Провидицей, прониклась бесстрастной любовью к Аттису, ибо не только оматериаленные эйдосы, но и первейшие причины этих эйдосов добровольно служат ей и исполняют ее волю. И вот что миф говорит далее: она есть Провидение, хранительница и спасительница рождающегося и гибнущего, возлюбившая творческую и породительную причину, приказывающая ей рождать более в умопостигаемом, [чем в чувственном]; она желала, чтобы эта причина обернулась к ней и обитала с нею, и заповедовала ей не быть с иными вещами, но устремиться разом к спасительной единовидности и избежать тяготеющего к материи. Она приказала смотреть на нее – источник демиургических богов, не влекущийся в рождение и не очарованный им. Таким образом определила она великому Аттису быть еще большим творцом, поскольку во всех вещах обращение к лучшему действеннее, нежели склонение к худшему. И пятое тело, тем самым, демиургичнее и божественнее [материального тела], потому что тесней связано с богами. Никто, конечно же, не дерзает утверждать будто бы некое тело – пусть даже оно и составлено из чистейшего эфира – превосходит душу чистую и незапятнанную, такую, какой была душа Геракла, когда Творец посылал его сюда: ибо, по-видимому, она была куда действеннее именно тогда, нежели когда отдала себя некоему телу. Ибо и теперь, когда он вернулся к Отцу, целокупный к целокупному, ему легче осуществить попечение о своей области, нежели прежде, когда он носил плоть, будучи среди людей.

Таким образом, ясно, что во всех вещах куда действеннее отступление к высшему, нежели обращение к низшему. Это и есть то, чему нас стремится научить миф, повествуя, что Мать Богов заботится о том, чтобы Аттис не оставил ее или не возлюбил другую. Но он отошел от нее, дойдя вплоть до самых пределов материи. Поскольку же должен был быть положен конец беспредельности, и он должен был остановиться, то великий Гелиос Корибант, царствующий вместе с Матерью и вместе с ней творящий все вещи, промышляющий о них и без нее не делающий ничего, убедил Льва обнаружить становление. Что же это за Лев? И в самом деле, мы слышали, что он пылающий, значит, он есть причина, предшествующая горячему и огненному, и ему должно противостоять нимфе, стать завистником ее близости с Аттисом. Кто есть нимфа, уже сказано. Миф говорит, что Лев служит творящему Провидению о сущих, которое, очевидно, означает Мать Богов. Потом миф говорит, что выявление и обнаружение юношей [истины] становится причиной его оскопления.

Что обозначает это оскопление? Удержание беспредельного. Ибо становление было заключено творящим промыслом в определенных эйдосах, и не без так называемого безумия Аттиса, который выступил и преступил меру, и через это обессилел, и стал уже невластен над собой; это не нелепо, ибо речь идет о причине, низшей среди богов. Для примера рассмотри свободное от всяких изменений пятое тело, то, что в области лунного света, там, где мир длящегося рождения и умирания граничит с пятым телом. Итак, мы видим сияние Луны подверженным изменениям и случайностям. Значит, не нелепо предположить, что и Аттис есть некий полубог, – именно это хотел сказать миф; однако лучше сказать, что он бог для Вселенной, ибо произошел из третьего творца и вновь восходит к Матери Богов после оскопления. Но, поскольку он представляется тянущимся и склоняющимся к материи, можно безошибочно сказать, что, будучи крайним богом, он есть предводитель божественных родов. Однако миф называет его полубогом, показывая разницу между ним и неизменными богами. Его, подобно страже, сопровождают Корибанты, данные ему Матерью, трое из лучших родов, следующих за богами. Начальствует Аттис и львами, которые вместе со своим предводителем избрали для себя горячую и огненную сущность, и суть первые причины огня. А поскольку теплота исходит от огня, они суть причины движущей энергии и сохранения иных существ. Аттис облежит небо, как тиара, и оттуда устремляется к Земле.

Вот что он есть – великий бог Аттис…

Итак, сразу же вслед за оскоплением звучат трубы в призывание Аттиса и всех нас, некогда устремившихся с небес и падших на землю. И вслед за этим символом, когда царь Аттис, благодаря оскоплению, сдерживает свою беспредельность, бог повелевает и нам отсечь беспредельное в самих себе, подражая нашим наставникам, и вернуться к определенному и единовидному, а если возможно, и к самому Единому… Очевидно, что Аттис, о котором я говорю, тот, что увенчан звездной тиарой, положил в основание своего владычества жребии всех тех богов, которых мы видим в видимом космосе. Все, что его, – чисто и незапятнанно и простирается столь далеко, сколь и Млечный Путь. Окрест этого места к бесстрастному уже примешивается страстное, начинает существовать материя, так что и общение [с ней] есть нисхождение в пещеру – это не может быть угодно ни богам, ни их Матери, хотя об этом и повествуется. Ибо по природе боги суть в лучшем мире, а лучшие отнюдь не желают влачиться в этом дольнем мире, однако желают через нисхождение лучшего возвести эти дольние вещи к высшему и любезному богам способу существования. Миф не говорит, что Мать Богов была враждебной Аттису после его оскопления, но говорится, что, хотя ее гнев уже прошел, она все-таки была раздражена его нисхождением, ибо он – лучший, он – бог, отдавший себя низшему. После же остановки его бесконечного продвижения он упорядочил и украсил здешний беспорядок и безобразие силой своей симпатии с кругом равноденствия, так что великий Гелиос блюдет совершеннейшую меру своего движения в [предназначенных для этого] пределах, и Мать Богов радостно возводит Аттиса к себе, или, лучше сказать, имеет при себе. И никогда не происходило того и так, чего и как не происходит сейчас, но вечно Аттис есть слуга и колесничий Матери, и вечен его порыв в становление, и вечно он отсекает беспредельность определенностью причины эйдосов.

Аттис. Античная бронзовая статуэтка

То же касается и повествования мифа о том, что Аттис был возведен от земли и вновь обрел древнее могущество своего скипетра, что он никогда и не терял его, не лишен его и сейчас, но что он отпадает от него в силу смешения со страстным… Кто же обладает душой столь тупой и грубой, чтобы не понять, что через Гермеса и Афродиту выкликаются [ανακαλείται] порожденные вещи – все и повсюду, ибо эти боги повсюду и во всех отношениях имеют цель, наиболее свойственную Логосу? Но разве есть этот Логос Аттис, который недавно был безумен, а теперь же, благодаря оскоплению, прослыл мудрым? Да, он был безумен, потому что влекся к материи и опекал становление, ибо преобразил и привел в красоту [έκόσμησε] это дерьмо [σκύβαλον], и в такую красоту, какой не может не только выдумать, но и воспроизвести ни человеческое искусство, ни разумение. Но что будет пределом этим моим словам? Очевидно, этот вот гимн Великой богине.

О, Мать Богов и людей, восседающая вместе с Зевсом и царствующая вместе с ним, источник умных богов, последующая незапятнанной сущности умопостигаемых богов, принимающая от всех них общую причину [вещей] и наделяющая ею умных богов! О богиня! О Жизнеродица! О Мудрость! О Промысл! О создательница душ наших! О великого Диониса возлюбившая [άγαπώςα] и Аттиса спасшая! О погрузившегося в пещеру нимф возвратившая! О все блага умным богам подающая! О всем чувственный космос наполняющая! О всем и всеми благами нас наделяющая! Дай же всем людям счастье, в том числе и то высочайшее счастье, которое состоит в познании богов, дай всему римскому народу очистить себя от пятна безбожия, даруй ему благой жребий, управляй вместе с ним империей многие тысячи лет! Мне же как плод моего поклонения даруй истину божественных догматов, совершенство в теургии и во всех деяниях моих политических или военных, даруй мне добродетель и благую судьбу, сделай так, чтобы конец моей жизни был безболезнен и славен в благой надежде, что к вам я иду, боги!»

Глава 5

Фракийский Залмоксис

По сравнению с теми богами, о которых мы уже поведали, фракийский Залмоксис (Самолксис) гораздо менее известен. При этом даже невозможно твердо решить, был ли он богом или реальным «культурным героем», а то и вообще – религиозным реформатором. Скорее всего, как обычно в случае героя, несшего культуру в массы (вроде Осириса, Прометея или Диониса), после его смерти он был возведен своими соплеменниками-почитателями в ранг богов, даже несмотря на то что их руки могли быть ранее обагрены его же кровью. Прекрасный наглядный пример – мудрецы из мультфильма про Икара. В случае Залмоксиса все сложнее и интереснее: есть подозрение, что этот религиозный реформатор сам мог инсценировать свою смерть и затем изобразить последующее воскресение. Хотя не исключено, что смерть была реальна, а воскресение, как обычно во всех подобных случаях от Осириса до Христа, домыслено позже. Посмотрим, что нам известно из античных сочинений.

Геродот рассказывает: «Что касается веры гетов (фракийцев. – Е.С.) в бессмертие, то она состоит вот в чем. По их мнению, они не умирают, но покойник отходит к богу Салмоксису (иные зовут его также Гебелейзисом). Каждые пять лет геты посылают к Салмоксису вестника, выбранного по жребию, с поручением передать богу все, в чем они нуждаются в данное время. Посылают же вестника они так. Выстроившись в ряд, одни держат наготове три метательных копья, другие же хватают вестника к Салмоксису за руки и за ноги и затем подбрасывают в воздух, так что он падает на копья. Если он умирает, пронзенный копьями, то это считается знаком божьей милости, если же нет, то обвиняют самого вестника. Его объявляют злодеем, а к богу отправляют затем другого человека. Тем не менее поручения ему дают еще при жизни. Эти же самые фракийские племена во время грозы, когда сверкает молния, пускают стрелы в небо и угрожают богу, так как вовсе не признают иного бога, кроме своего.

Впрочем, как я слышал от эллинов, живущих на Геллеспонте и на Понте, этот Салмоксис был человеком, рабом на Самосе, а именно рабом Пифагора, сына Мнесарха. Потом, став свободным, приобрел великое богатство и с ним возвратился на родину. Фракийцы влачили тогда жалкое существование и были несколько глуповаты. Салмоксис познакомился с ионийским образом жизни и обычаями, более утонченными, чем фракийские, так как ему пришлось общаться с величайшим эллинским мудрецом Пифагором. Салмоксис велел устроить обеденный покой для мужчин, куда приглашал на угощение знатнейших горожан. При этом он доказывал друзьям, что ни сам он, ни они – его гости и даже их отдаленные потомки – никогда не умрут, но перейдут в такую обитель, где их ожидает вечная жизнь и блаженство. Между тем, устраивая упомянутые угощения с такими речами, Салмоксис велел соорудить для себя подземный покой. Когда этот покой был готов, Салмоксис исчез из среды фракийцев, спустился в подземелье и там жил три года. Фракийцы же страстно тосковали по нем и оплакивали как умершего. На четвертый год, однако, Салмоксис вновь явился фракийцам, и те, таким образом, уверовали в его учение.

Вот что совершил Салмоксис, по словам фракийцев. Что до меня, то я и не отвергаю рассказа о нем и о подземелье, но и не слишком‐то в это верю. Все же я полагаю, что этот Салмоксис жил за много лет до Пифагора. Впрочем, был ли вообще Салмоксис человеком или каким‐либо местным божеством гетов, не будем больше говорить о нем» («История», IV, 94–96).

Мирча Элиаде, посвятивший Залмоксису отдельное исследование, подмечает насчет рассказа Геродота: «За исключением одной детали, которая кажется непонятной, а именно – оплакивания гетами Залмоксиса (возникает вопрос, как они пришли к выводу о его смерти, если не обнаружили его тела?), вся история выглядит правдоподобно; греки Геллеспонта, или сам Геродот, вложили полученную информацию о Залмоксисе, его доктрине и культе в определенный духовный горизонт мифа пифагорического типа… Андреон, который Залмоксис выстроил для приема почтенных сограждан и проповеди бессмертия, сразу напоминает зал Пифагора в Кротоне и помещения для ритуальных пиршеств тайных религиозных сообществ. Множество похожих помещений для ритуальных пиршеств были обнаружены в Тракии и в придунайской зоне… Подлинное назначение подземного укрытия Залмоксиса… (связано с ритуалом) инициации. Это, однако, вовсе не означает, что Залмоксис был хтоническим божеством. Нисхождение в ад в ритуале инициации эквивалентно смерти».

Золотой шлем Залмоксиса (предположительно) в Национальном музее румынской истории

Страбон добавляет некоторые интересные детали, в частности о путешествии Залмоксиса в Египет, прямо указывает, что этот человек объявил себя богом и последующей идентификации его с очередным жрецом; с другой стороны, кажется, что ко времени Страбона культ Залмоксиса лишился своей «мистериальной» стороны – или автор счел выше своего достоинства образованного грека рассуждать об этом: «Рассказывают, что какой-то гет, по имени Замолксий, был рабом Пифагора. Он получил от философа некоторые сведения о небесных явлениях, а другие – от египтян, так как в своих странствиях он доходил даже до Египта. По возвращении на родину Замолксий достиг почета у правителей и в народе как толкователь небесных явлений. В конце концов ему удалось убедить царя сделать его соправителем, как человека, обладающего способностью открывать волю богов. Сначала ему предоставили лишь должность жреца наиболее почитаемого у них бога, а потом его самого объявили богом. Замолксий избрал себе [местожительством] какое-то пещеристое место, недоступное для всех прочих людей, и проводил там жизнь, редко встречаясь с людьми, кроме царя и своих служителей. Царь поддерживал его, видя, что народ теперь гораздо охотнее прежнего повинуется ему самому в уверенности, что он дает свои распоряжения по совету богов. Этот обычай сохранился даже до нашего времени, так как у них всегда находится человек такого склада, который в действительности является только советником царя, у гетов же почитается богом. Так же и гора эта была признана священной, и геты так называют ее; имя ее – Когеон – было одинаковым с именем протекающей мимо реки. Когда над гетами царствовал Биребиста, на которого готовился идти войной Божественный Цезарь, эту должность занимал еще Декеней. Так или иначе пифагорейский обычай воздержания от употребления в пищу животных, введенный Замолксием, еще сохранился» («География», VII, 3, 5).

Исследователи высказывают разные точки зрения по поводу того, кем именно считать «исконного» Залмоксиса – богом природы, плодородия, земли, смерти или бессмертия. Ю.А. Кулаковский полагает, что последнего. М. Элиаде – ничем из перечисленного. Впрочем, читатель уже видел, что эти темы в прежде рассмотренных случаях вполне взаимосвязаны и взаимоперетекаемы, так что заострять на этом внимание, пожалуй, ни к чему. Гораздо интереснее свидетельство Платона (425–347 гг. до н. э.) о Залмоксисе, как искусном враче, более того – основателе целой школы. Причем, как всякая уважающая себя греческая врачебная школа, она включала в себя и философские начала. В диалоге «Хармид» Сократ беседует с Хармидом, его дядей Критием (самым известным из 30 тиранов эпохи после Пелопоннесской войны, своим учеником и довольно близким родственником самого Платона) и другом Херефонтом. И вот Сократ говорит о заговоре от головной боли, «прилагаемом» к целенной траве:

«Заговор же этот таков, что с его помощью нельзя излечить одну только голову, но как, быть может, и ты слыхивал о хороших врачах – когда кто-нибудь приходит к ним с глазной болью, они говорят, что напрасно пытаться излечить одни только глаза, но необходимо, если только больной хочет привести в порядок глаза, подлечить одновременно и голову, точно так же совершенно бессмысленно думать, будто можно излечить каким-то образом голову саму по себе, не вылечив все тело в целом. На этом основании с помощью должных предписаний для всего тела они стараются излечить часть одновременно с целым… Подобным же образом обстоит дело и с этим заговором. Научился же я ему, когда находился там, при войске, у некоего фракийского врача из учеников Залмоксида: считается, что врачи эти дают людям бессмертие. Так вот, фракиец этот говорил, будто эллинские врачи правильно передают то, что я тебе сейчас поведал; но Залмоксид, сказал он, наш царь, будучи богом, говорит: “Как не следует пытаться лечить глаза отдельно от головы и голову – отдельно от тела, так не следует и лечить тело, не леча душу, и у эллинских врачей именно тогда бывают неудачи при лечении многих болезней, когда они не признают необходимости заботиться о целом, а между тем если целое в плохом состоянии, то и часть не может быть в порядке. Ибо, – говорит он, – все – и хорошее и плохое – порождается в теле и во всем человеке душою, и именно из нее все проистекает, точно так же, как в глазах все проистекает от головы. Потому-то и надо прежде всего и преимущественно лечить душу, если хочешь, чтобы и голова и все остальное тело хорошо себя чувствовали. Лечить же душу, дорогой мой, должно известными заклинаниями, последние же представляют собой не что иное, как верные речи: от этих речей в душе укореняется рассудительность, а ее укоренение и присутствие облегчают внедрение здоровья и в области головы и в области всего тела”. Так он наставлял меня и относительно лекарства и относительно заговоров: мол, пусть никто не вздумает убеждать тебя излечить ему голову с помощью этого лекарства, если он прежде не даст тебе подлечить с помощью заговора его душу. “Ныне, – сказал он, – распространенной среди людей ошибкой является попытка некоторых из них лечить либо одним из этих средств, либо другим”. И он наказывал весьма настойчиво, чтобы я не поддавался на уговоры ни богатых людей, ни знатных, ни красивых и не поступал бы вопреки этому наставлению. Я же послушаюсь его (ведь я поклялся ему, так что мне необходимо повиноваться!), и если ты пожелаешь, согласно наставлениям чужеземца, сначала предоставить мне душу, чтобы заговорить ее заговором фракийца, то я присовокуплю к этому и лекарство для головы» («Хармид», 156–157).

И хотя в начале этой главы мы подчеркнули, что обычно «культурный герой» превращается в бога, по мнению М. Элиаде, в данном случае «превращение» фракийского божества Залмоксиса в мудреца-философа и культурного героя осуществили греческие писатели, толкуя мифы со своей точки зрения.

Также Залмоксиса нередко сравнивают, а то и напрямую отождествляют (как Ю.А. Кулаковский) с Дионисом, богом совершенно неясного происхождения, обычно именуемого греко-фракийским (а именно о нем мы сейчас и будем говорить). М. Элиаде категорически против этого: «Единение с богом на время разбивало оковы человеческой ограниченности, хотя и не могло ее преодолеть: ни в “Вакханках”, ни в таком позднем произведении, как “Dionysiaca” Нонна не говорится о бессмертии. Одного этого достаточно, чтобы увидеть разницу между греческим богом и Залмоксисом, с которым, со времени выхода книги Роде, сравнивали, а иногда и смешивали Диониса; этот бог гетов “обессмерчивал” посвященных в свои мистерии. Греки же еще не осмеливались перебросить мост через бесконечность, разделявшую, в их глазах, состояния божественное и человеческое».

Глава 6

Греческий Дионис: страсти по священному быку

Дионис – одна из самых загадочных фигур греческого пантеона. Не секрет, что последний складывался не то что веками – тысячелетиями, и вобрал представителей разных областей греческого мира или его приграничья. Зевс, отец богов, издавна связан с Критом, причем там показывают не только несколько пещер, где его младенцем укрывали от собиравшегося его проглотить отца – Крона, но и, что гораздо ближе к нашему вопросу, Зевсову могилу. Критская «богиня со змеями» натурализовалась сначала на Родосе в виде Афины Линдийской и уже оттуда пробралась на Олимп. Малоазийская Ликия «поставила» Аполлона и Артемиду. Дикая Фракия не менее дикого Ареса. А вот откуда взялся Дионис, могущественный и жестокий бог вина, легко доводящий людей до экстатического безумия и страшных преступлений, убивающий и возносящий до состояния причастности божеству, определенно сказать невозможно. Версий, конечно, много, но то, что иные его имена – Вакх и Иакх (Вакх элевсинских мистерий) – вообще не имеют «родства» в индоевропейских языках, факт. Все попытки объяснения (например, выведение из формы имени фракийского и/или фригийского бога Сабазия) – не более чем натяжки.

Принято считать его фракийским богом, «перенесенным» в Грецию, хотя ныне эта старая научная традиция поколеблена: установлено, что Диониса «знали» еще пилосские греки-ахейцы (di-wo-nu-so-jo) в XIII в. до н. э., назвавшие в честь него один из месяцев своего календаря, а миф о Дионисе-Загрее вообще явно указывает на крито-минойскую цивилизацию. Утерявшие во время «темных веков» (после дорийского вторжения) память о своей древнейшей истории греки указывали на малоазийское происхождение Диониса, называя «изнеженным лидийцем». Одно из мест рождений или, по крайней мере, воспитания Диониса эллины указывали в Индии, с чем, видимо, был связан и миф о его походе туда и войне с индусами в более зрелом возрасте (принято считать, что этот миф разработали после похода Александра Македонского, но начало ему было положено гораздо раньше, см., например, начало «Вакханок» Еврипида, где говорится о походах Диониса на Восток, в т. ч. Бактрию, граничившую с Индией, а в древности даже отождествлявшуюся с ней). Этот вопрос трудно было разрешить еще в Античности, в чем признается Диодор Сицилийский: «Мы уже упоминали, что некоторые из варварских народов приписывают происхождение этого бога своей стране. Так, египтяне говорят, что под именем Диониса у эллинов известен бог, именуемый у них Осирисом. Они рассказывают, что этот бог обошел всю обитаемую землю, изобрел вино и научил людей выращивать виноград: за это благодеяние он и был, по общему мнению, удостоен бессмертия. Равным образом индийцы утверждают, будто этот бог родился в их стране и обучил людей на всей обитаемой земле искусству выращивания винограда и употреблению вина» («Историческая библиотека», IV, 1, 6–7).

Опять же, могилу Диониса показывали в Дельфах. И самое интересное – что было как минимум два Диониса, и второй из них – это своеобразно воскрешенный первый [не говорим уже о Цицероне (106—34 гг. до н. э.), писавшем: «Дионисов у нас много. Первый – сын Юпитера и Прозерпины; второй – сын Нила, убивший, говорят, Низу; третий – сын Кабира, стоявший, как говорят, во главе Азии в сане царя, в честь которого учреждены Сабазии; четвертый – сын Юпитера и Луны, в честь которого, как думают, совершаются орфические празднества. Не путает ли тут достопочтенный оратор Семелу с Селеной? – Е.С.]; пятый – сын Низа и Онионы, который, как думают, учредил Триетериды» («О природе богов», III, 58). Добавим еще одного, из трактата Псевдо-Плутарха о реках (если это только не Цицеронов сын Нила): «Около Нила лежит гора Аргилл, которая называется так по следующей причине. Зевс, охваченный страстью, похитил нимфу Аргу из критского города Ликта и унес ее на гору в Египте, которая <теперь> называется Аргиллом. Она родила сына, которого звали Дионисом. Когда он возмужал, то назвал гору в честь матери Аргиллом. Отправившись в поход во главе войска панов и сатиров, он подчинил своей власти Индию» («О том, чьими именами названы реки и горы и что там родится», 16: «Нил», 3). Вот на этом мы пока и остановимся, потому что литература о Дионисе и дионисийстве как поразительном культурном феномене, изменившем всю человеческую культуру, на самом деле, неисчерпаема. Ценны и интересны исследования В. Иванова, Ф. Ницше, К. Кереньи, а также соответствующие разделы трудов Ю. Андреева и М. Элиаде, к которым, не говоря уж о гигантском мифологическом своде Нонна Панополитанского «Деяния Диониса», мы и адресуем заинтересовавшегося читателя.

Дионис. Древнеримская статуя

Мы же подчеркнем следующее. «Официальная» версия рождения Диониса широко известна: Зевс сошелся с очередной своей пассией, фиванской царевной Семелой. Отметим сразу «финикийский» след в этой истории: отцом Семелы был финикийский царевич Кадм, брат похищенной Зевсом Европы, прибывший в ее поисках в Грецию и оставшийся там навсегда. Ревнивая супруга громовержца, Гера, известная преследованием любовниц и бастардов супруга, подговорила глупую женщину, чтоб она упросила Зевса явить себя во всей славе. Тот поначалу отнекивался, но, как говорится, если женщина захочет, даже мертвый захохочет. Явив свой истинный облик громовержца, он погубил любовницу огнем молний. Поскольку та была беременна, Зевс спас ребенка, вынув его из чрева умершей, и доносил до положенного срока, зашив в своем бедре. Вот у Еврипида (480–406 гг. до н. э.) читаем:

Сын Зевса, Дионис, я – у фиванцев.

Здесь некогда Семела, Кадма дочь,

Меня на свет безвременно явила,

Огнем Зевесовой грозы поражена.

Из бога став по виду человеком,

Я подхожу к струям родимых рек.

(Видит обломки, увитые виноградом.)

Вот матери моей сожженной память

У самого дворца обломки дома

Еще курятся – в них еще живет

Огонь небесный, Геры горделивой

На мать мою неугасимый гнев…

Грянули громы Зевса —

Муки родов приспели:

Не доносив, извергнула

Бромия мать из чрева

И под ударом молний

Кончила жизнь безвременно.

Но извергнутого принял

Зевс в свое немедля лоно

И, тая от Геры сына,

Он его в бедре искусно

Золотой зашпилил пряжкой:

Когда же приспел ему срок,

Рогатого бога родил он,

Из змеи он венок ему сделал:

С той поры этой снедью звериной

Обвивает менада чело…

Из огня он вырвал сына,

Из бессмертного, и спрятал

У себя в бедре, воскликнув:

«Дифирамб, мой сын, укройся

Ты к отцу в мужское чрево!

Будет день, – и Дифирамбом

Звать тебя велю я Фивам».

(«Вакханки», 1–9, 88—103, 524–529)

Ну, Всеотцу не в первый раз выступать в роли роженицы: опыт у него уже был, когда он родил Афину из собственной головы. Согласно другому варианту, в этом не было нужды, поскольку божественный ребенок сам вышел из чрева матери, и огонь не причинил ему никакого вреда. Полуанекдотичен рассказ о том, как Зевс, желая обмануть Геру, создал призрак младенца Диониса и отдал ей его на расправу. Правда, и позже она не оставляла его своим преследованием (в чем видно лишнее сходство с историей Геракла: древние весьма любили сравнивать этих двух сыновей Зевса, явно находившихся друг от друга в зависимости: богочеловека Диониса и человекобога Геракла). Платон отмечает: «Есть сказание, что Дионис был приведен в умоисступление мачехой, почему и внушил людям из мести исступленные богослужения и пляски, и даровал им к тому же дар вина». Плутарх пишет: «Умыслом Геры впав в безумие, обходил он сушу и моря, ища освобождения от страстной доли». Эту мысль развивает император Юлиан Отступник, утверждая, что «бог обезумел от Геры; но сняла с него недуг Мать богов», что подтверждает и Аполлодор, называя имя последней: уже знакомая читателю Кибела, на львах ездящая.

Диодор в своей версии удаляет и Геру (припоминая ее только впоследствии), и «второе рождение» из отцовского бедра: «Восхищенный красотой Семелы, Зевс сочетался с ней, но, поскольку их связь продолжала оставаться тайной, Семела усмотрела в этом пренебрежение и поэтому упросила бога соединиться с ней так, как он сочетался с Герой. И вот Зевс явился так, как и подобает этому богу, – с громами и молниями, чтобы вступить с Семелой в связь во всем своем великолепии. Семела была беременна и, не в силах перенести явившегося ей величия, выкинула плод, а сама погибла в пламени. Зевс взял дитя, отдал его Гермесу и велел отнести в пещеру, находившуюся в Нисе, между Финикией и Нилом, и передать нимфам, чтобы те вырастили ребенка, окружив его всяческими стараниями и величайшей заботой… Воспитанный нимфами в Нисе, Дионис стал изобретателем вина и научил людей выращивать виноград. Обойдя почти всю обитаемую землю, во многих странах он сделал жизнь более приятной и удостоился за это повсюду многих почестей. Он же изобрел напиток, изготовляемый из ячменя и называемый некоторыми “пиво”, не намного уступающий благоуханием вину. Изготовлять этот напиток Дионис научил жителей тех стран, где не может произрастать виноград. Диониса сопровождало войско, состоящее не только из мужчин, но и из женщин, которое карало людей чуждых справедливости и благочестию» («Историческая библиотека», IV, 2, 2–3, 5–6).

Юпитер и Семела. Художник Г. Моро

В качестве бога этот Дионис проявил и свою власть над смертью (странно, что это упустил из внимания М. Элиаде) и, спустившись в Аид, вывел оттуда свою мать Семелу, ставшей богиней Фионой, о чем сообщает Диодор: «Нечто подобное (истории Орфея и Эвридики. – Е.С.) совершил и Дионис: миф гласит, что он вывел из Аида свою мать Семелу и, дав ей бессмертие, нарек Фионой» («Историческая библиотека», IV, 25, 4). Также и один из приписываемых Гомеру гимнов:

Радуйся также и ты, Дионис, из бедра порожденный

С матерью славной Семелой, что ныне зовется Фионой!

(Гимн XXXIV, отрывки)

Кстати, в тех же отрывках опровергается официальная версия рождения Диониса – так принадлежат ли эти фрагменты одному гимну и одному автору? Сомнительно!

Кто говорит, что в Дракане, а кто – что в Икаре ветристом,

Кто – что на Наксосе иль на Алфее глубокопучинном

Зевсу Семела тебя, забеременев, на свет родила,

Отрасль Кронида, Зашитый в бедро! Утверждают другие,

Будто бы в Фивах божественных ты, повелитель, родился.

Все они лгут. Вдалеке от людей породил тебя, прячась

От белолокотной Геры, родитель бессмертных и смертных.

Есть, вся заросшая лесом, гора высочайшая, Ниса:

От Финикии вдали и вблизи от течений Египта…

А в продолжение темы воскрешения Семелы приведем свидетельство Павсания, что в городе Трезене есть храм, в котором «находятся жертвенники богов, так называемых владык подземного царства. И говорят, что сюда была приведена Дионисом (его мать) Семела из подземного царства и что будто сюда привел Геракл пса из Аида. Я лично убежден, что Семела, будучи женой Зевса, никогда вообще не умирала» («Описание Эллады», II, 31). «Видел я и так называемый источник Амфиарая и болото Алкионию, через который, как говорят аргосцы, Дионис спустился в Аид, чтобы вывести на землю Семелу, а спуск сюда ему показал Просимн. Глубина этого болота беспредельна, и я не знаю ни одного человека, которому каким бы то ни было способом удалось достигнуть его дна, даже Нерон, предприняв этот опыт и приложив все усилия для его успеха, приказав связать веревку длиной в несколько стадиев и привязать к ее концу свинцовую гирю, даже он не мог найти, какой предел его глубины… В окружности это болото не больше трех стадиев; на берегах его растут трава и тростник. Но то, что ежегодно ночью совершается на его берегах в честь Диониса, описывать для всеобщего сведения, по моему мнению, было бы нечестием».

О том же событии пишет Плутарх в «Греческих вопросах»: «Празднество Героида имеет смысл преимущественно тайный – он известен тиадам; судя по их действиям, здесь изображается изведение Семелы из Аида» («Греческие вопросы», 12). Также Плутарх поясняет, что молния, убившая Семелу, сделала бессмертным Диониса, что совпадает с сообщением Диодора, причем деяние Зевса предстает злонамеренным: «Наксосцы рассказывают о Дионисе миф, согласно которому [бог] был воспитан у них, почему особенно и полюбил этот остров, так что некоторые даже называют его Дионисиадой. Согласно мифу, когда Семела еще до родов была поражена молнией, Зевс взял плод и зашил себе в бедро, а когда подошло время рожать, желая скрыть это от Геры, произвел младенца на свет на нынешнем Наксосе и передал на воспитание местным нимфам Филии, Корониде и Клиде. Семелу же Зевс поразил молнией до родов, чтобы сын, рожденный не от смертной женщины, но от двух бессмертных <родителей>, с самого рождения стал бессмертным» («Историческая библиотека», V, 52, 1–2).

Но это все – Дионис II. Нас же интересует его предшественник с поистине чудовищной судьбой – Дионис I, он же Загрей. Диодор в своем сообщении краток: «Некоторые сообщают миф, что был и другой, значительно более древний Дионис. Этот Дионис, которого некоторые называют Сабазием, был сыном Зевса и Персефоны. По причине почтительного благоговения, последовавшего за этим соитием, рождение его отмечают втайне, втайне приносят ему и жертвы и все почести воздают ночью. Он якобы отличался изобретательностью, первым запряг в ярмо быков и с их помощью произвел посев. Поэтому его представляют рогатым. Сын же Семелы, родившийся в более поздние времена, был нежен телом и изящен и отличался редкой красотой, словно созданный для любовных утех, а в походах за ним следовала толпа женщин, которые были вооружены копьями, имевшими вид тирсов. Вместе с ним странствовали и Музы – преуспевшие в различных искусствах девы, которые развлекали пением, танцами и прочими искусствами… Диониса называют также двухматеринским, поскольку от одного отца, но от двух разных матерей родились два Диониса. Младший Дионис стал наследником деяний старшего, и поэтому последующие поколения людей, не зная истины и сбитые с толку совпадением имен, считают, что был только один Дионис… Представляется, что двуобразным его называют по той причине, что было два Диониса, старший из которых был бородатым, поскольку в древности все отращивали бороду, а младший – нежным и прекрасным юношей, как о том сказано выше» («Историческая библиотека», IV, 4, 1–3, 5; 5, 2). Действительно: если пол статуй обнаженного Диониса не вызывает сомнений, то Диониса, у которого мужской орган прикрыт, порой отличить от женщины весьма трудно. Таким он предстает, например, в Анталийском музее в виде статуи II в. н. э. высотой 2 м 17 см, привезенной из театра Пергии.

То, что «первый Дионис» носил бороду, Диодор объясняет его индийским происхождением: «Говорят, что он был бородатым, поскольку у индийцев в обычае до самой отращивать бороду и прилежно ухаживать за ней до самой смерти» («Историческая библиотека», III, 63). В археологическом музее Родоса хранится изумительная голова бородатого Диониса, изготовленная из камня цвета пурпура.

В другом месте своего сочинения Диодор обмолвился: «Этот бог, как говорят, родился от Зевса и Персефоны на Крите, а Орфей сохранил в своих обрядах миф, согласно которому его разорвали титаны» («Историческая библиотека», V, 75, 4). Павсаний сообщает, кто «виноват» в обращении доолимпийского поколения богов в злодеев: «В поэзии первым ввел упоминание о Титанах Гомер, считая, что они – боги над так называемым Тартаром; эти стихи встречаются в клятве Геры («Илиада», XIV, 277). От Гомера имя Титанов заимствовал Ономакрит и представил Титанов виновниками страстей Диониса» («Описание Эллады», VIII, 31). Ономакрит же жил в VI в. до н. э. в Афинах.

Итак, картина более-менее выясняется. Дионис I – сын и вместе с тем внук Зевса, ибо рожден им от собственной дочери, Персефоны; культурный герой; он рогат и, напомним, первым впряг быков в ярмо – отметим эти два «бычьих» фактора, равно как и гимн вакханок:

О, гряди, Дионис благой,

В храм Элеи,

В храм святой,

О, гряди в кругу хариты,

Бешено ярый,

С бычьей ногой,

Добрый бык,

Добрый бык!

Сохранился комментарий на него Плутарха: «Почему элидянки в своих гимнах просят Диониса явиться к ним “бычьей ногой”? Вот слова гимна: “Рано приди, Дионис, в священный храм приморский бычьей ногой в сопровожденьи Харит, принося себя в жертву”. И двукратный припев: “О, славный тавр”. Может быть, это потому, что Диониса некоторые называют “рожденным от быка” и “тавром”? Или “бычьей” просто означает “большой ногой”, так же как “волоокая” означает у поэта “большеглазую”, а хвастун назван “по-бычьи радостным”? Или еще вернее: бык опасен рогами, а не копытами, вот и просят бога явиться милостивым и в веселии? А может быть, дело и в том, что, как многие считают, этот бог – изобретатель плуга и сева?» («Греческие вопросы», 36).

Характерно, что, как сообщает Аристотель (384–322 гг. до н. э.), афинский «базилевс заседал в так называемом Буколии близ Пританея (доказательство: еще и теперь там происходит соединение и брак жены базилевса с Дионисом)» («Афинская полития», 3, 5), т. е. речь идет о ритуальном событии в феврале (на праздник Анфестерий) или в марте (на праздник Великих Дионисий), а Буколий – в несколько корявом, но верном переводе, «бычарня», «стойло быков». Как считает Виламовиц, афинский Буколий – это религиозный центр заимствованного из Фив культа Диониса-быка.

Эпитеты Диониса – быколикий, быколобый, быковидный, быкорогий, рожденный коровой и т. д. Нонн упоминает «древнего Диониса, явленного в облике бычьем…» («Деяния Диониса», V, 564). Плутарх сообщает: «А то, что Осирис и Дионис – одно, кто знает лучше, чем ты, Клея? Так и должно быть: ведь это ты предводительствуешь в Дельфах вдохновенными жрицами, предназначенная отцом и матерью для таинств Осириса. Если же доказательства надо представить ради других, то все сокровенное мы оставим вне повествования, но открытые действия жрецов во время погребения Аписа (священного египетского быка. – Е.С.), когда тело его везут на плоту, нисколько не уступают вакхическому ликованию: ибо они надевают оленьи шкуры, и несут тирсы, и издают крики, и делают движения подобно тем, кто одержим дионисийским экстазом. Поэтому многие эллины делают изображения Диониса в виде быка. А элейские женщины во время молитвы призывают бога “прийти к ним бычьей стопой”. У аргивян же Дионис именуется сыном быка; его вызывают из воды звуками труб, бросая в глубину барана для Привратника; а трубы они прячут в тирсах, как рассказывает Сократ в книгах “О священном”. Также предания о титанах и ночные празднества в честь Диониса соответствуют рассказам о растерзании, воскрешении и возрождении Осириса. То же самое и с гробницами» («Исида и Осирис», 35).

Бородатый Дионис в музее Ираклиона. Крит

Наконец, первый Дионис дожил до определенного возраста, ибо носил бороду и успел чему-то научить людей, и был растерзан титанами.

Естественно, в приведенные рамки укладывается далеко не все – в частности, по другой версии мифа, Дионис-Загрей погиб еще ребенком, вскоре после того как Зевс посадил его на свой трон:

Зевесе Фригийский!

Я от матери Рейи, дитя неразумное, слышал:

Дал ты Зарницу Загрею, предшественнику-Дионису,

Гукающему младенцу – всесожигающий пламень,

Громы небесных перунов, горних дождей водопады,

Стал он, этот ребенок, вторым ливненосным Зевесом!

(«Деяния Диониса», Х, 292–298)

Ф.Ф. Зелинский выдвигает весьма интересное объяснение этому мифу: царство богов-олимпийцев основано на крови и насилии (Зевс сверг и оскопил своего отца Крона, богам пришлось сражаться с предыдущим поколением богов – титанами, а также гигантами и прочими земнородными чудищами), и, чтобы обеспечить ему процветание, Зевс решает отдать власть и мироправление безгрешному ребенку.

Не последнюю роль в его смерти сыграла ревнивая Гера. По одной из версий мифа, она выманила ребенка к титанам игрушками – волчком, погремушками и т. п. (Нонн об этом не упоминает).

Вот описание рождения и гибели Загрея у Нонна Панополитанского; о том, как Зевс в змеином обличье овладел Персефоной, мы уже рассказывали в 3‐й главе, но этот аспект надо напомнить, ибо перед нами, таким образом, разворачивается извечная божественная космогоническая драма с участием трех основных действующих лиц – Богини Матери, змея и быка. К этому мы обязательно вернемся позже, пока же следует обратить особое внимание на то, что Дионис пытается спастись, принимая различные образы, но, только обратившись быком, становится жертвой титанов, причем при помощи Геры:

Юная Персефонейя! Нет от страсти спасенья!

Ибо девичество будет отъято в змеином объятье.

Зевс, волнуясь змеиным телом, в облике гада,

Страстной любовью пылая, кольцом извиваясь в желанье,

Доберется до самых темных покоев девичьих,

Помавая брадатой пастью драконам у входа.

Обликом схож со змеем, сомкнет им дремотою очи,

Полный томленьем страстным, лижет он нежное тело

Девы, от жарких змеиных объятий небесного змея

Плодное семя раздуло чрево Персефонейи:

Так Загрей и родился, отпрыск рогатый, он Зевсов

Трон занимал единый на небе и трогал ручонкой

Детской зарницу Зевеса, в ладонях слабых младенца

Неразумного эти зарницы казались игрушкой!

Только недолгое время Дия трон занимал он —

Белым медом измазав лик злоковарный, Титаны,

Подстрекаемы гневом Геры тяжкоразящим,

Тартарийским ножом младенца в куски истерзали:

В зеркало детка смотрела, любуясь своим отраженьем!

Так, разделенный на части железом изострым Титанов,

Кончил жизнь Дионис, дав новое жизни начало:

Стал он тогда превращаться, часто меняя свой облик!

То он Кронид хитроумный, юный, с грозным эгидом,

То он немощный старец Крон, изливающий ливень,

То он с ликом младенца является, то он предстанет

Юношей исступленным с первым пушком на ланитах,

Темным, что вдруг подчеркнет округлость нежную лика.

То вдруг львом обернется, в ярости грозным и страшным,

Львом, что с рыком могучим огромную пасть отверзает,

Гривою осененный густою, тянет он выю

Вдоль хребтовины косматой, хлещет хвостом непрестанно,

Шкуру мелькающим быстро будто бичом раздирая.

То вдруг прикинется, львиную бросив тут же личину,

С ржанием неуемным, высокогривым и диким

Жеребцом, что стремится жалящие удила

Перегрызть, их кромсая, белою пеной исходит.

То из уст испуская свистящее громко шипенье,

Извивается в кольцах змеем чешуйчаторогим,

Из глубокого зева мечет язык копьевидный

И бросается он на испуганного Титана,

Шею его окружая воротником ядовитым.

То вдруг, покинув тело ползущего кольцами гада,

Тигром становится с пестрою шкурой… То примет он бычий

Облик, и ревом исходит, зубы ощеря свирепо,

И пронзает Титанов рогами, бросаясь внезапно.

Так он за жизнь свою бился, пока из ревнивой глотки

Мачехи-Геры гневом тяжкоразящей не вырвал

Вопля, сотрясшего неба. Сама повелительность гласа

Грохотом поднебесным ударила в створы Олимпа,

На колени повергнув могучего зверя – убийцы

Тут же в куски истерзали ножом быколикого бога.

Зевс же Отец, как яденье свершилося Диониса,

Понял, что в зеркале хитром темный призрак причина

Смерти и матерь Титанов предал мстящим зарницам,

Бросил убийц Загрея рогатого за затворы

Тартарийские, бурным пламенем вспыхнули чащи,

Тяжкоогромной Геи огнем исходящие пряди.

Предал огню он восточный край.

(«Деяния Диониса», VI, 155–212)

А вот «Изрубленного мечами Горнего Диониса, Загрея не защитил он!» – как напомнила Персефоне коварная Гера («Деяния Диониса», XXXI, 46–47).

От несчастного богомладенца осталось лишь сердце. То ли Афина (Деметра, Рея) его уберегла, то ли просто нашли его целым средь пепла сожженных титанов. О нем – чуть позже, а прочие останки Загрея, не доеденные титанами, по поручению Зевса собрал Аполлон и захоронил в Дельфах (параллельный рассказ повествует о том, что Диониса из собранных останков воскресила Рея). Плутарх пишет: «Дельфийцы считают, что останки Диониса хранятся у них, позади прорицалища; и “чистые” приносят тайную жертву в святилище Аполлона, когда вдохновенные жрицы пробуждают Ликнита» («Исида и Осирис», 35) – т. е. мистически воскрешают Диониса, «Ликнит» – один из его эпитетов, происходящий от слова «λίκνο» – корзина с «первинами» плодов, но в то же самое время – плетеная колыбель убитого младенца Загрея.

Комментируя миф насчет маскировки титанов перед преступлением (см. у Нонна: «Белым медом измазав лик злоковарный, Титаны…») и выманиванием богомладенца игрушками, М. Элиаде пишет: «Согласно этому мифу, титаны, прежде чем приблизиться к младенцу, вымазались алебастром, чтобы их не узнали. Так вот, в проводившихся в Афинах сабазийских мистериях один из посвятительных обрядов состоял в том, что лица инициатов покрывали мелом или алебастром. Эти факты связывались вместе со времен Античности (ср.: Nonnus. Dionys, 27, 228 sq.). Но на самом деле мы имеем здесь одну из форм архаического посвятительного ритуала, хорошо известного в первобытных обществах: инициаты натирают лица мелом или золой, чтобы походить на призраков, т. е. они проходят через ритуальную смерть. “Мистические игрушки” тоже давно известны: в папирусе III века до н. э., найденном в Файюме и, к сожалению, испорченном, упоминаются волчок, трещотка, кости и зеркало (Orphicorum, fr. 31)».

Персефона-Исида. Музей Ираклиона. Крит

Более того, он переосмысливает совершившееся в положительном смысле: «Самый драматичный эпизод мифа – и в особенности то, что, растерзав ребенка, титаны бросили куски его тела в котел, сварили, а потом зажарили, – был известен еще в IV веке; более того, все эти детали “репетировались” в связи с празднованием мистерий. О подобной традиции знал Эвфорион в III веке… Жанмэр убедительно показал, что кипячение в котле и прохождение через огонь – это обряды инициации, дарующие бессмертие (ср. историю Деметры и Демофонта) или омоложение (дочери Пелия зарезали своего отца и сварили в котле). Таким образом, в “злодеянии титанов” мы можем распознать древний посвятительный сценарий, первоначальный смысл которого оказался забытым. Титаны ведут себя как “магистры инициации”, т. е. они “умерщвляют” посвящаемого, чтобы он “заново родился” на более высоком уровне существования (в нашем примере они даруют младенцу Дионису божественную природу и бессмертие). Однако в религии, провозгласившей абсолютное верховенство Зевса, титаны могли играть только демоническую роль, за что и были испепелены Зевсовой молнией». В этом отношении стоит порекомендовать читателю обратиться к работе Э.Я. Голосовкера «Сказания о титанах». Этот выдающийся филолог, переводчик и знаток Античности предпринял в ней любопытную реконструкцию древнейших пластов греческой мифологии; показал благих, благородных и бесхитростных богов-титанов, постепенно и злонамеренно истребленных богами-олимпийцами. Книга, кстати, совершенно не детская, хотя с первого взгляда и может показаться очередным популярным переложением греческих мифов.

Но вернемся к сердцу Загрея. Если клонирование считается изобретением нашего времени, то это грандиозное заблуждение. Первый подобный эксперимент провел папаша Зевс. По одной версии, чтобы возродить Загрея в сношении с Семелой, он проглотил его сердце, по второй – обратил в порошок, сделал настойку и дал Семеле выпить (типичный способ соблазнения дамы путем накачки алкоголем). Так или иначе, «чудо» произошло, и старый Дионис посредством этих алхимических манипуляций и обычных копуляций «воскрес» в новом. Мало того – по одной из версий, дух растерзанного Загрея пребывал в Аиде, и когда Дионис II спустился в преисподнюю за своей матерью, Семелой, заодно он соединился и со своим предшественником в единое божество.

Отражением культа умирающего и воскресающего Диониса были празднества триетериды – «трехлетия», «трехлетние жертвы», которые упомянул Цицерон (см. начало главы) – пожалуй, одно из лучших свидетельств о Дионисе (даже особо и неважно, первом или втором), именно как об умирающем и воскресающем боге. Они справлялись во многих городах Греции, включая Дельфы, но фактически отмечались через год, т. к. в один год отмечалось «возвращение из Индийского похода» и «отправление» в новый поход. Эти «походы» как раз символизировали смерть и воскресение Диониса. Диодор Сицилийский пишет о них так: «Отправившись в поход против Индии, Дионис возвратился через три года в Беотию с огромной добычей и первым изо всех смертных отпраздновал триумф, сидя верхом на индийском слоне. В память об индийском походе беотийцы, а также все прочие эллины и фракийцы приносят Дионису “трехлетние” жертвы, считая, что в это время бог и является людям. Поэтому во многих эллинских городах через каждые три года женщины собираются на вакхические празднества, а девушкам полагается носить тирсы и всем вместе впадать в исступленное состояние, восклицая “Эвоэ!” и воздавая почести богу, в то время как толпы женщин приносят богу жертвы, совершают вакхические обряды и вообще славят пришествие Диониса, подражая менадам, которые, согласно существующим повествованиям, сопровождали бога в древние времена» («Историческая библиотека», IV. 3, 1–3).

Интересно представить мнение Ф.Ф. Зелинского по поводу сотериологического осмысления (т. е. с прицелом на людское спасение) легенды о сердце первого Диониса. Не секрет ведь, что люди были созданы из праха испепеленных Зевсом титанов и именно поэтому трагически сочетают в себе два начала – божественное (дионисийское) и стихийно-звериное (титаническое). Так что в каждом из нас – частица зверя и частица бога, вопрос в том, что в этой химере одерживает верх. «Раз мы происходим от поглотивших первого Диониса титанов, то, значит, наше душевное естество состоит из двух элементов – титанического и дионисического. Первый тянет нас к телесности, к обособлению, ко всему земному и низменному; второй, наоборот, к духовности, к воссоединению в Дионисе, ко всему небесному и возвышенному. Наш нравственный долг – подавить в себе титанизм и содействовать освобождению тлеющей в нас искры Диониса… Живой Дионис, сердце Загрея, жаждет воссоединения со всеми частями его растерзанного тела. Целью жизни каждого человека должно быть поэтому окончательное освобождение той его частицы, которая в нем живет, и ее упокоение в Великой сути целокупного Диониса. Но путь к этому очень труден. Титанизм является нам постоянной помехой, соблазняя нас к новой индивидуации и новому воплощению. И вот мы рождаемся и умираем, и вновь рождаемся, все снова и снова замыкаем свою душу в “гробу” ее “тела” (soma – sema), все снова и снова воплощаемся – между прочим и в звериных телах (почему Орфей и приказывает воздерживаться от убоины) – и нет конца этому томительному “кругу рождений”, пока мы, наконец, не внемлем голосу Диониса, не обратимся к “орфической жизни”. И тогда мы спасемся не сразу. Трижды мы должны прожить свой век безупречно и здесь, на земле, и в царстве Персефоны, пока, наконец, не настанет для нас заря освобождения, воссоединения и упокоения». Классический пример искусственного «выдавливания» из себя зверя, завершившегося трагедией, – «готический» роман Р.Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда».

Насчет орфиков и их мистицизма дадим необходимые пояснения. Согласно Ю.А. Кулаковскому, учение о Дионисе-Загрее и есть учение орфиков, названных так по имени легендарного Орфея (разорванного вакханками с подачи «второго» Диониса, кстати). Данных по нему весьма немного, однако исследователи согласны в некоторых положениях. Первое, что орфизм – это «аполлонизированный» дионисизм, признающий двойственность человека с его высшим – дионисийским (в смысле, загреевским) началом и низшим – титаническим, о чем мы сказали уже достаточно. Мир признавался греховным, душа считалась «заключенной» в гробнице тела, как выше упомянул Ф.Ф. Зелинский [игра слов орфиков – σώμα («тело») и σήμα («могила, курган»; также «знак» и «сигнал»)]. Интересна космотеогония орфиков, в которой при желании можно обнаружить если не чисто индийские элементы, то по крайней мере общие с индийскими. Изначально была первовода (как у Фалеса Милетского). Из нее порождается дракон времени по имени Геракл (или Хронос) – он двупол, крылат и трехголов, имея головы быка, бога и льва. Его появление сопровождает Адрастия – Неотвратимая, вступающая с ним в союз. Они порождают Эфир, Эреб и Хаос. В Хаосе из вращающегося в нем Эфира возникает яйцо (мотив, присущий мифам Индии, Египта, Китая и Японии). Далее из «орфического» яйца вылупляется прекрасный златокрылый двуполый бог Фанес (иначе – Эрот и Метис), самооплодотворяющийся от нужды и порождающий Нюкту-ночь, от которой уже порождает череду богов и чудовищ. При этом используются типичные для Античности ассоциации с «убыванием качества» веков: век Фанеса – золотой, Крона (не путаем с Хроносом-Гераклом) – серебряный; титанический, начавшийся с растерзания «предвечного младенца» Загрея – медный.

Смерть Орфея. Художник Э. Бин

Интересно мнение В. Иванова об орфическом осмыслении этой трагедии, находящей в ней если не положительный, то уж во всяком случае миросозидательный смысл: «Растерзание (diaspasmos) и расчленение (diamelismos) первого Диониса не есть только отрицательный момент в мировом процессе. Эта вольная жертва есть божественное творчество; она именно и создала этот мир, как мы воспринимаем его нашей самоутверждающейся личной волей. Несомненно, титаны суть хаотические силы женского материального первоначала (Матери-Земли); но, разрывая Диониса и алча наполниться им, они и сливаются с ним, и бог страдающий становится принципом все связующего и одержащего божественного единства в самой индивидуации множественной тварности». Это перекликается с утверждением Ф. Ницше о стремлении ко всеобщему объединению индивидуальностей в Дионисе, большим поклонником дионисийской теории которого был сам Иванов (но об этом – ближе к концу главы); о воссоединении людей в Дионисе посредством причастия его божественной природе писал и Ф.Ф. Зелинский (см. выше).

Не менее интересен другой аспект учения орфиков, прямо параллельный с индийским: метемпсихоз, то есть переселение душ. Как существо нематериальное, душа человека, в отличие от тела – неуничтожима, и потому перевоплощается, причем не обязательно именно в человека. Налицо та же индийская сансара – тягостный круг перевоплощений сообразно «заслугам», вырваться из которого можно только специальными обрядами и образом жизни: вот и орфики не убивали живых существ, не ели мяса и всего того, что посвящено подземным богам – яиц, бобов. Зато потом «освобожденных» ждали пиры в обществе богов или жизнь в каких-то иных блаженных мирах. Скоро мы вновь вернемся к орфикам.

А теперь нам предстоит путешествие в очень дальнюю глубь веков, куда нас отправляет бычья ипостась Диониса. Место назначения – Крит с его знаменитыми «бычьими плясками», получеловеком-полубыком Минотавром и т. п. По поводу культуры Крита Карл Кереньи заявлял, что ее можно постигнуть, только принимая во внимание ее дионисийский характер.

Фирмик Матерн (314–360 гг. н. э.) сообщает, что на Крите (где, как он считает, и произошло убийство Загрея), «чтобы смягчить гнев этого неистового тирана (Зевса, взбешенного убийством сына Диониса титанами), критяне установили скорбное празднество, на каковом раз в три года они освящают год особым обрядом, последовательно воспроизводя в нем все то, что дитя (Дионис) делало и как оно мучительно умерло. Зубами они разрывают живого быка, периодически таким образом воспроизводя кровавую трапезу титанов; делают они это в тайниках лесов, испуская беспорядочные крики, изображая яростные метания души». Безумные женщины отрывали быку половой орган и размахивали им. Это было не только на Крите, по всей Греции, причем в самых разных формах. На острове Тенедос, где самого Диониса чтили как «разрывающего людей» (обратите внимание на кардинальную смену точки зрения!), был такой обычай: выбирали стельную корову, посвящали ее Дионису, ухаживали за ней, как за роженицей; потом теленка облачали в охотничью обувь, которую, по одному из преданий, носил Загрей как великий охотник (К. Кереньи видит его изображение в т. н. критских демонах), а потом вполне предсказуемо раздирали в жертву вместо Диониса.

Жрица Бахуса. Художник Дж. Кольер

Там стада

У нас паслись, так с голыми руками

На них менады бросились. Корову

С набрякшим вымем и мычащую волочат.

Другие нетелей рвут на куски. Там бок,

Посмотришь, вырванный. Там пара ног передних

На землю брошена, и свесилось с ветвей

Сосновых мясо, и сочится кровью.

Быки-обидчики, что в ярости, бывало,

Пускали в ход рога, повержены лежат:

Их тысячи свалили рук девичьих.

Ты б царским глазом не успел моргнуть,

Так быстро кожу с мяса там сдирали.

(Еврипид, «Вакханки», 735–748)

Бык – один из древнейших мифологических символов, и ранее мы имели случай мимоходом об этом упомянуть. В представлениях древних (по крайней мере, с VII тысячелетия до н. э.) он олицетворял солнце, небо. Извивающийся змей был олицетворением воды, но также и хтонического – потустороннего – мира мертвых; Богиня-Мать – плодородной земли. Поскольку ее плодородие было явно невозможно без солнца и воды, ясно, что эти три персонажа постоянно вступали между собой в различные отношения. Великая Мать периодически вступал в брак то с одним из этих двух извечных конкурентов, то с другим, плодя людей, животных и растения. Отражения этого мифа довольно многочисленны: мы уже упоминали об овладении Зевсом Персефоной в виде змея, сюда же отнесем похищение им Европы, которую он в виде быка привез из Финикии на Крит, где она и родила ему Миноса и др. детей; страсть жены Миноса Пасифаи к быку, удовлетворенная при помощи причудливого изобретения – полой коровы, в которую была помещена царица, и от этого союза произошел знаменитый Минотавр. Как говорит у Сенеки Федра:

В леса зовет весь род наш страсть преступная.

