Лучшие истории о невероятных преступлениях

Составитель Отто Пенцлер

Серия «Классический детектив»

Otto Penzler, editor

GOLDEN AGE LOCKEDROOM

MYSTERIES

Fourteen Tales of Impossible Murder

Перевод с английского Елены Вох

Печатается с разрешения Penzler Publishers и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Penzler Publishers, 2022

© Introductions and compilation by Otto Penzler, 2022

© Anthony Boucher, 1943

© Frederic Brown, 1946

© John Dickson Carr, 1948

© Joseph Commings, 1947

© Mignon G. Eberhart, 1934

© Erle Stanley Gardner, 1941

© MacKinlay Kantor, 1930

© C. Daly King, 1934

© Stuart Palmer, 1934

© Ellery Queen, 1935

© Clayton Rawson, 1949

© Craig Rice, 1943

© Manly Wade Wellman, 1939

© Cornell Woolrich, 1937

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Это художественное произведение. Все имена, названия, персонажи и события являются вымышленными. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, событиями, местами, предприятиями и компаниями совершенно случайно.

Отто Пенцлер – создатель Классики американского детектива[1], основатель издательства «Мистериос пресс» (1975) и «МистериосПресс. ком» (2011) – издательства, специализирующегося на электронных книгах, а также «Книжного магазина детективов» в Нью-Йорке (1979). Он получил премию «Ворон»[2], премию Эллери Куина, две премии «Эдгар»[3] (за «Энциклопедию тайн и расследований» – в 1977 г. и за «Состав» – в 2010), а также премию за жизненные достижения от «НуарКона»[4] и журнала «Стрэнд». Отто Пенцлер много писал о детективной литературе, и под его редакцией вышли более 70 антологий произведений данного жанра.

Введение

Среди любителей детективной литературы термин «тайна запертой комнаты» превратился в неточную, однако популярную фразу, означающую рассказ о преступлении, совершить которое, кажется, было бы невозможно. Речь идет не только о герметично закрытом помещении, но и в целом о среде, где нельзя никого убить. Убитый, зарезанный или задушенный человек посреди нетронутого снега или песка так же сбивает с толку, как и тело, найденное в лодке в море, в одноместном самолете или в той же классической запертой комнате.

В числе прочего поклонники детективной прозы обязаны Эдгару Аллану По появлением самого понятия «тайна запертой комнаты», которое легло в основу его рассказа «Убийство на улице Морг» и поразило читателей этого первого в мире детективного произведения. Рассказ был опубликован в апрельском номере журнала «Graham’s Magazine» в 1841 году. Сюжет этой новаторской истории вкратце таков: в одной из квартир раздаются крики двух женщин, и соседи мчатся к ним вверх по лестнице. Они ломают запертую дверь (ключ находится в замке изнутри) и находят жестоко убитых мать и дочь. Окна закрыты, ставни заперты, вход через дымоход невозможен, и нет никаких расшатанных половиц или потайных ходов. Конечно, полиция в недоумении (так же, как читатели тогда и сейчас, спустя сто семьдесят лет после написания рассказа). И только детектив С. Огюст Дюпен находит решение загадки, представляя собой еще один ключевой элемент детектива – опытный любитель (которого в более поздних произведениях нередко заменяет частный сыщик), оказывающийся умнее и преступника, и полиции.

Тайна запертой комнаты или невероятная криминальная история – «высший пилотаж» в детективной литературе. Это завораживает читателя, как фокусы иллюзиониста. То, что он демонстрирует, кажется невозможным. В конце концов, юные леди, как бы хорошо или просто они ни были одеты, просто так не исчезают, и не превращаются в тигров, и не распиливаются пополам. И все же мы видели, как это происходило, – видели собственными глазами.

Читая эти лихо закрученные истории, вы неизбежно разочаруетесь – так и разъяснение фокусов разрушает очарование магии, которому мы поддаемся во время представления. «Невозможное» преступление не может быть таким, как быстро пояснит сыщик, поскольку оно произошло. Из запертой и охраняемой комнаты, музея или библиотеки было украдено сокровище, несмотря на постоянный полицейский надзор. Испуганный человек закрыл и запер свой дом, получив сообщение о том, что умрет в полночь, и офицеры в оцеплении вокруг дома не в силах помешать этому событию.

Если ум злобного гения может изобрести способ грабежа или убийства, который кажется невероятным, то, несомненно, должен появиться не менее блестящий разум, способный понять эту схему и объяснить каждый ее нюанс. Такова роль детектива, и, хотя кажется, что он излагает все это полиции и другим заинтересованным лицам, он, конечно, описывает ситуацию читателю. Занавес, скрывавший магию и заслонявший иллюзию, поднимается, и все обращается к обычной механике, физике и психологии – материалу повседневной жизни.

Поэтому, если вы хотите сохранить красоту магического шоу, не слушайте фокусника, готового объяснить свои методы. И так же, если тайна запертой комнаты вызвала у вас ощущение прикосновения к чуду, прервите чтение, как только приблизитесь к развязке.

Нет, конечно, вы не сможете так поступить. Человеку свойственно желать знать, и, когда все раскрывается, этот момент понимания приносит удовлетворение иного рода. На смену восхищению приходит благоговение. Мастерство, достигнутое авторами рассказов в этом сборнике, можно назвать потрясающим (правда, это слово, к сожалению, обесценилось из-за чрезмерного употребления).

Как верно то, что По придумал историю запертой комнаты (хотя Роберт Адей во введении к своей монументальной библиографии «Убийства в запертой комнате» отдает должное новаторским усилиям знаменитого ирландского писателя Шеридана Ле Фаню, претендующего на звание автора первого детективного произведения с рассказом «Отрывок из тайной истории ирландской графини», вышедшим в ноябрьском номере журнала «Dublin University Magazine» в 1838 году и переизданным в посмертно опубликованном сборнике «Бумаги Перселла» в 1880 году), так верно и то, что величайшим практиком этой сложной формы стал Джон Диксон Карр.

Карр не только выпустил 126 романов, рассказов и радиопьес под своим именем и под псевдонимом Картер Диксон, но и создал поразительно широкий ряд разнообразных, на первый взгляд невероятных способов убийства. Наверное, самым убедительным проявлением его таланта создавать тайны запертой комнаты является сцена, когда его детектив, доктор Гидеон Фелл, читает лекцию на эту тему завороженной аудитории в романе 1935 года «Три гроба» (опубликованном в Англии под названием «Пустой человек»). Целых пятнадцать страниц эрудированный Фелл перечисляет разнообразные способы, с помощью которых запертая комната становится доступной и в которых понятно объясняется невероятное. Он предлагает множество идей для решения самых сложных головоломок в жанре детектива, легко отбрасывая столько хитроумных вариантов, сколько большинство писателей детективов не смогут сочинить и за всю жизнь. В конце своей, казалось бы, исчерпывающей лекции Фелл сообщает слушателям, что ни одно из этих объяснений не имеет отношения к данному делу, и отправляется завершать расследование.

В лекции Фелла были освещены многие решения в деле создания подобных фокусов, но гений изобретательности авторов этого сборника превзойдет даже мастерство Карра.

В своей захватывающей истории «Убийство ради удовольствия» (1941) Говард Хейкрафт советовал авторам детективов держаться подальше от тайны запертой комнаты, потому что «только гений может сегодня придать ей новизну или вызвать к ней интерес». Следует заметить, однако, что почти половина рассказов в данном сборнике была написана уже после его предостережения.

Тайна запертой комнаты достигла пика своей популярности во времена золотого века детективной литературы между двумя мировыми войнами. Это время расцвета Агаты Кристи, Дороти Л. Сэйерс, Эллери Куина, Клэйтона Роусона, Ричарда Остина Фримена, Марджери Аллингем и, конечно же, Карра. В те годы акцент, особенно в Англии, делался на создании и решении головоломки. Читателей интересовало, кто и как «намудрил», тогда как позднее больше внимания стало уделяться тому, почему «намудрил». Убийство – лишение жизни другого человека – было личным делом преступника, а его совершение требовало некоего канона, какому и следовало большинство писателей. Обычно роман или рассказ начинались с описания довольно тихого сообщества (пусть даже оно находилось в большом городе, таком как Лондон или Нью-Йорк), в котором все участники знали друг друга. Затем происходило серьезное преступление, обычно убийство, ломающее мирный распорядок жизни. Появлялась полиция, как правило, в лице одного детектива, а не целой команды экспертов-криминалистов, и либо он (в детективных романах той эпохи было очень мало женщин-полицейских) разгадывал головоломку, либо показывал себя полным профаном, полагающимся на одаренного и порой эксцентричного сыщика-любителя. На протяжении всего произведения автор грамотно расставлял подсказки, предлагая читателю раскрыть дело раньше главного героя. Финальным аккордом доказывалась вина наименее вероятного подозреваемого, его или ее брали под стражу, а сообщество возвращалось к прежней мирной жизни.

Многим нынешним читателям не хватает терпения идти по следам улик в детективной истории, в которой каждого подозреваемого опрашивают (или «допрашивают» – это слово для более поздних произведений), алиби каждого подвергается сомнению, так же, как и отношения с жертвой, ищутся вероятные мотивы, а потом всех подозреваемых собирают вместе и сообщают, как было совершено преступление, кто его совершил и почему.

Сейчас это кажется нереалистичным, да и раньше канон не всегда соблюдался. Это было скорее развлечением, каким и является вся литература… или должна являться. Дороти Л. Сэйерс отметила, что люди развлекались, придумывая разнообразные загадки, ребусы и головоломки, с единственной вроде бы целью – получить удовольствие от нахождения ответа. «Борьба» с кубиком Рубика – это форма мучения, вызывающая огромную радость и гордость, когда она преодолена. Это же относится и к чтению хорошего детектива, апофеозом которого является тайна запертой комнаты, а приятными бонусами – интересные, порой запоминающиеся персонажи, необычная обстановка и, что лучше всего, легкий стиль.

Советую читать эти истории не в поезде метро и не на заднем сиденье автомобиля. Лучше читайте их, уютно устроившись в мягком кресле или в кровати, заваленной подушками, в свободное время, возможно, с чашкой чая или стаканом портвейна. Удачи!

Отто Пенцлер

Энтони Баучер

Может ли писатель детективов иметь бо́льшую награду, чем признание всего мира? Чем крупнейшее собрание любителей криминальной литературы, названное в его честь? Уильям Энтони Паркер Уайт (1911–1968), более известный под псевдонимами, которые он использовал в своей карьере автора детективов и научной фантастики, – Энтони Баучер и Х. Х. Холмс, – возможно, не стал таким известным, как другие авторы детективов золотого века, например Эллери Куин, Джон Диксон Карр и Эрл Стэнли Гарднер, однако ежегодная конвенция называется «Баучеркон». Конечно, «Премия Энтони» также названа в его честь.

Под своим настоящим именем, а также под псевдонимами Уайт заработал репутацию заслуженного литературного критика, пишущего о художественной прозе, детективной литературе и научной фантастике. Он был также опытным редактором, составителем антологий, драматургом и выдающимся переводчиком с французского, испанского и португальского языков. В частности, первым перевел прозу Хорхе Луиса Борхеса на английский язык.

Уайт работал весьма плодотворно в 1940-х годах, создавая в неделю не менее трех сценариев для таких популярных радиопередач, как «Шерлок Холмс», «Приключения Эллери Куина» и «Книга дел Грегори Гуда». Также написал множество научно-фантастических историй и фантастических повестей, рецензировал книги в этих жанрах под псевдонимом Х.Х. Холмс для «San Francisco Chronicle» и «Chicago Sun-Times» и выпускал популярные сборники научной фантастики, фантастики и детективной прозы.

Как Баучер долгое время он работал обозревателем детективов для «The New York Times» (в 1951–1968 гг.; на его счету восемьсот пятьдесят две колонки) и для «Ellery Queen’s Mystery Magazine» (в 1957–1968 гг.). Баучер был одним из основателей Ассоциации детективных писателей США, созданной в 1946 году.

«Невозможные» криминальные истории интересно читать и очень трудно сочинять, но Баучер еще усложнил себе работу, выбрав временем действия для своего рассказа «В другое время» будущее. Здесь пригодились его навыки и как писателя-фантаста, и как создателя первоклассных детективных сюжетов. Несмотря на присутствие в рассказе машины времени, вы убедитесь, что это классическая детективная история.

Рассказ «В другое время» первоначально был опубликован в декабрьском номере журнала «Street & Smith’s Detective Story Magazine» в 1946 году. В 1955 году он был напечатан в сборнике «Далеко-далеко» (Нью-Йорк, «Баллантайн»).

В другое время

– Моя дорогая Агата, – произнес мистер Партридж за завтраком, – я изобрел первую в мире работающую машину времени.

Его сестра не выказала особенного удивления.

– Думаю, это приведет к еще большему увеличению счетов за электричество, – заметила она.

Мистер Партридж смиренно выслушал это неизбежное замечание. Когда же сестра замолчала, он возразил:

– Но, моя дорогая, ты только что услышала то, чего не слышала пока ни одна женщина в мире. Еще никто в истории человечества не создавал настоящую рабочую модель машины времени.

– Что же в ней хорошего?

– Ее возможности неисчерпаемы. – Выцветшие глаза мистера Партриджа загорелись. – Мы сумеем наблюдать за своим прошлым и, вероятно, даже исправлять его ошибки. Сможем узнать секреты древних. Проложить курс в будущее – новые конкистадоры откроют дивные новые континенты не нанесенного на карту времени. Мы сможем…

– Заплатит ли кто-нибудь за это деньги?

– Люди примчатся ко мне, чтобы заплатить, – самодовольно усмехнулся мистер Партридж.

Теперь его сестра выглядела уже более заинтересованной.

– Как далеко можно путешествовать на этой машине времени?

Мистер Партридж намазал масло на тост с самым сосредоточенным видом, однако этот трюк не удался. Сестра повторила вопрос:

– Как далеко ты сможешь попасть?

– Не очень далеко, – неохотно признал он. – И еще, – добавил поспешно, предвосхищая следующий вопрос, – вряд ли куда угодно. И это проезд в один конец. Но вспомни, – продолжил мистер Партридж бодрее, – братья Райт не пролетали над Атлантикой на своей первой модели. Маркони не запускал радио с…

Вспыхнувший интерес Агаты угас.

– Я так и думала, – сказала она. – Тебе все же надо лучше следить за счетами за электричество.

«Так и будет», – думал мистер Партридж, куда бы он ни пошел, кого бы ни увидел.

«Как далеко ты сможешь попасть?» – «Не очень далеко». – «Добрый день, сэр!»

Люди не поймут, что самостоятельно передвинуться по оси времени даже на одну долю секунды – это такое же великое чудо, как и эффектно примчаться в 5900 год.

Насколько мистер Партридж помнил, сначала он ощутил разочарование.

Открытие было сделано случайно. Для эксперимента, над каким он работал, – часть его долгих и бесплодных попыток воссоздать с помощью современного научного метода предполагаемые результаты, описанные в древних алхимических трудах, – требовалось мощное магнитное поле. И внутри этого поля он поместил хронометр.

Мистер Партридж отметил время, когда начал свой эксперимент. Ровно девять тридцать и четырнадцать секунд. Именно в этот момент и произошел тот толчок. Он был не слишком сильным.

Тот, кто, подобно мистеру Партриджу, провел последние двадцать лет в Южной Калифорнии, едва бы заметил его. Но, когда он посмотрел на хронометр, циферблат показывал десять тринадцать.

Время может ускориться, если вы увлечены своей работой, однако все же не настолько быстро. Мистер Партридж взглянул на карманные часы. Они показывали девять тридцать одну. Внезапно, в течение нескольких секунд, лучший из доступных хронометров опередил время на сорок две минуты.

Чем больше мистер Партридж обдумывал этот вопрос, тем отчетливее видел логическую цепочку. Хронометр был точен, поэтому он верно отсчитал эти сорок две минуты. Он не отсчитал их здесь и сейчас, значит, толчок привел его туда, где он мог их отсчитать. Он не перемещался ни в одном из трех пространственных измерений, следовательно, хронометр вернулся на сорок две минуты назад и отсчитал эти минуты, снова достигнув настоящего.

Но только ли минут это касалось? Хронометр был восьмидневным.

Может, миновало двенадцать часов сорок две минуты? Сорок восемь часов? Девяносто шесть? Сто девяносто два?

Почему, как и – главный вопрос, занимавший мистера Партриджа, – можно ли заставить то же самое устройство работать с живым существом?

Не следует подробно рассказывать обо всех экспериментах, которые мистер Партридж охотно принялся проводить, чтобы проверить свое открытие. Они носили чисто эмпирический характер, поскольку мистер Партридж предпочитал много раз все перепроверить.

Он сформулировал весьма приблизительную рабочую гипотезу – что внезапный толчок заставил магнитное поле вращаться во временно́м измерении, где оно создало некий (он не без труда подобрал слова) отрицательный потенциал энтропии, который поворачивал время вспять. Но мистер Партридж оставит формулировать более точную теорию академикам. Что лично от него требуется – это усовершенствовать машину, сделать ее общеупотребительной, а затем явить потрясенному миру себя – Харрисона Партриджа, первого путешественника во времени.

Его вялое «эго» оживилось и возросло в предвкушении славы. Он проводил эксперименты с искусственными толчками, воспроизводившими эффект землетрясения. Ставил эксперименты с белыми мышами, доказывавшие, что путешествия во времени безопасны для живых существ. Делал эксперименты с хронометром, которые установили, что пройденное время меняется прямо пропорционально квадрату мощности, расходуемой на электромагнит.

Но проведенные эксперименты также доказали, что речь идет лишь о сорока двух минутах. Не двенадцать часов и не дольше, просто сорок две минуты. И с имевшимся в его распоряжении оборудованием мистер Партридж не мог растянуть этот период больше чем на два часа. Что, как сказал он себе, было довольно нелепо. Путешествие во времени на столь короткое расстояние и лишь в прошлое, не приносило особенных преимуществ. Ну, кроме каких-то незначительных. Например, однажды мистер Партридж хотел закончить один длинный расчет к ужину. Ча́са для этого было недостаточно, так что в шесть часов он переместился обратно в пять и, проработав два часа между пятью и шестью, легко выполнил свою задачу к ужину. И однажды вечером, когда в суете мистер Партридж вспомнил про свою любимую радиовикторину только к ее окончанию, нетрудно было вернуться к началу и прослушать ее целиком.

Но хотя из подобных мелочей могла бы складываться значительная часть работы машины времени после ее запуска – не исключено, они послужили бы хорошей рекламой в деле продажи недорогих домашних наборов, – они не были достаточно впечатляющими и удивительными, чтобы создать репутацию машины и (что важнее) репутацию Харрисона Партриджа. Великий Харрисон Партридж мог бы получить несметное богатство. Он мог бы отойти от дел – от своей сестры Агаты – и больше никогда ее не видеть.

У него появился бы значительный авторитет и очарование, несмотря на лишний вес и лысину, и красивая неприступная Фейт Престон упала бы в его объятия, как спелая слива. Он бы…

И именно в то время, когда мистер Партридж предавался своим мечтам, в его кабинет вошла сама Фейт Престон. Она была в белом спортивном костюме и выглядела такой свежей и безупречной, что вся комната, казалось, озарилась от ее появления.

– Я ненадолго, не буду дожидаться вашу сестру, – произнесла она. Ее голос был под стать ее облику. – Я хотела, чтобы вы узнали первым. В следующем месяце мы с Саймоном собираемся пожениться.

Мистер Партридж даже не запомнил, что она сказала после этого. Наверняка привычно прокомментировала беспорядок в его лаборатории и вежливо поинтересовалась текущими исследованиями. А сам он, видимо, выдал стандартные добрые пожелания и поздравления ей и этому проклятому молодому хлыщу Саймону Эшу. Но все его мысли были о том, что он хотел ее и нуждался в ней и что великий, неотразимый Харрисон Партридж должен появиться до следующего месяца.

Деньги… Вот что было нужно. Деньги. На деньги он мог бы приобрести качественное оборудование, способное выдержать мощные нагрузки, и деньги были той силой, от которой зависели действительно впечатляющие результаты. Вернуться хотя бы на четверть века было бы достаточно, чтобы поразить мир. Чтобы появиться на Парижской мирной конференции, к примеру, и сообщить делегатам неизбежные результаты их слишком мягких – или слишком строгих? – условий. Или же свободно пройти сквозь века, вспять по тысячелетиям, находя утраченные произведения искусства, узнавая забытые секреты…

– Хм! – усмехнулась Агата. – Все еще гоняешься за той девчонкой? Не будь старым дураком.

Мистер Партридж не заметил, как вошла Агата. И не слишком хорошо видел ее сейчас. Его посетило видение своеобразного рога изобилия, который даст ему денег, которые дадут ему аппарат, который даст ему мощную машину времени, которая даст ему успех, который даст ему Фейт…

– Если ты предпочитаешь мечтать вместо того, чтобы работать – раз уж ты называешь это работой, – то мог хотя бы выключить несколько переключателей, – процедила Агата. – Или ты считаешь, что мы богаты?

Он машинально подчинился.

– Я чувствую себя дурно, – продолжила бубнить Агата, – при мысли, как люди тратят свои деньги. Кузен Стэнли! Нанял этого Саймона Эша секретарем лишь для того, чтобы тот следил за его библиотекой и коллекциями. Растратить зря такую кучу денег! И все деньги двоюродного деда Макса тоже перейдут к нему, хотя мы могли бы потратить их с умом. Если бы не кузен Стэнли, я бы стала наследницей. А потом…

Мистер Партридж хотел заметить, что, даже оказавшись наследницей, Агата наверняка осталась бы такой же нетерпимой старой девой. Но два соображения удержали его. Первым было неожиданное откровение, что и у Агаты имелись какие-то свои устремления. А вторым стало удивительное чувство благодарности к ней.

– Да, – медленно произнес мистер Партридж. – Если бы не кузен Стэнли…

Вот так просто люди превращаются в убийц.

Логическая цепочка была настолько убедительной, что моральные соображения остались за бортом.

Двоюродный дед Макс был очень старым. Едва ли он переживет этот год. И если бы его сын Стэнли умер раньше, то Харрисон и Агата Партридж оказались бы его единственными живыми родственниками. А Максвелл Харрисон был так же бесконечно богат, как бесконечно стар.

Стэнли должен умереть, и его смерть нужно обставить с максимальными предосторожностями. Средство для этой предосторожности было под рукой. Мистер Партридж внезапно осознал: сугубо практической задачей для машины времени короткого действия могло стать создание алиби.

Главная трудность заключалась в разработке портативной версии машины, которая сможет оперировать более-менее значительным временным промежутком. Первая модель имела дальность путешествия в две минуты. Но в конце недели мистер Партридж создал переносную машину времени, действовавшую в пределах сорока пяти минут. Ему оставалось только одно – припасти острый нож. Мистер Партридж подумал, что было в этом оружии нечто ужасно грубое.

В пятницу в пять часов он вошел в библиотеку кузена Стэнли. Это был час, когда эксцентричный богач обычно занимался тихим созерцанием своих сокровищ.

Дворецкий Брэкет не хотел пропускать его, но мистер Партридж сказал:

– Передайте кузену, что я обнаружил новую статью для его библиографии.

Последним из коллекционных увлечений Стэнли стали художественные произведения, основанные на реальных преступлениях. Он уже собрал целую библиотеку на эту тему. Вскоре Стэнли намеревался опубликовать исчерпывающую библиографию. И обещание новой статьи гарантировало, что двери откроются.

С грубоватой веселостью поприветствовав гостя, Стэнли Харрисон не обратил внимания на странный аппарат, который тот принес. У мистера Партриджа была репутация сумасшедшего изобретателя.

– Мне сказали, у тебя есть кое-что для меня, – прогудел кузен Стэнли. – Рад это слышать. Хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо. – Что-то в душе мистера Партриджа воспротивилось тому, чтобы пользоваться гостеприимством его жертвы. – Мой венгерский друг упоминал роман о некоем Беле Кише.

– Кише? – Лицо кузена Стэнли просияло. – Чудесно! Даже странно, что никто не написал об этом раньше. Это серийный убийца женщин, вроде Анри Ландрю[5]. Всегда безупречен. Держал жертв в бочках, где якобы был бензин. Его бы никогда не раскрыли, если бы не дефицит бензина. Констебль решил, что нашел клад, открыл бочки, обнаружил трупы. Теперь, если вы раскроете детали…

Кузен Стэнли, держа наготове карандаш, склонился над письменным столом, где лежал лист бумаги. И тут мистер Партридж нанес удар. Он подготовился к этому удару так же тщательно, как проверил имя малоизвестного, но примечательного убийцы. Нож вошел в тело как в масло, и послышалось какое-то бульканье. Кузен несколько раз дернулся и затих.

Так мистер Партридж стал и наследником, и убийцей, но сейчас у него не было времени как следует осознавать оба этих факта. Он выполнял тщательно отрепетированные действия, а мыслями был где-то далеко. Мистер Партридж запер окна библиотеки и все двери. Это преступление останется нераскрытым, и в нем никогда никого не обвинят – ни его, ни кого-либо еще.

Мистер Партридж стоял рядом с трупом в запертой комнате. Было четыре минуты шестого. Он крикнул дважды, очень громко и резко, не своим голосом. Затем подключил свою портативную машину к розетке и надавил на включатель.

Было девятнадцать минут пятого. Мистер Партридж отключил свою машину. Комната была пуста, а дверь – открыта.

Мистер Партридж хорошо ориентировался в доме кузена. Он вышел, никого не встретив. Затем спрятал машину времени под откидное сиденье своей машины и направился к Фейт Престон.

Вскоре он осторожно проехал на красный свет и получил штраф с указанием времени: четыре пятьдесят. Мистер Партридж добрался до Фейт в четыре пятьдесят четыре, за десять минут до убийства, которое только что совершил.

Саймон Эш не спал всю ночь четверга, составляя каталог последних приобретений Стэнли Харрисона. Тем не менее в ту пятницу он встал в обычное время, чтобы просмотреть утреннюю почту перед своим ленчем с Фейт. К половине пятого он уже буквально засыпал.

Саймон знал, что его работодатель явится в библиотеку через полчаса. А Стэнли Харрисон любил находиться один во время своей ежедневной пятичасовой медитации. Но рабочий стол секретаря скрывался за углом библиотечных стеллажей, и ни одна физиологическая потребность не может быть столь же непреодолимой, как потребность в сне.

Взъерошенная белокурая голова Саймона Эша опустилась на стол. Его отяжелевшая от дремоты рука столкнула стопку карточек на пол, и в голове мелькнула смутная мысль, что все их нужно будет снова разложить по алфавиту. Он был слишком сонным, чтобы думать о чем-либо, кроме приятных вещей, таких, как яхта в Бальбоа, скрасившая его выходные, или пеший поход в Сьерры, запланированный на следующий отпуск, или прежде всего Фейт. Фейт, свежая, прелестная и совершенная, которая в следующем месяце станет его…

На серьезном лице Саймона, когда он спал, играла улыбка. Но он проснулся от резкого крика, ударившего по ушам. Вскочил и выглянул из-за стеллажей в библиотеку.

Глазам открылось невероятное зрелище: навалившееся на стол мертвое тело с торчавшей из спины рукояткой ножа. Но еще более невероятным было другое. Здесь находился мужчина. Он стоял спиной к Саймону, но показался ему смутно знакомым. Рядом с ним было какое-то устройство.

И тут раздался щелчок выключателя.

Мужчина исчез.

Теперь в комнате никого не было, кроме Саймона Эша и огромного множества книг. И их мертвого хозяина.

Эш подбежал к столу. Он старался поднять Стэнли Харрисона, вытащить нож, потом понял, насколько безнадежной была любая попытка возродить жизнь в этом теле. Эш потянулся к телефону, но остановился, услышав громкий стук в дверь.

Сквозь стук раздавался голос дворецкого.

– Мистер Харрисон! Вы в порядке, сэр? – Пауза, снова стук, а затем: – Мистер Харрисон! Впустите меня, сэр! Вы в порядке?

Саймон бросился к двери. Она была заперта, и лишь через минуту он смог отыскать ключ, в то время как дворецкий голосил все отчаяннее. Наконец Саймон открыл дверь.

Брэкет уставился на него – посмотрел на его покрасневшие после сна глаза, на красные от крови руки, а затем и на тело Стэнли.

– Мистер Эш, сэр, – прошептал дворецкий. – Что вы наделали?

Фейт Престон, конечно же, была дома. Столь существенный пункт плана мистер Партридж не мог бы оставить на волю случая. Продуктивнее всего она работала ближе к вечеру – по ее словам, когда проголодается к ужину; и она усердно трудилась на этой неделе над деталями для национального конкурса по резьбе по мылу.

Послеполуденное солнце ярко освещало комнату, которую вы могли бы назвать студией, если бы были вежливы, или чердаком – если бы не были. Лучи падали на скромные предметы обстановки и превращали их в яркий ореол, достойный совершенной Фейт.

Тихо звучало радио. Лучше всего она работала под музыку, и эта деталь тоже входила в план мистера Партриджа.

Шесть минут они болтали ни о чем: «Вот над чем вы работаете? Как мило!» – «А чем вы занимались в последнее время?» – «Да все тем же. Как идет подготовка к свадьбе?» А затем мистер Партридж поднял руку, призывая к тишине.

«Когда вы услышите сигнал, – объявили по радио, – будет без пяти секунд семнадцать часов».

– Я забыл завести часы, – небрежно пояснил мистер Партридж. – И весь день гадал, который час.