Тебя теперь жалею, мать: недугом злым

Объята, стад свирепого вожатого

Ты дерзко полюбила; соблазнитель твой

Был дик и не терпел ярма, но все-таки

Он знал любовь. Какие боги мне теперь

Унять огонь помогут иль какой Дедал?

Пусть он, могуч искусствами Мопсопии,

Чудовищ заточивший в дом безвыходный,

Вернется, помощь обещая, – что мне в том?

Венера роду Солнца ненавистного

Давно за цепи мстит свои и Марсовы,

Потомков Феба отягчая гнусными

Пороками. Из Миноид никто еще

Любви не ведал легкой: всех их грех влечет.

(«Федра», 114–128)

От союза армянки Аршакуни с быком произошел царь Ерванд. О чем говорить, если даже в русском эпосе отражен этот же сюжет, причем неоднократно. Мало кто знает, что былинный богатырь Добрыня Никитич с особой жестокостью убил свою жену Маринку за половую связь со Змеем Горынычем:

А и стал Добрыня жену свою учить,

Он молоду Марину Игнатьевну,

Еретницу, …, безбожницу:

Он первое ученье – ей руку отсек,

Сам приговаривает:

«Эта мне рука не надобна,

Трепала она, рука, Змея Горынчища»;

А второе ученье – ноги ей отсек:

«А и эта‐де нога мне не надобна,

Оплеталася со Змеем Горынчищем»;

А третье ученье – губы ей обрезал

И с носом прочь:

«А и эти‐де мне губы не надобны,

Целовали они Змея Горынчища»;

Четвертое ученье – голову отсек

И с языком прочь:

«А и эта голова не надобна мне,

И этот язык не надобен,

Знал он дела еретические».

Другая русская былина конкретно описывает секс княжны со змеем, плодом которого оказался знаменитый реальный полоцкий князь-оборотень Всеслав Брячиславич (в былине – Волх Всеславич; обратите внимание на патроним по деду):

По саду, саду по зеленому

Ходила‐гуляла молода княжна

Марфа Всеславьевна,

Она с камени скочила на лютого на змея —

Обвивается лютый змей

Около чебота зелен сафьян,

Около чулочика шелкова,

Хоботом бьет по белу стегну

(бедро, часть ноги от таза до колена. – Е.С.).

А в та поры княгиня понос понесла,

А понос понесла и дитя родила.

Нередки были обычаи воспроизводить священный брак со змеем или быком, для чего избиралась жрица или просто девушка: о последствиях для нее подобного соития можно только догадываться. Постепенно гуманизируясь, возникли легенды о спасении неким героем девушки от чудовища, например Андромеды, по поводу чего известный исследователь фольклора В.Я. Пропп справедливо-ехидно заметил: «В действительности в эпоху существования обряда такой “освободитель” был бы растерзан как величайший нечестивец, ставящий под угрозу благополучие народа, ставящий под угрозу урожай».

В. Иванов, кроме того, пишет о взаимопревращениях двух «мужских» богов представленной триады: «О пра-Быке говорили орфики как о последнем превращении преследуемого титанами Загрея. В орфическом воззрении, основанном на древнейшем синкретизме териоморфических культов – исконного змеиного культа горных менад и культа критского, перенесенного в Фивах на всенародного Диониса, – между змием и быком устанавливается мистическая связь: бык – солнечная, змий – хтоническая ипостась того же бога; бык в мире живых становится змием в царстве подземном, чтобы снова возродиться быком. Отсюда изречение: “родитель змия – бык, быка родитель – змий”. Дионис, в качестве “героя”, был змием уже не у одних орфиков, но и в общенародном культе. Иерогамическим атрибутом менад на ликнофориях служила змея; новорожденный Дионис мыслился как tauromorphos (быкообразный)».

Новые времена, новые идеологические установки! Свержение в умах старых богов осуществлялось посредством перелицовки мифов. Именно поэтому герой-змееборец стал популярен по всему миру – убийца Пифона Аполлон, убийца змеедевы Ехидны Аргус Панопт, душитель змей еще во младенчестве и победитель Лернейской гидры Геракл, скандинавский бог-змееборец Тор, китайский божественный стрелок И, западные победители драконов Сигурд (Зигфрид) и Беовульф, русские богатыри – победители Змея Горыныча, и множество других. Истребление змееногих гигантов олимпийцами при помощи Геракла – вообще эпическое полотно вселенского масштаба! Интересен эпизод борьбы Геракла с богом реки Ахелоем, который представлял собой и быка, и змея одновременно или, как писал Софокл (496–406 гг. до н. э.), последовательно – Деянира вспоминает:

Еще в Плевроне у отца Энея

Такая мне грозила злая свадьба,

Как ни одной из италийских жен.

Мне женихом поток был – Ахелой,

И в трех он образах к отцу являлся:

То настоящим приходил быком,

То скользким змеем приползал, то снова

Как будто муж, но муж быкоголовый,

И с бороды его густой и длинной

Струи стекали влаги ключевой.

Таков был он. Я в ожиданье свадьбы

О скорой смерти всех богов молила,

Чтоб только с ним мне ложа не делить.

(«Трахинянки», 7—17)

Знаменитого критского быка усмирял Геракл и убил Тесей, последний еще и Минотавра заколол; на усмиренных огнедышащих быках Ээта Ясон пахал поле для засева его зубами дракона. «Небесного быка» убивает месопотамский герой Энкиду. Культ героя-быкобойца Митры распространился по всей Римской империи – из убитого быка он сотворил землю; принято считать, что культ – иранского происхождения, якобы занесенный в Римскую империю служившими на парфянской границе легионерами, – при этом игнорируется следующее уникальное известие Плутарха о киликийских пиратах: «Сами пираты справляли в Олимпе (город в Ликии, совр. Юго-Западная Турция. – Е.С.) странные, непонятные празднества и совершали какие-то таинства, из них до сих пор еще имеют распространение таинства Митры, впервые введенные ими» («Помпей», 24).

Ахелой и Геракл. Прорисовка изображения на краснофигурной вазе

Богине-Матери тоже досталось, хотя и несколько иным путем, о чем кратко и емко свидетельствует Дж. Кемпбелл: «Когда греки пришли в Грецию, в каждой долине была своя Богиня-Мать, которую Зевс должен был покорить патриархальным путем. Отсюда – его бесчисленные любовные похождения». В том числе в образе быка – так он сочетался с Кибелой, а чтобы утишить ее гнев, кинул ей потом отрезанные бараньи яйца, сказав, что они – его. С Герой он сочетался, когда та была в образе коровы (при случае можно вспомнить и другую «священную корову» – Исиду). Она, кстати, вообще сохранила много черт древней богини: один из ее эпитетов – «волоокая», любит расправляться со своими врагами при помощи магии, насылает на младенца Геракла змей, может зачать сама по себе, без помощи мужа (так она родила Гефеста, которого Зевс в гневе швырнул с Олимпа, навсегда сделав хромым), возглавила мятеж богов против Зевса, а в противостоянии богов с гигантами заняла выжидательную позицию, при этом ее чуть не изнасиловал предводитель гигантов Порфирион. Афина, бывшая критская «богиня со змеями», также сохранила своего древнего питомца, да и культ хтонического афинского царя Эрехтея тоже многое значит. Как писала К.М. Колобова: «Хтонический характер культа змеи является общепризнанным… Однако культ змеи одновременно тесно связан и с культом живых членов рода… Родовой культ охватывает в единое целое не только живущих, но и умерших родичей, и даже больше того, культ домашнего очага и семейной общины немыслим сам по себе без объединения с покойными сородичами в единый коллектив. Поэтому-то культ змеи как гения рода или даже прародителя теснейшим образом и с самого начала связан с культом домашнего очага и с культом умерших сородичей, т. е. с хтоническим миром. На примере богини Афины эта связь выступает чрезвычайно ярко. Связь Афины с культом героев подчеркнута в данном случае тем фактом, что Афина обитает во дворце Эрехфея, который является ее жрецом. Первоначальный образ Эрехфея тесно слит со змеей. Виламовиц, говоря об Эрехфее, замечает, что он – герой, гений древнего царского рода, который жил в одном доме с Афиной и продолжает жить как змей при Афине. Эрехфей – γηγενής, он рожден землею и уходит в землю, а по другому мифу вновь превращается в змею. Геродот передаст предание, слышанное им от афинян, что “в храме обитает большой змей – страж акрополя”… Эта тесная связь Афины со змеем Эрехфеем выражается не только в наличии более позднего совместного культа Афины и Эрехфея, о котором говорит С.А. Жебелев, но и в изображениях змей на крыльях фронтонов древнего храма на афинском акрополе, в котором Виганд видел драконов-воспитателей новорожденного Эрехфея, а С.А. Жебелев – двух афинских царей: Эрехфея и Кекропа. Несомненно, что и Афина Линдия родилась из аналогичных представлений крито-микенского мира, и, как кажется, именно поэтому, а не по какой-либо иной причине, одно из древних названий Родоса было “Офиусса” (греческий перевод догреческого имени “Родос”, что значит “змея”, может быть, семитское arod, rod?). По-видимому, женщина со змеями микенского Родоса стала Афиной Родоса архаического. Любопытно, что в ритуал Афины Линдии входили ежедневные бескровные жертвы, которые, по свидетельству Дионисия Галикарнасского, включали нечто подобное тем медовым лепешкам, которые ежедневно, по афинской легенде, должен был получать змей – страж акрополя (об этой «безогненной жертве» упоминается и в олимпийской оде Пиндара. – Е.С.)… Афина Линдия, дева с копьем, несомненно родилась из крито-микенских представлений о великой богине – воинственной и необоримой (ατρυτώνη)».

Кстати, Диодор Сицилийский в своей «Исторической библиотеке» приводит интересный миф, позволяющий осмыслить связь двух древнегреческих центров поклонения Афине – в Афинах и на Родосе: «Когда Гелиады возмужали, Гелиос сообщил им, что богиня Афина будет пребывать с теми, кто первым принесет ей жертвы. То же самое было объявлено и жителям Аттики. Гелиады тогда же и принесли жертвы, позабыв в спешке зажечь огонь, а царствовавший тогда в Афинах Кекроп (сын Эрехтея, кстати, получеловек-полузмея. – Е.С.) совершил жертвоприношение при горящем огне, хотя и позже. Поэтому до сих пор на Родосе сохранился особый обряд жертвоприношений, а богиня обосновалась на острове» («Историческая библиотека», V, 56, 5–7). Он же прямо пишет о том, что «Афина родилась от Зевса на Крите у истоков реки Тритона, почему ее и прозвали Тритогенеей. У истоков этой реки до сих пор сохранился священный храм богини, стоящий на том месте, где она и родилась, согласно мифу» («Историческая библиотека», V, 72, 3) – таким образом, для древних критское происхождение Афины вопросов не вызывало. Рассматривая далее вопрос об отождествлении пра-Афины с богиней со змеями, увидим, что, в принципе, эту же точку зрения о родстве позднейшей Афины с божеством Крита разделяет и профессор В.С. Сергеев: «Критская система верований и ритуал оказали большое влияние на религию малоазийских народов, а также и на греческую религию. Некоторые греческие божества, например Афина, имеют своей родиной Крит, откуда они были заимствованы греками и в трансформированном виде введены в пантеон греческих божеств».

Вот замечательное описание критских «богинь со змеями», сделанное замечательным исследователем минойского мира Б.Л. Богаевским в 1924 году в его книге «Крит и Микены», откуда оно ныне без указания источника практически без переработки заимствуется в разного рода современные «издания»: «Одна из этих статуэток полной сохранности (34 см высотой) представляет женщину, одетую в стилизованную юбку “cloche”, внизу украшенную прошивкой и покрытую полосами. Поверх юбки одет так называемый польский передник, покрывающий своим овалом, спереди и сзади, часть юбки. Передник заткан по краям волнистым прерывистым орнаментом и спереди усеян белыми крупными точками… Вокруг талии лежит широкий мягкой материи пояс, образующий спереди толстый, замысловато завязанный узел. Корсаж… представляет расшитую спиралями и другим орнаментом кофточку с короткими рукавами до локтя и стягивает талию, как будто корсетом, оставляя обнаженной крепкую грудь. На голове надета высокая, видимо, кожаная, суживающаяся кверху шапка, из-под которой по плечам рассыпаются темные волосы. Женщина представлена в напряженной позе. Она жестким движением вытягивает вперед руки и, широко раскрыв большие подведенные глаза, неподвижным сосредоточенным взором смотрит пристально перед собой. Поза женщины объяснима. Это богиня, или жрица, заклинательница змей: две змеи обвивают ее талию, одна из них кладет свою голову на край высокой шапки, третья, извиваясь по переднику и обвивая бедра, кладет голову в правую руку богини, а хвост – в ее левую. Вторая статуэтка, несколько меньших размеров, представляет шедевр фаянсового производства. Женщина изящна и тонка. Одета она в светлое с темными полосами платье. Оранжевый корсаж, с короткими рукавами, сильно стянут в талии, обнажая нежное розовато-желтое тело с небольшой, тонко моделированной грудью. Как и у первой статуэтки, у этой имеется желтый с темным узором передник, накинутый на юбку, сшитую из целого ряда оборочек, выступающих одна над другой и составленных из светло-желтых с коричневыми или голубыми полосок и коричневых кусочков. В поднятых и отставленных руках, согнутых в локтях, женщина держит по небольшой желтой с черными полосками змейке, потрясая ими. Восстановленная, соответственно фрагменту третьей фигуры, голова с молодым, нежным лицом с черными блестящими глазами. На голове надет низкий венец, из-под которого струятся черные волосы, а на венце сидит желтая с темными крапинками дикая кошка. Эта женская фигура в профиль показывает волнистую линию контура тела. По-видимому, надо себе представить жрицу или богиню изображенной в тот момент, когда она, потрясая змеями, выступает, мерно и слегка приседая, в движении кругового танца».

Богини со змеями. Музей Ираклиона, Крит

Чем не поздняя вакхическая менада?

Сначала кудри распускают по плечам,

А у кого небрида распустилась,

Те подвязать спешат и пестрой лани

Опять покров змеею подпоясать.

И змеи им при этом лижут щеки.

Те взяли на руки волчонка, сосунка

От лани и к грудям их приложили

Набухшим. Видно, матери детей

Новорожденных бросили. Венками

Из плюща, из листвы дубовой или тиса

Цветущего украсились потом.

Вот тирс берет одна и ударяет

Им о скалу. Оттуда чистый ключ

Воды струится. В землю тирс воткнула

Другая – бог вина источник дал,

А кто хотел напиться белой влаги,

Так стоило лишь землю поскоблить

Концами пальцев – молоко лилося.

С плюща на тирсах капал сладкий мед…

(Еврипид, «Вакханки», 695–711)

И вот, рассматривая культ Диониса, Э.О. Берзин справедливо отмечает, что он – совершенно неожиданно – стал своеобразной реакцией той, казалось бы, безвозвратно побежденной старой веры. Он словно впитал в себя всю прежнюю Троицу: с быком все ясно, змеи – одни из принадлежностей его поклонниц-вакханок, оргиастическое начало прорывается именно в прислуживавших ему женщинах, да и сам он порой являет сочетание мужского и женского начал, что мы уже отмечали на примере анталийской статуи. Насчет змей и дионисийства собрал хороший цитатник из древних авторов В. Иванов: «Змея, символ владык и душ подземного царства, в круге Дионисова богопочитания – исконный символ-фетиш самого “змеями увенчанного” или “змеевидного” бога, неразрывно связана с представлением о менаде и составляет на изображениях ее постоянный атрибут. Хор вакханок поет у Еврипида (Bacch. 101 sq.) о том, как “Зевс, в определенный Мойрами срок, родил бога с рогами быка и увенчал его змеями, отчего и менады вплетают в волосы змей”. “Ты, увлажненный хмелем, – говорит Гораций (саrm. II, 19), обращаясь к Дионису, – сдерживаешь змеиными узлами развевающиеся волосы служительниц твоих, бистонид, и змеи им не вредят”. Увенчанные змеями и со змеями в руках, идут мималлоны, бассары и лидийские менады в дионисийской процессии Птолемея Филадельфа. По словам Пруденция (с. Symm. I, 130), “желающие умилостивить Вакха разрывают зубами зеленых медяниц (virides descindunt ore chelydros)”. “Вакхи, – сообщает Климент Александрийский, – славят оргиями наводящего яростное безумие Диониса, в священном неистовстве пожирают живьем разорванные жертвы и, увенчавшись змеями, громко взывают: эван”. “Оргиасты Диониса, – замечает Гален (antid. I, 8), – в конце весны и при начале лета разрывают, по обычаю, ехидн…” Та же змея, как символ иерогамический, изображала Диониса-жениха или Диониса-супруга – и это представление сыграло большую роль в образовании легенды о чудесном зачатии македонской мималлоной, женой царя Филиппа, Олимпиадой, сына Александра как “нового Диониса” от Зевса-Диониса-Аммона, сочетавшегося с нею после оргий в виде большой змеи. Отсюда мистический образ менады Гиппы у неоплатоника Прокла: “Гиппа, душа всего (вселенной), колыбель на главу возложив и змием обвив, приемлет Диониса”. Этот образ также обусловлен верованием в божественное нисхождение небесного жениха в виде змеи и в рождение от змеи младенца-бога, каковое рождение есть в сущности лишь метаморфоза змия-супруга».

Многочисленные же дионисийские сюжеты разрывания заживо людей быков, телят и т. д. (начать хоть с самого Диониса-Загрея) свидетельствуют только об одном, как заключает Берзин: «В древних культах Великая богиня не только вступала в брак с Быком-Солнцем, но и убивала его, чтобы потом воскресить. Целью этого ритуального убийства с последующим воскресением было периодическое обновление природы». В. Иванов развивает эту мысль: «Смысл соединения змеи и быка был прозрачен: Дионис – бык в мире живых и змий в подземном царстве. Существо бога вечно рождающегося и вечно умирающего есть постоянная смена этих двух образов или состояний бытия: бык превращается в змия, змий – в быка. Бык мыслится при этом как оплодотворитель, умирающий после акта оплодотворения, и как жертва; змий – как его неистребимая сущность и семя в земле. Однако, эта схема, без сомнения, тотчас осложняется новой, антропоморфической, чертой: смерть жертвенного быка есть брак его с Землей, в которую он проникает в виде змия-супруга. Мгновение оплодотворения есть мгновение смерти оплодотворителя, и вот – бог-змий уже дитя во чреве матери, из лона которой он появляется на свет в образе отрока с рогами, Диониса, – младенца и человекобыка. Разрывание змей менадами имеет, по-видимому, магической целью высвобождение плода из его оболочек и служит заклинанием, вызывающим из недр земных долженствующего родиться младенца-бога. Но едва вызванный из недр младенец встречает в своих пестуньях убийц. В этом оргиазме нет места представлению о сложении расчлененного врагами тела, о восстановлении бога. Женщины немедленно исполняются неистовым голодом и растерзывают младенца. Вероятно, он внезапно вырастает в их мужа, в жертвенного оплодотворителя, которым они жаждут наполниться. Отсюда многочисленные следы священного детоубийства в женских оргиастических сонмах, сохранившиеся, например, в мифах о Прокне, Пройтидах, Миниадах».

Иллюстрацию этого космогонического акта нам и дает Крит. Там все пропитано «бычьим духом», начиная со знаменитых «рогов посвящения», характерных, правда, и для Анатолии, Сардинии и Белуджистана, и заканчивая знаменитым кносским лабиринтом, названный так по двойному топору-«лабрису», который, по предположению Ю.В. Андреева, с течением веков не только стал главным атрибутом критской Великой богини, но отчасти символически даже замещал ее (см., например, изображение «змеиной рамы» на печати из Кносса). «Рога посвящения», кстати, тоже были ею узурпированы, примеры есть и за пределами Крита – например, терракотовая модель рогов с женской грудью 5000 г. до н. э., найденная у Белграда. Интересны гибриды критских богинь со змеями и птицами, изображаемые на чашах, печатях и т. п. Как змеи, так и птицы выступали ипостасями Великой богини. Змеи часто присутствуют на сценах так называемых «эпифаний», т. е. богоявлений, например, на знаменитом золотом кольце из Исопаты. Там адорантки («поклонницы») богини кружатся перед ней в танце. Ю.А. Андреев сравнивает такие сцены с экстатическими ритуалами «священного неистовства» в культах Диониса, Аттиса и Таммуза. Несомненно влияние наркотического вещества – автор сам видел в музее минойской культуры в Ираклионе изображения богини в венце из головок мака (К. Кереньи считает ее Деметрой). Отсюда было уже недалеко до эксцессов – и это доказано! Обращаемся к труду Ю.В. Андреева «От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (III – начало I тыс. до н. э.)»:

Вакханалия. Художник У. Этти

«Сравнительно недавно устоявшееся представление о минойцах как носителях чрезвычайно высокой, в чем-то даже рафинированной гуманистической культуры, как людях цивилизованных почти в современном значении этого слова было серьезно поколеблено новыми сенсационными открытиями греческих и английских археологов. Как показали сделанные ими находки, этим сибаритам и утонченным эстетам, жизнерадостным “любителям цветов”, как иронически назвал их Ч. Старр, были отнюдь не чужды такие чудовищные обычаи, как кровавые человеческие жертвоприношения и, может быть, даже ритуальный каннибализм. Следы человеческого жертвоприношения были открыты супругами Сакелларакис среди развалин минойского святилища в Арханесе неподалеку от Кносса в 1979 г. Спустя год археологи из Британской археологической школы под руководством П. Уоррена уже в самом Кноссе в одном из домов неподалеку от так называемого малого дворца нашли большое скопление детских костей, многие из которых сохранили на себе явственно различимые следы надрезов, сделанных ножом. Очевидно, тела убитых здесь детей были расчленены на части, а мясо отделено от костей и, скорее всего, съедено участниками некой ритуальной трапезы. Обнаруживший следы этого каннибальского пиршества П. Уоррен предположил, что оно может быть связано с культом Диониса-Загрея, в мифе о котором сохранились косвенные указания на существование на Крите обычая ритуального людоедства, несомненно восходящего к очень ранним, еще догреческим временам. Эти неожиданные и поначалу многих шокировавшие находки позволили заглянуть в самые глубокие тайники сознания или скорее подсознания минойцев, приоткрыв перед исследователями до тех пор остававшуюся скрытой “ночную сторону” их мироощущения и их культуры. Теперь стало ясно, что под покровом беззаботного, почти детского упоения жизнью в их душе таился слепой, безотчетный ужас перед окружающим миром, иногда толкавший их на проявления крайней жестокости. Стал более понятен и тот странный отпечаток почти истерической взвинченности, который лежит на многих произведениях критского искусства и особенно заметен в сценах на печатях. Изображенные на них фигуры людей и животных нередко как бы вибрируют от страшного внутреннего напряжения, совершают резкие конвульсивные движения и вытягиваются, как в эпилептическом припадке. Сцены такого рода выдают скрытый невротизм психического склада минойцев, очевидно, присущую ему раздвоенность, довлеющее над ним ощущение пограничности и крайней непрочности своего положения в мире на стыке добра и зла, жизни и смерти».

Шведский ученый М. Нильссон именно в этом ключе трактует обнаруженные в некоторых горных святилищах Крита глиняные изображения различных членов – как отображение древних ритуалов расчленения жертвенных животных и даже людей, как отзвук легенды о Дионисе-Загрее (полярная точка зрения – что это дары исцелившихся, приносивших глиняные модели своих органов точно так же, как нынешние греки приносят в церкви восковые или серебряные изображения исцеленных тем или иным святым голов, глаз, рук, ног, сердец; интересно, что они вешают, если болели гениталии?).

Бык в этом отношении стоял несколько отдельно от птиц и змей, парадоксальным образом выполняя одновременно роли как жертвы, так и жертвопринимателя (если кого-то смущает подобная интерпретация, проведите параллель к христианскому богословию, точнее, юридической теории искупления: Бог в лице Иисуса Христа приносит Себя Себе же в жертву; не задумывались об этом?). Таким образом, он выступал ее паредром – богом умирающей и воскресающей природы. Символически это отображалось в так называемых тавромахиях (боях с быками), прекрасно изображенных на знаменитой кносской фреске. Как пишет Ю.А. Андреев, «очевидно, в религиозном сознании минойцев отдельные божественные индивиды и мир природы мыслились как некое подобие сообщающихся сосудов, внутри которых происходило непрерывное перетекание наполняющей весь космос божественной энергии из одной емкости в другую. В этом вечно движущемся космосе индивидуализированные образы богов никак не могли по-настоящему отстояться и обособиться от своего животно-растительно-предметного окружения». И вообще, невозможно решить вопрос о том, была ли древнеминойская религия политеистичной («многобожеской», сторонники – М. Нильссон, С. Маринатос, Буркерт) или же монотеистической («единобожной», сторонники – А. Эванс, Глоц, Фарелл, Перссон и др.), где многочисленные спутницы и спутники Великой богини, будь то женщины, мужчины, звери, птицы, змеи, фантастические демоны – всего лишь ее проявления, эманации, если угодно – аватары (об этом мы рассуждали в первой главе касательно египетского монотеизма). Таким образом, диаметрально противоположен взгляд на тройку женских божеств Крита – Древесную богиню, Владычицу зверей и Змеиную богиню; либо это три отдельных божества, либо – три ипостаси одного. Артур Эванс пишет о ней: «(На Крите) мы не находим такого множества божеств, как в классическом мире, и в действительности постоянно возвращаемся все к той же самой Великой Матери с ее Младенцем или Консортом, почитание которых под разными именами и званиями простиралось на большую часть Малой Азии и лежащие за ней сирийские регионы. Мы видим Богиню с голубями, усевшимися на ее голове, что указывает на ее связь с небом, или со змеями, обвившимися вокруг нее как Владычицы Преисподней и защитницы, как можно полагать, от постоянно возникавшей угрозы землетрясений. Как Богиню-Мать мы видим ее с руками, возлежащими на пышной, как подобает настоящей матроне, груди, но в той же тиаре и в том же вплоть до рисунков на одежде облачении. Как источник всякой растительности она держит хлебный злак и головки мака и лилии и поднимается из земли, подобно Деметре в позднем мифе. С луком и стрелами она охотится на косуль, подобно Артемиде, или, держа в руках свой символический двойной топор, становится похожей на амазонку. По временам она держит якорь как Владычица моря. Но во всех этих изменчивых воплощениях мы ощущаем присутствие в сущности одного и того же божества скорее, чем отдельных мифологических существ, как в позднейшей Греции. Процесс дифференциации, хотя и начался, но, несомненно, еще не завершен. Более того, она (Богиня) постоянно ассоциируется с ее отличительными символами, подобными двойному топору, который вместе с другими специальными культовыми эмблемами постоянно возникает в ее меняющихся воплощениях. Средневековое поклонение Мадонне с ее атрибутами и эмблемами, варьирующими сообразно с локальными культами, дает здесь хорошую аналогию».

Змеиную богиню мы описали ранее, говоря о родосской Афине. Добавим лишь, что змея в понятиях древних также символизировала воскресение из мертвых, так как меняет кожу и возвращается к бытию из подземной спячки. Аналогично и ее богиня становилась владычицей жизни и смерти, «верховным гарантом и регулятором земного плодородия». Древесную богиню мы трогать не будем – в том числе потому, что, как кажется, тема Великой богини заслуживает отдельного исследования. В нашем же ракурсе – смерти и воскресения божества – приведем одно свидетельство Павсания, связывающее Древесную богиню со всем известной Еленой Троянской. Несомненно, когда-то она была богиней, и, с вероятностью в 99,9 % – именно минойской Древесной (с чем очень не хочет согласиться известная популяризатор Античности Б. Хьюз, серьезно сомневаясь в подобном «разжаловании» богини в смертные). «По смерти Менелая… Елена, изгнанная Никостратом и Мегапентом (сыновьями Менелая от первого брака. – Е.С.), прибыла на Родос к Поликсо, жене Тлеполема, бывшей ее знакомой… В это время, будучи вдовой, она управляла островом, оставаясь при своем малолетнем сыне. Говорят, что эта Поликсо, желая отомстить Елене за смерть Тлеполема (царь Родоса погиб в Троянскую войну за вызволение Елены Зевсовны. – Е.С.), когда Елена оказалась у нее в руках, подослала к ней, когда она купалась, своих служанок в образе Эриний (богинь мщения. – Е.С.); эти женщины, захватив Елену, повесили ее на дереве, и поэтому у родосцев есть храм Елены-Древесной (Дендриты)» («Описание Эллады», III, 19).

Минойская красавица. Фреска в Тире

Ипостась Владычицы зверей весьма кровожадна, ее слуги и спутники – хищные звери (львы – что сближает ее с малоазийской Кибелой – и грифоны, реже – псы), терзающие травоядных, на одном из изображений ее жрица режет горло козлу. Ю.В. Андреев пишет: «Мы неизбежно придем к выводу, что минойская “Владычица зверей” была кровно (в буквальном, отнюдь не в переносном значении этого слова) заинтересована в тотальном истреблении хищниками травоядных животных независимо от того, принимала она сама непосредственное участие в этом грандиозном кровопролитии, которое могло быть осмыслено и как охота, и как жертвоприношение, или же нет. В любом из этих случаев именно ей должна была достаться вся пролитая слугами кровь, которая была для нее главным источником жизненной силы (маны), обеспечивавшей нормальное функционирование богини с основном ее качестве Всеобщей матери всего живого, пожирающей свое собственное потомство, а затем с удвоенной силой производящей его в результате то ли самооплодотворения, то ли “священного брака” с мужским божеством – главным носителем земного плодородия, скорее всего воплощавшемся в минойской религии, как и во многих религиях древнего Средиземноморья, в образе могучего быка».

Так мы постепенно подошли к этому важному персонажу крито-минойской религии. На более ранних этапах редкое изображение мужского божества-консорта (порой в виде козла) свидетельствует о его «бледности» и определенной вторичности; есть мнение, что он просто был «дублером» Великой богини, не являясь ни сыном, ни мужем, ни любовником. Андреев полагает, что идея «священного брака» двух божеств – более поздняя для минойцев и проникла к ним как раз под влиянием восточных культов, в период «новых дворцов» (1700–1450 гг. до н. э.). Их центральные дворы стали игровыми площадками для тавромахии (ταυρομαχία дословно – «борьба с быком»).

Бык – весьма древний герой критского искусства, и даже одно перечисление таких экспонатов, не говоря уж об описаниях всех этих фресок, печатей, ритонов и т. п., пожалуй, утомительно и излишне. Сюда же отнесем изображения бычьих черепов, коров и телят. Столь же древним было почитание быка как божества. Божественный бык – «антитеза» кровожадной Владычицы зверей, что, в конечном итоге, дорого ему обходится; у него – большая свита демонов, одновременно человекоподобных и звероподобных существ, как и сам божественный бык-Минотавр. Его ежегодный священный брак с Великой богиней осмысляется по-разному, иногда – как мы указывали ранее – отображая единение солнца с землей для производства хорошего урожая, иногда – как божественная пара солнце – луна. Нередки изображения Минотавра с солнцем меж рогами. Он – страж и хранитель небесного огня (а по другой версии – его захватчик, которого следует убить, чтобы освободить солнце). Также он был владыкой звезд (либо гибридом тельца и звезды), на что указывают изображения с ним луны, звезды в середине лабиринта и, самое главное, чисто критское имя чудища Астерион (или Астерий) в мифологической традиции, однако же не вышедшее за пределы острова. Обычные быки, участники тавромахии, являлись его воплощениями, при этом участь их была однозначно печальна. На это намекают и фрески с изображениями приносимых в жертву быков, и многочисленные позднеминойские изображения Минотавра в явной искривленной позе умирающего от боли существа; на гемме из Ашмольского музея Минотавра преследует человек-лев. Вообще это довольно популярный позднеминойский сюжет, в котором порой видят зодиакальную смену тельца львом во время летнего солнцестояния (вспоминаем вновь версию об освобождении солнца из-под власти Минотавра). Согласно Ч. Хербергеру, Минотавр «является солнечным быком-царем, который ежегодно умирает и воскресает в цикле вечного возвращения».

Ю. Андреев пишет: «Божественный бык был диалектически связан с “Владычицей” в качестве ее жертвы или, что то же самое, охотничьей добычи как собирательный мифологический образ мира травоядных животных. Но, поскольку в исходной мифологеме этой богини жажда крови и устремленность к умерщвлению и пожиранию травоядных были неотделимы от веры в их конечное оживление и новое рождение, постольку и бык должен был в конце концов стать ее детищем и одновременно сексуальным партнером (супругом или возлюбленным), ибо только бык мог породить быка».

Наконец, тавромахия. Фреска из музея в Ираклионе наглядно показывает один из ее актов: акробаты и акробатки топлес (женские фигуры – белые) должны были, прыгнув и ухватив скачущего на них быка за рога, перекувырнуться через его спину и приземлиться на ноги сзади него. Этот же сюжет есть и на золотом кольце из Арханеса, сохранилась и костяная фигурка акробата в прыжке. Только сильно «продвинутые» модернизаторы видят в этом акте своего рода спортивные состязания со своими чемпионами и т. п. Чушь несусветная. В первую очередь, это жертвоприношение. Согласитесь, в подобного рода «состязаниях» уцелеть непросто. Уцелел(а) – хорошо, нет – еще лучше. Парадокс? Нет, это бог-бык забрал себе жертву. Из лучших «спортсменов» далеко не каждого ведь допустили б к таким состязаниям. Вот тут самое время вспомнить легенду о Минотавре, в лабиринт к которому (фактически – в реальный кносский дворец, метафорически же лабиринт изображал преисподнюю и ведущие в нее, через нее и из нее замысловатые пути перевоплощения; минойское слово «da-pu-ri-to» переводится как «путь к свету») отправляли юношей и девушек, которых тот, согласно мифу, убивал и поедал. Нет, конечно. Просто эту страшную дань готовили к выступлениям, наподобие римских гладиаторов, не один год, надо полагать. В то же время Ю. Андреев, также рассуждая о годах тренировок, предшествовавших такому зрелищу, подчеркивает, что такая жертва могла быть только добровольной, о чем писал и Эванс, предполагавший, что к состязаниям допускался лишь цвет минойской расы, возможно, даже жрецы и жрицы. Учитывая религиозную важность ритуала (о которой мы можем лишь смутно догадываться, например, в осуществляемом прыжке некоторые исследователи видят символическое отображение круговорота времен года – вокруг солнца), можно согласиться и с ними. Возможно, греки в поздних мифах просто так переосмыслили все происходившее, не постигая прежней сути и вполне справедливо полагая, что на такую процедуру можно определить либо военнопленных, либо приговоренных к смерти преступников. На деле ж это было некое осознанное сакральное самоубийство, когда «акробат» был готов пожертвовать собой для гарантии земного плодородия, сиречь ради процветания общества. Вероятно, не без обещания воскреснуть самому (самой).

Ритон в виде головы быка. Музей Ираклиона. Крит

Так или иначе, ритуальное празднество могло продолжаться несколько дней подряд, в течение которых немало «акробатов» отправлялись в царство Персефоны. На ритоне из Вафио как раз изображен момент, когда бык всадил рога в спину «акробата» и поднимает над собой его безжизненное тело. Но кто же был на самом деле жертвой в этом кровавом спектакле? Интересны рассуждения Ю. Андреева по этому поводу:

«Нередко высказывается мысль, что тавромахия в ее минойском варианте представляла собой своеобразную форму жертвоприношения и умилостивления божества ценой кровавой жертвы. Догадка эта кажется в общем достаточно правдоподобной. Но в этом случае перед нами неизбежно встает вопрос: “Кому в этом странном ритуале отводилась роль жертвы – быку или человеку?” Среди ученых, так или иначе касавшихся этого вопроса, существуют сторонники как той, так и другой версии ответа. Рассуждая априорно, вероятно, нельзя исключить и третий компромиссный вариант решения проблемы, если предположить, что выбор жертвы предоставлялся самому божеству и победа человека над разъяренным животным или, напротив, его гибель на рогах или под копытами быка должны были в равной степени восприниматься как проявление “божественного промысла”. Наконец, можно допустить – и эта гипотеза представляется нам оптимальным выходом из создавшегося затруднительного положения, – что логика обрядового действа требовала смерти обоих “действующих лиц”, причем смерть человека должна была предшествовать смерти божественного быка как ее предварительное условие или своего рода выкуп».

Смерть священного быка «восстанавливается» по изображениям на позднеминойских и микенских печатях, на которых «акробат» сворачивает быку голову. Несомненно, что тушу быка потом поедали в заключение празднества, приобщаясь, таким образом, плоти и крови божества. Ю. Андреев, ссылаясь на описанный Фирмиком обычай критян (цитата приведена нами ранее) и архиверно припоминая миф о Загрее, полагает, что финал тавромахии может быть именно таким, совсем уж кошмарным – а именно: масса зрителей раздирала живого быка и пожирала своего бога заживо. Предназначалась эта жертва, разумеется, Великой богине, причем допускают, что «акробатки» (а то и жрицы!) в легких передничках и сапожках – это завуалированное присутствие и участие в действе самой богини.

Тавромахия. Фреска. Крит

Ю. Андреев подчеркивает: «В мифе о Дионисе-Загрее в роли главной подстрекательницы убийц божественного отрока выступает ревнивая Гера, супруга отца юноши Зевса. Чтобы успешнее справиться со своей задачей, она сама превращается в корову и своим грозным мычанием побуждает титанов, затеявших это недоброе дело, к решительным действиям (Nonn. Dion. VI, 200–202). Гера явно подменяет здесь другую, гораздо более древнюю богиню, считавшуюся матерью, супругой и в то же время погубительницей бога-быка, хотя контаминация этих двух божеств могла произойти задолго до появления поэмы Нонна. Как известно, уже Гомер называл строптивую супругу Зевса “волоокой”, а занимающий столь важное место в ее мифической “биографии” эпизод преследования обращенной в телку несчастной красавицы Ио явно перекликается с мифом о гибели Загрея, несмотря на более благополучную развязку».

Последнее, о чем еще осталось поговорить в связи с Дионисом как богом воскрешения, – это, как ни странно, театр. Все на самом деле просто: речь идет о душевном воскрешении человека, его обновлении и очищении через катарсис (κάθαρση, который так и переводится – «очищение»). А последний достигается через созерцание трагедий, теоретическую основу для чего подводит Аристотель: «Трагедия есть воспроизведение действия серьезного и законченного, имеющего определенный объем, речью украшенной, различными ее видами отдельно в различных частях, – воспроизведение действием, а не рассказом, совершающее посредством сострадания и страха очищение подобных чувств» («Поэтика», VI). Ну, или как говорил Крутицкий в пьесе А.Н. Островского: «Никакой поэзии нет, никаких благородных чувств. Я думаю, это оттого, что на театре трагедий не дают. Возобновить бы Озерова, вот молодежь-то бы и набиралась этих деликатных тонких чувств. Да чаще давать трагедии, через день. Ну и Сумарокова тоже… Вот оттого в нас и рыцарство было, и честность, а теперь одни деньги». А «трагедия» (τραγωδία), в переводе с греческого, есть не что иное, как «песнь козлов» (τράγος – «козел») – т. е. спутников Диониса, козлоногих сатиров. Так мы и пришли к тому, что трагедия в понимании древних – это отнюдь не только и не столько сценическое действо, изображающее некий рассказ, сколько религиозный акт, своего рода богослужение Дионису. Недаром в древних театрах всегда ставился ему жертвенник (кое-где он сохранился доныне, например, в театре Галикарнаса), на котором перед постановками Дионису возлагались жертвы. Во время представления вокруг него двигался хор, а его руководитель (корифей) стоял на его ступенях. В памфилийском городе Сида (ныне Сидэ в Турции) храм Диониса стоял прямо у театра, сохранились его руины.

Диодор Сицилийский объясняет эту связь: «Диониса сопровождали также сатиры, доставлявшие богу много радости и удовольствия своими танцами и песнями. Вообще же Музы доставляют наслаждение, используя блага искусства, а сатиры – своими вызывающими смех повадками, и все это делает жизнь Диониса счастливой и приятной. Дионис стал также изобретателем священных лицедейских состязаний, учредил театры и создал систему мусических представлений, а кроме того благодаря ему появились люди, свободные от общественных повинностей, а также занимающиеся определенным родом мусического искусства в военных походах. Впоследствии были созданы мусические сообщества умельцев, причастных к искусствам, связанных с Дионисом, причем посвятивших себя такого рода деятельности Дионис освободил от налогов» («Историческая библиотека», IV, 5, 3–4).

Кстати говоря, великий Эсхил (525–456 гг. до н. э.) успешно дионисийствовал вовсю – метафорически, создавая жуткие трагедии для очищения душ, и физически, ибо известно, что он любил творить, выпив вина. Так, бывало, разойдется, что женщины в театре падали в обморок и выкидывали младенцев из чрева! Вот как он описывал эриний – божеств мщения:

Изображение театральной маски. Музей Анталии. Турция

Чудовищный, ужасный сонм

Каких-то женщин дремлет на скамьях. Нет, нет!

Не женщин, а горгон. О нет, горгонами

Их тоже не назвать. Не то обличие.

Пришлось, я помню, гарпий на картине мне

Однажды видеть: пищу у Финея рвут;

С крылами те. А эти, хоть бескрылые, —

Страшней, черней. Храпят. Дыханье смрадное,

А из очей поганая сочится слизь.

Наряд на них такой, что в нем ни в божий храм

Являться не пристало, ни в жилье людей.

(«Эвмениды», 46–56)

Эсхил ведь вообще был близок к дионисийскому орфизму; принято считать, что этот великий трагик был посвящен в Элевсинские мистерии, поэтому тщательный анализ как полностью сохранившихся его творений, так и фрагментов утраченных, может дать весьма много интересного по теме тайных учений, посвящений, мистерий и т. д., подлинного материала по которой микроскопически мало. В «Гелиадах» он писал: «Зевс есть эфир, и небо – Зевс, и Зевс – земля. Зевс – все на свете». Он явно постигал за многообразием форм и имен идею единого бога, так что имена для него были вещью чисто условной. Вот что он пишет в своем «Агамемноне»:

Кто бы ни был ты, великий бог,

Если по сердцу тебе

Имя Зевса, «Зевс» зовись.

(«Агамемнон», 170–172)

Или вот дионисийский мотив о силе страдания – вполне ницшеанский, недаром немецкий философ особенно ценил Эсхила и Софокла:

Через муки, через боль

Зевс ведет людей к уму,

К разумению ведет.

Неотступно память о страданье

По ночам, во сне, щемит сердца,

Поневоле мудрости уча.

Небеса не знают состраданья.

Сила – милосердие богов.

(«Агамемнон», 185–193)

Вот теперь мы плавно как раз и переходим от Эсхила к автору не столь древнему.

«Перелицовывая» миф о сочетании в Дионисе божественного и неистово-титанического, Фридрих Ницше (1844–1900 гг.) противопоставляет неистовое дионисийское искусство-откровение холодному, даже сонному аполлоническому искусству, диалектически, впрочем, не разъединяя их. Он пишет: «Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком: сама отчужденная, враждебная или порабощенная природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном – человеком… Неопровержимое предание утверждает, что греческая трагедия в ее древнейшей форме имела своей темой исключительно страдания Диониса и что в течение довольно продолжительного времени единственный сценический герой был именно Дионис. Однако с той же степенью уверенности можно утверждать, что никогда, вплоть до Еврипида, Дионис не переставал оставаться трагическим героем, но что все знаменитые фигуры греческой сцены – Прометей, Эдип и т. д. – являются только масками этого первоначального героя – Диониса. То, что за всеми этими масками скрывается божество, представляет одно из существенных оснований для вызывавшей столь часто удивление типичной “идеальности” этих знаменитых фигур… Единственный действительно реальный Дионис является во множественности образов, под маской борющегося героя, как бы запутанный в сети индивидуальной воли. И как только этот являющийся бог начинает говорить и действовать, он получает сходство с заблуждающимся, стремящимся, страдающим индивидом, а то, что он вообще является с такой эпической определенностью и отчетливостью, есть результат воздействия толкователя снов – Аполлона, истолковывающего хору его дионисическое состояние через посредство указанного символического явления. В действительности же герой сцены есть сам страдающий Дионис мистерий, тот на себе испытывающий страдания индивидуации бог, о котором чудесные мифы рассказывают, что мальчиком он был разорван на куски титанами и в этом состоянии ныне чтится как Загрей; при этом намекается, что это раздробление, представляющее дионисическое страдание по существу, подобно превращению в воздух, воду, землю и огонь, что, следовательно, мы должны рассматривать состояние индивидуации как источник и первооснову всякого страдания, как нечто само по себе достойное осуждения. Из улыбки этого Диониса возникли олимпийские боги, из слез его – люди. В этом существовании раздробленного бога Дионис обладает двойственной природой жестокого, одичалого демона и благого, кроткого властителя…

И дионисическое искусство также хочет убедить нас в вечной радостности существования; но только искать эту радостность мы должны не в явлениях, а за явлениями. Нам надлежит познать, что все, что возникает, должно быть готово к страданиям и гибели; нас принуждают бросить взгляд на ужасы индивидуального существования – и все же мы не должны оцепенеть от этого видения: метафизическое утешение вырывает нас на миг из вихря изменяющихся образов. Мы действительно становимся на краткие мгновения самим Первосущим и чувствуем его неукротимое жадное стремление к жизни, его радость жизни; борьба, муки, уничтожение явлений нам кажутся теперь как бы необходимыми при этой чрезмерности бесчисленных стремящихся к жизни и сталкивающихся в ней форм существования, при этой через край бьющей плодовитости мировой воли: свирепое жало этих мук пронзает нас в то самое мгновенье, когда мы как бы слились в одно с безмерной изначальной радостью бытия и почувствовали в дионисическом восторге неразрушимость и вечность этой радости. Несмотря на страх и сострадание, мы являемся счастливо-живущими, не как индивиды, но как единое-живущее, с оплодотворяющей радостью которого мы слились».

Позднее, громя христианство с его понятием «бога» как противоположности жизни [ «Христианское понятие о божестве (Бог как Бог больных, Бог как паук, Бог как дух)] – это понятие есть одно из самых извращеннейших понятий о божестве, какие только существовали на земле; быть может, оно является даже измерителем той глубины, до которой может опуститься тип божества в его нисходящем развитии. Бог, выродившийся в противоречие с жизнью, вместо того чтобы быть ее просветлением и вечным ее утверждением! Бог, объявляющий войну жизни, природе, воле к жизни! Бог как формула всякой клеветы на “посюстороннее”, для всякой лжи о «потустороннем»! Бог, обожествляющий «ничто», освящающий волю к “ничто”!..), Ницше скажет короче: «Поняли ли меня? Дионис против Распятого» (К. Кереньи был в культурном шоке оттого, что Ницше взял для выражения своего безбожничества Диониса, этого бога в своем ярчайшем проявлении). Помните у Эсхила? «Небеса не знают состраданья. // Сила – милосердие богов…»

Хотя с формальной точки зрения Дионис дал христианству немало, включая причастие тела и крови Господней (хотя следователи полагают, что это некогда был всеобщий ритуальный обычай – поедание своего тотема, однако здесь, в отличие от предположений и реконструкций, мы имеем много реальных свидетельств, что неудивительно, если видеть в дионисийстве «рецидив» возрождения древнейших верований), чудо претворения воды в вино (приуроченное к 6 января – по новому стилю это практически Рождество, по старому – Крещение с его обрядовым освящением воды) и т. п., включая, конечно, общую идею воскрешения через страсти Господни, как писал и Плутарх: «Страстной миф о растерзании Диониса заключает в себе учение о пакирождении». По словам К. Кереньи, в эпоху поздней Античности «ужас смерти преодолевался через идентификацию умершего мужчины с Дионисом или через веру в то, что умершая женщина отдавалась в любви богу». Верно подметил В. Иванов: «Христианству было приготовлено в пантеоне языческой теософии верховное место, но оно не захотело его принять. Втайне оно усваивало себе бесчисленные элементы античного обряда и вероучения, открыто – выказывало непримиримую вражду как раз к тем областям античной религии, откуда почерпало наиболее важный материал для своего догматического и литургического строительства».

Даже «наш» кулич – не что иное, как дионисийский фаллос в его эволюции через каравай. Сомневаетесь? Вспомните форму, а теперь докажем. В Белоруссии 20 июля 2018 г. мне пришлось стать участником сего дионисийского действа, вкушая каравай, украшенный фигурками плодовитых зверей и птиц, шишками и прочими афродизиастическими атрибутами. О нем так пишет Т.В. Володина: «Следующий блок реалий, ассоциированных народным сознанием с органами половой сферы, составляют продукты питания, центральное место среди которых занимает хлеб вообще и свадебный каравай в частности. Прежде всего следует упомянуть показательные песенные строки: «Печ наша рагоча – караваю хоча» (вариант: «Каравай рогоче // Да до печи хоче, // А печь рогоче – // Каравая хоче». – Е.С.). Перед брачной ночью на каравай сажали невесту (знал бы – вряд ли стал бы есть это изделие из теста. – Е.С.). Не случайно каравай пекут лишь невесте-девушке, впервые вступающей в брак, и никогда не пекут вдове. Мотив коитуса воплощают фигурки на каравае: боров верхом на свинье, петух на курице, гусак на гусыне и т. д. (гродн.). Фаллическую символику имеют фигурки шишек на каравае и некоторые другие элементы украшений («бочачкі з абрўчыкамі»), пара яиц, запекаемых в каравай, а также заяц как персонаж каравайных песен и приговоров, ключи и др. В свадебных песнях, записанных А. Дембовецким на Могилевщине, фаллическая символика пирога-каравая преподносится даже в незашифрованном виде:

«А мамычка, у клець вядуць». —

«Ня бойся, донечка, пирог дадуць.

Ня той, дзетычка, што ядўць,

А той, донечка, чым…»

Скажете, Дионис тут, может, и ни при чем, и без него ясно, что к чему. Но мы-то сейчас ведем речь о фаллическом хлебе. Да и как не вспомнить древнюю поговорку: «Без Вакха стынет Венера», т. е. вино способствует любви. Так что Дионис – не только бог воскресения и вина, но и плодородия, и что иное могло его символизировать, как не фаллос (недаром один из эпитетов этого бога – Прямой)? Ему и поклонялись на дионисийских торжествах и мистериях – именно ему воздавали поклонение гречанки, лелея его в корзинках-лихнонах, которые они потом несли на своих головах; были и мужчины, открыто несшие фаллосы, – их так и назвали, фаллофоры, т. е. «хреноносцы». Сем Делосский отмечает: «Фаллофоры… масок не носят, но надевают колпак, сплетенный из тимьяна и остролиста, а поверх него толстый венок из фиалок и плюща; в толстых плащах они входят, кто в средние ворота, кто в боковые, ступая в ногу и возглашая:

Тебя, о Вакх, мы песнопеньем радуем,

Простой напев выводим переливчатый,

Веселый, новый, девственный нетронутый,

Никем не петый, чистый и беспримесный

Заводим гимн.

Затем они выбегали вперед и, стоя, начинали издеваться над кем хотели. А тот, у кого был шест с фаллом, продолжал шагать, обмазанный сажей» (Афиней, «Пир мудрецов», XIV, 16). Песня дает отличный намек на массовую дефлорацию девушек-вакханок во время празднеств-оргий.

Поэт Каллий упоминает «лепешки фаллические» (Афиней, «Пир мудрецов», II, 49), причем пекли и женский аналог (только узнав об этом, я с ужасом осознал, на что похожи те пироги с продольным швом с квашеной капустой, которые он печет; о, святая простота!). Гипполох упоминает, как на свадебный пир «ворвались люди, которым впору было бы участвовать разве что в афинских горшечных празднествах, а с ними фаллоносцы, комедиантки и какие-то нагие фокусницы, кувыркавшиеся на мечах и выдувавшие огонь изо рта» (Афиней, «Пир мудрецов», IV, 3). Дионисийское искусство весьма откровенно, особенно популярны были изображения возбужденных сатиров с менадами, а порой и откровенный коитус, порой массовый (как на чашах из собрания Родосского археологического музея). Очень много по этому поводу пишет К. Кереньи, к труду которого «Дионис: Прообраз неиссякаемой жизни» мы и отсылаем заинтересовавшихся читателей.

Мы же завершим этот долгий рассказ описанием дионисийских торжеств на государственном уровне в 274 г. до н. э. – вакхической процессии на празднике в Александрии при Птолемее II Филадельфе, описанный Калликсеном Родосским (в передаче Афинея); ее «героем» был и огромный золотой фаллос в 120 локтей (ок. 60 м; для справки: египетский локоть – 45 см, греческий, в зависимости от места – 46,3—51,8 см; метрет – 38,88 л; мина милетская «тяжелая» – 873 г, эгинская (дорийская) – 600–630 г, эвбейская (аттическая) – 436,6 г, египетская большая – 850 г, египетская птолемеевская большая – 491 г, египетская птолемеевская малая – 341 г): «(Шествие было) на городском стадионе. Первой шла колонна “Утренней звезды” (потому что начинались торжества как раз на ее восходе). За нею следовала колонна имени родителей царя и царицы, а потом – посвященные всем богам, с изображениями мифов о каждом из них. Последней была колонна “Вечерней звезды”, после чего короткий зимний день положил предел торжествам… В Дионисовой процессии первыми, оттесняя толпу, шествовали силены, одетые в пурпурные и красные плащи. За ними – по двадцать через каждый стадий колонны – следовали сатиры с факелами, украшенными позолоченными листьями плюща. За ними – Победы с золотыми крыльями: они везли кадильницы в шесть локтей вышины, обвитые позолоченными ветвями плюща; наряжены они были в расшитые хитоны и увешаны золотыми украшениями.

Театр и храм Диониса в Сидэ. Турция

Следом везли двойной алтарь шести локтей в длину с рельефом из позолоченных листьев плюща; на нем лежал золотой венок из виноградных листьев, перевитый белыми лентами. Сопровождали его сто двадцать мальчиков в пурпурных хитонах; на золотых хлебных блюдах они несли ладан, мирру и шафран. За ними шли сорок сатиров в золотых венках из плюща; у одних тела были раскрашены пурпуром, у других – суриком или другими красками. Они тоже несли золотой венок в виде листьев винограда и плюща. Затем следовали двое силенов в пурпурных плащах и белых башмаках. Один из них, в широкополой шляпе, держал в руке золотой жезл, другой нес трубу. Между ними шагал мужчина четырех локтей роста в трагическом наряде и маске: он нес золотой рог Изобилия и олицетворял собой Год. Его сопровождала женщина необычайной красоты и такого же [как он] роста, в прекрасном хитоне и вся в золоте. В одной руке она несла венок из персей, в другой – пальмовую ветвь; она олицетворяла Четырехлетие. Ее сопровождали четыре «Времени года» в богатых нарядах, со своими плодами. Затем опять две кадильницы в шесть локтей, украшенные золотым плющом; между ними золотой алтарь. И снова шли cатиры в плющевых венках из золота и в багряных плащах; одни из них несли золотой ковш, другие – финикийские кубки-кархесии. За ними – поэт Филиск, жрец Диониса, и все актеры. Следом несли дельфийские треножники – награды хорегам атлетических состязаний: один, девяти локтей высотой, для детских игр, другой, двенадцатилоктевый – для взрослых.

Далее – четырехколесная повозка четырнадцати локтей в длину и восьми в ширину; везли ее сто восемьдесят человек. На ней возвышалась статуя Диониса десяти локтей высоты, совершающего возлияние из золотого кубка; статуя была одета в пурпурный хитон до пят, поверх него прозрачное платье шафранного цвета, а сверху пурпурный плащ, расшитый золотом. Перед Дионисом стоял лаконский кратер из золота емкостью в пятнадцать метретов и золотой треножник, на котором находились золотая курильница и два золотых фиала, полные кассии и шафрана. Над статуей был раскинут навес, украшенный плющом, виноградными лозами и другими плодами, а по сторонам висели венки, ленты, тирсы, тимпаны, повязки, а также маски – сатировские, трагические и комические. За повозкой… [следовали]… жрецы, жрицы и иеростолы, разные фиасы Дионисовых чтителей, а также носильщицы корзинок с первинками плодов. За ними – македонские вакханки, “мималлоны”, фракийские “бассары”, “лидянки”, все с распущенными волосами, головы у одних были обвиты змеями, у других – венками из тисса, винограда, плюща; в руках они сжимали змей и кинжалы.

Следом за ними шестьдесят человек влекли четырехколесную повозку в восемь локтей ширины, на которой возвышалась статуя сидящей Нисы в восемь локтей высоты; одета она была в желтый хитон, шитый золотом, поверх был накинут лаконский гиматий. Эта статуя сама вставала без прикосновения рук, совершала возлияние молоком из золотого фиала и садилась обратно. В левой руке у нее был тирс, обвитый лентами, на голове – золотой плющ с гроздьями драгоценных камней. Эта колесница тоже имела навес, а на четырех углах ее укреплены были позолоченные светильники. За ней тридцать человек влекли еще одну колесницу, длиной в двадцать локтей и шириной в одиннадцать; на ней был водружен винный пресс длиной в двадцать четыре и шириной в пятнадцать локтей, весь наполненный виноградными гроздьями. Шестьдесят cатиров топтали их, распевая под звуки флейты виноградарскую песенку (эпиленион), а руководил ими cилен. И по всему пути на дорогу с повозки стекал винный сок.

Следом шестьсот человек тащили повозку длиной в двадцать пять и шириной в четырнадцать локтей, на которой лежал мех объемом в три тысячи метретов, сшитый из леопардовых шкур, и он также орошал дорогу вином. Сопровождали его сто двадцать cатиров и cиленов в венках; одни несли в руках ковши, другие – фиалы, третьи – огромные кубки Ферикловой работы; все это было из золота. Сразу за ними еще шестьсот человек везли четырехколесную повозку с серебряным кратером емкостью в шестьсот метретов. Под краем, под ручками и под днищем его были вычеканены фигурки животных; в самой же широкой части кратер был обвит золотым венком, усыпанным каменьями.

Следом везли две серебряные стойки для киликов длиной в двенадцать и высотой в шесть локтей, поверху с навершьями, а посередине и на ножках с резными животными высотой в локоть и полтора. На них стояли десять тазов и одиннадцать кратеров емкостью от тридцати до пяти метретов; двадцать четыре украшенных желудями котла – все на подставах; два серебряных винных пресса, на которых стояло двадцать четыре кувшина, стол двенадцати локтей длины, целиком из серебра, и тридцать других, по шести локтей. Кроме того, было там еще четыре треножника – один окружностью в шестнадцать локтей, весь в серебре, и три другие, поменьше, но посредине украшенные каменьями. За ними везли восемьдесят серебряных дельфийских треножников, размерами поменьше, по углам… [с чеканкой]… емкостью по четыре метрета каждый. Также двадцать шесть сосудов для воды (гидрий), шестнадцать панафинейских амфор, сто шестьдесят холодильных чаш (псиктеров), самая большая из которых имела емкость шесть метретов, наименьшая – два; и все это – из серебра.

Следом за ними в процессии везли золотую утварь: четыре золотых лаконских кратера с венками из виноградных листьев… [текст испорчен]… другие емкостью по четыре метрета; и два коринфских – у этих сверху вдоль края были чеканены очень выразительные сидящие фигурки, а на горлышке и вокруг пояса – искусно выполненные барельефы. Каждый из кратеров вмещал по восемь метретов, и все они стояли на подставах. [Следом везли] винный пресс, на нем десять винных кувшинов; два таза, каждый по пять метретов, две фляги по два метрета, двадцать две холодильные чаши, от тридцати метретов до одного.

Далее везли четыре громадных золотых треножника, золотую стойку для золотой посуды, усыпанную каменьями, она была десяти локтей высоты с шестью полками, на которых во множестве были расставлены искусно выполненные четырехдюймовые фигурки. Было там также два поставца для киликов и два стеклянных сосуда, усыпанных драгоценными каменьями; две золотых посудных стойки высотой в четыре локтя, три других, поменьше, десять сосудов для воды, алтарь трех локтей высоты, двадцать пять хлебных блюд.

Следом шествовали тысяча шестьсот мальчиков в белых хитонах, одни в венках из плюща, другие – в сосновых. Двести пятьдесят из них несли золотые кувшины, четыреста – серебряные, триста двадцать несли золотые холодильные чаши, остальные – серебряные. За ними другие мальчики несли глиняные кувшины для сластей; двадцать из них были позолочены, пятьдесят – посеребрены, а триста остальных были расписаны восковыми красками (энкаустикой) всех цветов. И так как в сосудах для воды и бочонках уже были приготовлены напитки, вся публика на стадионе должным образом “подсластилась”.

После этого [Калликсен] описывает столы в четыре локтя, на которых было роскошно представлено множество занимательных сцен; среди них свадьба Семелы, где некоторые персонажи были наряжены в расшитые золотом хитоны с драгоценными каменьями. Следует упомянуть и “четырехколесную повозку длиной в двадцать два локтя и шириной в четырнадцать, которую везли пятьсот человек; на ней был устроен удивительный грот, густо затененный плющом и тисом, из него на протяжении всего пути вылетали голуби и голубки, а чтобы зрители могли их ловить, к их лапкам были привязаны шерстяные нитки. Из грота били два фонтана: один – молоком, другой – вином. Все нимфы, стоявшие вокруг [Диониса-младенца], были в золотых венках, Гермес держал золотой жезл глашатая, и все были наряжены в дорогие одежды. На другой колеснице, представлявшей “Возвращение Диониса из Индии”, на слоне сидел Дионис, ростом в двенадцать локтей, одетый в пурпурный плащ и увенчанный золотым венком в виде плющевых и виноградных листьев; в руках у него был золотой тирс, на ногах его были сандалии с золотыми ремешками. Перед ним на шее слона сидел cатир, ростом в пять локтей, в сосновом венке из золота; в правой руке он держал козий рог и трубил в него. Слон был в золотой сбруе с золотым плющевым венком на шее. Их сопровождали пятьсот девушек в пурпурных хитонах с золотыми поясами; передняя их группа, числом в сто двадцать, была в сосновых венках из золота. За ними шли сто двадцать cатиров в полном вооружении, у одних – из золота, у других – из серебра или меди. За ними следовали пять ослиных табунов; на них ехали увенчанные cатиры и cилены. У одних ослов сбруя и налобники были из золота, у других – из серебра.

Следом были пущены двадцать четыре колесницы, запряженные слонами, шестьдесят парных упряжек, запряженных козлами, двенадцать – сайгаками, семь – африканскими антилопами, пятнадцать – буйволами, восемь – страусами, семь – ослиными оленями, и четыре повозки, запряженные парами диких ослов. На всех повозках стояли мальчики, наряженные в хитоны и широкополые шляпы возничих. Рядом с ними стояли вооруженные легкими полукруглыми щитами и тирсами девочки в плащах, украшенных золотыми монетами. У возниц на головах были сосновые венки, у девочек – плющевые. За ними шли шесть верблюжьих караванов – по три с каждой стороны; им следовали запряженные мулами повозки. На них были сооружены варварские шатры, под которыми сидели индуски и женщины других народностей в невольничьих одеждах. Верблюды же несли триста мин ладана, триста – мирры, по двести – шафрана, кассии, киннамона, корня фиалки и других благовоний. За ними с данью шли эфиопы. Они несли шестьсот слоновьих бивней, две тысячи стволов черного дерева и шестьдесят кратеров с золотыми и серебряными монетами и золотым песком. За ними —…охотники с позолоченными рогатинами. Вели две тысячи четыреста [охотничьих] собак – индийских, гирканских, молосских и других пород. Затем – сто пятьдесят мужей с шестами, на которых было множество разных птиц и животных. За ними в клетках несли попугаев, павлинов, цесарок, фазанов и эфиопских птиц – и все это в великом множестве.

Перечислив несметное количество других вещей, [Калликсен] перечисляет стада животных: “Сто тридцать эфиопских овец, триста аравийских, двадцать эвбейских, а также двадцать шесть индийских быков, целиком белых, восемь эфиопских, одна большая белая медведица, четырнадцать леопардов, шестнадцать пантер, четыре рыси, три медвежонка, одна жирафа и один эфиопский носорог. Следом – на четырехколесной повозке – везли Диониса-просителя, спасающегося от преследований Геры у алтаря Реи. Он был в золотом венке; рядом стоял в золотом венке из плюща Приап. На статуе Геры была золотая диадема. Далее стояли статуи Александра и Птолемея, увенчанные плющевыми венками из золота. Статуя Добродетели, стоявшая близ Птолемея, была увенчана золотым венком из листьев оливы. Приап, стоявший подле них, также был увенчан золотым венком из плюща. Возле Птолемея стояла также статуя города Коринфа, увенчанная золотой диадемой. Рядом стоял поставец для киликов, полный золота, а также золотой кратер, вмещавший пять метретов. За этой колесницей шли женщины в нарядных плащах с дорогими украшениями – они олицетворяли города: некоторые – ионийские, а остальные – те эллинские, которыми прежде в Азии и на островах владели персы. Все они были в золотых венках. На других колесницах везли вакхический тирс в девяносто локтей длины и серебряное копье в шестьдесят локтей, а на отдельной повозке – золотой фаллос в сто двадцать локтей, разрисованный и обвитый золотыми лентами; на конце его была золотая звезда окружностью в шесть локтей.

Хотя [Калликсен] приводит в рассказе об этой процессии еще множество разных подробностей, я упомянул только о золоте и серебре. Но там было и много другого достойного внимания; например, дикие звери и лошади без счета, а также двадцать четыре громадных льва. «Кроме того, было много других колесниц с изображениями царей и богов. После них шествовал мужской хор из шестисот человек; среди них – триста кифаристов, игравших слаженно, как один человек. Были они в золотых венках, кифары их были позолочены. За ними провели две тысячи молодых одномастных волов с позолоченными рогами, в золотых налобниках. Венки на рогах, цепи и эгиды на груди – все было из золота. За ними прошли процессии, посвященные Зевсу и множеству других богов, но прежде всего – Александру. Его золотую статую, по бокам которой стояли статуи Ники и Афины, везли на колеснице, запряженной живыми слонами. Везли также много тронов из золота и слоновой кости; на один из них была возложена золотая диадема, на другой – позолоченный рог, на третий – золотая корона, на четвертый – еще один рог из чистого золота. На трон Птолемея Сотера был возложен венец, сложенный из десяти тысяч золотых монет. Везли также триста пятьдесят золотых курильниц, были и позолоченные алтари с золотыми венками, а на одном из них были воздвигнуты четыре золотых факела десяти локтей высоты. Везли и две позолоченные жаровни; одна была двенадцати локтей в окружности и сорока в высоту, другая – пятнадцати локтей. Везли девять золотых дельфийских треножников по четыре локтя каждый и восемь по шесть локтей; один был в тридцать локтей, и на нем стояли золотые фигуры высотой в пять локтей, а опоясывал его виноградный венок из чистого золота.

Проследовали также семь позолоченных финиковых пальм восьми локтей в высоту, позолоченный жезл глашатая сорока пяти локтей в длину, позолоченный перун в сорок локтей длины, позолоченная модель храма в сорок локтей охвата и, наконец, двойной рог восьми локтей высотой. В процессии несли также множество позолоченных фигур – большинство двенадцати локтей в высоту; однако среди них были [фигуры] диких животных необычайных размеров и орлов двадцати локтей в высоту. Золотых венков было три тысячи двести. Среди них выделялся венок в виде миртовых ветвей окружностью в восемьдесят локтей, богато украшенный драгоценными камнями. Он висел на портале гробницы Береники, там же висела и золотая эгида. Было и множество золотых диадем, одна из которых была двух локтей высоты и одиннадцати локтей в окружности, – их несли богато наряженные девушки. Пронесли также и золотой панцирь в двенадцать локтей и другой, серебряный, в восемнадцать локтей, с двумя золотыми перунами в десять локтей, а также дубовый венок из золота с драгоценными камнями. Золотых щитов было двадцать, золотых доспехов – шестьдесят четыре, золотых поножей в три локтя – две пары, двенадцать золотых корыт, великое множество золотых фиалов, тридцать ковшей для разливания вина, десять больших кувшинов для мазей, двенадцать сосудов для воды, пятьдесят хлебных блюд, самые различные столы, пять поставцов для золотой посуды и рог из золота тридцати локтей в длину. И все это – не считая золота, пронесенного в процессии Диониса! Далее – четыреста повозок серебряной посуды и двадцать золотой, восемьсот повозок с благовониями. Затем прошли конница и пехота, вооруженные до зубов: пехоты было примерно пятьдесят семь тысяч семьсот человек, конницы – двадцать три тысячи двести. Все они проследовали в надлежащих одеяниях и должным образом вооруженные. Помимо тех доспехов, что были на них, множество других были сложены отдельно, и число их невозможно назвать» (Афиней, «Пир мудрецов», V, 27–35).

Детство Бахуса. Художник А.-В. Бугро

Глава 7

Греческий Геракл: как человек становится богом

Величайший герой Греции Геракл, он же Алкид, – наверное, наиболее известный персонаж античной мифологии. Один из немногих, даже очень немногих, людей, ставших богом. В том отношении вспоминается разве что испепеленный молнией Зевса врач Асклепий – сын Аполлона, кстати, экспериментировавший с воскрешением, за что и был сражен; затем Главк – смертный рыбак, отведавший волшебной Кроновой травы и ставший бессмертным морским божеством; смутный случай Кастора и Полидевка, поделивших бессмертие, да пара не менее смутных женских образов – выведенная из преисподней своим сыном Дионисом Семела, о чем мы только что рассказывали, да покончившая с собой Ино, обращенная в морскую богиню Левкофею. Поискать – так можно и еще найти, но это нецелесообразно. Было б на слуху – и искать бы не пришлось.

Дело в том, что происхождение от бога или богини отнюдь не гарантировало бессмертия, свидетелем чего – весь пласт греческой мифологии. Более того: даже дети высших богов от божеств, менее низших по рангу (нимф, в первую очередь), вовсе не были бессмертными – взять хоть Орфея, сына бога Аполлона и музы Каллиопы, разорванного вакханками.

Отпрысков богов звали героями – именно таково исконное значение этого слова. Были они люди, как правило, выдающиеся (все-таки происхождение обязывало), буйные, беспокойные, так что, по одной из версий, в итоге и люди, и небожители обратились к Зевсу с настойчивой просьбой – ликвидировать их как класс, для чего он, поразмыслив, взлелеял коварнейший план и затеял Троянскую войну – отражение этой идеи есть даже в самом начале «Илиады», когда Гомер пишет о том, что гнев Ахилла

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)…

(«Илиада», I, 3–5)

В Троянской войне, действительно, полегла большая часть разного рода божественных отпрысков; состав обеих команд был поистине звездным. Атриды Агамемнон и Менелай считали Зевса своим прапрадедом, царь Ликии Сарпедон вообще почитался сыном громовержца. Тлеполем, царь Родоса и сын Геракла, приходился Зевсу, соответственно, родным внуком. Елена, заварившая всю эту кровавую кашу, также была Зевсовой дочерью (она вылупилась из яйца, снесенного Ледой, с которой Зевсу придумалось совокупиться в виде лебедя). Однако не один папаша Зевс отличился производством героев «Илиады» и иных поэм Троянского цикла: Гермес был прадедом Одиссея по материнской линии, Посейдон – дедом или прадедом ликийца Главка, да и богини постарались: Фетида родила Ахилла, Афродита – Энея, Эос – Мемнона. Происхождение Диомеда туманно, но факт, что он безнаказанно ранил Ареса и Афродиту, явно свидетельствует о его божественном происхождении.

Мирча Элиаде дает греческим «героям» потрясающую, просто чуть ли не убийственную характеристику, которую неплохо привести в подтверждении вышеизложенного: «Классическая Греция, особенно в своем эллинистическом периоде, оставила нам возвышенный образ героев. На самом деле, их природа исключительна, амбивалентна, даже анормальна. Герои одновременно – “плохие” и “хорошие”, и совмещают в себе противоречивые черты. Они неуязвимы (Ахилл), но в конце концов погибают; они отличаются своей силой и красотой, но одновременно обладают монструозными чертами (гигантское телосложение – Геракл, Ахилл, Орест, Пелоп, но иногда их рост гораздо ниже среднего); они или зооморфны, оборотни (Ликаон, «волк»), или могут превращаться в животных по желанию; они либо двуполые (Кекроп) (скорее уж, двухприродный, змеевидный человек. – Е.С.), либо могут изменять свой пол (Тиресий), либо одеваются в женскую одежду (Геракл). Кроме того, они отличаются всевозможными аномалиями (безголовы или многоголовы, у Геракла – три ряда зубов), они бывают хромыми, одноглазыми или слепыми. На героев часто находит безумие (Орест, Беллерофонт, даже великий Геракл, когда он убил своих сыновей от Мегары). Что касается их сексуального поведения, то оно неумеренно или ненормально: Геракл делает беременными пятьдесят дочерей Феспия в одну ночь; Тесей знаменит многочисленными похищениями (Елена, Ариадна и т. п.); Ахилл похищает Стратонику. Герои совершают инцест со своими дочерьми или матерями и устраивают резню из ярости, зависти, а часто и без какой бы то ни было причины; они убивают даже своих отцов, матерей и прочих родственников. Все эти двойственные и монструозные черты, аномальные формы поведения свидетельствуют об изменчивости, нестабильности изначального времени, когда “мир людей” еще не был создан. В этот изначальный период ненормальности и насилие всякого рода (то есть все то, что потом будет объявлено зверством, грехом, преступлением) прямо или косвенно ускоряют дело творения. Однако только после творческих актов героев – сотворения институтов, законов, технологий, искусств – появляется “мир людей”, где нарушения и излишества будут запрещены. После эры героев, в новом “мире людей”, эра творчества, illud tempus мифов определенно заканчивается. Неумеренность героев не имеет границ. Они осмеливаются покушаться даже на богинь (Орион и Актеон нападают на Артемиду, Иксион домогается Геры и т. п.) и не останавливаются перед кощунством (Аякс набрасывается на Кассандру у алтаря Афины, Ахилл убивает Троила в храме Аполлона). Эти оскорбления и кощунства указывают на неординарную гордыню (hybris), характерную для природы героев… Герои обращаются с богами, как с равными, но их самонадеянность всегда жестоко наказывается олимпийцами. Только Геракл безнаказанно проявляет свою самонадеянность (когда он угрожает оружием богам Гелиосу и Океану (и не им одним, как будет показано ниже. – Е.С.). Но Геракл – совершенный герой, “герой-бог”, как называет его Пиндар (Третья Немейская песнь, 22). Действительно, он единственный герой, про могилу и мощи которого ничего не известно; он завоевывает себе бессмертие апофеозом самоубийства на погребальном костре, он усыновлен Герой и становится богом, восседающим среди других божеств на Олимпе. Можно сказать, что Геракл добился своего божественного состояния посредством ряда инициационных испытаний, из которых он вышел победителем, в отличие от Гильгамеша… и некоторых греческих героев, которые, несмотря на свою безграничную самонадеянность, не смогли обрести бессмертие. Персонажи, подобные греческим героям, существуют и в других религиях. Но только в Греции религиозная структура героя получила такое совершенное выражение; только в Греции герои пользовались достаточно высоким религиозным престижем, будоражили воображение и давали пищу для размышлений, вдохновляли литературное и художественное творчество».

После Троянской войны «герои» в Греции все же появлялись, хотя и поизмельчали, как увидим ниже; опять же реальная жизнь также начала поставлять своих героев. Наиболее известный, конечно – Александр Македонский, не зря он вовсю пыжился приписать себе в отцы Зевса, однако были прецеденты и до него – например, династ IV в. до н. э. Перикл (не будем путать его со знаменитым афинским тезкой); его героон (монументальная гробница-храм героя) сохранился в ликийской Лимире.

Теперь самое время разобрать, кого именно греки подразумевали под «героями». Это понятие прошло, на самом деле, эволюцию. С течением времени гомеровский герой «без страха и упрека», доблестный человек, превратился в демоническое (в хорошем смысле этого слова, между богом и человеком) существо. По Ю. Кулаковскому, он умирает – но в Аид не сходит, обретаясь около своего захоронения (героона), становящегося центром его культа – или даже хотя бы культика. В итоге понимание послегомеровскими греками этого слова – герой – уже отличалось как от гомеровского, так и от современного, так, в герои мог попасть, например, убитый насильник (как Ликас), какой-нибудь преступник, «прославившийся» своим «чудесным» исчезновением – как Клеомед в Астипалее (кого это презрительно удивит, пусть вспомнит канонизацию Николая Кровавого, например – не меньшее насилие над здравым смыслом, да еще в наши дни). На Родосе почитали некоего Шептуна. Но чаще всего героями становились ойкисты – полулегендарные или реальные основатели городов и государств (например, Тесей в Афинах или тот же Александр Македонский в Александрии Египетской), или реальные люди, спасшие их, либо мифические прародители народов, зачастую дававшие им свое имя. Так, прародителем ионян был некий Ион, персов – Перс, и т. д. Лакедемон был якобы основан героем Лакедемоном, Коринф – Коринфом…

Итак, герой – некая промежуточная ступень между божеством и человеком, однако причисление к героям не было аналогично обожествлению (единственные исключение – апофеоз Геракла и Асклепия), скорее, оно близко более позднему христианскому прославлению в лике святых. «Герой» принимал жертвы, был обязан хранить свой город и защищать его в годину бедствий и вражеских нашествий. Афинский законодатель Драконт, прославившийся своими суровыми – «драконовскими» – законами, в 620 г. до н. э. предписал горожанам первым долгом чтить отечественных героев и богов. Ф.Ф. Зелинский пишет о греческих героях так с точки зрения религии: «Герои – это избранные среди покойников, ставшие предметом не только семейного, но и общественного или государственного культа… Возник… обычай считать героями тех, которые оказали общине выдающиеся услуги. А это были в первую голову основатели, экисты или ктисты общины… Исторические экисты (в Амфиполе, например, Агнон, сподвижник Перикла) после смерти получали… героические почести… По исконно греческому культ героя был прикреплен к его могиле – это и естественно, раз этот культ был усиленным заупокойным культом… Над могилой героя ему сооружалось капище (heroon), формы и размеры которого были различны: для особенно многочтимых, вроде Тесея, оно могло вырасти в настоящий храм (так и Птолемей овладел останками Александра и возвел над ними роскошную усыпальницу-Сему; вообще для почитания героя грекам зачастую требовались останки, пусть даже и недостоверные – так были, например, были торжественно “обретены” и перенесены с острова Скирос “останки” Тесея в 478 г. до н. э.; если останки все же “не находились”, сооружался кенотаф – пустая гробница, куда призывалась душа героя. – Е.С.). Здесь и совершались жертвоприношения в его честь. Они были принципиально отличны от жертвоприношений в честь богов: те происходили днем, эти – ночью или в сумерки; для тех брались светлые, для этих – черные животные; там они приносились на высоком алтаре, здесь – на низком “очаге” (eschara); там по сожжении символических частей остальная туша служила угощением для живых, здесь животное сжигалось совсем, и никто не должен был даже отведать его мяса. Одним словом, там жертвоприношение имело олимпийский, здесь – хтонический характер». Очень важный момент, подчеркивающий, что герои – хоть и божества, но не боги.

Геракл из г. Пергия (нижняя часть найдена не так давно, верхняя возвращена американцами). Музей Анталии. Турция

Плутарх оставил следующее описание поминовения героев, павших при Платеях: «На собрании всех греков Аристид внес предложение, чтобы ежегодно в Платеи приезжали из разных концов Греции послы для участия в священнодействии, а каждые пять лет устраивались Элевтерии – “Игры Освобождения”, чтобы греческое войско в десять тысяч пехотинцев и тысячу всадников и сто кораблей были всегда наготове для борьбы с варварами и чтобы платейцы пользовались неприкосновенностью и приносили жертвы богу за Грецию. Предложение было принято, и платейцы согласились каждый год совершать жертвоприношения теням греков, павших и похороненных у стен их города. Они делают это еще и теперь следующим образом. В шестнадцатый день месяца мемактериона (которому у беотийцев соответствует алалкомений), на заре, устраивается процессия; во главе ее идет трубач, играющий сигнал “к бою”, за ним следуют повозки, доверху нагруженные венками и миртовыми ветвями, черный бык и свободнорожденные юноши, несущие вино и молоко в амфорах для возлияния и кувшины с маслом и благовониями (ни один раб не должен принимать участие в этом служении, ибо те мужи умерли за свободу). Замыкает шествие архонт Платей; в иное время ему запрещено прикасаться к железу и носить какую бы то ни было одежду, кроме белой, но в этот день, облаченный в пурпурный хитон, с мечом в руке, он берет в хранилище грамот сосуд для воды и через весь город направляется к могилам. Зачерпнув воды из источника, он сам обмывает надгробные камни и мажет их благовониями, потом, заколов быка и ввергнув его в костер, обращается с молитвой к Зевсу и Гермесу Подземному и призывает храбрых мужей, погибших за Грецию, на пир и кровавые возлияния. Затем он разбавляет в кратере вино и выливает его со словами: “Пью за мужей, которые пали за свободу Греции”. Этот обычай платейцы соблюдают и по сей день» («Аристид», 21).

Древняя Ликия являет прекрасный набор героонов – это героон Перикла в Лимире (его скульптурное убранство хранится в Анталийском музее), «монумент нереид» из Ксанфа, вывезенный англичанами в Британский музей, ксанфский «монумент гарпий», барельефы с которого постигла та же участь, героон в Тризе, чьи барельефы вывезены в Вену. Некогда в Ксанфе был и героон Сарпедона, так как, по свидетельству Аппиана Александрийского (95—165 гг. н. э.), когда римляне Брута пробились в город (42 г. до н. э.), часть их была отрезана: «Поражаемые в узком месте с крыш ксанфийцами и теснимые, они с трудом прорывались к близлежащей площади. Здесь они хотя и одержали верх над нападавшими на них, вступившими с ними в рукопашный бой, но, подвергаясь жестокому обстрелу и не имея ни луков, ни дротиков, пробились к храму Сарпедона, чтобы избежать окружения… Когда ксанфийцы с громким криком напали на римлян, бывших возле святилища Сарпедона, те, кто изнутри и снаружи ломали ворота, испугались за них и с еще большей яростью и увлечением стали действовать. Разрушив ворота, они уже на закате солнца все вместе ворвались в город» («Римская история», XIV, 78, 79).

Но вернемся к Гераклу. Это последний сын Зевса, самый совершенный. Отец богов и героев весьма ответственно подошел к процессу: избрав для затеянного дела свою же правнучку Алкмену из Тиринфа, происходившую от сына Зевса – горгоноубийцы Персея, он принял облик ее мужа Амфитриона и усердно работал, не покладая соответствующего органа, для чего продлил ночь в три, а то и в десять раз. Интересно отражение этого мифа в стихотворении известного греческого поэта Янниса Рицоса (1909–1990 гг.):

Та, что легла с бессмертным, не подозревая

О том и лишь догадываясь смутно

По благовониям и по груди его широкой, волосатой,

Почти такой же, как у мужа, но другой —

Как лечь могла она потом со смертным?

И что ей все дары Амфитриона, и 12 подвигов сыновних,

Его бессмертье и ее бессмертье?

Она ту ночь забыть не может, ждет лишь часа,

Когда черпак Большой Медведицы опустится над садом,

А рядом Орион серебряную спину выставит (как пахнут розы!),

Она готова (словно муж опять уехал на охоту), чистая, нагая;

Сверкая ожерельями, серьгами, перед зеркалом застыла,

Расчесывая волосы, еще красивые и пышные, но крашеные и сухие.

Интригой Геры Геракл, предназначенный быть царем, вместо того всю жизнь провел в трудах и странствиях. Двенадцать его подвигов давно стали хрестоматийно-известными; часто вспоминают и иные события из его жизни – истребление кентавров, борьбу с богом смерти Танатосом за Алкесту, удушение подосланных Герой к новорожденному Гераклу змей, освобождение прикованного титана Прометея, спор с Аполлоном за треножник, первое взятие Трои и т. д. Но его жизнь была не столь уж однообразной: между истреблением различных чудовищ и иными сверхчеловеческими подвигами приключались с ним и страшнейшие бедствия, когда он в припадках насылаемого ревнивой Герой безумия убивал невинных людей (включая своих детей от Мегары), и различные казусы, более-менее смешные и относительно безобидные. На Родосе помнят Геракла-обжору, который спокойно ел священных быков, осыпаемый проклятиями линдосского жреца (позднее эта ругань вошла в местный ритуальный обычай). Так называемый тринадцатый подвиг Геракла в издания для детей и даже юношества не включается никогда, ибо суть его состояла в дефлорировании 50 царевен в течение одной ночи, как о том рассказывает Диодор Сицилийский:

«Феспий был мужем знатного рода из Афин, сыном Эрехтея, царствовал в одноименной стране и имел от разных жен пятьдесят дочерей. Когда Геракл был еще совсем юным, но уже отличался сверхъестественной телесной крепостью, Феспий оказал ему честь, пожелав, чтобы его дочери родили от Геракла. Пригласив Геракла на жертвоприношение и устроив ему пышный прием, Феспий стал посылать затем к нему по одной своих дочерей. Сочетавшись со всеми девушкам и оплодотворив их, Геракл стал отцом пятидесяти сыновей. Сыновья получили общее имя [Феспиады] от дочерей Феспия, а когда возмужали, Геракл, в соответствии с прорицанием, решил отправить их основать поселение на Сардинии… Из пятидесяти сыновей двое остались в Фивах, их потомкам оказывают почести и поныне, а семь остались в Феспиях: их называют демухами, а потомки их правили городом до недавнего времени» («Историческая библиотека», IV, 29, 2–4).

К наименее известным мифам относится рассказ о Геракле и эфесских карликах-керкопах, входящий составной частью в широко популярный цикл о трехлетнем рабстве Геракла у лидийской царицы Омфалы. Ему же приписывается основание знаменитых Олимпийских игр – в честь божественного отца.

Так за что же Гераклу выпала такая честь – стать богом? Вернее даже, не за что, а почему? Биография этого истребителя чудищ весьма насыщена подвигами во имя человечества, так что как бы ясно, что свое бессмертие он «заработал»… Как пишет Диодор: «Гиганты начали войну с бессмертными богами у Паллены, и Геракл, сражавшийся на стороне богов, одолел многих из гигантов, за что и удостоился величайших почестей. Ведь только тех из богов, кто участвовал в этом сражении, Зевс удостоил чести называться олимпийскими, чтобы благодаря этому наименованию лучшие отличались от худших. Этого же наименования удостоились рожденные смертными женщинами Дионис и Геракл не только потому, что отцом их был Зевс, но и потому, что оба они стремились к одному и тому же – оказывать великие благодеяния роду человеческому» («Историческая библиотека», IV, 15, 1).

Но это неудовлетворительное объяснение: современник и, во многом, дублер Геракла, сын Посейдона Тесей (совпадает многое – критский бык, амазонки, сошествие в преисподнюю…) тоже совершил немало разных подвигов, однако апофеоза не удостоился. Был слаб морально? Безусловно, но и Геракл – не образец святости, а зачастую даже богоборец (вспомнить хоть эпизоды борьбы с Аполлоном за треножник, схватку с богом смерти Танатосом за Алкесту, поединок с богом реки змеебыком Ахелоем за Деяниру, которому при этом Геракл отломил рог, прицеливания из лука в Гелиоса, рану Ареса, когда тот защищал своего сына Кикна). Наконец, наименее известный эпизод, когда Гераклу удалось ранить свою обидчицу – Геру – в груди. В последнем случае имеется в виду уникальное сообщение Гомера:

Героон. Кадианда. Турция

Гера подобно страдала, как сын Амфитриона мощный

В перси ее поразил треконечною горькой стрелою.

Лютая боль безотрадная Геру богиню терзала!

(«Илиада», V, 392–394),

а не знаменитый младенческий укус, когда боги обманно решили «подружить» ревнивую богиню с младенцем и положили его ей подкормить: «Пришла вместе с Герой Афина и, восхищенная видом ребенка, упросила Геру дать ему грудь. Но когда ребенок сильнее, чем можно было ожидать для его возраста, сжал сосок, Гера, почувствовав боль, отбросила младенца» (Диодор, «Историческая библиотека», IV, 9, 6) – из брызнувшего Гериного молока, кстати, образовался знаменитый Млечный Путь, как указывает знаменитый александрийский астроном Эратосфен (276–194 гг. до н. э.) в произведении «Катастеризмы»: «44. Млечный круг. Этот круг принадлежит к числу заметных на небе и называется Млечным. Дело в том, что сыновья Зевса не могли получить небесных почестей, если они не отведали от сосцов Геры. Вот почему, говорят, Геракла, едва он родился, Гермес принес на небо и приложил к сосцу Геры. Младенец начал сосать, но Гера, заметив это, стряхнула его, а остаток молока вылился и образовал Млечный круг».

Значит, не в святости и целомудренном житии дело. А в чем же тогда? Ответа нет. Своеобразная теория договора, предполагаемая Диодором, как-то малоубедительна: «Побежденный коварством (супруги) Зевс все же решил и выполнить свое обещание и позаботиться о славе Геракла. Потому-то он подтвердил Гере, что, в соответствии с данным обещанием, он согласен сделать царем Эврисфея, Геракл же, находясь у Эврисфея в подчинении, совершит по воле Эврисфея двенадцать подвигов, после исполнения которых обретет бессмертие» («Историческая библиотека», IV, 9, 5).

Предположение лишь одно и, как кажется, наше собственное. То, что Геракл мог быть богом изначально и лишь позже трансформировался в смертного героя, заслужившего… бессмертие. Сложноватая метаморфоза, практически бессмысленная, а другого объяснения нет. Первый аргумент – существование упомянутого в предыдущей главе двуполого трехглавого орфического дракона времени (какое метафизическое словосочетание!) с таким же именем. Второй – свидетельства Геродота и Диодора!

Оказывается, сами древние, подавленные разнообразием подвигов Геракла, равно как и географией их свершения (все три известных тогда континента, а также преисподняя и «рай» Гесперид), пришли к выводу о «множественности» Гераклов. Первым (судя по дошедшим до нас сведениям) об этом задумался Геродот, написавший: «Все египтяне, принадлежащие к храмовому округу Зевса Фиванского (имеются в виду Фивы Стовратные, т. е. Луксор, а не греческие беотийские Семивратные Фивы. – Е.С.) или живущие в Фиванской области, не едят баранины, но приносят в жертву коз… По рассказам фиванцев и всех тех, кто по их побуждению воздерживается от баранины, обычай этот установлен вот почему. Геракл захотел однажды непременно увидеть Зевса, а тот вовсе не пожелал, чтобы Геракл его видел. Когда Геракл стал настойчиво добиваться [свидания], Зевс придумал хитрость: он ободрал барана и отрезал ему голову, затем надел на себя руно и, держа голову перед собой, показался Гераклу. Поэтому‐то египтяне и изображают Зевса с ликом барана, а от египтян переняли такой способ изображения аммонии (они происходят от египтян и эфиопов, а язык у них смешанный из языков этих народов). По‐моему, и свое имя аммонии заимствовали от Зевса; ведь в Египте Зевса называют Аммоном. Так вот, фиванцы не приносят в жертву баранов; они считают баранов священными по упомянутой выше причине. Только в единственный день в году на празднике Зевса они закалывают одного барана и, сняв руно, надевают его на статую Зевса, как это сделал некогда сам бог. Затем они приносят к ней другую статую Геракла. После этого все жители храмовой округи оплакивают барана и потом погребают в священной гробнице.

О Геракле же я слышал, что он принадлежит к сонму двенадцати богов. Напротив, о другом Геракле, который известен в Элладе, я не мог ничего узнать в Египте. Впрочем, тому, что египтяне заимствовали имя Геракла не от эллинов, а скорей, наоборот, эллины от египтян, у меня есть много доказательств. Между прочим, оба родителя этого Геракла – Амфитрион и Алкмена – были родом из Египта… Геракл – древний египетский бог, и, как они сами утверждают, до царствования Амасиса протекло 1700 лет с того времени, как от сонма восьми богов [первого поколения] возникли двенадцать богов, одним из которых они считают Геракла.

Так вот, желая внести в этот вопрос сколь возможно больше ясности, я отплыл в Тир Финикийский, узнав, что там есть святилище Геракла. И я видел это святилище, богато украшенное посвятительными дарами. Среди прочих посвятительных приношений в нем было два столпа, один из чистого золота, а другой из смарагда, ярко сиявшего ночью. Мне пришлось также беседовать со жрецами бога, и я спросил их, давно ли воздвигнуто это святилище. И оказалось, что в этом вопросе они не разделяют мнения эллинов. Так, по их словам, святилище бога было воздвигнуто при основании Тира, а с тех пор, как они живут в Тире, прошло 2300 лет. Видел я в Тире и другой храм Геракла, которого называют Гераклом Фасийским. Ездил я также и на Фасос и нашел там основанное финикиянами святилище Геракла, которые воздвигли его на своем пути, когда отправились на поиски Европы. И это было не менее чем за пять поколений до рождения в Элладе Амфитрионова сына Геракла. Эти наши изыскания ясно показывают, что Геракл – древний бог. Поэтому, как я думаю, совершенно правильно поступают некоторые эллинские города, воздвигая два храма Гераклу. В одном храме ему приносят жертвы как бессмертному олимпийцу, а в другом – заупокойные жертвы как герою.

Саркофаги с изображениями подвигов Геракла. Музей Анталии. Турция

Много ходит в Элладе и других нелепых сказаний. Так, например, вздорным является сказание о том, как египтяне по прибытии Геракла в Египет увенчали его венками, а затем в торжественной процессии повели на заклание в жертву Зевсу. Сначала Геракл не сопротивлялся, а, когда египтяне хотели уже приступить к закланию его на алтаре, собрался с силами и перебил всех египтян. По моему же мнению, подобными рассказами эллины только доказывают свое полное неведение нравов и обычаев египтян. В самом деле, возможно ли, чтобы люди, которым не дозволено убивать даже домашних животных, кроме свиней, быков, телят (если только они «чисты») и гусей, стали приносить в жертву людей? Притом Геракл прибыл туда совершенно один и, по их же собственным словам, был только смертным, как же мог он умертвить такое множество людей? Да помилуют нас боги и герои за то, что мы столько наговорили о делах божественных!» («История», II, 42–45).

Диодор Сицилийский выделяет трех Гераклов: самого древнего – идейского Дактиля [из ряда очень древних критских божков или демонов (Ида – знаменитая гора на Крите)], затем – «египетского» и, наконец, «того самого», сына Зевса и Алкмены. При этом двое последних для него – оба боги. «На Крите же идейские Дактили, как гласит миф, открыли употребление огня, а также свойства меди и железа в Берекинфе в области Аптеры и изобрели способ их обработки. Став первооткрывателями великих благ для рода человеческого, идейские Дактили удостоились почестей, которые подобают бессмертным. Рассказывают, что один из них, которого звали Гераклом, добился великой славы и учредил Олимпийские состязания, но более поздние поколения людей по причине совпадения имен решили, что Олимпийские состязания учредил сын Алкмены. Доказательством тому является то обстоятельство, что многие женщин до сих пор <произносят> заклинания и делают амулеты, <обученные> этим богом, поскольку он был волшебником, сведущим в обрядах, а эта черта весьма отличает его от Геракла, сына Алкмены» («Историческая библиотека», V, 64, 5–7).

Следующий «Геракл, как гласит миф, родился от Зевса задолго до того <Геракла>, который родился от Алкмены [в Аргосской земле]. О матери его нет никаких сведений, известно только, что он значительно превосходил всех прочих телесной силой и обошел весь мир, карая злодеев и истребляя зверей, из-за которых жить на земле было невозможно. Даровав свободу всем людям, был он непобедим и неуязвим и за свои благодеяния удостоился у людей почестей, которые подобают бессмертным. Геракл же, сын Алкмены, родился значительно позднее и, испытывая ревнивое стремление сравниться с древним <Гераклом> благодаря этому и достиг бессмертия, а по прошествии времени из-за совпадения имен стали считать, что речь идет об одном и том же <Геракле>, причем деяния древнего были приписаны новому, поскольку многие не знали истины. Согласно общему мнению, деяния более древнего бога имели место в Египте, где наиболее сохранилось его почитание, а также основанный им город» («Историческая библиотека», V, 76, 1–2).

Цицерон, как практичный римлянин критического склада ума, просто перечисляет: «Желательно бы, конечно, знать, какого Геркулеса преимущественно должно нам почитать; ибо ученые, занимающиеся исследованиями в глубоких и таинственных науках, передают нам, что их много. Древнейший-де родился от Юпитера, но также от древнейшего Юпитера (ибо и Юпитеров, как мы находим в старинных греческих сочинениях, было много). Итак, от него и Лизифои родился тот Геркулес, который, как мы слышали, спорил с Аполлоном из-за треножника. Другой, египетский, родился, говорят, от Нила, он, как утверждают, начертал фригийские буквы. Третий – из числа идейских Дактилов; жители Коса приносят ему жертвы по умершим. Четвертый – сын Юпитера и Астерии (никакой не «Звездной», а Астарты! См. далее, что она – мать Мелькарта. – Е.С.), сестры Латоны, который всего более почитается в Тире (т. е. финикийский Мелькарт. – Е.С.); детищем последнего называют Карфаген (точнее, дочь, т. к. латинское Carthago – женского рода. – Е.С.). Пятый – в Индии, так называемый Бел. Шестой – наш, сын Алкмены и Юпитера, но третьего Юпитера, потому что, как я вот укажу, и Юпитеров предание дало нам многих» («О природе богов», III, 42).

Возможно, подтвердить «божественную сущность» Геракла независимо от рассказа о его посмертном принятии в число богов нам поможет указанная Цицероном параллель. Дело в том, что один из аналогов Геракла – финикийский Мелькарт. Это отождествление, кстати, подтверждено археологически – в Национальном археологическом музее Мальты хранятся два каменных канделябра II в. до н. э. с билингвальной (двуязычной) посвятительной надписью, на греческом и финикийском языках, и там четко прописаны: по-гречески – Геракл, по-финикийски – Мелькарт.

В финикийской мифологии Мелькарт – умирающе-воскресающее божество! В этом, пожалуй, его главное отличие от греческого Геракла – если только не допустить одной простой мысли: сам греческий Геракл некогда мог быть умирающе-воскресающим богом. Его отец – Демарунт, пасынок рыбохвостого бога Догана, мать – Астарта.

Мелькарт, как и Геракл, изображался бородатым сильным мужчиной средних лет. Ему финикийцы приписывали открытие способа извлечения пурпурной краски из моллюсков, на которой Древняя Финикия делала огромные деньги. С Гераклом его связывала тяга к дальним странствиям и борьба с чудовищами. Аналогий в этом смысле более чем достаточно: Мелькарт убил семиглавого змея Лотана (чем не Лернейская гидра?), льва (победы над Киферонским и Немейским львами – первые подвиги Геракла), спустился в подземный мир и вывел на свет адского пса (полная аналогия с пленением Цербера), бился с чудовищными конями (как Геракл укротил коней Диомеда), вепрем (вспомним Эриманфского вепря), медноногим оленем (чем не Киренейская лань?), человекоголовым быком (отчасти можно провести аналогию с критским быком, а то и двусоставным Минотавром, побежденным Тесеем), – только в греческом варианте «составные части» чудища были диаметрально противоположными: бычья голова располагалась на теле человека, – человекоголовым конем, ливийским великаном (вспоминается Антей; причем вдова этого великана родила Мелькарту сына, ставшего родоначальником нумидийских царей, – амурные подвиги Геракла заняли бы не один абзац изложения, и весьма многие греческие роды претендовали на него как своего прародителя, даже если его связь с их праматерями была вовсе незаконна и зачастую случайна)… Как и Геракл, Мелькарт водил в походы войска, «зачистил» Ливию от всякого рода чудищ и зловредных хищников – см. у Диодора: «Геракл причалил к берегам Ливии и перво-наперво вызвал на поединок прославленного телесной силой и искушенностью в борьбе Антея, который убивал всех побежденных им в борьбе чужеземцев. Одержав победу в этом поединке, Геракл убил Антея. Кроме того, Ливию, изобиловавшую дикими зверями, он сделал более благоприятной для жизни, истребив многих животных, обитавших в пустынных областях, вследствие чего здесь стало возможно заниматься разного рода земледелием, выращивать плодовые деревья и весьма успешно разводить виноград и маслины. И вообще Ливия, бывшая дотоле необитаемой по причине множества водившихся на ее землях диких животных, после того как Геракл сделал ее благоприятной для жизни, не уступает благосостоянием другим странам. Равным образом осчастливил он и ливийские города, убив попиравших законы людей и исполненных гордыни властелинов» («Историческая библиотека», IV, 17, 4).

Геракл борется с драконом. Статуя в садах Вальдштейна. Прага. Чехия

Также Мелькарт побеждал различных царей – в том числе увел коров у побежденного в Испании великана Гериона: вновь точная копия одного из подвигов Геракла. Памятником похода героя на далекий Запад стали так называемые столпы Мелькарта у Гибралтара – естественно, натурализовавшиеся в греко-римском мире как Геркулесовы столпы. О смерти Мелькарта сказания различны (чаще всего говорят о его гибели в Испании – притом даже показывали его могилу в посвященном ему храме в Гадесе-Кадиксе, или о том, что его убил морской бог Йамм), но есть среди них и «прогреческая» версия, что он сам в старости бросился в огонь – как и Геракл, отравленный по неведению своей женой Деянирой. Как уже убедился читатель, для уважающего себя бога смерть – вовсе не проблема. Так и здесь: некий бог-врачеватель Цид дал мертвому Мелькарту понюхать перепелов, и тот воскрес, по нашему календарю – на границе февраля и марта, т. е. как обычно, с пробуждением природы, на ближневосточный Новый год. На основании вышеизложенного некоторые ученые высказывают предположение о полностью «финикийских корнях» древнегреческого героя, но это не представляется справедливым: культ Геракла в Тиринфе и Микенах, Аргосе и Фивах был очень древним, а начало формирования «канона» двенадцати подвигов зафиксировано уже в VIII в. до н. э. (естественно, на основании еще более ранней устной традиции; завершилось к V в. до н. э.), хотя, несомненно, с течением веков при активном взаимодействии греческой и финикийско-пунической культур подвиги одного героя вполне могли войти в «актив» другого.

Не менее удивительно, что мифология Китая знает практического такого же героя божественного происхождения с каноном похожих подвигов, женолюбца, пытавшегося получить бессмертие, но погубленного женой. Испытав смерть, он стал благим божеством. Это стрелок И. Но, чтобы не повторять в очередной раз список чудищ, мы поговорим о нем в главе 9.

Лукиан Самосатский предлагает нам еще один аналог Геракла, причем кельтский; этот бог весьма причудлив! «Геракла кельты называют на своем местном языке Огмием, причем изображают этого бога в очень странном виде: он у них оказывается глубоким стариком, с плешью на темени, с совершенно седыми остатками волос на затылке, с кожей, сморщенной и загорелой до черноты, как у старых мореходов. Скорее можно было бы предположить, что перед нами – один из подземных обитателей Тартара, какой-нибудь Харон или Иапет, словом – кто угодно, только не Геракл. Но и в таком образе Огмий сохраняет все же снаряжение Геракла: львиная шкура накинута, палицу держит в правой руке, колчан подвешен, и натянутый лук выставляет вперед левой рукой, – словом, что касается снаряжения, это настоящий Геракл.

Я думаю, признаться, что кельты в насмешку над эллинскими богами придают Гераклу столь противный обычаю вид и подобным изображением бога мстят ему за то, что он однажды совершил нападение на землю их и угнал добычу, когда в поисках стад Гериона он пробежал большую часть западных стран.

Впрочем, самое непонятное в этом изображении еще впереди. Дело в том, что этот Геракл, хотя и старик, влечет за собой целую толпу людей, причем все привязаны за уши. А привязью служат тонкие цепочки, из золота и электрона сработанные и подобные прекраснейшим ожерельям. И вот люди, увлекаемые столь слабой цепью, даже не помышляют о бегстве, хотя они могли бы легко убежать, и вообще не сопротивляются и ногами не упираются, не откидываются всем телом назад, борясь с увлекающей цепью, напротив, со светлыми и радостными лицами они следуют за уводящим их богом и, славословя его в один голос, сами спешат и, желая забежать вперед, ослабляют узы, и, кажется, опечалены будут, если получат свободу. Не премину я рассказать и о том, что показалось мне в этом изображении всего неуместней: не зная, куда прикрепить концы цепочек, – так как правая рука Геракла уже занята палицей, а левая – луком, – художник просверлил кончик языка, заставив бога языком увлекать пленников, и он ведет их таким образом, повернув к ним лицо и улыбаясь им.

Я долго стоял, глядя на это изваяние, дивясь, недоумевая и возмущаясь. Тогда один кельт, стоявший рядом со мной, не чуждый, как обнаружилось, эллинской образованности, – один из местных философов, я полагаю, – обратился ко мне на безукоризненном греческом языке и сказал: “Я разрешу тебе загадку этого изображения, чужестранец. Я вижу по тебе, что ты совершенно сбит с толку. Мы, кельты, в отличие от вас, эллинов, не думаем, что Слово – это Гермес, но Гераклу его уподобляем, так как последний гораздо сильнее Гермеса. Не дивись и тому, что бог изображен стариком: ведь одно только Слово имеет склонность в старости как раз являть совершенный расцвет, – если, конечно, не лгут ваши поэты, говоря, что

…в сердце у юноши ветер гуляет,

старик же

Всегда найдет слова мудрее, чем юнец.

Так точно и у вашего Нестора течет мед из уст, и троянские старцы рассыпают лилейные цветы красноречия: насколько я помню, поэт называет лилиями цветы.

Таким образом, если этот старик, Геракл – Слово, увлекает людей, за уши привязанных к его языку, – то и в этом ты не найдешь ничего странного, зная близкое родство ушей с языком. И ничуть это не оскорбительно для бога, что язык у него просверлен. Вот, я припоминаю ямбы одной из ваших комедий, которые тоже мне знакомы:

…да, да: всегда

У болтунов просверлен кончик языка.

Вообще мы полагаем, что и сам Геракл, бывший человеком мудрым, при помощи слова совершил все свои деяния и побеждал большей частью силой убеждения. Например, стрелы его – это, по-моему, острые слова, меткие, быстрые, пронзающие сердце: недаром и вы утверждаете, что слова – “крылаты”. Так говорил этот кельт» («Про Геракла», 1–7).

Но возвращаемся к обожествлению сына Алкмены. Как известно, Геракл умер в страшных мучениях – жена прислал ему одежду, пропитанную кровью и спермой убитого кентавра Несса – он попытался изнасиловать Деяниру, и был застрелен стрелой, пропитанной ядом убитой Гераклом Лернейской гидры. Коварный, умирая, сказал, что его (отравленные) истечения – лучшее приворотное зелье, и когда Геракл дал повод, он и получил роковую посылку. Будучи не в силах переносить страдания, он живьем возлег на костер: весьма символично, что героя не смог одолеть никто из живущих существ – только два мертвеца.

Как гласит XV орфический гимн Гераклу Львинодушному:

Зевсова сына Геракла пою, меж людей земнородных

Лучшего. В Фивах его родила, хороводами славных,

С Зевсом-Кронидом в любви сочетавшись, царица Алкмена.

Некогда, тяжко трудяся на службе царю Еврисфею,

По бесконечной земле он и по морю много скитался;

Страшного много и сам совершил, да и вынес немало.

Ныне, однако, в прекрасном жилище на снежном Олимпе

В счастье живет и имеет прекраснолодыжную Гебу.

Славься, владыка, сын Зевса! Подай добродетель и счастье.

Диодор излагает то же в прозе: «Геракл… взошел на костер и попросил одного из своих постоянных спутников поджечь костер. Однако никто не повиновался ему, и только Филоктет внял просьбе: получив в благодарность за последнюю услугу лук и стрелы, он поджег костер. С неба сразу же ударили молнии, и весь костер объяло пламя. Те, кто пришли с Иолаем собирать останки после сожжения, не смогли найти ни одной кости и поняли, что Геракл, согласно пророчествам, ушел от людей к богам. Воздав поэтому Гераклу священные почести как герою и насыпав земляной курган, все возвратились в Трахин. Следуя этому примеру, друг Геракла Менетий, сын Актора, принес ему в жертву как герою кабана, быка и барана и велел ежегодно приносить в Опунте жертвы и почитать Геракла как героя. Нечто подобное учредили и фиванцы, а афиняне первыми почтили Геракла жертвоприношениями как бога, подав пример почитания этого бога, научив всех прочих эллинов, после чего Геракла стали почитать как бога во всем мире. К сказанному следует прибавить, что после обожествления Геракла Зевс убедил Геру усыновить его и впредь во все времена выказывать ему материнскую доброжелательность… Миф гласит, что после усыновления Гера отдала Гераклу в жены Гебу, о которой Гомер говорит в “Некийи” следующее:

Видел я там наконец и Гераклову силу, один лишь

Призрак воздушный, а сам он с богами на светлом Олимпе

Сладость блаженства вкушал близ супруги Гебеи цветущей.

Рассказывают также, будто Зевс принял Геракла в число двенадцати богов, но тот не принял этой почести: его ведь невозможно было принять в это число, не исключив предварительно оттуда кого-нибудь из двенадцати богов, принимать же почесть, несущую бесчестие другому богу, не пристало» («Историческая библиотека», IV, 38, 4–5; 39, 1–4); здесь Диодор в противоречии сам себе, ранее рассказав о причтении Геракла к олимпийцам за заслуги в войне с гигантами).

Самосожжение Геракла. Художник Г. Рени

Однако, по ходу дела, и Гомер сам себе противоречит, и мы сейчас это покажем, разбираясь в следующем вопросе: смогли ль эллины беспрепятственно принять мысль об обожествлении, а не только о героизации Геракла? Ведь и у Диодора ясно обрисовано постепенное перерастание культа героя в культ бога!

По ходу дела, с осмыслением обожествления человека у них-таки возникли серьезные трудности. Гомеровский Одиссей встречает Геракла, как и положено, в царстве теней, т. е. Аидовой преисподней, и натяжно пытается объяснить это несоответствие обожествлению следующим образом, «вводя» призрак:

«Видел я там, наконец, и Гераклову силу, один лишь

Призрак воздушный; а сам он с богами на светлом Олимпе

Сладость блаженства вкушал близ супруги Гебеи, цветущей

Дочери Зевса от златообутой владычицы Геры.

Мертвые шумно летали над ним, как летают в испуге

Хищные птицы; и, темной подобяся ночи, держал он

Лук напряженный с стрелой на тугой тетиве, и ужасно

Вдруг озирался, как будто готовяся выстрелить; страшный

Перевязь блеск издавала, ему поперек перерезав

Грудь златолитным ремнем, на котором с чудесным искусством

Львы грозноокие, дикие вепри, лесные медведи,

Битвы, убийства, людей истребленье изваяны были:

Тот, кто свершил бы подобное чудо искусства, не мог бы,

Сам превзошедши себя, ничего уж создать совершенней.

Взор на меня устремив, угадал он немедленно, кто я;

Жалобно, тяжко вздохнул и крылатое бросил мне слово:

“О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный,

Иль и тобой, злополучный, судьба непреклонно играет

Так же, как мной под лучами всезрящего солнца играла?

Сын я Крониона Зевса; но тем от безмерных страданий

Не был спасен; покориться под власть недостойного мужа

Мне повелела судьба. И труды на меня возлагал он

Тяжкие. Так и отсюда был пса троеглавого должен

Я увести: уповал он, что будет мне труд не по силам.

Я же его совершил, и похищен был пес у Аида;

Помощь мне подали Эрмий и дочь громовержца Афина”.

Так мне сказав, удалился в обитель Аидову призрак».

(«Одиссея», XI, 601–627)

Критические умы это никак не удовлетворяло, и сначала по тому поводу язвил Цицерон: «И что касается тех, которые, как ты утверждаешь, из людей стали богами, приведи основание, каким образом это могло произойти и почему перестало происходить, я охотно поучусь. А при нынешнем положении дела я не постигаю, каким образом тот, для которого, как говорит Акций, “на горе Эте возложены были факелы”, из этого огня достиг “вечного училища своего отца”. И, однако, Гомер представляет, что его, как и других умерших, Улисс посещает в подземном царстве» («О природе богов», III, 41).

А потом обсмеял Лукиан в своих «Разговорах в царстве мертвых»:

«Диоген. Не Геракл ли это? Да это он, клянусь Гераклом! Лук, палица, львиная шкура, рост – Геракл с ног до головы! Значит, ты умер, будучи сыном Зевса? Послушай, победоносный, ты мертв? Я тебе на земле приносил жертвы как богу.

Геракл. И хорошо делал: сам Геракл живет на небе вместе с богами “близ супруги Гебы цветущей”, а я только его призрак.

Диоген. Как же это? Призрак бога? Можно ли быть наполовину богом, а наполовину мертвецом?

Геракл. Да, ибо умер не он, а я, его образ.

Диоген. Понимаю: он тебя отдал Плутону в качестве своего заместителя, и ты теперь мертвец вместо него.

Геракл. Что-то в этом роде.

Диоген. Отчего же Эак, который всегда так точен, не узнал, что ты не настоящий, и принял подмененного Геракла?

Геракл. Оттого, что я в точности на него похож.

Диоген. Это правда: сходство такое, что ты действительно и есть он сам. Как ты думаешь, не вышло ли наоборот, не ты ли сам Геракл, а призрак живет с богами и женился на Гебе?

Геракл. Ты дерзок и болтлив. Если ты не перестанешь издеваться надо мной, я тебе сейчас покажу, какого бога я призрак!

Диоген. Ну вот! Вытащил лук и готов стрелять! Я уже раз умер, так что мне нечего бояться тебя. Но скажи мне, ради твоего Геракла, как было при его жизни? Ты уже тогда был призраком и жил вместе с ним? Или, может быть, при жизни вы были одним существом и только после смерти разделились: он улетел к богам, а ты, его призрак, как и следовало ожидать, сошел в преисподнюю?