Он установил на своих часах точное время. И глубоко вздохнул, осознав, что стал теперь другим человеком.

Наконец-то он стал Великим Харрисоном Партриджем.

– В чем дело? – спросила Фейт. – Вы выглядите немного странно. Сделать вам чаю?

– Нет, спасибо. Со мной все в порядке.

Мистер Партридж обошел Фейт сзади и посмотрел через ее плечо на грациозную обнаженную женщину, «выходившую» из своего заточения в куске мыла.

– Изысканно, моя дорогая, – произнес он. – Изысканно.

– Я рада, что вам нравится. У меня раньше не получалась обнаженная женская фигура, и не думаю, что у других женщин-скульпторов выходило лучше. Но мне захотелось попробовать.

Мистер Партридж провел сухим горячим пальцем по передней части намыленной нимфы.

– Восхитительная текстура, – заметил он. – Почти такая же восхитительная, как…

Он не закончил фразу, но его рука как бы завершила мысль, проведя по прохладной шее и щеке Фейт.

– К чему это, мистер Партридж? – Она рассмеялась. Слишком громко.

Никто не должен смеяться над Великим Харрисоном Партриджем, путешественником во времени и идеальным убийцей. Он вовсе не планировал то, что последовало дальше. Но что-то, выходившее за рамки любых планов, заставило его опуститься на колени, обхватить руками гибкое тело Фейт и произнести пылкие сумбурные слова непривычными к этому губами.

В ее глазах мелькнул страх. Рука инстинктивно дернулась, защищаясь, и мистер Партридж вырвал у нее нож. Затем его собственные глаза блеснули, когда он посмотрел на нож. Он был маленьким, совсем маленьким. Такой не проткнет спину человека. Но нож был острым – как раз для горла, для артерии на запястье…

Его мышцы на мгновение расслабились. В этот момент утраты бдительности Фейт вырвалась на свободу. Она не оглядывалась назад. Он услышал топот ее шагов вниз по лестнице, и на мгновение Великий Харрисон Партридж исчез, а мистер Партридж сам ощутил страх. Если теперь Фейт возненавидит его, если не подтвердит его алиби… Страх вскоре исчез. Мистер Партридж знал, что никакая враждебность не заставит Фейт поклясться в чем-либо, кроме правды. Она была честной. И сама враждебность исчезнет, когда Фейт поймет, какой человек выбрал ее для себя.

Дверь Фейт открыл не дворецкий, а полицейский. Он спросил:

– Что вам здесь нужно?

– Мне надо увидеть Саймона… Мистера Эша.

Выражение лица офицера изменилось.

– Пройдите! – И он провел ее по длинному коридору.

Высокий молодой человек в штатском произнес:

– Меня зовут Джексон. Не хотите ли присесть? Может, закурить?

Фейт лишь нервно отмахнулась.

– Хинкль сказал, что вы хотели поговорить с мистером Эшем?

– Да, я…

– Вы мисс Престон? Его невеста?

– Да. – Ее глаза округлились. – Как вы… Что-нибудь случилось с Саймоном?

Молодой офицер выглядел удрученным.

– Боюсь, что-то случилось. Хотя сейчас он в полной безопасности. Видите ли, он… Черт возьми, я никогда не умел сообщать подобные новости тактично.

Вмешался офицер в форме:

– Они отвезли его в главное полицейское управление, мисс. Видите ли, похоже на то, что он прикончил своего босса.

Фейт не упала в обморок, но обстановка вокруг несколько минут казалась ей расплывчатой. Она почти не слышала объяснений лейтенанта Джексона или утешительное сообщение, которое оставил ей Саймон. Фейт просто крепко держалась за стул, пока к вещам не вернулись их обычные очертания, и она смогла сглотнуть.

– Саймон невиновен, – твердо заявила она.

– Надеюсь, что так и есть. – Джексон говорил искренне. – Мне никогда не нравилось арестовывать таких приличных на вид молодых людей, как ваш жених. Но дело, боюсь, слишком ясное. Если он невиновен, ему придется предоставить более правдоподобную версию, чем его первая. Истории об убийцах, которые нажимают на переключатель и исчезают в воздухе, не очень ценятся большинством жюри.

Фейт поднялась. Мир снова стал четким, и один факт был очевиден.

– Саймон невиновен, – повторила она. – И я собираюсь это доказать. Не подскажете, где мне найти детектива?

Офицер рассмеялся. Джексон неуверенно улыбнулся.

– Знаете, мисс Престон, город платит мне жалованье за то, что я являюсь таковым. Но я понимаю, что вы имеете в виду. Вы хотите свободного сыщика, кому не помешают такие соображения, как официальная позиция или даже факты дела. Что ж, это ваше право.

– Спасибо. И как мне такого найти?

– Действовать в качестве агентства по трудоустройству не в моих правилах. Но, чтобы вы не связались с каким-нибудь пройдохой, я порекомендую человека, с которым или против которого я работал на полудюжине дел. Думаю, что вы смело можете обратиться к нему. Ему нравятся безнадежные дела.

– Безнадежные? – Какое унылое слово.

– Справедливости ради, иногда с его помощью они становятся небезнадежными. Его зовут О’Брин, Фергус О’Брин.

В тот вечер мистер Партридж ужинал не дома: просто не силах был противостоять ядовитому языку Агаты. После ужина он прошелся по барам на Стрипе, играя сам с собой в приятную игру «Если бы они только знали, кто сидит рядом с ними». Он чувствовал себя арабским халифом Харун-аль-Рашидом и наслаждался насыщенностью переживаемых эмоций.

По пути домой мистер Партридж купил утреннюю «Таймс» на перекрестке и подъехал к обочине, чтобы просмотреть газету. Он надеялся увидеть сенсационные заголовки о таинственном убийстве, совершенно сбившем полицию с толку. Вместо этого он прочитал:

«СЕКРЕТАРЬ УБИЛ СВОЕГО РАБОТОДАТЕЛЯ».

После мгновения шока Великий Харрисон Партридж снова стал собой. Он не хотел этого. Он не решился бы сознательно причинять кому-либо ненужную боль. Но маленькие люди, препятствующие планам великих, сами подвергают себя риску.

Успокоившись, мистер Партридж направился домой. Он хотел провести ночь на раскладушке в своей лаборатории, чтобы не встречаться с Агатой. Мистер Партридж включил свет в кабинете и замер.

У машины времени стоял человек. У настоящей, большой машины. Возросшая до небес самоуверенность мистера Партриджа сразу начала сдуваться, как проколотый воздушный шар. На секунду он подумал об ученом, работающем на полицию, который вычислил его метод, выследил его и обнаружил изобретение.

Затем человек повернулся.

Ужас охватил мистера Партриджа. В этом человеке он узнал самого себя. На один кошмарный миг в голове мелькнули мысли о двойнике, о Вильяме Вильсоне у Эдгара По, о раздвоении личности, о докторе Джекиле и мистере Хайде. И тут второй мистер Партридж громко вскрикнул и выбежал из комнаты.

А первый рухнул как подкошенный.

За все надо платить. И на смену недавнему восторгу мистера Партриджа неумолимо надвинулась чернота. Удачное убийство, страсть к Фейт, вечер в образе Харун-аль-Рашида – все исчезло. Он услышал ужасные звуки в комнате и только через несколько минут осознал, что это – его собственные рыдания.

Наконец мистер Партридж поднялся, умыл лицо холодной водой из раковины, но ужас не отступал. Только одна вещь могла его сейчас успокоить. Лишь одно могло убедить его, что он остается Великим Харрисоном Партриджем. Его благородная машина.

Он прикасался к ней, гладил ее, словно это был его нежно любимый конь.

Мистер Партридж нервничал и к тому же выпил за вечер больше обычного. Его рука коснулась кнопки включения. Он поднял голову и увидел самого себя в дверях. Тот, голося, поспешно покидал комнату.

В прохладном ночном воздухе мистер Партридж постепенно все понял. Он случайно отослал себя назад к тому времени, когда входил в комнату, так что, зайдя, увидел себя. Вот и все. Но он сделал мысленную отметку на будущее: всегда проявлять осторожность, используя машину, чтобы не вернуться в то время и место, где ты уже есть. Не встречаться с собой. Опасность психологического шока слишком велика.

Теперь мистер Партридж чувствовал себя лучше. Он сам себя испугал, верно? Что ж, не он один будет дрожать от страха перед Великим Харрисоном Партриджем.

Фергус О’Брин, детектив, рекомендованный, если можно это так назвать, лейтенантом полиции, имел офис в обветшалом старом здании на углу Второй авеню и Спринг-стрит. В комнате ожидания перед Фейт сидели двое, очевидно клиенты. Один выглядел как ленивый увалень из трущоб, а элегантная небрежность второго намекала на принадлежность к высшим слоям Голливуда.

Детектив, когда Фейт наконец увидела его, в выборе одежды был ближе ко второму, но он носил спортивную одежду для комфорта и удобства, а не в качестве знака принадлежности к «касте». Это был худощавый молодой человек с резкими чертами лица и ярко-рыжими волосами. Самой его примечательной чертой были глаза – зеленые и живые, глядящие на мир с беспокойным любопытством. Судя по его взгляду, он никогда не заканчивал работу до тех пор, пока это любопытство не бывало удовлетворено.

Детектив молча слушал рассказ Фейт, сидя неподвижно, лишь иногда делая пометки. Он был внимателен и собран, но Фейт пала духом, увидев, как интерес в зеленых глазах сменился выражением безнадежности.

Когда она закончила, О’Брин встал, закурил и начал ходить взад-вперед по своему узкому кабинету.

– Мне так лучше думается, – пояснил он извиняющимся тоном. – Надеюсь, вы не возражаете. Но как мне это понимать? Факты, которые вы мне изложили, для любого присяжного очевиднее признания.

– Саймон невиновен, – возразила Фейт. – Я знаю его, мистер О’Брин. Он не мог совершить ничего подобного.

– Я понимаю, что вы чувствуете. Но с чем нам можно работать помимо ваших чувств? Я не говорю, что они ошибочные; я просто пытаюсь объяснить вам, как на это посмотрят полиция и суд.

– Но у Саймона не имелось никаких причин убивать мистера Харрисона. У него была хорошая работа. Она ему нравилось. Мы собирались пожениться. Сейчас у него нет ни работы, ни… ничего.

– Ясно. – Детектив продолжал ходить по кабинету. – Это единственный ваш козырь – отсутствие мотива. Но многие были осуждены и без мотива. И в основном справедливо. Мотивом может быть что угодно. Самое возмутительное и захватывающее французское убийство со времен Ландрю было совершено, потому что электрический тостер тем утром не работал как надо. Давайте проанализируем мотивы. Мистер Харрисон был богатым человеком; куда пойдут все деньги?

– Саймон помог составить завещание. Все направят в библиотеки и фонды. Немного слугам, конечно…

– «Немного» может изменить ситуацию. А близких родственников нет?

– Его отец еще жив. Он очень старый. Но он так богат сам, что было бы глупо оставлять ему что-либо.

Фергус щелкнул пальцами.

– Макс Харрисон! Старый капиталист, который мог бы, мягко скажем, умереть в любой момент за последние десять лет. И оставить лишь горстку миллионов. Вот и мотив.

– Какой?

– Убийца мог извлечь выгоду из смерти Стэнли Харрисона, не напрямую, если все его деньги направят в фонды, а косвенно – от его отца. Сочетание двух классических мотивов – прибыль и устранение. Кто следующий в очереди за стариком Харрисоном?

– Я знаю двух человек, которые вроде как троюродные брат и сестра или что-то в этом роде. Думаю, они единственные живые родственники. Агата и Харрисон Партридж.

Глаза Фергуса снова заблестели.

– По крайней мере, это зацепка. У Саймона Эша не было мотива, а у некоего Харрисона Партриджа имелся. Что ничего не доказывает, но для начала сгодится.

– Только… – заметила Фейт. – Только мистер Партридж тоже не мог этого совершить.

Фергус остановился.

– Послушайте, мадам. По слову клиента я готов поверить в невиновность одного подозреваемого. В противном случае у меня не было бы клиентов. Но если вы будете безоговорочно верить в чистоту души каждого подходящего…

– Дело не в этом. Не только в этом. Убийство произошло после пяти часов, как утверждает дворецкий. И мистер Партридж находился тогда со мной, а я живу на другом конце города.

– Вы уверены по поводу времени?

– Мы услышали по радио сигнал точного времени, и он завел часы.

Голос Фейт прозвучал тревожно; она старалась не вспоминать ужасную минуту, последовавшую потом.

– Он заострил на этом внимание?

– Ну… мы разговаривали, и он остановился, поднял руку, и мы прослушали сигнал.

– Хм. – Это заявление, казалось, особенно впечатлило детектива. – Ну, есть еще сестра. В любом случае Партриджи дали мне отправную точку, а это то, что нужно.

Фейт посмотрела на него с надеждой:

– Значит, вы возьметесь за дело?

– Да, берусь. Бог знает почему. Не хочу давать вам ложную надежду, потому что, если у меня когда-то и бывал бесперспективный случай, то это вот этот. Но я возьму его. Думаю, потому, что не могу устоять перед удовольствием обставить лейтенанта, наведшего меня на данное дело.

– Брэкет, эта дверь обычно была заперта, когда мистер Харрисон находился в библиотеке?

Не сказать, что дворецкий был сейчас безукоризненно вежлив; он не мог решить, является ли наемный детектив джентльменом или слугой.

– Нет, – ответил он весьма любезно, но без добавления «сэр». – Нет, и это было необычно.

– Была ли она заперта ранее? Может, была, а вы не заметили?

– Нет. Я провел туда посетителя незадолго до… ужасного события.

– Посетителя? – Глаза Фергуса блеснули. Он начал прикидывать, возможно ли запереть дверь снаружи, чтобы она оказалась запертой и изнутри. – А когда это было?

– По-моему, в пять часов. Но этот джентльмен позвонил сегодня, чтобы выразить сочувствие, и когда я упомянул про время, он ответил, что, по его мнению, он приходил раньше.

– А кто этот джентльмен?

– Мистер Харрисон Партридж.

«Черт, – подумал Фергус. – Должен быть другой вариант. Партридж наверняка пришел к Стэнли Харрисону намного раньше, если в пять часов появился у Фейт Престон. И нельзя подделать радиосигналы точного времени так же легко, как передвинуть стрелку часов. Однако…»

– Заметили ли вы что-нибудь странное в мистере Партридже? Например, в его поведении?

– Вчера? Нет, не заметил. Он нес какое-то любопытное приспособление… Я не рассмотрел его. Поагаю, это было последнее его изобретение, которое он хотел показать мистеру Харрисону.

– Он изобретатель, этот Партридж? Но вы сказали «вчера». А сегодня было что-либо странное?

– Не знаю. Это сложно описать. Но в нем было нечто… он как будто изменился, может, вырос.

– Повзрослел?

– Нет. Просто вырос.

– Итак, мистер Эш, этот человек, которого вы, как утверждаете, видели…

– «Утверждаете»! Черт возьми, О’Брин, вы тоже мне не верите?

– Не волнуйтесь так. Главное для вас, что мисс Престон вам верит, и, по-моему, этого достаточно. Вернемся к человеку, которого вы видели. Он вам никого не напомнил?

– Не знаю. Всё думаю об этом. Я его не разглядел, но было что-то знакомое…

– Вы говорите, что у него была какая-то машина?

Саймон Эш внезапно обрадовался:

– Получилось! Вот оно.

– Вы о чем?

– О том, кто это был. Или кто это был, на мой взгляд. Мистер Партридж. Он какой-то там кузен мистера Харрисона. Чокнутый изобретатель.

– Мисс Престон, мне придется задать вам еще несколько вопросов. Слишком много табличек указывают в одну сторону, и даже если это тупик, я должен туда проследовать. Когда мистер Партридж заходил к вам вчера днем, что он с вами сделал?

– Со мной сделал? – Голос Фейт дрогнул. – Что, во имя всего святого, вы имеете в виду?

– По вашему поведению было заметно, что случилась какая-то сцена, о которой вы хотели бы забыть.

– Он… Нет, я не могу. Мне обязательно рассказывать об этом, мистер О’Брин?

– Саймон Эш говорит, что тюрьма не так плоха, как он считал, но все равно…

– Хорошо, я отвечу. Но это было так странно. Я давно уже знала, что мистер Партридж был… ну, можно сказать, влюблен в меня. Он намного старше меня, и он никогда об этом не говорит – ну, не говорил, и я особенно об этом не думала. Но вчера показалось, как будто… как будто он был одержим. Все это разом вырвалось наружу, и он попытался меня схватить. Ужасно, и я просто не могла там оставаться. Я убежала. Вот и все, что произошло. Но это было ужасно.

– На сей раз ты мне удружил, Энди.

Лейтенант Джексон усмехнулся:

– Так и знал, что ты оценишь это, Фергус.

– Слушай, что ты имеешь против Эша, кроме его нахождения в запертой комнате? Старейший штамп в криминальной литературе, но в жизни редко встречается.

– Объясни мне, как все распутать, и твой мистер Эш окажется на свободе.

– Давай пока это отложим. Посмотри на моего подозреваемого, которого мы ради разнообразия назовем X. X., – кроткий, безобидный человек, кому смерть Харрисона принесет несколько миллионов. Он появился в библиотеке незадолго до убийства. Он – сумасшедший изобретатель и принес один из своих приборов. Осознанно создает себе алиби. Старается убедить дворецкого, что приходил с визитом в более ранее время. Демонстративно привлекает внимание свидетеля к сигналу точного времени по радио. А главное, меняется психологически. Перестает быть кротким и безобидным. Пытается применить к девушке физическое насилие. И дворецкий заметил, что он стал другим человеком, мол, он «вырос».

Джексон пододвинул к себе блокнот.

– Твой X. заслуживает как минимум допроса. Но удивляет твоя сдержанность, Фергус. К чему все эти намеки? Почему ты не советуешь мне пойти и арестовать его?

Фергус действительно не проявлял своей обычной уверенности.

– Потому что алиби, о котором я упомянул, – оно действительно убедительное. Я не могу к нему придраться. Оно безупречно.

Лейтенант Джексон отложил блокнот.

– Тогда не морочь мне голову, – устало произнес он.

– Но, с другой стороны, это ведь может быть фальшивкой? – не сдавался Фергус. – Например, он заложил какое-то устройство для воспроизведения этих криков в пять часов, чтобы скрыть истинное время убийства?

Джексон покачал головой:

– Харрисон допил чай около четырех тридцати. Анализ желудка показал, что пища переваривалась около получаса. Нет, он умер в пять часов, это точно.

– Значит, алиби X. безупречно, – повторил Фергус. – Если не… если не… – Он моргнул от внезапной догадки. – Боже мой… – тихо пробормотал он.

Мистер Партридж считал свою жизнь приятной. Конечно, это был лишь переходный этап. Сейчас он находился в переходной стадии между коконом и полностью развитым насекомым. Как это называется – личинка? Имаго? Куколка? Вне сферы его научных интересов мистер Партридж был не слишком эрудирован. Это нужно исправить.

Однако оставим метафоры. Скажем просто: он был сейчас в процессе перехода от кроткого червяка, каким являлся мистер Партридж, в Великого Харрисона Партриджа, который выйдет победителем, когда двоюродный дедушка Макс умрет, а Фейт забудет об этом несчастном, глупом и обреченном юноше.

В приятном состоянии мистер Партридж даже легче переносил Агату, но все равно прочно обосновался в своей лаборатории.

Агата тоже была в приподнятом настроении от перспективы стать наследницей и выразила это, купив роскошный траур по кузену Стэнли – самую дорогую одежду, какую только приобретала за последнее десятилетие. Ее жесткий нрав, казалось, смягчился – или это мистер Патридж все теперь видел в радужном свете? Через приятную дымку, напоминавшую опьянение.

В разгар своих мечтаний мистер Партридж бездельничал в лаборатории, перед ним стоял поднос с непривычным виски со льдом, а в это время по радио объявили результат четвертой гонки в Хайалиа. Он рассеянно отметил, что лошадь Карабали принесла сорок восемь долларов и шестьдесят центов на каждые вложенные два доллара. И уже почти забыл об этом, когда зазвонил телефон.

Мистер Партридж ответил, и раздался недовольный голос:

– Ты заработал на Карабали почти пять штук.

Мистер Партридж издал невнятное восклицание.

Человек продолжил:

– Что с ними делать? Заберешь их сегодня вечером или…

Мистер Партридж быстро сделал вычисления в уме.

– Оставьте их пока на моем счету, – заявил он. – О, и… боюсь, я потерял ваш номер телефона.

– Тринити два восемь девять семь. Есть еще какие-нибудь предчувствия?

– Не сейчас. Я дам вам знать.

Мистер Партридж положил трубку и налил себе виски. Выпив, подошел к машине времени и вернулся на два часа назад. Он шагнул к телефону, набрал ТР 2897 и произнес:

– Я хочу сделать ставку на четвертый забег в Хайалиа.

Знакомый уже голос поинтересовался:

– А ты кто?

– Харрисон Партридж.

– Слушай, приятель. Я не принимаю ставки по телефону, пока не увижу сначала наличные, понимаешь?

Мистер Партридж произвел рекалькуляцию. В результате следующие полчаса были так же насыщены событиями, как и последние мгновения его великого плана. Он узнал о счетах, выяснил адрес букмекерской конторы, поспешил в свой банк и снял внушительную сумму в пятьсот долларов, скопленных на черный день; открыл собственный счет и сделал ставку на двести долларов, что вызвало лишь плохо скрытую насмешку.

Затем мистер Партридж отправился на долгую прогулку и принялся размышлять над одним вопросом.

В прочитанной им когда-то статье утверждалось, что нельзя использовать знания из будущего, чтобы разбогатеть, поскольку своим вмешательством вы измените будущее. Но он не отправлялся в будущее – он возвращался в прошлое.

И на ставки, о которых он узнавал, уже повлияло то, что он сделал.

Со своей точки зрения мистер Партридж узнавал результат собственных действий до того, как их совершил. Однако в объективном физическом временно-пространственном измерении он вполне корректно совершал эти действия, и затем появлялся результат.

Мистер Партридж остановился на тротуаре, и прогуливающаяся пара налетела на него на всей скорости. Но он почти не заметил столкновения.

В голову пришла ужасная мысль. Единственным мотивом убийства кузена Стэнли были деньги для исследований. Теперь же он осознал, что его машина, даже в своем несовершенном виде, и так могла обеспечить ему кругленькую сумму. Ему вообще не нужно было никого убивать.

– Моя дорогая Морин, – произнес Фергус за завтраком, – я открыл первую в мире успешную машину времени.

Его сестра не выказала особенного удивления.

– Хочешь томатный сок? – предложила она. – Я могу добавить в него немного табаско. Вот уж не знала, что бредовые иллюзии могут пережить похмелье.

– Но, Макушла[6], – продолжил Фергус, – ты первая из женщин на земле прослушала это объявление.

– Фергус О’Брин, безумный ученый! – Морин покачала головой. – Эта роль тебе не очень подходит, извини.

– Если бы ты слушала внимательно, а не торопилась возразить, то заметила бы, что я сказал «открыл». Не «изобрел». И это самое ужасное, что когда-либо случалось со мной на работе. Меня осенило, когда я разговаривал с Энди. Это идеальное и единственно возможное объяснение загадки. Но разве кто-нибудь мне поверит? И после этого ты удивляешься, что я перебрал прошлой ночью?

Морин нахмурилась:

– Ты это серьезно?

– На сто процентов. Слушай. – И Фергус кратко изложил ей суть дела. – Теперь это как заноза – прочное алиби у Харрисона Партриджа. Сигнал времени по радио, разговор с дворецким – я даже ставлю на то, что сам убийца и крикнул в библиотеке, чтобы не оставалось сомнений по поводу времени смерти. И вот алиби становится железобетонным. А что такое алиби? По-моему, это самое ошибочно употребляемое слово. Сейчас оно означает «опровержение», «оправдание». Но в буквальном смысле оно значило просто «в другом месте». Знаешь старинную шутку: «Меня там не было, я не знаю эту женщину, и вообще, она сама предложила». Что ж, из этого избытка оправданий только первое – это алиби, сообщение о другом месте. И заявление Партриджа о том, что он находился в другом месте, вполне правдиво. Даже если бы мы доказали, что он был тогда именно в этом, а не в другом месте, он бы заявил: «Я не мог покинуть комнату после убийства, ведь все двери были заперты изнутри». Конечно, он не мог – не в то время. И его опровержение касается не другого места, а другого времени.

Морин налила ему и себе еще кофе.

– Помолчи минутку и дай мне подумать. – Вскоре она кивнула. – И он эксцентричный изобретатель, и дворецкий заметил, что он нес один из своих приборов.

– Который и оставался с ним, когда Саймон Эш увидел его исчезновение. Партридж совершил убийство, запер двери, вернулся в прошлое, когда они еще были открыты, вышел и отправился слушать радио у Фейт Престон.

– Но ты не сможешь убедить в этом полицию. И даже Энди.

– Черт возьми, я знаю.

– Что собираешься делать?

– Пойду к мистеру Харрисону Партриджу. Попрошу его повторить на «бис».

– У вас тут целая лаборатория, – заметил Фергус пухлому лысому изобретателю.

Мистер Партридж учтиво улыбнулся.

– Я ставлю тут свои маленькие эксперименты, – сообщил он.

– К сожалению, я мало осведомлен о достижениях современной науки. Я с нетерпением жду более захватывающих чудес, космических кораблей, например, или машины времени. Но я пришел поговорить о другом. Мисс Престон сказала мне, что вы ее друг. Я уверен, вы сочувствуете ее стараниям освободить юного Эша.

– Разумеется. Если я сумею чем-либо помочь…

– Это самый обычный вопрос, я просто прощупываю почву. Если не считать Эша и дворецкого, вы, похоже, последний человек, кто видел Харрисона живым. Не могли бы вы что-нибудь рассказать о нем? Как он выглядел?

– Совершенно нормально, насколько я могу судить. Мы говорили о новой статье, которую я нашел для его библиографической коллекции, и он выразил небольшое недовольство каталогизацией Эша в последнее время. Полагаю, у них возникали разногласия по данному поводу и ранее.

– По словам Брэкета, у вас было с собой одно из ваших изобретений?

– Да, новейший, как я полагал, и сильно улучшенный копировальный аппарат. Кузен Стэнли, однако, заметил, что те же улучшения были сделаны одним австрийским эмигрантом. Я отказался от этой идеи и неохотно разобрал свою модель.

– Обидно. Но ведь это часть жизни изобретателя, не так ли?

– Верно. Вы хотели еще что-нибудь спросить?

– Нет. Ничего особенного.

Повисла неловкая пауза. В воздухе ощущался запах виски, но мистер Партридж не предложил гостю выпить.

– А забавно получилось с завещанием, правда? Подумать только, что это ужасное событие принесет пользу в деле изучения рака.

– Изучения рака? – Мистер Партридж нахмурился. – Я и не знал, что они что-то получат от Стэнли.

– Не от вашего кузена, нет. Но мисс Престон сказала мне, что старый Макс Харрисон решил, что, поскольку его единственный прямой потомок мертв, его состояние могло бы послужить миру. Он планирует организовать медицинский фонд, способный соперничать с Рокфеллеровским и специализирующийся на раке. Я немного знако́м с его адвокатом; он упомянул, что идет туда завтра.

– Неужели? – спокойно произнес мистер Партридж.

Фергус начал шагать по комнате.

– Если вы что-нибудь вспомните, мистер Партридж, дайте мне знать. Сейчас это кажется безупречным преступлением. Прекрасной работой, если можно посмотреть на это под таким углом. – Он огляделся вокруг. – Отличная у вас лаборатория. Думаю, отсюда может выйти все что угодно.

– Даже, – предположил мистер Партридж, – космические корабли и машина времени?

– Космические корабли – все же вряд ли, – усмехнулся Фергус.

Когда молодой детектив ушел, мистер Партридж улыбнулся. И подумал, что сумел мастерски провести трудную беседу.

Как ловко он вставил этот экспромт о недовольстве кузена Стэнли Эшем! Как блестяще импровизировал по поводу устройства, которое нес!

Нет, этот молодой человек не мог что-либо заподозрить. Явно это был самый обычный визит. Даже почти жаль, что так. Как приятно было бы сразиться с детективом… мастер против мастера. Помериться силами с инспектором Жавером, Порфиром, Мегрэ – и насладиться блеском, с которым Великий Харрисон Партридж собьет их с толку.

Возможно, идеального преступника следует заподозрить, даже раскрыть – и все же не суметь настигнуть…

Удовольствие от этой пикировки укрепило его веру в себя, которая возросла всего за одну ночь. Это правда – было жаль, что Стэнли Харрисон умер напрасно. Мистер Партридж на сей раз ошибся в расчетах; ему не было нужды убивать ради наживы.

И все же, какое великое начинание совершалось когда-либо без смерти? Разве колокол не звонит пронзительнее от крови несчастных рабочих? Разве мудрые древние не верили, что величие должно быть основано на жертве? Не на самопожертвовании, как глупо извратила это религия, а на истинном жертвоприношении.

В общем, Стэнли Харрисон стал необходимой жертвой, из-за которой и возник Великий Харрисон Партридж. И разве не видны уже последствия этого?

Сумел бы он преобразиться, если бы не выбрался из кокона благодаря своему открытию?

Нет, это великий и необратимый поступок: безупречное преступление его сформировало. Величие основано на крови.

Этот нелепый молодой человек, болтавший о совершенном преступлении и даже не сообразивший, что…

Мистер Партридж остановился и мысленно вернулся к их диалогу. В этом разговоре с упорством дважды упоминалась машина времени. Затем молодой человек сказал – как же там? – «Сейчас это кажется безупречным преступлением», а потом: «Думаю, отсюда может выйти все что угодно». И еще удивительная новость о новом пожелании дедушки Макса…

Мистер Партридж улыбнулся. Он сглупил. Здесь был его Жавер, его Порфир. Молодой детектив действительно подозревает его. И сообщение о Максе было искушением, ловушкой.

Детектив не мог знать, насколько ненужным стал теперь этот приз. Он хотел спровоцировать его на новое преступление.

Но все-таки, так ли уж не нужно было целое состояние? И разве легко устоять перед таким прямым вызовом?

Мистер Партридж поймал себя на том, что обдумывает детали.

Если дедушка Макс собирается встретиться завтра со своим адвокатом, то логично убить его сегодня. Чем скорее, тем лучше.

Вероятно, удобнее всего – когда он отдыхает после обеда. В это время Макс в одиночестве дремлет в любимом уголке своего большого поместья на холмах.

Есть только одна загвоздка. Там нет электрических розеток. Портативная модель не будет работать. Пока…

Да, конечно. Можно поступить иначе. В случае с кузеном Стэнли он совершил преступление, затем вернулся в прошлое и подготовил себе алиби. Но здесь он мог с тем же успехом обеспечить алиби, а потом вернуться назад и совершить убийство, отправившись в прошлое на лабораторной машине с более широким временны́м диапазоном. Нет нужды в эффекте запертой комнаты. Это было хотя и мило, но не принципиально.

Надо обеспечить себе алиби на час дня. И больше не следует использовать Фейт. Не стоит с ней встречаться, пока он еще в переходной стадии. Можно, например, снова получить штраф за нарушение дорожных правил. Наверняка полиция была бы столь любезна, что…

Полиция. Вот оно. Идеально. Он пойдет в управление и попросит о встрече с детективом, работающим над делом Харрисона. Скажет ему, что с запозданием припомнил подробности о предполагаемой ссоре кузена Стэнли с Эшем. В общем, сможет находиться рядом с полицейским в то время, когда дедушка Макс будет убит.

В двенадцать тридцать мистер Партридж вышел из дома и направился в Центральное полицейское управление.

Со своего наблюдательного пункта Фергусу был слышен храп старика.

Попасть в уединенное убежище Максвелла Харрисона было нетрудно. Газеты годами так тщательно освещали распорядок его жизни, что можно было заблаговременно выяснить все, что нужно: его повседневные привычки, нелюбовь к телохранителям, постоянное место для сна.

Светило солнце, холмистая местность выглядела вполне мирной. В овраге рядом с Фергусом журчал ручей. Старый Максвелл Харрисон хорошо поступил, заснув в такой абсолютной глуши.

Фергус докурил третью сигарету, прежде чем услышал звук. Он был очень тихий – возможно, от подвернувшегося камешка, но в окружающей тишине любой звук, не являвшийся храпом или журчанием ручья, казался слишком громким.

Фергус бросил сигарету в глубь оврага и бесшумно двинулся на звук, прячась за чахлыми зарослями.

Зрелище, вполне ожидаемое, тем не менее удивительно контрастировало с этим тихим убежищем: пухлый лысый мужчина средних лет приближался на цыпочках, с длинным ножом, поблескивавшим в поднятой руке.

Фергус бросился вперед. Левой рукой он перехватил ладонь с ножом, а правой заломил мистеру Партриджу свободную руку за спину. На лице мистера Партриджа, выражавшем безмятежность, когда он подходил к намеченной жертве, сейчас отразились ярость и ужас.

Он машинально повернулся. Это было инстинктивное движение, но получилось оно столь удачно, что он сумел высвободить руку с ножом из хватки Фергуса. Сам Фергус увернулся ловко и осознанно, но это не спасло его от жалящей раны на плече. Он ощутил, как теплая кровь стекает по его спине, и невольно отпустил другую руку мистера Партриджа.

На мгновение мистер Партридж заколебался, словно не зная, в кого первого вонзить нож – в дедушку Макса или Фергуса. Колебание это было понятно, но оказалось роковым. Фергус прыгнул вперед, нацелившись на колени мистера Партриджа.

Мистер Партридж поднял ногу, чтобы пнуть его в лицо. Однако покачнулся и почувствовал, что теряет равновесие. И тут Фергус задел его плечом. Мистер Партридж пошатнулся и стал падать, падать, падать…

Старик все еще храпел, когда Фергус спустился на дно оврага и снова поднялся. Не оставалось сомнений, что Харрисон Партридж мертв. Ни у одного живого существа голова не могла быть повернута под таким углом к телу.

И Фергус убил его. Назовите это несчастным случаем или самообороной – как угодно. Фергус заманил его в ловушку, и в этой ловушке мистер Партридж погиб.

Печать Каина можно «носить» по-разному. У мистера Партриджа это приняло образ вдохновенного бахвальства. Но Фергус так не мог.

Наверное, с точки зрения морального закона его нельзя было назвать преступником, но в профессиональном плане он потерпел неудачу. Доказательств невиновности Саймона Эша у него не прибавилось, и к тому же он сам обременил себя убийством.

Преступление может тянуть за собой новые преступления, и Фергус О’Брин, намеревавшийся поймать убийцу, теперь сам оказался таковым.

Фергус переминался перед лабораторией мистера Партриджа. Это был его последний шанс. Здесь могут быть улики – сама машина или какой-нибудь документ, который доказал бы его теорию даже скептически настроенному детективу Джексону. Взлом станет не слишком большим нарушением, если учесть его теперешний послужной список. Вроде бы это окно слева…

– Привет! – жизнерадостно воскликнул лейтенант Джексон. – Ты тоже его выслеживаешь?

Фергус постарался ответить в своем обычном бодром стиле:

– Привет, Энди. Итак, вы наконец додумались заподозрить Партриджа?

– Он и есть твой таинственный X.? Я так и предполагал.

– Это привело тебя сюда?

– Нет. Он сам нарвался. Пришел в управление час назад с дурацкой историей о жизненно важных доказательствах, о которых он только что вспомнил. Мол, последние слова Стэнли Харрисона были о ссоре с Саймоном Эшем. Это прозвучало странно – как преднамеренная попытка усилить подозрения против Эша. Как только я освободился, решил еще раз поговорить с этим типом.

– Сомневаюсь, что он дома, – заметил Фергус.

– Можно проверить. – Джексон постучал в дверь лаборатории. И ее открыл сам мистер Партридж.

Он держал в одной руке большой недоеденный сандвич с ветчиной. Отворив дверь, он взял в другую руку недопитую бутылку с виски. Мистер Партридж хотел подкрепиться перед своим новым ярким приключением.

Глаза блеснули, когда он увидел двух посетителей. Его Жавер! Два Жавера! Сыщик, который так отважно бросил ему вызов, и полицейский, который должен был обеспечить ему алиби.

Мистер Партридж не стал вслушиваться в речь официального детектива и всматриваться в ошеломленное выражение лица другого. Он открыл рот, и Великий Харрисон Партридж, сбросив остатки кокона, произнес:

– Вы можете узнать правду ради собственной пользы. Жизнь Эша ничего для меня не значит. Я могу победить его, даже оставив в живых. Я убил Стэнли Харрисона. Делайте с этим заявлением что хотите. Понимаю, что неподтвержденное признание для вас бесполезно. Если вы можете это доказать, я ваш. И скоро у меня появится новая жертва, а вы бессильны остановить меня. Потому что вы уже опоздали.

Мистер Партридж тихо рассмеялся, закрыл дверь и запер ее. Он доел бутерброд и допил виски, не обращая внимания на удары в дверь. Потом взял нож и направился к своей машине времени. На его лице читалось выражение безмятежной величавости.

Лейтенант Джексон бросился к двери, но она была уже заперта. Через несколько минут они вместе с Фергусом взломали ее.

– Он ушел, – озадаченно произнес Джексон. – Где-то должен быть скрытый выход.

– Запертая комната, – пробормотал Фергус. Плечо опять болело, и поединок с дверью вызвал новое кровотечение.

– Что с тобой?

– Ничего особенного. Слушай, Энди, когда ты освободишься?

– Строго говоря, я уже свободен. Я пришел сюда в нерабочее время.

– Тогда давай, во имя всех богов пьянства, пойдем и утопим в вине наши заботы.

Фергус еще спал, когда на следующее утро позвонил лейтенант Джексон. Сестра разбудила его и заметила, как он резко взбодрился, пока слушал, кивая и бормоча «да», «я буду…».

Морин подождала, пока Фергус повесит трубку, пошарит вокруг, найдет сигарету и закурит. Потом спросила:

– Ну?

– Помнишь дело Харрисона, о котором я тебе вчера рассказывал?

– Машина времени? Да.

– Убийцу, мистера Партриджа, нашли в овраге, в поместье своего двоюродного дедушки. Видимо, поскользнулся и погиб во время попытки второго убийства – так считает Энди. С собой у него был нож. Итак, ввиду этого и своего рода признания, сделанного им вчера, Энди отпускает Саймона Эша. Он по-прежнему не понимает, как Партридж обставил первое убийство, но и не должен теперь передавать это дело в суд.

– В чем же дело? Разве это не прекрасно?

– В чем дело? Послушай, Морин Макушла. Я убил Партриджа. Я не хотел, и, вероятно, это можно назвать самообороной, но я это сделал. Убил его вчера в час дня. Мы с Энди видели его в два; он как раз собирался съесть сандвич с ветчиной и выпить виски. Анализ желудка показал, что Партридж умер через полчаса после этого перекуса, когда мы с Энди начали попойку. Теперь понимаешь?

– Ты имеешь в виду, что потом он вернулся в прошлое, намереваясь убить своего двоюродного деда, а затем ты… увидел его после того, как убил его, прежде чем он снова оказался убит? О, как ужасно.

– Не только это, моя дорогая. В этом и ирония: временно́е алиби, другое время, которое надежно прикрывало убийство Партриджа, стало таким же идеальным алиби для его убийцы.

Морин хотела что-то сказать и вдруг замерла.

– Ой! – воскликнула она.

– Что?

– Машина времени! Она должна остаться где-то у него! Разве ты не…

Фергус рассмеялся, но не слишком весело.

– Это расплата за безупречность в данном деле. Вероятно, Партридж и его сестра не очень любили друг друга. Знаешь, какой была ее первая реакция на известие о смерти брата? После одной официальной слезы и одного официального рыдания она пошла и разнесла к чертям всю лабораторию Партриджа.

На полу лаборатории валялись скрученные, разорванные катушки и шины. В морге лежало пухлое тело со сломанной шеей. Вот и всё, что осталось от Великого Харрисона Партриджа.

Фредерик Браун

Фредерик Уильям Браун (1906–1972) известен как автор и детективов, и научной фантастики. Он родился в Цинциннати, штат Огайо. Учился в Университете Цинциннати, а затем провел год в Ганноверском колледже, штат Индиана. В течение многих лет Браун был офисным служащим, а потом устроился корректором в «Milwaukee Journal» и проработал там 10 лет. Он начал сочинять короткие рассказы, и в 1949 году решил полностью посвятить себя литературе. Браун в совершенстве освоил этот жанр, за что его прозу многие любят и сегодня – очень короткий (и трудный в написании) рассказ, как правило, от одной до трех страниц.

Браун никогда не был достаточно обеспеченным, что вынуждало его писать в невероятно быстром темпе. И все равно он, казалось, наслаждался своей работой, несмотря на всю загруженность. Многие его рассказы и романы проникнуты юмором, приправлены каламбурами и игрой слов. Его высоко ценили коллеги, в том числе Микки Спиллейн, назвавший Брауна своим любимым писателем; Роберт Хайнлайн, посвятивший ему роман «Чужак в чужой стране»; и Айн Рэнд[7], которая в своем «Романтическом манифесте» назвала его гениальным.

После более 300 рассказов Фредерик Браун написал свой первый роман «Самое обыкновенное убийство» (1947), за который получил премию «Эдгар». Самой известной его работой можно назвать роман «Кричащая Мими» (1949), послуживший основой для одноименного фильма киностудии «Коламбиа пикчерс» 1957 года, в котором снялись Анита Экберг, Филип Кэри и Джипси Роуз Ли.

Рассказ «Убийство свистуна» впервые был опубликован в декабрьском номере журнала «Street & Smith’s Story Magazine» в 1946 году. В 1963 году его напечатали в составе сборника «Лохматый пес и другие убийства» (Нью-Йорк, «Даттон») под названием «Мистер Смит защищает своего клиента».

Убийство свистуна

Старинный, но в отличном состоянии автомобиль свернул на подъездную аллею большого загородного дома и остановился около вымощенной плиткой дорожки, ведущей к крыльцу.

Мистер Генри Смит вышел из машины. Сделал несколько шагов к дому и замер при виде венка на двери. Он пробормотал под нос что-то подозрительно похожее на «Боже мой», снял пенсне в золотой оправе и тщательно протер его.

Мистер Смит надел пенсне и снова посмотрел на дом. Его взгляд скользнул выше. У дома была пологая крыша, увенчанная трехфутовым парапетом. И на этой крыше, за парапетом, стоял, глядя вниз на мистера Смита, крупный мужчина в синем костюме из саржи. Налетел порыв ветра, распахнул пальто у здоровяка, и мистер Смит заметил кобуру с револьвером.

Здоровяк застегнул пальто и скрылся из виду. На сей раз мистер Смит отчетливо произнес:

– Боже мой!

Он поправил свой серый котелок, поднялся на крыльцо и позвонил в дверной звонок. Примерно через минуту дверь распахнулась. Ее открыл здоровяк, только что стоявший на крыше, и хмуро посмотрел на мистера Смита.

– Да? – сказал здоровяк.

– Меня зовут Генри Смит, – сообщил мистер Смит. – Я хотел бы увидеть мистера Уолтера Перри. Он дома?

– Нет.

– Он скоро будет? Я… у меня назначена с ним встреча. То есть не совсем встреча. В смысле, не на конкретный час. Но я говорил с мистером Перри вчера по телефону, и он предложил мне позвонить сегодня днем.

Мистер Смит покосился на траурный венок на открытой двери.

– Он ведь не…

– Нет, – сказал большой человек. – Его дядя умер, а не он.

– Ах, убит?

Здоровяк взглянул на него внимательнее.

– Откуда вы узнали про это? В газетах не сообщали.

– Я просто предположил, – пояснил мистер Смит. – Когда вы стояли на крыше, ваше пальто распахнулось, и я заметил у вас оружие. Из-за него и вашего… ну… общего вида я подумал, что вы – служитель закона. Если моя догадка об убийстве верна, я надеюсь, что вы им и являетесь, а не…

Высокий человек усмехнулся:

– Я шериф Осборн, а не убийца. – Он сдвинул шляпу на затылок. – А какое у вас было дело с Уолтером Перри, мистер…

– Смит. Генри Смит из страховой компании «Фэлэнкс». Мое дело с Уолтером Перри касалось страхования жизни. Моя фирма занимается также страхованием от пожаров, краж и несчастных случаев. Мы – одна из старейших и крупнейших компаний в стране.

– Да, я слышал о «Фэлэнкс». Значит, из-за этого Уолтер Перри хотел увидеться с вами? Проходите. Глупо говорить в дверях. Внутри никого нет.

Шериф прошел через холл в просторную, роскошно обставленную гостиную, в углу которой стоял рояль «Стейнвей» из красного дерева. Он жестом указал мистеру Смиту на мягкий диван, а сам взгромоздился на стул около рояля.

Мистер Смит сел на плюшевый диван и осторожно положил рядом свой серый котелок.

– Как я понимаю, – произнес он, – преступление произошло вчера вечером. Вы подозреваете Уолтера Перри и задержали его?

– С чего вы так решили? – поинтересовался шериф.

– Очевидно, – продолжил мистер Смит, – этого еще не произошло, когда я разговаривал с Уолтером Перри вчера днем, иначе он непременно упомянул бы об этом. А если бы убийство произошло сегодня, я застал бы здесь более кипучую деятельность – коронера, гробовщика, официальных лиц, фотографа. Тело должны были обнаружить не позднее сегодняшнего раннего утра, чтобы все перечисленные уже успели уехать, и… ну… забрать останки. Я понял, что тело уже увезли, увидев венок. Он указывает на то, что тут был гробовщик. Вы ведь сказали, что здесь больше никого нет? Но разве помещению подобного размера не требуются слуги?

– Да, – ответил шериф, – тут где-то поблизости садовник и конюх – тот заботится о лошадях. Карлос Перри занимался разведением лошадей. Но они не в доме – я про садовника и конюха. В самом доме работали двое слуг – домработница и кухарка. Домработница уволилась два дня назад, и новую они пока не наняли, а кухарка… Слушайте, да кто кого допрашивает? Как вы догадались, что мы задержали Уолтера по подозрению в убийстве?

– Вполне логичное заключение, шериф, – заметил мистер Смит. – Его отсутствие, ваше поведение и ваш интерес к цели нашей с ним встречи. Как и когда был убит мистер Карлос Перри?

– Коронер сказал, около двух часов ночи. Ножом, когда он спал в постели. И никого не было в доме.

– Кроме мистера Уолтера Перри?

Шериф нахмурился.

– Его тоже не было, и я не могу понять, как… Но все-таки, мистер Смит, кто кого допрашивает? Что у вас было за дело с Уолтером Перри?

– Я продал ему полис – не очень дорогой, всего за три тысячи долларов, – несколько лет назад, когда он учился в городском колледже. Вчера я получил уведомление из главного офиса о том, что его текущий платеж не был уплачен, а льготный период истек. Это означало бы потерю полиса, за исключением выкупной стоимости наличными… совсем небольшой, ведь полис оформили менее трех лет назад. Однако полис можно восстановить в течение суток после истечения льготного периода, если я получу от застрахованного платеж и подписанное заявление о том, что он находится в добром здравии и не болел ничем серьезным с момента оформления полиса. Кроме того, я надеялся убедить Уолтера Перри увеличить сумму… Шериф, почему вы уверены в том, что в момент убийства мистера Карлоса Перри в доме никого больше не было?

– Потому что на доме дежурили двое.

– В смысле, на крыше?

Шериф мрачно кивнул:

– Да. Двое частных детективов, и они подтверждают алиби не только друг друга, но и алиби всех остальных. – Он усмехнулся. – Я надеялся, что причина, по которой вы хотели встретиться с Уолтером, могла бы дать нам какую-нибудь зацепку, но теперь понимаю, что ошибся. В случае необходимости я ведь могу связаться с вами через вашу компанию, не так ли?

– Разумеется, – ответил мистер Смит. Но он явно не собирался пока уходить.

Шериф повернулся к клавишам «Стэйнвея» и начал с угрюмым выражением наигрывать песенку «Питер, Питер, тыкв похититель».

Мистер Смит терпеливо ждал, когда шериф закончит, а потом спросил:

– Почему на крыше дежурили два детектива, шериф? Было какое-то предупреждение или угроза?

Шериф Осборн повернулся и мрачно посмотрел на невысокого страхового агента. Мистер Смит скромно улыбнулся и добавил:

– Надеюсь, вы не думаете, что я пытаюсь вмешаться в следствие? Но, понимаете, это часть моей работы, моего обязательства перед компанией – раскрыть это преступление, если я сумею.

– У вас же не было страховки на старика, не так ли?

– Нет, только на молодого Уолтера. Но вот вопрос: виновен ли Уолтер Перри в убийстве? Если да, то я подведу работодателя, стараясь продлить его страховой полис. Если же он невиновен, а я не напомню ему, что срок действия его полиса вот-вот истечет, я подведу клиента. Надеюсь, вы понимаете, что мое любопытство – это не просто… любопытство.

Шериф кивнул.

– Так было предупреждение или угроза? – повторил вопрос мистер Смит.

Шериф глубоко вздохнул и ответил:

– Да. Пришло по почте три дня назад. Письмо, в котором говорилось, что его убьют, если он не возместит ущерб всем людям, которым не выплатил деньги за украденные им – кажется, там говорилось «захваченные» – песни. Он ведь был музыкальным издателем.

– Помню, его племянник упоминал об этом. Компания «Уистлер», верно? Кто такой мистер Уистлер?

– Здесь его нет, – ответил шериф. – Долго рассказывать… Ладно, почему бы и не рассказать? Много лет назад Карлос Перри играл в водевиле – у него был сольный номер, он выступал с художественным свистом. – Он вздохнул. – Когда Карлос Перри нанял девушку-ассистентку, аккомпаниатора, то назвал все это «Уистлер»[8], вместо того чтобы использовать свое имя. Понимаете?

– А потом занялся изданием песен и использовал то же имя для названия компании. Ясно. И он действительно обманывал своих клиентов?

– Думаю, да, – ответил шериф. – Карлос Перри сам написал пару песен, их приняли довольно хорошо, и использовал вырученные деньги, чтобы заняться бизнесом. И, видимо, не слишком честно вел игру. На него подавали в суд много раз, но обычно он выходил победителем и продолжал делать деньги. У него их имелось предостаточно. Может, Карлос Перри и не был миллионером, но полумиллионером был точно. В общем, три дня назад по почте пришло письмо с угрозами, он показал его нам и попросил защиты. Ну, я сказал ему, что мы будем выяснять, кто отправил письмо, однако округ не может предоставить ему постоянную охрану, и при желании он волен кого-либо нанять. Поэтому Карлос Перри отправился в город и нанял двух детективов из агентства.

– Достойного?

– Да, это «Интернэшнл». Они послали Краусса и Робертса, своих лучших детективов.

Шериф ударил по клавишам.

– Прошлой ночью, – продолжил он, – в доме не было никого, кроме босса – я имею в виду Карлоса Перри – и двух этих спецов. Уолтер остался в городе… по его словам, пошел посмотреть шоу и переночевал в отеле. Мы проверили. Он действительно побывал в отеле, правда, неизвестно, провел он там всю ночь или нет. Зарегистрировался около полуночи и выехал в восемь. В промежутке Уолтер легко мог отправиться сюда, а позднее вернуться в отель. А слуги – как я уже упомянул, экономка уволилась, и ей пока не нашли замену. И так совпало, что остальные трое отсутствовали. Кухарка в отъезде из-за своей тяжело заболевшей матери. У садовника был выходной, и он, по своему обыкновению, провел его с сестрой и ее мужем в Дартауне. Другой парень, берейтор, или конюх, или как там это называется, отправился в город к врачу по поводу раны на ноге – он наступил на гвоздь. Поехал он на машине Перри, и автомобиль сломался. Парень позвонил сюда, и Перри велел починить его в круглосуточной автомастерской, переночевать в городе и вернуться на нем утром. В общем, не считая лошадей и пары кошек, прошлой ночью тут находились только Перри и двое частных детективов.

Мистер Смит кивнул.

– И коронер говорит, что убийство произошло около двух часов ночи?

– Да, примерно так, и еще на кое-что следует обратить внимание. Перри лег около полуночи, а перед сном перекусил. Один из детективов, Робертс, был с Перри в кухне и может пояснить, что он ел и когда. Так что… думаю, вы в курсе, как коронер рассчитывает время смерти – по тому, как успела перевариться пища, и…

– Да, конечно.

– Поднимемся на крышу? – предложил шериф. – Я покажу вам еще кое-что: тут проще показать, чем рассказать.

Он встал и направился к лестнице.

Смит последовал за ним, как нитка за иголкой. Шериф говорил через плечо.

– Итак, в полночь Перри лег спать. Двое детективов тщательно обыскали помещение, внутри и снаружи. В тот момент там никого не было. Они за это ручаются, а, как я уже сказал, они опытные детективы.

– И, если кто-нибудь и прятался в полночь поблизости, это не мог быть Уолтер Перри. Вы упомянули, что в полночь он зарегистрировался в отеле.

– Да, – кивнул шериф. – Только никто здесь не прятался. Робертс и Краусс клянутся, что уволятся, если кто-то тут находился. В общем, они поднялись вот так же на крышу, потому что ночь была лунная и там отличный обзор.

Они взошли по лестнице с черного коридора второго этажа через открытый чердачный люк и теперь стояли на пологой крыше. Мистер Смит приблизился к парапету. Шериф Осборн взмахнул огромной рукой.

– Посмотрите, – произнес он, – местность просматривается отсюда почти на четверть мили во всех направлениях – дальше, чем можно было бы ожидать. Был лунный свет, вероятно недостаточно яркий, чтобы читать, потому что луна висела низко в небе, но оба детектива находились на этой крыше примерно с полуночи до половины третьего. И они клянутся, что никто здесь не появлялся.

– Все это время они оба наблюдали за местностью?

– Да, – ответил шериф. – Хотели дежурить по очереди, и настало время Крауссу освободиться, но на крыше было так хорошо, и ему не хотелось спать, поэтому он остался с Робертсом вместо того, чтобы смениться. Хотя они не следили за всеми направлениями ежесекундно, никто не сумел бы приблизиться к дому незамеченным. Детективы уверяют, что это невозможно.

– А что было в два тридцать?

Шериф нахмурился:

– В два тридцать Краусс решил пойти вниз и вздремнуть. Он как раз спускался через чердачный люк, когда услышал телефонный звонок. Вообще-то телефон на первом этаже, но на втором тоже имеется аппарат, и они оба зазвонили. Краусс задумался, отвечать на звонок или нет. Он знал, что здесь, в сельской местности, для каждого абонента есть свой телефонный код, и сомневался, что звонят именно Перри. Краусс вернулся на крышу, чтобы спросить Робертса, и тот подтвердил, что звонят действительно Перри. В общем, Краусс спустился и ответил. Это не было чем-то важным – просто недоразумение. Конюх Меркл попросил сотрудников автомастерской позвонить, когда починят машину, он имел в виду – утром. Но сотрудник мастерской неправильно понял и решил, что должен позвонить, когда закончит работу. И он не знал, что Меркл сейчас в городе. Он позвонил сюда сообщить, что машина уже починена. Видимо, этот парень из мастерской слегка тугодум.

Шериф Осборн сдвинул шляпу на затылок и ухватился за нее, когда сильный порыв ветра чуть было ее не сдул.

– Тогда Краусс задумался, почему звонок не разбудил Перри, ведь телефон стоял прямо за дверью его спальни, а он знал, что клиент спит довольно чутко – Перри сам об этом сказал. Краусс зашел в его комнату и обнаружил, что Перри мертв.

Мистер Смит кивнул.

– Потом, полагаю, они снова обыскали его комнату?

– Нет. Они поступили разумнее. Профи, я же говорил. Краусс вернулся и сообщил обо всем Робертсу, а тот остался дежурить на крыше, на случай, если убийца еще где-то поблизости и попытается бежать. Краусс спустился вниз, позвонил мне и, пока я сюда добирался с парой сотрудников, снова обыскал комнату, а Робертс по-прежнему наблюдал с крыши за окрестностями. Краусс обыскал дом, конюшню и все в округе, а когда мы добрались, то провели осмотр вместе. Никого тут не было. Понимаете?

Мистер Смит снова кивнул. Снял очки в золотой оправе, отполировал их, затем прошелся вдоль парапета, изучая окружающий пейзаж.

Шериф последовал за ним.

– Луна висела низко на северо-западе, – продолжил он. – Значит, дом отбрасывал тень на конюшню. Злоумышленник легко мог бы зайти так далеко, но, чтобы добраться до конюшни и обратно, ему пришлось бы пересечь это большое поле вон до той рощи на краю дороги. И, пересекая поле, он торчал бы на виду, как сломанный палец. А за пределами конюшни эта роща – ближайшее возможное для него укрытие. Ему потребовалось бы десять минут, чтобы перейти поле, и он не сумел бы остаться незамеченным.

– Сомневаюсь, – заметил мистер Смит, – что кто-либо был бы настолько глуп, чтобы пытаться это сделать. Лунный свет действует в обоих направлениях. Я имею в виду, преступник мог заметить людей на крыше, если только они не прятались за парапетом. Они ведь не прятались?

– Нет. Они никого не ловили. Просто наблюдали и разговаривали, бо́льшую часть времени сидя на парапете, поглядывая вокруг. Как вы и говорите, этот человек мог увидеть их так же легко, как и они его.

– Но вы не объяснили, почему арестовали Уолтера Перри. Полагаю, он наследует имущество – это дает ему мотив. Но, судя по тому, что вы мне сообщили об этике компании «Уистлер», у многих может быть мотив.

Шериф мрачно кивнул:

– У нескольких десятков. Если бы мы поверили этому письму с угрозами.

– А вы не поверили?

– Нет. Его написал Уолтер Перри и отправил дяде по почте. Мы отследили пишущую машинку, которой он пользовался, и бумагу. И он признался, что написал его.

– Надо же, – покачал головой мистер Смит. – Он объяснил зачем?

– Да, но это странно. Вы все равно хотите его увидеть, почему бы вам не услышать его версию от него самого?

– Отличная идея, шериф. Большое спасибо.

– Не за что. Я подумал, что, может, мысли вслух дадут мне какой-то ключ к пониманию произошедшего, но ошибся. Значит, скажете в тюрьме Майку, что я разрешил вам встретиться с Перри. Если Майк не поверит, пусть позвонит мне. Я буду здесь.

У открытого чердачного люка мистер Генри Смит остановился, чтобы бросить последний взгляд на окрестности. Он увидел высокого худощавого мужчину в джинсовом комбинезоне, выезжающего в поле со стороны конюшни.