Геракл. За твои насмешки тебе совсем не следовало бы отвечать; но я все-таки и это скажу тебе. Что было в Геракле от Амфитриона, то и умерло, и это именно – я, а что было от Зевса, то живет на небе с богами.

Диоген. Теперь я все отлично понимаю: Алкмена, говоришь ты, родила одновременно двух Гераклов – одного от Амфитриона, другого от Зевса, и вы были близнецами от разных отцов, только никто не знал об этом.

Геракл. Да нет же, ничего ты не понимаешь: мы оба – один и тот же.

Диоген. Не так легко понять, что два Геракла были соединены в одно, разве только представить себе тебя чем-то вроде кентавра, человеком и богом, сросшимися вместе.

Геракл. Да разве ты не знаешь, что все люди таким же образом составлены из двух частей – души и тела? Отчего же невозможно, чтобы душа, происходящая от Зевса, пребывала на небе, а я, смертная часть, находился в царстве мертвых?

Диоген. Но, почтенный сын Амфитриона, все это было бы прекрасно, если бы ты был телом, а ты ведь бестелесный призрак. Таким образом выходит уже тройной Геракл.

Геракл. Отчего же тройной?

Диоген. А вот рассуди сам: настоящий Геракл живет на небе, ты, его призрак, – у нас, а тело его уже обратилось в прах на Эте, – всего, значит, три. Тебе надо теперь придумать третьего отца для тела.

Геракл. Ты дерзок и настоящий софист. Кто ты такой?

Диоген. Диогена Синопского призрак, а сам он, клянусь Зевсом, не “с богами на светлом Олимпе”, но живет вместе с лучшими среди мертвых и смеется над Гомером и таким вот прохладным разговором» («Разговоры в царстве мертвых», 16: Диоген и Геракл).

Такая двойственность наблюдалась не с одним Гераклом: например, фессалийцы вышли из положения, один день принося Ахиллу жертвы как герою, а один – как богу.

Но вместе с религиозным осуществлялось и философское осмысление истории Геракла. Ему, как образцу автаркии (независимого существования и самоограничения), подражали киники, словом и делом воюя с пороками, богатством, тщеславием – и даже внешне, облачаясь в шкуру и вооружаясь палицей; его готовность служить людям, безропотность в испытаниях и нестяжание сделали его идеалом стоиков. Весьма популярным стал сюжет, представлявший Геракла на моральном распутье, когда в начале своего трудового пути он сознательно выбирает скромную жизнь в тяжких свершениях беззаботной праздности. Она была не очень популярна в древнее время, хотя ее передает еще Ксенофонт (430–354 гг. до н. э.) в своих «Воспоминаниях о Сократе», однако стала очень высоко цениться на закате Античности (в частности, ее «примерил» на себя Лукиан в автобиографическом очерке «Сновидение, или Жизнь Лукиана», сатирически повествуя о том, как за него боролись Образованность и Скульптурное ремесло: «Две женщины, взяв меня за руки, стали порывисто и сильно тянуть, каждая к себе; они едва не разорвали меня на части, соперничая друг с другом в любви ко мне. То одна осиливала другую и почти захватывала меня, то другая была близка к тому, чтобы завладеть мной. Они громко препирались друг с другом…» – см. 6 и далее). Сократ же у Ксенофонта говорит:

«Ученый Продик в своем сочинении о Геракле, которое он читает перед многочисленной публикой, высказывает такое же мнение о добродетели; он выражается так, насколько я припомню. Геракл, говорит он, в пору перехода из детского возраста в юношеский, когда молодые люди уже становятся самостоятельными и видно бывает, по какому пути пойдут они в жизни, – по пути ли добродетели или порока, – Геракл ушел в пустынное место и сидел в раздумье, по которому пути ему идти. Ему представилось, что к нему подходят две женщины высокого роста – одна миловидная, с чертами врожденного благородства; украшением ей была чистота тела, стыдливость в очах, скромность наружности, белая одежда; другая была упитанная, тучная и мягкотелая; благодаря косметике лицо ее казалось на вид белее и румянее, чем оно было в действительности; фигура казалась прямее, чем была от природы; глаза широко раскрыты; одежда такая, что сквозь нее может просвечивать красота молодости; она часто оглядывала себя, наблюдала также, не смотрит ли кто другой на нее, часто обертывалась даже на свою собственную тень.

Когда они были уже близко от Геракла, то первая продолжала идти прежним шагом, а вторая, желая опередить ее, подбежала к Гераклу и сказала:

“Я вижу, Геракл, ты в раздумье, по какому пути тебе идти к жизни. Так если ты сделаешь своим другом меня, то я поведу тебя по пути самому приятному и легкому; радости жизни ты вкусишь все, а тягостей не испытаешь во весь век свой. Во-первых, ты не будешь заботиться ни о войнах, ни о делах, а всю жизнь будешь думать только о том, какое бы кушанье или напиток тебе найти по вкусу, чем бы усладить взор или слух, чем порадовать обоняние или осязание, …побольше испытать удовольствия, как помягче спать, как поменьше трудиться, чтобы все это получить. А если когда явится опасение, что не хватит средств на это, не бойся, я не поведу тебя добывать эти средства путем труда и страданий, телесных и душевных: нет, что другие зарабатывают, этим будешь пользоваться ты, не останавливаясь ни перед чем, откуда можно чем-нибудь поживиться: своим друзьям я предоставляю свободу извлекать пользу изо всего”.

Выслушав это, Геракл спросил: “А как тебе имя, женщина?”

“Друзья мои, – отвечала она, – зовут меня Счастьем, а ненавистники называют Порочностью”.

В это время подошла другая женщина и сказала: “И я пришла к тебе, Геракл, я знаю твоих родителей и твои природные свойства изучила во время воспитания твоего. Поэтому я надеюсь, что если бы ты пошел путем, ведущим ко мне, то из тебя вышел бы превосходный работник на поприще благородных, высоких подвигов, и я стала бы пользоваться еще большим почетом и славой за добрые деяния. Не буду обманывать тебя прелюдиями об удовольствиях, а расскажу по правде, как боги устроили все в мире. Из того, что есть на свете полезного и славного, боги ничего не дают людям без труда и заботы: хочешь, чтобы боги были к тебе милостивы, надо чтить богов; хочешь быть любимым друзьями, надо делать добро друзьям; желаешь пользоваться почетом в каком-нибудь городе, надо приносить пользу городу; хочешь возбуждать восторг всей Эллады своими достоинствами, надо стараться делать добро Элладе; хочешь, чтобы земля приносила тебе плоды в изобилии, надо ухаживать за землей; думаешь богатеть от скотоводства, надо заботиться о скоте; стремишься возвыситься через войну и хочешь иметь возможность освобождать друзей и покорять врагов, надо учиться у специалистов теории военного искусства и упражняться в применении ее на практике; хочешь обладать и телесной силой, надо приучать тело повиноваться рассудку и развивать его упражнением с трудами и потом”.

Тут Порочность, перебив ее, как говорит Продик, сказала: “Понимаешь ты, Геракл, о каком трудном и длинном пути к радостям жизни рассказывает тебе эта женщина? А я поведу тебя легким и коротким путем к счастью”.

Тогда Добродетель сказала: “Жалкая тварь! А у тебя что есть хорошего? Какое удовольствие знаешь ты, когда ты не хочешь ничего делать для этого? Ты даже не ждешь, чтобы появилось стремление к удовольствию, а еще до появления его ты уже насыщаешься всем: ешь, не успев проголодаться, пьешь, не успев почувствовать жажду; чтобы еда казалась вкусной, придумываешь разные поварские штуки; чтобы питье казалось вкусным, делаешь себе дорогие вина и летом бегаешь во все концы и разыскиваешь снега; чтобы сон был сладким, делаешь не только постели мягкие, но и подставки под кровати, потому что тебе хочется спать не от труда, а от нечего делать. Любовную страсть ты возбуждаешь насильственно, раньше появления потребности в ней, придумывая для этого всякие средства… Так ты воспитываешь своих друзей: ночью их бесчестишь, а днем в самые лучшие для работы часы укладываешь их спать. Хотя ты и бессмертна, но из сонма богов ты выброшена, а у людей, у хороших, ты в презрении. Самых приятных звуков – похвалы себе – ты не слышишь; самого приятного зрелища не видишь, потому что никогда не видала ни одного своего славного деяния. А кто поверит каким-нибудь словам твоим? Кто поможет тебе в какой-нибудь нужде? Кто в здравом уме решится быть в свите твоих почитателей? В молодые годы они немощны телом, в пожилые слабоумны душой; всю молодость они живут без труда, на чужой счет упитанные, а чрез старость проходят тяжело, изможденные, стыдясь своих прежних дел, тяготясь настоящими, чрез радости жизни промчавшись в молодости, а тягости отложив на старость.

А я живу с богами, живу с людьми, с хорошими; ни одно благое дело, ни божеское, ни человеческое, не делается без меня; я больше всех пользуюсь почетом и у богов и у людей, у кого следует, потому что я – любимая сотрудница художников, верный страж дома хозяевам, благожелательная помощница слугам, хорошая пособница в трудах мира, надежная союзница в делах войны, самый лучший товарищ в дружбе. Друзьям моим приятно и без хлопот бывает вкушение пищи и питья, потому что они ждут, чтобы у них появилась потребность в этом. Сон у них слаще, чем у праздных; им не бывает тяжело оставлять его, и из-за него они не пренебрегают своими обязанностями. Молодые радуются похвалам старших, престарелые гордятся уважением молодых; они любят вспоминать свои старинные дела, рады хорошо исполнять настоящие, потому что благодаря мне любезны богам, дороги друзьям, чтимы отечеством. А когда придет назначенный роком конец, не забытые и бесславные лежат они, а воспоминаемые вечно цветут в песнях. Если ты совершишь такие труды, чадо добрых родителей, Геракл, то можно тебе иметь это блаженное счастье!”

Таков приблизительно был рассказ Продика о воспитании Геракла Добродетелью; но он разукрасил эти мысли еще более пышными словами, чем я теперь» («Воспоминания о Сократе», II, 21–34).

С победой христианства широко почитаемому в язычестве Гераклу не повезло; некоторые ранние Отцы Церкви высмеивали на его примере тщетность и ложность прежней религии, злословя, что, мол, чудищ побеждал, а своих страстей победить не мог. Но среди этой травли звучали и иные голоса, например знаменитого философа и политика Боэция (480–524 гг. н. э.), этого «последнего римлянина» и притом христианина, казненного остготским королем Теодорихом; незадолго до казни он написал в своем «Утешении философией»:

Совершил Геракл дела большие:

Укротил кентавров непокорных,

Шкуру льва Немейского добыл он,

Истребил чудовищ меднокрылых,

Яблоки златые у дракона

Дерзостно украл герой Эллады.

Цербера сковал тройною цепью.

Одолел фракийца Диомеда,

В корм коням отдав царя-тирана.

Гидру ядовитую прикончил,

А речного бога Ахелоя,

Победив, вогнал в брега чужие.

Поразил он в Ливии Антея,

Какуса убил – грозу Евандра,

Удержал он свод небес тяжелый

На плечах своих и мощной вые.

Геркулес за труд свой величавый, —

За заслуги, – получил награду

По достоинству, – был взят на небо,

Ныне ж, храбрые, ввысь стремитесь!

Не бессильны вы, пример вас учит:

Победив все тягости земные,

Звезд достигнете!

(«Утешение философией», IV, 7)

Дальше – больше; отыскать христианскую символику в подвигах Геракла оказалось совершенно несложно, и вот уж он, как воплощение христианского духа и прообраз Христа (!) изображается на барельефах средневековых соборов (в Бергамо, Пизе и др.), появляется и средневековый гимн «Гераклу-христианину». Ничего удивительного тут нет; в относительно просвещенном течении христианства, преимущественно греческом, даже существует такое понятие, как «христиане до Христа», к которым относят таких светочей древней мысли и пера, которые говорили и учили о Едином Боге и направляли людей на путь нравственности и совершенства. Таково мнение о Сократе святых Василия Великого, Юстина Философа, Климента Александрийского и Блаженного Августина, так же называли Гераклита Эфесского, а изображения Платона («аттического Моисея» по словам Нумения Апамейского) и Аристотеля с нимбами широко встречаются не только в храмах Греции (там же можно встретить, например, и Гомера с Плутархом, и иных поэтов и историков), но и, к примеру, в кремлевских Благовещенском и Успенском соборах, галерее московского Новоспасского монастыря, храмах Великого Устюга, Костромы и т. д. Святитель Василий Великий (ок. 330–379 гг.) записал целую беседу для юношества о пользе языческих книг, а блаженный Иероним Стридонский (342 – ок. 420 гг.), переводчик Библии на латынь, так писал римскому оратору Магну: «Что же удивительного, если и я за прелесть выражения и красоту членов хочу сделать светскую мудрость из рабыни и пленницы израильтянкою, отсекаю или отрезаю все мертвое у ней – идолопоклонство, сластолюбие, заблуждение, разврат – и, соединившись с ее чистейшим телом, рождаю от нее детей Господу Саваофу?» Весьма достойно похвалы, что и доныне греки справедливо считают себя равно наследниками и Платона, и Иоанна Златоуста. Вот так и стоический Геракл оказался востребован как образец смиренного служения людям.

Святилище Геракла. Художник А. Бёклин

Глава 8

Иисус Христос: анатомия Богочеловека

Центральное умирающее и воскресающее божество человеческой цивилизации – разумеется, Иисус Христос. Собственно, к нему мы постепенно и подходили всю предшествующую часть книги. По богословскому определению, это Богочеловек, соединивший в себе божескую и человеческую природы – второго лица Пресвятой Троицы, т. е. Бога Сына, Бога-Слова (он же Логос) – и рожденного от Марии человека Иисуса (как и насколько удачно он это соединил, мы еще разберем). Но этого мало, ибо в нем, кроме этого аспекта, довольно четко выделяются еще, по меньшей мере, два. Во-первых, это Мессия (по-гречески – Христос), т. е. помазанник Божий, пришествия которого несколько веков чаял народ иудейский… да и до сих пор чает, собственно («последний претендент» быть еврейским Спасителем-Машиахом выдвинут любавичскими хасидами, это покойный ребе Менахем-Мендл Шнеерсон (1902–1994 гг.), но об этом – тоже позже, пока только обозначаем проблему. Во-вторых, не надо упускать из вида и реального исторического Иисуса, нищего галилейского проповедника, раздразнившего «церковные» иудейские власти, которые расправились с ним при посредстве обращения к светской римской власти. Весь трагизм положения состоит в том, что религиозный аппарат христианской церкви в течение нескольких веков «переварил его» (а началось все уже с «Деяний апостолов», как верно подметил Л.Н. Толстой), начисто выхолостив учение и поставив своеобразным выпотрошенным безгласным чучелом на службу всему тому религиозному болоту, против которого он всю свою жизнь и боролся. Анна и Каиафа жили, живут и будут жить и править.

Так, у нас четко вырисовываются три Христа в одном, «ныне существующем»: чаемый иудейский Мессия, распятый галилейский плотник-проповедник и, наконец, сформировавшийся в эпоху Вселенских соборов (IV–VIII вв. н. э.) умирающе-воскресающий бог двойной природы, также заодно «впитавший» двух предыдущих персонажей.

Чтобы понять идею Мессии, следует хотя бы бегло обратиться к государственной катастрофе древнего царства иудеев. Первый царь, Саул (1079–1010 гг. до н. э.), пал вместе со своими сыновьями в бою с многолетними врагами – филистимлянами. Давид (1035—970 гг. до н. э.), объявивший себя при поддержке жречества (ну или, если угодно, «священства») царем еще при жизни Саула, захватывает у хананеев Иерусалим и делает его своей столицей, умело и жестоко противостоит кольцу врагов молодого Иудейского царства (филистимлянам, эдомитам, аммонитянам, моавитянам и др. местным и пришлым племенам) – вот хоть один пример, поход на город Рааву: «А народ, бывший в нем, он (Давид. – Е.С.) вывел и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами аммонитскими. И возвратился после того Давид и весь народ в Иерусалим» (II Цар. 12:31). Недаром Бог воспретил царю Давиду строить Ему храм: «И стал Давид царь на ноги свои и сказал: послушайте меня, братья мои и народ мой! Было у меня на сердце построить дом покоя для ковчега завета Господня и в подножие ногам Бога нашего, и потребное для строения я приготовил. Но Бог сказал мне: “Не строй дома имени Моему, потому что ты человек воинственный и проливал кровь”» (I Пар. 28: 2–3).

Правление сына и наследника, Соломона (1011—931 гг. до н. э.), являлось пиком славы древнего царства иудеев: он расширил его в два раза, заключил многочисленные военные и политические союзы, вел потрясающих масштабов строительство, умело торговал, провел административные реформы, женился на дочери фараона и вообще остался в истории как мудрый правитель, хотя и женолюбец великий. Впрочем, не все было благостно, и казавшееся крепким яйцо уже был готов проклюнуть изнутри цыпленок. Бурная всесторонняя деятельность Соломона надорвала государство, подобно тому как после правления Юстиниана разоренная и обезлюженная им Византия оказалась на грани гибели. Возроптали не только низы, были недовольны и богачи, и жречество. В итоге после смерти Соломона началось большое брожение; у нового царя, Ровоама (972–914 гг. до н. э.), попросили облегчения тягот, но юнец не вник в суть происходящего и надменно произнес историческую фразу: «Отец мой наложил на вас тяжкое иго, а я увеличу иго ваше; отец мой наказывал вас бичами, а я буду наказывать вас скорпионами» (вид плетей с крючками на концах) (III Цар. 12: 14).

В итоге около 930 г. до н. э. произошел раскол: верными молодому царю остались лишь племя Иудино и часть племени Вениаминова – они образовали Иудейское, или Южное царство, столицей которого остался Иерусалим; прочие 10 племен выбрали себе своего царя Иеровоама – не из рода Давидова, образовали Израильское, или Северное царство со столицей в Самарии и даже вернулись к идолопоклонству. Историческая судьба обоих царств оказалась несчастливой. Проводя годы в междоусобицах, они ослабли и стали жертвой внешних завоевателей – в 722 г. ассирийский царь Саргон II захватил Самарию, уничтожил Израильское царство и вывел из него 30 000 пленных на поселение в другие части своей империи (такая практика существовала), в первую очередь – ученых, специалистов-ремесленников и т. д.; на их место были присланы представители других подвластных народов, так что в итоге 10 колен Израилевых растворились в истории. Иудея пока уцелела, откупившись от ассирийцев (701 г. до н. э.), но затем Иерусалим был дважды взят вавилонянами – в 597, а затем в 586 гг. до н. э. Храм и укрепления были разрушены, интеллигенция уведена в Вавилон. Начался тяжкий период плена и осмысления произошедшей катастрофы. Надо отдать иудеям должное: они сумели сохраниться как народ на основе веры и языка, Ветхий Завет дает много интересной информации по этому поводу – взять хоть историю Даниила и его друзей, хоть кровожаднейший псалом «На реках вавилонских» (138):

«При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе; на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы. Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши – веселья: “Пропойте нам из песней Сионских”. Как нам петь песнь Господню на земле чужой? Если я забуду тебя, Иерусалим, – забудь меня, десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего. Припомни, Господи, сынам Едомовым день Иерусалима, когда они говорили: “разрушайте, разрушайте до основания его”. Дочь Вавилона, опустошительница! Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!»

Царь Соломон и план Первого Храма. Старинная гравюра

Очень четко об этом пишет наш выдающийся современный мыслитель и политолог Е.Я. Сатановский: «Евреям просто “повезло”. Они были первой диаспорой на планете. Не торговцами и завоевателями, основывавшими колонию за колонией, как греки или финикийцы. А изгнанниками. Военнопленными, переселенными на другой конец империи. Рабами, помнящими о временах, когда они были воинами и купцами, пророками и жрецами, царями и свободными земледельцами… Тех, кого постоянное внешнее давление не уничтожит и не сломает, оно закаляет. В случае евреев, оказавшихся волею судеб на перекрестке из Африки в Евразию, по которому вражеские армии маршировали непрерывно, несколько тысячелетий тренировки сформировали не только способность приспосабливаться к чему и к кому угодно, но и уникальный механизм выживания народа как такового. Речь не об отдельных людях. Еврею, чтобы выжить, совсем не обязательно оставаться евреем. Скорей наоборот. Но если все откажутся от веры и обычаев предков, перестанут помнить свою историю, говорить и писать на родном языке, – народ мертв… Раб, который знает только то, что он потомок рабов и дети его будут рабами, обречен. Сохранивший память о прошлом своего народа выживет и поднимется. Тот, кто помнит, что среди его предков были могучие герои и справедливые правители, знаменитые мудрецы и величайшие красавицы своей эпохи, свободен даже в цепях».

И вот в этих самых цепях рождается и крепнет Писание, пророческое слово, и среди прочего – совершенно реваншистская идея Мессии – помазанника Божия, сына Давидова (обратите внимание! То есть речь идет о восстановлении государственности и прежней царской династии), который придет к своему народу как освободитель, поведет его в бой и при этом, совершенно логично, победит всех соседей, и если и не истребит полностью, то заставит служить богоизбранному народу. Возникла она не на пустом месте, благо древняя пророческая традиция уже содержала ее зачатки, когда «благой царь» ставился укором царям нечестивым, которых в обоих царствах было более чем достаточно, но только теперь она расцвела поистине буйным цветом.

Под эту «национальную идею» причесываются и приглаживаются старые тексты, сочиняются новые. Уже библейский патриарх Иаков пророчествует: «Иуда! Тебя восхвалят братья твои. Рука твоя на хребте врагов твоих; поклонятся тебе сыны отца твоего. Молодой лев Иуда, с добычи, сын мой, поднимается. Преклонился он, лег, как лев и как львица: кто поднимет его? Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресел его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов» (Быт. 49: 8—10). В псалмах, приписанных царю Давиду, поется: «Псалом Давида. Сказал Господь Господу моему: седи одесную Меня, доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих. Жезл силы Твоей пошлет Господь с Сиона: господствуй среди врагов Твоих. В день силы Твоей народ Твой готов во благолепии святыни; из чрева прежде денницы подобно росе рождение Твое. Клялся Господь и не раскается: Ты священник вовек по чину Мелхиседека. Господь одесную Тебя. Он в день гнева Своего поразит царей; совершит суд над народами, наполнит землю трупами, сокрушит голову в земле обширной. Из потока на пути будет пить, и потому вознесет главу» (Пс. 109); «Жив Господь и благословен защитник мой! Да будет превознесен Бог спасения моего, Бог, мстящий за меня, и покоряющий мне народы, и избавляющий меня от врагов моих! Ты вознес меня над восстающими против меня и от человека жестокого избавил меня. За то буду славить Тебя, Господи, между иноплеменниками и буду петь имени Твоему, величественно спасающий царя и творящий милость помазаннику Твоему Давиду и потомству его вовеки» (Пс. 17: 47–51), и др. – порядка 20 так называемых мессианских псалмов. Впрочем, если ознакомиться с толкованием на псалмы византийца Евфимия Зигабена, там не то что каждый псалом – чуть не каждая строчка мессианские.

«Претендентов» на должность Мессии было немало: одним из первых чуть не стал сокрушитель Вавилонского царства персидский царь Кир Великий (538 г. до н. э.), отпустивший иудеев из вавилонского плена и разрешивший им восстановить иерусалимский храм; одна беда – иудаизм не исповедовал. Однако Исайя Вавилонский (он же Второисайя, см. ниже), ничтоже сумнящеся, именует его помазанником, что обычно в библейских текстах переводится с еврейского как Христос (ну не в том случае, конечно, хотя он дает полное право «вычистить» от этой двусмысленности и все прочие): «Так говорит Господь помазаннику Своему Киру: Я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы, и сниму поясы с чресл царей, чтоб отворялись для тебя двери, и ворота не затворялись; Я пойду пред тобою и горы уровняю, медные двери сокрушу и запоры железные сломаю; и отдам тебе хранимые во тьме сокровища и сокрытые богатства, дабы ты познал, что Я Господь, называющий тебя по имени, Бог Израилев. Ради Иакова, раба Моего, и Израиля, избранного Моего, Я назвал тебя по имени, почтил тебя, хотя ты не знал Меня. Я Господь, и нет иного; нет Бога кроме Меня; Я препоясал тебя, хотя ты не знал Меня, дабы узнали от восхода солнца и от запада, что нет кроме Меня; Я Господь, и нет иного. Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это» (Ис. 45: 1–7).

Затем – знаменитые братья Маккавеи, возглавившие во II в. до н. э. антисирийское восстание, приведшее к возрождению национального еврейского государства. В римское время их тоже хватало с избытком, свидетельство чего отложилось даже в новозаветной книге «Деяний апостолов»: там законоучитель Гамалиил рассуждает, приводя примеры: «Встав же в синедрионе, некто фарисей, именем Гамалиил, законоучитель, уважаемый всем народом, приказал вывести Апостолов на короткое время, а им сказал: мужи израильские! Подумайте сами с собою о людях сих, что вам с ними делать. Ибо незадолго перед сим явился Февда, выдавая себя за кого-то великого, и к нему пристало около четырехсот человек; но он был убит, и все, которые слушались его, рассеялись и исчезли. После него во время переписи явился Иуда Галилеянин и увлек за собою довольно народа; но он погиб, и все, которые слушались его, рассыпались. И ныне, говорю вам, отстаньте от людей сих и оставьте их; ибо если это предприятие и это дело от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его; берегитесь, чтобы вам не оказаться и богопротивниками» (Деян. 5: 34–39).

Кульминацией воинствующего мессианства станут неудачные восстания 66–71 гг. н. э., закончившееся взятием Иерусалима Титом и разрушением храма, и Бар-Кохбы в 132–135 гг. н. э., приведшее к полному уничтожению Иерусалима.

Однако мессианство имело и вторую сторону, диаметрально противоположную выше обрисованной. Мессия воинствующий – это Мессия Юга, бывшего царства Давидова. Но был также и Мессия севера – бывшего Израильского царства, стертого с лица земли еще ассирийцами; и вот, среди тамошних потомков евреев и переселенцев царя Саргона, в атмосфере полной нищеты и безнадежности, постепенно выкристаллизовался Мессия страдающий. Не воинственный царь, но жертва, своими страданиями и кровью искупающий грехи людские. Короче говоря, своего рода Таммуз. Постигшая Южное царство катастрофа, оставившая в его пределах лишь руины и немногочисленных крестьян, привела к тому, что страдающий Мессия стал не чужд всем евреям, независимо от государственной принадлежности их предков. Кроме того, далеко не все южане в плену были сторонниками воинствующего мессианства.

Триумф Тита. Художник Л. Альма-Тадема

Весть об этом мирном, страдающем «спасителе» была вложена в уста пророка Исайи; реальный Исайя жил и проповедовал во второй половине VIII в. до н. э. в Южном царстве, и именно ему принадлежит большая часть ветхозаветной книги Исайи – с 1-й по 39-ю главы, исключая, скорее всего, т. н. Великий Апокалипсис Исайи (главы 24–27) и Малый Апокалипсис Исайи (гл. 34–35), созданные либо в вавилонском плену, либо по его завершении и вмонтированные в древний текст. Второисайей называют анонимного автора эпохи плена (вторая половина VI в. до н. э.), «продолжившего» писания пророка под его именем – ему принадлежат 40-я – 55-я главы. Завершил многострадальную книгу «Третьеисайя» по возвращении евреев из Вавилона (рубеж VI–V вв. до н. э.) – ему (или даже им, что более вероятно) принадлежат главы 56–66.

«Кроткий отрок Господень», «Мессия страждущий» – творение Второисайи: «Вот, Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд; не возопиет и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на улицах; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит; будет производить суд по истине; не ослабеет и не изнеможет, доколе на земле не утвердит суда, и на закон Его будут уповать острова. Так говорит Господь Бог, сотворивший небеса и пространство их, распростерший землю с произведениями ее, дающий дыхание народу на ней и дух ходящим по ней. Я, Господь, призвал Тебя в правду, и буду держать Тебя за руку и хранить Тебя, и поставлю Тебя в завет для народа, во свет для язычников, чтобы открыть глаза слепых, чтобы узников вывести из заключения и сидящих во тьме – из темницы» (Ис. 42: 1–7); «Кто поверил слышанному от нас, и кому открылась мышца Господня? Ибо Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас. Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят; но род Его кто изъяснит? ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь. Ему назначали гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его. Но Господу угодно было поразить Его, и Он предал Его мучению; когда же душа Его принесет жертву умилостивления, Он узрит потомство долговечное, и воля Господня благоуспешно будет исполняться рукою Его. На подвиг души Своей Он будет смотреть с довольством; через познание Его Он, Праведник, Раб Мой, оправдает многих и грехи их на Себе понесет. Посему Я дам Ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу Свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем» (Ис. 53).

Так вот и шло параллельное развитие двух течений мессианства, пока римляне не положили им обоим конец скорый и немилостивый. О зилотах – «ревнителях» и сикариях, их боевом крыле, много рассказал в своих трудах Иосиф Флавий, однако для рассмотрения вопроса о Христе нам предпочтительнее исследовать «мирное» течение, сложившееся к началу нашей эры в общину ессеев, известных ныне всему миру благодаря их т. н. свиткам Мертвого моря. К ним, несомненно, принадлежал Иоанн Креститель и у них, вероятнее всего, проходил свою «духовную практику» Иисус Христос перед выходом на проповедь (правда, И.Р. Тантлевский в работе «Книги Еноха» приводит ряд ссылок на исследователей, видящих в ряде текстов Нового Завета открытую полемику с ессеями).

Характеристику палестинского сектантства блестяще дает тот же Иосиф Флавий в «Иудейских древностях» (XVIII, 1) и «Иудейской войне» (II. 8). В первом – более кратко, с него и начнем: «У иудеев с давних пор существовали три философских школы, основывавшиеся на толковании древних законов: школы ессеев, саддукеев и фарисеев… Фарисеи ведут строгий образ жизни и отказываются от всяких удовольствий. Всему тому, что разум признает за благо, они следуют, считая разум лучшим охранителем во всех желаньях. Они выдаются своим почтительным отношением к людям престарелым и отнюдь не осмеливаются противоречить их предначертаниям. По их мнению, все совершающееся происходит под влиянием судьбы. Впрочем, они нисколько не отнимают у человека свободы его воли, но признают, что по предначертанию Божию происходит смешение Его желания с желанием человека, идти ли ему по пути добродетели или злобы. Фарисеи верят в бессмертие души и что за гробом людей ожидает суд и награда за добродетель или возмездие за преступность при жизни; грешники подвергаются вечному заключению, а добродетельные люди имеют возможность вновь воскреснуть. Благодаря этому они имеют чрезвычайное влияние на народ, и все священнодействия, связанные с молитвами или принесением жертв, происходят только с их разрешения. Таким образом, отдельные общины засвидетельствовали их добродетель, так как все были убеждены, что фарисеи на деле и на словах стремятся лишь к наиболее высокому.

Иосиф Флавий. Гравюра XVIII в.

По учению саддукеев, души людей умирают вместе с телом; они не признают никаких других постановлений, кроме постановлений закона. Они считают даже похвальным выступать против учителей своей собственной философской школы. Это учение распространено среди немногих лиц, притом принадлежащих к особенно знатным родам. Впрочем, влияние их настолько ничтожно, что о нем и говорить не стоит. Когда они занимают правительственные должности, что случается, впрочем, редко и лишь по принуждению, то саддукеи примыкают к фарисеям, ибо иначе они не были бы терпимы простонародьем.

Учение ессеев требует все предоставлять на волю Божию; они признают бессмертие душ и считают стремление к справедливости высшею целью. В храм они доставляют пожертвования, но сами они не занимаются жертвоприношениями, признавая другие способы очищения более целесообразными. Поэтому им запрещен доступ в общий храм и они совершают свое богослужение отдельно. Впрочем, это наилучшие люди, которые всецело отдаются земледельческому труду. Достойно удивления то чувство справедливости у них, которое они, помимо всех прочих народов, ставят не ниже добродетели и которого не знают ни греки, ни другие народы. Это столь в них развитое чувство укоренилось у них не со вчерашнего дня, а издревле, и в силу его они не препятствуют никому жить со всеми общею, равною жизнью: имущество у них общее, и богач пользуется у них не большим, чем ничего не имеющий бедняк. Такой образ жизни ведут эти люди, и число их превышает четыре тысячи человек. Они не имеют ни жен, ни рабов, полагая, что женщины ведут лишь к несправедливостям, а вторые подают повод к недоразумениям. Живя сами по себе, они услуживают друг другу. Для заведования доходами и плодами земли они с помощью голосования избирают наиболее достойных лиц из священнического сословия; последние и должны заботиться о доставлении хлеба и прочих съестных припасов. Они живут все одинаково и наиболее подходят к тем дакийским племенам, которые носят название полистов.

Родоначальником четвертой философской школы стал галилеянин Иуда. Приверженцы этой секты во всем прочем вполне примыкают к учению фарисеев. Зато у них замечается ничем не сдерживаемая любовь к свободе. Единственным руководителем и владыкою своим они считают Господа Бога. Идти на смерть они считают за ничто, равно как презирают смерть друзей и родственников, лишь бы не признавать над собою главенства человека. Так как в этом лично может убедиться воочию всякий желающий, то я не считаю нужным особенно распространяться о них. Мне ведь нечего бояться, что моим словам о них не будет придано веры; напротив, мои слова далеко не исчерпывают всего их великодушия и готовности их подвергаться страданиям. Народ стал страдать от безумного увлечения ими при Гессии Флоре, который был наместником и довел иудеев злоупотреблением своей власти до восстания против римлян» («Иудейские древности», XVIII, 1, 2–6).

Поясним некоторые моменты. Саддукеи, как видно и из их характеристики, – представители знати, более того, это эллинизированная верхушка, отрицающая такое, с их точки зрения, грубое суеверие, как бессмертие души. Иосиф характеризует их с легким пренебрежением, но до его времени их значение было гораздо сильнее. В противовес им и возникли фарисеи, дословно – «отделившиеся». Не разделяя крайности ессеев в их «уходе от мира», они действительно пытались хранить Закон во всей его строгости и чистоте – а надо представлять себе, что такое иудейский Закон с его многочисленнейшими предписаниями; поэтому вполне естественно, что ко времени Христа многие фарисеи эволюционировали в лицемерных законников, соблюдающих все предписания, но оттого вовсе не являвшихся праведниками перед Богом, ибо творили все лицемерно, напоказ, за что и подверглись нещадной критике Христом – см., напр.: «Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою… И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми» (Мф. 6: 2, 5), а особенно: «Тогда Иисус начал говорить народу и ученикам Своим и сказал: на Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак, все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают: связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их; все же дела свои делают с тем, чтобы видели их люди: расширяют хранилища свои и увеличивают воскрилия одежд своих; также любят предвозлежания на пиршествах, и председания в синагогах, и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: “учитель! учитель!”… Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь: за то примете тем большее осуждение. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что обходите море и сушу, дабы обратить хотя одного; и когда это случится, делаете его сыном геенны, вдвое худшим вас… Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять. Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие! Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды… Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников, и говорите: “если бы мы были во дни отцов наших, то не были бы сообщниками их в пролитии крови пророков”; таким образом вы сами против себя свидетельствуете, что вы сыновья тех, которые избили пророков; дополняйте же меру отцов ваших. Змии, порождения ехиднины! как убежите вы от осуждения в геенну? Посему, вот, Я посылаю к вам пророков, и мудрых, и книжников; и вы иных убьете и распнете, а иных будете бить в синагогах ваших и гнать из города в город; да придет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле, от крови Авеля праведного до крови Захарии, сына Варахиина, которого вы убили между храмом и жертвенником» (Мф. 23: 1–7, 13–15, 23–25, 27–35). Естественно, этого они ему не простили, хотя некоторые, напротив, восприняли его учение – Никодим, Иосиф Аримафейский, Савл (будущий апостол Павел), отчасти – известный законник Гамалиил.

Действительно, как указывает Иосиф Флавий, порой фарисеи и саддукеи вынужденно объединяются – например, выступая против Христа, и сам он предупреждает учеников «беречься закваски фарисейской и саддукейской» (Мф. 16: 6, 12). С четвертой сектой, ставшей боевым крылом антиримского восстания, – все и так понятно. Остановимся подробнее на ессеях. Филон Александрийский (25 г. до н. э. – 50 г. н. э.) оценивает число палестинских ессеев в 4000 человек, особо подчеркивая, что «никто из ессеев не берет себе жены, так как женщины самолюбивы, не в меру ревнивы и искусно влияют на образ мыслей мужчины, склоняя его к себе и завлекая постоянными чарами…». Их не обошел своим вниманием Плиний Старший (23–79 гг. н. э.): «Ессеи – племя уединенное и наиболее удивительное изо всех во всем мире. Они живут без женщин, отвергают плотскую любовь, не знают денег… Изо дня в день количество их увеличивается благодаря появлению массы утомленных жизнью пришельцев, которых волны фортуны влекут к обычаям ессеев. Таким образом – этому трудно поверить – в течение тысяч поколений существует вечный род, хотя в нем никто не рождается, ибо недовольство жизнью среди других людей способствует увеличению их числа…»

Фарисеи и саддукеи пришли испытать Иисуса. Художник Дж. Тиссо

Но, конечно, главным источником наших знаний остается Иосиф Флавий: «(Ессеи) также рожденные иудеи, но еще больше, чем другие, связаны между собой любовью. Чувственных наслаждений они избегают как греха и почитают величайшей добродетелью умеренность и поборение страстей. Супружество они презирают, зато они принимают к себе чужих детей в том возрасте, когда они еще восприимчивы к учению, обходятся с ними, как со своими собственными, и внушают им свои нравы. Этим, впрочем, они отнюдь не хотят положить конец браку и продолжению рода человеческого, а желают только оградить себя от распутства женщин, полагая, что ни одна из них не сохраняет верность одному только мужу своему.

Они презирают богатство, и достойна удивления у них общность имущества, ибо среди них нет ни одного, который был бы богаче другого. По существующему у них правилу всякий, присоединяющийся к секте, должен уступить свое состояние общине; а потому у них нигде нельзя видеть ни крайней нужды, ни блестящего богатства – все как братья владеют одним общим состоянием, образующимся от соединения в одно целое отдельных имуществ каждого из них… Они выбирают лиц для заведования делами общины, и каждый без различия обязан посвятить себя служению всех.

Они не имеют своего отдельного города, а живут везде большими общинами. Приезжающие из других мест члены ордена могут располагать всем, что находится у их собратьев, как своей собственностью, и к сочленам, которых они раньше никогда не видели в глаза, они входят, как к старым знакомым. Они поэтому ничего решительно не берут с собой в дорогу, кроме оружия для защиты от разбойников. В каждом городе поставлен общественный служитель, специально для того чтобы снабжать иногородних одеждой и всеми необходимыми припасами… Платье и обувь они меняют лишь тогда, когда прежнее или совершенно разорвалось, или от долгого ношения сделалось негодным к употреблению. Друг другу они ничего не продают и друг у друга ничего не покупают. а каждый из своего дает другому то, что тому нужно, равно как получает у товарища все, в чем сам нуждается; даже без всякой взаимной услуги каждый может требовать необходимого от кого ему угодно.

Своеобразен также у них обряд богослужения. До восхода солнца они воздерживаются от всякой обыкновенной речи; они обращаются тогда к солнцу с известными древними по происхождению молитвами, как будто испрашивают его восхождения. После этого они отпускаются своими старейшинами, каждый к своим занятиям. Проработав напряженно до пятого часа, они опять собираются в определенном месте, опоясываются холщовым платком и умывают себе тело холодной водой. По окончании очищения они отправляются в свое собственное жилище, куда лица, не принадлежащие к секте, не допускаются, и, очищенные, словно в святилище, вступают в столовую. Здесь они в строжайшей тишине усаживаются вокруг стола, после чего пекарь раздает всем по порядку хлеб, а повар ставит каждому посуду с одним-единственным блюдом. Священник открывает трапезу молитвой, до которой никто не должен дотронуться к пище; после трапезы он опять читает молитву. Как до, так и после еды они славят Бога как дарителя пищи. Сложив с себя затем свои одеяния, как священные, они снова отправляются на работу, где остаются до сумерек. Тогда они опять возвращаются и едят тем же порядком. Если случайно являются чужие, то они участвуют в трапезе. Крик и шум никогда не оскверняют места собрания: каждый предоставляет другому говорить по очереди. Тишина, царящая внутри дома, производит на наблюдающего извне впечатление страшной тайны; но причина этой тишины кроется, собственно, в их всегдашней воздержанности, так как они едят и пьют только до утоления голода или жажды.

Все действия совершаются ими не иначе как по указаниям лиц, стоящих во главе их; только в двух случаях они пользуются полной свободой: в оказании помощи и в делах милосердия. Каждому предоставляется помогать людям, заслуживающим помощи, во всех их нуждах и раздавать хлеб неимущим. Но родственникам ничто не может быть подарено без разрешения предстоятелей. Гнев они проявляют только там, где справедливость этого требует, сдерживая, однако, всякие порывы его. Они сохраняют верность и стараются распространять мир. Всякое произнесенное ими слово имеет больше веса, чем клятва, которая ими вовсе не употребляется, так как само произнесение ее они порицают больше, чем ее нарушение… Преимущественно они посвящают себя изучению древней письменности, изучая главным образом то, что целебно для тела и души; по тем же источникам они знакомятся с кореньями, годными для исцеления недугов, и изучают свойства минералов.

Желающий присоединиться к этой секте не так скоро получает доступ туда: он должен, прежде чем быть принятым, подвергать себя в течение года тому же образу жизни, как и члены ее… Если он в этот год выдерживает испытание воздержанности, то он допускается ближе к общине: он уже участвует в очищающем водоосвящении, но еще не допускается к общим трапезам. После того как он выказал также и силу самообладания, испытывается еще два дальнейших года его характер. И лишь тогда, когда он и в этом отношении оказывается достойным, его принимают в братство. Однако, прежде чем он начинает участвовать в общих трапезах, он дает своим собратьям страшную клятву в том, что он будет почитать Бога, исполнять свои обязанности по отношению к людям, никому ни по собственному побуждению, ни по приказанию не причинит зла, будет ненавидеть всегда несправедливых и защищать правых; затем, что он должен хранить верность к каждому человеку, и в особенности к правительству, так как всякая власть исходит от Бога. Дальше он должен клясться, что если сам будет пользоваться властью, то никогда не будет превышать ее, не будет стремиться затмевать своих подчиненных ни одеждой, ни блеском украшений. Дальше он вменяет себе в обязанность говорить всегда правду, разоблачать лжецов, содержать в чистоте руки от воровства и совесть от нечестной наживы, ничего не скрывать перед сочленами; другим же, напротив, ничего не открывать, даже если пришлось бы умереть за это под пыткой. Наконец, догматы братства никому не представлять в другом виде, чем он их сам изучил, удерживаться от разбоя и одинаково хранить и чтить книги секты и имена ангелов. Такими клятвами они обеспечивают себя со стороны новопоступающего в члены.

Кто уличается в тяжких грехах, того исключают из ордена; но исключенный часто погибает самым несчастным образом. Связанный присягой и привычкой, такой человек не может принять пищу от несобрата – он принужден поэтому питаться одной зеленью, истощается таким образом и умирает от голода. Вследствие этого они часто принимали обратно таких, которые лежали уже при последнем издыхании, считая мучения, доводившие провинившегося близко к смерти, достаточной карой за его прегрешения.

Очень добросовестно и справедливо они совершают правосудие… Повиноваться старшинству и большинству они считают за долг и обязанность… Строже, нежели все другие иудеи, они избегают дотронуться до какой-либо работы в субботу. Они не только заготовляют пищу с кануна, для того чтобы не разжигать огни в субботу, но не осмеливаются даже трогать посуду с места… Они живут очень долго. Многие переживают столетний возраст. Причина, как мне кажется, заключается в простоте их образа жизни и в порядке, который они во всем соблюдают. Удары судьбы не производят на них никакого действия, так как они всякие мучения побеждают силой духа, а смерть, если только она сопровождается славой, они предпочитают бессмертию. Война с римлянами представила их образ мыслей в надлежащем свете. Их завинчивали и растягивали, члены у них были спалены и раздроблены; над ними пробовали все орудия пытки, чтобы заставить их хулить законодателя или отведать запретную пишу, но их ничем нельзя было склонить ни к тому, ни к другому. Они стойко выдерживали мучения, не издавая ни одного звука и не роняя ни единой слезы. Улыбаясь под пытками, посмеиваясь над теми, которые их пытали, они весело отдавали свои души в полной уверенности, что снова их получат в будущем.

Они именно твердо веруют, что, хотя тело тленно и материя невечна, душа же всегда остается бессмертной; что, происходя из тончайшего эфира и вовлеченная какой-то природной пленительной силой в тело, душа находится в нем как бы в заключении, но, как только телесные узы спадают, она, как освобожденная от долгого рабства, весело уносится в вышину. Подобно эллинам, они учат, что добродетельным назначена жизнь по ту сторону океана – в местности, где нет ни дождя, ни снега, ни зноя, а вечный, тихо приносящийся с океана нежный и приятный зефир. Злым же, напротив, они отводят мрачную и холодную пещеру, полную беспрестанных мук. Эта самая мысль, как мне кажется, высказывается также эллинами, которые своим богатырям, называемым ими героями и полубогами, предоставляют острова блаженных, а душам злых людей – место в преисподней, жилище людей безбожных… Бессмертие души, прежде всего, само по себе составляет у ессеев весьма важное учение, а затем они считают его средством для поощрения к добродетели и предостережения от порока. Они думают, что добрые, в надежде на славную посмертную жизнь, сделаются еще лучшими; злые же будут стараться обуздать себя из страха перед тем, что если даже их грехи останутся скрытыми при жизни, то, по уходе в другой мир, они должны будут терпеть вечные муки. Этим своим учением о душе ессеи неотразимым образом привлекают к себе всех, которые только раз вкусили их мудрость…

Существует еще другая ветвь ессеев, которые в своем образе жизни, нравах и обычаях совершенно сходны с остальными, но отличаются своими взглядами на брак. Они полагают, что те, которые не вступают в супружество, упускают важную часть человеческого назначения – насаждение потомства; да и все человечество вымерло бы в самое короткое время, если бы все поступали так. Они же испытывают своих невест в течение трех лет, и, если после трехкратного очищения убеждаются в их плодородности, они женятся на них. В период беременности своих жен они воздерживаются от супружеских сношений, чтобы доказать, что они женились не из похотливости, а только с целью достижения потомства. Жены их купаются в рубахах, а мужчины – в передниках. Таковы нравы этой секты» («Иудейская война», II, 8, 2—11, 13).

Человек, знакомый с Новым Заветом, отметит немало схожих моментов: общность имущества, презрение к богатству, практическое милосердие, очищение водой (вспомните крещение Иоанново) и т. п. Отмеченная Флавием приверженность к изучению древней письменности в ХХ веке получила блестящее подтверждение, когда были обнаружены так называемые кумранские свитки – наследие ессеев, которое они сохранили от римских войск, возможно, ценой собственных жизней (содержание этих свитков трояко: это собственно библейские книги, затем – апокрифы и доктринальные и аллегорические писания ессеев).

Вот, мы показали «закваску» учения Христа – мирных мессианских ессеев. Теперь скажем несколько слов в защиту его исторического бытия. Бывали периоды, когда ему полностью отказывали в таковом, но все же большинство библейских критиков сходны во мнении, что он реально существовал. Другое дело, что потом сотворили с его образом и учением, но это – отдельный разговор. «Хрестоматийных» отрывков из древних классиков о Христе и христианстве три: из Гая Светония Транкилла (70—126 гг. н. э.), Корнелия Тацита и Иосифа Флавия. Отвергать их, как поздние вставки, бессмысленно (особенно последний, как мы покажем), тем более что первый настолько фрагментарен, что вряд ли мог лить воду на христианско-пропагандистскую мельницу. Да и вопрос, кого именно имеет в виду Светоний – «нашего» Христа или кого-то другого, тем паче что в его произведении говорится о ХрЕсте: «Иудеев, постоянно волнуемых Хрестом, он (Клавдий. – Е.С.) изгнал из Рима» («Жизнь двенадцати цезарей», V («Божественный Клавдий»), 25, 4).

Тацит по отношению к Христу и христианству откровенно презрителен и враждебен – как, в принципе, и положено просвещенному римлянину по отношению к восточному суеверию. Он наверняка имел случай столкнуться с ним в бытность свою проконсулом Азии. Но – и в этом благородство его души! – вместе с тем он вовсе не оправдывает учиненного над ними насилия. Кто-то, однако же, видит в этом дьявольскую хитрость христиан, именно под таким соусом якобы подающих свидетельство о подлинности этой «вставки» (что, мол, раз ругает, значит, это не интерполяция); кажется, эта точка зрения чересчур усложнена. Им, видимо, даже ссылавшийся в этом отношении на этого античного автора и Фридрих Энгельс не указ. Несколько уязвимым местом является лишь наименование Пилата прокуратором – во всех известных надписях он именуется префектом, у Иосифа Флавия и в Евангелиях – правителем; прокураторами же римские наместники в Иудее стали именоваться лишь после Иудейской войны 67–71 гг. Но тут либо Тацит, прекрасно знакомый с имперским управлением своего времени, ввел анахронизм, либо его информатор из христиан дал такую форму. Для сути дела это совершенно неважно.

Итак, Тацит пишет, что после пожара Рима «Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме, куда отовсюду стекается все наиболее гнусное и постыдное и где оно находит приверженцев. Итак, сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащими к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами, ибо их облачали в шкуры диких зверей, дабы они были растерзаны насмерть собаками, распинали на крестах, или обреченных на смерть в огне поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения. Для этого зрелища Нерон предоставил свои сады; тогда же он дал представление в цирке, во время которого сидел среди толпы в одежде возничего или правил упряжкой, участвуя в состязании колесниц. И хотя на христианах лежала вина и они заслуживали самой суровой кары, все же эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона» («Анналы», XV, 44).

Светочи христианства. Факелы Нерона. Художник Г.И. Семирадский

Наконец, вишенка на торте – сообщение Иосифа Флавия. Оно прошло непростой путь – от изначального признания до полного отвержения (естественно, разве мог ортодоксальный иудей, хотя и либерального проримского «разлива», именовать распятого Иисуса Мессией?) и затем, после обнаружения сирийской (арабской) версии из хроники Агапия Мангибжского, избегшей христианской правки – вновь к полному признанию ценности как исторического источника.

Как младший современник событий евангельско-апостольского века, Иосиф дает чрезвычайно много интересной информации об их действующих лицах, а равно и общий контекст событий, описание самой среды и духа, ощущения реальности… Об этом можно много говорить, но будем держаться ближе к делу.

Вот «общепринятая» цитата из Флавия: «Около этого времени жил Иисус, человек мудрый, если Его вообще можно назвать человеком. Он совершил изумительные деяния и стал наставником тех людей, которые охотно воспринимали истину. Он привлек к себе многих иудеев и эллинов. То был Христос. По настоянию наших влиятельных лиц Пилат приговорил Его к кресту. Но те, кто раньше любили Его, не прекращали этого и теперь. На третий день Он вновь явился им живой, как возвестили о Нем и о многих других Его чудесах боговдохновенные пророки. Поныне еще существуют так названные христиане, именующие себя, таким образом, по Его имени» («Иудейские древности», XVIII, 3,3).

Э. Ренан (1823–1892 гг.), известный французский библеист, так характеризует данный отрывок и рассказ Флавия о новозаветных персонах в целом: «Его краткие сведения об Иисусе, об Иоанне Крестителе, об Иуде Гавлоните (повстанце начала I в., упоминаемом в Новом Завете законоучителем Гамалиилом. – Е.С.) сухи и бескрасочны. Чувствуется, что он пытается изображать эти движения, глубоко иудейские по духу и по характеру, в такой форме, которая была бы понятна грекам и римлянам. Я считаю его главу об Иисусе в целом подлинной. Она написана совершенно в духе Иосифа, и если этот историк упоминал об Иисусе, то он должен был говорить о нем именно так. Чувствуется только, что этот отрывок ретушировала рука христианина, прибавившая к нему несколько слов, без которых он был бы почти богохульством, и, может быть, также вычеркнувшая или исправившая некоторые выражения. Надо иметь в виду, что литературная слава Иосифа была создана христианами, которые признали его сочинения существенными документами своей Священной истории. Вероятно, около II века распространилось одно издание этих сочинений, исправленное согласно христианским идеям [по крайней мере, Ориген (185–254 гг. н. э.) был с ним в этой форме незнаком, так как определенно пишет, что Иосиф не признавал Иисуса Мессией. – Е.С.]. Во всяком случае тот огромный интерес, который представляют книги Иосифа для занимающего нас предмета, заключается в ярком свете, проливаемом им на данную эпоху. Благодаря этому еврейскому автору Ирод, Иродиада, Антипа, Филипп, Анна, Каиафа, Пилат представляются нам, так сказать, осязаемыми лицами, которые живут перед нами с поразительной реальностью».

Вот что представляет собой сирийский текст – без ретуши (практически; конец все же смущает): «В это время был мудрый человек, которого звали Иисус. Весь его образ жизни был безупречным, и был он известен своей добродетельностью, и многие люди среди евреев стали его учениками. Пилат осудил его на распятие и на смерть, но те, кто стал его учениками, не отказались от его учения. Они рассказывали, что он им явился через три дня после распятия и что он был тогда живым. Таким образом он был, может быть, Мессия, о чудесных деяниях которого возвестили пророки».

Совсем другое дело. И еще пара кусочков из Флавия, касающихся родственников Иисуса. Вот речь идет о казни Иоанна Крестителя – двоюродного брата Иисуса: «Некоторые иудеи, впрочем, видели в уничтожении войска Ирода вполне справедливое наказание со стороны Господа Бога за убиение Иоанна. Ирод умертвил этого праведного человека, который убеждал иудеев вести добродетельный образ жизни, быть справедливыми друг к другу, питать благочестивое чувство к Предвечному и собираться для омовения. При таких условиях <учил Иоанн> омовение будет угодно Господу Богу, так как они будут прибегать к этому средству не для искупления различных грехов, но для освящения своего тела, тем более что души их заранее уже успеют очиститься. Так как многие стекались к проповеднику, учение которого возвышало их души. Ирод стал опасаться, как бы его огромное влияние на массу (вполне подчинившуюся ему) не повело к каким-либо осложнениям. Поэтому тетрарх предпочел предупредить это, схватив Иоанна и казнив его раньше, чем пришлось бы раскаяться, когда будет уже поздно. Благодаря такой подозрительности Ирода Иоанн был в оковах послан в Махерон, вышеуказанную крепость, и там казнен. Иудеи же были убеждены, что войско Ирода погибло лишь в наказание за эту казнь, так как Предвечный желал проучить Ирода» («Иудейские древности», XVIII, 5, 2).

А вот – о брате Иисуса: «Аннан полагал, что вследствие смерти Феста и неприбытия пока еще Альбина наступил удобный момент (для удовлетворения своей суровости). Поэтому он собрал синедрион и представил ему Иакова, брата Иисуса, именуемого Христом, равно как нескольких других лиц, обвинил их в нарушении законов и приговорил к побитию камнями» («Иудейские древности», ХХ, 9, 1).

Усекновение главы Иоанна Крестителя. Художник М. да Караваджо

О земных братьях Иисуса, кстати, можно было бы говорить весьма много, что лишний раз подтвердило бы его сугубо земное существование. Церковники толкуют их наличие по-разному, то как двоюродных братьев, то как детей Иосифа-плотника от первого брака, совершенно не задумываясь, в последнем случае, что тогда Иосифу пришлось бы тащить с собой на перепись в Вифлеем (и далее в Египет) весь обоз своих отпрысков, которых, по ходу дела, тогда еще в природе не было. В общем, поступаю как старый добрый лютеранин и обращаюсь к Писанию – solа Scriptura! отправляя «Священное предание» в заслуженную им топку, ибо, как говорил великий схоласт Иоанн Дунс Скот (1265–1308 гг.), «из лжи следует все, что угодно». Придется покуситься на православную незыблемость и обратить внимание читателей на следующий текст из Евангелия от Матфея: «Встав от сна, Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял жену свою, и не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус» (Мф. 1: 24–25). «Знать», «познать» по-церковному – значит «иметь как женщину»; обращаемся к Писанию, где в самом начале практически сказано: «Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от Господа… И познал Каин жену свою; и она зачала и родила Еноха… И познал Адам еще жену свою, и она родила сына, и нарекла ему имя: Сиф, потому что, говорила она, Бог положил мне другое семя, вместо Авеля, которого убил Каин» (Быт. 4: 1, 17, 25). Латинский текст, к которому восходит русский перевод книги Бытия, предлагает тот же глагол: «Adam vero cognovit Evam…» (cognosco – знать, узнать, познать, идентифицировать). В Евангелии – тот же глагол: «Exsurgens autem Ioseph a somno fecit, sicut praecepit ei angelus Domini, et accepit coniugem suam; et non cognoscebat eam, donec peperit filium, et vocavit nomen eius Iesum». Все яснее ясного, если сравнить с несколько затуманенным в интересующем нас месте русским текстом церковнославянский: «Возстав же Иосиф от сна, сотвори якоже повеле ему ангел Господень, и прият жену свою, и не знаяше ея, дондеже роди сына своего первенца, и нарече имя ему Иисус». Ключевое слово – «дондеже». Переводится, как «пока не». Как и латинское «donec» – «1) пока, доколе; 2) пока не». Полагаем, далее растолковывать бессмысленно. Пока не родила – не «знал». Логически напрашивается продолжение после этой значимой оговорки: а потом, выходит, «знал». Отсюда и братья – Иаков, Иосия, Симеон, Иуда, и сестры.