– Это Меркл, конюх? – спросил он.

– Да, – ответил шериф. – Занимается с этими лошадьми, словно они – его собственные дети. Хороший парень, если не критиковать его лошадей. – Не пытайтесь делать это.

– Не буду, – улыбнулся мистер Смит.

Он еще раз огляделся, затем спустился по лестнице и вернулся в машину. Погруженный в свои мысли, он медленно доехал до административного центра.

Майк поверил мистеру Смиту на слово, что шериф Осборн разрешил ему поговорить с Уолтером Перри.

Уолтер был худощавым молодым человеком в очках с роговой оправой и толстыми линзами. Он печально улыбнулся мистеру Смиту и произнес:

– Вы хотели меня видеть по поводу продления полиса, не так ли? Но теперь вы, конечно, не захотите его продлевать, и я не могу вас за это винить.

Мистер Смит внимательно посмотрел на него, а потом спросил:

– Вы не… не убивали своего дядю?

– Разумеется, нет.

– Тогда – просто распишитесь здесь. – Он вытащил из кармана бланк и снял колпачок с ручки. Молодой человек подписал, а мистер Смит сложил бумагу и сунул ее обратно в карман.

– Но я хотел спросить, мистер Перри, – продолжил он, – не могли бы вы рассказать мне, почему вы… По словам шерифа Осборна, вы признались, что отправили письмо с угрозами вашему дяде. Так и было?

Уолтер Перри вздохнул:

– Да.

– Но разве это было не глупо? Как я понимаю, вы не собирались осуществлять свою угрозу.

– Нет, не собирался. Конечно, это глупо. Это было безумием, и мне следовало понять, что это не сработает. Только не с моим дядей. – Он снова вздохнул и сел на край койки в своей камере. – Мой дядя был мошенником, но, думаю, он не был трусом. Не знаю, делает это ему честь или нет. Теперь, когда он мертв, я ненавижу…

Мистер Смит сочувственно кивнул.

– Ваш дядя обманул многих авторов песен, не выплатив роялти за их произведения. Вы считали, что сможете напугать его, чтобы он возместил ущерб обманутым?

– Это было глупо. Безумная идея. А все потому, что он выздоровел.

– Выздоровел? Боюсь, я не…

– Я лучше расскажу все с самого начала, мистер Смит. Два года назад, когда я окончил колледж – я с трудом доучился, мой дядя не стал оплачивать счет, – я впервые узнал, что представляет собой компания «Уистлер». Я случайно встретил бывших друзей моего дяди – прежний актерский состав водевиля, с которым он ездил на гастроли. По большей части их судьба оказалась незавидной. В общем, я стал разбираться и узнал о судах, в котором ему пришлось выступать ответчиком, и убедился в его нечестности. Я был его единственным родственником и знал, что наследую ему, но раз его деньги были добыты нечестным путем – ну, я не захотел их получать. У нас произошла ссора, и он лишил меня наследства, вот и все. А год назад, когда я узнал… – Он замолчал, глядя на зарешеченную дверь камеры.

– Что вы узнали?

– Я случайно узнал, что у моего дяди был какой-то сердечный приступ и, по словам врача, жить ему осталось недолго. Вероятно, менее года. Наверное, трудно поверить, что мои мотивы были благими, но я решил, что при подобных обстоятельствах я упустил шанс помочь людям, обманутым дядей. Ведь если бы я оставался наследником, то мог бы после его смерти возместить ущерб, вернуть украденные у них деньги. Понимаете?

Уолтер Перри посмотрел на маленького страхового агента со своего места на койке, и мистер Смит тоже вгляделся в его лицо и затем кивнул.

– Значит, вы помирились? – уточнил он.

– Да, мистер Смит. С одной стороны, это было лицемерием, но я подумал, что это позволит мне исправить проступки дяди. Я не хотел его денег, вообще. Но мне было жаль тех бедняг, кого он обманул, и… ну, ради них я пошел на притворство.

– Вы знаете кого-нибудь из них лично?

– Не всех, но я понимал, что смогу найти многих из них благодаря записям старых судебных процессов. Те, кого я встретил первыми, были прежними участниками труппы водевиля – Уэйд и Уиллер. С их помощью я познакомился и с другими их бывшими коллегами. Большинство из них ненавидели дядю, и я вполне разделял их чувства.

Мистер Смит сочувственно кивнул.

– Но это письмо с угрозами… Зачем оно?

– Примерно неделю назад я узнал, что его сердечное заболевание довольно успешно лечится. Ему подобрали подходящее лекарство, и у дяди появились шансы прожить еще лет двадцать, пусть и не в идеальной физической форме, – ему было всего сорок восемь. В общем, все изменилось. – Уолтер Перри вздохнул и продолжил: – Я не знал, сумею ли так долго притворяться, и возмещение убытков для кого-то из пострадавших могло и запоздать. Уэйд и Уиллер, например, были старше моего дяди – он мог их пережить, как и некоторых других. Понимаете?

– Значит, вы решили написать дяде письмо с угрозой, представив все так, будто оно пришло от одного из обманутых им людей, надеясь испугать его, чтобы он вернул им деньги как можно скорее?

– «Надеясь» – не то слово. Если бы я подумал как следует, то понял бы, что это не сработает. Дядя просто нанял детективов. А потом его убили, и вот я по уши в неприятностях. Ясно, почему Осборн считает, что убийца – это я.

Мистер Смит усмехнулся:

– К счастью для вас, шериф не понимает, как кто-то вообще мог убить его. А кто-нибудь… знал о вашем розыгрыше, о письме с угрозами? Я имею в виду, до того, как шериф выяснил это и вы признались, что написали и отправили его?

– Да. Я был так разочарован реакцией дяди на получение письма, что рассказал об этом мистеру Уэйду и мистеру Уиллеру и некоторым другим из бывшей труппы. Надеялся, что они предложат новую идею, и она сработает лучше. Но они не смогли.

– Уэйд и Уиллер живут в городе?

– Да, и, конечно, они уже не играют в водевиле. Зарабатывают тем, что исполняют эпизодические роли на радио и телевидении.

– Ну, спасибо, что решили продлить полис. Когда вы выйдете отсюда, я хотел бы снова с вами встретиться, чтобы обсудить возможность дополнительного страхования.

– Да, мистер Смит, я буду рад обсудить еще один полис, если выберусь из этой ситуации.

Мистер Смит улыбнулся:

– Определенно, страховая компания «Фэлэнкс» заинтересована в том, чтобы вы освободились как можно скорее.

Мистер Генри Смит возвращался к дому Перри еще медленнее и был еще задумчивее, чем при отъезде. Он не стал приближаться к дому, а припарковал свой старый автомобиль почти в четверти мили от него, в том месте, где дорога огибала рощу.

Мистер Смит шел сквозь ряды деревьев и выбрался на открытое поле, откуда был уже виден дом. Шериф все еще – или уже снова – находился на крыше. Когда мистер Смит появился на открытом пространстве, Осборн почти сразу его заметил. Мистер Смит помахал рукой, и шериф помахал в ответ. Мистер Смит двинулся к конюшне, находившейся между полем и домом.

Высокий худощавый мужчина, ранее тренировавший лошадь, теперь занимался уходом за ней.

– Мистер Меркл? – спросил мистер Смит, и мужчина кивнул. – Мое имя Смит, Генри Смит. Я… пытаюсь помочь шерифу. Красивый жеребец – этот серый. Смею предположить, что это помесь арабского скакуна и кентуккийской прогулочной лошади?

Лицо худощавого человека просветлело.

– Правильно, мистер. Вижу, вы разбираетесь в породах лошадей. А я подшутил над этими городскими придурками. Сказал им, что это клайд, а та гнедая арабская кобыла – першерон, они и поверили. Уже выяснили, кто убил мистера Перри?

– Вполне возможно, что да, мистер Меркл. Удивительно, но вы рассказали мне, как это было сделано, и если мы знаем…

– Что? – воскликнул конюх. – Я рассказал?

– Да, – ответил мистер Смит. – Спасибо.

Он обошел конюшню и присоединился к шерифу на крыше.

Осборн улыбнулся и произнес:

– Я увидел вас, как только вы вышли на открытое пространство. Черт возьми, никто не мог бы пересечь это поле незаметно.

– Вы говорили, что лунный свет был довольно тусклым, верно?

– Да, луна вроде как висела низко, и, кажется, это вообще был месяц.

– Третья четверть луны, – уточнил мистер Смит. – Люди, которые пересекли это поле, не должны были подходить ближе чем на сто ярдов, пока не скрылись в тени конюшни.

Шериф снял шляпу и вытер лоб носовым платком.

– Конечно, я не утверждаю, что можно было бы узнать кого-то на таком расстоянии, но не увидеть было нельзя… Почему вы сказали «люди, которые пересекли это поле»? Вы имеете в виду, вы считаете…

– Вот именно, – чуть самодовольно перебил его мистер Смит. – Один человек не мог прошлой ночью пересечь это поле незамеченным, но двое мужчин – вполне! Признаю, звучит абсурдно, но, если исключить все невероятное, получается, что это возможно.

Шериф Осборн непонимающе уставился на него.

– Этих двоих мужчин, – продолжил мистер Смит, – зовут Уэйд и Уиллер. Они живут в городе, и вам будет несложно их найти. Уолтер Перри знает их адреса. Уверен, вам не составит труда доказать, что они сделали это, когда вы узнаете факты. Полагаю, вы обнаружите, что они арендовали… один необходимый реквизит. Сомневаюсь, что у них остался свой – спустя столько лет после ухода со сцены.

– Уиллер и Уэйд? Кажется, Уолтер упомянул эти имена.

– Вот именно, – кивнул мистер Смит. – Они знали здешнюю обстановку. И понимали, что, если Уолтер унаследует компанию «Уистлер», они получат причитающиеся им деньги. Поэтому прошлой ночью они явились сюда и убили мистера Карлоса Перри. Они пересекли это поле прошлой ночью прямо на глазах у ваших детективов.

– Кто-то из нас сошел с ума, – заявил шериф Осборн. – Как?

Мистер Смит мягко улыбнулся:

– Только что по дороге к дому я убедился в своей смелой догадке. Я позвонил одному другу, который долгие годы работал театральным агентом. Он вспомнил Уэйда и Уиллера. У загадки есть единственный ответ – возможный благодаря тусклому лунному свету, расстоянию и невежеству людей, не удивившихся при виде лошади в поле, ночью, тогда как она должна была находиться в конюшне. Кто, в самом деле, даже увидев лошадь, зафиксировал бы это в памяти?

– Вы имеете в виду, Уэйд и Уиллер…

– Да, – кивнул мистер Смит. – Уэйд и Уиллер в водевиле вместе изображали лошадь.

Джон Диксон Карр

Джон Диксон Карр (1906–1977) считается знаменитым мастером тайны «запертой комнаты», и он был не прочь похвастаться этим обстоятельством. В «Трех гробах» (1935; в Англии опубликовано под названием «Пустой человек») Карр делает перерыв в действии, чтобы предоставить место рассуждению о различных методах, с помощью которых убийца мог бы совершить безупречное преступление в запертой комнате или в иной подобной «невероятной» ситуации. На двадцати страницах он описывает произошедшее преступление, затем объясняет, как оно могло быть совершено, обрисовывая десятки сюжетов для потенциальных рассказов или романов, а потом отбрасывает их все, заявляя, что данное конкретное убийство было совершено по-другому.

Так же и в «Третьей пуле» Карр предлагает не одну загадку запертой комнаты, а целых три, что весьма сложно, учитывая, как трудно создать хотя бы один такой правдоподобный сценарий.

Карр – американец (родился и вырос в Пенсильвании), но прожил много лет в Англии, а когда вернулся в Америку, был провозглашен самым «британским» автором своего времени. Быстро добившись признания, Карр стал первым американцем, избранным в престижный «детективный клуб» Англии в 1936 году, всего через несколько лет жизни в Англии. За литературные достижения он был удостоен звания «Гранд-мастера» от Ассоциации детективных писателей США в 1963 году. Карр так много сочинял, что взял себе псевдоним Картер Диксон (первоначально Карр Диксон, однако его американский издатель Харпер возразил против такого варианта), и его произведения печатались и под настоящим именем, и под псевдонимом.

«Третья пуля» впервые была опубликована как отдельная повесть Картера Диксона в издательстве «Ходдер и Стоутон» в 1937 году в Лондоне. В 1948 году ее напечатали впервые в США, в сокращенной форме (под псевдонимом Карр), в январском номере журнала «Ellery Queen’s Mystery Magazine». Она была, с разрешения Карра, сокращена на двадцать процентов по сравнению с книжным изданием. В 1954 году вышла книга «Третья пуля и другие истории» (издательство «Хэмиш Гамильтон», Лондон). Примечание: здесь публикуется вариант повести, напечатанный в «Ellery Queen’s Mystery Magazine».

Третья пуля

На краю стола помощника комиссара лежала свернутая газета. Лежала так, что видна была часть заголовка: «Судья Мортлейк убит»… Поверх нее расположился официальный отчетный лист, исписанный аккуратным почерком инспектора Пейджа. И поверх отчета, курок к курку, находились два пистолета. Один был «Айвер-Джонсон» 38-го калибра. Второй – автоматический «Браунинг» 32-го калибра.

Не было еще и одиннадцати утра. Дождь стучал за окнами, выходившими на набережную, и над столом горела лампа с зеленым абажуром. Полковник Маркуис, помощник комиссара столичной полиции, свободно откинулся на спинку кресла и закурил. Полковник Маркуис был высоким жилистым мужчиной; набрякшие веки придавали ему вид несколько сардонический (не совсем заслуженный). Он не был лысым, однако седые волосы уже начали редеть, словно в знак солидарности с коротко подстриженными серыми усами. В его худощавом лице угадывалось нечто безошибочно армейское, а точнее – бывшее армейское. Почему бывшее, несложно было догадаться: когда он вставал, проявлялась его хромота. Маленькие глаза, казалось, смотрят на все с любопытством.

– Да? – произнес он.

Инспектор Пейдж, молодой и не особенно амбициозный, был мрачен, как день за окном.

– Суперинтендант сказал, что предупредит вас, сэр, – ответил Джон Пейдж. – Я здесь с двумя целями. Во-первых, чтобы подать в отставку…

Полковник Маркуис усмехнулся.

– …а во-вторых, – добавил Пейдж, глядя на него, – попросить вас ее не принимать.

– А, так лучше, – отозвался помощник комиссара, – но к чему эти хлопоты?

– Из-за дела Мортлейка, сэр. Оно кажется невероятным. Как вы можете видеть по моему отчету…

– Я не читал ваш ответ, – сообщил помощник комиссара. – И не собираюсь. Инспектор Пейдж, мне скучно, чертовски скучно – просто зеленая тоска. И этот случай Мортлейка, по-моему, не предлагает ничего особенно удивительного. К сожалению, конечно. Да, да. Но поправьте меня, если я ошибаюсь. Мистер Мортлейк, недавно вышедший на пенсию, был судьей Высокого суда, отделения «королевской скамьи», работавшим в Центральном уголовном суде. Он был тем, кого называют «судьей в красном»[9], и сидел в главном зале суда, где рассматривались серьезные преступления, такие как убийства, преднамеренные или непредумышленные. Однажды он приговорил человека по фамилии Уайт к пятнадцати ударам «кошкой»[10] и восемнадцати месяцам каторжных работ за грабеж с применением насилия. Уайт угрожал судье. В этом нет ничего нового; все каторжники угрожают. Только Уайт, выйдя из тюрьмы, действительно выполнил угрозу. Он вернулся и убил судью. – Полковник Маркуис нахмурился. – Что ж, в этом есть какие-нибудь сомнения?

Пейдж покачал головой.

– Нет, сэр, очевидно, нет, – признал он. – Я сам могу свидетельствовать об этом. Вчера в половине шестого вечера Мортлейк был ранен в грудь. Сержант Борден и я практически видели все своими глазами. Мортлейк находился один с Уайтом – в пристройке недалеко от его дома. Никто другой не успел бы ни добраться до судьи, ни тем более застрелить его. В общем, если Уайт его не убивал, это кошмарное дело. Но в том-то и проблема. Ведь если Уайт его убил… ну, это по-прежнему кошмарное дело.

Рябоватое лицо полковника Маркуиса просияло.

– Продолжайте, – велел он.

– Прежде всего расскажу предысторию, – произнес Пейдж и раскрыл газету, на первой полосе которой поместили большую фотографию судьи Мортлейка в мантии. На ней был изображен маленький человечек в пышном парике. Из-под парика выглядывало лицо с выражением любопытства и мягкости, приближающейся к кротости. – Знали ли вы его?

– Нет. Я слышал, что он был активным участником забастовки юристов.

– Мортлейк вышел на пенсию в семьдесят два года, что для судьи рано. Вероятно, он и тут проявил свою сообразительность. Но самое главное, о чем следует сказать, – это о его снисходительности к подсудимым. Судя по его речи, которую я прочитал, он не одобрял использования «кошки-девятихвостки» даже в крайних случаях.

– Тем не менее он приговорил этого Уайта к пятнадцати ударам?

– Да, сэр. И это непонятно. – Пейдж помолчал, колеблясь, а потом продолжил: – Теперь насчет этого парня, Гэбриэла Уайта. Он не был каторжником, это его первое преступление. Уайт молод и красив, как киноактер, – картинно красив. К тому же он хорошо образован, и, кажется, Гэбриэл Уайт – это не его настоящее имя, но по этому поводу мы не особенно беспокоились, только убедились, что его нет в нашей картотеке. Обвинение в грабеже с применением насилия – довольно неприятное дело, если только Уайт виновен. Это случилось с пожилой женщиной, державшей табачную лавку в Попларе и слывшей богатой скрягой – старой закалки. В общем, кто-то зашел в ее магазин туманным вечером, якобы собираясь купить сигареты, нанес несколько сильных ударов ей в лицо – не остановился даже после того, как она потеряла сознание, – и ушел, унося только два фунта стерлингов и немного серебра из кассы. Гэбриэл Уайт был пойман убегающим с места преступления. В его кармане обнаружили одну из украденных банкнот, идентифицировав ее по номеру, а также закрытую пачку сигарет, хотя было известно, что он не курит. По версии Уайта, он гулял в одиночестве, когда кто-то врезался в него в тумане, сунул руку в его карман и исчез. Он решил, что стал жертвой карманника, и, в свою очередь, побежал за мужчиной, при этом проверив карман и обнаружив, что туда что-то положили. И в следующую секунду его остановил констебль.

Мистер Пейдж немного помолчал.

– Видите ли, сэр, – продолжил он, – у обвинения было несколько слабых мест.

Прежде всего, старуха не могла с уверенностью опознать его как грабителя. Если бы у Уайта был опытный адвокат и если бы он не выступил один против судьи, скорее всего, его бы оправдали. Но вместо того чтобы согласиться на защитника, которого суд готов был назначить для Уайта, он почему-то решил защищать себя сам. Его манера поведения в зале заседаний не понравилась Мортлейку, и суд обернулся против Уайта. Старина Мортлейк разобрал его дело перед присяжными и практически заставил их признать его виновным. В ответ на вопрос, каким будет его последнее слово, Уайт сказал только: «Ты придурок, и скоро мы увидимся». Думаю, это можно расценить как угрозу. И все же он чуть не потерял сознание, когда Мортлейк спокойно назначил ему пятнадцать ударов «кошки».

– Послушайте, Пейдж, мне это не нравится. Разве не было оснований для апелляции?

– Уайт не подавал апелляцию. Он больше ничего не сказал, хотя, как мне сообщили, плохо перенес порку. Но беда в том, сэр, что все мнения об Уайте противоречивы. Люди либо твердо настроены за него, либо так же твердо – против него. Одни полагают, что он обвинен несправедливо, а другие считают – что совершенно заслуженно. Уайт отбывал свой срок в Уорвуд-Скрабс. Начальник тюрьмы и тюремный врач думают, что он хороший человек, и готовы свидетельствовать в его пользу. А капеллан тюрьмы и сержант Борден (офицер, арестовавший его) твердят, что он законченный мерзавец. Во всяком случае, Уайт был обычным заключенным. Его выпустили досрочно – на три месяца раньше за примерное поведение, и он вышел шесть недель назад – 24 сентября.

– Уайт по-прежнему угрожал?

– Нет, сэр, – ответил Пейдж. – Конечно, он находился на испытательном сроке, и мы присматривали за ним. Но вроде все было нормально до вчерашнего дня. А вчера в четыре часа нам позвонил владелец ломбарда и сообщил, что Гэбриэл Уайт только что купил у них оружие. Этот пистолет.

Пейдж толкнул через стол пистолет «Айвер-Джонсон» 38-го калибра. С любопытством взглянув на оружие, полковник Маркуис взял его в руки. Судя по магазину, из него был произведен один выстрел.

– Итак, – продолжил Пейдж, – мы разослали приказ забрать его – по этому поводу. Но вслед за этим нам снова позвонили. Звонок был от женщины, и она говорила довольно истерично. Сообщила, что Гэбриэл Уайт собирается убить мистера Мортлейка, и не могли бы мы что-нибудь с этим сделать? Звонила Ида Мортлейк, дочь судьи.

– Не хочу спешить с выводами, – язвительно произнес полковник, – но вы хотите сказать, что мисс Ида Мортлейк молода и очаровательна, а наш Адонис с удручающим именем Гэбриэл Уайт хорошо ей знако́м и что судья знал об этом, когда выносил приговор?

– Да, сэр. Но я перейду к этому чуть позднее. После ее звонка суперинтендант решил, что мне лучше немедленно отправиться в Хэмпстэд – там живут Мортлейки. Я взял с собой сержанта Бордена, потому что тот раньше имел дело с Уайтом. Мы прыгнули в полицейскую машину и примчались туда на всех парах. Теперь пару слов о местности. Вокруг дома – весьма обширная территория. Пригороды вокруг Хэмпстэд-Хит разрослись таким образом, что дома и виллы вплотную примыкают друг к другу, а вокруг владений судьи возвышается каменная стена высотой в пятнадцать футов. И входа два – главный парадный подъезд и черный ход. За первым присматривает старый слуга Робинсон, живущий в сторожке рядом. Он открыл нам ворота. Мы добрались туда примерно в половине шестого. Уже почти стемнело. Кроме того, было по-ноябрьски дождливо и ветрено. Робинсон объяснил нам, где находится судья: в павильоне – это нечто вроде флигеля – в роще ярдах в двухстах от дома. Это небольшая постройка – только две комнаты, разделенные холлом. Судья использовал одну из комнат как кабинет. Робинсон был уверен, что он там. Кажется, судья ждал к чаю давнего приятеля, и примерно в половине четвертого он позвонил Робинсону в сторожку. Слуга сказал, что после звонка судья направился к павильону, а он, Робинсон, должен был отвести посетителя прямо в павильон, когда тот появится. Борден и я двинулись по тропинке к павильону. Вокруг росли деревья, но они находились от флигеля не менее чем в дюжине футов и не закрывали нам обзор. Посередине строения была дверь с окошком над ней, и с каждой стороны двери – по два окна. Два окна справа были темными. Через два окна слева, хотя и задернутые тяжелыми портьерами, пробивались полоски света. Кроме того, в холле горел свет, как можно было увидеть в окошке над дверью. Благодаря этому мы и заметили, как высокий мужчина вынырнул из рощи с правой стороны и побежал прямо ко входной двери. Но это было еще не все. Дождь стучал по нашим затылкам, грохотал гром. И прямо перед тем, как этот человек коснулся двери, сверкнула молния.

Это было даже настоящее пламя. На пару секунд все вокруг ярко осветилось, как при фотовспышке. Как только мы увидели человека, вынырнувшего из-за деревьев, Борден закричал. Человек услышал нас и обернулся. Это был Гэбриэл Уайт, вне всяких сомнений, – молния его высветила. И, увидев нас, он вынул пистолет из кармана.

Но не пошел на нас. Вместо этого он открыл дверь павильона. С того места, где мы стояли – то есть теперь уже бежали, – мы увидели небольшой холл внутри постройки; Уайт направился налево, в кабинет судьи.

Мы бежали – Борден намного опередил меня и снова издал рев, громкий, как труба Судного дня. Судья, очевидно, его услышал. Поэтому отдернул штору у ближайшего ко входной двери окна и выглянул наружу. Я обращаю на это внимание для того, чтобы показать: тут не было никакого недоразумения. Это был старый Мортлейк – я много раз видел его в зале суда, и в тот момент он был жив и здоров. Мортлейк приотворил окно и выглянул; я видел, как блеснула его лысая голова. Он крикнул: «Кто там?» Затем что-то отвлекло его внимание от окна. Мортлейк развернулся обратно в комнату.

Его внимание привлек факт, что Гэбриэл Уайт открыл дверь его кабинета, вбежал внутрь и повернул ключ в замке. Сержант Борден мчался за Уайтом, но ему не хватило всего нескольких секунд, чтобы настигнуть его перед тем, как он запер дверь. Я понял, что для меня быстрее всего будет попасть в кабинет через окно, оставшееся приоткрытым.

И тут я услышал первый выстрел.

Да, сэр. Я сказал «первый выстрел». Я услышал его, когда находился в двадцати шагах от окна. А потом, за десять шагов от окна, раздался второй выстрел. Черные шторы были лишь немного отодвинуты, и я не мог заглянуть внутрь, пока не поравнялся с окном.

В кабинете, чуть слева от окна, лежал старый Мортлейк – лицом на письменном столе. В середине комнаты стоял Гэбриэл Уайт, напряженно выставив перед собой пистолет, и казался ошарашенным. Он не выглядел яростным, или дерзким, или даже эмоциональным – на его лице застыло лишь глуповатое выражение. Ну, сэр, мне оставалось только залезть в окно. Это не представлялось опасным. Уайт не обратил на меня внимания, и я сомневаюсь, что он вообще меня видел. Сначала я подошел к нему и взял оружие из его руки. Уайт не сопротивлялся. Затем я открыл дверь в холл, в которую все еще стучал Борден, чтобы он мог войти. Потом я шагнул к телу судьи Мортлейка.

Он лежал поперек большого письменного стола вниз лицом. С потолка над столом свисал большой медный светильник в форме китайского дракона с мощной электрической лампочкой внутри. Он заливал письменный стол потоком света, и это был единственный источник света в комнате. По левую руку от судьи находился стационарный диктофон со снятым чехлом. И судья был мертв, совершенно очевидно. Ему выстрелили в сердце с довольно близкого расстояния, и смерть наступила почти мгновенно.

Было два выстрела. Одна пуля убила его. Другая повредила трубку диктофона и застряла в стене позади. Позднее я вытащил ее.

Взгляните на этот общий план кабинета, который я нарисовал, чтобы нагляднее представить место преступления. Это большая квадратная комната, обставленная в основном книжными шкафами и кожаными креслами. В кабинете не имелось камина, но в северную стену был встроен электрический камин (он был включен). В западной стене – два окна. Но оба эти окна были заперты изнутри; и вдобавок их тяжелые деревянные ставни также были закрыты. В южной стене тоже два окна. Но с этой стороны я и попал внутрь. Одно из окон было заперто и закрыто ставнями; другое, через которое я перелез, постоянно оставалось под наблюдением. В комнате имелся только один выход – дверь в холл. Эту дверь контролировал сержант Борден с того самого момента, как Уайт вбежал внутрь и заперся.

Конечно, сэр, все это казалось обычным делом. Мы знали ответ. Уайт находился в закрытом помещении со своей жертвой. Никто другой не мог бы убежать из кабинета. Когда мы вошли, там никто не прятался; как обычно, мы тщательно обыскали эту комнату. Гэбриэл Уайт выпустил две пули, одна из которых убила судью, а другая застряла в стене. Все было просто и ясно, пока мне не пришло в голову вскрыть пистолет «Айвер-Джонсон» и проверить магазин.

– И что? – спросил полковник Маркуис.

– Ну, – мрачно произнес инспектор Пейдж, – из оружия Уайта была выпущена только одна пуля.

Пейдж понимал – начальнику это доставляет удовольствие. Маркуис даже сел прямее и выглядел теперь более заинтересованным.

– Любопытно, – заметил он, закуривая еще одну сигарету. – Что мне нравится, инспектор, так это ваш неформальный стиль доклада.

Пейдж не знал, как правильно реагировать на слова Маркуиса, но на сей раз рискнул усмехнуться.

– Честно говоря, сэр, мы не могли поверить своим глазам. Пистолет был точно таким же, как вы видите его сейчас, – полностью заряжен, за исключением одной взорвавшейся гильзы. Теоретически, конечно, Уайт мог бы войти в кабинет и выпустить одну пулю, а затем осторожно открыть магазин, извлечь стреляную гильзу, вставить на ее место другую пулю и выстрелить, оставив магазин таким, каким мы его нашли.

– Вздор! – заявил полковник Маркуис.

– Да, сэр. Зачем кому-то выполнять такой странный трюк, когда магазин с самого начала был полон? Кроме того, он не мог это сделать. В таком случае должна была остаться дополнительная гильза от первой пули, а ее нигде не оказалось, ни в комнате, ни при нем. Мы все проверили.

– Что сказал обвиняемый?

Пейдж достал из кармана блокнот и открыл на нужной странице.

– Я зачитаю его объяснения дословно, хотя Уайт был немного не в себе, и его слова казались не более связными, чем все остальное в этом деле. Прежде всего я предупредил его, что все сказанное им будет записано и может быть использовано в качестве доказательства.