Что характерно, отношения странствующего проповедника со своими близкими были отнюдь не идеальными. «И, придя в отечество Свое, учил их в синагоге их, так что они изумлялись и говорили: откуда у Него такая премудрость и силы? Не плотников ли Он сын? Не Его ли Мать называется Мария, и братья Его Иаков и Иосий, и Симон, и Иуда? И сестры Его не все ли между нами? Откуда же у Него все это? И соблазнялись о Нем. Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем. И не совершил там многих чудес по неверию их» (Мф. 13: 54–58; см. то же: Мк. 6: 3). «И пришли к Нему Матерь и братья Его, и не могли подойти к Нему по причине народа. И дали знать Ему: Матерь и братья Твои стоят вне, желая видеть Тебя. Он сказал им в ответ: матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его» (Лк. 8: 19–21; см. то же: Мф. 12: 46–50; Мк. 3: 31–35). «И, услышав, ближние Его пошли взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя» (Мк. 3: 21).

Особенно, конечно, этот фрагмент: «После сего Иисус ходил по Галилее, ибо по Иудее не хотел ходить, потому что Иудеи искали убить Его. Приближался праздник Иудейский – поставление кущей. Тогда братья Его сказали Ему: выйди отсюда и пойди в Иудею, чтобы и ученики Твои видели дела, которые Ты делаешь. Ибо никто не делает чего-либо втайне, и ищет сам быть известным. Если Ты творишь такие дела, то яви Себя миру. Ибо и братья Его не веровали в Него. На это Иисус сказал им: Мое время еще не настало, а для вас всегда время. Вас мир не может ненавидеть, а Меня ненавидит, потому что Я свидетельствую о нем, что дела его злы. Вы пойдите на праздник сей; а Я еще не пойду на сей праздник, потому что Мое время еще не исполнилось. Сие сказав им, остался в Галилее. Но когда пришли братья Его, тогда и Он пришел на праздник не явно, а как бы тайно» (Ин. 7: 1—10). Обратим еще раз внимание читателя на слова «Ибо и братья Его не веровали в Него». Когда ситуация, однако же, переменилась, и со смертью брата его дело неожиданным образом не заглохло, они переменились вместе с ней, задним числом были причтены к 70 апостолам второго призыва и стали видными деятелями ранней церкви, по крайней мере двое. Иаков Меньший (назван так, чтоб не путать с апостолом Иаковом – Большим, братом Иоанна Богослова) участвовал в апостольских соборах и стал первым епископом Иерусалима, гипотетический автор соборного послания из корпуса Нового Завета, казнен в 62 г. Иуда проповедовал христианство в Азии, также гипотетический автор соборного послания из корпуса Нового Завета, за проповедь повешен на дереве и расстрелян из луков.

Интересное дело – потомство этого Иуды было известно еще при Домициане, в конце I в. н. э. Евсевий Кесарийский (265–339 гг. н. э.) рассказывает о том, что, прослышав о том, что где-то в Иудее есть потомки некоего «царя иудейского», император велел привести их в Рим и казнить, но все обернулось просто анекдотически, когда Домициан решил на них сперва поглядеть:

«Есть древнее сказание о том, что когда Домициан распорядился истребить всех из рода Давида, то кто-то из еретиков указал на потомков Иуды (он был братом Спасителя по плоти), как происходящих из рода Давида и считающихся родственниками Христа. Об этом так дословно повествует Егезипп: “Еще оставались из рода Господня внуки Иуды, называемого по плоти братом Господним. На них указали как на потомков Давида. Эвокат привел их к кесарю Домициану: тот боялся, так же, как и Ирод, пришествия Христа. Он спросил их, не из рода ли они Давидова; они сказали, что да. Тогда спросил, какое у них состояние и сколько денег у них в распоряжении. Они сказали, что у них, у обоих, имеется только девять тысяч динариев, из которых каждому причитается половина; они у них не в звонкой монете, а вложены в тридцать девять плетров земли. Они вносят с нее подати и живут, обрабатывая ее своими руками. Затем они показали свои загрубелые руки в мозолях, свидетельствовавшие о тяжком труде и непрестанной работе. На вопрос о Христе и Его Царстве, что это такое, где и когда оно явится, они ответили, что оно не от мира и будет не на земле, а на небе с ангелами и явится при свершении века, когда Христос, придя во славе, будет судить живых и мертвых и воздаст каждому за его жизнь. Домициан, не найдя в них вины, презрительно посчитал их глупцами и отпустил на свободу, а гонение на церковь прекратил указом. Освобожденные стали во главе церквей как мученики и как происходящие из рода Господня. Времена настали мирные, и они дожили до воцарения Траяна” («Церковная история», III, 19–20).

Вообще Евангелия, несмотря на свое довольно позднее происхождение (рубеж I–II вв. н. э.; например, апостол Павел, судя по его посланиям, их не знает), волей-неволей сохранили достаточно много «живого» материала, которому можно относительно доверять. Поэтому ни учение, ни жизнь Иисуса мы здесь излагать не будем – все это общеизвестно или легкодоступно для самостоятельного ознакомления. Главное, мыслить критически, отделяя зерна учения от плевел чудес, и помнить о том, что, как писал Ренан, «для историка жизнь Иисуса кончается с его последним вздохом». Из его речей и поступков легко понять, что именно привело его к столкновению с тогдашней церковной верхушкой и роковому концу.

По этому поводу ярко и остро пишет Э. Ренан: «Нетрудно понять ту антипатию, которая должна была возникнуть в столь страстном обществе непременно между Иисусом и личностями подобного характера. Иисус признавал только религию сердца; религия фарисеев заключалась почти исключительно в соблюдении правил. Иисус искал униженных и всякого рода отверженцев; фарисеи видели в этом оскорбление для их религии порядочных людей. Фарисей был человеком непогрешимым и безгрешным, педантом, который уверен в своей правоте; он занимал первые места в синагогах, молился на улицах, громогласно подавал милостыню, обращая внимание на то, благодарят ли его при этом. Иисус проповедовал, что каждый должен со страхом и трепетом ждать суда Божия. Дурное религиозное направление, представителем которого было фарисейство, господствовало бесконтрольно. До Иисуса, так же как и в его время, было много людей, каковы, например, Иисус, сын Сирахов, один из истинных предков Иисуса Назарейского, Гамалиил, Антигон из Соко, кроткий и благородный Гиллель, которые проповедовали гораздо более возвышенные, почти уже евангельские религиозные учения. Но эти добрые семена заглохли. Прекрасные правила Гиллеля, резюмировавшие весь Закон в справедливости, правила Иисуса, сына Сирахова, сводившего весь культ к добрым делам, были или забыты, или преданы проклятию. Одержал верх Шаммаи с своим односторонним, узким духом. Громадная масса “преданий” заглушила Закон (Мф.15: 2) под предлогом его поддержании или истолкования. Без сомнения, это консервативное направление имело свою хорошую сторону; очень хорошо, что еврейский народ до безумия любил свой Закон, ибо эта безумная любовь, спасая Моисеев Закон при Антиохе Епифане и при Ироде, сохранила в то же время и закваску, необходимую для возникновения христианства. Но взятые сами по себе предосторожности, о которых идет речь, были не более чем ребячеством. Синагога, являвшаяся их складом, сделалась источником заблуждений. Царство ее кончалось, потребовать от нее, чтобы она отреклась, это значило бы требовать от установленной власти того, чего она никогда не делала и не может делать.

Император Домициан. Древнеримский бюст

Иисус вел непрерывную борьбу с официальным лицемерием… Мы видим, что иногда он ссылается на священный текст, оспаривая лживые masores, или предания, фарисеев (Мф.15: 2 и сл.; Мк.7: 2 и сл.). Вообще же он мало занимается экзегетикой; он взывает к совести. Он одним ударом уничтожает и текст, и комментарии. Он прекрасно доказывает фарисеям, как тяжко они изменяют своими преданиями Моисеев Закон, но отнюдь не утверждает, что сам вернется к Моисею. Цель его была идти вперед, а не назад. Иисус был более чем просто реформатором обветшавшей религии; он был создателем вечной религии человечества.

Споры возникали в особенности по поводу массы внешних обрядностей, которые были введены преданием и которых ни Иисус, ни его ученики не соблюдали. Фарисеи резко упрекали его за это… Его в высшей степени оскорбляла та самоуверенность, с которой фарисеи судили о вопросах религии, их показная набожность, которая вела лишь к тщеславной погоне за первенством, титулами, а вовсе не к улучшению сердец. Мысль эта с бесконечной правдивостью и очарованием выражена в одной превосходной притче. «Два человека вошли в храм помолиться: один – фарисей, а другой – мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так:

“Боже, благодарю тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи или как этот мытарь; пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю”. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на него; но, ударяя себя в грудь, говорил: “Боже, будь милостив ко мне грешному!” Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот!”» (Лк. 18: 9—14; ср. Лк. 14: 7—11).

Результатом этой борьбы была ненависть, которую могла утолить только смерть. Еще Иоанн Креститель вызывал против себя такую же вражду (Мф. 3: 7 и сл.; 17: 12–13). Но иерусалимские аристократы, относившиеся к нему с презрением, предоставили простым людям считать его пророком (Мф. 14: 5; 21: 26; Мк. 11: 32; Лк. 20: 6). На этот же раз война была не на живот, а на смерть. На свете появился новый дух, который уничтожил все предшествовавшее. Иоанн Креститель был еврей до мозга костей; Иисус едва заслуживал таковой эпитет. Он постоянно обращается к морали. Он вступает в диспут, лишь когда приводит аргументы против фарисеев, и противник принуждает его, как это всегда и бывает, говорить в одном тоне с ним (Мф. 12: 3–8; 23: 16 и сл.). Его насмешки, его лукавые вызовы поражали противников всегда в самое сердце. И он наносил им незаживающие раны! Не кто иной, как Иисус с божественным искусством выткал ту Нессову рубаху осмеяния, лохмотья которой еврей, сын фарисеев, таскает на себе с тех пор в течение восемнадцати веков. Письмена этого образцового по мастерству высшего осмеяния огненными чертами выжжены на теле лицемера и лженабожного. Несравненные письмена, достойные Сына Божия письмена! Только Бог в состоянии убивать таким способом. Сократ и Мольер едва лишь царапают кожу. А у этого огонь и бешенство прожигают до самых костей.

Но справедливость требовала, чтобы этот великий мастер иронии заплатил жизнью за свой триумф. Еще с самого начала его деятельности в Галилее фарисеи старались погубить его и употребляли против него то средство, которое должно было увенчаться успехом впоследствии в Иерусалиме. Они старались вовлечь в свой спор приверженцев нового политического строя, который в то время установился (Мк. 3: 6). Однако эти попытки окончились неудачно из-за той легкости, с какой Иисус мог от них ускользать в Галилее, и слабости правительства Антипы. Но он сам пошел навстречу опасности. Он отлично понимал, что влияние его неизбежно будет ограниченным, если он не выйдет за пределы Галилеи. Иудея влекла его к себе, словно чарами, он хотел попытаться сделать последнее усилие, чтобы покорить эту мятежную землю, и словно поклялся на деле оправдать пословицу, что пророк не должен умирать где-либо вне Иерусалима (Лк. 13: 38).

Объявление на кресте, гласившее, что распятый – царь иудейский, происходило от явно надуманного обвинения, о котором можно было б и не упоминать, если б не уникальный факт из жизни Иисуса, переданный евангелистом Иоанном: «(Люди) сказали: это истинно Тот Пророк, Которому должно прийти в мир. Иисус же, узнав, что хотят прийти, нечаянно взять Его и сделать царем, опять удалился на гору один» (Ин. 6: 14–15). Характерна и свара иудейских сановников с Понтием Пилатом по поводу надписи: «Пилат же написал и надпись, и поставил на кресте. Написано было: “Иисус Назорей, Царь Иудейский”. Эту надпись читали многие из Иудеев, потому что место, где был распят Иисус, было недалеко от города, и написано было по-еврейски, по-гречески, по-римски. Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не пиши: “Царь Иудейский”, но что Он говорил: “Я – Царь Иудейский”. Пилат отвечал: “Что я написал, то написал”» (Ин. 19: 19–22).

Хотелось бы в данном разрезе отметить одну остроумнейшую версию, которую я встретил довольно давно, но известностью она почему-то не пользуется. А жаль. Ее суть в том, что Пилат, чьи отношения с иудеями и особенно их верхушкой носили откровенно склочный характер (простонародье-то он просто убивал, хотя, с другой стороны, провел в Иерусалим водопровод), имея, разумеется, в своем распоряжении именно римскую стражу при гробе, просто-напросто сам устроил евреям «воскрешение» Иисуса, велев похитить тело из гробницы. Каково? Политические дивиденды налицо, этакий вечный еж в штаны попал, что и сравнить не с чем.

Что же касается «реальности воскрешения», про это уже вполне справедливо писал философ II в. н. э. Цельс, друг Лукиана Самосатского, в «Правдивом слове»: «Есть и другой рассказ, который может изобличить беспочвенность этого учения, – рассказ о его воскрешении, о котором болтают. Чего ради Иисус после страстей своих и, как вы говорите, воскресения своего не явился Пилату, казнившему его, хотя и заявившему, что тот ничего не совершил достойного смерти, или Ироду, царю иудейскому, или первосвященнику иудейскому, или сразу многим достойным доверия лицам, особенно римскому сенату и народу, чтобы они прониклись удивлением перед его деяниями и не стали общим приговором осуждать на смерть его последователей за нечестивость? А между тем он является Марии Магдалине, простой женщине, которая прибыла из какой-то весьма жалкой деревушки и была некогда одержима семью демонами, а с нею – другой Марии, тоже совершенно ничтожной деревенской женщине, и нескольким другим не очень приметным людям; а ведь Матфей говорит, что Иисус предвещал иудейскому первосвященнику, говоря: “Отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных”. Если б он явился людям значительным, то через них все уверовали бы, и ни один судья не стал бы наказывать их, как измышляющих диковинные сказки; а ведь ни богу, ни разумному человеку не должно быть приятно, чтобы многие из-за него подвергались наихудшим наказаниям». Добавлять нечего и незачем.

Суд Пилата. Художник М. Мункачи

Последний момент, хоть он и отдает поверхностной сенсацией, но ведь не исключено. В общем, еще в 1980 г. на окраине Иерусалима в пещере Тальпейота была найдена семейная могила примерно начала нашей эры. Надписи на 6 из 10 надгробий сохранились; имена, в принципе, типичные еврейские, широко распространенные. В общем, там покоились некто Матфей, Иисус – сын Иосифа, Мария – мать Иисуса, Мария – жена Иисуса (немедленно напрашивается прозвище Магдалина, никуда от этого не уйдешь, и еретические писания Дэна Брауна о «коде» Леонардо да Винчи тут вовсе ни при чем, мы такую дрянь и не читали), Иосиф – брат Иисуса и, наконец, Иуда – сын Иисуса. В общем, мало ли в Бразилии Педров?..

А вот теперь мы подходим к самому интригующему и, пожалуй, печальному: как хорошая идея превратилась в плохой культ (для этого придется сделать горькое, длинное, но необходимое отступление). Причем это превращение пошло, по-видимому, сразу. Л.Н. Толстой (1828–1910 гг.) писал, комментируя «Деяния апостолов»: «С того часа, как первые члены соборов сказали: "Изволися нам и святому духу", то есть признали рассуждения собравшихся людей важнее и святее разума и совести человека, с того часа началась та ложь, которая погубила миллионы человеческих существ и продолжает до сей поры свое ужасное дело». «С первых же времен апостолы и первые христиане до такой степени не понимают сущности учения Христа, что учат принимающих христианство прежде всего верить в воскресение Христа, в чудесное действие крещения, в сошествие святого духа и т. п., но ничего или очень мало говорят о нравственном учении Христа, как это видно по всем речам апостолов, записанным в Деяниях. Вера в чудеса, подтверждающая, по их мнению, истинность исповедания, была главное, вера же в самое учение Христа была дело второстепенное, часто и вовсе забытое или непонимаемое, как например, это видно в Деяниях же, из казни Анании во имя Христа, учителя любви, прощения».

«Мы удивляемся на то, как то, что теперь называется христианством, далеко от того, что проповедовал Иисус, и как жизнь наша далека от христианства. А между тем разве это могло быть иначе с учением, которое среди людей, веровавших в то, что бог разделил людей на господ и рабов, на верных и неверных, на богатых и бедных, учило истинному равенству людей, тому, что все люди сыны бога, что все – братья, что жизнь всех одинаково священна. Людям, принявшим учение Христа, оставалось одно из двух: или разрушить весь прежний порядок жизни, или извратить учение. Они избрали последнее».

И здесь Лев Николаевич далеко не одинок. Вот Кант (1724–1804 гг.) гласит: «"Да придет царствие твое", – этого желают все люди. Христос приблизил к нам это царство, но люди на место царства божия устроили царство духовенства, и царство божие не приближается». А вот Генри Джордж (1839–1897 гг.): «Христианское учение учит тому, что бог – отец всех людей и что все люди братья. И потому среди христиан не может быть рабов, не может быть той великой неправды, при которой одна кучка людей может роскошествовать на счет труда бедствующих рабочих. От этого-то богатые люди и преследовали первых христиан, и от этого-то и сделалось то, что, когда стало ясно, что истину нельзя уже скрывать, богатые извратили христианское учение так, что учение это перестало быть истинным христианским, а сделалось служителем богатых».

Пока церковь пребывала в процессе рождения, а затем – гонений со стороны языческих императоров, ей было особо не до догматики. Первые два века ушли у нее на изживание внутри себя демократических начал; проникновение в церковь имущих заставило пересмотреть Христову доктрину о том, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царство Небесное. Экстатические пророки (а о них неоднократно упоминает Новый Завет как о полноправных и деятельных членах христианских общин!) «вымерли, как класс», анархические начала были начисто вытравлены, и вместо «вечерей любви» потихоньку выкристаллизовывается богослужение, центральной фигурой которого становится уже не всякий желающий, а особое лицо – священник, из разряда которых потом выдвигаются епископы (дословно: «надзиратели»). Они тут же обеспечивают себе власть и полномочия от Бога и выдвигают тезис об апостольской преемственности, смысл коей – в следующем: апостолы, основывая различные церкви, поставляли епископов; те имели духовную власть рукополагать священников и других епископов; так возникли «генеалогии» мифических первоепископов, связывавших епископов нынешних с апостолами и, следовательно, Христом, который этих апостолов избрал. При этом очень ревностно стало изыскиваться, правомочен ли такой-то и такой-то епископ, соблюдается ли апостольская преемственность? Не еретиком ли он поставлен, не раскольником ли? Если так, значит, таинство недействительно, и рукоположенные им самим – вовсе не священники! То есть читатель видит, какая возникает благодатная почва для раздоров, интриг и борьбы за вожделенные места, за все то же «седалище Моисеево». Да, как только епископ стал ведать общинной казной, ловко использовав «языческое» представление о «божественной собственности», место стало доходным. Своеобразная система «патроната» позволяла богачам ставить в епископы «своих» людей, обслуживающих их интересы (как и сейчас), превращая, разумеется, какие бы то ни было «выборы паствой» в простую проформу – церковь все более становилась не общиной равных, а учреждением при епископе, надзиравшим за финансами, порядком, проповеднической деятельностью, судебными вопросами и т. д. Прежние «демократические выборы» епископа общиной остались в прошлом, одобрение народом осталось лишь постыдным фарсом (так и доныне: формально на церковных соборах должны присутствовать и миряне, чтобы соборное решение имело силу, но разве что от них зависит?..). Так что еще на рубеже I–II вв. священномученик Игнатий Богоносец, епископ Антиохийский, изрек, что нет церкви без епископата, и на этих самых дрожжах взошел известный афоризм св. Киприана Карфагенского (1-я пол. III в.): «Кому церковь не мать, тому Бог не отец», взятый буквально на щит современной церковью. Получается, это они как бы решают за Бога, кто ему дитя, а кто – нет!

Но это все с одной стороны; нельзя не отметить, что излюбленная концепция советского времени о борьбе епископов за обладание властью, влиянием и церковными деньгами имеет один изъян: как правило, при очередных гонениях в первую очередь страдал епископ. То есть приходится допустить два варианта: либо эти люди были действительно настолько обуреваемы алчностью и властолюбием, что готовы были, возвысясь этаким дубом на равнине, непременно навлечь на себя удар государственной молнии, лишь бы стать «халифами на час», либо – и с этим мы, пожалуй, и согласимся – были все же и достойные пастыри, готовые не только стричь своих овец, но и к самопожертвованию за них и за веру (ну это все, опять же, слишком упрощенно – бывало, паства сама прятала пастыря, а бывало, его просто не могли поймать – или даже не хотели, как в случае с Киприаном Карфагенским, об этом – позже). Кроме того, именно в создании жесткой епископской централизации христианских общин Э. Ренан видит залог и причину их выживания в языческое время. «Павловы» церкви, то есть из язычников, гораздо быстрее откликнулись на этот процесс, нежели аморфные иудео-христианские общины, сохранявшие относительную синагогальную демократию, – поэтому они и увяли, в итоге, если не «перестроились» вовремя. К середине II в. раздел общины свершился – по меткому выражению Ренана, «по одну сторону – пастыри; по другую – стадо». Но он считает, что без епископата, взявшего на себя роль представителей и уполномоченных разрозненных и несходных общин, христианство бы исчезло лет через 300–400, как культ Митры: вышедшие из «революционной горячки» христианской демократии консервативные и аристократические учреждения оказались для церкви спасительными. Но о какой-то близости с учением Христа говорить, пожалуй, уже не приходилось.

Замечательно писал Б. Спиноза (1632–1677 гг.) в «Богословско-политическом трактате»: «Отыскивая причину зла, я не сомневался, что оно возникло оттого, что толпе религией вменялось в обязанность смотреть на служение при церкви как на достоинство, а на церковные должности – как на доходную статью и оказывать священникам высший почет. Ведь, как только началось в церкви это злоупотребление, тотчас у всякого негодяя стало являться сильнейшее желание занять должность священнослужителя, любовь к распространению божественной религии переродилась в гнусную алчность и честолюбие, а самый храм превратился в театр, где слышны не церковные учители, а ораторы. И ни один из таких ораторов не руководится желанием учить народ, но старается вызвать в нем удивление к себе, публично осудить разно с ним мыслящих и учить только тому, что ново и необыкновенно, [т. е. тому] чему толпа больше всего и удивляется… Почти все выдают свои измышления за Слово Божие и стараются только о том, чтобы под предлогом религии принудить других думать заодно с ними… Иеремия (в гл. 7, ст. 4) говорит, что иудеи его времени ложно называли храм Соломона храмом божьим, ибо, как сам он продолжает в той же главе, наименование “божий” можно было прилагать к тому храму только до тех пор, пока его посещают люди, которые чтут его и защищают справедливость; если же его будут посещать убийцы, воры, идолопоклонники и другие преступные люди, тогда он скорее яма для преступников».

Параллельно с возвышением епископата проводилось формирование новозаветного канона, в который были тщательно отобраны лишь некоторые книги, в то время как большинство других подобных сочинений, не устраивавших церковную верхушку, были уничтожены – даже св. Лука свидетельствует в своем Евангелии, что «многие начали составлять повествования» (Лк. 1: 1) о Христе – а в Новом Завете их всего 4; разумеется, были «отчислены» Евангелия и произведения гностического и иных еретических толков («Евангелие Фомы», «Евангелие детства», «Евангелие от Иуды», «Гром. Совершенный Ум» и др.; дольше всех продержалось и чудом сохранилось «Евангелие от Никодима»), но пострадали и такие весьма чтимые ранее и абсолютно демократические сочинения, как «Пастырь» Герма, «Дидахе» («Учение 12 апостолов»), многочисленные апокалиптические сочинения, громящие грешников и богачей (например, «Апокалипсис Петра»).

А когда Константин I дозволил церкви выйти из подполья, тут она и размякла в государственных объятиях. Г. Буасье в работе «Падение язычества» ярко и аргументировано рассуждает по поводу того, что Константин «возглавил» христианскую церковь практически «по привычке», так же, как он являлся главой язычества в качестве pontifix maximus. Что же касается христианских епископов, позволивших это, то он тонко и едко отмечает, что их ошеломили почести, дары и великолепие императорского двора, «обернувшегося» теперь к церкви, и «епископы были подкуплены с первого момента; они 10 лет противостояли всем угрозам, но не могли устоять против некоторых почестей и милостей». За подробностями отсылаем читателя к труду названного автора.

При этом церковь немедленно из гонимой превратилась в гонительницу, так что африканский еретик IV в. Донат Великий задал знаменитый риторический вопрос: «Quid est imperatori ad ecclesiam?», т. е. какое дело императору до церкви? Вся церковная история позволяет вновь задать его – правда, как водится, в пустоту. Кому интересно, может обратиться к трудам итальянских гуманистов, П. Хельчицкого и Л.Н. Толстого, где все сказано предельно точно и ясно, а незашоренному взгляду все это очевидно и ныне. Пресловутая Юстинианова «Симфония» церкви и государства, выставляемая им как дуэт, на деле лишь появление на сцене двоих, из которых один поет, зажав другому рот и оставив только сомнительную честь периодически подлизывать поющему. Достаточно вспомнить византийских патриархов – вполне верноподданного Анастасия, которого Константин V велел выпороть, провезти голым на осле, после чего он продолжил служить; или когда император, готовя одного сына к власти, оскоплял другого и направлял «по духовной линии», чтобы к моменту воцарения у его сына был «готовый» и верный патриарх. Тому же примером – «ручные» митрополиты Ивана Грозного после Филиппа Колычева, допетровские патриархи, исключая тушинского ставленника Филарета Романова и Никона, верноподданнейшие деятели «Ведомства Православного исповедания» (это не ирония, это подлинное наименование!) синодальной эпохи и нынешняя ситуация. А вспомнить константинопольского патриарха, который после захвата турками Константинополя стал всего лишь османским чиновником в ранге трехбунчужного паши, отвечая за суд, покорность и своевременный сбор «шерсти» со своей паствы?! С другой стороны, перед нами вереница убитых и сосланных высоких чинов церкви, осмелившихся воспротивиться государевой воле (патриарх Константин II, казненный за отстаивание иконопочитания; Фома Бекет, архиепископ Кентерберийский; митрополит Филипп Колычев). Выходит, что бы власть ни придумала, ей все дозволится, церковь и слова не скажет, а то и лишнего фимиаму подпустит. Захотел царь-батюшка Павел Петрович стать гроссмейстером католического Ордена иоаннитов (напомним, что с точки зрения православия католики – раскольники) – пожалуйста. Елизавету Федоровну прославили преподобномученицей, хотя она ни пострига не принимала, ни каких бы то ни было обетов (от послушницы до схимницы), а просто блажила, обрядившись в монашку [ «приблатненная», одним словом; какая тут скорбь по мужу – «голубому князиньке» (ох, неспроста его ныне столь усердно почитают в некоторых мужских монастырях!], коль при его жизни за своей сексуальной ему ненадобностью она жила с Джунковским) – кому какое дело?

П. Хельчицкий (XV в.) именует папу и императора двумя большими китами, которые прорвали сеть св. Петра и тем самым выпустили всю прежде изловленную рыбу: «Уловленные апостолами долго удерживались в целой, неповрежденной сети, но когда после них с течением времени люди, чувствуя себя безопасными, заснули, явился враг и насеял плевел между пшеницею, и плевелы так размножились, что пересилили пшеницу и ослабили ее. Крепким сном объяты были христиане в то время, когда император наделил первосвященника имуществом и властью; бесчувственные от тяжкого сна, они дерзнули отвергнуть нищету, в которой пребывали во имя Христово, и променять ее на владычество и честь императорскую и даже выше императорской. Сначала укрывались они в ямах, пещерах и лесах, а потом, глядь, сам император возит священника по Риму, посадив его на белую кобылу. Этим была нарушена чистота и невинность апостольского звания. Поэтому сеть Петрова сильно разодралась, когда вошли в нее эти два великих кита, т. е. первосвященник с королевским владычеством и честью, превышающею императорскую, и император, ввалившийся под кожу веры с языческою властью и должностями. Когда оба эти кита повернулись в сети, она так разодралась, что теперь немного уже остается от нее в целости. От этих двух китов народились множество неправдивых сословий, которые, в свою очередь, дерут сеть веры: во-первых, монахи различного покроя и цвета, потом ученые люди, школьные, университетские, затем настоятели приходов; потом из неученых: разные дворянские роды, украшенные гербами, потом сословия горожан. Каждое из этих собраний и сословий стремится господствовать, приобретая себе земли или хитростью, или насилием, или куплею, или по наследству. Одни из них паны духовные, другие – светские.

Церковь Римская разделилась на три части: светские паны, короли и князья дерутся и защищают церковь, духовенство – молится, а третью часть составляет рабочий люд, который должен обеспечивать телесные потребности первых двух частей. Какое неравенство происходит от такого разделения! Двум сторонам хорошо; они праздны, много жрут, им нипочем тратить деньги или лежать на третьей стороне, подобравши ее под себя, а эта третья сторона в страданиях несет на себе роскошь тех двух обжор. Такое разделение противно Христову учению, по которому весь свет должен составлять едино множество, едино сердце и един дух.

Более всего разодрали сеть веры и дерут ее постоянно два сильных кита: главный владыка духовный и главный владыка светский. Владыка духовный – папа – нарушает закон Христов тем, что, отвергнув нищету, труд, проповедь и другие пастырские обязанности, он приобрел светскую власть и почет и требует, чтобы перед ним кланялись до земли, как перед Богом. Он размножил свои законы, противные закону Божию и вере, так что из-за этих законов люди забыли закон Божий и веру и думают, что вера есть не что иное, как законы великого священника. Во всех своих священных действиях духовенство руководствуется этими законами: оно иначе не умеет молиться, как бормоча установленные законами и нарочито составленные часы, которыми исписаны толстые книги. Считается молитвою, когда в церкви во всеуслышание один поп перекидывается с другим словами и стихами. Невежественный народ, не рассуждая, принимает все это за веру христианскую, и неудивительно, потому что о вере он только и слыхал, что Бога можно видеть в церкви, да что в воскресенье нельзя пахать.

Другой кит, ввалившийся в сеть веры и разодравший ее, есть император с языческим управлением, языческими учреждениями, с языческими правами и законами. До принятия христианства Константином христиане руководились одним законом Христовым без примеси папских и императорских постановлений, не имели короля из своей среды и должны были только платить дань и исполнять другие повинности, как подданные язычников. Когда же император Константин был принят в веру с языческим управлением и языческими законами, тогда невинность и чистота христиан была нарушена.

Нельзя перечислить всех языческих особенностей, которыми осквернены истинная вера и богопочитание; скажем о некоторых, имеющих отношение к императору. Желая господствовать над христианами, Константин и его преемники должны были бы показывать пример самого высокого благочестия, а между тем они живут среди христиан, отступая от веры и совершая дела самые богопротивные. И их слуги и челядь ведут также самую недостойную жизнь, так что они являются в христианском обществе падалью, которая смрадом своим всех заражает. А духовенство и магистры еще оправдывают их, как третью сторону церкви сатанинской, и говорят: “Так подобает их сану; придворные люди должны быть веселыми, свободными, развязными”.

Император пользуется языческою властью своевольно, с гордым довольством и смелостью, вовсе не помышляя о том, что он христианин и властвует над христианами. Не так еще важны телесные притеснения, которые делает император своим подданным, облагая их податями и т. п.: этим наносится ущерб имуществу, и люди обременяются тяжелою работою, но совесть от этого не страдает, если только все эти стеснения переносятся терпеливо. Гораздо важнее то, что светская власть не вменяет себе в грех убивать людей и учинять всякие насилия и заставляет христиан ходить войною друг на друга, и таким образом, преступать заповедь Христову.

Король передает епископу символы светской власти. Прорисовка средневекового изображения

Состояние первой церкви, когда язычники не имели ничего общего с христианами, было самое благоприятное для христиан и могло бы существовать до настоящего времени, если бы по козням сатаны и по слепоте двух лиц, Сильвестра и Константина, не был влит яд в христианство, т. е. власть папская и императорская. С церковью Христовою совершилось подобное тому, что было с иудеями. Прибыв в землю обетованную, они прожили там более четырехсот лет, не имея над собою никаких земных владык и находясь только под охраною бога и его закона; но потом, отвергнув Бога, они стали просить у Самуила царя. Желание их было исполнено, но во свидетельство великого греха, ими учиненного, Бог послал знамение: гром и дождь. Подобное произошло и с христианами с тою лишь разницею, что иудеи желали иметь царя из привязанности к земному, надеясь, что их земные дела пойдут лучше при царе земном, чем при царе небесном; христиане же не отвергали Бога и не желали иметь царя с языческим управлением, но это совершилось под видом блага для церкви, которого ждали от принятия императором христианской веры. Последствия оказались противоположные: чего император прежде не мог ввести между христианами, подвергая их мукам, то он ввел под видом приязни к ним и, соединившись с ними верою, увлек их в языческое неверие. Виновны в этом зле Сильвестр и Константин, но не менее виноваты и те последующие христиане, которые, считая себя совершеннейшими и мудрейшими в понимании веры, доказывают необходимость светской власти для блага церкви.

С течением времени ко множеству рыб, уловленных апостолами, или, иначе, ко множеству верующих, присоединилось много рыб, или сбродов людей, которые разодрали сеть веры. Эти сброды не хотят пребывать в вере или следовать ей, а тянут веру за собою и, имея каждый свои особенности, противные вере, хотят, чтобы они признавались за веру».

Итак, как только Иисус Христос стал «официально разрешенным» Богом, началась его метаморфоза, богословская и культовая. В последней не оказалось ничего нового: для него, как умирающе-воскресающего Бога, пошли в дело и печеные фаллосы-куличи Диониса, и плащаницы Адониса, и Мать скорбящая, претворение воды в вино, распятие (повешение) на древе, положение в пещеру, сошествие во ад, тридневное воскресение, причастие плоти и крови божества – и все прочее средиземноморское накопление религиозного багажа за истекшие тысячелетия. Отличие было одно, и весьма серьезное, приведшее в итоге к устранению всех прочих культов. Древние почитали многих богов; Осирис не имел ничего против того, чтоб его почитали под именем Диониса, Адонис спокойно ассоциировался с Аттисом, и т. п. Главным был дух, а не буква. А здесь – нет. Орфей мог попытаться стать Христом (даже появились изображения Орфея распятого), но зато Христос никак не мог хотя б отчасти, хотя б в каком-то месте стать Орфеем, Дионисом. По крайней мере, официально (а неофициально? Тот еще вопрос!). Попытки были (в т. ч. художественные, отчего мы об этом и говорим), но бесплодные. Тесно ему с другими богами – хотя можно вспомнить, что у императора Александра Севера в «помещении для ларов… стояли изображения и обожествленных государей, только самых лучших, избранных, и некоторых особенно праведных людей, среди которых был и Аполлоний (Тианский. – Е.С.), а также, как рассказывает историк его времени, – Христос, Авраам, Орфей и другие подобные им, а равно и изображения предков» (Элий Лампридий, «Александр Север», 29, 2). Иудейский Бог – ревнитель. Помните – «Шма, Исраэль»? Господь един есть! «Ибо ты не должен поклоняться богу иному, кроме Господа, потому что имя Его – “ревнитель”; Он Бог ревнитель» (Исх. 34: 14). «Ибо Господь, Бог твой, есть огонь поядающий, Бог ревнитель» (Втор. 4: 24). Вот так. По-моему, неплохое объяснение, хотя мы имеем в виду крепкую иудейскую закваску христианства, а вовсе не всемогущество Всевышнего – его давно и блестяще опроверг Секст Эмпирик в III в. н. э. Если сжато: существование зла разрушает идею всеблагого и всемогущего бога; если он может и хочет уничтожить зло, почему же оно до сих существует? Если хочет, но не может – значит, он не всемогущ. Если может, но не хочет – значит, он не благ. Если не может и не хочет – какой же он тогда бог?

Кратко, насколько возможно, обрисуем, какой бог получился из Иисуса Христа. Выход церкви из подполья и становление христианства как государственной религии, выявили насущную потребность унификации богословских идей и воззрений, о чем мы уже упоминали ранее. Это произошло в IV–VIII вв. в результате деятельности так называемых Вселенских соборов. Название свое они получили оттого, что официально на них была представлена полнота церкви «со всей Вселенной», т. е. обитаемого мира по тогдашним понятиям (этим церковное понятие «вселенскости» отличается от нашего, современного; явно, депутатов с Луны или Венеры в виде зеленых пятигрудых женщин с раструбами вместо ушей и носа на них не ожидали). Сейчас, по окончании деятельности Вселенских соборов, догматически считается, что Троица единосущна и нераздельна, т. е. это один Бог в трех лицах (ипостасях, или внешних проявлениях по отношению к миру) – Отца, Сына и Святого Духа. Бог Сын воплотился через Богородицу Деву Марию, став Богочеловеком, соединив в себе две природы – Божескую и человеческую. Согласно Халкидонскому оросу, принятому на IV Вселенском соборе 451 г., церковь исповедует «Христа, Сына, Господа, единородного, в двух естествах» – человеческом и Божественном, – «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого». Это значит следующее: божественная и человеческая природы во Христе соединены «неслитно» (т. е. две природы не образовали новую третью), «неизменно» или «непреложно» (т. е. ни божественная природа не переменилась в человеческую, ни наоборот), «нераздельно» (т. е. хотя две природы и пребывают целыми и различными по свойствам, но отдельно друг от друга не существуют) и «неразлучно» (т. е. соединившись в утробе Богоматери раз и навсегда). С одной стороны, орос был направлен против «разделявших» природы Богочеловека несториан, с другой – против «сливавших» их монофизитов. Мы к нему еще вернемся.

Картина, требующая упорядочения, выглядела действительно весьма пестрой, главных проблем было две: в каких отношениях Бог Сын относился к Богу Отцу в Троице (тринитарные споры) и каким образом в Богочеловеке были соединены две его природы (христологические споры). Самое интересное, что противоборствующие стороны старались апеллировать к Писанию, находя в нем доказательства своей правоты: благодаря его путаности и противоречивости, это было сделать нетрудно. Обойдясь без терминологий и классификаций древних ересей, скажем просто: выдвигались тезисы о том, что страдание Христа как бога на кресте были призрачными – не может же божество страдать! Что вместо Христа был распят «случайный» прохожий, а сам он спасся и жил долго и счастливо. Что вместо Христа на кресте пострадал сам Бог Отец. Что Дух Святой вселился в человека Иисуса во время его крещения, жил в нем, как в доме, и покинул на кресте. Что Бог-Слово заменил собой в Иисусе человеческую душу. Что божественная суть, соединившись с человеческой, полностью переварила ее; как вариант – что Богочеловек имел две природы, но лишь одну волю, божественную. Что бог воплотился, проскользнув сквозь утробу Марии, как через трубу, ничего человеческого от нее не взяв. Что, поскольку нельзя говорить о божестве, что оно родилось, сосало грудь, было шестимесячным и т. п., значит, Мария не может быть Богородицей, а правильно ее именовать Христородицей. И т. д. и т. п. В отношении тринитарности главным тезисом был тот, что Бог Сын, он же Слово Божие, существовал не всегда и являлся не таким же Богом, как Отец, но некоей его высшей тварью (в смысле творением), при помощи – точнее, через посредство – которой Бог Отец сотворил все сущее. Святой Дух – высшее творение Сына, т. о., иерархически он получался еще ниже Бога Отца. В итоге Бог Сын был признан на I Вселенском Никейском соборе 325 г. таким же полноценным и равночестным Богом, что и Отец; то же, по идее, мыслилось и о Духе, но было закреплено лишь на следующем соборе, II Вселенском Константинопольском 381 г. На этом закончилась эпоха тринитарных споров, но начались проистекавшие из них христологические.

Упомянутый выше Халкидонский орос, казалось бы, решил все проблемы, обрисовав все аспекты соединения двух природ в Богочеловеке, но это только на первый взгляд, для успокоения общества. Во-первых, его не все и признали, а во-вторых, что гораздо главнее, в нем оказались скрыты новые мины замедленного действия. Они привели к тому, что в эпоху иконоборческих споров (VIII–IX вв.) обе стороны, как иконоборцы, так и иконопочитатели, одинаково в своем богословии апеллировали к Халкидонскому оросу. На основе одного и того же документа доказывалось, что Богочеловек изобразим и неизобразим. Еще до революции профессор Б.М. Мелиоранский в своей небольшой, но замечательной работе «Философская сторона иконоборчества», рассматривая Халкидонский орос, наглядно показывает тот тупик, в который с ним зашло богословие.

«Суть дела в том, что по православному халкидонскому учению Богочеловек совмещает в одном существе (ипостаси) две такие природы, признаки которых в значительном числе представляются взаимно отрицательными. Это учение об отношении природы Бога и человека было до такой степени общепринято, что, напр., по Дионисию Ареопагиту возможно целое “отрицательное богословие”, т. е. целое учение ο Боге как ο противоположности человеку, получаемое чрез отрицание в применении к Богу целого ряда существенных свойств человеческой природы. Таковы: простота и сложность, вечность и тленность, бестелесность и телесность, несотворенность и тварность и т. д. и т. д. Суммируя оба ряда, мы получим со стороны Божества один признак: абсолютность; со стороны человека тоже один – относительность. Α Богочеловек совмещает в себе, как в одном существе, оба естества и, следовательно, оба ряда признаков, объективно и субъективно, с точки зрения чужих сознаний и его собственного сознания, и даже помимо всяких сознаний, по внешнему представлению и по собственному самосознанию. Он, один и тот же Он, одновременно и абсолютен, и относителен. Поэтому, говорят иконоборцы, единение в нем естеств превышает всякую мысль и всякое понимание. Если же оно выше всякой мысли и понимания, то выше и всякого представления: будучи непредставим, Христос и неизобразим. Что единение естеств в Христе “выше всякого разумения”, в этом православные были с ними согласны; итак, спор иконоборцев с православными на теоретической почве сводился к тому, возможно ли вообразить и изобразить существо, не постижимое для разума? Если νοούμενον Богочеловека (Богочеловек в себе) для ума распадается на два ряда противоречащих признаков, так что самое существование Его непонятно (теоретически непознаваемо), то не должно ли его явление состоять из ряда взаимно противоречащих качеств, дающих в сумме нуль для внешних средств человеческого восприятия, так что Богочеловек, как явление, не должен ли быть признан эмпирически непознаваемым объектом?..

Выходит, что халкидонский Христос не может быть ни описуемым (иконоборцы), ни неописуемым (православные). Это вывод уже решительно невозможный; получается нарушение закона исключенного третьего в области явлений (речь идет ο видимом евангельском Христе). Очевидно остается выбор: или отречься от догмата веры, признать халкидонского Христа за паралогизм, логическое monstrum, произвольное сочетание несовместимых признаков, сводящееся к бессмысленному сочетанию противоречивых терминов (так и поступают новейшие протестанты); или же, сохраняя веру в соборный догмат, должно признать, что в Богочеловеке логическая противоречивость существа не мешала ни Его реальности, как вещи в себе, ни Его постижимости, как явления; иными словами, что а) логические законы не могут иметь силы для вещей в себе (именно – закон невозможности противоречия) и b) что совмещение в вещи в себе противоречащих качеств не ведет неизбежно к появлению в ней, как в явлении, взаимно исключающих друг друга признаков; сверхрациональная вещь в себе (Халкидонский Богочеловек) может дать вполне постижимое явление (эмпирический Иисус Христос), логически постижимой связи между ними может и не быть».

Исхождение Святого Духа от Бога-Отца и Сына, согласно Филиокве. Неизвестный художник

Таким образом, Богочеловек оказался химерой, неподвластной разуму и логике. Впрочем, церковь часто ими брезговала (в этом отношении, впрочем, византийское богословие стоит намного выше нашего современного доморощенного, к которому вполне заслуженно можно применить высказывание М.Е. Салтыкова-Щедрина из его произведения «Добродетели и пороки»: «Родившись в навозе, они предпочитали задохнуться в нем, лишь бы не отступить от староотеческих преданий»), поэтому VII Вселенский собор 787 г. решил проблему авторитарно: «Мы исповедуем вселенский догмат, ибо веруем Духу Святому, и Христа исповедуем видимым и описуемым, так как верим Евангелиям, хотя бы и невозможно было понять, как существует такое совмещение».

Христос, поддерживаемый двумя ангелами. Художник П. Веронезе

Глава 9

Китайские божества и генезис даосской доктрины бессмертия

Китай – сам по себе Вселенная, причем во многих отношениях. Поэтому писать о его мифах, не будучи китайцем, немножко боязно, ибо делать занятную сказку из философско-космогонической бездны нелепо и недостойно. Одной любви к Китаю здесь явно мало, предмет необъятен, привычные категории и понятия для анализа явно непригодны. Что европейцу черно-белое, то китайцу Дао, одним словом.

Не знаю, насколько все это живо в самих китайцах и как они сами все это осознают в себе и окружающем мире, но ведь вся прелесть в том, что здесь мы имеем дело не с полуистлевшими папирусами или полустертыми надписями на древних камнях, а с живой традицией. Автору неоднократно довелось в свое время понаблюдать за китайцами на не столь отдаленной от них территории – в Таиланде, отметить особенности их поведения, мировосприятия, достоинства и недостатки, плюсы и минусы… Ознакомиться с верованиями и традициями (есть в Паттайе такие заповедные места – Ват Ян, «Китайская горка» у горы Будды и т. п.). Видеть почитание Конфуция и Лао-цзы, божеств и древних военных героев, вереницу стендов с добродетелями, сопровождаемых рассказами и рисунками о том, как должно чтить родителей и старших, помогать им, заботиться о детях, животных, друг друге… В общем, жив Конфуций! Видел и не всегда скрываемое негативное отношение к «варварам», и гордое осознание того, что за твоей китайской спиной, если что, еще полтора миллиарда таких же… Видел праздники и ритуальные действа. Как ни крути, а Поднебесная, проходя исторические зигзаги расцветов и падений, разваливаясь на мелкие враждующие меж собой кусочки и вновь объединяясь, переживая варварские нашествия и завоевания – хоть прямые, хоть культурные, уже более 5000 лет хранит свою культуру (письменно – и то 3500 лет!) и осознание себя чем-то единым, существующим всегда, прямым развитием того, что там некогда существовало… Скажем прямо, мало кто может этим похвастаться, не кривя душой. Да скорее всего, никто. Итальянцы – далеко не римляне; нынешние греки, морально и духовно искалеченные многовековым османским игом, имеют немного сходства со своими великими беспокойными пращурами; не говоря уж о том, что нынешние египтяне – это 90 процентов арабов плюс немного берберов и лишь жалкая толика коптов – наследников меднокожих подданных фараонов. Разве что еще евреи могут сравниться с китайцами по уровню верности языку, вере, традициям и т. п., хотя тут все же совершенно иной случай: народ есть, а государственность его, не раз погибавшая в древности, лишь не так давно (а по историческим меркам – вообще чуть ли не вчера) возродилась и ныне пребывает в младенческо-турбулентном состоянии. Но мы отвлеклись.

Китайские мыслители, как люди архиумные, относились к бессмертию либо скептически, либо как минимум безразлично. Можно сказать, оно их не интересовало. И, конечно, позднейшее обожествление Лао-цзы и Конфуция фактически обратилось в такой же неожиданный и необычный фарс, как и обожествление и Христа, и Будды в Махаяне («Большой колеснице»). Такова, видимо, печальная участь большей части религиозных реформаторов – становиться благочестивой выхолощенной тушкой для обмана верующих.

Лао-цзы (он же Ли Эр) жил примерно в VI–V вв. до н. э. и был хранителем архива и библиотеки в царстве Чу на юге Китая (уезд Кусянь); предположительно встречался с Конфуцием, и последний именно от него воспринял основополагающую для своего учения мысль о ритуале. Главное произведение (или древнейшая его часть) – диалектический трактат «Дао дэ цзин» («Канон Пути и его Благой Силы», «Книга о Дао и дэ»). Изуверившись в возможности ввести свое учение в Китае, он покинул его, записав на прощание свое учение в вышеназванный трактат и передав его начальнику пограничной заставы Инь Си. Дальше пошли мифологизация и бессмертие. Уверяют, что «старик Лао» родился из чрева матери уже умудренным стариком; однако старческая немощь, видимо, не коснулась его репродуктивной способности, ибо, уйдя из Китая в Индию, он стал, ни много ни мало, отцом… будущего Будды (доктрина «хуа ху», т. е. «просвещение варваров», III в.); в менее сказочном варианте он стал учителем Будды и еще 28 учеников. Дальше – больше. Философа начинают почитать как «Престарелого государя», Лао-цзюня, наставника мифических (и тоже обожествленных) императоров Китая, в т. ч. Хуан-ди («Желтого императора», не будем путать его с кровавым тираном, первым объединителем Китая Цинь Ши Хуан Ди (258–210 гг. до н. э., правил царством Цинь с 245 г., всем Китаем – с 221 г.), известного своей терракотовой армией и провозгласившего: «Книги – в огонь, ученых – в яму»). В правление династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.) Лао-цзы объявлен бывшим изначально, прежде Неба и Земли, и, как своеобразному умирающе-воскресающему богу, ему приписана способность периодического воплощения в этом мире.

Автор в образе божества долголетия на китайский Новый год. Тайланд, 2005 г.

Да, в его учении о Дао и дэ есть намеки на теорию бессмертия, но общепризнано, что они – более позднего времени, когда философский даосизм начал перерождаться в элементарную религию (рубеж эр).

Ложбинный дух бессмертен,

Его называют Сокровенной Самкой.

Врата Сокровенной Самки —

Корень Неба и Земли.

Как нить, в бесконечность тянется он,

Используй его без усилий!

(«Дао дэ цзин», 6)

Тогда же, во времена Лао, признавалось, что душа смертна (а вернее – души, т. к. их в человеке много, животных (по) и мыслящих (хунь), и для «подлинного» Лао бессмертие имело сугубо моральное значение, не более того, никакой метафизики: «Кто умер, но не забыт, тот бессмертен» («Дао дэ цзин», 33). Гибнет тело – рвется его связь с духом ци, материально-энергетической субстанцией, и она рассеивается в природе. Так же разъединяются и гибнут души. Поэтому ранних даосов интересовало максимально возможное продление физического существования (отсюда их разного рода медицинские практики, дыхательные упражнения и поиски эликсира бессмертия). «Тело – колесница духа». Тело бессмертно – и дух бессмертен. Тело умерло – и дух погиб. Истинный бессмертный даос (сянь, шэнь-сянь) трансформировал свое тело, «изживая» все смертное, при этом начинал обладать сверхъестественными способностями типа полетов по воздуху и т. п. Вместе с тем он сливался с дао – первоосновой всего сущего.

Это было первой брешью для «безудержной поповщины», но цитадель пока еще держалась. Даос Чжуан-цзы (IV–III вв. до н. э.) писал: «Однажды получив свое тело, мы обладаем им до самой смерти и не можем взять себе другое. Не зная покоя, мы плывем по бурным водам жизни, неудержимо стремясь, словно скачущий конь, к общему для всех концу. Как это печально! Мы изнемогаем всю жизнь в бесплодных усилиях, в трудах и заботах проводим дни и даже не ведаем, за что нам выпал такой удел. Как это горько! Для чего говорить о бессмертии, коли тело наше рано или поздно обратится в прах, а вместе с ним исчезнет и сознание? Вот поистине величайшая из людских печалей! Неужто жизнь человека и впрямь так неразумна? Или я один такой неразумный, а другие умнее меня? Если вы следуете за своими сложившимися взглядами, как за наставником, то кто среди людей не будет иметь наставника? Почему таким наставником может быть только тот, кто умеет делать выбор в соответствии со своими убеждениями? Ведь и невежда способен поступать так же. Рассуждать об истине и лжи, прежде чем появится ясное понимание их природы, – все равно что “отправляться в Юэ сегодня, а приехать туда вчера”. Это значит объявлять существующим то, чего нет. А как несуществующее сделать существующим, не знал даже великий Юй. Я же и подавно знать о том не могу» («Чжуан-цзы», Внутренний раздел, 2: «О том, как вещи друг друга уравнивают»).

«Воскрешением» он пользуется только для экспрессии философской притчи – как, к примеру, о черепе: «Когда Чжуан-цзы пришел в земли Чу, он наткнулся на голый череп, уже побелевший от времени, но еще крепкий. Хлестнув череп плеткой, Чжуан-цзы стал расспрашивать его: “Довела ли вас, учитель, до этого безрассудная привязанность к жизни? Или вы служили побежденному царству и сложили голову на плахе? Довели ли вас до этого беспутная жизнь и поступки, опозорившие ваших родителей, жену и детей? Довел ли вас до этого голод и холод? Или, может быть, вас довела до этого тихая смерть, пришедшая после долгих лет жизни?”

Так Чжуан-цзы поговорил с черепом, а потом положил его себе под голову и лег спать. В полночь череп явился ему во сне и сказал: “Ты говорил, как любитель попусту рассуждать. В речах твоих отобразились заботы живых людей. Умершим они неведомы. Желаешь ли ты выслушать глас мертвого?”

– Да, – сказал Чжуан-цзы.

– Ну так слушай. Для мертвого нет ни государя наверху, ни подданных внизу, ни времен года. Безмятежно следует он круговороту Неба и Земли, и даже утехи державного владыки не сравнятся с его счастьем.

Чжуан-цзы не поверил этим словам и спросил: “А хочешь, я велю Владыке судеб вернуть тебя к жизни, снова дать тебе тело, воскресить твоих родителей, жену и детей, друзей и соседей?”

Череп словно бы нахмурился грозно и сказал: “Да разве сменю я свое царственное счастье на человеческие тяготы!”» («Чжуан-цзы», Внешний раздел, 18: «Высшее счастье»).

Показателен для его отношения к торжеству жизни по сравнению с религиозным дурманом пример с черепахой: «Чжуан-цзы ловил рыбу в реке Пу. Чуский правитель направил к нему двух сановников дафу с посланием, в котором говорилось: “Хочу возложить на Вас бремя государственных дел”. Чжуан-цзы, не отложив удочки и даже не повернув головы, сказал: “Я слышал, что в Чу имеется священная черепаха, которая умерла три тысячи лет тому назад. Правители Чу хранят ее, [завернув] в покровы и [спрятав] в ларец, в храме предков. Что предпочла бы эта черепаха: быть мертвой, но чтобы почитались оставшиеся после нее кости, или быть живой и волочить хвост по грязи?”

Оба сановника ответили: “Предпочла бы быть живой и волочить хвост по грязи”.

Тогда Чжуан-цзы сказал: “Уходите! Я [тоже предпочитаю] волочить хвост по грязи”» («Чжуан-цзы», Внешний раздел, 17: «Осенний разлив»).

Даос Ле-цзы (IV в. до н. э.) также ярок и убедителен, цитируя знаменитого гедониста Ян Чжу: «Мэн Суньян спросил Ян Чжу:

– Предположим, есть человек, который ценит жизнь и бережет тело. Может ли он жить вечно?

– По закону природы бессмертия не бывает.

– А может ли он продлить свою жизнь?

– По закону природы нет и долгой жизни. Жизнь нельзя продлить тем, что ценишь ее, здоровье нельзя сберечь тем, что заботишься о нем. Да и какой прок от долгой жизни? Все наши чувства, наши пристрастия и наклонности таковы, какими они были в старину. Опасности и удобства для нашего тела, радости и горести нашей жизни, удачи и неудачи, благоденствие и смута в мире таковы, какими они были и в старину. Все это мы уже видели, слышали, все испытали. Даже и сотни лет достаточно для того, чтобы мы насытились жизнью. Неужто мы сможем и дальше нести бремя этой жизни?

– В таком случае ранняя смерть лучше долгой жизни? – спросил Мэн Суньян. – И стало быть, чтобы добиться желаемого, нужно ходить по лезвию меча и ступать по остриям пик, бросаться в кипящую воду или огонь?

– Нет. Пока ты жив, откажись от умствования, положись на свои природные влечения и спокойно жди смерти. Пусть смерть свершит дело, ты же отрекись от умствований и положись до конца на свою отрешенность. Тогда ничто не будет потеряно, ибо ты ни на что не будешь полагаться. К чему торопить или задерживать события?» («Ле-цзы», 7: «Ян Чжу»).

Чжуан-цзы. Древнекитайское изображение

Также Ле-цзы передает такой разговор с Ян Чжу; стоит обратить внимание на то, что в конце по поводу бессмертия появляется уже нечто вроде «вопросительного знака»: «Некогда жил человек, который утверждал, что знает секрет бессмертия. Правитель Янь послал за ним гонца, но гонец замешкался в пути, и тот человек умер, прежде чем его нашли. Царь очень разгневался на гонца и хотел его казнить, но царский советник сказал ему:

– Люди больше всего страшатся смерти и превыше всего ценят жизнь. Тот человек лишился собственной жизни, как же мог он сделать вас бессмертным?

И царь не стал казнить гонца.

Некий человек по имени Ци-цзы тоже хотел научиться бессмертию и, узнав, что человек, знавший секрет бессмертия, умер, с досады бил себя кулаком в грудь. Узнал об этом некто Фу-цзы и стал над ним смеяться:

– Тот, кто, желая научиться бессмертию, огорчается, когда его учитель умирает, сам не знает, чему хочет научиться!

Тогда третий человек по имени Ху-цзы сказал:

– Фу-цзы не прав. Бывает, что человек обладает знанием, но не умеет пользоваться им. А бывает, что владеющий искусством сам не знает его секрета. В царстве Вэй жил человек, умевший хорошо считать. Перед смертью он поведал секрет своего искусства сыну. Сын запомнил слова, но не знал, как применить их. Какой-то человек стал его расспрашивать об этом, и он передал ему те слова. И тот человек научился считать не хуже, чем это делал отец. Почему в таком случае смертный человек не может поведать секрет бессмертия?» («Ле-цзы», 8: «Рассказы о совпадениях»).

Одним из них поделился некий Гунсунь Чо, как рассказывает древняя китайская энциклопедия III в. до н. э. «Люй-ши чунь цю»: «Среди жителей княжества Лу был Гунсунь Чо, он говорил людям: “Я могу оживить мертвого человека”. Люди спросили, как он это делает. Тот ответил: “В действительности, я могу излечивать паралич одной стороны тела, но если я удвою [дозу] лекарства, лечащего паралич, то смогу оживлять и мертвого”» (суть в том, что древние китайцы полагали, что смерть человека – это паралич обеих половин его тела, т. о. Гунсунь полагал, что, механически удвоив дозу для излечения одностороннего паралича, он может воскресить мертвого – как полного паралитика) («Люй-ши чунь цю», раздел III, «Шесть рассуждений», гл. 25, ч. 2: «Различайте классы предметов»).

Ну это еще полбеды, прикладное знахарство, а как вам понравятся эти бесценные рецепты? «Если взять жабу (вариант – рыбу. – Е.С.), прожившую десять тысяч лет, и летучую мышь, высушить их в тени, размолоть в порошок и принять внутрь, то можно прожить до сорока тысяч лет. В горах можно увидеть карликов, ездящих на колесницах или верхом на лошадях. Рост их семь – восемь вершков. Если схватить такого карлика и проглотить, то станешь бессмертным. Зверь фэншэншоу («зверь, рожденный ветром», некое подобие барса. – Е.С.) живет в больших лесах у Южного моря. Чтобы поймать его, ставят сети. Затем собирают несколько телег хвороста и сжигают его. Хворост сгорает, но зверь остается нетронутым. Если рубить его ножом, нож его не берет. Когда бьешь по нему, то кажется, что ударяешь по кожаному мешку. Его можно убить, только ударив по нему несколько тысяч раз железным молотом. Уже будучи мертвым, он открывает рот против ветра и ждет, когда туда попадет ветер, затем оживает и убегает. Он умирает только тогда, когда ему затыкают нос травой чанпу, растущей на камнях. Надо смешать его мозг с цветами хризантемы и принять внутрь. Приняв десять цзиней, можно прожить пятьсот лет» (Гэ Хун, «Бао Пу-цзы», гл. «Лекарство бессмертия»).

Критический мыслитель-полемист Ван Чун (27—104 гг. н. э.) писал: «Согласно природе неба и земли, [всегда] можно зажечь новый огонь, но [никогда] нельзя заставить снова загореться огонь, [уже] погасший; всегда можно дать начало новой человеческой жизни, но никогда нельзя воскресить умершего человека. Если бы потухший пепел мог снова стать пылающим огнем, тогда и я имел бы веские основания утверждать, что умерший человек может снова стать [живым] существом. Но, как известно, когда огонь потух, его невозможно воспламенить снова, и тем более ясно, что мертвый человек не может превратиться в духа… После смерти человека пять вместилищ разлагаются, а когда они разлагаются, то пять постоянств утрачивают свою основу. А когда разрушается вместилище разума, то исчезает и то, что является разумом. Тело формируется благодаря жизненной энергии, а жизненная энергия приобретает способность познания благодаря телу. В Поднебесной нет самовоспламеняющегося огня. Как же может существовать на свете такое тончайшее жизненное начало, которое не обладало бы плотью, а обладало одним только сознанием?.. Смерть человека подобна потуханию огня. Гаснет огонь – и пропадает [от него] свет, умирает человек – и разум [его] не проявляется. Оба [эти] явления одного порядка. Отсюда вывод: те, кто все же полагает, что мертвые обладают сознанием, ошибаются… Вешние воды не могут снова стать льдом, как же душа умершего сможет вновь обрести телесную форму? [Вот] живут вместе в одном доме ревнивый муж с ревнивой женой, развратное поведение и беспутная жизнь [каждого из них] вызывают гневные сцены, драки и ссоры. [Допустим, что] муж умирает и жена снова выходит замуж или жена умирает и муж женится снова. Если бы [после смерти] сохранялась способность к знанию, то, узнав о случившемся, [умерший] должен был бы пребывать в великом гневе. В действительности же умершие, муж ли, жена ли, [в этом случае] остаются недвижными и безмолвными, вступившие же в новый брак не обращают [на умерших] никакого внимания, и это не имеет [для живых] дурных последствий. Это [тоже] доказывает, что [мертвые] не обладают [способностью] к познанию.

Когда Конфуций похоронил свою мать в Фан, то пошел такой сильный дождь, что могилу в Фан размыло. Услышав об этом, Конфуций горько зарыдал и молвил: “Древние не исправляли могил” – и не стал восстанавливать [могилу]. Если бы мертвые обладали сознанием, то не преминули бы разгневаться на человека, не исправившего [их могил]. Зная об этом, Конфуций должен был бы поспешить исправить могилу, чтобы ублаготворить почившую душу [своей покойной матери], однако он не привел в порядок [ее могилу]. [Так], совершенномудрый человек, постигающий все до конца, понимает, что [мертвые] не обладают сознанием… Когда человек умирает, он не становится духом, не обладает сознанием, не может говорить и, следовательно, не может вредить людям… Когда [человек] умирает, его кости сгнивают, мышечная сила пропадает, руки и ноги не в состоянии двигаться. И хотя бы даже [его] тончайшая жизненная энергия еще сохранялась, но ее едва хватило бы на вдох и выдох, и ни на что более. Так как же он смог бы причинить ущерб людям?» («Лунь хэн», ХХ, 3, «О смерти»).

Ван Чун выступал против все более усиливавшихся даосских суеверий (хотя он признавал философию исконного даосизма касательно инь-ян, «пневмы» как предопределения индивидуальной человеческой природы и т. д.), оперируя не только логикой, но и передовыми научными данными, однако его писания, направленные «против измышлений и лжи», в итоге остались гласом вопиющего в пустыне. Ситуация постепенно изменилась, доктрина сурового даосского материализма была в корне пересмотрена. Естественно, старик Лао стал одним из трех величайших почитаемых богов («трех чистых» – это изначальный небесный владыка Юаньши тянь-цзунь (он же владетель небесной драгоценности Тянь-бао-цзунь), небесный достопочтенный нефритовый император Юй-хуан тянь-цзунь и наш философ, высочайший владыка Лао, высочайший древний властитель – Тай-шан Лао-цзунь), а также предводителем восьми бессмертных. Сюжет «8 бессмертных пересекают океан для встречи с богиней Запада» очень известен в китайском искусстве. К этим персонажам относят людей, некогда смертных, однако обретших бессмертие своими благими делами. Это 1) даосский патриарх Люй Дунбинь – отшельник, поэт, владелец волшебного меча, рассекающего нечисть и отсекающего в человеке страсти, и мухобойки, покровитель литераторов, чудесно зачатый от небесного журавля (иногда изображается с младенцем на руках, как податель долгожданного потомства); 2) хромой врач и ученый Ли Тегуай – «железная клюка» (изображается с вышеупомянутой клюкой и тыквой-горлянкой), покровитель врачей, больных и астрологов; 3) обладатель эликсира бессмертия, алхимик, каллиграф, полководец-неудачник Чжунли Цюань (изображается с волшебным опахалом или веером, способным воскрешать мертвых), покровитель воинов; 4) музыкант Хань Сянь-цзы (изображается с флейтой), соответственно, покровитель музыкантов; 5) презиравший богатство и знатность чиновник Цао Гоцзю (изображается с погремушками и нефритовой дощечкой – признаком высокопоставленного чиновника, имеющего право входить с докладом к императору), покровитель чиновников и актеров; 6) колдун Чжан Голао (изображается с барабаном и мулом, которого, в случае нужды, он мог складывать, словно бумажного), оборотень белой летучей мыши, покровитель стариков; 7) персонаж неясного пола, то ли женщина, то ли мужчина (но вряд ли и то, и другое), юродивый (юродивая) Лань Цайхэ (изображается с корзиной цветов) – покровитель(ница) садовников и цветоводов; 8) наконец, точно дама – пророчица Хэ Сяньгу – «бессмертная дева Хэ», китайская Золушка (изображается с флейтой из персикового дерева, корзиной цветов или лотосовым цветком, половником из бамбука), покровительница домохозяек. Разумеется, от провинции к провинции состав великолепной восьмерки мог меняться, причем значительно, но это уже не суть важно. Огромную композицию из статуй в полный рост (4 м в высоту с постаментом и 11 м в длину) можно видеть в паттайском Китайском музее (Анек Кусала Сала, он же Вихарнра Сиен на территории религиозно-паркового комплекса Ват Ян). Статуй Лао-цзы, едущего на буйволе, там тоже много.

В итоге, как указывает известный религиовед и китаевед Е.А. Торчинов, даосизм выработал следующую градацию бессмертных (изложено в «Баопу-цзы»): 1 – «небесные бессмертные», вознесшиеся на небо и поселившиеся в небесных покоях, фактически выжив оттуда прежних божеств; 2 – «земные бессмертные», скрывающиеся в горах и пещерах и занимающиеся практикой, которая переведет их в первый разряд; 3 – «бессмертные, освободившиеся от трупа», – т. е. те, которые обрели земное бессмертие через смерть и воскресение, – что особенно важно для темы нашей книги.

Лао-цзы покидает Китай верхом на буйволе. Древнекитайское изображение

Есть и иная классификация, пятеричная: 1 – «демонические бессмертные», преданные Дао люди, однако не достигшие нужных результатов; после смерти они не умирают, но становятся гуями – благими демонами или призраками; 2 – «человеческие бессмертные», даосы, накопившие много энергии дэ, избавившиеся от болезней и продлившие свою жизнь до бесконечности; 3 – «земные бессмертные», поддерживающие круговорот своих душевных энергий «внутренней алхимией», «магией бессмертия»; 4 – «святые бессмертные» – те же «земные», но изжившие из себя отрицательную энергию «инь», создавшие себе новое тело полностью из «ян» и приведшие себя к гармонии с миропорядком; 5 – «небесные бессмертные», соединившие свое дэ с космическим и ставшие «небесными чиновниками».

Небесный (Нефритовый) император Юй ди и Мать-Владычица Запада Си Ванму в отплату за совершение соответствующих ритуалов могут перевести души усопших в разряд бессмертных небожителей. Си заведует вратами бессмертия и является хранительницей его секретов. В саду этой богини, в западной части небес, где расположена ее резиденция на горе Куньлунь, растут знаменитые персики бессмертия, появляющиеся раз в 3000 лет, и ими она угощает небожителей. В замечательном романе-эпопее У Чэнъэня (1500–1582 гг.) «Путешествие на Запад», преисполненном критикой тогдашних даосов и известном в России по китайским полнометражным мультфильмам про царя обезьян Сунь Укуна, есть эпизод, когда мятежный примат, безобразничая в небесных чертогах, сожрал эти самые персики, приготовленные для пира богов, и запил их эликсиром бессмертия, которым тоже заведовала Си. Образ богини Запада весьма интересен, поскольку заметно эволюционировал: изначально это была жившая в горной пещере ярая демоница с хвостом барса, зубами тигра и всклокоченными волосами, а затем стала приятной толстушкой «тридцати с лишним лет, красотой покоряющей мир», с нефритовой шпилькой-заколкой. Ле-цзы пишет, как у нее гостил большой любитель путешествий и удовольствий царь Му: «Затем он пришел погостить к Матери-Царице Запада и пировал с ней над Озером Белой Яшмы. Мать-Царица Запада пела царю, а он пел ей, но слова его песни были печальны. Видя, как солнце, проделав свой дневной путь в десять тысяч ли, заходит за западную гору Янь, он сказал со вздохом:

– Увы! Я, будучи царем, презрел благочестие ради удовольствий. Разве не осудят меня за это грядущие поколения?» («Ле-цзы», гл. 3: «Царь Му»).

Правда, ярый барс (или тигр) доныне порой сопровождает ее, равно как и лунные нефритовые зайцы, толкущие в ступах траву бессмертия (изображение богини с ее слугами-зверями имеется на многих гробницах эпохи династии Хань. Парное изображение – Нефритовый император с драконом). Поясним: именно в образе погруженного в это занятие лунного зайца китайцы видели пятна на Луне, и они доныне пекут лепешки с его изображением на праздник Середины осени; буддийская легенда гласит о том, что заяц пожелал накормить собой Будду и прыгнул в огонь, чтоб зажариться, но милосердный учитель тут же достал его и закинул на Луну. Японский аналог Лунного зайца, Гэтто, толчет листья лаврушки, которые тоже считаются продлевающими жизнь.

Праздник Середины осени – вообще сугубо лунный; кроме того, он непосредственно связан с нашей темой умирающих и воскресающих божеств. В работе «Календарные обычаи и обряды народов Восточной Азии. Годовой цикл» сказано: «Торжественнейший момент в празднествах Середины осени наступал поздним вечером, когда женщины, нередко украсившие себя, по обычаю, цветами коричного дерева, отбивали поклоны Богине луны, известной в китайском фольклоре под многими именами: Лунная госпожа, Фея лунного блеска и т. д. При свете луны женщины и дети просили хозяйку лунного дворца отведать вместе с ними лунных лепешек, жгли специальную “бумагу лунного света”, а пепел ее раздавали домочадцам… В представлении древних китайцев, как и многих других народов мира, луна, каждый месяц умирающая и воскресающая вновь, символизировала бессмертие, обретаемое через смерть. Естественно, что и Лунная госпожа представала в китайском фольклоре хранительницей секрета вечной жизни (даже если, как утверждается в популярных легендах позднейшего происхождения, она открыла его случайно), а ее присутствие среди людей в эту ночь могло вдохнуть в них новые силы. Народная фантазия населила луну еще несколькими необычными существами. Все они пришли в позднейший фольклор из древних мифов, но получили в нем новую жизнь. Среди них мы встречаем трехпалую жабу, которая считалась в Китае бессмертной тварью и перевоплощением Лунной госпожи (это коварная жена стрелка И, о ней – позже. – Е.С.). Другим популярным персонажем китайской (как и мировой) лунной мифологии был заяц, причем последний, подобно лунной жабе, первоначально мог быть хромым. Известно, что в Древнем Китае коленной чашечке зайца приписывали магические свойства. Во время осенне-зимних празднеств ее вырезали из лапы жертвенного зайца и клали в ритуальную пищу. Найти ее считалось добрым предзнаменованием… Хромоту жабы и зайца следует расценивать, вероятно, как указание на хтоническую природу этих существ. Впоследствии связь зайца с вечной жизнью была перетолкована на новый лад: в последние два тысячелетия китайцы думали, что заяц на луне толчет в нефритовой ступе порошок бессмертия. Изображения лунного зайца ставили на алтарь во время чествований луны, а статуэтки лунного зайца, одетого тоже по новейшей моде – в костюм военачальника, в дни осеннего праздника продавались повсюду на улицах китайских городов. Считалось, что заяц сидит под кроной кассии – волшебного дерева, из листьев которого приготовляется эликсир вечной жизни».

Теперь переходим от даосизма к конфуцианству. Так же, как Лао-цзы, Конфуций (552–479 гг. до н. э.), он же «учитель 10 000 поколений Кун Фу-цзы», провел тяжелую жизнь. Он был придворным чиновником высокого ранга, но не мог прийтись ко двору из-за своих морально-нравственных убеждений. Он нищенствовал и порой голодал: «Учитель говорил: “Я радость нахожу и в том, когда живу на отрубях с водой, сплю, подложив ладошку вместо изголовья. Богатство, знатность, обретенные нечестно, мне кажутся проплывшим мимо облаком”» («Лунь юй», VII, 17). «Учитель сказал: “Не достоин быть ученым тот, кто думает о сытой и спокойной жизни”» («Лунь юй», XIV, 2). Перемещаясь по Китаю со своими учениками и пропагандируя свое учение о государстве, пользе соблюдения ритуала, «исправлении имен», «благородном муже», любви к людям, почтительности и т. п., он в эпоху Хань также оказался признанным святым, равным «совершенномудрым правителям» древности. Автор видел его храм в Паттайе, на «китайской горке». Хотя сам он рекомендовал не углубляться в духоизучение: «Фань Чи спросил учителя о мудрости. Учитель сказал: “Должным образом служить народу, почитать духов и держаться от них подальше – в этом и состоит мудрость”» («Лунь юй», VI, 20»); «Учитель не высказывался о чудесном, силе, смуте, духах» («Лунь юй», VII, 21). «Еще не зная, что такое жизнь, как узнать, что такое смерть? …Еще не умея служить людям, как суметь служить навям (духам)?» («Лунь юй», XI, 12). Очередная ирония судьбы…

Конфуций. Гравюра XVIII в.

Говоря о китайских умирающих и затем воскресающих божествах, большую их часть можно выделить в одну группу. Суть проста: доброго человека постигает несчастье, незаслуженная смерть, в результате божественной справедливости убитый или покончивший с собой возрождается в виде благого божества. Такова судьба, например, Гуань Ди – бога верности и войны. Попав в плен, этот китайский полководец Гуань Юй (II в. н. э.) отказался стать предателем и был жестоко казнен; после этого он стал богом, широко почитаемым в Китае. Ему посвящены не только отдельные храмы, но и множество домашних молелен. Он легко узнается по своему красному лицу, которое он обжег, когда враги подожгли храм, где он укрывался после спасения им женщины, которую начальник уезда против ее воли сделал своей наложницей, за что и был убит Гуанем.

Чжун Куй – бог-убийца демонов. В земной жизни он был бедным ученым, смогшим сдать государственные экзамены. Они давали право на занятие той или иной высокой должности, и порой соискатели тратили годы на их сдачу, и не всегда им это удавалось. Кую это удалось, но он был столь некрасив, что ему в должности было отказано, и в знак протеста он покончил с собой на ступенях императорского дворца. Позже он был явлен как убийца демонов, спасший императора от духа болезни, за что ему были совершены государственные похороны и торжественно провозглашено, что он стал всеимперским убийцей демонов. Слабое утешение, на самом деле. Есть и другой вариант, менее позорящий верховную власть: «Некогда в императорских покоях было изображение Чжун-куя, нарисованное У Дао-цзы. В объяснении к рисунку был дан текст танского времени: “Однажды император Мин-хуан в годы правления под девизом Кай-юань беседовал с У Ли-шанем. Затем он вернулся во дворец, заболел лихорадкой и болел больше месяца. Однажды ночью во сне увидел двух бесов – большого и маленького. Маленький стащил у Тай-чжэнь (Ян-гуй-фэй) ароматный мешочек-амулет и флейту из лучшего нефрита, обошел дворцовую террасу и побежал. Большой бес схватил маленького, выковырял ему глаза и проглотил их. Император спросил большого беса: “Ты кто?” Тот ответил: “Меня зовут Чжун-куй. Я не мог сдать экзамены на ученую степень [покончил с собой. – Е.С.] и поклялся очистить для вас Поднебесную от нечисти и зла”. Когда император проснулся, то лихорадка прошла и здоровье улучшилось. Он сообщил художнику У Дао-цзы о своем сне и сказал: “Попробуй нарисовать для меня этот сон”. Дао-цзы, получив повеление, нарисовал картину так хорошо, как будто он сам все видел, и представил ее императору. Император очень обрадовался и составил эдикт. По эдикту полагалось в начале года рисовать изображение Чжун-куя, чтобы прогнать нечисть и злых духов» (Шэнь Ко, «Дополнения, записи, рассуждения»).

Похожая история и у Куй Синга – божества экзаменов и помощника бога литературы Вэнь Чана. Он также при жизни сдал экзамен на самый высший чин, но из-за уродства лица император отказал ему в утверждении. Куй пошел и утопился в море, но морское чудовище вынесло его из глубин и вознесло на своей спине прямо на небо, где он и стал богом, которому китайцы молятся перед экзаменами. Синг отождествляется с самой яркой звездой Большой Медведицы и часто изображается в виде этакого чертика с бумагой и кистью в руках. Иногда его прототипом считают китайского литератора XI в. Су Ши.

Автор у статуи Куй Синга. Ват Ян, Таиланд

Но самый известный пример – древняя китайская богиня милосердия Гуаньинь, чей образ с течением времени слился с бодхисатвой Авалокитешварой (об этом – позже, здесь пока отметим лишь сращение исконно китайского и буддистского мотивов). Есть разные рассказы о ее обожествлении; наиболее распространенный – о принцессе Мяошань, которую казнил собственный отец за несогласие с его волей – выйти замуж за постылого. По легенде, она была неуязвима для всех видов оружия, и тогда палач задушил ее голыми руками. Жалея даже его, она приняла на себя предназначенное ему кармическое воздаяние за ее смерть, и волшебный тигр увлек ее душу в ад. Однако она была настолько чиста душой и сострадательна, что, попав в преисподнюю, излучала столько добра и блага, и ад начал превращаться в рай – он зацвел диковинными цветами, там запели прекрасные птицы; в общем, в итоге, чтоб не лишиться своих владений, Яма – владыка ада – то ли собственноручно выжил принцессу, то ли упросил Будду извлечь ее из ада, и тот, сделав ее богиней, перенес на остров Путошань. Она могла попасть на небеса, но предпочла помогать людям.

Классическое изображение Гуаньинь – в виде женщины в добром теле, с сосудом и растением в руках. Порой она, как Чадодарительница, изображается с ребенком на руках. Иной раз она имеет множество голов (от 11 до 84 000) и рук (на которых расположены глаза, от 1000 до 84 000). Такая причудливая иконография объясняется так: насчет рук – что она настолько жалеет все живое, что готова приласкать и подать помощь всем нуждающимся. Насчет голов – что у нее от переживаний за людские беды постоянно раскалывалась голова, и Будда снабдил ее достаточным их количеством.

Русскому читателю наиболее доступен роман У Чэнъэня «Путешествие на Запад», где Гуаньинь выступает одной из главных героинь. Сюжет вкратце такой: танский монах Сюаньцзан (реальное историческое лицо, жил в 596–664 гг. и оставил записки о своем путешествии) собирается в Индию (на Запад) за буддистскими писаниями, и Гуаньинь предназначает ему причудливых спутников, которые постоянно выручают эту довольно бесцветную личность из различного рода неприятностей и испытаний. Это царь обезьян Сунь Укун, осужденный на 500‐летнее заточение за бунт, устроенный в Небесных чертогах; два разжалованных небесных божества – Джу Бадзе (Чжу Бацзе, «свинья восьми запретов»), по пьяни пытавшийся изнасиловать небожительницу и низверженный на землю в образе кабана с вилами, и Шасэн, вина которого была еще меньше – он разбил чашу на небесном пиру и был низвергнут на землю в образе людоеда; конем монаху служил сын Царя драконов. Всем им предстояло служением монаху искупить свои вины и достичь просветления. Гуаньинь лично посвятила царя обезьян в монахи.

Но в целом роль Гуаньинь в этом эпосе довольно однообразна: она часто появляется, как deus ex machine, для разрешения затруднительных ситуаций, усмиряет различных оборотней (например, Медведя, оборотня Пещеры Огненных Облаков, повелителя демонов Сай Тайсуя), многие из которых, кстати, являются ее слугами или слугами иных божеств – просто они то сбегают от хозяев, хулиганя на земле (а время на земле и на небе течет по-разному, год здесь – это день там), то намеренно искушают монаха и его спутников по заданию или попущению свыше. Проказничали и вол Лао-цзы, и лунный Нефритовый заяц, и дочь небесного князя Вайсравана, и Девятиголовый лев, на котором разъезжал повелитель Тайи – избавитель от мук и страданий.

Мы полагаем, что ипостась Гуаньинь как богини воскресения прослеживается в средневековой китайской новелле эпохи Сун (X–XII вв.) «Нефритовая Гуаньинь», хотя лично богиня там не действует. Сюжет вкратце такой: сяньэньский князь из своего паланкина увидел прекрасную девушку и, вызнав, что отец ее беден и не может честно выдать ее замуж, забрал ее к себе в наложницы, заодно используя Сю-сю и как вышивальщицу. Получив от императора в знак отличия расшитый боевой халат, князь решил отблагодарить большого начальника и, извлекши из сокровищницы кусок нефрита, приказал молодому мастеру Цуй Нину изваять из него статуэтку Гуаньинь. Заказ был исполнен, мастер при этом познакомился с Сю-сю (все трое как-то любовались с башни луной), и князь обещал, что, когда она отслужит свое, он выдаст ее за мастера замуж.

Однажды в княжеском дворце сучился пожар, Цуй встретил спасшуюся из огня Сю-сю и отвел ее в свой дом, где они выпили по несколько чаш вина (как подметил китайский автор, справедливо соотнося помощь Вакха Венере: «Вино – служанка любви») и случилось то, что должно было случиться, при этом скромный мастер отказывался, но Сю-сю пригрозила, что закричит. После этого, боясь гнева князя, они бежали – далеко, за 2 тысячи ли. Через год княжеский стражник Го, проходя по тем местам, выследил Цуя и опознал Сю-сю. Те умоляли его молчать, он обещал, но слова своего не сдержал. Князь послал арестовать их; Сю-сю приговорил к битью бамбуковой палкой в саду, мастера отправил в областное управление для суда и казни. Надежда князя не оправдалась: чиновники, выслушав показания Цуя об инициативе Сю-сю, приговорили его к битью палками и ссылке.

Бодхисатва Гуаньинь. Ват Ян. Таиланд

На этапе Цуй встретил Сю-сю, которая сказала, что после наказания испросила позволение разделить с ним ссылку. Сопровождавший Цуя стражник был человеком добрым и не стал докладывать князю о происшедшем, зная его крутой нрав. Нашлись родители Сю-сю, и все зажили дружно и счастливо.

Тем временем император, любуясь на статуэтку Гуаньинь, обнаружил, что один из колокольчиков откололся, весьма расстроился и решил отыскать мастера, чтоб тот починил изваяние. По его указу Цуя отыскали и привезли из ссылки во дворец, где он справился с заданием, получил дары и амнистию. Он перебрался в свою прежнюю мастерскую, и 2 дня спустя к нему зашел стражник Го. Увидев за прилавком Сю-сю, он в страхе бежал. Сю-сю велела его догнать; Го привели в лавку, и хозяйка горько выговорила ему за его предательство. После этого стражник в панике бежит к князю. Для рассказа о развязке лучше всего обратиться к оригиналу:

«Когда же он вернулся во дворец, то сразу пошел к князю и сказал:

– Я видел духа!

– Ты что, бредишь? – сказал князь.

– Милостивый мой господин, я видел духа! – повторил Го.

– Какого духа? – спросил князь.

– Только что иду я по набережной, – сказал Го, – и вижу лавку резчика по нефриту Цуя. А за прилавком – женщина. Это была служанка Сю-сю.

– Что за вздор! – воскликнул князь. – Я же приказал забить ее до смерти и похоронить в саду. Ты ведь сам при этом был. Как же она могла снова появиться в лавке у Цуя?! Ты меня вздумал морочить, что ли?

– Разве я посмел бы, милостивый господин? – возразил Го. – Но она сама меня позвала и разговаривала со мной! Жизнью готов поклясться, что это правда, письменно готов подтвердить!

– Хорошо, – сказал князь. – Напиши и поставь подпись.

Так уже, видно, было стражнику назначено от судьбы – постоянно попадать впросак. Он написал, поставил подпись и отдал бумагу князю. После этого князь приказал Го взять двух носильщиков и паланкин и отправиться в мастерскую Цуя.

– Покажешь мне служанку эту, – сказал он. – Если это действительно Сю-сю, я прикажу отрубить ей голову. Если нет, голову отрубят тебе.

Го вместе с двумя носильщиками отправился за Сю-сю. Но посудите сами:

Как корень найти

У ветвистого злака?!

Го был родом с северо-востока. Человек он был простой и не понимал, какие бумаги можно подписывать, а какие – лучше не надо.

Вскоре они пришли к мастерской Цуя и увидели Сю-сю, сидевшую за прилавком. Сю-сю заметила, что Го сильно встревожен, но она и не подозревала, что, вызвавшись доставить ее во дворец, он рискует жизнью.

– Госпожа, – сказал Го, – князь приказал доставить вас во дворец.

– Подождите немного, – сказала Сю-сю. – Я умоюсь и причешусь.

Она умылась, переоделась и, попрощавшись с мужем, села в паланкин.

Когда носильщики доставили паланкин во дворец, стражник Го предстал перед князем, который ждал в зале, и доложил, что приказание исполнено.

– Приведи ее сюда! – распорядился князь. Го вышел и, обращаясь к Сю-сю, сказал:

– Госпожа, князь просит вас войти.

Но когда он приподнял занавеску паланкина, его точно холодной водой окатили. Он широко разинул рот и замер, уставившись на паланкин: Сю-сю исчезла! Когда он, наконец опомнившись, обратился с вопросом к носильщикам, те отвечали:

– Ума не приложим, что произошло. Мы видели, как она села в паланкин, мы ее несли. И здесь от паланкина ни на шаг не отходили.

Тогда Го снова вошел к князю и сказал:

– Милостивый господин князь! Это на самом деле был дух!

– Нет уж, ты не отвертишься! – воскликнул князь. – Подписал клятвенное свидетельство – держи ответ! Голову долой!

И с этими словами он снял со стены малый синий меч.

Стражник Го уже много лет служил князю, и тот не раз собирался повысить его в должности. Однако никакого повышения Го так и не получил – по причине простоты – и постоянно оставался в звании стражника. Но тут, как ни был он прост, а все же ужаснулся.

– У меня есть свидетели, – сказал он, – носильщики! Пожалуйста, позовите их и допросите.

Князь велел привести носильщиков, и они подтвердили:

– Мы видели, как она садилась в паланкин, и знаем наверное, что принесли ее сюда. Но потом она исчезла.

Это совпадало со словами Го; похоже было, что Сю-сю и вправду была духом. Оставалось допросить еще Цуй Нина. Князь приказал немедленно вызвать его во дворец, и он подробно рассказал обо всем, от начала до конца.

– Цуй ни в чем не виноват, – решил князь. – Отпустить его.

Когда Цуй ушел, разгневанный князь распорядился наказать стражника Го пятьюдесятью палочными ударами.

Между тем Цуй, узнав, что его жена была духом, вернулся домой и приступил с расспросами к ее родителям. Те молча взглянули друг на друга, а затем вышли из дома, постояли у реки и бросились в воду. Только всплеск раздался. Цуй стал звать на помощь, сам кинулся спасать стариков, но они исчезли бесследно, даже трупов не удалось найти. А дело было в том, что, когда родители Сю-сю узнали, что их дочь забили насмерть, они утопились в реке. Выходит, что духами были и эти двое.

В тяжком унынии возвратился Цуй Нин в свое жилище. Войдя, он увидел Сю-сю, которая сидела на кровати.

– Милая сестрица! – взмолился Цуй Нин. – Сжалься, пощади!

– Но ведь князь приказал бить меня смертным боем и зарыть в саду из-за тебя, – ответила Сю-сю. – Правда, все это произошло по вине стражника Го, который слишком болтлив. Я отомстила ему – он получил пятьдесят ударов палкою. Но теперь всем стало известно, что я дух, и я не могу больше оставаться с тобою.

Договорив, она встала и обхватила Цуй Нина обеими руками. Цуй вскрикнул и упал. Прибежали соседи, осмотрели его.

В жилах кровь остановилась —

Он покинул этот мир.

Так он отошел в иной мир, чтобы соединиться с духом жены и ее родителей и самому стать духом.

Позже об этом были сложены удачные стихи:

Князь Сяньаньский был не в силах обуздать свою натуру,

Стражник Го совсем некстати свой язык не удержал.

Не смогла Сю-сю оставить средь людей живого мужа, —

От любимой, ставшей духом, мастер Цуй не убежал».

Последнее, что стоит сказать в связи с Гуаньинь, – это ее отождествление с бодхисатвой Авалакитешвары. Здесь явное влияние индийского буддизма и его своеобразная рецепция Китаем. Бодхисатвами в буддизме называют тех, кто хочет стать буддой и т. о. освободить людей от перерождений, ведущих к страданиям, вырвать их из рокового круга сансары. Так же называют тех, кто мог бы упокоиться в нирване, но отказался от этого и согласился на новое перевоплощение для спасения людей. Будда ведь был не один, просто принц Сиддхартха Шакьямуни – самый выдающийся и знаменитый. Он тоже когда-то был бодхисатвой. Как правило, бодхисатва беспол, но бывают и исключения – бохисатвы женского образа Тара и Манджушри (бодхисатва мудрости). С Авалокитешварой – бодхисатвой сострадания – не все так просто. Он – эманация (или спутник) «красного» будды Амитабхи – будды Бесконечного Света, будды Запада, хотящего спасти всех и собрать в своем Западном раю; китайское имя – Амито-Фо, еще раз вспомните китайский мультфильм «Царь обезьян побеждает демонов», где танский монах постоянно произносит это имя, как заклинание; согласно «Амитабхе-сутре», одно это повторение (амидизм) способствует возрождению человека в раю будды Амитабхи, даже великого грешника (разве что он будет какое-то время сидеть в бутоне лотоса и не иметь возможности лицезреть Амитабху; отсюда весьма недалеко до протестантского воззрения на спасение верой и благодатью).

Именно в Китае на основе слияния местных преданий о счастливой земле, где обитают божества и «святые-бессмертные», с амидизмом, рождается учение школы Цзинту о блаженной «Земле Будды» – своеобразном рае, где кругом благоухают цветы, птицы распевают учение Дхармы и т. п.; позднее она и школа созерцания Чань (в Японии – Дзэн) станут основными на Дальнем Востоке, откуда распространятся по Европе, Америке и России.

Приписанный индийскому мудрецу Ашвагхоше (в китайской традиции его зовут Ма-мин), но на самом деле созданный в Китае «Трактат о пробуждении веры в Махаяну» (примерно VI в. н. э.) гласит: «Когда живые существа начинают изучать эту Дхарму, желая стяжать истинную веру, их сознание слабо и робко. Живя в этом мире Саха, они сами боятся того, что не смогут лично встретиться с Буддами, чтобы иметь возможность лично совершить им подношение и почтить их. А будучи убежденными, что без этого веру их сердца трудно довести до совершенства, они приходят к выводу, что им непременно придется отступить назад и пойти вспять. Но следует знать, что Так Приходящие обладают наипревосходнейшими искусными методами, благодаря которым те живые существа могут укрепить и сохранить веру своего сердца. Поэтому говорят, что сосредоточение мысли на памятовании о Будде и его имени создает причины и условия для исполнения чаяния относительно обретения рождения в Земле Будды, где рожденного там всегда будет видеть Будда и где навсегда будет отсечена возможность обретения дурных форм рождения. Как гласит сутра: “Если человек сосредоточит свою мысль и памятование на западной земле Высшего Блаженства Будды Амитабхи и возжелает обрести рождение в этом мире, направив на это все свои чаяния и все результаты совершенствования своих благих корней, то он непременно возродится там. Находясь постоянно в присутствии Будды, он никогда не отступит со своего Пути. Если он будет созерцать истинную реальность как она есть Дхармового Тела того Будды и с усердием совершенствоваться в этой практике, то он также непременно родится в том мире, ибо уровень его сосредоточения будет поистине соответствовать уровню того мира”» («Трактат о пробуждении веры в Махаяну», 4). Как видит читатель, это явный способ получить бессмертие в его вульгарном, райском виде.

Реальный Будда вряд ли мог бы помыслить, какая профанация возникнет на основе одного его имени… Впрочем, особо жестокую шутку судьба сыграла с Буддой на его родине – в Индии брахмаизм победил буддизм, можно сказать, «переварил» его, и теперь тамошний Будда – «всего лишь» одно из воплощений бога Вишну, специально снизошедшего тогда на Землю в аватаре Будды, чтобы искушать верующих предложением своего «безбожного пути»…

Авалокитешвара, спутник или образ будды Амитабхи – мужского пола; в то же время у него есть и женская ипостась – Манипадма. И китайская Гуаньинь, разумеется. На ее изображениях в виде бодхисатвы всегда заметны хоть и очень небольшие, но весьма определенные сисечки. Медитировать с именем Великого Сострадающего Владыки (Чен-ра-зи, т. е. Авалокитешвары) советует простым усопшим «Бардо-Тхедол» – «Тибетская книга мертвых» (ч.1: «Бардо моментов смерти»: «Наставления, касающиеся второго уровня Чикхай Бардо: вторичный ясный свет, наблюдаемый непосредственно после смерти»). Сам Амитабха, как одно из воплощений качеств будды Всеразличающей Мудрости, персонифицирует вечную жизнь и стихию огня. Он является покойному на 4-й день, помогая избегнуть соблазна перевоплощения в Прета-локе – Мире Голодных Духов:

«Подготовившись таким образом к встрече, какими бы слабыми ни были его умственные способности, усопший, несомненно, обретет Освобождение. Тем не менее существуют разновидности людей, которые, несмотря на частую и многократную подготовку к встрече с моментом истины, по причине того, что обладают сильной дурной кармой или же не выполнили обеты, данные при жизни, либо, если им вообще не суждено получить более высокого развития, оказываются неспособными осознать реальность: их затемнения и злая карма, происходящие от алчности и скаредности, вызывают страх перед звуками и сияниями, и они обращаются в бегство. Если усопший принадлежит к таковым, тогда на Четвертый День одновременно придут, дабы принять его, Бхагаван Амитабха и его божества-помощники, а также возникнет путеводный свет из Прета-лока, который испускают алчность и привязанность.

И тут подготовить усопшего, назвав его по имени, надо так:

“О высокородный, слушай, не отвлекаясь. На Четвертый День воссияет красный свет, который есть изначальная форма стихии огня. В это время из Западной Сферы Счастья тебе воссияет Бхагаван Будда Амитабха, цветом красный, держащий в руке своей лотос, восседающий на павлине, что служит ему троном, в объятиях Божественной Матери Гокармо, вместе с бодхисаттвами Ченрази и Джампалом, сопровождаемыми женскими бодхисаттвами Гхирдхимой и Алоке. Шесть тел Просветления воссияют тебе в ореоле радужного света.

Изначальная форма совокупности чувств в виде красного света Всеразличающей Мудрости, сверкающе-красного, еще более яркого из-за кругов света, подсвеченных меньшими сияющими кругами, яркого, прозрачного, лучезарного и ослепительного, исходящего из сердца Божественного Отца-Матери Амитабхи, поразит тебя в сердце с такой яркостью, что ты едва сможешь смотреть на него. Не бойся его.

Рядом с ним также воссияет тебе тусклый красный свет из Прета-лока, идущий рядом со светом Мудрости. Постарайся не ощутить к нему влечения. Избавься от привязанности и слабости к нему.

В это время, под влиянием сильной привязанности, ты испугаешься ослепительного красного света и возжелаешь убежать от него. И ты ощутишь любовь к тусклому красному свету Прета-лока.

В это время не бойся лучезарного, ослепительного, прозрачного, сияющего красного света. Признав в нем Мудрость, сохраняя свой разум в состоянии решимости, ты сольешься с ним нераздельно и обретешь состояние будды.

Если же не признаешь его, то подумай: “Это лучи милости Бхагавана Амитабхи, и я укроюсь в нем”, – и, смиренно доверившись ему, молись. Это крючки лучей милости Бхагавана Амитабхи. Смиренно верь в это; не беги. Даже если ты убежишь, он последует за тобой неотделимо от тебя. Не бойся его. Пусть не притягивает тебя тусклый красный свет Прета-лока. Это путеводный свет, рожденный накопленной тобой сильной привязанностью к сансарическому существованию, зовущей тебя к себе. Если он привлечет тебя, то провалишься в Мир Несчастных Духов и будешь испытывать непереносимые муки голода и жажды. Там у тебя не будет возможности обрести Освобождение. Этот тусклый красный свет – помеха, которая задержит тебя на Пути к Освобождению. Посему не привязывайся к нему; и избавься от привычных склонностей. Не будь слабым. Доверься этому яркому ослепительному красному свету. Сосредоточившись, доверься Бхагавану Амитабхе, Отцу-Матери и молись так:

“Увы! когда я буду бродить по сансаре, под влиянием сильной

привязанности,

По сияющему путеводному свету Всеразличающей Мудрости,

Пусть меня ведет Бхагаван Амитабха,

Пусть Божественная Мать, Та, что имеет Белое Одеяние,

будет охранять меня сзади;

Пусть проведут меня в целости через ужасные ловушки Бардо;

Пусть окажусь я во Всесовершенном состоянии Будды”.

Повторяя сию молитву, смиренно и искренне, ты сольешься в ореоле радужного света с сердцем Божественного Отца-Матери, Бхагавана Амитабхи, и обретешь состояние будды в Самбхогакайе, в Западной Сфере, называемой Счастливой» (ч. 2: «Бардо переживания реальности»: «Явление мирных божеств с первого по седьмой день»).

В знаменитом обете Дхармакары (монаха, бывшего царя, исполнившего обеты и ставшего буддой Амитабхой) без труда просвечивают добродетели Гуаньинь: «Дхармакара сказал: “Я желаю, чтобы Почитаемый Миром, являя великое сострадание, внимательно выслушал меня! Если я воистину обрету наивысшее бодхи и свершу истинное просветление, то в моей стране Будды, обладающей невообразимыми заслугами, добродетелями и великолепием, не будет адов, злых демонов, птиц и зверей, летающих и ползающих насекомых. Все живые существа, вплоть до обитателей мира Ямы и трех дурных миров, которые родятся в моей стране, будут преобразованы [силой] моей Дхармы, мгновенно достигнут аннутара самьяк самбодхи и не родятся вновь в дурных областях существования. Если я исполню этот обет, то стану Буддой. Если же я не исполню этот обет, то да не обрету я непревзойденного истинного просветления”» («Амитабха-сутра» («Большая Сукхавативьюха сутра»).

Так что перед нами, через цепочку образов Амитабхи-Авалокитешвары-Гуаньинь – то ли единых, то ли разных – представляется китайско-буддистское божество-спаситель. Но на этом мы не прощаемся с Китаем: его мифология хранит еще достаточно причудливых образов, связанных с воскресением. Строгого какого-то порядка здесь нет – люди умирают и превращаются в богов (что как-то более привычно и понятно), но и сами боги тоже постоянно умирают и превращаются в других богов, а то и чудищ, оборотней, зверей, рыб, птиц… Настоящий калейдоскоп перевоплощений! Как сказано: «Издревле чистая субстанция и духи умерших порождают [духов и бесов], всего их 11 520 видов. Об этом рассказал (чудесный зверь. – Е.С.) байцзэ, а государь (божественный Желтый император Хуан-ди. – Е.С.) повелел сделать рисунки» (Чжан Цзюнь-фан, «Юнь цзи ци цзянь»).

«Некогда в роду Гао-ян было двое рожденных от одной матери, которые стали мужем и женой; верховный правитель изгнал их в пустошь Кунтун, они обнялись и умерли. Волшебная птица прикрыла их травой бессмертия. Через семь лет мужчина и женщина возродились: у них было одно тело, две головы, по две пары рук и ног. Они положили начало роду мэншуан» (Гань Бао, «Записки о поисках духов», цз. 14).

Гоу-ман – дух-покровитель деревьев и весен, с квадратным лицом и телом птицы, восседавший на двух драконах; некогда был Чжуном – помощником божества дерева, правившего Востоком (планеты Юпитер), перенес опыт смерти, после чего и стал вышеописанным божеством. Интересна его функция – по указу верховного небесного правителя он может продлевать жизнь достойным: «Некогда (правитель. – Е.С.) Му-гун из Цинь отличался светлой добродетелью, и верховный бог повелел Гоу-ману в награду продлить его жизнь на 19 лет» (Мо Ди, «Мо-цзы», гл. «Мин гуй ся»).

Прекрасная дочь божества-первопредка Фу-си по имени Ми-фэй (Фу-фэй) утонула в реке Ло и превратилась в ее духа: «Фу-фэй, дочь Фу-си, утонула в реке Ло и стала ее феей… Она грациозна, как летящий лебедь или парящий в облаках красавец дракон. Если смотришь на нее издали, видишь сияние, подобное солнцу, поднимающемуся на небе в утреннем тумане. Если смотришь на нее вблизи, она подобна белому лотосу, который распускается на зеленой волне. Все пропорции ее тела – образец гармонии и совершенства. Ее плечо как выточенное, ее талия будто стянута блестящей тканью. У нее прелестная длинная шея и кожа белая, как жир. Ей не надо румян для украшения, и с красотой ее ничто не сравнится. Высокое и черное, как воронье крыло, облако прически, тонкие изогнутые брови, красные ароматные губы, ослепительно сверкающие белые зубы, кокетливые яркие глаза и на щеках две маленькие ямочки, трогающие до глубины души…» (Цао Чжи, «Фея реки Ло»).

Поэт Цюй Юань (340–278 гг. до н. э.) описывает ее в поэме «Скорбь отрешенного»:

На облако воссевшему Фын-луну

Я приказал найти дворец Ми-Фэй.

Я снял венок для подкрепленья просьбы,

Послал Цзянь Сю просить ее руки.

Ми-фэй сперва как будто сомневалась,

Потом с лукавством отказала мне.

По вечерам она в Цюныии уходит,

А утром моет волосы в Вэйпань.

Ми-фэй красу лелеет горделиво,

Усладам и забавам предана.

Она хоть и красива, но порочна,

Так прочь ее! – опять пойду искать.

Ее ветреный муж, бог Желтой реки (Хуанхэ) Хэ-Бо, стал богом точно таким же образом, т. е. некогда утонув (а по другому преданию, сближающему его с греческим Протеем, съел волшебную траву, упал в воду и стал речным богом); женился каждый год на новой жене – вероятно, здесь мы имеем дело с отголоском ритуального ежегодного утопления китаянки в умилостивление божества. Юань Кэ пишет об этом так: «Хэ-бо вел разгульный образ жизни, поэтому не удивительно, что в поздних народных преданиях говорится, что каждый год брал он себе новую жену. Во времена Борющихся царств в местности Е княжества Вэй (современный уезд Линьчжан провинции Хэнань) был обычай отдавать девушек в жены Хэ-бо. Старейшины и княжеский управитель этой местности каждый год выманивали у народа несколько миллионов монет. На двести – триста тысяч устраивали ежегодную “свадьбу”, а остальные деньги завязывали себе в пояс. Из дома в дом ходила шаманка, выбирая жену для Хэ-бо. Найдя подходящую девушку, она объявляла ее невестой бога. Жертве давали деньги в приданое, купали ее, одевали в новые шелковые одежды и временно помещали ее во “дворец воздержания”. Там она жила больше десяти дней, питаясь вином и мясом. К свадьбе несчастную девушку наряжали. Родственники в ее честь приносили жертву на берегу реки. Мать плакала, обнимая ее в последний раз. После этого ее клали на узорчатую постель с циновками, несколько человек несли ее к реке и бросали в воду. Некоторое время узорчатая постель держалась на воде. Затем волны захлестывали ее, и она постепенно погружалась в воду. Звуки музыки на берегу сливались с жалобными криками на середине реки. Несчастная навсегда уходила из родного дома и отправлялась на встречу со своим безжалостным мужем. Каждая семья, в которой были красивые девушки, боялась, что колдунья выберет их дочь в жены Хэ-бо. Девушки окрестных мест разбегались, города пустели. Всем хотелось избавиться от этого ужасного обычая. Но все боялись, что Хэ-бо разгневается, устроит наводнение и погубит невинных людей, поэтому покорно терпели и повиновались».

Памятник Цюй Юаню в Цзинчжоу

«Книга вод» рассказывает, как был положен конец этому злодейству: «К западу от Цзимо, в северном течении реки Чжаншуй, во времена Борющихся царств обычно шаманка выбирала жену для Хэ-бо, и на берегу совершались жертвоприношения. Во времена вэйского Вэнь-ди правителем Е был Симынь Бао. Он договорился со старейшинами: “Когда будут посылать жену для Хэ-бо, прошу известить меня об этом. Я хочу проводить девушку”. Те ответили: “Хорошо”. Когда наступило время, старейшины и чиновники собрали налог с населения на миллион монет. Шаманка ходила по деревням и, выбрав красивую девушку, объявила ее женой Хэ-бо. На свадебные подарки девушке было истрачено тридцать тысяч. Ее выкупали и нарумянили, как полагается для свадьбы. [Симынь] Бао пошел посмотреть на нее. Старейшины, шаманки, чиновники, простой народ – все собрались на это зрелище. За семидесятилетней шаманкой следовали десять молодых учениц. Бао подозвал невесту и нашел, что она некрасива. Он приказал старухе пойти и доложить Хэ-бо, и старуху толкнули в реку. Через некоторое время он сказал: “Почему она так долго не возвращается?” Вслед за этим он приказал кинуть в реку учениц шаманки и старейшин. Затем Бао, наклонившись [над водой], спросил: “Почему же не возвращаются старейшины?” – и решил послать за ними устроителей церемонии. Те начали бить поклоны так, что у них хлынула кровь, и просили не посылать более жены для Хэ-бо. Хотя после этого прекратились ужасные жертвоприношения, но место сохранило название Цзимо – “дорога жертвоприношений”» (Ли Даоюань, «Книга вод» с комментариями, гл. «Чжочжан шуй»).

Есть подобная легенда о боге реки Янцзы, который ежегодно забирал двух девушек; и как-то Ли Бин, правитель области Шу, предложил ему двух своих дочерей, но это оказался только предлог: Ли Бин выманил речного бога и вместе со своими воинами убил его (по другой версии – только сковал, а за свою свободу бог реки подчинился условию: Ли Бин поставил в реке три каменные статуи и велел, чтоб при засухе вода не опускалась ниже уровня их ног, а при половодье не поднималась выше уровня их плеч).

Хэ-бо также потом был убит стрелком И, забравшим Фу-фэй (см. позже; по другой версии, И пожил с Фу-фэй при живом Хэ-бо, а богу реки только выбил стрелой глаз). Цюй Юань посвятил Хэ-бо оду – «Повелителю рек»:

Я гуляю с тобой,

Девять рек я с тобою проезжаю.

Подымается ветер,

Вздымая свирепые волны.

Нам вода колесницею служит

И лотосы – балдахином,

Два дракона – в упряжке

И два – по бокам проплывают.

На Куэньлунь поднимаясь,

Глядим мы в далекие дали,

И витает душа

В необъятно широком просторе.

Скоро солнце зайдет,

А я все забываю вернуться! —

Лишь у дальнего берега

Мысли от сна пробудятся.

Дух! Палаты твои

Чешуей серебристой покрыты,

Твой дворец – из жемчужин,

Ворота – из раковин красных.

О, зачем, Повелитель,

Живешь ты в воде постоянно, —

Оседлав черепаху,

Летающих рыб догоняешь?

Вдоль могучей реки

Я гуляю, Владыка, с тобою,

На кипящие воды

Гляжу я в невольном смятенье.

Но ты, руки сложив,

Далеко на восток уплываешь,

И до южного берега

Следую я за тобою.

Еще один из подобных примеров – бог волн Ян-хоу, вздымавший их при помощи двух драконов; до того он был князем, который, провинившись перед императором, утопился. Некто Фу-ю, потерпев поражение от Чжуан-сюя, также утопился, после чего стал злобным помощником змеевидного красноволосого водного демона Гун-гуна (сына и вместе с тем лютого врага бога огня Чжун-жуна, в чем видна явная диалектика) и имел вид бурого или красного медведя; однажды он забежал в дом цзиньского князя Цин-гуна и обосновался там, напугав хозяина так, что тот заболел. Сын Гун-гуна после смерти обратился в злого беса «ли», которого можно было отпугнуть только красными бобами, в очередной раз убитого в бою своим дедом Чжун-жуном. Другой сын Гун-гуна, Сю, пошел не в родню, был благим созерцателем и любил путешествовать в повозке или на лодке, отчего после смерти стал богом путешествий. Гун-гун после поражения от отца пытался покончить с собой, бился головой о камни, но безуспешно – только небосвод накренил, после чего наслал потоп, остановленный богиней Нюй-ва. Интересна ее посмертная судьба: умерев, она расплодила духов, очевидно, из многих частей своего тела. В частности: «Есть десять духов, именуемых “кишки Нюй-ва”, обитают они на равнине Лигуан» («Книга гор и морей», раздел «Дахуан си цзин»).

История дочери Чжэнь Мэн-ши напоминает смерть и превращение Фу-фэй. У божественного Желтого императора Хуан-ди была ценнейшая черная жемчужина, которую он очень любил и с которой был связан ряд происшествий. Наконец хитрая девица, на свою беду, осуществила давно лелеемый ею замысел: «Как рассказывают историки древности, дочь Чжэнь-мэна украла черную жемчужину Хуан-ди, утопилась в реке и, превратившись в цисян, стала речным духом» (Чжан Таньин, «Шу тао у»); «(Черная жемчужина) вновь была украдена дочерью Мэна по имени Ци-сян. Она утопилась в море и стала божеством» («Жизнеописание Желтого императора»). Итак, видим, что порой Ци-сян рассматривают то как ее новое имя, то как невиданное существо, ибо в переводе это значит «Удивительная внешность». По преданию, она помогала дракону великому Юю усмирить потоп (см. ниже), что описывается следующим образом: «В местности Вэньчуань появился дух с головой лошади, телом дракона; когда Юй прорывал русла рек, дух помогал ему» («Книга гор и морей»).

«Когда (правитель, возможно, даже бог. – Е.С.) Шунь умер, его жены последовали за ним и утонули в реке Сянцзян. Их души ушли в глубины озера Дунтин и [часто] появлялись на берегах рек Сяо и Сян» (Ли Даоюань, «Книга вод» с комментариями, раздел «Сян шуй»). «На горе у озера Дунтин живут две жены правителя. Когда они выходят, то поднимается сильный ветер и льет проливной дождь. Тогда появляется много странных духов, похожих на людей, стоящих на змеях, со змеями в обеих руках, и много необычных птиц» («Книга гор и морей», раздел «Чжун цы шиэр цзин»).

Яо-цзы, одна из дочерей бога солнца Янь-ди, умерла очень молодой, даже не выйдя замуж. Сначала она передала свой нерастраченный любовный пыл волшебной траве, в которую обратилась: «Еще в двухстах ли к востоку стоит гора Гуяо, на которой умерла дочь [Янь]-ди и превратилась в чудесную траву. Листья этой травы густые, цветы желтые, плоды как у повилики, съевший ее будет нравиться людям» («Книга гор и морей», раздел «Чжун цы и цзин»). А потом она стала богиней облаков и дождя; ее новое бытие позволило ей осуществить свою давнюю девичью мечту. В книге «Сянъян цицзю чжуань» читаем: «Дочь Чи-ди звали Яо-цзи. Она скончалась, не успев выйти замуж, была похоронена на южном склоне горы Ушань и стала поэтому прозываться Ушаньской девой. Чуский царь Хуай-ван, гуляя возле Гаотана, заснул днем, и ему приснилось, что он встретился с феей, назвавшей себя Ушаньской девой. Царь осчастливил ее своей любовью, а позднее построил к югу от горы Ушань башню, назвав ее Башней утренних облаков. Потом, когда настало время царя Сян-вана, он опять гулял возле Гаотана» (примечание Сун Юя к поэме «Гаотан»).