«Вопрос: Так вы его все-таки застрелили?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Что вы имеете в виду, когда говорите, что не знаете? Вы не отрицаете, что стреляли в него?

Ответ: Я выстрелил в него. Но все пошло не так. Я не знаю.

Ответ: И вы выстрелили в него во второй раз?

Ответ: Нет, я этого не делал. Видит Бог, я этого не делал. Я стрелял в него только один раз. Не знаю, попал ли в него, но он, по-моему, не упал сразу.

Ответ: Вы пытаетесь сказать, что был только один выстрел?

Ответ: Нет, нет, определенно было два выстрела. Я слышал их.

Ответ: Какой из них совершили вы?

Ответ: Первый. Я выстрелил в старого мерзавца, едва лишь войдя. Он только отвернулся от окна и протянул ко мне руки, и я в него пальнул.

Ответ: Вы имеете в виду, что здесь находился кто-то еще, кто и совершил второй выстрел?

Ответ: Не знаю.

Ответ: Ну, вы видели тут кого-нибудь еще?

Ответ: Нет. Тут никакого источника света, кроме лампы над столом, и я ничего не разглядел.

Ответ: Вы хотите сказать, что, если кто-то выстрелит из пистолета в этой комнате прямо под вашим носом, вы не увидите ни стрелявшего, ни его пистолет, ни что-либо иное?

Ответ: Не знаю. Я говорю вам как есть. Я выстрелил в старую свинью, а он не упал. Побежал к другому окну и закричал. Потом я услышал второй выстрел. Он остановился, прижал руки к груди, сделал еще пару шагов и упал ничком поперек стола.

Ответ: С какой стороны был сделан тот второй выстрел?

Ответ: Не знаю».

Я только задал ему этот вопрос, когда сержант Борден кое-что нашел. Борден рыскал вдоль западной стены, недалеко от тех двух огромных желтых фарфоровых ваз. Они стояли в углах комнаты вдоль этой стены (смотрите план). Борден склонился рядом с одной из них, в северо-западном углу стены. И подобрал стреляную гильзу. Сначала, конечно, он подумал, что это гильза, которую мы ищем, из пистолета «Айвер-Джонсон». Но как только я посмотрел на нее, сразу понял, что это не так. Это была гильза от автоматического оружия 32-го калибра. И тогда мы заглянули внутрь этой вазы и нашли вот это. – Усмехнувшись, Пейдж толкнул через стол пистолет «Браунинг» 32-го калибра. – Этот пистолет лежал на дне вазы, куда кто-то кинул его. Ваза была слишком высокой, чтобы дотянуться до него рукой. Но судья принес в павильон зонт; мы нашли его прислоненным к стене в холле и с его помощью вытащили пистолет. По запаху из ствола я заключил, что из этого «Браунинга» в последние несколько минут стреляли. В обойме не хватало одной пули. Гильза от этой пули, по заверению нашего эксперта, была именно той, что мы обнаружили рядом с вазой. Гильза, когда я ее коснулся, была еще немного теплой – иными словами, сэр, из него стреляли в течение последних нескольких секунд.

Пейдж постучал пальцем по краю стола.

– Следовательно, сэр, – продолжил он, – нет никаких сомнений в том, что второй выстрел был произведен из этого «Браунинга», стрелявший находился внутри комнаты, а потом выбросил пистолет в эту вазу.

– Какая пуля убила судью?

– В том-то и дело, сэр, мы не знаем.

– Не знаете? – удивился полковник. – По-моему, это довольно просто. Было две пули: от пистолета тридцать восьмого калибра и «автомата» тридцать второго. Одна из них, грубо говоря, в теле судьи, а вторая – в стене. Вы сообщили мне, что вытащили ту, что в стене. Какую из них?

Пейдж вынул из кармана подписанный конверт и вытряхнул из него частицу свинца, сплющенную и частично сколотую.

– Вот эта была в стене, – произнес он. – Стена кирпичная, так что пуля немного раскололась. То есть мы не можем судить по весу. Я почти уверен, что это пуля тридцать восьмого калибра от пистолета Уайта. Но не могу занести это в дело, пока не получу отчет о вскрытии от доктора Блэйна и не выясню точно про пулю, оставшуюся в теле судьи. Этим утром доктор Блэйн проводит вскрытие.

Полковник Маркуис широко улыбнулся, а затем снова посерьезнел.

– Вы очень основательны, инспектор, – заметил он. – И все же, что вы предполагаете? Если эта пуля окажется из оружия тридцать восьмого калибра, значит, Гэбриэл Уайт выстрелил и промахнулся. Пока неплохо. Но что случилось позднее? Судя по вашим словам, всего через несколько секунд после этого кто-то выстрелил из «Браунинга» и убил судью Мортлейка. Кстати, остались ли отпечатки пальцев на «Браунинге»?

– Нет, сэр. Но Уайт был в перчатках.

Полковник Маркуис поднял брови.

– Ясно. Вы считаете, что Уайт все-таки мог сделать оба выстрела?

– Думаю, это возможно. Вероятно, он пришел в павильон с двумя пистолетами и проделал этот забавный трюк, чтобы мы решили, будто второй выстрел, убивший судью, был сделан кем-то другим. И все же…

– Это очень значительное «и все же», – проворчал полковник. – Я согласен. Если бы Уайт решился на подобный изощренный фокус, он бы позаботился о том, чтобы комната не была запечатана, как коробка. Уайт не стал бы создавать условия, при которых никто другой не сумел бы произвести выстрел. Его действия, совершенные прямо под носом полиции, больше похожи на сознательную попытку стать мучеником. Это возможно – на свете полно чудаков. Но использование двух пистолетов при таких обстоятельствах было бы полным безумием. Чудак Гэбриэл Уайт или нет, я полагаю, вы не считаете его безумным.

– Да, сэр. Кроме того, говорят о его «актерской игре». Но я готов поклясться, что выражение лица Уайта, когда я взглянул на него в окно, было совершенно искренним. Ни один актер не сумел бы сыграть так. Уайт был ошеломлен, будто едва не обезумел от того, что увидел. Но вот в чем проблема! В какую еще версию мы можем поверить? Комната была, как вы сказали, опечатана, как коробка. В общем, Уайт, вероятно, и сделал оба выстрела. Никто другой не мог бы это совершить.

– Вы не видите альтернативы?

– Нет, сэр, – вздохнул Пейдж.

– А я надеялся, что видите. Разве нет?

– Есть предположение, что Уайт кого-то прикрывает. Например, в кабинете мог находиться кто-то еще, вооруженный «Браунингом». Уайт выстрелил и промахнулся. Некто X., неизвестный, выстрелил и попал в цель. После чего – ведь около дверей стоял полицейский – X. выпрыгнул из окна западной стены, а Уайт после этого запер окна и ставни.

Пейдж поднял голову, и полковник кивнул.

– Да, – произнес он. – Предположим, что судью убил все-таки не Уайт. Расскажите мне о его окружении. Кто-нибудь еще был заинтересован в его смерти? Что насчет домочадцев или друзей?

– Семья у судьи небольшая. Он вдовец, женился довольно поздно, и жена умерла пять лет назад. У него остались две дочери – старшая Кэролайн, ей двадцать восемь, и младшая Ида – ей двадцать пять. Помимо слуг еще одним домочадцем является лишь старик Пенни. Много лет он проработал у Мортлейка судебным клерком, а когда судья вышел на пенсию, то пригласил Пенни жить в его доме, чтобы помочь написать книгу «Пятьдесят лет в судьях и адвокатах» или что-то в этом роде.

– Книга была неизбежна, – заметил полковник. – А как насчет друзей?

– У него есть только один близкий друг. Помните, я упомянул, что приятель судьи должен был прийти вчера к чаю и судья сказал сторожу, чтобы проводил его в павильон? Это мужчина, намного моложе Мортлейка. Полагаю, вам будет интересно узнать, что это сэр Эндрю Трэверс, известный адвокат по уголовным делам. Он сейчас в растрепанных – как тома наших лучших дел – чувствах.

Помощник комиссара уставился на Пейджа:

– Да, любопытно… Я не знаю его лично, но много слышал о нем. Итак, вчера Трэверса пригласили на чай в поместье Мортлейка. Он там появился?

– Нет. Трэверс задержался, а потом позвонил, как я понимаю.

Полковник Маркуис задумался.

– А как насчет домочадцев? Вряд ли у вас была возможность всех опросить, но одна зацепка так и просится в руки. Вы сказали, что младшая дочь Ида связалась с вами и сообщила, будто Гэбриэл Уайт собирается убить ее отца; вы также считаете, что она знала Уайта лично?

– Да, сэр. Я видел мисс Иду Мортлейк. Только ее из домочадцев я и видел, потому что и мисс Кэролайн Мортлейк, и Пенни вчера отсутствовали. Вы хотите знать мое мнение о ней? Ну, она великолепна! – воскликнул Пейдж с такой внезапной пылкостью, что Маркуис моргнул.

– Вы имеете в виду, что у нее великолепные манеры, или, как я подозреваю, нечто иное?

– Манеры? Я про другое. Я имею в виду, что поддержал бы ее в любом бою. – Пейдж не скрывал, как сильно был впечатлен ею. Он вспомнил большой дом в парке – просторный и богато украшенный павильон – и бледную Иду Мортлейк, спускавшуюся к нему по лестнице. – Что бы ни случилось в павильоне, – продолжил Пейдж, – совершенно очевидно, что она не имеет к этому отношения. В ней нет ничего подозрительного или настораживающего, она милая.

– Ясно. Во всяком случае, полагаю, вы ее допросили? Вы узнали о ее связи с Уайтом, если связь вообще была?

– Дело в том, сэр, что я не слишком подробно расспрашивал ее. Она была расстроена, как вы понимаете, и пообещала рассказать мне всю историю сегодня. Призналась, что знакома с Уайтом, но не слишком близко, и добавила, что он ей не особо нравится. Судя по всему, он проявлял к ней внимание. Они встретились на вечеринке в Челси. Вечеринки – увлечение старшей дочери, которая, кажется, любит все модное. В общем, Ида Мортлейк пошла туда и…

Всякий раз, когда на губах полковника Маркуиса появлялась едкая ухмылка, вот как сейчас, казалось, она растягивает его лицо, как кожицу жареного поросенка. Полковник по-прежнему сидел прямо, мрачно глядя на Пейджа.

– Инспектор, – сказал он, – у вас хороший послужной список, и я воздержусь от комментариев. Я ничего не имею против молодой леди. Все, что я хотел бы узнать, почему вы уверены, что она никак не причастна к этому делу? Вы сами допустили возможность того, что Уайт мог кого-то прикрывать. Признали, что, не исключено, в комнате находился кто-то еще, и этот кто-то выпрыгнул из окна после второго выстрела, а Уайт затем запер окно.

– Разве? – удивился Пейдж, радуясь возможности осадить старого сыча. – Вряд ли я сказал так, полковник. Я все обдумал. И позднее решил, что это неубедительно.

– Почему?

– До и после выстрелов у меня перед глазами были два южных окна. Никто из них не выпрыгивал. Борден наблюдал за дверью. Единственно возможным выходом оставалось одно из западных окон. Но привратник Робинсон сообщил нам, что их не открывали более года. Вроде бы два этих окна плохо держались в раме и пропускали сквозняки. Судья находился в этом павильоне, как правило, только вечером, и он боялся сквозняков. Так что окна всегда были закрыты, и снаружи запирались ставни. Понимаете, когда мы с Борденом пришли их осмотреть, замки оказались настолько ржавыми, что только совместными усилиями мы сумели сдвинуть их с места. Ставни же так проржавели от непогоды, что мы вообще не смогли их даже шевельнуть. В общем, это исключено.

Полковник Маркуис тихо выругался, а потом произнес:

– Значит, мы снова ходим по кругу?

– Боюсь, что да, сэр. Комната действительно была запечатанной. Одна стена без окон, вторая неприступна из-за ржавых болтов, а две другие оставались под наблюдением. Мы должны принять версию, что Гэбриэл Уайт сделал оба выстрела, – или сойти с ума.

На столе помощника комиссара громко зазвонил телефон.

Полковник Маркуис, очевидно собиравшийся сообщить о своем нежелании сходить с ума, ответил на звонок с досадой, но тут же изменился в лице. Он прикрыл трубку рукой и обратился к Пейджу:

– Где сейчас Уайт? Вы его, конечно же, задержали?

– Естественно, сэр. Он внизу. Я подумал, что вы можете захотеть с ним побеседовать.

– Пришлите их обоих, – распорядился Маркуис по телефону и повесил трубку с выражением удовлетворения. – Думаю, – он посмотрел на Пейджа, – неплохо было бы сейчас столкнуть всех со всеми. А еще мне интересно составить собственное мнение об этом «святом мученике» или развратнике-убийце – мистере Гэбриэле Уайте. Но пока у нас гости. Нет, не вставайте. Сюда идут мисс Ида Мортлейк и сэр Эндрю Трэверс.

Пейдж опасался, что чересчур восторженно описал Иду Мортлейк, но ее внешний вид его успокоил.

Она была стройной девушкой, изящной и изысканной, как дрезденский фарфор. Несмотря на свой довольно высокий рост, Ида не казалась крупной. У нее были очень светлая кожа и светлые волосы, оттеняемые маленькой черной шляпкой с короткой вуалью; голубые глаза и располагающая улыбка. Ида была в норковой шубе, которую Пейдж, неделю назад охотившийся за меховыми воришками Вест-Индской Док-роуд, оценил бы в полторы тысячи гиней.

Эта мысль его расстроила. Впервые ему пришло в голову, что после смерти старого судьи Ида Мортлейк стала очень богатой женщиной.

– Полковник Маркуис. – воскликнула она, покраснев. – Я думала…

Стоявший позади нее человек откашлялся, прервав ее речь.

Пейдж никогда не видел сэра Эндрю Трэверса без парика и мантии адвоката, но в частной жизни у него оказалась та же манерность, что и в зале суда. Вероятно, она стала частью его личности. У сэра Эндрю была широкая голова, массивная грудь, выбритый до синевы подбородок и непроницаемый взгляд. Жесткие черные волосы были такими густыми, что могли бы быть и длиннее, но их подстригли чуть выше ушей.

Сэр Эндрю был суров и в то же время приветлив. Через его темное пальто проглядывал серый галстук, а цилиндр и перчатки придавали ему официальный вид. Его сочный, глубокий голос наполнил, казалось, всю комнату.

– При столь шокирующем событии, полковник Маркуис, – произнес он, – вы легко поймете чувства мисс Мортлейк. Как друг бедного Мортлейка я попросил позволения сопровождать ее сюда…

Пейдж поспешно поднялся, вытянувшись, около стены.

Маркуис указал на кресла. Ида узнала Пейджа и улыбнулась.

Когда сэр Эндрю Трэверс опустился в кресло, Пейдж, казалось, воочию увидел, как слуга чистит его щеткой, чтобы придать этот лоск. Сэр Эндрю принял свой самый выигрышный вид.

– Откровенно говоря, полковник Маркуис, мы здесь, чтобы запросить информацию…

– Нет, – покачала головой Ида. Она снова покраснела, и глаза ее заблестели. – Это не так. Но я хочу сказать, что не верю, будто Гэбриэл Уайт убил отца.

Трэверс выглядел слегка раздраженным, а полковник Маркуис – вполне нейтральным. Он обратился к Трэверсу:

– Вам известны подробности?

– К сожалению, лишь те, что прочитал здесь, – ответил Трэверс, протянув руку и коснувшись газеты. – Как вы понимаете, я нахожусь в деликатном положении. Я адвокат-барристер, а не солиситор[11]. В данный момент я здесь только как друг мисс Мортлейк. Если откровенно, есть ли какие-то сомнения в вине этого несчастного молодого человека?

Помощник комиссара помолчал.

– Единственное, что есть, – после паузы произнес он, – это необоснованное сомнение. И потому не могла бы мисс Мортлейк ответить на несколько вопросов?

– Конечно, – кивнула она. – Для этого я сюда и пришла, хотя Эндрю мне не советовал. Говорю вам, я знаю, что Гэбриэл Уайт не мог этого совершить.

– Простите за вопрос, а он вам интересен?

Лицо Иды порозовело, и она пылко воскликнула:

– Нет! Признаться, нет – не в том смысле, какой вы подразумеваете. Он мне скорее не нравится, хотя был очень мил со мной.

– Но вы знали, что его приговорили к порке и тюремному заключению по делу о грабеже с применением насилия?

– Да. Я обо всем этом знала. Он сам мне сказал. Он был, конечно же, невиновен. Видите ли, это не в характере Гэбриэла – он идеалист, и подобное противоположно всем его идеям. Гэбриэл ненавидит войну и насилие во всех его видах. Он член разнообразных обществ, выступающих против войны, насилия и смертной казни. Есть одно политическое общество, называемое «Утописты», – Гэбриэл убежден, что это политическая наука будущего, – и он один из его лидеров. Вы помните, когда его судили, прокурор спросил, что делал добропорядочный гражданин в таком неблагополучном районе, как Поплар, в ночь ограбления бедной старухи? Гэбриэл отказался отвечать. И они сделали из этого свои выводы. – Ида говорила горячо и быстро. – Но вообще-то он собирался на встречу «утопистов». Большинство их членов очень бедны, и многие из них иностранцы. Гэбриэл сказал, что, ответь он, присяжные просто посчитали бы их кучкой анархистов. И это бы еще больше настроило их против него.

– Ясно, – после небольшого молчания произнес полковник Маркуис. – Как долго вы его знаете, мисс Мортлейк?

– Почти три года. В смысле, я познакомилась с ним за год до его… до того, как Гэбриэла посадили в тюрьму.

– Что вам о нем известно?

– Он художник.

– Есть кое-что, – продолжил полковник Маркуис, – что не вполне согласуется с вашими словами. Вы готовы поклясться, мисс Мортлейк, что Уайт не мог убить вашего отца? И все же, если я правильно понимаю, это вы позвонили вчера днем, в четыре тридцать, и умоляли защитить вашего отца, потому что Уайт угрожал убить его. Это правда?

– Да, я так и сказала, – ответила она с простодушным видом, – но, разумеется, не думала, что он действительно это сделает. Я была в панике, в ужасной панике. Чем дольше я об этом размышляла, тем хуже мне все представлялось… Вчера днем я встретила Гэбриэла – примерно между тремя тридцатью и четырьмя часами. Если вы помните, около четырех или немного раньше начался дождь. Я находилась неподалеку от Норт-Энд-роуд, когда увидела Гэбриэла. Он шел, опустив голову, мрачный, как туча. Сначала Гэбриэл не хотел со мной говорить. Но я остановилась недалеко от кафетерия «Лайонс», и Гэбриэл сказал в своей резкой манере: «Давай зайдем и выпьем чаю». Мы так и сделали. Сначала он почти не разговаривал, но в конце концов разразился бранью в адрес моего отца. Заявил, что собирается убить его…

– И вы не были этим потрясены?

– Гэбриэл часто говорил нечто подобное, – ответила Ида, взмахнув рукой в перчатке. – Но мне не хотелось скандала на публике. Я сказала: «Ну, если ты собираешься продолжать в том же духе, пожалуй, мне лучше уйти». Я ушла, а он остался сидеть, положив локти на стол. К тому времени начался дождь и засверкали молнии, а я боюсь грозы. Поэтому я поехала домой, взяв книгу из библиотеки.

– А дальше?

– Я предупредила Робинсона, привратника, никого не впускать, вообще никого, даже через черный ход. Вокруг поместья – высокая стена. Кстати, я до сих пор не понимаю, как Гэбриэл пробрался внутрь. Так вот, я подошла к дому. В доме никого не было, и еще эта гроза – все это вызвало у меня панику, и паника росла. В общем, я схватила телефон и… – Ида откинулась на спинку стула, тяжело дыша. – Я просто потеряла голову, вот и все.

– Ваш отец знал Уайта ранее, мисс Мортлейк? – спросил Маркуис.

Этот вопрос ее встревожил.

– Да, я почти уверена, что да. По крайней мере, он знал, что я… встречалась с Гэбриэлом.

– И он это не одобрял?

– Нет, и в этом я почему-то уверена. Он никогда не видел нас с Гэбриэлом вместе.

– Значит, вы полагаете, что имелась личная причина, по которой он приговорил Уайта к порке? Я знаю, – быстро произнес Маркуис, когда Трэверс открыл рот, – что вам необязательно отвечать на это, мисс Мортлейк. Сэр Эндрю собирался посоветовать вам молчать. Но мне кажется, защите понадобится вся возможная помощь. Несмотря на ваши любезные слова в пользу Уайта, он признает, что сделал один из выстрелов. Вы это знали?

Голубые глаза Иды расширились, и краска сошла с ее лица, так что оно показалось беззащитным и (на секунду!) не столь эффектным. Она взглянула на Пейджа.

– Нет, я не знала. Но это ужасно. Если Гэбриэл действительно признал, что сделал это…

– Нет, он не признал, что именно его выстрел убил вашего отца. Вот в чем проблема.

Полковник Маркуис быстро и кратко изложил суть дела.

– Так что, как видите, нам придется привлечь к ответственности Уайта или, как говорит инспектор, лишиться разума. Знаете ли вы еще кого-нибудь, кто, вероятно, желал бы убить вашего отца?

– Нет. Наоборот, общественность его любила. Наверняка вы слышали, каким снисходительным он был. Он никогда не испытывал враждебности ни к одному из осужденных.

– А в частной жизни?

Ида удивилась:

– Частная жизнь? Ради всего святого! Разумеется, нет! Конечно, – она помедлила, – иногда… ничего страшного в том, что я говорю об этом… Порой с ним было трудно. Я имею в виду, отец всегда придерживался твердых гуманистических принципов и пытался сделать мир лучше, но порой мне хотелось, чтобы он был менее мягким в суде и на банкетах и более гуманным дома. Пожалуйста, не поймите меня неправильно! Отец был замечательным человеком, и не думаю, что он хотя бы раз в жизни сказал нам недоброе слово. Но отец любил читать лекции, снова и снова – своим ровным, спокойным голосом. Полагаю, это было для нашего же блага.

Впервые Пейдж осознал, что либеральный и снисходительный судья Чарльз Мортлейк мог быть сущим кошмаром для близких. Полковник Маркуис посмотрел на Трэверса.

– Вы согласны с этим, сэр Эндрю?

Трэверс с трудом отвлекся от собственных мыслей. Он взял со стола маленький пистолет «Браунинг» и вертел его в руках.

– Согласен? С тем, что у Мортлейка есть враги? Определенно.

– Вам нечего к этому добавить?

– Мне есть что к этому добавить, – резко произнес Трэверс. Голос его немного охрип. – Значит, это из него был сделан второй выстрел? Что ж, это меняет дело. Я не знаю, виновен ли Уайт. Но понимаю, что теперь не смогу его защищать… Видите ли, этот «Браунинг» принадлежит мне.

Ида Мортлейк издала восклицание. Трэверс с любезным видом потянулся в нагрудный карман, вынул бумажник и показал лицензию на ношение оружия.

– Если вы сравните серийные номера, – добавил он, – то заметите, что они совпадают.

– Вы собираетесь сознаться в убийстве? – спросил Маркус.

Улыбка Трэверса стала шире и теплее.

– Господь видит, я не убивал его, если это то, о чем вы подумали. Судья мне действительно нравился. Но это непривычное для меня положение, и не сказать, что приятное. Я узнал это оружие, как только вошел сюда, хотя и решил, что оно не может быть тем самым. В последний раз я видел его в своих апартаментах в «Иннер-Темпл». Если быть более точным, оно лежало в моем кабинете, в нижнем левом ящике стола.

– Мог ли Уайт украсть его оттуда?

Трэверс покачал головой.

– Это маловероятно. Я не знаю Уайта, кажется, я даже ни разу его не видел. И он никогда не бывал в моих апартаментах, если только это не было ограблением.

– Когда вы в последний раз видели оружие?

– К сожалению, я не могу ответить на этот вопрос. – Сейчас Трэверс вел себя непринужденно, словно изучая тему для дебатов. Но Пейдж сознавал, что адвокат настороже. – Пистолет был скорее частью домашней обстановки. Я могу лишь утверждать, что не вынимал его из ящика более года, он был мне не нужен. Полагаю, он пропал год назад. А может, и несколько дней назад.

– Кто мог его украсть?

Трэверс помрачнел.

– Вряд ли я сумею ответить на этот вопрос. Любой, у кого был свободный доступ в мои апартаменты, мог это сделать.

– Например, член семьи судьи Мортлейка?

– Да, не исключено.

– Понятно, – кивнул помощник комиссара. – Вас не затруднит, сэр Эндрю, рассказать о том, что вы делали вчера после полудня?

Адвокат задумался.

– Я находился в суде примерно до половины четвертого. Потом отправился в «Иннер-Темпл». Когда я проходил через «Фонтан-корт», помню, по настенным часам отметил, что было без двадцати четыре. Я обещал быть в Хэмпстэде, пить чай с Мортлейком, не позднее половины пятого. К сожалению, мой помощник сообщил, что Гордон Бейтс заболел и попросил передать его «дело Лейка» мне. Это дело будет слушаться в суде сегодня, и оно весьма сложное. Я понимал, что мне придется поработать над ним весь вечер и, вероятно, целую ночь, чтобы как следует подготовится к прениям. Поэтому я и не смог поехать в Хэмпстэд на чай. Я остался у себя разбираться с делом. И без двадцати шесть вдруг вспомнил, что не предупредил Мортлейка, что не приеду. Но к тому времени… ну, бедняга Мортлейк был уже мертв. Я так понимаю, его застрелили около половины шестого.

– И все это время вы находились в своих апартаментах? У вас есть подтверждение этому?

– Надеюсь, да, – серьезно ответил адвокат. – Мой помощник должен это подтвердить. Он был в соседнем помещении почти до шести часов. Я находился во внутренней части апартаментов – в своей жилой квартире. Из квартиры есть только один выход; и, выходя, я попадаю в ту комнату, где сидит мой помощник. Уверен, он подтвердит мое алиби.

Опираясь на трость, полковник Маркуис поднялся и церемонно кивнул.

– Хорошо. У меня только одна просьба. Могу ли я посягнуть на ваше время, попросив подождать в другой комнате примерно десять минут? Я должен кое-что сделать, а после хотел бы еще раз поговорить с вами обоими.

И полковник нажал кнопку звонка на столе. Он удалил посетителей из кабинета с такой непринужденной легкостью, что даже Трэверс не успел заявить протест.

– Замечательно! Превосходно! – воскликнул полковник Маркуис, ликующе потирая руки.

Пейдж подумал, что, если бы его шеф не хромал, он бы сейчас станцевал. Маркуис уставил на него длинный указательный палец.

– Вы потрясены, – заметил он. – В глубине души вы потрясены отсутствием у меня тактичности. Подождите, вот доживете до моих лет и тогда поймете, что самая большая радость после шестидесяти – это возможность поступать так, как вам хочется. Инспектор, это дело интересное, и в нем уже есть варианты – вы ведь их видите?

Пейдж задумался.

– Что касается вариантов, сэр, мне кажется, есть нечто подозрительное в краже пистолета сэра Эндрю Трэверса. Если Уайт не мог этого сделать…

– Ах, Уайт. Да. Вот почему я хотел, чтобы наши посетители вышли из кабинета. Мне нужно поговорить с ним наедине.

Он снова снял трубку и велел привести Уайта.

Пейдж заметил, что внешний вид молодого человека мало изменился с прошлой ночи, за исключением того, что теперь он был причесан и в сухой одежде. Два констебля привели его – высокого, стройного, по-прежнему одетого в потертое пальто. Довольно длинные русые волосы были зачесаны со лба назад, и Уайт нервным движением пригладил их. У него был тонкий нос, массивный подбородок, выразительные серые глаза под нахмуренными бровями. Лицо было слегка худощавым, движения – дергаными. Сейчас он казался отчасти воинственным и в то же время отчаявшимся.

– Почему бы вам не рассказать, что в действительности произошло в том павильоне? – начал Маркуис.

– А я бы хотел, чтобы это вы мне сообщили, – произнес Уайт. – Думаете, я не ломал над этим голову с тех пор, как меня схватили? В любом случае я надолго задержусь в Дартмуре[12], потому что я стрелял в старую свинью. Но, верите или нет, я его не убивал.

– Ну, для того мы и собрались, чтобы все выяснить, – спокойно сказал Маркуис. – Я слышал, вы художник?

– Я – живописец. Художник я или нет, покажет время. – Фанатичный огонек вспыхнул в его глазах. – Клянусь небом, я хотел бы, чтобы обыватели не злоупотребляли так упорно словами, значения которых они не понимают! Если бы…

– Мы работаем над этим. Я так понимаю, у вас есть определенные политические взгляды. Во что именно вы верите?

– Так вы хотите узнать, во что я верю? Я верю в новый мир, в просвещенный мир, в мир, свободный от нынешнего хаоса. Я мечтаю увидеть светлый, прогрессивный мир, где человек может легко дышать. Мир без военного насилия, мир, по замечательному выражению Уэллса, «щедрый, строгий и чудесный». Это все, что я хочу, и это не так уж много.

– И как бы вы это устроили?

– Прежде всего нужно схватить всех капиталистов и повесить. Наши противники, конечно, будут просто расстреляны. Но капиталистов надо повесить, потому что именно они заварили всю эту кашу и сделали нас своими орудиями. Я повторю еще раз: мы орудия, орудия, орудия.