Ее сестре Нюй-ва (не будем путать ее с тезкой-богиней) также не повезло – она погибла в волнах, то ли гуляя у моря, которое внезапно заштормило, то ли плывя по нему: «В двухстах ли далее на север находится гора Фацзю, поросшая деревьями кудрани. Там есть птица, похожая на ворону, но с пестрой головой и красными лапами. Сама себя зовет она цзинвэй. А была она младшей дочерью Янь-ди по имени Нюй-ва. Она плыла по Восточному морю и утонула там, превратившись по смерти в цзинвэй. Она постоянно носит деревца и камни с Западных гор, чтобы заполнить Восточное море» («Книга гор и морей», раздел «Бэй цы сань цзин»); «Некогда дочь Янь-ди утонула в Восточном море и превратилась в цзинвэй. Сочетаясь с буревестником, она выводит птенцов, причем самки похожи на цзинвэй, а самцы – на буревестника. Поныне на Восточном море известно то место, где она утонула и поклялась не пить более тамошней воды. Ее зовут также “поклявшейся”, “устремленной” или “обиженной птицей”, а в народе ее прозвали “императорской дочерью”» («Описание удивительного»).

Сын духа горы, получеловек-полудракон Гу и другой дух, Цынь-пэй, убили третьего духа, Бао-цзяна (Цзу-цзяна). Желтый император Хуан-ди разгневался на них и отправил посланца с миссией казнить их. Но проказники обманули смерть и возродились в виде божественных птиц: Гу стал рогатой совой – повелительницей засухи, а Цынь-пэй – птицей-рыболовом, этаким мутантом с длинным клювом, когтями тигра, видом орла и голосом лебедя.

Засухой стала и Ба – дочь божественного Желтого императора Хуан-ди, помогшая ему в битве с демонскими полчищами Чи-ю. Демоны напустили на войско Хуан-ди ветры и ливни, но, как только пришла Ба, воссияло солнце, и жар девушки уничтожил всю непогоду. Однако она потеряла слишком много жизненно-огненной силы и не смогла вернуться на небо, оставшись жить на земле. Она стала демоном засухи – Ханьба. Сохранился ритуал ее изгнания (его жертвой становилась шаманка, которую одевали в темный наряд, нарекали Засухой и либо сжигали на костре, либо оставляли умирать под палящим солнцем). По просьбе людей Хуан-ди определил своей дочери жить к северу от Красной воды, но она все равно часто сбегала оттуда, принося зной и засуху. Поскольку она была все же благой, это ее расстраивало, и в конце концов она умерла. В том же бою, когда Хуан-ди понадобилась палочка для огромного боевого барабана, он без зазрения совести приказал убить бога грома Лэй-шеня и соорудил искомое из его кости. Когда Хуан-ди одолел в войне медноголового и железнолобого бога Чи-ю, он заковал его в колодки, потом приказал казнить, а чтобы из его останков снова ничего не произошло демонического, его тело и голову погребли в разных местах, причем от места захоронения головы раз в год к небу поднимается струя кровавого дыма. Впрочем, возможно, это не помогло, и легендарная людоедская голова – дух Таоте, никаких других органов не имевшая и передвигавшаяся при помощи выросших по бокам небольших крылышек из мяса, – это возродившийся в таком виде Чи-ю. Ее китайцы любили изображать на сосудах в предостережение от жадности, ибо он «пожирал людей, не зная пресыщения» («Весны и Осени Люя», «Сянь ши»). Другой казненный Хуан-ди претендент на небесный престол, Син-тянь, не только после обезглавливания не умер, как ему, по идее, полагалось, но такое учудил! «Син-тянь и бог начали тогда борьбу за священный [трон], бог отсек ему голову и закопал в горе Чаньяншань, но тогда его соски сделались глазами, пуп – ртом и он, держа в руках щит и секиру, пустился в пляс» («Книга гор и морей», раздел «Хайвай си цзин»). Та же история приключилась много позже: «Существует человек без головы. Он стоит, держа в руках копье и щит. Его зовут “Труп сяского Гэна”. Чэн-тан, при атаке сяского Цзе в Чжаншане, победил его и под горой отрубил ему голову. Гэн поднялся, безголовым побежал от своих злодеяний [вариант: пошел (замаливать) свою вину. – Е.С.] и скрылся в горе Ушань» («Книга гор и морей», раздел «Дахуан си цзин»). В китайских мифах постоянно одни боги казнят и убивают других (порой совершенно без гарантии их последующего перевоплощения) – дракон Юй казнил бога Фанфэн-ши за опоздание на войну, убил синего змеевидного девятиглавого слугу Гун-Гуна по имени Сяньяо (или Сянлю), жестокого и жадного, изливавшего столько зловонной мочи, что она образовывала реки и озера, мешая людям жить (после смерти он обратился в медведя Фую и продолжал вредить; иногда, впрочем, в них видят двух раздельных персонажей), и т. д.

Желтый император Хуан-ди. Ват Ян. Таиланд

Чжуань-сюй, один из легендарных пяти императоров и первопредков китайского народа, идеальный правитель, реформатор календаря и астролог, родоначальник исторической династии Цинь (правила в 771–221 гг. до н. э.), в конце концов разделил участь всех смертных и был похоронен. Дальше началась загробная мистика с необычнейшим способом воскресения. «Книга гор и морей» рассказывает: «Есть наполовину высохшая рыба, зовется рыба-жена. С севера налетел ураган, все небо превратилось в сплошной водный поток, в это время змея превратилась в рыбу и стала рыбой-женой. Чжуань-сюй умер и опять ожил» («Книга гор и морей», раздел «Дахуан си цзин»). Интересно, но сумбурно, нужны комментарии. Их дает Го Пу: «Хуайнань-цзы говорит: могила Хоу-цзи находится на запад от цзяньму (священное дерево на юго-западе Дугуана, по которому можно было взобраться на небеса, центр земли и неба. – Е.С.), сам же он умер и воскрес, превратившись наполовину в рыбу. Очевидно, здесь речь идет о том же». Итак, опираясь также на толкование Хао И-сина, Юань Кэ реконструирует этот миф следующим образом: «Подобно другим небесным владыкам, Чжуань-сюй, как гласит предание, тоже умер, и после смерти с ним произошло удивительное превращение. Когда с севера подул сильный ветер, подземная вода под действием ветра выступила на поверхность и залила землю. В это время змея превратилась в рыбу, и мертвый Чжуань-сюй, воспользовавшись этим превращением, прилепился к телу рыбы и ожил. У ожившего Чжуань-сюя одна половина тела была, как у человека, а другая – как у рыбы. Это странное существо называлось юйфу (рыба-женщина). Смысл этого превращения, видимо, состоял в том, что рыба, став его женой, снова вернула его к жизни. Согласно преданию, с Хоу-цзи – предком народа чжоу – произошло такое же превращение: он воскрес в своей могиле, и одна половина его тела напоминала рыбу». Прямо греческий Протей, также наполовину обратившийся в рыбу, вкусив волшебной травы (см. ранее). В итоге этот новый китайский бог стал богом Полярной звезды.

У него было многочисленное потомство, и эти божки тоже принимали смерть и воскресали, причем порой в виде злокозненных сущностей: «Некогда у Чжуань-сюя родились три сына, родились и умерли, один поселился в реке Цзяншуй и стал духом лихорадки, другой поселился в реке Жошуй, это был Ванлян, третий – в углах жилищ и насылал мор» (Ван Чун, «Критические размышления», гл. «Цзечу»). О среднем есть такая подробность: «Ванлян – дух рек и гор. Хуайнань-ван говорил, что Ванлян по виду похож на трехлетнего ребенка, цветом черный и красный, с красными глазами, длинными ушами и красивыми волосами» («Толкование знаков»); «Ванлян, дух гор, умеет подражать человечьему голосу и тем завлекает людей» (прим. Вэй Чжао к «Речам царств», раздел «Лу юй»). Еще один умерший отпрыск – так называемый Бедный бес; о его воскресении ничего не известно, зато есть традиция его проводов: «У Гаояна (Чжуань-сюя) был сын. Он был тощ, любил носить лохмотья, питался одной кашицей и умер на улице в последний день первого месяца. Люди в этот день варят кашицу, выбрасывают ненужное платье и устраивают молебны на улицах; это называется “проводы Бедного беса”» («Записки о временах года»).

Судьба следующего персонажа более трагична, чем описанных ранее Гуаньинь, Гуаня Ди, Чжуна Куя и Куя Синга. Они хотя бы стали благими божествами, а тут вышло наоборот. Нет, и Чжу Бацзе, и Шасэн тоже были небожителями, сверженными на землю и воплотившимися в виде кровожадных оборотней, но выслужили прощение своим путешествием на Запад с танским монахом. Здесь все трагичнее. Небожитель Яюй – существо со змеиным телом и человеческим ликом – был убит другим небожителем такого же облика, Эрфу, и его сподручным Вэем (вообще китайская мифология необычайно насыщена рептилиями – в ней, где не змей, там дракон, но мы не будем углубляться в этот вопрос, о нем много написано ранее; скажем только, что творцы мира и людей, божественные Фу-си и Нюй-ва, тоже были наполовину змеями). По приказу небесного владыки Хуан-ди Яюя оживили 5 шаманов, однако воскресший побежал и бросился в реку Жошуй. Не утонул, но полностью изменил свой нрав: «У Чжа-юя голова дракона, он живет в водах Жошуй и пожирает людей» («Книга гор и морей», раздел «Хайнэй нань цзин»). Та же книга дает еще более чудовищное его описание: «Есть зверь, обликом похож на быка, с красным туловищем, лицо человечье, ноги лошадиные. Зовут его Яюй. Голос у него, как у ребенка. Ест людей» («Книга гор и морей», раздел «Бэйшань цзин»); «У Яюя змеиное туловище и человечье лицо» («Книга гор и морей», раздел «Хайнэй си цзин»); «У Яюя голова дракона» («Книга гор и морей», раздел «Хайнэй цзин»); другой источник добавляет: «Яюй напоминает рысь. У него тигриные когти» («Эръя», раздел «Ши шоу»). Кончил он печально – его убил знаменитый стрелок И (Хоу И), которого, по его подвигам, порой называют «китайским Гераклом», и недаром: у него – небесное происхождение (также не обеспечившее ему бессмертия), он и змееборец (убил гигантского змея Башэ из озера Дунтинху, который мог спокойно заглотить слона и 3 года его переваривать), быкоборец (если Яюй – бык) и победитель кабана Фын-си (изловлен живьем, как и Гераклов Эриманфский вепрь! Мать его, вполне человекообразную, И взял в любовницы), победитель девятиглавого чудища Цзоинь (чем не Лернейская гидра?), убил девять трехлапых золотых воронов-солнц, грозивших спалить землю (это ж стимфалийские птицы!), застрелил бога реки Хэ-бо и взял себе его жену в любовницы (вспомните борьбу Геракла с Ахелоем за Деяниру), и т. д.; да и погубила его – как Геракла – жена, морская (или лунная) богиня Хэн Э (Чань Э): стрелок И добыл у богини Запада эликсир бессмертия, но жена похитила его и улетела с ним на Луну, превратившись в Лунную жабу – чудище, периодически пожиравшее Луну (объяснение затмений и фаз) или глотающее солнце при его заходе (китайцы и с ее изображением пекут праздничные осенние пироги, как и с Нефритовым зайцем); погиб И от своего же оружия, то ли был застрелен из персикового лука (фактически как Геракл от яда Лернейской гидры, которым были смочены наконечники его стрел, убившие Несса, – мы упоминали эту историю в соответствующей главе), то ли убит персиковой палицей (опять же любимое оружие Геракла). Испытав смерть, он все же стал богом, отвращающим от людей несчастья и по-прежнему защищающим их от нечисти: «И избавил Поднебесную от беды. Когда он умер, то стал божеством Цзунбу» («Хуайнянь-цзы», гл. «Фан лунь»). Чжуан-цзы видит в нем неудачного культурного героя: «Стрелок И был искусен в стрельбе из лука, но не умел отвратить людей от хвастовства» («Чжуан-цзы», раздел «Разное», гл. 23 «Гэнсан Чу»). Так вот – «[И] стрелял на небе в десять солнц, а на земле убил Яюя» («Хуайнынь-цзы», гл. «Бэнь цзин»; речь идет о 10 солнцах, но убиты были 9 – одно-то надо было оставить!).

Чжу Бацзе. Кадр из мультфильма «Плоды женьшеня»

Хотелось бы, пользуясь случаем, разрешить вопрос, являются ли мифы о стрелке И и греческом Геракле двумя побегами от одного корня, или же Геракл таким вот образом натурализовался в Китае. Четкого ответа, разумеется, нет, но порассуждать вполне можно. Рассказы о стрелке И возникли в эпоху Чжоу, однако ее хронология весьма растянута – с XI по III в. до н. э., известные же изображения и комментарии относятся к эпохе Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.). Таким образом, можно допустить, что изначальные рассказы об И испытали на селе определенное воздействие греческой культуры. Откуда и с чего бы? А на это есть ответы. Посредством связи Китая с Индо-греческими царствами.

Эллинизм пришел в Индию вместе с воинами Александра Македонского, и часть ее (в основном, «исторический» Пенджаб, бывший куда крупнее нынешнего) недолго входила в его империю; индийский царь-объединитель Чандрагупта (340–297 гг. до н. э., правил с 322 г.). основатель династии Маурьев, отвоевал ее вскоре после смерти Македонского, однако греческое население там осталось (что засвидетельствовано в обращении к грекам как своим подданным покровителя буддизма царя Ашоки (304–232 гг. до н. э., правил с 273 г.). С падением Маурьев (187 г. до н. э.) греки из соседней Бактрии взяли реванш, и в 180 г. до н. э. было основано Индо-греческое царство; позже оно воевало с «породившим» его Бактрийским государством, затем распалось на две половины – Западное и Восточное царства, пока, наконец, не было поглощено и переварено индийскими властителями (10 г. до н. э.), хотя еще примерно на протяжении двух веков в Индии действуют мелкие греческие царьки, вассальные раджам. Индо-греческое царство достигло максимального могущества и размера при царе Менандре I (ум. предположительно в 130 г. до н. э.), по-индийски – Милинде, прославившемся своими каверзными вопросами в собеседованиях с индийскими мудрецами и ставшего буддийским святым-архатом. Книга «Вопросы Милинды» – одна из авторитетнейших в буддистском бирманском палийском каноне «Кхуддака-никая»; более того, известна даже его краткая китайская редакция III в. н. э., соответствующая двум первым книгам пространной палийской. Весьма примечательно с точки зрения поднимаемого нами сейчас вопроса – сношений Индо-греческого царства с Китаем.

Будда. Эллинистическое изображение

Интересно китайское сообщение о том, что некий Инь Мофу – царь Юн-Кюй (т. е. «яванов», греков), обычно отождествляемый с царем Гермеем, еще державшийся в Паропамисадах (ныне афганский Гиндукуш) под напором скифов-саков, заключил союз с китайским полководцем Вэнь Чжуном, управлявшим пограничной областью в западном Ганьсу, против завоевателей, «индо-скифов», как о том повествуется в хронике Ганьсу (гл. 96 А), и вернул престол, став вассалом китайского императора и получив от того символы власти – печать и ленту. Далее сообщается о том, что потом Инь Мофу перебил конвой китайского посла (кстати, еще его отца по имени Ву-Ти-Лао китайцы обвиняли в том, что он некогда убил их послов), и хоть и присылал потом своих послов с извинениями, они не были приняты – «императору посоветовали не замечать их» и отнестись как к простым торговцам. Так что китайцы прервали дипломатические отношения, однако и сами на войну не отправились, так как было высказано возражение о больших трудностях, которые представят войску преодоление гор и боевые действия в них, мудро предоставив царству неблагодарного Гермея погибнуть под ударами врагов. Китай доныне старается придерживаться правила мудрой обезьяны, взирающей с дерева на схватку двух тигров…

К чему было сделано это отступление, вполне очевидно: связи Китая с древними греками, несомненно, были, по крайней мере в эпоху Хань, и мифы о Геракле вполне могли проникнуть в Поднебесную и быть, как обычно, переосмыслены и переварены. При этом остается в силе и теория двух побегов от одного корня, причем вполне возможны оба варианта – и общее происхождение рассказов о деяниях героя гераклического склада, и греческое влияние на китайскую мифологию посредством «индийского транзита». Геракл ведь был весьма популярен в Индо-греческом царстве; недаром после «открытия» Индии Македонским стали появляться мифы о том, что этот великий герой, странник и труженик, некогда добрался и до этих мест, свершив разного рода подвиги и оставив, как обычно, славное потомство. Греко-индийское искусство являет нам некоторые образцы «индийских Гераклов». Например, вислоусый и пучеглазый атлант из Буткары явно внешне пытается походить на Геракла, и даже шкуру львиную на себе для этого носит – однако мускулы его переданы более похожими на жировые складки (это не наше предвзятое мнение, так полагает и специалист по индийскому искусству Г.А. Пугаченкова); некоторые черты Геракла можно увидеть в лике бодхисатвы Ваджрапани из Буткары – всегда вооруженного, зрелого, бородатого, с пышными волосами и высоким лбом, напоминающего Гераклова родителя – Зевса Олимпийского… Но довольно об этом.

Последнее китайское божество, претерпевшее смерть и метаморфозы, о котором мы хотели бы рассказать, – это Гунь, иногда предстающий в образе огромной рыбы; он же – белый конь. Не совсем ясно, бог ли это – внук Желтого императора Хуан-ди, или герой, сын правителя Чжуань-сюя (того самого, что по смерти сам обратился в полурыбу, см. ранее), чунский князь. То ли боги поручил ему усмирить потоп, то ли он сам был единственным из небожителей, кто сострадал людям (хотя подчеркивается, что характер у него был дурной и склочный), и он 9 лет пытался сделать это, возводя земляные дамбы. Потом, по совету совы и черепахи, он похитил у небесного правителя Шан-ди сижан – самораспространяющуюся землю, но и ей он не смог «залатать» прорывы рек. В итоге, поскольку он так и не справился с заданием (не исключено, что и из-за того, что грозный Шан-ди забрал сижан), Гунь был казнен за кражу по приказу Шан-ди богом огня Чжу-жуном [ «Гунь украл у правителя сижан, для того чтобы преградить путь наводнению. Он нарушил повеление правителя, и тот приказал Чжу-жуну убить Гуня в Юйцзяо… Казнили его мечом удао». («Книга гор и морей», раздел «Хэйнэй цзин»)] – и только его сын, дракон Юй, прорывая каналы, сумел устранить наводнение (и еще Шан-ди пришлось вернуть сижан). Какова же посмертная судьба Гуня?

Его историю, однако, уподобляют истории Прометея, похитившего ради людей небесный огонь и низвергнутого в тартар, а также прикованного к скале на терзание Зевсову орлу. Дело в том, что казненный Гунь продолжал определенным образом жить – его душа не покидала неразлагавшееся тело, да еще он умудрился родить Юя: «После смерти труп Гуна в течение трех лет не разлагался» («Гуйцзан», раздел «Кайши»); «Он долго лежал покинутым на горе Юйшань. Почему он не разлагался в течение трех лет? Гунь породил Юя из своего чрева. Как был он превращен?» (Цюй Юань, «Вопросы к небу»); «Юй вышел из чрева Гуня» («Книга гор и морей», раздел «Хэйнэй цзин»). Есть попытка относительно более рационального объяснения порождения Юя – что казненный Гунь умудрился каким-то метафизическим образом сочетаться с девицей Нюй-си (Нюй-ди): «Нюй-ди, набирая из него (источника. – Е.С.) воду, нашла камень, похожий на жемчужину. Он ей понравился, и она проглотила этот камень. Она забеременела и через 14 месяцев родила сына. Когда он вырос, то хорошо знал все источники и родники. Он сменил своего отца Гуня, борясь с наводнением» («Дунь цзя кай шань ту»).

Узнав, что Гунь за три года не сгнил, небесный владыка побоялся, что тот станет оборотнем, и приказал расчленить его тело. Когда его начали свежевать и распороли живот, оттуда вылетел дракон Юй, а сам Гунь превратился в некое животное и скрылся в Пучине птичьих перьев. В кого обратился Гунь – показания расходятся: это бурый или желтый медведь (но тогда он не нырнул бы в пучину), желтый дракон, трехногая черепаха или черная рыба, которая «раздувает усы, звенит чешуей, рассекает громадные волны, веселится и играет с водяным драконом» (Ван Цзя, «Записи о забытых событиях», гл. «Ся юй»).

«После смерти тело Гуня сохранялось три года. Его изрезали ножом, и он превратился в желтого дракона» (цитата из «Кайши» в «Книге гор и морей»). «Некогда Гунь нарушил повеление правителя и был казнен на горе Юйшань. Он превратился в бурого медведя и погрузился в пучину Юйюань» («Речи царств», гл. «Цзинь юй»). «Когда Гунь заканчивал свое путешествие на запад, как он пересек горы? Он превратился в желтую черепаху. Как же колдуны оживили его?» (Цюй Юань, «Вопросы к небу»).

Последнее требует комментария: убитый Гунь в образе бурого или желтого медведя (беда в том, что один и тот же иероглиф обозначает и медведя, и черепаху, поэтому и выходит, что медведь порой плавает в пучине, а черепаха шастает по лесам) отправляется к западным шаманам (тем самым, что воскресили Яюя), чтобы те воскресили его. Однако по пути Гунь видит голодающий от наводнения народ, и он учит людей сеять черное просо и собирать горные травы для пропитания – т. о., он предстает посмертным культурным героем. О том, чем завершилось его путешествие, сведений не осталось. Как заключает Юань Кэ: «Допустим, что Гунь превратился в желтого дракона, который погрузился в пучину. Этот дракон, по нашему представлению, передал всю свою чудесную силу сыну, а сам стал обычным драконом, ничего божественного в нем уже не было. Сведений о судьбе Гуня, после того как он уплыл в бездну, не сохранилось. Весь смысл его дальнейшего существования состоял в том, что он мог видеть собственными глазами, как его сын продолжал его дело и спасал людей, тонувших в море страданий».

Возможно, что Гунь – то же, что и бог северного ветра Юй-цян, поскольку последний пребывал в двух ипостасях: как божество ветра – в виде птицы с человечьей головой, как божество моря – в виде рыбы с человечьей головой. При этом он мог быть и чисто огромной доброй рыбой, северным китом по имени Гунь (!), и злобным (почему-то именно так, наверное, потому, что, по поверьям китайцев, северный ветер приносит мор и смерть) фениксом.

На этом заканчивается наша «китайская» глава, несомненно, содержащая в себе немало зародышей будущих исследований. Пока же осталось выразиться словами пятого чаньского патриарха и наполовину тезки Хун-Жэня (600–674 гг. н. э.): «Если я ввожу вас в заблуждение, то да окажусь я в будущем в восемнадцати адах. Я призываю небо и землю в свидетели: если учение, изложенное здесь, неверно, то пусть в каждой из последующих жизней меня пожирают тигры и волки» («Трактат об основах совершенствования сознания»).

Глава 10

Скандинавские Один, Фрейр и Бальдр

Скандинавская мифология стоит особняком от прочих из-за своего возвышенного и необычано кровавого трагизма – недаром ее ценили немцы XIX в., в первую очередь, Рихард Вагнер, поначалу столь обожаемый Фридрихом Ницше. Композитор не только создал знаменитый цикл опер на основе германских мифов, но даже сам написал к ним либретто, сотворив своеобразную редакцию северного эпоса. Его «Кольцо нибелунга» прекрасно читается как литературное произведение! Правда, нельзя забывать и о том, к чему в итоге привело слияние вагнеровско-ницшеанской идеи «сверхчеловека» и увлечения лидеров Третьего рейха фатализмом скандинавских мифов – к идеологии и символике фашизма. Фатализм северных богов и героев, конечно, потрясает и достоин всяческого уважения: ведать грядущую гибель свою и, несмотря на это, делать, что должно, не увиливая от кровавого конца, уготованного и людям, и богам-асам, и духам-ванам, и великанам-хримтурсам, и карликам-цвергам… Всем обитателям девяти миров, расположенных на ветвях Мирового древа Иггдрасиль, корни которого день и ночь гложет дракон Нидхгегг…

Бессмертие скандинавских воинов тоже кроваво: умерев с мечом в руке и попав в золотой дворец верховного бога Одина (и то, и другое – при посредстве воинственных дев-валькирий), они и там ежедневно сражаются насмерть, а потом воскресают, и те же валькирии уже поят их пивом, медом и брагой из черепов некогда поверженных ими врагов и дико пляшут, голые и потные, после чего ублажают воинов… И съедаемый на этих пирах волшебный вепрь Сехримнир тоже каждый день воскресает. Но это все до времени – в последней битве богов с великанами погибнет и Один, и его покойницкая дружина.

Один на Слейпнире. Иллюстрация из исландского манускрипта

Функции валькирий как духов битв и психопомпов (т. е. проводников душ умерших на тот свет, подобно греческим нимфам, сиренам и древнейшим гарпиям – подробнее см. нашу работу «Древняя Ликия») очевидны, хотя некоторые подробности размыты. В частности, не совсем ясно, избирали ли они сами души убитых (см. ниже: «Нам выбирать, кто в сече погибнет»), или лишь послушно исполняли приказ Одина (сразу вспоминается история Брюнхильд, «разжалованной» в смертные за то, что пожалела молодого красавца Агнара, приговоренного Одином, и убила его противника-старика Хьяльгуннара). Как осуществлялось убийство – тоже неясно. Считается, что валькирия хранит воина, до поры до времени отводя от него смертельные удары, но, когда приспеет срок, либо попускает получить роковой удар, либо даже сама наносит его копьем. Есть вещи и пострашнее, часто «опускаемые» из-за несоответствия ложно понимаемой эстетике. Суть работы валькирий в следующем: обходя поле боя, они вытаскивали из мертвецов кишки и под утробное пение плели из них сеть. Когда она была готова, они с усилием разрывали ее, и тогда души убитых могли отправляться в мир иной (здесь без особого труда – только с поправкой на скандинавскую мрачность – можно видеть древнегреческий сюжет о мойрах – Клото, Лахесис и Атропос: одна прядет нить человеческой жизни, другая ее тянет, третья обрезает; их ближайший северный аналог – три норны-предопределительницы: Урд (прошедшее), Верданди (настоящее) и Скульд (будущее)). Другим вариантом было плетение валькириями из кишок убитых боевого стяга. Уникальным свидетельством является дошедшая до наших дней стихотворная прядь из исландской «Саги о Ньяле», известная как песнь валькирий. Они пели и делали свою страшную ткацкую работу в момент, когда на полях Ирландии при Клонтарфе в Страстную пятницу 1014 г. разгоралось одно из самых кровавых сражений Средневековья (хитросплетения политики привели к тому, что на обеих сторонах были и ирландцы, и викинги).

Соткана ткань

большая, как туча,

чтоб возвестить

воинам гибель.

Окропим ее кровью,

накрепко ткань

стальную от копий

кровавым утком

битвы свирепой

ткать мы должны.

Сделаем ткань

из кишок человечьих;

вместо грузил

на станке – черепа,

а перекладины —

копья в крови,

гребень – железный,

стрелы – колки;

будем мечами

ткань подбивать!

Хьертримуль, Хильд.

Саннгрид и Свипуль,

мечи обнажив,

начали ткать;

сломятся копья,

треснут щиты,

если псы шлема

вцепятся в них.

Мы ткем, мы ткем

стяг боевой;

был он в руках

у конунга юного:

выйдем вперед,

ринемся в бой,

где наши друзья

удары наносят!

Мы ткем, мы ткем

стяг боевой;

конунгу вслед

пора нам скакать!

Гендуль и Гунн

за ним помчались,

кровь на щитах

увидят они.

Мы ткем, мы ткем

стяг боевой;

рвутся вперед

смелые воины.

Конунга жизнь

мы защитим, —

нам выбирать,

кто в сече погибнет.

Будут землей

люди владеть,

что жили досель

на дальних мысах;

Бриану конунгу

смерть суждена;

Сигурда ярла

копья пронзят.

Ирам готов

горький удел,

память о нем

вечною будет;

соткана ткань,

поле боя в крови;

о мертвых по свету

молва прошумит.

Страшно теперь

оглянуться: смотри!

По небу мчатся

багровые тучи;

воинов кровь

окрасила воздух, —

только валькириям

это воспеть!

Спели мы славно

о конунге юном;

слава поющим!

Слышавший нас

песню запомнит,

людям расскажет

о том, что слышал

от жен копьеносных!

Мечи обнажив,

на диких конях,

не знающих седел,

прочь мы умчимся.

(«Сага о Ньяле», 157)

Основными источниками наших знаний о древних богах Скандинавии являются два исландских произведения – так называемые Эдды. Старшая, XIII в., представляющая собой собрание песен о богах и героях, и Младшая (1222–1225 гг.) – трактат об искусстве стихосложения поэта и политика Снорри Стурлусона (1178–1241 гг.). Несмотря на относительно позднее происхождение, когда в Исландии уже пошел третий век христианства, они представляют собой весьма точное воспроизведение мифов, почти не затронутое новой религией (или в весьма малой степени). В этом заключается уникальность исландского христианства: в то время как по всей остальной Европе шла лютая борьба с остатками язычества в любой художественной форме, здесь песни о богах помнили и сохраняли. Более того, обнаруживший в 1643 г. и обнародовавший Старшую Эдду любитель древностей Бриньольв Свейнссон был епископом.

Разумеется, кроме Эдд, дополнительный материал дают саги, скальдическая поэзия, скандинавские баллады, рунические надписи, археологические находки и т. п.

Оговоримся сразу: три выбранные нами бога не совсем подходят под классическую кальку умирающе-воскресащих богов. Один – «недоумерший»: пригвоздил себя собственным копьем к Мировому древу, но остался жив, повисел немного, подумал на досуге, лишней мудрости набрался. Погибнет потом – его в последней битве сожрет гигантский волк Фенрир. Насчет Фрейра данные смутные. Бальдр, в противоположность Одину – бог «недовоскресший»: он уже погиб, но воскреснет потом, как невинно убиенный, когда на смену погибшим мирам придет какой-то новый (видение этого нового мира двояко: либо скандинавская мифология все же не так безотрадна, как кажется поначалу, либо это – влияние христианства с его Новым Иерусалимом и т. д.).

Теперь обо всем по порядку.

Миф о том, что Один пригвоздил сам себя копьем к Мировому древу у источника мудрости Урд, чтобы обрести руны, основывается на «Речах Высокого» из Старшей Эдды:

Вот что отвечу,

когда вопрошаешь

о рунах божественных,

что создали сильные,

а вырезал Вещий:

благо в молчанье…

…у источника Урд;

смотрел я в молчанье,

смотрел я в раздумье,

слушал слова я;

говорили о рунах…

Знаю, висел я

в ветвях на ветру

девять долгих ночей,

пронзенный копьем,

посвященный Одину,

в жертву себе же,

на дереве том,

чьи корни сокрыты

в недрах неведомых.

Никто не питал,

никто не поил меня,

взирал я на землю,

поднял я руны,

стеная их поднял —

и с древа рухнул…

Стал созревать я

и знанья множить,

расти, процветая;

слово от слова

слово рождало,

дело от дела

дело рождало.

Руны найдешь

и постигнешь знаки,

сильнейшие знаки,

крепчайшие знаки,

Хрофт их окрасил,

а создали боги

и Один их вырезал,

Один у асов,

а Даин у альвов,

Двалин у карликов,

у етунов Асвид,

и сам я их резал.

(Старшая Эдда, «Речи Высокого»,

80, 111, 138–139, 141–143)

О рунах можно писать бесконечно много. Для нас сейчас это просто буквы древнегерманского алфавита (от 16 до 24), включавшего как местные, так и греко-латинские буквы, приспособленные к вырезанию на дереве или высеканию на камне (отсюда очень много косых линий), но для древних за каждым знаком скрывались бездна смысла и, кроме того, волшебные свойства: руну воина дважды наносили на рукоять меча, начертание руны боли на кубке, роге, ногте или руке, по повериям, предохраняло от воздействия яда, руну воды выжигали на веслах. Руны широко использовались как в добрых целях, так и в злых. Шведский колдун VI в. оставил самодовольно-пугавшую руническую надпись: «Коварным называюсь, вороном называюсь, я, эриль, вырезаю руны». Другой неизвестный автор оставил на бьеркеторпском камне две надписи. Первая гласит: «Я укрыл здесь могучие руны, упокоил злые чары. Силой моего магического искусства умрет в изгнании тот, кто разрушит этот монумент». Вторая надпись содержала саму формулу «разрушающего пророчества». Есть целые поэмы о рунах, а их знатоки-колдуны занимали весьма значимое место в древнескандинавском обществе. Часто руны использовали для гадания, причем на толкование влияла не только позиция, в которой руна выпала, но и ее окружение: например, если руна с дурным предзнаменованием была окружена «хорошими» рунами, то ее влияние ослабевало. Впрочем, прямая традиция метания рун до наших дней не дошла, ибо последние мастера «рунемала» исчезли в Исландии – одном из последних оплотов северного язычества – в XVII в., и, таким образом, все современные рунические оракулы являются в лучшем случае лишь попыткой реконструкции утраченной человечеством северной магии, осколки которой остались в надписях на предметах и камнях и в образцах скандинавской прозаической и поэтической литературы.

Один, висящий на Мировом древе. Книжная иллюстрация начала XX в.

Старшая Эдда содержит одну такую руническую поэму в «Речах Сигрдривы», т. е. той же «разжалованной» валькирии Брюнхильд из «Саги о Вельсунгах», где эта поэма приведена в сокращении; даем полный вариант:

Клену тинга кольчуг

даю я напиток,

исполненный силы

и славы великой;

в нем песни волшбы

и руны целящие,

заклятья благие

и радости руны.

Руны победы,

коль ты к ней стремишься, —

вырежи их

на меча рукояти

и дважды пометь

именем Тюра!

Руны пива

познай, чтоб обман

тебе не был страшен!

Нанеси их на рог,

на руке начертай,

руну Науд – на ногте.

Рог освяти,

опасайся коварства,

лук брось во влагу;

тогда знаю твердо,

что зельем волшебным

тебя не напоят.

Повивальные руны

познай, если хочешь

быть в помощь при родах!

На ладонь нанеси их,

запястья сжимай,

к дисам взывая.

Руны прибоя

познай, чтоб спасать

корабли плывущие!

Руны те начертай

на носу, на руле

и выжги на веслах, —

пусть грозен прибой

и черны валы, —

невредимым причалишь.

Целебные руны

для врачевания

ты должен познать;

на стволе, что ветви

клонит к востоку,

вырежи их.

Познай руны речи,

если не хочешь,

чтоб мстили тебе!

Их слагают,

их составляют,

их сплетают

на тинге таком,

где люди должны

творить правосудье.

Познай руны мысли,

если мудрейшим

хочешь ты стать!

Хрофт разгадал их

и начертал их,

он их измыслил

из влаги такой,

что некогда вытекла

из мозга Хейддраупнира

и рога Ходдрофнира.

Стоял на горе

в шлеме, с мечом;

тогда голова

Мимира молвила

мудрое слово

и правду сказала,

что руны украсили

щит бога света,

копыто Альсвинна

и Арвака уши

и колесницу

убийцы Хрунгнира,

Слейпнира зубы

и санный подрез,

лапу медведя

и Браги язык,

волчьи когти

и клюв орлиный,

кровавые крылья

и край моста,

ладонь повитухи

и след помогающий,

стекло и золото

и талисманы,

вино и сусло,

скамьи веселья,

железо Гунгнира,

грудь коня Грани,

ноготь норны

и клюв совиный.

Руны разные

все соскоблили,

с медом священным

смешав, разослали, —

у асов одни,

другие у альвов,

у ванов мудрых,

у сынов человечьих.

То руны письма,

повивальные руны,

руны пива

и руны волшбы, —

не перепутай,

не повреди их,

с пользой владей ими;

пользуйся знаньем

до смерти богов!

(Старшая Эдда, «Речи Сигрдривы», 5—19)

Но вернемся к Одину. Есть, скорее всего, «дублетный» вариант вышеприведенного сказания, суть которого весьма ему близка: чтобы испить из того же самого источника мудрости Урд, Один отдает жившему при источнике великану Мимиру свой глаз.

Снорри Стурлусон пишет: «Тот ясень (Иггдрасиль. – Е.С.) больше и прекраснее всех деревьев. Сучья его простерты над миром и поднимаются выше неба. Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхегг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость. Мимиром зовут владетеля этого источника. Он исполнен мудрости, оттого что пьет воду этого источника из рога Гьяллархорн. Пришел туда раз Всеотец и попросил дать ему напиться из источника, но не получил он ни капли, пока не отдал в залог свой глаз».

Рёкский рунический камень

Ведомо ей:

Хеймдалля звук

спрятан под древом,

осеняющим небо;

видимо ей:

влага точится

с Одинова заклада.

Еще мне вещать? Или хватит?

Сидела не в доме,

тут старцем явился

Владыка асов, —

глянула в око:

«Чего тебе надо?

Зачем пытаешь?

Я знаю, Один,

где твой заложен

глаз – у Мимира

в чистом источнике,

пьет мудрый Мимир

мед ежеутренне

с Одинова заклада».

Еще мне вещать? Или хватит?

(Старшая Эдда, «Прорицания Вёльвы», 27–28)

Мимир вообще довольно таинственная фигура; то ли великан, то ли дядя Одина. Как явствует из скандинавского эпоса, плохо кончил: ему отсекли голову – возможно, духи-ваны, постоянно воевавшие с богами-асами, и взявшие Мимира в заложники. Присланную ему при очередном политическом обострении голову дядюшки Один, однако, оживил и впоследствии нередко пользовался советами покойного (вот такого рода частичное вскресение), см. выше в «речах Сигрдривы»: «Тогда голова Мимира молвила мудрое слово и правду сказала». Мы ее еще вспомним при случае, в следующей главе.

Фрейр – не ас, это сын Ньёрда – заложника из рода ванов; Фрейр – бог плодородия (его ездовой зверь и символ – кабан), и неслучайно, что его сестра Фрейя – богиня любви. Снорри пишет о них: «В Ноатуне у Ньёрда родились двое детей: сына звали Фрейром, а дочку Фрейей. Были они прекрасны собою и могущественны. Нет аса славнее Фрейра, ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и о мире. От него зависит и достаток людей. Фрейя же – славнейшая из богинь. Владения ее на небе зовутся Фолькванг («поле боя». – Е.С.). И когда она едет на поле брани, ей достается половина убитых, а другая половина – Одину, как здесь о том говорится:

Фрейр. Гравюра начала XX в.

Фолькванг зовется,

там Фрейя решает,

где сядут герои;

поровну воинов,

в битве погибших,

с Одином делит.

Палаты ее – Сессрумнир, велики они и прекрасны. А ездит она на двух кошках, впряженных в колесницу. Она всех благосклоннее к людским мольбам, и по ее имени знатных жен величают госпожами. Ей очень по душе любовные песни. И хорошо призывать ее помощь в любви». Весьма интересно отметить, что богиня любви в то же время – богиня умерших, а о взаимосвязи любви и смерти нами ранее сказано более, чем достаточно. Злокозненный бог огня Локи упрекнул брата с сестрой в отнюдь не родственных отношениях, а потом и их отцу досталось, что он тоже прижил детей от сестры:

[Фрейя сказала:]

«Безумен ты, Локи,

зачем о злодействах

рассказ ты завел:

все судьбы Фригг,

я думаю, знает,

хоть в тайне хранит их».

[Локи сказал:]

«Ты, Фрейя, молчи!

Тебя ль мне не знать;

ты тоже порочна:

всем ты любовь

свою отдавала —

всем асам и альвам».

[Фрейя сказала:]

«Лжив твой язык;

тебя он, я знаю,

к беде приведет:

разгневаны асы

и асиньи тоже,

понурым вернешься ты».

Локи [сказал:]

«Ты, Фрейя, молчи!

Ты, злобная ведьма,

погрязла в разврате:

не тебе ли пришлось —

пойманной с братом —

визжать с перепугу!»

Ньёрд [сказал:]

«Беды нет великой,

коль женщина делит

ложе с мужчиной,

хуже, что ас

женовидный, рожавший,

на пир наш пришел».

Локи [сказал:]

«Ты, Ньёрд, молчи!

Не ты ли богами

был послан заложником;

дочери Хюмира

в рот твой мочились,

как будто в корыто».

Ньёрд [сказал:]

«Пусть я далеко

заложником был,

но тем я утешен,

что сына родил я, —

дорог он всем,

он – первый из асов».

Локи [сказал:]

«Ньёрд, перестань!

Похваляться не смей!

Не стану скрывать я:

прижил ты сына

с сестрою родной, —

что может быть хуже!»

Тюр [сказал:]

«Фрейр самый лучший

в чертоге богов

воинственный всадник;

не обижал он

дев или жен,

отпускал полоненных».

(Старшая Эдда, «Перебранка Локи», 29–37)

Мирча Элиаде пишет по этому поводу: «Древнейший из ванов, Ньёрд, взял в жены свою сестру, и она родила ему двоих детей: Фрейра и Фрейю. Принимая во внимание то отвращение, которое германцы испытывали к кровосмешению, этот миф можно истолковать по-разному; либо он отображает нравы коренного, доиндоевропейского населения, либо подчеркивает оргиастический характер, присущий богам плодородия. Тацит («Германия», 40) говорит о богине Нертус (т. е. «Мать-Земля»); это то же имя, что и Ньёрд. Богиня (ее статуя) переезжала от племени к племени в повозке, запряженной коровой; празднества в честь богини проходили в священном лесу на одном из островов “Океана”, и, как добавляет греческий (римский, конечно же. – Е.С.) историк, “это был единственный период, когда люди вкушали мир и спокойствие”. Повозку со статуей затопляли в озере вместе с рабами, исполняющими этот ритуал. Быть может, на рассказ Тацита оказал влияние знакомый ему римский культ Кибелы; но история, сохранившаяся в Саге о короле Олафе, подтверждает существование такого культа. В последней фазе скандинавского язычества Ньёрд был вытеснен Фрейром. Изображение Фрейра в упсальском храме было фаллическим; в его культе оргиастические моменты соединялись с человеческими жертвоприношениями. Но его мифология не представляет особенного интереса. Что касается Фрейи, то она, как и Фригг (Frija – может быть, одно из многих ее прозваний?) (жена Одина. – Е.С.) была по преимуществу богиней любви и плодовитости. Снорри сообщает, что это единственная богиня, которую еще почитали во время написания его труда. Большое количество топонимов с именем Фрейи подтверждает слова Снорри. Он также добавляет, что Фрейя была жрицей у ванов и первой научила асов волшебному искусству seidhr. Она имела власть общаться с потусторонним миром и могла принимать облик птицы».

Эдды хранят молчание по поводу того, что Фрейр, он же Ингви, был умирающим и воскресающим богом; конечно, в последней битве он падет под мечом огненного великана Сурта, но здесь это совершенно неважно. Тем не менее такие германисты, как Я. Гримм, Некель, Ян де Фрис не только пишут о смерти и воскресении Фрейра (видимо, исходя из той же информации о культе в Упсале, требовавшем человеческих жертвоприношений), но даже сравнивают его с фракийским Залмоксисом (см. ранее в соответствующей главе), что широко принято, хотя и не бесспорно. Правда, насчет желовеческих жертв немного оговоримся: при всей кровожадности своего бытия и мифологии викинги не особо этим злоупотребляли, скорее, это были очень редкие исключения; разве когда дела становились совсем плохи, могли послать к Одину гонца, повесив его (и здесь прослеживается культ Залмоксиса), да случались эксцессы вроде предсмертной воли первого графа (часто неверно именуемого герцогом, это анахронизм) Нормандии викинга Рольфа Ходока (он же Роллон или Ру Руанский, ок. 860 – ок. 930 гг.): чуя смертный час и не зная, куда попадет его душа, этот христианский правитель не менее христианской страны распорядился выдать 100 золотых христианским священникам и принести 100 пленных в жертву Одину.

Фрейя едет на кошачьей упряжке. Художник Н. Бломмер

Наконец, Бальдр, прекрасный бог весны. Снорри пишет: «Второй сын Одина – это Бальдр. О нем можно сказать только доброе. Он лучше всех, и его все прославляют. Так он прекрасен лицом и так светел, что исходит от него сияние. Есть растение, столь белоснежное, что равняют его с ресницами Бальдра, из всех растений оно самое белое. Теперь ты можешь вообразить, насколько светлы и прекрасны волосы его и тело. Он самый мудрый из асов, самый сладкоречивый и благостный. Но написано ему на роду, что не исполнится ни один из его приговоров. Он живет в месте, что зовется Брейдаблик, на небесах. В этом месте не может быть никакого порока, как здесь об этом сказано:

Брейдаблик зовется.

Бальдр там себе

построил палаты;

на этой земле

злодейств никаких

не бывало от века».

Несколько странно, что здесь Бальдр для Стурлусона жив, но позже он «исправляется», подробно пересказывая легенду: «Надо поведать и о событиях, что еще важнее для асов. Начинается сказ с того, что Бальдру Доброму стали сниться дурные сны, предвещавшие опасность для его жизни. И когда он рассказал те сны асам, они держали все вместе совет, и было решено оградить Бальдра от всяких опасностей. И Фригг взяла клятву с огня и воды, железа и разных металлов, камней, земли, деревьев, болезней, зверей, птиц, яда и змей, что они не тронут Бальдра. А когда она это сделала и другим поведала, стали Бальдр и асы забавляться тем, что Бальдр становился на поле тинга, а другие должны были кто пускать в него стрелы, кто рубить его мечом, а кто бросать в него каменьями. Но что бы они ни делали, все было Бальдру нипочем, и все почитали это за великую удачу.

Как увидел то Локи, сын Лаувейи, пришлось ему не по нраву, что ничего не вредит Бальдру. Он пошел к Фригг, в Фенсалир, приняв образ женщины. А Фригг и спрашивает, ведомо ли той женщине, что делают асы на поле тинга. Та отвечает, что все, мол, стреляют в Бальдра, но это не причиняет ему вреда. Тогда промолвила Фригг: «Ни железо, ни дерево не сделают зла Бальдру. Я взяла с них в том клятву». Тут женщина спрашивает: «Все ли вещи дали клятву не трогать Бальдра?» Фригг отвечает: «Растет к западу от Вальгаллы один побег, что зовется омелою. Он показался мне слишком молод, чтобы брать с него клятву». Женщина тут же ушла.

Локи вырвал с корнем тот побег омелы и пошел на поле тинга. Хёд стоял в стороне от мужей, обступивших Бальдра, ибо он был слеп. Тогда Локи заговорил с ним: «Отчего не метнешь ты чем-нибудь в Бальдра?» Тот отвечает: «Оттого, что я не вижу, где стоит Бальдр, да и нет у меня оружия». Тогда сказал Локи: «Все ж поступи по примеру других и уважь Бальдра, как и все остальные. Я укажу тебе, где он стоит; метни в него этот прут». Хёд взял побег омелы и метнул в Бальдра, как указывал ему Локи. Пронзил тот прут Бальдра, и упал он мертвым на землю. И так свершилось величайшее несчастье для богов и людей.

Когда Бальдр упал, язык перестал слушаться асов, и не повиновались им руки, чтобы поднять его. Они смотрели один на другого, и у всех была одна мысль – о том, кто это сделал. Но мстить было нельзя: было то место для всех священно. И когда асы попытались говорить, сначала был слышен только плач, ибо никто не мог поведать другому словами о своей скорби. Но Одину было тяжелее всех сносить утрату: лучше других постигал он, сколь великий урон причинила асам смерть Бальдра.

Когда же боги обрели разум, молвила слово Фригг и спросила, кто из асов хочет снискать любовь ее и расположение, и поедет Дорогою в Хель, и постарается разыскать Бальдра, и предложит за него выкуп Хель, чтобы она отпустила Бальдра назад в Асгард. И тот, кого называют Хермод Удалой, сын Одина, вызвался ехать. Вывели тут Слейпнира, коня Одина, вскочил Хермод на того коня и умчался прочь.

Асы же подняли тело Бальдра и перенесли к морю. Хрингхорни звалась ладья Бальдра, что всех кораблей больше. Боги хотели спустить ее в море и зажечь на ней погребальный костер. Но ладья не трогалась с места. Тогда послали в Страну Великанов за великаншей по имени Хюрроккин. Когда она приехала – верхом на волке, а поводьями ей служили змеи – и соскочила наземь, Один позвал четырех берсерков подержать ее коня, но те не могли его удержать, пока не свалили. Тут Хюрроккин подошла к носу ладьи и сдвинула ее с первого же толчка, так что с катков посыпались искры, и вся земля задрожала. Тогда Тор разгневался и схватился за молот. Он разбил бы ей череп, но все боги просили пощадить ее.

Слепой Хёд убивает своего брата Бальдра по наущению Локи. Иллюстрация из исландского манускрипта

Потом тело Бальдра перенесли на ладью, и лишь увидела это жена его Нанна, дочь Непа, у нее разорвалось от горя сердце, и она умерла. Ее положили на костер и зажгли его. Тор встал рядом и освятил костер молотом Мьелльнир. А у ног его пробегал некий карлик по имени Лит, и Тор пихнул его ногою в костер, и он сгорел.

Множество разного народу сошлось у костра. Сперва надо поведать об Одине и что с ним была Фригг и валькирии и его вороны (Хугин и Мунин; они ежедневно облетали Землю и сообщали хозяину все новости. – Е.С.). А Фрейр ехал в колеснице, запряженной вепрем Золотая Щетина, или Страшный Клык. Хеймдалль ехал верхом на коне Золотая Челка, Фрейя же правила своими кошками. Пришел туда и великий народ инеистых исполинов и горных великанов. Один положил на костер золотое кольцо Драупнир. Есть у этого кольца с тех пор свойство: каждую девятую ночь капает из него по восьми колец такого же веса. Коня Бальдра взвели на костер во всей сбруе.

Теперь надо поведать о Хермоде, что он скакал девять ночей темными и глубокими долинами и ничего не видел, пока не подъехал к реке Гьелль и не ступил на мост, выстланный светящимся золотом. Модгуд – имя девы, охраняющей тот мост. Она спросила, как звать его и какого он роду, и сказала, что за день до того проезжали по мосту пять полчищ мертвецов, «так не меньше грохочет мост и под одним тобою, и не похож ты с лица на мертвого. Зачем же ты едешь сюда, по Дороге в Хель?» Он отвечает: «Нужно мне в Хель, чтобы разыскать Бальдра, да может статься, видала ты Бальдра на Дороге в Хель?» И она сказала, что Бальдр проезжал по мосту через Гьелль, «а Дорога в Хель идет вниз и к северу».

Тогда Хермод поехал дальше, пока не добрался до решетчатых ворот в Хель. Тут он спешился, затянул коню подпругу, снова вскочил на него, всадил в бока шпоры, и конь перескочил через ворота, да так высоко, что вовсе их не задел. Тогда Хермод подъехал к палатам и, сойдя с коня, ступил в палаты и увидел там на почетном месте брата своего Бальдра.

Хермод заночевал там. А наутро стал он просить Хель отпустить Бальдра назад, рассказывая, что за плач великий был у асов. Но Хель сказала, что надо проверить, правда ли все так любят Бальдра, как о том говорят. И если все, что ни есть на земле живого иль мертвого, будет плакать по Бальдру, он возвратится к асам. Но он останется у Хель, если кто-нибудь воспротивится и не станет плакать. Тогда Хермод поднялся, а Бальдр проводил его из палат и, взяв кольцо Драупнир, послал его на память Одину, а Нанна послала Фригг свой плат и другие дары, а Фулле – перстень.

Вот пустился Хермод в обратный путь, приехал в Асгард и поведал, как было дело, что́ он видел и слышал. Асы тут же разослали гонцов по всему свету просить, чтобы все плакали и тем вызволили Бальдра из Хель. Все так и сделали: люди и звери, земля и камни, деревья и все металлы, и ты ведь видел, что все они плачут, попав с мороза в тепло. Когда гонцы возвращались домой, свое дело как должно исполнив, видят: сидит в одной пещере великанша. Она назвалась Текк. Они просят ее вызволить плачем Бальдра из Хель. Она отвечает:

Сухими слезами

Текк оплачет

кончину Бальдра.

Ни живой, ни мертвый

он мне не нужен,

пусть хранит его Хель.

И люди полагают, что это был не кто иной, как Локи, сын Лаувейи, причинивший асам величайшее зло».

Действительно, виноват был Локи, как он сам признался:

[Фригг сказала:]

«Будь тут со мной

у Эгира в доме

Бальдру подобный,

ты б не покинул

пиршество асов

без схватки жестокой».

[Локи сказал:]

«Хочешь ты, Фригг,

дальше послушать

дерзкие речи:

из-за меня ведь

Бальдр не вернется

к тебе никогда.

(Старшая Эдда, «Перебранка Локи», 27–28)

Сюжет популярный, в древних стихах хранится немало подробностей, пропущенных Снорри. Например, о том, что невольный убийца, слепой Хёд, сам был убит; заодно здесь сообщается о каре Локи, о которой позже Снорри написал подробно, но мы это пропустим, как к теме не относящееся, хватит и стиха:

Я же провидела

истекшего кровью

отпрыска Одина,

Бальдра судьбину —

тот, прораставший

тонкий и долгий,

красивый на поле

омелы побег,

он, смертоносный

я знала, будет

причиной печали —

метнул его Хёд;

но скоро у Бальдра

брат народился,

сын Одина, мститель

в возрасте ночи:

рук не умыв,

ни волос не чесав,

убийцу Бальдра

настиг и убил;

тем часом оплакала

Фригг в Фенсалире

горе Вальгаллы.

Еще мне вещать? Или хватит?

Знаю, как мститель

Вали сплетал

Страшные узы —

Вервь из кишок,

Видала, как связанный

под Хвералундом

лежал зловредитель,

похожий на Локи,

с ним Сигюн сидела,

сама не своя от горя…

Еще мне вещать? Или хватит?

(Старшая Эдда, «Прорицания Вёльвы», 31–35)

Сожжение Бальдра подтверждает Старшая Эдда:

Один сказал:

«Все видел,

все слышал,

всех богов переспорил —

ответь мне: что же

Один шепнул

сыну, лежащему на костре?»

Вафтруднир сказал:

«Никто не узнает,

что ты шепнул

сыну, лежащему на костре;

о прошлом сказал я

и о будущей битве,

но смерти я ныне достоин:

с тобою, Один,

напрасно спорил —

ты в мире наимудрейший!»

(Старшая Эдда, «Речи Вафтруднира», 54–55)

Сны Бальдра и убийство Хёда отражены в отдельной песни, напоминающей прорицание Вёльвы, однако ученые не едины во мнении, касающемся ее отношения к Старшей Эдде: одни полагают ее одной из старейших предшественниц Эдды, другие, соответственно, напротив, отстаивают ее более поздний характер. Но суть в том, что это – самостоятельное произведение на ту же тему.

Тотчас собрались

все асы на тинг,

и асиньи все

сошлись на совет:

о том совещались

сильные боги,

отчего сны у Бальдра

такие зловещие.

Один поднялся,

древний Гаут,

седло возложил

на спину Слейпнира;

оттуда он вниз

в Нифльхель поехал;

встретил он пса,

из Хель прибежавшего.

У пса была грудь

кровью покрыта,

на отца колдовства

долго он лаял;

дальше помчался —

гудела земля —

Один к высокому

Хель жилищу.

На восток от ворот

выехал Один,

где, как он ведал,

вёльвы могила;

заклинанье он начал

и вещую поднял,

ответила вёльва

мертвою речью:

«Что там за воин,

неведомый мне,

что в путь повелел мне

нелегкий отправиться?

Снег заносил меня,

дождь заливал

и роса покрывала, —

давно я мертва».

[Один сказал:]

«Имя мне Вегтам,

я Вальтама сын;

про Хель мне поведай,

про мир я поведаю;

скамьи для кого

кольчугами устланы,

золотом пол

усыпан красиво?»

[Вёльва сказала:]

«Мед здесь стоит,

он сварен для Бальдра,

светлый напиток,

накрыт он щитом;

отчаяньем сыны

асов охвачены.

Больше ни слова

ты не услышишь».

[Один сказал:]

«Вёльва, ответь!

Я спрашивать буду,

чтоб все мне открылось:

еще хочу знать,

кому доведется

стать Бальдра убийцей,

кто сына Одина

смерти предаст».

[Вёльва сказала:]

«Хёд ввергнет сюда

дерево славы;

ему доведется

стать Бальдра убийцей,

он сына Одина

смерти предаст.

Больше ни слова

ты не услышишь».

[Один сказал:]

«Вёльва, ответь!

Я спрашивать буду,

чтоб все мне открылось:

еще хочу знать,

кто за убийство

Хёду отплатит,

кем на костер

он будет отправлен».

[Вёльва сказала:]

«Ринд в западном доме

Вали родит,

и Одина сын

начнет поединок,

рук не омоет,

волос не причешет,

пока не убьет

Бальдра убийцу.

Больше ни слова

ты не услышишь».

[Один сказал:]

«Вёльва, ответь!

Я спрашивать буду,

чтоб все мне открылось:

еще знать хочу,

кто эти девы,

что будут рыдать,

края покрывал

в небо бросая».

[Вёльва сказала:]

«Нет, ты не Вегтам,

как я считала,

ты, верно, Один,

ты древний Гаут!»

[Один сказал:]

«Ты же не вёльва,

провидица вещая,

ты, верно, мать

трех великанов!»

[Вёльва сказала:]

«Домой поезжай!

Гордись своей славой!

Отныне сюда

никто не придет,

пока свои узы

Локи не сбросит

и не настанет

гибель богов!»

(«Сны Бальдра»)

Однако Бальдр, как бог благой и невиновный, воскреснет в новом мире, равно как и его невольный убийца Хёд; нам лишь остается повторить уже высказанный в самом начале тезис о том, что здесь, возможно, чувствуется влияние христианства. По Стурлусону, узнав о гибели девяти миров, Ганглери, он же король Гюльви, задает Высокому (т. е. Одину) вопрос: «Будет ли жив тогда кто-нибудь из богов? И останется ли хоть что-нибудь от земли и от неба?» Высокий отвечает: «Поднимется из моря земля, зеленая и прекрасная. Поля незасеянные покроются всходами. Живы Видар и Вали (сыновья Одина. – Е.С.), ибо не погубили их море и пламя Сурта. Они селятся на Идавелль-поле, где прежде был Асгард. Туда приходят и сыновья Тора (бога грома, погибшего в схватке с мировым змеем Йормунгандом. – Е.С.) – Моди и Магни и приносят с собою молот Мьелльнир. Вскоре возвращаются из Хель Бальдр с Хёдом. Все садятся рядом и ведут разговор, вспоминая свои тайны и беседуя о минувших событиях, о Мировом Змее и о Фенрире Волке… А в роще Ходдмимир от пламени Сурта укрылись два человека – Лив и Ливтрасир. Утренняя роса служит им едою. И от них-то пойдет столь великое потомство, что заселит оно весь мир… И, верно, покажется тебе чудесным, что солнце породило дочь, не менее прекрасную, чем оно само, и дочь последует путем матери, как здесь говорится:

Веледа. Гравюра XIX в.

Прежде чем Волк

Альврёдуль сгубит,

дочь породит она;

боги умрут,

и дорогою матери

дева последует».

И в Старшей Эдде также говорится о двух убитых, но воскресших богах:

Бальдр воротится,

Хёд воротится —

в жилище Высокого

жить будут вместе.

(Старшая Эдда, «Прорицания Вёльвы», 62)

Изрядное количество ученых – С. Бюгге, Дероле, Тюрвилль-Петр – отождествляли Бальдра с Христом. Мы не будем столь категоричны, однако взгляд средневекового скандинава, у которого уже все перемешалось в голове, представим – при помощи все того же сочинения Снорри Стурлусона: «Какие есть кеннинги (составные метафоры, характерные для скальдической поэзии. – Е.С.) Христа? Зовут его “создателем небес и земли, ангелов и солнца”, “кормчим мира, царствия небесного и ангелов”, “конунгом небес, солнца, ангелов, Иерусалима, Иордана и Греции”, “владыкой апостолов и святых”. Древние скальды упоминали в его кеннингах еще источник Урд и Рим. [Следуют стихи Эйлива Гудрунарсона, Маркуса, Эйлива Кульнасвейна, Сигвата, Арнора, Эйнара Скуласона с такими обозначениями Христа: «конунг Рима», «сидящий на юге у источника Урд», «повелитель монахов», «конунг небес», «владыка обиталища ветров» («обиталище ветров» – небо), «конунг солнца», «сын Марии», «владыка ангелов», «владыка Иордана», «хранитель греческой земли и Гардарики» (т. е. Руси. – Е.С.), «властелин людей», «конунг всего сущего», «милостивый повелитель всего мира», «охраняющий народ».] Некоторые кеннинги имеют разный смысл, и толкователю поэзии следует догадываться по соседним словам, о каком конунге идет речь. Ибо “греческим конунгом” правильно называть кесаря Миклагарда (т. е. Константинополя. – Е.С.), а “конунгом Иерусалима” – того, кто правил Иерусалимом. Подобно этому римского кесаря называют “конунгом Рима”, а того, кто правит Англией, – “конунгом англов”. А упомянутый раньше кеннинг, называющий Христа “конунгом людей”, может относиться к любому конунгу. Всех конунгов правильно называть в кеннингах “правителями, хранителями либо завоевателями страны”, “предводителями дружин” либо “хранителями народа”. [Приводятся стихи Эйвинда Губителя Скальдов, Глума Гейрасона, Тьодольва и Эйнара Скуласона с кеннингами «повелитель земли», «хранитель страны», «предводитель дружины», «защитник народа».]

Конунга, которому подчиняются конунги-данники, правильно называть “конунгом конунгов”. Кесарь – это именитейший из конунгов. За ним следует конунг, правящий большой державою. И тот и другой имеют в поэзии одинаковые кеннинги» (Младшая Эдда, раздел «Язык поэзии», в сокращении). Заодно напомним древний скандинавский ритуал умерщвления конунга для предотвращения большого несчастья, в т. ч. стихийных бедствий вроде неурожая, и для обеспечения плодородия [например, тело погибшего конунга Хальвдана Черного (ок. 820 – ок. 860 гг.) было расчленено и захоронено в разных местах]. Миф о смерти Бальдра вполне мог быть его отражением, равно как и предполагаемые смерть и воскресение Фрейра, да и жертвоприношение Одина самому себе. В последнем случае опять проскальзывает отображение христианской юридической теории искупления, характерной именно для Западной (католической) церкви, когда запутавшийся в собственном мироздании Бог Отец принес Самого Себя Себе же в жертву в виде ипостаси Бога Сына. Троица ж нераздельная и единосущная…

Смерть Бальдра. Художник К.-В. Эккельсберг

Считается, что норвежская баллада христианских времен «Бендик и Оролилья» во многом отображает историю Бальдра, особенно те ее пассажи, где за осужденного рыцаря молит вся природа:

Но король отвечал сурово:

«Пусть просит жена и народ,

Это Бендику не поможет,

Он все равно умрет!

Жене обещаю впредь

Не нарушать уговор.

Одного не могу обещать —

Отменить ему приговор».

На небе и на земле

За Бендика все просили,

И все отважному рыцарю

Жизнь сохранить молили.

Рыбы на дне морском,

Ангелы в небесах,

Люди в своих жилищах,

Олени в диких лесах.

Птицы в зеленом саду,

Ребенок в колыбели,

Все, кто просить могли

И говорить умели.

И трава, и кусты, и деревья,

И полевой цветок,

Все живое на свете,

Все просили, кто мог.

В ярости был король:

«Меня не проймешь слезами.

Бендик сегодня умрет!

Ему не помочь мольбами».

(«Бендик и Оролилья», 33–40)

Сравнение усиливается за счет предсмертного дара рыцаря – кольца (правда, его получает палач, который, однако, друг Бендика и ровня ему, т. к. лишить человека жизни по тогдашним обычаям мог человек, не ниже осужденного по рожденью), и смерти его возлюбленной Оролильи, так что их и хоронят вместе. Но, конечно, новые реалии трезвоном провожают в небытие мифы о древних богах:

На церкви Святого Улава

Грозно колокол бьет.

Хоть трижды свершится чудо,

А Бендик сегодня умрет!

В церкви Святого Улава

Золотом блещет свод.

Будь она вся золотая,

А Бендик сегодня умрет!

(«Бендик и Оролилья», 17–18,

см. также 45–46, 53–54, 56–57)

Глава 11

Славяно-русские воскресающие боги, или Поиски черной кошки в черной комнате

Китайскому мудрецу Конфуцию приписывают следующие высокоумные слова: «Трудно искать черную кошку в черной комнате, особенно если там ее нет». Поэтому, с одной стороны, стоит ли затевать этакое дело вообще? С другой – у русского читателя может остаться ощущение, что тема раскрыта как-то не до конца: что ж у нас-то?.. По этой причине и появилась эта глава в виде аппендикса. Большой пользы нет, но в организме присутствует. Тем более что за пару моментов «зацепиться» все-таки можно.

Но в полном смысле на славянской почве проблема малорешаема, и в первую очередь (а также вторую, третью и прочие по списку) из-за отсутствия внятных письменных источников. Своего «священного писания» не осталось, даже если таковое и было (в чем автор совершенно не уверен), а все эти новодельные «Славянские веды», «Перуновы книги» и прочую лабуду вместе с их толкованиями разве что на подтирки в деревенский сортир отправить, краше места для них нету. Записки арабов – Ахмеда Ибн-Фадлана (Х в.), например, – или сочинения византийцев свидетельствуют о том, что их авторы этим особо не интересовались, в лучшем случае отметят веру наших предков в бессмертие души – попадание в рай через огонь: «Был рядом со мной некий муж из русов. И вот я услышал, что он разговаривает с бывшим со мной переводчиком. Я спросил его о том, что он ему оказал. Он сказал: “Право же, он говорит: “Вы, арабы, глупы”. Я же спросил его об этом. Он сказал: “Действительно, вы берете самого любимого вами из людей и самого уважаемого вами и оставляете его в прахе, и едят его насекомые и черви, а мы сжигаем его во мгновение ока, так что он немедленно и тотчас входит в рай”» (Ибн-Фадлан). Отметим, однако, сразу же, что речь идет о погребальном обряде викингов – сожжении покойника в ладье, поэтому, очевидно, мы не вправе переносить его на славян, и оставляем только русам, в которых мы видим выходцев из Скандинавии.

Византийский историк эпохи Юстиниана, великий Прокопий Кесарийский (500–565 гг.), возможно, эллинизировал верования славян – вот что он пишет: «Эти племена, славяне и анты… считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу, и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью, или на войне попавшим в опасное положение, то они дают обещание, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу; избегнув смерти, они приносят в жертву то, что обещали, и думают, что спасение ими куплено ценой этой жертвы. Они почитают реки, и нимф, и всякие другие божества, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания» («Война с готами», III, 14).

Византийский историк Лев Диакон (ок. 950 – ок. 992 г.), описавший войны нашего князя Святослава, в своей «Истории» рисует русов как типичных язычников. Правда, порой он именует их скифами (или тавроскифами), но это просто знаменитая византийская архаическая традиция. Вот два фрагмента из IX книги: «Когда наступила ночь и засиял полный круг луны, скифы вышли на равнину и начали подбирать своих мертвецов. Они нагромоздили их перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили [несколько] грудных младенцев и петухов, топя их в водах Истра. Говорят, что скифы почитают таинства эллинов, приносят по языческому обряду жертвы и совершают возлияния по умершим, научившись этому то ли у своих философов Анахарсиса и Замолксиса, то ли у соратников Ахилла» («История», IX, 6).

«О тавроскифах рассказывают еще и то, что они вплоть до нынешних времен никогда не сдаются врагам даже побежденные, – когда нет уже надежды на спасение, они пронзают себе мечами внутренности и таким образом сами себя убивают. Они поступают так, основываясь на следующем убеждении: убитые в сражении неприятелем, считают они, становятся после смерти и отлучения души от тела рабами его в подземном мире. Страшась такого служения, гнушаясь служить своим убийцам, они сами причиняют себе смерть. Вот какое убеждение владеет ими» («История», IX, 8). Тут нельзя не задуматься: не отразились ли таким причудливым образом в сочинении Льва верования варяго-русов о том, что надо умереть с мечом в руке, чтобы попасть в Вальгаллу?..

Идолы. Художник Н.К. Рерих

Всем известные писания базилевса Константина Багрянородного (905–959 гг., правил с 912 г.) о верованиях русов (дубах, петухах и проч.) ничего интересующего нас по заданной проблеме не сообщают. Подводя промежуточный горестный итог, отметим, что по таким отрывочным данным, да еще, вероятнее всего, скандинавского происхождения, никакой путной картины об умирающе-воскресающих славяно-русских богах мы не составим.

Однако не все так безнадежно, ибо через века дошли различные народные обряды, зафиксированные церковными негодующими писателями и восторженными этнографами, порой теми еще мифотворцами… Вот на их анализе ученые и строят свои гипотезы по интересующему нас вопросу. Кандидатов на роль славяно-русского Осириса два – Ярило и Кострома; при этом не исключено, что это – один и тот же персонаж, точнее, второй – эманация первого.

Рассматривая Ярилу, известный русский историк и социолог Н.И. Кареев убежден, что это – божество плодородия, родственное Яровиту. В житии св. Оттона Сефрид приводит речь его жреца, говорящего как бы от имени самого бога: «Я тот, который одевает поля муравою и леса листьями; в моей власти плоды нив и дерев и приплод скота». Но мы недаром оговорились, что Яровит родствен Яриле, но не тождествен; известный фольклорист и собиратель сказок А.Н. Афанасьев видит в обоих божествах громовиков и отмечает их «родство», однако на определенном этапе их культы разошлись, и культ Ярилы стал ярко выраженным фаллическим. В частности, в Воронеже выбирали человека, «назначали» его Ярилой, убирали лентами, цветами и т. д., а на голову одевали раскрашенный колпак (получался живой фаллос), после чего начиналось бурное шествие под музыку. Костромичи хоронили куклу Ярилы с огромным фаллосом, причем в лучших традициях похорон Осириса и Таммуза – с женским плачем и последующими оргиями. Такую же фаллическую куклу Ярилы с наступлением ночи несли хоронить на Украине. В Белоруссии Яриле праздновали на засеянных полях, припевая:

А гдзе ж ён нагою,

Там жыто капою,

А гдзе ж ён ни зырне,

Там колас зацьвице.

При этом его представляли себе красивым юношей в белой мантии, в венке из полевых цветов, с горстью ржаных колосьев в левой руке – и на белом коне [если только это не фантазии этнографов XIX в. П. Ефименко и П. Древлянского (Шпилевского), некритически воспринятые (или вообще созданные) А.С. Фаминцыным, что весьма вероятно]. В общем, вожделенный фаллический принц. Не насторожило, что молчат о правой руке? Может, в ней узда? Логично, но, оказывается, неверно. Облик «прекрасного прынца» живо перестает быть таковым, когда восстанавливается полный текст Фаминцына, ныне уродуемый в угоду псевдоэстетике, в котором пишется о том, что в правой руке Ярило держал отрубленную голову. Либо это враг Ярилы, либо отсылка к его хтонической сути, известной паре «любовь – смерть»; попытка видеть в этой «мертвой голове» живое солнце считается некоторыми исследователями алогичной и, таким образом, неубедительной, хотя посмертное самостоятельное бытие отсеченной главы – не редкость, примеры – голова китайского демона Таотэ с мясными крыльями-ушами, голова мудрого скандинавского великана Мимира, которую оживил Один и пользовался ее советами, вещий череп из былин о Василии Буслаеве, да и гигантская богатырская голова из «Руслана и Людмилы» тоже наверняка не на пустом месте выросла. Но возвращаемся, собственно, к Яриле.

Т.В. Володина так пишет о нем в работе «Телесный низ в традиционных представлениях белорусов»: «В абсолютном большинстве мировых мифологий Бог-творец – именно мужчина. Он проектирует, творит, упорядочивает Мир и все, что есть в мире. “Во многих древних религиях центральный бог отождествлялся с мужским детородным органом, и именно фаллос являлся объектом культового поклонения в этих ранних религиозных системах. Подобное отождествление бога с фаллосом глубоко не случайно и является проекцией сущностных мотивов первобытной мифологии” (Лобок A.M. «Антропология мифа»). Древнеиндийский Шива изображался в виде огромного фаллоса, то же можно сказать и о древнеегипетском Осирисе. Ключевая фигура белорусского язычества бог Ярила – также в этом ряду, ибо значение корня яр– понимается как “животная похоть, страсть, оплодотворяющая сила”, яриться – это значит “быть распаленным страстью”. Архаическому сознанию совершенно естественной казалась следующая параллель: Бог творит Мир, мужчина зачинает дитя, и потому Бог приравнивается к фаллосу, а фаллос становится Богом-творцом. Собственно сексуальный акт начинает переживаться в традиционных воззрениях как сакрально-космогонический процесс».

В общем, все это далеко уже не ново для того, кто прочел предыдущие главы нашего труда, тут главное – подтвердить сущность Ярилы как фаллического бога плодородия, следовательно, могущего претендовать на роль умирающе-воскресащего божества. Белорусы вообще, я заметил, на этом деле знатно заточены, пусть читатель вспомнит, что ранее уже было написано про каравай. Да один урожай древних каменных фаллосов (до 80 см длиной) чего стоит (у деревни Дорохи и озера Сенница Городокского района на Полоччине). Они же полагали, что даже камни размножались. Известен их валун Дед, стоявший на берегу реки Свислочи в Минске, куда даже в ХХ в. ходили бесплодные женщины и просили о ребенке, садясь на камень «голым местом».

Иллюстрация к поэме А.С. Пушкина «Руслан и Людмила». Художник Д.И. Киклик

Все эти празднества выпадали на момент «поворота солнца» с лета на зиму и сопровождались разгулом, когда, по словам нашего Нестора-летописца (1056–1106 гг.), «все они (эти племена) имели свои обычаи и законы своих отцов и предания, и каждые – свой нрав… А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски, убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах. И браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены» (Повесть временных лет). Таким образом, Ярило был еще и покровителем брака, и Кареев, в принципе, отождествляет его со скандинавским Фрейром (эта концепция оспаривается).

Состоит ли он в какой-либо связи с солнцем, как обычно принято у нас считать после сказки А.Н. Островского о Снегурочке? Не исключено, хотя, возможно, что лишь косвенно, как бог плодородия (а даже Снегурочка прогневала Ярило не потому, что была зимним божеством, а потому, что любви не знала!), а так у славян были свои солнечные божества – Хорс, Сварог… Более того – ряд исследователей (напр., В.Я. Петрухин) вообще сомневается в его существовании как бога, полагая, что это – либо недомыслие поздних веков, «слепившее» несуществовавшего бога на основе реальных обрядов с Ярилиной куклой (см. ниже), либо сознательная мистификация. В частности, Д.А. Гаврилов и С.Э. Ермаков аргументированно пишут: «Ранее мы придерживались мнения, что Ярило – стареющий, умирающий и воскресающий бог, побеждающий своим рождением и приходом на землю Зиму-Мару, сшибающий с нее рога…» Некоторые исследователи даже провели параллели между почитанием Ярилы и культом бога такой же ярой силы – Диониса-Вакха (на наш взгляд, небезосновательные).

Сегодня в Яриле многие стремятся видеть солнечного бога. Подобная точка зрения есть в немалой степени следствие ряда своеобразных процессов в массовом сознании. Во-первых, дело в распространении идей исследователя XIX в. А. Фаминцына, которые проникли, кажется, даже на сцену, существенно повлияв на восприятие множества людей. Опера Н.А. Римского-Корсакова по сказке А.Н. Островского – драматичная история, написанная на основе русского фольклора, но в столь вольном авторском толковании, что от него остались лишь имена, песни да пара сюжетных ходов, – стала общеизвестна. Великий драматург, впрочем, прекрасно передал сам дух традиции. Помните: «Снегурочки печальная кончина и страшная погибель Мизгиря тревожить нас не могут» – эти слова царя Берендея поражали далеких от нее современников, удивляют неподготовленного читателя и сейчас. Но если от авторского творчества недопустимо требовать точного воспроизведения народной традиции, то и опираться на него как на источник тоже недопустимо. Однако идея Ярилы-Солнца, похоже, именно из сказки и начала свое проникновение в умы.

Ночь на Ивана Купалу. Художник К.В. Лебедев

Второе обстоятельство, сильно содействовавшее первому, является результатом долгого воздействия христианского вероучения на мышление людей, что привело к невольному, часто даже неосознаваемому стремлению видеть во всех персонажах славянской мифологии Единого бога. Народная вера в какой-то момент отождествила с дневным светилом даже Христа, что связано и с его атрибуцией. Сам Христос помянут как «Солнце Правды и Солнце Истины». Это по сей день вызывает довольно резкую критику священнослужителей. Но весенний приход Ярилы на землю и присущие ему черты умирающего и воскресающего бога не могли не подтолкнуть к проведению подобных параллелей.

Существенно отметить, что нынешний образ Ярилы и известные нам отголоски культа являются в большой степени порождениями уже эпохи двоеверия.

Гальковский отмечает: «Древние памятники совершенно не упоминают об Яриле. Одно из первых упоминаний об Яриле содержится в увещевании св. Тихона Задонского жителей г. Воронежа (1763 г.). “Из всех обстоятельств праздника сего видно, что древний некий был идол, называемый именем Ярилой, который в сих странах за бога почитаем был, пока еще не было христианского благочестия”. Есть предание, что близ города Галича стоял на горе идол Ярило, в честь которого совершался трехдневный праздник в неделю всех святых».

Наконец, они делают примечательный вывод: «Если первое достоверное упоминание о праздновании в честь Ярилы действительно относится к XVII в., возможно, многие копья ломаются зря. По форме именования имя божества скорее эпитет, а не “название”. Сравним для примера хотя бы современные “ловчила”, “громила”, “прилипала”… Интересно, что все эти слова – характеристики качества, свойства кого-либо, но с несколько грубоватым, даже вульгарным, если так можно выразиться, оттенком. Приапические черты Ярилы – молодого “по условиям игры”, разнузданного в социальном смысле, эдакого сексуально озабоченного персонажа – побуждают даже заподозрить, что искать древнейшего славянского бога с таким именем бессмысленно. Похоже, перед нами не имя, но прозвище, характеристика».

Важным днем (а вернее – ночью) поклонения Яриле являлось 24 июня (Иван Купала); как подчеркивает историк и этнограф Е.Г. Кагаров. Вот описание купальского праздника от псковского игумна Памфила: «Мало не весь град взметется и возбесится, стучат бубны и гласы сопелей и гудут струны, женам же и девам плескание и плясание, и главам их покивание, устам их неприязнен клич и вопль, всескверные песни и бесовская угодия свершахуся, и хребтом их вихляния, и ногам их скакание и топтание; ту же есть мужем же и отрокам великое прелщение и падение: но яко на женское и девическое шатание блудное им возърение, такоже и женам мужатым беззаконное осквернение и девам растление». Обратите внимание на слова «блудное возърение»: раньше твердый знак читался, как гласный звук – вот вам и «возъярение», т. е. связь с Ярилой, с эрекцией. Тем более что на празднике лепили из глины Ярилину плешь, которую потом ритуально хоронили. Знаменитый Стоглав XVI в. близким образом описывает русалии: «Сходятся мужи и жены и девицы на нощное плещевание и на бесчинный говор и на бесовские песни и на плясания и на скакания и на богомерзкие дела, и бывают отрокам осквернение и девам растление, и егда мимо нощь ходит, тогда отходят к реце с великим кричанием, аки басни, и умываются водою, и егда начнут наутреню звонити, тогда отходят в домы своя и падают акы мертвые от великого клопотания».

Особо важно отметить, что в число купальских обрядов, зафиксированных письменно источниками еще с XI в., входили ритуальное сожжение, утопление или просто похороны особой куклы. Называли ее по-разному – Купалой, Ярилом (причем существовал и женский коррелят Ярилы – Ярилиха), Мареной, Таней, Костромой, Кострубоньком (с двумя последними не исключена такая же парность, как с Ярилой и Ярилихой, т. к. Кострубонько – мужского пола), и т. д. Итак, это одно и то же божество либо своеобразные погребальные эманации (форма проявления) Ярилы. Кагаров пишет о них следующее:

«В Юго-Западной России необходимую принадлежность купальских обрядов составляет чучело, носящее название Марены. Девушки поднимают это чучело и несут его в назначенное место, где вбивают палку с чучелом в землю, берутся за руки, становятся в кружок и поют песни. Потом появляются парни, стараются отнять Марену и при этом разрывают ее на куски, которые разбрасывают по полю или бросают в воду. Иногда Марену изображает дерево, обвешанное тряпками или лентами. По народному поверью, тот, кому достанется хоть небольшой кусок лохмотьев чучела, будет счастлив в течение целого года. При потоплении чучела девушки причитают: “Утонула Мареночка, утонула. Та наверх кисонька зринула”. В Малороссии сходный характер носит народная игра “Кострубонько”: заключается она в том, что посредине хоровода ходить девушка и спрашивает у подружек: “Чи не бачили вы мого Кострубонька?”, и в ответ ей говорят: “Пишов в поле браты”. Она показывает вид, что плачет (вот они, русские поиски Осириса, Адонии и снисхождение Иштар! – Е.С.), а хоровод поддерживает ее песней: “Бидна ж моя головонька, нещастлыва годыночко, а щож бо я наробыла, що Коструба не злюбыла; прийды, прийды, Кострубочку, стану с тобой до шлюбочку”. В конце концов оказывается, что Кострубонько умер; тогда начинают еще сильнее его оплакивать. Затем следует воскресение умершего: Кострубонько вскакивал и начинал ловить девушек; тогда, при всеобщем ликовании, хор весело поет: “Ожив, ожив наш Кострубонько, ожив, ожив наш голубонько”. В Великороссии игре в “Кострубонько” соответствует обряд погребения Костромы, который совершается следующим образом: выносят из избы скамейку, на нее кладут корыто и начинают делать в корыте бабу; на бабу надевают рубашку, сарафан, косынку на голову и проч. Когда баба готова, корыто подымают и несут к воде; здесь платье с Костромы снимают, а самое чучело бросают в воду. Иногда Кострому изображала девушка, которую купали в воде. Аналогичным образом совершается праздник Ярилы: куклу его нес в торжественной процессии старик, а вокруг шли женщины и оплакивали Ярилу, как умершего, печально причитая: “Помер он, помер. Який же вин був хороший… Не встане вин бильше. О як же нам расставатыся с тобою, що за жизнь коли нема тебе. Приподнимись хоть на часочек, но вин не встае и не встане” (интересно, с кем все же говорят бабы? С Ярилой или с его фаллосом? Эта двусмысленность вовсе не кажется случайной. – Е.С.). Итак, в основе этого купальского обряда лежат следующие моменты: 1) шествие с чучелом, изображающим мужское (Купало, Кострубонько, Ярило) или женское (Марена, Кострома) существо; 2) срывание с чучела одежды и борьба из-за ее лоскутьев; 3) потопление, сожжение или похороны куклы и оплакивание ее; 4) облачение срубленного для этой цели деревца в платье куклы, украшение его лентами и шествие с ним в деревню».

Чучело Марены в одном из чешских музеев

Сравнивая этот обряд со всеми «заграничными», описанными нами ранее, тот же автор подчеркивает: «В основе этой вечно повторяющейся скорби по умирающем и снова возрождающемся боге лежит один и тот же круг идей и действий – убиение и погребение фигуры или куклы, воплощающей в себе растительное божество, прежде чем оно успеет обессилеть (sic! – Е.С.), дабы этот природный дух мог переселиться в другую, юную и свежую оболочку. Смерть бога необходима, но также необходимо, чтобы он умер в полном расцвете сил, чтобы великий дух растительности и природы не скудел, но, перейдя в другую обитель, возродился с новою силой. Таково объяснение этого цикла обрядов, предложенное знаменитым английским ученым Фрэзером и невольно подкупающее своею стройностью и правдоподобностью. С точки зрения этой теории многие обряды русского парода, казавшиеся прежде загадочными и непонятными, приобретают новый смысл и значение. Так, срубленное деревцо, украшаемое платьем потопляемого изображения Купалы, Костромы и т. п., представлялось, как я думаю, новым воплощением растительного духа. Разрывание на куски чучела и его одежды символизирует единение с божеством, воспринятие таким путем части жизненной силы убитого. Разбрасывание по полю остатков растерзанного чучела имеет целью сообщение полю плодородия (сравните засеивание поля остатками жертвенных поросят в Греции). В некоторых русальских обрядах с конем чучело лошади есть, на мой взгляд, несомненное воплощение растительного духа, впоследствии смешавшееся с русалкой, а подвешивание колокольчика, шум трещоток и надевание вывороченных тулупов – весьма обычные апотропеические (предохраняющие от нечистой силы) акты (это чучело помеси коня с русалкой, типичное для Среднего Поволжья, кстати, называлось Костромушкой. – Е.С.). Д. Зеленин неправильно сравнивает похороны Костромы, Кострубонька, Ярила и т. д. с проводами русалок и с поминками «заложных» покойников, видя смысл этих обрядов в желании удалить нечистую силу из селений. При таком объяснении становится непонятным общий грустный характер похорон Костромы, Кострубонька, Ярила, скорбь и сетования по их смерти и радость по поводу их воскресения. Нет сомнения, что в глубокой древности воплощением растительного духа служил человек или животное, которое убивали и мясо которого вкушали, чтобы воспринять часть его божественной силы».

Что ж, маскировать свои людоедские потребности духовными – вполне в духе Homo sapiens, и наши дни – совершенно не исключение… Не так ли, товарищи чиновники, работодатели и коллеги?

Похороны Костромы. Рисунок с лубка. XIX в.

Трагическое послесловие

Вот и закончен наш мифологическо-исторический обзор умирающих и воскресающих богов. Но сильно ошибется тот, кто посчитает, что все это – лишь занятный исторический хлам или, выражаясь изящнее, «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Отнюдь, и здесь мы сейчас это покажем. Есть впечатление, что исследование данного вопроса само может потянуть на отдельную и далеко не мелкую книгу, однако мы оставляем этот задел другим, у нас в этом случае не хватает отстраненности ученого, чтобы изложить материал, не прибегая к матерным словам. Ибо наблюдать такие первобытные пережитки в современном обществе спокойно невозможно. Не хватает нам импортных и древних Осирисов, Адонисов, Вакхов… Давай своих штамповать! Только М.Е. Салтыков-Щедрин с его волшебным саркастическим ядом смог бы, верно, дать отповедь по этому поводу в стиле «Истории одного города», порой расширяющегося до границы с Византией. Как там у него сказано: «Ежели древним еллинам и римлянам дозволено было слагать хвалу своим безбожным начальникам и предавать потомству мерзкие их деяния для назидания, ужели же мы, христиане, от Византии свет получившие, окажемся в сем случае менее достойными и благодарными? Ужели во всякой стране найдутся и Нероны преславные, и Калигулы, доблестью сияющие, и только у себя мы таковых не обрящем? Смешно и нелепо даже помыслить таковую нескладицу… Не только страна, но и град всякий, и даже всякая малая весь, – и та своих доблестью сияющих и от начальства поставленных Ахиллов имеет, и не иметь не может».

Вот то же и с умирающе-воскресающими богами. Один из ближайших примеров – последний русский царь. Как и большинство представленных восточных божков, личность совершенно бесцветная и никчемная, а по сравнению с ними – даже зловредная; мало кому доводится самолично всю страну под откос пустить. Детей вот строгать со своей немкой мастер был, вполне в стиле Адониса. Думаете, народ все это не подмечал? Он вполне, в сатирическом духе, отображал эту новую «божественную пару» в гипертрофированном эротическом восприятии, к примеру, вот в такой совершенно исторической частушке:

Как у батюшки-царя

… аршина с полтора.

А у матушки-царицы

… шире рукавицы.

Из той же серии – своеобразная народная трактовка образа Гришки Распутина как Мужика с большой буквы, удовлетворявшего царицу, а то и царевен по самые уши (недаром в образованной среде он носил двусмысленное наименование «член императорской фамилии»): тоже своего рода «растительный бог» с гиперсексуальной функцией, из неведомых низов, знахарь, сиречь колдун… Вполне себе консорт Богини-Матери. Как отзывались о ней моряки Гвардейского экипажа с царской яхты: «Охотница до наслаждений Венеры она была большая», и даже чины за них жаловала.

В Царском темная «малинка»

С удовольствием цвела.

В Царском тереме Алиска

С целой гвардией жила.

Но вернемся, собственно, к царю.

Чем сейчас дело обернулось – написаны тома. Разумеется, яснее ясного, что канонизация Н.А. Романова со стороны РПЦ – сугубо политический акт, совершенный для воссоединения с РПЦ за рубежом, а точнее – ее подчинения Московскому патриархату, что в итоге и свершилось. Однако глубинные слои прихожан, из наиболее реакционных и «серых», вдруг сделали из Николая II не просто страстотерпца (каковым он признан официально, хотя где там подвиг веры – и под микроскопом не углядишь), но некоего царя-искупителя. То есть присвоили ему совершенно божественные функции – не будем углубляться в сектантское богословие (или уж, скорее, чертословие), все предельно понятно по описанным ранее богам, свершающим своим кровопролитием очищение людей от грехов и их спасение. И РПЦ, поздно опомнившись и спохватившись, с этим борется, однако не в силах загнать самою ею выпущенного джинна обратно в бутылку. Впрочем, борьба исключительно для вида, имитация копуляции. Пример яркий: недавняя церковная инициатива рассмотреть на высочайшем уровне, в Следственном комитете Бастрыкина, было ль убийство царя ритуальным, в чем, по заявлению одного епископа, все и так твердо убеждены, свидетельствует явно только о всеобщем маразме, но ведь рассмотрели, вот, в чем гвоздь! Может быть, с благой целью – утихомирить это болото, хотя вряд ли стоило бы опускаться до подобного. Но дело в другом. Стало быть, опять церковно-государственной черной сотней пахнуло, зачесались «жидобойные кулаки» (их подлинное выражение)? РПЦ явила миру новую старую идею о том, что царя-батюшку евреи замучили; опять Христа из него делают, да? «Кровь Его на нас и на детях наших» (Мф. 27: 25)?

Не меньший интерес вызывает исследование некоторых советских явлений с точки зрения прикладного богословия. Об этом также можно писать много и долго, но, опять же, просто наметим основное, пусть на этом поле пашут другие. Разумеется, вряд ли в большевистских верхах нашелся кто-то такой талантливый, который взял да и перелицевал старую религию на новый лад – или наоборот. В том-то вся и прелесть, что все это сложилось подсознательно, из глубин народных, из времен доисторических. Серьезно в это большевистское богословие, конечно, никто не верил, свидетельством чего, опять же, народное творчество, особенно детское (а именно ребенка труднее всего обмануть официальной фальшью!). Но обратимся к примерам и аналогиям. В первую очередь – словам о вечно живом Ленине.

«Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить…» Конечно, изначально здесь мыслилась только метафора в стиле «Ленин умер, но дело его живет» (что тут же отразилось в известном двустишии:

Ленин умер, а дело живет.

Лучше бы было наоборот).

Однако увлеклись, нечего сказать. Нам, последним октябрятам, упрямо вдалбливали, что мы – внучата Ильича. Без всяких метафор о продолжении его дела и т. п. Я, помнится, искренне, хотя и тайно, недоумевал, зачем мне еще один этот вот абстрактный мертвый дед в Москве, если у меня в Городищах живет мой любимый дед Вася. Все, от мала до велика, хотя и втихаря, осмеивали вечно живого вождя. Вот детский анекдот-загадка: «Третья мировая война. Все погибли, кроме одного немца. Вдруг раздается выстрел, и немец падает. Кто его убил? Ленин, потому что он всегда живой». А вот взрослый, предгорбачевский: «Сколько человек управляют СССР? Полтора. Вечно живой Ленин и полуживой Черненко». В общем, если по отношению к богам мы употребляли новоизобретенный термин «недовоскресшие», то здесь, пожалуй, больше подойдет «недоумерший».

Но это все шутки, а дело-то посерьезней. Как трактовать знаменитые строки песни «Ленин в тебе и во мне»? Опять же, кроме официозного, что каждый из нас – продолжатель дела Ленина? Что это – метафизическая евхаристия, типа «Тело Христово примите, источника безсмертнаго вкусите»? Или, не дай Бог, проникновение сексуального характера? Ой, что-то тут явно чувствуется, что объединяет смертных с их божеством…

Важный фактор: святые мощи налицо. Именно мумия, нетленное тело. К которой периодически надо подойти и сделать ритуальное «ку!». Нас-то силком в школе уже не возили, как раз горбостройка началась, но сам уже в сознательном возрасте потом съездил из любопытства, а то Ильича в очередной раз хоронить собирались. Не могу сказать, правда это или же это такая новая православная хохма, как обычно, преисполненная христианской любви и уважения к мертвым: время действия – между 27 января 1924 г. (постройка первого мавзолея) и 7 апреля 1925 г. (смерть патриарха Тихона). Якобы рядом с новопостроенным мавзолеем прорвало канализацию, на что пребывавший в заключении агнец Божий патриарх Тихон заметил: «По мощам и елей». Не суть важно, так оно или нет, но все равно – от аналогии с мощами никуда не деться, равно как и прочий прикремлевский пантеон вождей, деятелей и мучеников революции вполне укладывается в старые схемы.

Кстати, вечно всем недовольный Троцкий подметил это еще в самом начале, во время дискуссии по поводу сохранения тела Ильича: «Когда товарищ Сталин договорил до конца свою речь, тогда только мне стало понятным, куда клонят эти сначала непонятные рассуждения и указания, что Ленин – русский человек и его надо хоронить по-русски. По-русски, по канонам Русской православной церкви, угодники делались мощами. По-видимому, нам, партии революционного марксизма, советуют идти в ту же сторону – сохранить тело Ленина. Прежде были мощи Сергия Радонежского и Серафима Саровского, теперь хотят их заменить мощами Владимира Ильича. Я очень хотел бы знать, кто эти товарищи в провинции, которые, по словам Сталина, предлагают с помощью современной науки бальзамировать останки Ленина и создать из них мощи. Я бы им сказал, что с наукой марксизма они не имеют ничего общего». И позднее: «Отношение к Ленину, как к революционному вождю, было подменено отношением к нему, как к главе церковной иерархии. На Красной площади воздвигнут был, при моих протестах, недостойный и оскорбительный для революционного сознания мавзолей. В такие же мавзолеи превращались официальные книги о Ленине. Его мысль разрезали на цитаты для фальшивых проповедей. Набальзамированным трупом сражались против живого Ленина».

Следующий момент: елейные фото в Горках, где почтительный Сын, Иосиф Виссарионович, внемлет мудрым наставлениям Отца, Владимира Ильича. Преемник, понятное дело. А в религиозном смысле – Мессия. Совершит то, что не доделал Отец. Причем сам – без изъяна, в каждый чугунок плюнуть может: он и лучший знаток национального вопроса, и истории [ «Гениальные высказывания И.В. Сталина на съезде колхозников-ударников (!!!), ярко и четко выявив действительные причины грандиозного краха Западной Римской империи, помогают нам уяснить и ход исторического процесса в Восточно-римской империи» (М.В. Левченко. «История Византии», 1940 г.)], и языкознания («Новое издание этой книги выходит в свет после того великого перелома в истории языкознания, который произошел в результате появления гениального труда И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания»… И.В. Сталин восстановил лингвистический сравнительно-исторический метод в его правах и вместе с тем дал основу для правильного, действительно научного, марксистского понимания родства языков» [А.И. Смирницкий. «Хрестоматия по истории английского языка», 1953 г.)].

Интересно, что когда тело Сталина готовились вынести из мавзолея после развенчания культа личности, старая большевичка и жертва репрессий Дора Лазуркина объявила с трибуны XXII съезда о личном желании Ленина (!) избавиться от подселенца: «Я всегда в сердце ношу Ильича и всегда, товарищи, в самые трудные минуты, только потому и выжила, что у меня в сердце был Ильич и я с ним советовалась, как быть. Вчера я советовалась с Ильичем, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии». Воистину, «Ленин в тебе и во мне» в действии. Но какова баба! Прямо неистовая менада, экстатическая вакханка практически. О, Таммуз, о, Адонис…

Вот со Св. Духом в советской догматике незадача вышла, как-то он недообразовался, да и Н.К. Крупская не потянула ни на Матку Боску, ни на Богиню – Великую Матерь. Скорее наоборот – в народном творчестве она всегда предстает женщиной сексуально неудовлетворенной (в лучшем случае она с Лениным поет в кровати «Вихри враждебные веют над нами…») или хуже того – обманутой живчиком Ильичем. Вполне вероятно, что так отобразилась ее трагедия, как женщины – бесплодие. Вообще мотив отношений Ильича с Крупской и Арманд неплохо обыгран в малоизвестном у нас финско-эстонском фильме 1997 г. «Все мои Ленины», в общем, довольно пасквильном, но не лишенном замечательных моментов (в главной роли – земляк автора В. Сухоруков, ранее уже дебютировавший в образе вождя мирового пролетариата в «Комедии строгого режима»).

Надо сказать, что политический расклад в верхах в наше время порождает похожее впечатление, что тут же отображается в народном творчестве. Вспомните новости эпохи Ельцина: внезапно при стареющем Саваофе возникает очередной новый молодой Мессия, нахально выпирающий из каждого эфира: везде ездит, все улаживает, прямо мастер на все руки! Лебедь. Немцов. Кириенко. Степашин. Первые, кто вспомнились «навскидку». Но не справляются с ответственной ролью сына Господа и в итоге немилосердно задвигаются куда-то на задворки, а то и в царство Персефоны… Небольшим метеоритом еще мелькнул и.о. Мессии Дюмин, но что-то очень быстро пролетел. Ладно, поживем (или доживем) – увидим (как сказано в одном еврейском анекдоте, надо жить – хотя бы просто из любопытства), а пока Интернет наполнен вариациями одной и той же картины, нашей новорусской Троицы: Отец – понятно, кто, Сын – ну, допустим, секретарь совета какого-то, и патриарх в роли Духа Святого. Ничего в этом обидного нет, просто и это когда-нибудь станет обычным объектом изучения будущих культурологов и исследователей мифов – вроде обрывка папируса с зеленым Осирисом из «Книги мертвых»…

Приложение

Греческие боги, божества и герои с их римскими коррелятами

Аид, Гадес – Плутон, Орк

Амфитрита – Салация

Аполлон – Феб

Арес, Арей – Марс

Артемида – Диана, Луна

Асклепий – Эскулап

Афина – Минерва

Афродита – Венера

Борей – Аквилон

Геба – Ювента

Геката – Тривия

Гелиос – Соль

Гера – Юнона

Гемера – Диес

Геракл – Геркулес

Гермес – Меркурий

Геспер – Веспер

Гестия – Веста

Гефест – Вулкан

Гея – Теллура (Терра)

Деметра – Церера

Дионис, Вакх – Бахус, Либер

Зевс – Юпитер

Зефир – Фавоний

Илифия – Люцина

Крон – Сатурн

Мойры – парки

Музы – камены

Ника – Виктория

Нот – Австр

Нюкта – Нокс

Одиссей – Улисс

Панацея – Салюс

Персефона – Прозерпина

Полидевк – Поллукс

Посейдон – Нептун

Рея – Опа

Сатиры – Фавны

Селена – Диона

Танатос – Морс

Тихэ – Фортуна

Уран – Целум

Фемида – Эквита

Хариты – грации

Хлорис – Флора

Эант – Аякс

Эвр – Волтурн

Эос – Аврора

Эрида – Дискордия

Эринии – Фурии

Эрот – Амур, Купидон

Эхо – Мута

Библиография

Авсоний Деций Магн. Стихотворения. М., 1993.

Агада. Сказания, притчи, изречения Талмуда и Мидрашей. М., 2017.

Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана. М., 1996.

Адити А., Адити Е. Руны. Толкование Старшего Футарка, основанное на руническом оракуле и практической магии. СПб., 1996.

Александрийская поэзия. М., 1972.

Андреев Ю.В. «Минойский матриархат» (социальные роли мужчины и женщины в общественной жизни минойского Крита) // Вестник древней истории. № 2, 1992.

Андреев Ю.В. От Евразии к Европе. Крит и эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (III – начало I тыс. до н. э.). СПб., 2002.

Античные гимны. М., 1988.

Аппиан Александрийский. Римская история. М., 1998.

Аристотель. Афинская полития. М., 1937.

Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. Минск, 1998.

Аристофан. Комедии. Т. 2. М., 1983.

Арриан. Поход Александра. М.—Л., 1962.

Архетип Великой Матери с древности и до наших дней. М., 2018.

Асмус В., протоиерей. История Церкви. М., 1998.

Афиней. Пир мудрецов. Книги I–VIII. М., 2004.

Афиней. Пир мудрецов. Книги IX–XV. М., 2010.

Бадж Э.А.У. Религия и магия Древнего Египта. М., 2017.

Беленький М.С. О мифологии и философии Библии. М., 1977.

Беленький М.С. «Орах олам» и книга Иова // Наука и религия. № 8, 1967.

Белорусский эротический фольклор. М., 2006.

Бенгтсон Г. Правители эпохи эллинизма. М., 1982.

Березкин Ю.Е. Рождение звездного неба. Мифология космоса. М., 2022.

Берзин Э.О. Почему враждовали боги? // Атеистические чтения. № 18. М., 1989.

Библия. М., 1992.

Богаевский Б.Л. Крит и Микены (эгейская культура). М.—Л., 1924.

Боги и мифы славян. М., 2022.

Богомолов А.С. Античная философия. М., 1985.

Борухович В.Г. Историческая концепция египетского логоса Геродота // Античный мир и археология. Вып. 1. Саратов, 1972.

Боэций Анниций Манлий Северин Торкват. Утешение философией. М., 2017.

Буасье Г. Падение язычества. М., 2021.

Булгаков М.А. Мастер и Маргарита. Калуга, 1992.

Былины. М., 1985.

Вагнер Р. Кольцо нибелунга. СПб., 2018.

Вопросы Милинды. М., 2019.

Гаврилов Д.А., Ермаков С.Э. Древние боги славян. М., 2011.

Геродот. История. СПб., 2018.

Голосовкер Я.Э. Сказания о титанах. М., 1993.

Гомер. Илиада. Л., 1990.

Гомер. Одиссея. М., 1985.

Давыденков О., иерей. Догматическое богословие. В 3 ч. М., 1997.

Деревенский Б.Г. Иисус Христос в документах истории. СПб., 2001.

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Греческая мифология. М., 2000.

Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Т. 1. М., 1972; Т. 2. М., 1973.

Древнекитайская философия. Эпоха Хань. М., 1990.

Дройзен И. История эллинизма. В 3 т. Ростов-на-Дону, 1995.

Еврипид. Полное собрание трагедий в одном томе. М., 2013.

Евсевий Памфил, епископ Кесарийский. Церковная история. СПб., 2005.

Египетская книга мертвых. СПб., 2017.

Егоров Г., иерей. Священное Писание Ветхого Завета. Ч. 1: Законоположительные и исторические книги. М., 2005.

Егоров Г., иерей. Священное Писание Ветхого Завета. Ч. 2: Учительные и пророческие книги. М., 2005.

Елинек Я. Большой иллюстрированный атлас первобытного человека. Прага, 1983.

Зелинский Ф.Ф. История античных религий. Т. I–III. СПб., 2017.

Зеньковский В., протоиерей. Апологетика. М., 2004.

Иванов В.И. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994.

Император Юлиан. Сочинения. СПб., 2007.

Иоанн (Митропольский), епископ Аксайский. История Вселенских соборов. Киев, 2004.

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Иудейская война. Против Апиона. М., 2017.

Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973.

История китайской философии. М., 1989.

История философии. Т. 1. Философия античного и феодального общества. М., 1941.

Казанскене В.П., Казанский Н.Н. Предметно-понятийный словарь греческого языка (крито-микенский период). Л., 1986.

Календарные обычаи и обряды народов Восточной Азии. Годовой цикл. М., 1989.

Карпичечи А.К. Египет. Искусство и история. 5000 лет цивилизации. Флоренция, 2001.

Карсавин Л.П. Святые отцы и учители Церкви (раскрытие православия в их творениях). М., 1994.

Кассиан (Безобразов), епископ. Христос и первое христианское поколение. М., 2003.

Кереньи К. Дионис: прообраз неиссякаемой жизни. М., 2007.

Китайская философия. Энциклопедический словарь. М., 1994.

Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956.

Книга правил святых апостол, святых соборов Вселенских и поместных и святых отец. М., 2004.

Когда Ану сотворил небо. Литература Древней Месопотамии. М., 2000.

Колобова К.М. Из истории раннегреческого общества: о. Родос IX–VII вв. до н. э. Л., 1951.

Колоницкий Б.И. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991.

Конфуций. Уроки мудрости. М., 2016.

Коровина А.К., Сидорова Н.А. Города Кипра. М., 1973.

Крывелев И.А. Книга о Библии. М., 1958.

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М., 2018.

Кулаковский Ю.А. Смерть и бессмертие в представлениях древних греков. Киев, 1899.

Кэ Юань. Мифы Древнего Китая. М., 1987.

Лампридий Элий. Александр Север // Вестник древней истории. № 3. 1958.

Лао-цзы. Дао дэ цзин. СПб., 2018.

Лев Диакон. История. М., 1988.

Левченко М.В. История Византии. М.—Л., 1940.

Лукиан Самосатский. Сочинения. В 2 т. СПб., 2001.

Мавроматаки М. Греческая мифология и религия. Афины, 1997.

Малену Э. Греция. Мифы – история – культура. Афины, 2012.

Марцеллин Аммиан. Римская история. М., 2005.

Мейендорф И., протоиерей. Введение в святоотеческое богословие. Минск, 2007.

Мейендорф И., протопресвитер. Иисус Христос в восточном христианском богословии. М., 2000.

Мелиоранский Б.М. Философская сторона иконоборчества (доклад, читанный в заседании С.-Петербургского философского общества 11 октября 1901 г.). М., 1907.

Менар Р. Мифы в искусстве старом и новом. М., 1993.

Младшая Эдда. Ирландские саги. Беовульф. М., 2010.

Мунк К. Один. Минск, 1994.

Небо, наука, поэзия. Античные авторы о небесных светилах. М., 1992.

Нефритовая Гуаньинь. Новеллы и провести эпохи Сун (X–XII вв.). М., 1972.

Никифор (Бажанов), архимандрит. Библейская энциклопедия. Загорск, 1990.

Ницше Ф. Ecce Homo. Антихрист. СПб., 2019.

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. Главные труды в одном томе. М., 2019.

Нонн Панополитанский. Деяния Диониса. СПб., 1997.

Овидий Публий Назон. Собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1994.

Орлов В.А. Тайны Полоцкой истории. Минск, 2012.

Павсаний. Описание Эллады. В 2 т. М., 2002. Также использовано не редактированное издание: М., 1994 (репринт изданий 1938 и 1940 гг.).

Патай Р. Иудейская богиня. Екатеринбург, 2007.

Парфенов В.Н. Долгое эхо Иудейской войны: Домициан и родственники Иисуса Христа «по плоти» // Труды Саратовской православной духовной семинарии. История и археология. Саратов, 2016.

Пикар Ж.Ш., Пикар К. Карфаген. Летопись легендарного города-государства с основания до гибели. М., 2019.

Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты. М., 1980.

Пинчук Л.Т. Ильин день. М., 1975.

Платон. Полное собрание сочинений в одном томе. М., 2017.

Плутарх. Застольные беседы. Л., 1990.

Плутарх. Избранные жизнеописания. В 2 т. Т. 2. М., 1987.

Плутарх. Исида и Осирис. Киев, 1996.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3 т. Т. 1. М., 1961.

Повесть временных лет. Ч. 1. Текст и перевод. М.—Л., 1950.

Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973.

Поэзия скальдов. Л., 1979.

Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950.

Пруденций Аврелий Клемент. Сочинения. М., 2012.

Псевдо-Плутарх. О том, чьими именами названы реки и горы и что там родится // Торшилов Д.О. Античная мифография. СПб., 1999.

Пугаченкова Г.А. Искусство Гандхары. М., 1982.

Ранович А.Б. Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. М., 1990.

Редис Б. Кто есть кто в античном мире. М., 1993.

Ренан Э. История происхождения христианства. М., 2016.

Румянцев Н. Языческие Христы. Античные предшественники христианства. М., 1929.

Русские народные сказители. М., 1989.

Сага о Волсунгах. М., 2019.

Сатановский Е.Я. Шла бы ты… Заметки о национальной идее. М., 2016.

Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1964.

Сенека Луций Анней. Трагедии. М., 1991.

Сергеев В.С. История Древней Греции. М., 1939.

Скандинавия. Литературная панорама. Вып. 1. М., 1989.

Скандинавская баллада. Л., 1978.

Скандинавские сказания. М., 1988.

Славянские древности. Этнолингвистический словарь. Т. 2. М., 1999; Т. 5. М., 2012.

Софокл. Драмы. М., 1990.

Спафари Э. Греческая мифология. Афины, 2012.

Спиноза Б. О Боге, человеке и его счастье. СПб., 2018.

Старшая Эдда. М., 2010.

Старшов Е.В. Александрия Египетская. Религия и наука. М., 2023.

Старшов Е.В. Древний Эфес (рукопись).

Старшов Е.В. Древняя Ликия. М., 2023.

Старшов Е.В. Индия и греческий мир. М., 2022.

Старшов Е.В. Кипр в Античности и Средневековье. М., 2021.

Старшов Е.В. Крещение Руси: откуду ж бысть?.. М., 2023.

Старшов Е.В. Остров Родос – властелин морей. М., 2020.

Старшов Е.В. Противостояние Карфагена греческому миру. М., 2022.

Страбон. География. М., 1964.

Таксиль Л. Забавное Евангелие. М., 1963.

Тантлевский И.Р. Книги Еноха. М., 2002.

Тацит Публий Корнелий. Анналы. История. М., 2012.

Тзоракис Г. Кноссос. Афины, 2014.

Тибетская книга мертвых. Бардо Тхедол. М., 2018.

Толстой Л.Н. Круг чтения. В 2 т. М., 1991.

Толстой Л.Н. Путь жизни. СПб., 2022.

Торчинов Е.А. Введение в буддизм. СПб., 2018.

Феокрит. Мосх. Бион. Идиллии и эпиграммы. М., 1958.

Филарет (Дроздов), митрополит. Записки, руководствующие к основательному разумению книги Бытия, заключающие в себе и перевод сея книги на русское наречие, в 3 ч. М., 1867.

Философия китайского буддизма. СПб., 2016.

Хаджикириакос П. Афродита Могущественная. Кипрские мифы о великой богине. Кипр, 2011.

Ханиотис А. Эпоха завоеваний: Греческий мир от Александра до Адриана (336 г. до н. э. – 138 г. н. э.). М., 2020.

Харден Д. Финикийцы. Основатели Карфагена. М., 2004.

Хергозерский А. Обозрение пророческих книг Ветхого Завета. М., 1998.

Хогарт Д. Иония и Восток. СПб., 1914.

Хрестоматия по истории Древнего Востока. М., 1997.

Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. 1. М., 1980.

Хрестоматия по истории Древнего мира. Т. 1. Древний Восток. М., 1950.

Хьюз Б. Елена Троянская. М., 2006.

Циркин Ю.Б. Мифы Финикии и Угарита. М., 2003.

Цицерон Марк Туллий. О природе богов. СПб., 2018.

Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии. М., 1981.

Чжуань-цзы. Ле-цзы. М., 1995.

Чэнъэнь У. Сунь Укун – царь обезьян (сокращение эпопеи «Путешествие на Запад»). М., 1982.

Чисталев М.С. Египет и Рим. М., 2019.

Элгуд П. Египет под властью Птолемеев. Иноземцы, сменившие древних фараонов. 325—30 гг. до н. э. М., 2018.

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 1. От каменного века до элевсинских мистерий. М., 2001.

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 2. От Гаутамы Будды до триумфа христианства. М., 2002.

Элиаде М. Миф о вечном возвращении. М., 2000.

Элиаде М. От Залмоксиса до Чингиз-хана // Кодры. 1991. № 7.

Эсхил. Орестея (все сохранившиеся трагедии). СПб., 2020.

Эхо Эллады. Слово о Греции. М., 1983.

Ю-Лань Фэн. Краткая история китайской философии. СПб., 2019.

Юстин Марк Юниан. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae». СПб., 2005.

Aksit I. The Aegean Mythology. The Story of the Two Sides. Istanbul, 2010.

Anek Kusala Sala (Viharnra Sien). Thailand, б/г (не ранее 22 августа 2003). Antalya Museum. Ankara, 2005.

Bayhan S. Priene. Miletus. Didyma. Istanbul, 2012.

Chalaby A. Tutto l’Egitto. Firenze, 1999.

Christou P., Papastamatis K. Greek mythology. Firenze, 2008.

Cutajar D. Malta e Gozo. I Colori di un’ Isola. Valetta, 1998.

Jones A.H.M. The cities of the Eastern Roman provinces. Oxford, 1971.

Tagliaferro J.S. Malta. Archeologia e storia. Narni, 2002.

Tarn W.W. The Greeks in Bactria and India. Cambridge, 1938.

The Teaching of Buddha. Tokyo, 2001.

Примечания

1

В цитатах сохраняется первоначальный вариант написания имен. – Е.С.

Content

Евгений Викторович Старшов
Умирающие и воскресающие боги

Предисловие

Глава 1 Египетский Осирис и его эволюция в Сераписа

Глава 2 Божества Междуречья и Финикии: Таммуз, Инанна, Балаат-Гебал, Ваал и Мардук

Глава 3 Кипрско-финикийский Адонис

Глава 4 Фригийско-лидийский Аттис

Глава 5 Фракийский Залмоксис

Глава 6 Греческий Дионис: страсти по священному быку

Глава 7 Греческий Геракл: как человек становится богом

Глава 8 Иисус Христос: анатомия Богочеловека

Глава 9 Китайские божества и генезис даосской доктрины бессмертия

Глава 10 Скандинавские Один, Фрейр и Бальдр

Глава 11 Славяно-русские воскресающие боги, или Поиски черной кошки в черной комнате

Трагическое послесловие

Приложение Греческие боги, божества и герои с их римскими коррелятами

Библиография

Примечания