Пейдж подумал: «Этот парень сошел с ума». Но в Гэбриэле Уайте чувствовалась такая мощная и пылкая целеустремленность, которую несет в себе настоящая убежденность. Уайт остановился, дыша так тяжело, что пришлось перевести дух.

– Вы считаете, что судья Мортлейк заслужил смерть?

– Он был свиньей, – усмехнулся Уайт. – Не нужно быть политологом, чтобы сказать вам это.

– Вы знали его лично?

– Нет.

– Но вы знакомы с мисс Идой Мортлейк?

– Я ее немного знаю. Это не имеет значения. Нет нужды втягивать ее – ей об этом ничего не известно.

– Разумеется. Давайте вы расскажете нам подробно, что произошло вчера после полудня. Для начала, как вы попали в поместье?

Уайт упрямо поджал губы.

– Да, я расскажу вам об этом, потому что это единственное, за что мне стыдно. Видите ли, вчера днем я встретил Иду. Мы зашли в «Лайонс» в Хэмпстэде. Естественно, встреча с ней в тот момент не входила в мои планы, но я почувствовал себя обязанным предупредить ее, что собираюсь убить старика, если смогу. – На его щеках появился слабый румянец. Изящные пальцы с довольно крупными костяшками подрагивали на коленях. – Дело в том, что я спрятался в ее машине, под чехлом. Она этого не знала. Когда Ида ушла из «Лайонса», она направилась в библиотеку в соседнем квартале. Я последовал за ней. Пока Ида находилась в библиотеке, я нырнул в заднюю дверцу и закрылся чехлом. День выдался пасмурным, был сильный дождь, так что я знал – она меня не заметит. Другим путем я бы вообще не сумел попасть на территорию. Привратник держит ухо востро. Ида проехала через ворота к дому. Когда она оставила автомобиль в гараже, я улизнул. Проблема заключалась в том, что я не знал, где именно находится судья. Откуда мне было знать, что он в павильоне? Я думал, что найду его в доме. Я потратил почти час, пытаясь попасть в этот дом. Казалось, слуги там повсюду. Но в конце концов я проник внутрь через боковое окно. И чуть не налетел на дворецкого. Он зашел в гостиную, где сидела Ида Мортлейк, сказал, что уже поздно, и спросил, не подать ли ей чаю. Она ответила – да, подать, потому что ее отец в павильоне и, вероятно, не будет пить чай в доме. Вот как я выяснил, где он. Поэтому я выбрался из того же бокового окна наружу.

– Который был час?

– Я не обращал внимания на время. Хотя… – Уайт помолчал. – Вы легко можете это узнать. Я быстро побежал прямо в павильон. Там я столкнулся с вашими полицейскими – я сразу подумал, что это полицейские, – и к тому времени я был полон решимости убить старого дьявола, даже если это стало бы последним делом в моей жизни.

Уайт шумно дышал. Полковник Маркуис уточнил:

– Значит, это было в половине шестого? Хорошо. Продолжайте. Рассказывайте все!

– Я рассказал это уже сто раз. – Уайт прикрыл глаза и заговорил теперь медленно: – Я подбежал к двери кабинета, заскочил внутрь и запер дверь. Мортлейк стоял около окна, крича что-то полицейскому снаружи. Услышав мои шаги, он отвернулся от окна…

– Он что-нибудь сказал?

– Да. Он сказал: «Что происходит?», или «Что вам здесь нужно?», или что-то в этом роде, дословно не помню. Затем, увидев в моей руке оружие, Мортлейк поднял ладонь перед собой, будто защищаясь от удара. Тогда я выстрелил. Из этого пистолета. – Уайт коснулся «Айвер-Джонсона» 38-го калибра.

– Вы в него попали?

– Сэр, я практически уверен, что нет, – заявил Уайт, ударив кулаком по краю стола. – Слушайте, над столом висела яркая лампа. Она была в каком-то медном абажуре, из-за чего бо́льшая часть комнаты оставалась в темноте, потому что свет падал концентрированным лучом. Но лампа освещала стол и пространство между окнами. Нажав на курок, я увидел, что в стене позади него появилось черное отверстие. А Мортлейк еще двигался и бежал. Кроме того…

– Что?

– Убить человека, – сказал Уайт, будто внезапно постарев, – не так просто, как можно подумать. Все ничего, пока ваша рука не окажется на спусковом крючке. Потом из вас как будто выпускают весь воздух. Кажется, что вы не сможете, физически не сможете это сделать. Это как ударить упавшего человека. И, странное дело, в ту секунду я чуть не пожалел старого бедолагу. Он выглядел таким напуганным, отмахиваясь от моего пистолета, как летучая мышь, пытающаяся улететь.

– Минуточку, – перебил его Маркуис, – вы часто пользовались огнестрельным оружием?

Уайт был озадачен.

– Нет. Самым смертоносным, что я держал в руках, была пневматическая винтовка в моем детстве. Но я полагал, что в запертой комнате не должен промахнуться. Однако я промахнулся. Мне продолжить? Судья побежал от меня вдоль задней стены. Тогда он, ясное дело, был жив. Поймите, все заняло несколько мгновений, произошло так быстро, что это сбивает с толку. В тот момент он находился лицом к стене, расположенной позади меня и справа.

– Значит, лицом к углу, где стояла желтая ваза? Ваза, где позднее обнаружили «Браунинг»?

– Да. Казалось, судья повернулся, чтобы выскочить из комнаты. Потом я услышал еще один выстрел. Вроде он раздался сзади и справа от меня. Я почувствовал… нечто вроде ветерка, если вы понимаете, о чем я. После этого Мортлейк схватился за грудь. Он обернулся и сделал несколько шагов назад, немного качнулся, опять же назад, а затем упал головой на стол. Как только судья упал, ваш сотрудник, – Уайт кивнул в сторону Пейджа, – перелез через окно. И это все, что я могу рассказать.

– Вы видели в комнате кого-нибудь до или после второго выстрела?

– Нет.

Помощник комиссара мрачно глянул на Пейджа:

– Вопрос к вам, инспектор. Можно ли было спрятать какое-либо механическое устройство в той комнате, которое произвело бы выстрел из пистолета – незаметно для присутствующих?

Пейдж не стал медлить с ответом. Они с Борденом обыскали ту комнату весьма тщательно.

– Это совершенно невозможно, сэр, – заявил он. – Мы чуть не разобрали этот павильон на фрагменты. К тому же, – он слегка улыбнулся, – вы можете исключить и мысль о потайном ходе или люке. Там бы даже мышь не проскочила… Кроме того, в желтой вазе лежал пистолет, из которого стреляли в кабинете.

Полковник Маркуис вздохнул и произнес:

– Да, похоже, мы должны признать, что второй выстрел совершил кто-то, находившийся в комнате. Послушайте, Уайт, как далеко вы были от судьи, когда выстрелили в него?

– Примерно на расстоянии пятнадцати футов.

– Ясно. Мы предполагаем, что кто-то бросил этот пистолет в вазу. Ваза была слишком высокой для того, чтобы тихо положить туда пистолет. Так что должен был раздаться шум от его падения. – Он посмотрел на Уайта. – Вы слышали какой-нибудь звук?

– Я не знаю. Честно, не знаю. Не могу припомнить…

– Вы понимаете, – с неожиданной резкостью проговорил Маркуис, – что, по вашим словам, получается совершенно невозможная ситуация? Вы считаете, что кто-то, очевидно, сбежал из комнаты, которая была заперта и охранялась со всех сторон? Как? Как это могло произойти?

Он замолчал, когда в кабинет вошла его секретарша и тихо сказала ему что-то. Полковник Маркуис кивнул.

– Это полицейский судмедэксперт, – пояснил он Пейджу. – Он произвел вскрытие, и результаты оказались настолько любопытными, что он решил лично со мной встретиться. Что весьма необычно. Пусть он войдет!

Воцарилась тишина. Уайт тихо сидел на своем месте, но при этом уперся локтями в спинку кресла, и на его крупном красивом лице застыло ожидание. Пейдж догадывался о его чувствах. Если найденная в теле судьи пуля оказалась 38-го калибра, это означало для него конец.

Судмедэксперт, доктор Галлатин, взволнованный и нервный, вошел в кабинет с портфелем в руке.

– Доброе утро, доктор! – приветствовал его полковник Маркуис. – Мы ждали от вас новостей. Каков ваш вердикт? – Он подтолкнул два пистолета, лежавших на столе. – Мнения разделились. Одни считают, что мистер Мортлейк был убит пулей из револьвера «Айвер-Джонсон» тридцать восьмого калибра, выпущенной с расстояния около пятнадцати футов. Другие полагают, что его убила пуля из пистолета «Браунинг» тридцать второго калибра с расстояния около двадцати пяти футов. Кто из них прав?

– Никто, – ответил судмедэксперт.

Полковник Маркуис медленно опустился в кресло.

– Что вы имеете в виду под словом «никто»?

– Я сказал «никто», потому что обе стороны ошибаются, сэр. На самом деле судья был убит пулей из пневматического пистолета «Эркманн», предположительно, двадцать второго калибра с расстояния около десяти футов.

Маркуис и глазом не моргнул, но Пейдж догадывался, что старый сыч редко в жизни получал столь неожиданные известия.

Он по-прежнему сидел выпрямившись, холодно глядя на хирурга.

– Я надеюсь, доктор Галлатин, – произнес он, – что вы трезвы?

– Совершенно трезв, к сожалению, – усмехнулся тот.

– И вы уверяете, что был произведен еще и третий выстрел в комнате?

– Мне ничего не известно об этом деле, сэр. Я только знаю, что судью застрелили с довольно близкого расстояния, – Галлатин открыл маленькую картонную коробку и вытащил плоский кусочек свинца, – этой пулей из пневматического пистолета «Эркманн». Более известен армейский пистолет «Эркманн», он намного тяжелее. Но и этот – весьма опасная вещица, потому что гораздо мощнее обычного огнестрельного оружия и к тому же почти бесшумный.

Полковник Маркуис повернулся к Уайту:

– Что вы можете сказать по этому поводу?

Вероятно, Уайт был так взволнован, что забыл о своей роли просветителя и социального реформатора и заговорил теперь как школьник, с раздражением:

– Вот, я говорю! Честная игра! Я знаю об этом не больше вашего.

– Вы слышали еще один выстрел в кабинете?

– Нет.

– Мистер Пейдж, вы обыскали комнату сразу после того, как вошли. Вы обнаружили пневматический пистолет?

– Нет, сэр, – твердо заявил инспектор. – Если бы он был, уверен, мы бы его отыскали.

– А еще вы обыскали заключенного. Был ли у него при себе подобный пистолет, или мог бы он от него избавиться?

– Не было и не мог, – ответил Пейдж. – Кроме того, одному человеку нести три пистолета было бы тяжело. В подобном случае, полагаю, было бы проще использовать пулемет. – Он заметил раздражение в глазах полковника и добавил: – Могу я задать вопрос? Доктор, возможно ли, чтобы пуля из пневматического пистолета была выпущена либо из «Браунинга» тридцать второго калибра, либо из «Айвер-Джонсона» тридцать восьмого? Своего рода трюк, чтобы создать впечатление, будто использовался и третий пистолет?

Доктор Галлатин усмехнулся.

– Вы не особенно разбираетесь в баллистике, верно? – поинтересовался он. – Это не только невозможно, это просто безумие. Спросите вашего эксперта по оружию. Эта маленькая пуля должна быть – и была – выпущена из пневматического пистолета «Эркманн».

Уайт побледнел. Он переводил взгляд с одного из собеседников на другого.

– Простите, – произнес он, впервые с оттенком смирения, – но не означает ли это, что с меня снимут обвинение в убийстве?

– Да, – ответил полковник Маркуис. – Ну же, соберитесь! Возьмите себя в руки. Пока я отправлю вас вниз. Последняя новость значительно меняет дело.

Он нажал кнопку на своем столе. Уайта, продолжавшего что-то многословно, но не очень понятно говорить, вывели из кабинета. Помощник комиссара мрачно смотрел ему вслед, постукивая костяшками пальцев по столу.

Пейдж и доктор, в свою очередь, глядели на полковника.

– Невероятно, – вздохнул он. – Давайте проанализируем ситуацию. Теперь ясно, что было произведено три выстрела: из «Айвер-Джонсона», и «Браунинга», и исчезнувшего «Эркманна». Проблема в том, что нам не хватает пули, потому что нашли лишь две из трех. Кстати, инспектор, передайте мне пулю, которую вы обнаружили застрявшей в стене.

Пейдж отдал ее, и полковник Маркуис взвесил пулю в руке.

– Вы говорили, это от «Айвер-Джонсона» тридцать восьмого калибра. Совершенно согласен. Нам нужно третье мнение – как считаете вы, доктор?

Галлатин взял пулю и осмотрел ее.

– Это действительно тридцать восьмой калибр, – кивнул он. – Без сомнений. Я часто имел с такими дело. Эта пуля немного сколота, вот и все.

– Ладно. Это та пуля, которой Уайт, по его признанию, выстрелил в судью, как только вошел в кабинет. Пока все нормально. Ну а потом? Какое колдовство или фокус произошли в ближайшие две-три секунды? Кстати, доктор, вы сказали, что пистолет «Эркманн» практически бесшумен. Насколько бесшумен?

– Это не в моей компетенции, знаете ли, – осторожно ответил Галлатин. – Но думаю, что могу дать вам некоторое представление. Это не намного громче, чем звук, производимый кнопкой выключателя света.

– Тогда, сэр, – медленно проговорил Пейдж, – получается, что судью могли застрелить чуть ли не под носом у Уайта, и, учитывая шум грозы на улице, он мог вообще этого не услышать?

Маркуис кивнул.

– Но обо всем по порядку, – сказал он. – После выстрела из пистолета Уайта судья начал убегать. Потом еще кто-то, стоявший сзади и справа от Уайта, в углу у желтой вазы, выстрелил из «Браунинга». Этот выстрел услышал инспектор Пейдж, находившийся в десяти шагах от окна. Но пуля от «Браунинга» исчезла. Если не она убила судью, то куда она делась? Где застряла? Где находится сейчас? Наконец, кто-то выстрелил из пневматического пистолета «Эркманн» – этот выстрел и убил-таки Мортлейка. Однако теперь уже пропал пистолет. Вжик! – не удержался Маркуис от восклицания. – Как только Мортлейк упал замертво на письменный стол, инспектор Пейдж подбежал к окну, успев отметить, что комната со всех сторон закрыта. Вот только проблема в том, что преступник при этом исчез.

Он сделал паузу, давая им самим возможность представить описанную сцену.

– Джентльмены, я не могу в это поверить. Но получается так. У вас есть какие-либо соображения на сей счет?

– Одни вопросы, – мрачно вздохнул Пейдж. – Полагаю, мы можем утверждать, сэр, что убийца не Уайт?

– Да, со всей определенностью.

Пейдж вынул свой блокнот и написал:

«Очевидно, обозначены три вопроса, связанные между собой:

1. Мог ли человек, стрелявший из «Браунинга», выстрелить также из пневматического пистолета «Эркманн»? И если нет, находились ли в комнате еще два человека, помимо Уайта?

2. Был ли произведен смертельный выстрел непосредственно перед или сразу после выстрела из «Браунинга»?

3. В любом случае, где стоял настоящий убийца?»

Он поднял голову от блокнота, и Маркуис кивнул.

– Да, тут есть смысл. Номер три – самый сложный вопрос, – заметил он. – По словам присутствующего здесь доктора, Мортлейк был ранен в сердце с расстояния около десяти футов. Уайт, по его собственному признанию, стоял в пятнадцати футах от Мортлейка. Как же так получилось, черт возьми, что Уайт не увидел убийцу? Джентельмены, есть в этом нечто подозрительное.

– Вы имеете в виду, – отозвался Пейдж, – нашу прежнюю идею о том, что Уайт может кого-то выгораживать?

– Но в том-то и проблема. Даже если Уайт кого-то и прикрывает, как этот кто-то выбрался из комнаты? Там определенно находился еще один человек, а может, и два. Предположим, один, или два, или шесть человек выстрелили в судью, куда же исчезла вся эта процессия – за восемь или десять секунд? – Он покачал головой. – Доктор, есть ли в медицинском отчете что-либо, что могло бы нам помочь?

– По поводу исчезновения ничего нет, – ответил Галлатин. – Да и вообще информации немного. Смерть была почти мгновенной. Судья мог сделать шаг или два после выстрела или какое-то движение – едва ли больше.

– В таком случае, – сказал полковник, – я сам все выясню. Пейдж, вызывайте машину, и съездим в Хэмпстэд. Это дело меня заинтересовало.

Он взял свою верхнюю одежду. В темно-синем пальто и мягкой серой шляпе полковник Маркуис был сама элегантность. Правда, он так яростно нахлобучил шляпу на голову, что та стала похожа на шляпу Гая Фокса. Затем полковник дал Пейджу инструкции – отправить кого-нибудь проверить алиби Трэверса и поручить отделу баллистической экспертизы посмотреть в своей картотеке, кому может принадлежать пневматический пистолет «Эркманн». После этого полковник Маркуис, возвышаясь над всеми в кабинете и прихрамывая, направился к выходу. Когда Пейдж напомнил, что Ида Мортлейк и сэр Эндрю Трэверс все еще ждут его, он усмехнулся.

– Пусть подождут, – не слишком любезно произнес Маркуис. – Дело приняло такой оборот, что они могут все только запутать. Между нами, инспектор, мне не хотелось бы, чтобы Трэверс болтался поблизости, когда я буду осматривать место преступления. Трэверс слишком проницательный.

Поначалу в полицейском автомобиле, пока они ехали по мокрым и слякотным улицам в сторону Хэмпстэда, полковник был молчалив.

– По-моему, – первым заговорил инспектор Пейдж, – у нас теперь весьма ограниченный круг.

– Ограниченный круг?

– Подозреваемых, сэр. Вроде бы у Трэверса нет мотива убивать судью, и к тому же у него надежное алиби. Далее. У Иды Мортлейк есть алиби – непреднамеренное…

– Ага, вы это заметили, – перебил полковник Маркуис, взглянув на него.

– Предоставленное непреднамеренно самим Уайтом. Помните, что он сказал? Уайт проник через окно в дом судьи, не зная, что тот находился в павильоне. И узнал об этом, когда дворецкий спросил у Иды, следует ли подавать чай. Как только Уайт это услышал, он выскочил из окна и побежал прямо к павильону. Это было в пять тридцать, потому что по пути он встретил нас с Борденом. Следовательно, Ида все еще должна была находиться в доме, и мы можем получить подтверждение дворецкого. Это надежное алиби.

– Вполне. Что-нибудь еще?

– Если никто из посторонних не мог попасть на территорию поместья… Что ж, похоже, судью убил либо один из слуг, либо мисс Кэролайн Мортлейк, либо старый клерк Пенни.

Полковник Маркуис пробормотал что-то, что вполне могло быть как согласием, так и возражением, и добавил, что они скоро узнают.

Машина свернула на широкую улицу, с одной стороны которой тянулась высокая стена поместья Мортлейка. Это была оживленная улица, на ней пересекались трамвайный и автобусный маршруты, и на противоположной стороне находилось несколько магазинов, контрастирующих с каменной стеной, за которой на фоне пасмурного неба виднелись сбросившие листья вязы. Маркуис и Пейдж остановились перед воротами с железными решетками, и старый Робинсон, узнав полицейскую машину, поспешил им навстречу.

– Есть что-нибудь новое? – спросил Пейдж.

Привратник Робинсон, коротышка со вздувшимися на лбу венами и упрямым видом, заглянул в салон автомобиля.

– Нет, сэр, – ответил он. – За исключением того, что ваш сержант все еще пытается выяснить, мог ли кто-нибудь проникнуть сюда вчера днем без моего ведома.

– А мог ли кто-нибудь это сделать? – поинтересовался полковник Маркуис.

Робинсон удивленно посмотрел на него:

– Ну, сэр, когда мне говорят никого не пускать, как вчера велела мисс Ида, я никого не пускаю. Это моя работа. Только взгляните на эти стены. Чтобы перелезть через них, нужна лестница, и невозможно приставить ее незаметно. С одной стороны находится магистраль, а с другой – соседские владения. – Он кашлянул, как будто собирался сплюнуть, и принял еще более упрямый вид. – Здесь всего двое ворот, как сами видите, и я сидел около главных!

– А как насчет других ворот – черного хода?

– Заперто, – быстро ответил Робинсон. – Когда мисс Ида вернулась вчера с прогулки, около четырех двадцати, не позднее, она велела мне запереть их, и я запер. От них только два ключа: один у меня, а второй у мисс Иды.

– Вы сказали, что ни мисс Кэролайн Мортлейк, ни мистера Пенни не было здесь вчера днем?

– Не помню, говорил ли я вам это. Но это правда.

– Во сколько они ушли?

– Мисс Кэролайн – примерно без четверти четыре. Да. Потому что она хотела поехать на автомобиле. А мисс Ида уже взяла машину и уехала за четверть часа до этого. Мисс Кэролайн очень разозлилась – она собиралась на коктейльную вечеринку, кажется, к О’Фишерам в Голдерс-Грин, и ей нужна была эта машина. Что касается Альфреда Эрика Пенни, не спрашивайте, когда он вышел. Примерно около десяти минут пятого.

– Для большей ясности лучше нам составить схему, – мягко произнес полковник Маркуис. – Когда судья направился в павильон?

– В половине четвертого, – твердо ответил Робинсон. – Это точно.

– Хорошо. Ида Мортлейк уехала на прогулку примерно в то же время. Верно? Кэролайн Мортлейк отправилась на коктейльную вечеринку без пятнадцати четыре. В десять минут пятого Пенни тоже ушел. В двадцать минут пятого, когда уже начался дождь, на машине вернулась Ида Мортлейк. Все они, по-моему, очень удобно разминулись друг с другом, но это, полагаю, и есть наша схема.

– Думаю, что да, сэр, – признал Робинсон.

– Езжайте дальше, – велел полковник Маркуис.

Машина двинулась по гравийной дорожке между вязами. Пейдж показал, где дорожка поворачивала к павильону, но тот находился на некотором расстоянии, скрытый в роще, и Маркуис не сразу его разглядел. Сам дом вряд ли порадовал бы глаз архитектора. Он был трехэтажным, построенным в псевдоготическом стиле и возрожденным дизайнерами в середине девятнадцатого века. Его тусклые башенки жались друг к другу под дождем.

Большинство длинных окон были закрыты ставнями, но из всех труб валил дым. Это был образец викторианской респектабельности и процветания, однако ощущалось в сооружении и нечто замкнутое, и определенно зловещее.

Верхом солидности казался также седовласый медлительный слуга, который их впустил. Двигался он не торопясь, степенно. Пейдж уже видел его вчера, хотя показаний не брал. Сейчас они узнали, что его зовут Дэвис.

– Если вы не возражаете, сэр, – сказал он, – я позвоню мисс Кэролайн. На самом деле мисс Кэролайн как раз собиралась к вам отправиться. Она…

– И если не возражаете, – раздался женский голос, – я предпочла бы разобраться с этим сама.

В задней части холла было окно из красного стекла, освещения от которого явно недоставало. Эта женщина вышла между шторками из бисера (да, они до сих пор существуют!) из арки справа. Кэролайн Мортлейк удивительно контрастировала со своей сестрой Идой. Та была довольно высокой и хрупкой, а Кэролайн – приземистой, коренастой и жесткой. Ида – светловолосая, Кэролайн – брюнетка. У нее было округлое симпатичное лицо с пронзительными черными глазами и подведенными бордовой помадой губами. Губы были крепко сжаты. Кэролайн уверенно вышла вперед, в простом темном пальто с меховым воротником, сдвинутой набок шляпке. Однако Пейдж заметил, что веки ее опухли и покраснели.

Она окинула их холодным взглядом, держа под мышкой по виду тяжелую сумку.

– Вы?

Полковник Маркуис отрекомендовал ей себя и Пейджа, и в его вежливости Кэролайн почудилось нечто подозрительное.

– Для нас большая честь, – обратилась она к полковнику, – что помощник комиссара посетил нас лично. Думаю, лучше мне отдать вам вот это.

Кэролайн решительным движением щелкнула замком своей сумки и вынула никелированный пистолет с длинным и тяжелым стволом.

– Это пневматический пистолет «Эркманн», – сообщила она.

– Так и есть, мисс Мортлейк. Где вы это нашли?

– В нижнем ящика комода в моей спальне, – ответила Каролайн Мортлейк, вздернув подбородок и вызывающе глядя на него. – Может, вам лучше туда пройти?

Несмотря на всю ее дерзость, было очевидно, что она очень напряжена. Однако внешне Кэролайн по-прежнему казалась хладнокровной, ведя их через шторы из бисера в гостиную.

– Не понимаю, что это за игра, – продолжила она. – Неясно, зачем кто-то провернул подобное, потому что отца, вероятно, убили не из этого пистолета… Но, кажется, я знаю, что должна была сделать, обнаружив его. Мне полагалось впасть в истерику и снова спрятать пистолет во избежание проблем и вообще вести себя как глупая курица. Но не на ту напали, я не такая дура. – Кэролайн усмехнулась и потянулась за портсигаром. – Вот он, пистолет, и вы можете взять его с собой или оставить.

Полковник Маркуис повертел оружие в руках.

– Значит, вы считаете, – произнес он, – что кто-то нарочно спрятал его в вашей комнате? Вы, вероятно, заметили, что из него была выпущена одна пуля.

– Не буду притворяться, будто не понимаю, о чем вы говорите. Да, я тоже об этом подумала. Но это абсолютно невозможно. Там было только два пистолета – тридцать второго и тридцать восьмого калибров, а это другой.

– Ладно, вернемся к этому позднее. Вы, случайно, не знаете, кому принадлежит это оружие? Вы видели его раньше?

– Разумеется, я видела его раньше – десятки раз. Оно принадлежало отцу.

Пейдж уставился в изумлении на эту необычную свидетельницу, которая говорила в такой презрительной манере. Но помощник комиссара лишь кивнул, благодарно улыбнувшись.

– Где ваш отец хранил его?

– В ящике своего письменного стола, в павильоне.

– А когда вы видели пистолет в последний раз?

– Вчера днем, как обычно, в ящике письменного стола.

– Поспешность, с какой инспектор Пейдж достает свой блокнот, свидетельствует о том, что сюрпризы следуют один за другим, – вкрадчиво произнес Маркуис. – Давайте не будем торопиться, мисс Мортлейк, и попробуем все проанализировать? Прежде всего, естественно, я хотел бы выразить свои соболезнования в связи со смертью вашего отца…

– Спасибо.

– Не могли бы вы пояснить, мисс Мортлейк, почему вашего отца не любят в его собственном доме? Ни вы, ни ваша сестра как будто не выказали искреннего горя по поводу его смерти.

– Горюю я или нет, у меня нет желания обсуждать это с кем-либо малознакомым. Но разве вы не знали? На самом деле он не наш отец. Мы были еще маленькими, когда он женился на нашей матери. Наш настоящий отец умер. Вряд ли это имеет особое значение, но вам лучше знать всю информацию.

Это стало новостью и для Пейджа, и для Маркуиса. Они переглянулись. Ответный же ее выпад помощник комиссара проигнорировал.

– Я не собираюсь, мисс Мортлейк, заманивать вас в ловушку или скрывать от вас положение дел. Ваш отец – будем и дальше так его называть – действительно был застрелен из пневматического пистолета. – Полковник кратко и точно обрисовал создавшуюся ситуацию. – Вот почему, – добавил он, – мне нужна ваша помощь.

Кэролайн внимательно смотрела на него, ее лицо потемнело и приобрело настороженное выражение. Но заговорила она достаточно спокойно:

– Значит, кто-то пытался бросить на меня подозрение?

– Наверное, да. Опять же, хотя и возможно, что преступление совершил посторонний, но, согласитесь, это маловероятно. Похоже, это кто-то из вашего дома. Кто-нибудь здесь не имеет ли чего-либо против вас?

– Разумеется, нет!

– Тогда скажите мне откровенно: как вы ладили с отцом?

– Смею предположить, что так же, как и в большинстве семей. – Впервые с начала разговора Кэролайн проявила беспокойство.

– Вы и ваша сестра, как я понимаю, наследницы вашего отца?

– Вечная проблема с завещанием, да? – усмехнулась она. – Да, насколько мне известно, мы наследницы. Он не делал из этого секрета. Немного достанется слугам, Пенни – побольше, но в основном наследуем мы с Идой. Во всяком случае, так считалось раньше. Отец составил завещание, когда наша мать умерла. Конечно, с тех пор он мог что-то изменить, но я сомневаюсь.

Полковник Маркуис кивнул и поднял пневматический пистолет.

– Этот пистолет, мисс Мортлейк… Вы упомянули, что ваш отец постоянно держал его при себе?

– Господи, нет! Я этого не говорила. Нет, иначе он хранил бы пистолет не в павильоне. Это был своего рода раритет. Друг отца служил во время войны в разведке и подарил ему это оружие; думаю, эти пневматические пистолеты – большая редкость.

– Правда. Я имел в виду, не держал ли ваш отец пистолет при себе, опасаясь нападения?

– Нет.

– А как насчет угроз Гэбриэла Уайта?

– Гэбриэл! – воскликнула Кэролайн, взмахнув рукой, и помолчала. – Пока я не увидела Иду прошлой ночью и не прочитала газету сегодня утром, я и не знала, что Гэбриэл угрожал отцу. Не то чтобы у него не было причин… Мой отец знал Гэбриэла – или, по крайней мере, знал о нем. Я не в курсе откуда. Отец об этом не распространялся. Но и не скрывал, что считает Гэбриэла мерзавцем.

– Вам нравился Уайт?

– Трудно сказать. – На ее губах появилась усмешка. – Вы мне льстите, полковник. За последние десять минут о моем мнении спросили чаще, чем за последние десять месяцев. Признаться, мне скорее нравится Гэбриэл, и я думаю, что он довольно прямолинеен. Но, боже мой, я ненавижу неудачников!

– А теперь позвольте узнать, что бы инспектор Пейдж записал в своем блокноте, как вы провели вчерашний день?

– Ах, алиби, – пробормотала Кэролайн. – Утром у меня были собеседования с потенциальными слугами. Ведь служанка – она у нас только одна – увольняется в следующем месяце. Выходит замуж. Ах, любовь! В общем, мы должны подобрать ей замену.

– Кажется, мы о многом еще не знаем, мисс Мортлейк, – вмешался инспектор Пейдж. – Вы имеете в виду, вчера здесь было полно посторонних?

Кэролайн внимательно посмотрела на него и решила не преступать границ вежливости.

– Нет повода волноваться, инспектор, – ответила она. – Все они покинули дом и территорию как минимум за два часа до убийства моего отца. Привратник Робинсон может вам это подтвердить, если преодолеет свою привычку постоянно держать рот на замке. Он встретил их, пересчитал, а потом выпустил. Последняя претендентка удалилась между половиной четвертого и без четверти четыре. Я знаю это, потому что мне самой очень хотелось выбраться из дома. Вскоре я обнаружила, что Ида уже ушла и забрала машину. Что было обидно, потому что мне казалось, что машина обещана мне. Но уж как получилось. В любом случае оставалось еще такси. Сначала я зашла в павильон…

– Зачем вы направились в павильон, мисс Мортлейк?

Она едва заметно покраснела.

– Мне нужно было немного денег. Кроме того, я хотела, как примерная дочь, сообщить отцу, что наняла новую горничную.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Отец зашел в павильон всего за пять минут до моего прихода. Он появился там около половины четвертого. Вам может быть небезынтересно узнать, что деньги я получила. Вот, кстати, откуда я выяснила, что пневматический пистолет в это время все еще находился в ящике письменного стола. Отец открыл ящик, чтобы достать чековую книжку. Было слишком поздно для поездки в банк, но я знала, где смогу обналичить чек. Когда он выдвинул ящик, я заметила пистолет.

– Был ли ящик заперт?

Кэролайн задумалась, прикрыв рукой глаза.

– Да. Я помню, отец достал из кармана связку ключей и открыл его.

– А потом он его запер?

– Не уверена. Я не обратила на это внимание, после того как получила чек. Но наверняка закрыл. Там ведь лежала его драгоценная рукопись.

– Не помните, ваш отец сделал или сказал тогда что-либо примечательное?

– Примечательное? Нет, ничего такого не помню. Отец был в тот момент немногословен, потому что не любил, если его прерывали, когда он зачитывал главы своей книги на диктофон. Он записал фамилию горничной, которую я собиралась нанять, – хотел проверить ее рекомендации перед выходом на работу в следующем месяце… Отец упомянул, что ожидает сэра Эндрю Трэверса. Они собирались пить чай в павильоне. В другой комнате павильона… Той, что в противоположной стороне холла, – там есть чайник и все необходимое. Я предложила отцу включить электрический камин в той комнате, иначе к приезду Эндрю там было бы холодно.

– И он его включил?

– Да. Или, точнее, я это для него сделала.

– Инспектор, когда вы с сержантом Борденом осматривали павильон, полагаю, вы заглянули в ту комнату? Работал ли там электрический камин?

Пейдж заметил, что лицо Кэролайн Мортлейк вспыхнуло от гнева, и тут же ответил:

– Да, сэр, работал.

– Спасибо, – кивнула Кэролин Мортлейк.

– По-моему, вы не совсем поняли смысл последнего вопроса, – спокойно сказал ей полковник. – Теперь, пожалуйста, рассказывайте дальше.

– Я вышла из павильона примерно без четверти четыре.

– А потом?

Кэролайн изящно сложила руки на коленях. Глубоко вздохнув, она подняла голову и посмотрела в лицо полковнику. В ее глазах блеснул огонек, как отблеск от пожара.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Но на этом история заканчивается. Это все, что я могу сообщить.

– Значит, вы не расскажете нам, чем занимались после того, как вышли из дома?

– Нет.

– Но это абсурд. Не глупите! Ваш привратник сообщил нам, что вы собирались на коктейльную вечеринку в Голдерс-Грин.

– Он не имел права говорить вам такие вещи! – вспылила она. – Вы только зря потратите время, расспрашивая обо мне у Фишеров. Я туда не пошла. Я собиралась к ним, но примерно за час до выхода из дома мне позвонили с сообщением, которое заставило меня передумать. Это все, что я могу добавить.

– Но почему вы не хотите рассказывать?

– Во-первых, потому что вы не поверите. Во-вторых, я не смогу доказать, что была там днем, так что это не годится в качестве алиби. В-третьих – ну, я предпочитаю сохранить это в тайне. Не хочу объяснять это даже высокопоставленному чиновнику.

– Вы понимаете, мисс Мортлейк, что это навлекает на вас подозрение в убийстве?

– Да.

Пейджу показалось, что она собирается добавить что-то еще, но Кэролайн молчала. Послышались чьи-то нерешительные шаги и слабое щелканье шторы из бисера у двери.

Вошедший оказался невысоким сутулым человеком с порывисто-услужливыми манерами. Они решили, что это должен быть Альфред Пенни, клерк. У Пенни были крупные ступни, а руки, казалось, двигались как на шарнирах. Редкие пряди его прилизанных седых волос не закрывали всю голову, зато виднелось нечто похожее на бакенбарды.

– Прошу прощения, – произнес он, быстро повернувшись к ним.

Кэролайн Мортлейк встала.

– Альфред, это полковник Маркуис, помощник комиссара полиции, и инспектор Пейдж. Скажите им все, что можете. А меня, надеюсь, они извинят.

Пока Пенни, приоткрыв рот, смотрел на них, она прошагала мимо и вышла из гостиной. Тогда его лицо приняло бесстрастное выражение.

– Я действительно прошу прощения, – повторил он. – Я не должен был вмешиваться, просто заметил в холле, как Дэвис, дворецкий, внимательно прислушивается к происходящему здесь, и… неважно. Вы из полиции?

– Садитесь, мистер Пенни, – предложил полковник Маркуис.

– Это ужасно, джентльмены. Ужасно, – произнес Пенни, осторожно присев на край стула. – Вы не представляете, какой шок это для меня был. Я знал его тридцать лет. Двадцать девять с половиной, если точно. – Он понизил голос. – Надеюсь, вы не сочтете меня мстительным, джентльмены, если я попрошу вас предпринять какие-либо шаги в отношении того молодого негодяя, который убил его?

– Гэбриэла Уайта?

– Если вы предпочитаете называть его так.

– Так? – заинтересовался Маркуис и приподнял брови. – Я слышал, мистер Пенни, что Гэбриэл Уайт – это не настоящее его имя. Судья знал настоящее?

– Смею заметить, – ответил он, вздернув подбородок, – да, знал. Если он осудил его, то совершил моральную справедливость, а моральная справедливость всегда была превыше всего для Чарльза Мортлейка. Чарльз хорошо знал этого молодого человека, еще когда тот был мальчиком, и приятельствовал с его отцом. Гэбриэл Уайт – лорд Эдвард Уайтфорд, сын графа Крэя.

Воцарилась тишина. Пенни молча смотрел на камин.

– К счастью, – продолжил он, наморщив лоб, – граф Крэй не знает, где его сын и как он опустился, и Чарльз Мортлейк не хотел расстраивать его… Гэбриэлу Уайту, коль он предпочитает себя так называть, далось при рождении очень многое. В Оксфорде он зарекомендовал себя с хорошей стороны. Был одним из лучших студентов, и ему прочили прекрасное будущее. Кроме того, он был отличным спортсменом. Ему принадлежит рекорд университета по прыжкам в длину, а еще он достиг успехов в мастерстве фехтования и стрельбе из пистолета. Но, как и другие, кому дается так много…

– Подождите! – перебил его Маркуис таким резким и официальным тоном, что Пенни вздрогнул. – Давайте проясним. Вы сказали, что он был силен в стрельбе из пистолета? Сегодня утром в моем кабинете он заявил, что никогда в жизни не держал в руках оружия.

– Значит, он солгал. Лгать – в его привычках.

Маркуис взял со стула пневматический пистолет.

– Вы когда-либо видели это раньше?

– Да, сэр. Часто, – удивленно ответил Пенни. – Он принадлежал Чарльзу Мортлейку. Могу я спросить, почему…

– Когда вы видели его в последний раз?

– Несколько дней назад, но, боюсь, не смогу назвать точное время. Чарльз хранил его в ящике своего письменного стола в павильоне.

– Вы были в павильоне вчера днем?

– Да, вчера днем я находился там, совсем недолго. Пять минут, наверное. Я собирался в библиотеку Гилдхолла, чтобы проверить ссылки для книги, которую он писал. Я вышел из дома вскоре после четырех часов – уже начинался дождь, замечу, – и по пути к воротам подумал, что лучше мне зайти в павильон и уточнить, не нужно ли изучить какой-либо дополнительный материал. Чарльз был один в павильоне и надиктовывал книгу на диктофон. – Пенни помолчал, и его глаза увлажнились. – Судья сказал, что в библиотеке ему ничего больше не нужно. И я покинул территорию около десяти минут пятого. Это был последний раз, когда я видел его живым. Но…

– Что?

– Мне надо было его предупредить, – добавил Пенни, внимательно глядя на полковника. – Кто-то уже тогда бродил около павильона. Пока мы говорили, я отчетливо услышал шум приближающихся к окнам шагов.

– К каким окнам?

– Западным, сэр. Окнам, чьи замки́ и ставни так проржавели, что их невозможно открыть.

– Продолжайте, пожалуйста.

– После этого мне послышалось, будто кто-то тихо дергает или стучит в одно из западных окон, словно пытаясь открыть его. Но из-за шума дождя я в этом не уверен.

– Судья тоже это слышал?

– Да. Он расценил это как игру воображения. Но всего через несколько секунд что-то ударило по внешней ставне одного из других окон. У меня сложилось впечатление, что это брошенный кем-то камешек. Это окно было одним из южных… Судя по тому, что я слышал, – сказал он, обратившись к Пейджу, – через это окно вам пришлось перелезть, инспектор, через полтора часа. Когда Чарльз Мортлейк услышал этот шум, он раздвинул шторы, открыл окно, отпер ставни и выглянул наружу. Ничего не было видно.

– Что он тогда сделал?

– Закрыл и снова запер окно, хотя ставни запирать не стал, оставив открытыми. Судья был… немного раздражен. Заявил, что я все придумываю. В нескольких десятках футов от окна растет дерево, и он предположил, что, вероятно, веточка оторвалась из-за ливня и ударилась в ставни. Действительно, был дождь с сильным ветром, но я не верил подобному объяснению.

– Вы не знаете, находился ли в тот момент пневматический пистолет в ящике стола?

– Не знаю, но, наверное, да. Чарльз не открывал при мне ящик. Тогда я даже не подумал… ну, о возможности какого-либо насилия. Вы хотите знать, что я делал потом? Отсюда я поехал на метро до станции «Мэншн-Хаус», а затем пешком добрался до библиотеки Гилдхолла. Я прибыл туда в тридцать пять минут пятого. В тот момент я случайно обратил внимание на часы. Я вышел из библиотеки в пять вечера. Немного задержался в дороге и вернулся домой только без двадцати шесть – и узнал, что Чарльз Мортлейк погиб. А теперь могу я спросить, почему вас так беспокоит этот пневматический пистолет?

Полковник Маркуис объяснил. При этом вид у Пенни был не удивленный, а скорее глуповатый. Он остался сидеть около камина, невысокий человек с жилистыми руками, и как будто почти не дышал. Маркуис добавил:

– Видите ли, мы вынуждены признать невиновность Уайта. Даже если вы утверждаете, что пневматический пистолет находился в ящике стола и Уайт мог бы его использовать, он все равно не успел бы сделать три выстрела. Далее, хотя он и был почти сразу схвачен полицейскими, пневматический пистолет куда-то исчез, а Уайт не мог его спрятать. Наконец, его немедленно доставили в полицейский участок, так что он не сумел бы подбросить пневматический пистолет в этот дом. Пистолет ведь нашелся здесь, сегодня утром.

– Боже мой! – воскликнул Пенни. – Это, безусловно, самая большая нелепость, которую я когда-либо слышал, – пробормотал он. – Не могу поверить, что вы говорите серьезно. Но это совершенно бессмысленно! Жизнь устроена по принципам разумности и системности. Вы действительно полагаете, что в той закрытой комнате оказалось трое предполагаемых убийц?

В этот момент у Пейджа создалось впечатление, будто Маркуис играет со свидетелем, жонглирует фактами для собственного развлечения или для того, чтобы показать свое мастерство, а сам прекрасно представляет, что на самом деле произошло в запертой комнате.

– У вас есть аргументы против этой версии, мистер Пенни? – любезно осведомился Маркуис. – Необязательно трое, но определенно двое. Вы не думали, например, что тот же человек, кто стрелял из «Браунинга», мог выстрелить и из «Эркманна»?

– Я не знаю, что и думать, – пожал плечами Пенни. Он поднял руки и опустил их. – Знаю только то, что мой бедный друг мертв, а лорд Эдвард Уайтфорд – или Гэбриэл Уайт, если хотите, – его убийца. Сэр, вы не знаете этого молодого человека. А я знаю. Это вполне в его стиле. Он мог бы обмануть самого дьявола! Сложно выразить, как сильно я переживаю по этому поводу и как умен этот молодой негодяй. Он любит сложные, изощренные ходы.

– И все же вы не утверждаете, что он способен творить чудеса?

– Очевидные чудеса – нет, – вполне серьезно ответил Пенни. – Повторяю, вы не знаете всей его изворотливости и не узнаете, пока он как-нибудь не обманет и не унизит вас. Например, как он вообще попал на территорию поместья?

– Он уже сам это прояснил. Пока мисс Ида Мортлейк брала книгу в библиотеке, он проник в ее машину и спрятался под чехлом в задней части автомобиля. Когда мисс Ида подъехала к гаражу, Уайт подождал, пока она уйдет, и выбрался. День был пасмурный, и она его не заметила.

В дверях кто-то тихо кашлянул. Они подняли головы и увидели седовласого Дэвиса, дворецкого.

– Могу я сказать пару слов, сэр? – спросил он.

– Что? – раздраженно откликнулся полковник Маркуис. – Что вам нужно?

– Сэр, в сложившихся обстоятельствах не стану скрывать, что я подслушал, о чем вы говорили. Я имею в виду, про Уайта, сэр, и про то, как он проник в поместье, спрятавшись под чехлом в машине мисс Иды. Однако он попал сюда каким-то иным путем. Он не прятался в задней части машины – и я могу это доказать!

Когда Дэвис вошел в комнату, сложив перед собой руки, Пенни шепотом высказал протест, который, однако, сменился интересом, как только он понял, о чем речь.

Вне всякого сомнения, Дэвис выглядел внушающим доверие; у него был нос картошкой и глаза навыкате, но при этом – массивный подбородок.

– Да, сэр, признаю, что подслушал. Но я смотрю на это так. Мы все здесь заперты. Как на корабле. Это в наших интересах – я говорю о слугах – доказать, что мы не имеем никакого отношения к убийству бедного судьи. Если вы понимаете, о чем я, сэр. Мы должны это сделать. Кроме того, я не настоящий дворецкий. Я даже не могу нанять горничную, как сделал бы настоящий дворецкий. Дело в том, сэр, что я был судебным глашатаем, которому не повезло (все из-за выпивки), когда судья помог мне и дал вот эту работу. Надеюсь, я справился, хотя всю информацию об обязанностях дворецкого я почерпнул от судьи и из книги. Теперь, после его смерти, мы с моей подругой собираемся пожениться и остепениться. Но нам небезразлично, кто его убил, и мы ценим все, что он для нас сделал. Поэтому – я подслушал.

Пенни чуть не сплюнул. Он вел себя так, будто картина на стене внезапно скорчила ему рожицу.

– Ты раньше так себя не вел! Ты никогда так не говорил…

– Верно, сэр, – кивнул Дэвис. – Однако раньше у меня не было возможности говорить так. Судья бы меня уволил. – Он посмотрел на Маркуиса. – Но я думаю, что могу принести немного пользы.

– Судебный глашатай, ставший дворецким, да? – произнес полковник, обдумывая его слова. – Как давно вы тут работаете?

– Одиннадцать лет, сэр.

– В завещании судьи предусмотрено пособие для вас?

– Да, сэр. Пятьсот фунтов. Он показывал мне завещание. И я сумел еще немного накопить.

– Ясно. Давайте поговорим об этом Уайте, или лорде Эдварде Уайтфорде, и как он не мог бы попасть сюда в машине мисс Мортлейк, и как вы об этом узнали.

Дэвис кивнул, все так же держа руки сложенными перед собой.

– Вчера днем мисс Ида уехала на автомобиле. Начался дождь, а я знал, что у нее с собой нет зонта. Гараж находится ярдах в двадцати от дома. Примерно в половине пятого, может, двадцать или двадцать пять минут пятого, я видел, как она возвращается. Я стоял в кухне, глядя в окно, когда заметил, что машина свернула на подъездную дорожку. Я взял зонт, отправился в гараж и держал его над мисс Идой, пока она шла к дому, чтобы не дать ей промокнуть.

– Продолжайте.

– Я появился в гараже еще до того, как мисс Ида вышла из машины. Я сделал то, что должно: как только мисс Ида появилась, я заглянул в салон и посмотрел, не привезла ли она какие-нибудь свертки. Там ничего не было. И никто не мог бы выскочить прежде, чем я заглянул туда, потому что деваться в гараже было некуда.

– Возможно ли, – спросил Пейдж, – чтобы Уайт выскользнул из машины, когда она въезжала в ворота, или где-то на подъездной дорожке до того, как мисс Мортлейк добралась до гаража?

– Я не могу на это ответить, сэр. Вам лучше спросить Робинсона или мисс Иду. Но если он сказал, что не выходил, пока машина не подъехала к гаражу?..

Полковник Маркуис молчал, глядя в другой конец комнаты.

– Что-нибудь еще? – после паузы спросил он.

– Да, сэр. Пару слов в оправдание, – быстро произнес Дэвис. – Пусть даже я и не настоящий дворецкий, я все же чувствую ответственность за остальных слуг. Если вы понимаете, о чем я. Теперь, сэр, нас только трое, не считая Робинсона, конечно, но он ведь редко приходит в дом. Раньше нас было четверо – судья держал еще водителя, но потом рассчитал его, назначив солидные отступные. Сейчас тут работают кухарка, горничная и я. Могу ли я считать доказанным, что судья был убит между двадцатью минутами шестого и сорока минутами шестого?

– Можете, – кивнул полковник Маркуис и взглянул на Пейджа. – Инспектор, вы отметили время с точностью до минуты или секунды, когда были произведены все выстрелы?

– Как только я вошел в павильон и забрал пистолет из рук Уайта, я посмотрел на часы, – ответил Пейдж. – Было полшестого, с точностью почти до секунды.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Дэвис сердечно и едва не улыбаясь. – Потому что мы все трое, кухарка, горничная и я, находились в тот момент в кухне. Фактически мы были вместе до пяти сорока пяти. Я это знаю, потому что настало время вечерней почты, и я пошел к входной двери, чтобы проверить, нет ли писем. В общем, мы можем предъявить как бы совместное алиби, если вы понимаете, о чем я.

– Кстати, мы могли бы проверить еще одну часть истории Уайта и выяснить, соответствует ли она действительности, – задумчиво проговорил Маркуис, соединив кончики пальцев. Его трость была прислонена к ноге. – Он признал, что явился сюда, чтобы убить судью…

– Ах! – воскликнул Пенни.

– …и, думая, что судья здесь, в доме, Уайт побродил вокруг, прежде чем залезть в окно. По его словам, примерно в половине шестого он прятался тут и слышал, как вы спросили у мисс Иды Мортлейк, пора ли уже подавать чай. Это правда?

– Так вот почему окно было не заперто, – пробормотал Дэвис и весь подобрался. – Да, сэр, совершенно верно. Это было в двадцать минут шестого. Сразу после того, как я спросил ее об этом, я направился в кухню; вот откуда я знаю, что все слуги были вместе. Мисс Ида также сказала мне, что сообщила в полицию об этом человеке, Уайте – или кто он там, – и кухарка сильно разволновалась.

– У вас еще что-то на уме, – заметил Маркуис. – Лучше расскажите нам.

Впервые за время разговора Дэвис проявил признаки нервозности. Он оглянулся через плечо; но, видимо решив, что так вести себя неподобающе, снова принял бесстрастный вид.

– Да, сэр, я понимаю, что должен рассказать. Это по поводу мисс Кэролайн. Думаю, я могу сообщить вам, куда она вчера отправилась. Как вы слышали, сэр, горничная в следующем месяце увольняется, чтобы выйти замуж. Вчера мисс Кэролайн проводила собеседования со многими претендентками. Так вот, у горничной есть кузина, милая девушка, и она бы хотела, чтобы место досталось именно ей. Но мисс Кэролайн сказала, что чувства не должны влиять на работу. Ну, Милли Рейли (это служанка) не боялась, что ее кузину оттеснят случайные претендентки, однако опасалась, что агентство может откопать кого-нибудь с рекомендациями длиной в ярд. И из агентства несколько раз сюда звонили. Короче, – Дэвис поежился, но продолжил своим лучшим «судебным» голосом, – у Милли вошло в привычку подслушивать все телефонные разговоры, на тот случай, если позвонят из агентства. Наверху есть второй аппарат.

Полковник Маркуис наклонился вперед.

– Хорошо, – кивнул он. – Я надеялся, что мы наткнемся на нечто подобное. Не извиняйтесь за такие поступки. Мисс Мортлейк сообщила нам, что собиралась пойти на коктейльную вечеринку, но после какого-то телефонного звонка передумала. Милли подслушала этот звонок?

– Да, сэр. – Дэвис заволновался и, теребя свои манжеты, быстро заговорил: – Она слышала. Мужской голос сказал: «Если вы хотите узнать кое-что весьма важное для вас и Ральфа Стрэтфилда, зайдите в магазин канцелярских товаров по адресу Гастингс-стрит, шестьдесят шесть, и спросите письмо, адресованное Кэролайн Баэр. Не подведите – это может быть хуже для вас».

Полковник Маркуис выпрямился, а Пейдж чуть не присвистнул. Если только это был не тезка, их интересы тут снова пересекались с интересами Управления уголовных дел. Тот Ральф Стрэтфилд, которого они знали, был хорошо известен Скотленд-Ярду, хотя для него так и не удалось добиться обвинительного приговора, и Стрэтфилд утер им нос. Ральф Стрэтфилд был жиголо, живший за счет женщин. Несколько раз он переходил к прямому шантажу, и однажды его привлекли за это к суду. Но его умело защитил сэр Эндрю Трэверс, как теперь вспомнил Пейдж, и Ральф вышел сухим из воды.

Кроме того, Пейдж понял, почему Кэролайн Мортлейк была так решительно настроена держать рот на замке, несмотря на риск попасть под подозрение.

Шторы из бисера распахнулись, и в гостиную короткими, быстрыми шагами вошла Кэролайн Мортлейк. Ее лицо побледнело от ярости, а глаза так потемнели, что напоминали изюм в тесте. Она не слишком успешно пыталась контролировать свой голос, и за его дрожью скрывался стыд.

– Можете идти, Дэвис, – произнесла она достаточно спокойно. – Я поговорю с вами позднее. Но должна посоветовать вам немедленно начать собирать вещи. Вам придется принять месячную зарплату вместо уведомления.

– Оставайтесь здесь, Дэвис, – сказал полковник Маркуис.

Он поднялся, опираясь на трость, и теперь возвышался над ней в свете камина.

– Полиция имеет приоритетные требования, мисс Мортлейк, – продолжил он после долгой паузы. – Вы не можете командовать свидетелями в таком тоне, когда им есть что рассказать. Вы, конечно, вправе уволить его, но мне будет жаль, если вы это сделаете. Он всего лишь пытался защитить вас.

– Вы… – Кэролайн произнесла непечатное слово, и особенно странно было его слышать в этой старомодной викторианской комнате.

– Ральф Стрэтфилд – плохая компания, мисс Мортлейк.

– Я думаю, это не ваше дело, к кому я решу пойти или кого увидеть. Так или нет?

– В данных обстоятельствах – нет. Послушайте, ваши чувства понятны. Но слова сказаны, и обратно их не вернешь. Все, что нас интересует, – то, где вы были вчера днем. Будет ли большой вред, если вы подтвердите, что действительно туда ходили?

Кэролайн уже взяла себя в руки.

– Я знаю, что это не принесет особой пользы. Вам не нужно читать лекции о Ральфе Стрэтфилде: Ральф не имел к звонку никакого отношения. Это оказался обман. Иными словами, мистер Умник, я попалась на старейший трюк из какого-нибудь дешевого бульварного романа. Упомянутого адреса вообще не существует. На той улице есть лишь один магазин канцтоваров, но в другом здании. К сожалению, далеко не сразу я это поняла. Поэтому не могу доказать, где была вчера, и нахожусь в такой же ситуации, что и раньше. Почему кто-то должен…

Она замолчала, и на мгновение у Пейджа возникло неприятное чувство, что эта упрямая, диковатая молодая леди вот-вот разрыдается. Неожиданно Кэролайн едва ли не бегом покинула гостиную. Пенни, о чем-то невнятно бормоча, последовал за ней. Ее эмоции, казалось, переполняли помещение даже после ее ухода. Дэвис демонстративным жестом вытер лоб.

– Хорошо, что я немного скопил денег, – пробормотал он.

– Похоже, – задумчиво произнес Маркуис, – обе дочери судьи Мортлейка выбрали себе не ту компанию, которую он желал бы для них. Кстати, ранее вы видели Гэбриэла Уайта?

– Нет, сэр, он никогда сюда не приходил. Впервые я увидел его вчера днем, шагающим между двумя полицейскими. Мистер Пенни говорит, что он лорд?

Маркуис сдержанно улыбнулся:

– Нет, друг мой. Не вы, а я задаю вопросы. И, осмелюсь предположить, вы довольно наблюдательны. Как вы полагаете, кто убил судью?

– Признаюсь, у меня есть кое-какие соображения… идеи. Но на вашем месте, сэр, я внимательно следил бы за сэром Эндрю Трэверсом.

– Вот как? Вы думаете, что он убийца?

– Н-нет, нет, я не совсем это имел в виду. – Дэвис говорил немного торопливо, и он явно не хотел брать на себя ответственность. – Я только сказал «внимательно следил бы». Из того, что я слышал, меня удивила одна деталь, которая, по-моему, никуда не вписывается. Это один из выстрелов и пистолет сэра Эндрю. Вот что сбивает с толку. Это тот единственный выстрел из «Браунинга», который ни с чем не стыкуется, как бы вы ни объясняли ситуацию. Это какой-то нарост, если можно так выразиться. Кстати, сэр, все озабочены одним обстоятельством, которое мне представляется пустяком.

– Что же это?

– Ну, вам интересно, что случилось с пулей, вылетевшей из «Браунинга». Эта пуля как будто исчезла, но здравый смысл может подсказать, куда она делась.

– Куда же?

– Она вылетела в окно. Вы не нашли ее в комнате, и она не могла расплавиться. После того как судья открыл окно, он обернулся и увидел Уайта. Тот выстрелил в него, а затем все начали палить по всему кабинету. Но окно оставалось приподнято – через него инспектор и проник в комнату.

Полковник Маркуис, казалось, искренне обрадовался. Он потер руки, ткнул тростью в пол и наконец спросил у Пейджа:

– Что вы думаете об этом предположении, инспектор? Возможно ли это?

Пейдж почувствовал, как по спине побежали мурашки.

– Если так и было, – проговорил он, – я могу лишь заметить – это чудо, что я не мертвец. Не понимаю, как она в меня не попала. Я бежал к окну по прямой. И, как уже упоминал, услышал этот выстрел в десяти шагах от окна. Конечно, пуля могла пройти по диагонали. Вероятно, так и было – стреляли из угла, где стоит ваза. Однако странно, что я не услышал никакого звука, если пуля пронеслась рядом со мной!

В глубине дома зазвонил дверной звонок. Это был сдержанный, приглушенный звонок в дверь, как сам дом или как судья. Услышав его, Дэвис снова принял официальную позу, словно по мановению волшебной палочки. Он явно хотел что-то сказать, но промолчал и с серьезным видом пошел открывать дверь. А вскоре в гостиную ворвался сержант Борден.

– Робинсон сказал, что вы здесь, сэр! – воскликнул он. – Не могли бы вы пойти к павильону? Я нашел кое-что, что меняет все дело.

– И что же это?

– Там кое-какие следы. Довольно четкие. Но это не главное. Я обнаружил пулю, выпущенную из оружия тридцать второго калибра, предположительно из «Браунинга».

– Где вы ее нашли, сержант? – спросил полковник Маркуис.

– Застряла в дереве на некотором расстоянии от окна, где вы, сэр, – он кивнул на Пейджа, – пролезли. – После паузы (в этот момент на заднем фоне широко ухмыльнулся Дэвис) Борден продолжил: – Но следы все запутывают, сэр. Выглядит так, будто убийца вошел и вышел через одни западные окна – те, какие заперты и так заржавели, что их нельзя открыть даже сейчас.

Они прошли к павильону, свернув на гравийную дорожку, которая привела их к его задней части. Дождь прекратился, но небо по-прежнему было серым и свинцовым, а мокрые листья уныло свисали с поникших деревьев.

Обогнув павильон, они наткнулись на Робинсона. Он был в кепке и зюйдвестке[13] и угрюмо глядел на землю. Под западным окном, ближайшим к северному концу (где как раз находилась ваза с «Браунингом» внутри), стояли выстроенные в ряд деревянные ящики – защита находок от дождя. Борден почти благоговейно поднял их. Вдоль стены тянулось то, что летом, очевидно, было цветочной клумбой, и заканчивалось кирпичным бордюром под окном. Клумба была довольно большой и располагалась в десяти футах от окна. На рыхлой почве виднелись пять следов. Они оказались так размыты дождем, что просматривались лишь очертания ног. Но все они были направлены в сторону от павильона и сделаны одной и той же парой туфель.

Борден включил фонарик и посветил им, следуя за неровной линией следов на клумбе, и полковник Маркуис внимательно их осмотрел.

– Эти следы были здесь вчера днем, сержант?

Сержант помедлил и взглянул на Пейджа. Тот взял обязанность ответить на себя.

– Не знаю, сэр, – произнес он. – Предполагаю, что они были, но мы не выходили из павильона, как только обнаружили, что он заперт изнутри. Это еще одна оплошность, но уж как есть. Во всяком случае, это, похоже, подтверждает показания Пенни. По его словам, когда он разговаривал с судьей вчера в начале пятого, он услышал, как кто-то бродит вокруг дома и трогает ставни на одном из западных окон. – Пейдж замолчал и посмотрел на следы. – Подождите! Тут не сходится. Потому что…

– Совершенно верно, – кивнул Маркуис. – Каждый из этих следов ведет от окна, как будто кто-то вылез из него и отправился обратно. Но как же этот кто-то добрался до окна? Давайте разбираться. Инспектор, вы твердо уверены, что эти окна не отпирались?

– Вне всяких сомнений, – подтвердил Пейдж, и Борден с ним согласился.

– Робинсон, вы тоже так считаете?

– Да, – ответил привратник и задумался. – Вот что! С этими самыми окнами всего несколько дней назад возникла проблема. Мисс Ида посоветовала судье вставить в них новые рамы, поскольку старые уже негодные, и потому ставни закрыты. Она сказала, что это принесло бы пользу – в кабинете судьи стало бы больше света, а то там постоянно полумрак. Я собирался заменить раму, но судья и слышать об этом ничего не захотел.

В сумраке Пейдж смог разглядеть, как лицо полковника слегка преобразилось: он заморгал, будто гримасничая – или увидев свет. Маркуис отвернулся и потыкал тростью в землю. Снова повернувшись, он был уже спокоен и собран.

– Посветите еще раз на эти следы, – велел он. – Что вы думаете о них, инспектор?

– Это большой ботинок, – ответил Пейдж. – По меньшей мере десятый размер. Но проблема в том, что нельзя достоверно оценить вес человека по этим следам, потому что они размыты, и непонятно, какова была их глубина.

– Кто-нибудь из наших знакомых носит десятый размер?

– Уайт – нет, я могу это точно сказать. Он высокий, но носит размер не более седьмого-восьмого.

– Какие еще находки вы нам покажете, сержант?

– Повернитесь, сэр, – попросил Борден. – Вот эта пуля, застрявшая в дереве. К тому же тут еще больше следов. На сей раз женских.

Пейдж заметил, что полковник Маркуис не особенно удивился.

– А я ожидал чего-то подобного, – произнес он с довольным видом.

Фасад павильона не изменился, только теперь на обоих окнах кабинета были отперты ставни. Пейдж попытался представить, как все здесь выглядело вчера. Но мысли его были поглощены деревом, к которому привел их Борден. Это был массивный вяз, росший в пятнадцати футах от окна, прямо напротив него. Пейдж хорошо запомнил это дерево. Когда вчера он мчался к окну, он пробежал мимо вяза так близко, что задел его. И, прокручивая сейчас в уме каждый шаг, Пейдж понял, что приблизился к дереву как раз в тот момент, когда раздался второй выстрел.

Сержант Борден с видом триумфатора посветил на ствол дерева.

– Теперь посмотрите внимательно, сэр, немного повыше. Если вы протянете руку, то сможете ее коснуться. Примерно на этой же высоте она и должна была вылететь из окна. Там пулевое отверстие, и застрявшая пуля наверняка от «Браунинга» тридцать второго калибра.

Полковник Маркуис оглядел крошившуюся мокрую дырочку в коре и покосился на окно.

– Достаньте ее, – велел он.

Когда Борден перочинным ножом извлек еще одну свинцовую пулю, не сильно сплющенную об относительно мягкую древесину, ее стали передавать друг другу и взвешивать в руках.

Теперь у Пейджа не оставалось сомнений.

– Нужна экспертиза, – осторожно произнес он, – хотя я бы сказал, что это точно пуля от «Браунинга» тридцать второго калибра. Но, – добавил он, не сдержав эмоций, – как, во имя Господа?..

– У вас оставались сомнения? – усмехнулся полковник. – Подождите, мы еще не закончили. Борден, как только вы покажете нам следы, позвоните в Скотленд-Ярд, пусть пришлют фотографа. Мне нужны фотографии и замеры этого пулевого отверстия. Вы видите тут странность? Пуля прошла почти по прямой.

– Фотограф едет, сэр, – отозвался Борден. – А вот и другие следы.

Чуть подвинув своих спутников, Борден посветил фонариком, указывая место позади и справа от дерева (если стоять лицом к павильону). Трава под вязом была мягкой и редкой, ветви ее прикрывали. На земле виднелся четкий отпечаток женской туфли – узкой, остроконечной и на высоком каблуке. Это была правая туфля, а смазанный отпечаток левой располагался примерно в шести дюймах от нее. Все указывало на то, что кто-то прятался за деревом и выглядывал из-за него. Но в тот момент, когда Пейдж увидел эти отпечатки, его скептицизм сменился недоверием.

– Нам лучше действовать осторожнее, сэр, – предупредил он. – Это подделка.

Сержант Борден издал протестующий звук, но Маркуис пристально и с интересом взглянул на него.

– Что вы имеете в виду, инспектор?

– Я имею в виду, что кто-то после произошедшего подделал улики. Клянусь, что вчера никто не прятался за этим деревом. Я это знаю, потому что пробежал всего в паре дюймов от него и не мог бы не заметить, если бы кто-нибудь тут находился. – Он опустился на колени рядом с двумя отпечатками и вгляделся в них. – Кроме того, посмотрите на следы. У вас есть рулетка, Борден? Они слишком глубокие. Вот этот правый отпечаток должен быть от амазонки или какой-нибудь крупной дамы из цирка. Тот, кто сделал эти отпечатки, весил двенадцать-тринадцать стоунов. Или же…

Маркуис, тихонько хлопнув в ладоши, кивнул:

– Да, вне всяких сомнений. Эти следы были оставлены либо мужчиной, либо женщиной, которая сильно топнула по земле правой ногой, чтобы оставить четкий, ясный отпечаток. Это сфабрикованная улика. Как, полагаю, и следы с противоположной стороны павильона. Мы должны были найти оба набора отпечатков. Но кое-что сюда не вписывается. Как насчет пули тридцать второго калибра, застрявшей в дереве? Это тоже сфабрикованная улика? И если да, то почему?

Пейдж посмотрел на полковника, гадая, был ли этот вопрос риторическим или Маркус действительно не знает ответа.

– Должен признать, сэр, – проговорил он, – что выводы Дэвиса кажутся верными. Он сказал, что мы обнаружим пулю где-то снаружи, и вот мы нашли ее. Но все равно это весьма подозрительно. Я пробегал мимо этого дерева, когда раздался выстрел. Почему же я не почувствовал вибрации и не услышал ни звука, когда пуля попала в дерево? Может, я просто не заметил? Но есть одна деталь, которая настораживает.

– Траектория пули?

– Да, траектория пули. Как вы сказали, она попала в дерево по прямой линии из этого окна. Но из «Браунинга» стреляли из дальнего угла комнаты. Поскольку мы стоим здесь лицом к павильону, этот угол находится слева от нас. Чтобы в таком случае попасть в дерево, пуля должна была изогнуться в воздухе наподобие бумеранга – своего рода параболой, или как это называется. Это бессмыслица.

– Да, – кивнул полковник Маркуис. – Пойдемте в павильон.

Они вошли в помещение в мрачном молчании. Пейдж включил свет в небольшом холле и открыл дверь кабинета слева. Там ничего не изменилось. В просторной комнате казалось тесно и душно. Когда Пейдж коснулся другого выключателя, поток света хлынул из лампы, висевшей над письменным столом судьи.

Это правда, что за пределами стола мало что можно было разглядеть: плотный абажур лампы превращал ее в подобие прожектора, и комнату поглощали тени от книжных полок, среди которых тускло поблескивали большие желтые вазы.

Полковник Маркуис приблизился к западным окнам и убедился, что они неприступны.

– Да, – пробурчал он. – Если только убийца не сделался тонким, как открытка, он не сумел бы выбраться отсюда. Кроме того, в этой комнате действительно темно. Давайте проведем небольшой эксперимент. Я предусмотрительно захватил с собой это. – Полковник достал из кармана пальто «Браунинг» сэра Эндрю Трэверса. – Но прежде мы…

Он повертел пистолет в руке, прикидывая расстояние. Затем медленно прошелся по комнате, заглядывая в каждое окно. У письменного стола Маркус остановился, и двое его спутников тоже шагнули туда.

Ящик стола оказался не заперт. Полковник открыл его, обнаружив аккуратную стопку отпечатанных листов. Поверх них лежал блокнот для заметок и чековая книжка банка «Уайтхолл». В блокноте было несколько строк, написанных мелким аккуратным почерком:

«Сара Сэмюэлс,

36d, Хэйр-роуд, Патни.

Реком.: леди Эмма Марклтон, «Флауэрден», 18, Шеффилд-Террас, Кенсингтон, W.8. (Пусть Пенни напишет.)».

– Новая служанка и ее рекомендации, – сказал полковник Маркуис. – Не густо. В качестве последней надежды попробуем следственный эксперимент. – Он направился через комнату к дальнему углу, где стояла желтая ваза, и снова покрутил в руках «Браунинг» сэра Эндрю Трэверса. – Я хочу отсюда выстрелить приблизительно в то место, где находился судья. Затем брошу пистолет в вазу. Инспектор, вы будете изображать Уайта. Встаньте там, где был Уайт, примерно на середине комнаты. Когда услышите выстрел, повернитесь и скажите, видите ли вы меня.

Пейдж занял свое место. Он думал, выстрел последует сразу же, но его все не было. Полковник Маркуис тянул время, желая застать его врасплох, – Пэйдж понял это, пока ждал. Выстрел прозвучал настолько громко, что комната будто покачнулась, как лодка в море. Невольно вздрогнув, Пейдж обернулся. Он взглянул на яркий луч света из лампы и после этого, как почудилось, наполовину ослеп, когда посмотрел в угол.

Он совершенно ничего не увидел – в окружившей его темноте, казалось, мелькали всполохи, – однако услышал слабый шум, словно кто-то поставил зонт в специальную фарфоровую подставку.

– Ну, вы меня видите? – раздался голос из темноты.

Глаза Пейджа немного привыкли к темноте.

– Нет, сэр, – ответил он. – Сейчас я вижу только нечто вроде тени рядом с вазой.

Полковник Маркуис, прихрамывая, двинулся вперед, вертя в ладонях пистолет. Он вытянул руку и произнес:

– Вы заметили, инспектор, что пуля не вылетела в окно?

Раздраженный сержант Борден уже изучал свежую дырку. В оклеенной желтыми обоями стене между южными окнами виднелись теперь два пулевых отверстия. Пуля, выпущенная полковником Маркуисом, прошла близко к левому окну, однако до окна ей оставался целый фут.

– Да, но если третья не вылетела в окно, куда она делась, хотел бы я знать? – проворчал Борден. – Меня уже тошнит от пуль. Это просто какой-то дождь из пуль, причем совершенно бессмысленный.

В половине шестого того же дня инспектор Пейдж вышел из метро на станции «Вестминстер» и устало побрел вдоль набережной к Новому Скотленд-Ярду. Он добился несомненного прогресса: в его блокноте появились доказательства как для оправдательного приговора, так и для обвинительного. Но он не успел ни пообедать, ни выпить пива.

Не далее чем на расстоянии выстрела из пневматического оружия от Скотленд-Ярда находился паб, который прохожие обычно не замечают, да и вообще все делают вид, будто его вовсе не существует. Однако его посещают полицейские. Пробираясь через промозглую сырость, которую принес с реки туман, Пейдж обнаружил, что паб только что открыл свои двери. Не заходя в общий зал, он сразу прошел в отдельное помещение, где ярко горели дрова в камине, и с удивлением заметил, что она уже занята. У камина сидел человек, вытянув длинные ноги, откинув на спинку кресла седую голову с проплешинами, держа кружку пива в испещренной пятнами руке, и его окутывало облако сигаретного дыма. Человек обернулся, и Пейдж узнал усмехающегося полковника Маркуиса.

Это было неслыханно. Если помощники комиссара и ходят в пабы, то не в те, какие посещают их подчиненные, и не пьют с кем-то младше по званию, чем старший инспектор. Однако полковнику Маркуису нравилось нарушать правила.

– А, инспектор, – произнес он. – Входите. Да, это я собственной персоной, не удивляйтесь. Я ждал вас. – Он сам позаботился о заказе. – Пиво, – объявил он. – И хлебните побольше, прежде чем мы начнем беседу.

Когда принесли заказ, полковник закурил, а Пейдж принялся за пиво.

– Ну так что, – предложил полковник, – есть подвижки?

– Ох, – вздохнул Пейдж, расслабившись, – не знаю насчет подвижек, но событий хватает. Дело-то разваливается.

– Что, черт возьми, вы имеете в виду? Пожалуйста, перестаньте издавать странные звуки и ответьте на вопрос. Это печально, если инспектор столичной полиции…

– Простите, сэр. В общем, два наших предположения не оправдались. Наиболее вероятный подозреваемый, не имевший алиби, сейчас, можно сказать, полностью оправдан. Человек, кого мы считали более-менее вне подозрений… ну, теперь уже под подозрением.

– Я не удивлен, – заметил Маркуис. – Кто оправдан?

– Кэролайн Мортлейк, – сообщил Пейдж. – Хорошо бы она не отнимала у нас столько времени. Похоже, она сама того не знает, но у нее железное алиби… Кэролайн действительно ходила на Гастингс-стрит. Я сам сегодня туда отправился, чтобы прояснить данный вопрос. У меня была ее фотография. Там нет магазина канцтоваров с номером дома шестьдесят шесть, зато есть газетный киоск с номером тридцать два – и ничего ближе к указанному адресу просто не найти. Кэролайн тоже это поняла и решила попытать удачу. Женщина из киоска заметила девушку, которая бродила взад-вперед по улице, разглядывая номера домов, и вообще странно себя вела. Наконец эта незнакомка решилась, вошла в газетный киоск и спросила, нет ли тут письма на имя Кэролайн Баэр. Тогда я достал фотографию Кэролайн, и женщина уверенно признала в ней ту незнакомку.

Письма, естественно, не оказалось. Это был обман. Но Кэролайн находилась в том киоске вчера в двадцать минут шестого, в Блумсбери. Даже если бы она летала или пользовалась сапогами-скороходами, она не сумела бы добраться до Хэмпстэда к половине шестого. Кэролайн вне подозрений.

Полковник Маркуис глубоко вздохнул. Некоторое время он молча смотрел на камин, а потом кивнул.

– Во всяком случае, что-то прояснилось, – произнес он. – Что дальше? Если один человек оправдан, кто тот, кто снова подпал под подозрение?

– Сэр Эндрю Трэверс.

– Боже!

Маркуис явно этого не ожидал. Он встал со стула и принялся, прихрамывая, ходить взад-вперед, сердито постукивая тростью.

– Понимаю, сэр, – широко улыбнулся Пейдж. – Держу пари, вы подумали, будто я собираюсь сказать «мисс Ида Мортлейк»?

– Вы проницательный человек, – заметил Маркуис, глядя на него. – Явно не простофиля.

– По крайней мере, не всегда, – отозвался Пейдж, подумав. – Знаю, вы считали, что я упускаю ее из вида. Вы приведете улику – нестыковку во времени. Уайт говорил, что она находилась в доме, разговаривала с дворецким около половины шестого – как раз перед тем, как сам Уайт примчался в павильон. Результат – алиби. Дэвис же заявил, что Ида беседовала с ним в двадцать минут шестого, и после этого дворецкий оставил ее одну. Результат – нет алиби.

– Да, я размышлял об этом. Официант! Еще пива!

– Я бы сказал, что в этом преступлении чувствуется женская рука. И, несомненно, очень старались бросить подозрение на Кэролайн Мортлейк. Но мое прежнее мнение об Иде остается неизменным. И добавлю кое-что еще, – продолжил Пейдж и постучал по столу. – Идея этого преступления принадлежит мужчине.

– Согласен. Но давайте о Трэверсе. Почему он снова под подозрением?

– Наверное, это преждевременное заявление. Сэр Эндрю сообщил, что был в своих апартаментах весь вчерашний день и оттуда нет другого выхода, кроме как через комнату клерка… Ну, сэр, это банальная, плоская, очевидная ложь. Есть и другой выход. В задней части здания находится пожарная лестница, и она тянется как раз мимо окна кабинета Трэверса. Сэр Эндрю мог бы по ней спуститься. Я не утверждаю, что он действительно это сделал…

Маркуис снова сел и внимательно посмотрел на каминную полку.

– Поблизости расположены офисы, – произнес он. – Полагаю, зрелище дородного и величавого адвоката в цилиндре, спускающегося по пожарной лестнице средь бела дня, вызвало бы какие-нибудь комментарии, если не сказать веселье. Черт возьми, Пейдж, что-то здесь не складывается. В данном случае сэр Эндрю Трэверс, как и его пистолет, по замечанию сержанта Бордена, становится похожим на нарост. Как он вписывается в эту картину? Каков у него мотив для убийства приятеля? Как он проник на территорию поместья, что зоркий Робинсон его не заметил? Нет, я не считаю, что этот важный джентльмен замешан в подобном деле.

– Я думал, у вас уже сложилось представление о том, кто убийца, сэр? – проговорил Пейдж. Он сказал это не без умысла – и задел Маркуиса.

– Вы совершенно правы. Я знаю убийцу и понимаю, как было совершено преступление. Но мне нужны факты и доказательства, и, кроме того, у меня достаточно здравого смысла, чтобы допускать вероятность ошибки, хотя эта вероятность настолько мала, что не должна нас смущать. Давайте разберемся с фактами. Сегодня вы еще что-нибудь выяснили?

– Лишь то, что касается алиби. Взять, например, Дэвиса. – Пейдж внимательно посмотрел на полковника, Маркуис выглядел предельно любезным. – Его алиби в том, что он находился в кухне с кухаркой и горничной между двадцатью и сорока пятью минутами шестого, более-менее подтверждено. Я говорю «более-менее», потому что, по словам кухарки, Дэвис спускался в подвал за пивом примерно в половине шестого и отсутствовал в течение трех минут. Вопрос в том, успел бы он проскользнуть в павильон, совершить преступление и вернуться обратно? Остается еще старый Альфред Пенни. У него нет алиби – в смысле, его невозможно подтвердить. По словам Пенни, он вышел из библиотеки Гилдхолла в пять часов и поехал домой на метро, но из-за пропуска поездов на паре пересадок и из-за задержек вернулся домой лишь без четверти шесть. Труднее всего отслеживать передвижения того, кто ездит на метро. Лично я уверен, что он говорит правду. – Пейдж захлопнул блокнот. – Вот так, сэр, – заключил он. – Это все, кто связан с нашим делом. Убийцей должен быть один из них. У меня есть еще два факта, которые дополнят мой отчет, и я расскажу о них, если хотите, но они только доказывают, как сузился круг подозреваемых.

– Выкладывайте.

– Да, сэр. Я попытался выяснить, кто подделал эти отпечатки обуви десятого размера и женские следы. Получил разрешение осмотреть все шкафы в доме. Женский след – это отпечаток правой туфли четвертого размера. И Ида, и Кэролайн носят четвертый размер. Но ни на одной из их туфель я не нашел ни следа грязи, если не считать простых дождевых брызг, которые можно получить на обычной прогулке. Это факт номер один. Факт номер два касается мужских ботинок. Только один человек в доме носит десятый размер…

– Кто же? – резко спросил полковник.

– Пенни.

По выражению лица Маркуиса Пейдж не понял, был он воодушевлен или же разочарован, но какая-то реакция определенно возникла. Полковник наклонился вперед в свете камина, щелкнув длинными пальцами. Его глаза сияли. Но поскольку он промолчал, Пейдж продолжил:

– У Пенни две пары обуви, не более. Это точно установлено. Коричневая и черная пара. Черные ботинки он обул вчера, и они промокли. Но ни на одной паре нет пятен грязи, а ведь грязь трудно оттереть полностью, чтобы не осталось следов.

Он сделал паузу, потому что обслуживавший их официант в этот момент осторожно заглянул в дверь с довольно загадочным видом и подошел к ним.

– Простите, – произнес он, – вы полковник Маркуис? Вас просят к телефону.

Помощник комиссара резко поднялся, и Пейдж заметил, что впервые за вечер он выглядит встревоженным.

– Хорошо, – кивнул он официанту и обратился к Пейджу: – Плохо дело. Лишь мой секретарь знает, где я. Я сказал ему, что со мной можно связаться только в случае… Вам лучше пойти со мной, инспектор.

Телефон находился в узком коридоре в глубине помещения; здесь пахло старым деревом и пивом. Над ними висела изогнутая лампа, и Пейдж, видя выражение лица начальника, тоже ощутил беспокойство. Из телефонного аппарата донесся звучный голос – он заговорил так громко, что полковник Маркуис отодвинул трубку подальше от уха. Пейдж слышал каждое слово. Это был мужской голос, и человек был сильно напуган.

– Это вы? Говорит Эндрю Трэверс. – Он откашлялся и продолжил: – Я у Мортлейка.

– Что-нибудь случилось?

– Да. Вы слышали о девушке по имени, кажется, Сара Сэмюэлс, которую только что наняли на работу горничной и которая должна была приехать в следующем месяце, чтобы заменить Милли Рейли? Ну, и вы знаете, что она была на территории поместья вчера днем и ушла последней из претенденток. Сара позвонила сюда час назад. Сказала, что хочет поговорить с Кэролайн и сообщить ей нечто очень важное и боится рассказывать это кому-либо еще. Кэролайн взяла ее на работу, и девушка, похоже, больше никому не доверяет. Но Кэролайн сейчас нет дома, она занимается организацией похорон. Я сказал Саре, что я законный представитель Кэролайн, и спросил, не может ли она сообщить это мне. Она мямлила и колебалась, но в конце концов ответила, что зайдет в дом, как только сможет.

– И что?

Пейдж ясно представил крупное бледное лицо сэра Эндрю Трэверса, почти кричащего в телефон, с выбритым до синевы подбородком.

– Она так и не добралась до дома, – произнес он. – Сара лежит на подъездной дорожке мертвая, с разделочным ножом в спине.

Очень медленно полковник Маркуис положил трубку, поглядел на телефон и отвернулся.

– Я должен был это ожидать, – вздохнул он. – Боже мой, инспектор, я ведь мог это предвидеть! Но я не понимал одной вещи, пока Трэверс не заговорил… Похоже, кто-то из домочадцев Мортлейка снова подслушивал по второму телефонному аппарату.

– Вы имеете в виду, ее убили, чтобы заткнуть ей рот? – Пейдж потер лоб. – Но что она могла видеть или слышать? Даже если Сара немного отстала от остальных, она, вероятно, ушла до четырех часов. В то время судья был жив и здоров.

Полковник Маркуис так разнервничался, что даже начал грызть ногти.

– Меня беспокоит не это, инспектор. Я мог бы предположить, что преступник убьет Сару Сэмюэлс. Но таким образом? Нет, нет. Это была грубая ошибка, фатальная. Теперь у меня есть факты, осталось еще кое-что сделать, и я смогу произвести арест. Да, я не понимаю, почему преступник убил ее именно таким образом и на территории поместья, если, конечно, это не была слепая паника или же…

Усилием воли подавив тревогу, полковник приободрился.

– Действуйте, инспектор! Садитесь в патрульную машину и отправляйтесь туда как можно скорее. Проводите все необходимые мероприятия, пока я не приеду. А я последую за вами и привезу с собой двух человек. Оба они весьма важные свидетели. Одного вы увидите. А второй – Гэбриэл Уайт.

Пейдж уставился на него.

– Полагаю, вы знаете, что делаете, сэр. Вы считаете, Гэбриэл Уайт все-таки виновен?

– Нет, Уайт не убивал судью. И маловероятно, что он убил Сару Сэмюэлс, пока сидел у нас в Скотленд-Ярде. Но он будет полезен при реконструкции событий, – ответил полковник Маркуис с нарочитой и зловещей любезностью, – когда примерно через час я продемонстрирую, как убийца выбрался из запертой комнаты!

Фары полицейского автомобиля разрывали темноту. Впереди широкая подъездная дорожка, по сторонам которой росли вязы, ближе к дому начинала слегка извиваться, и из-за ее изгибов место преступления не было заметно ни из дома, ни от ворот. Видимость еще больше снижал дымчато-белый пар, недостаточно легкий, чтобы его можно было назвать изморосью, и недостаточно густой, чтобы называться туманом, стелившийся по земле как скатерть.

Пейдж, сидевший в полицейской машине, посмотрел через лобовое стекло. Свет фар падал прямо на тело, находившееся в двух-трех футах слева от подъездной дорожки, у основания вяза. Это была женщина, лежавшая полубоком, почти на спине.

Пейдж вышел из автомобиля, прихватив фонарик. Тут были и другие люди, двигавшиеся или неподвижные, стоявшие на некотором расстоянии от тела. В том числе и сэр Эндрю Трэверс – без шапки и с поднятым воротником своего темно-синего пальто, и смотрелся он сейчас менее внушительно, чем прежде. Была здесь и Ида Мортлейк – она выглядывала из-за дерева. Привратник Робинсон, казавшийся гномом в своей зюйдвестке, стоял на страже, держа в руках фонарь.

Убитая женщина лежала на ковре из опавших листьев, где, как понял Пейдж, было невозможно найти хотя бы какие-нибудь отпечатки. По положению листвы было ясно, что женщину сбили с ног на подъездной дорожке, а затем оттащили сюда. Наклонившись, он увидел рукоять ножа, торчавшего из ее спины прямо над левой лопаткой. Это был обычный нож, который можно увидеть на любом обеденном столе, с черной костяной рифленой рукояткой. Было много крови.

Это была женщина лет двадцати семи, невысокая, полноватая, неброско одетая. Сложно было судить о лице под съехавшей на затылок шляпой, потому что оно было испачкано грязью и поцарапано гравием. Нападавший, вероятно, швырнул ее лицом в гравий, а потом перевернул и дотащил до этого места.

Фонарик Пейджа светил вокруг, и луч то исчезал за деревьями, то вновь появлялся, а то тянулся к павильону.

– Черт возьми! – воскликнул инспектор, и луч замер. В трех-четырех футах от тела лежал в листьях тяжелый молоток. – Итак, – проговорил он, обращаясь к сотрудникам, сидевшим в полицейской машине, – Кросби, сначала фотографии. Лейн, отпечатки пальцев. Остальные, пожалуйста, отойдите немного в сторону. Кто обнаружил труп?

Робинсон демонстративно поднял фонарь, чтобы осветить свое лицо с набухшими на лбу венами, и вытянул шею.

– Я, – сообщил он. – Примерно полчаса назад. Сэр Эндрю, – кивнул он на адвоката, – позвонил мне, велел ожидать женщину по фамилии Сэмюэлс и впустить ее. Она появилась, и я ее впустил. Когда она зашагала по подъездной дорожке, я высунул голову из двери сторожки и посмотрел ей вслед. Потом потерял ее из виду, потому что дорожка тут петляет. Я хотел закрыть дверь, но неожиданно услышал странный шум.

– Что за шум? Плач? Крик?

Робинсон вздрогнул.

– Больше было похоже на бульканье. Только громкое. Мне это не понравилось, и что оставалось делать? Я взял фонарь и пошел по подъездной дорожке к поместью. Как только свернул за угол, прямо здесь, я заметил, как кто-то уронил что-то и побежал. Я ничего особо не рассмотрел. Услышал нечто вроде шороха, увидел нечто вроде пальто. Он скрылся за деревьями и что-то выронил. Если хотите знать мое мнение, он уронил вот это. – Он указал на молоток, лежавший среди листьев. – Мне подумалось, что кто-то перевернул несчастную женщину на спину и собирался разбить ей лицо этим молотком, да только я добрался сюда слишком быстро. Потом я помчался в дом и рассказал обо всем сэру Эндрю.

В этот момент Пейдж заметил, что присутствующих стало больше: другие люди молча тянулись, как к магниту, к мертвому телу и тусклому огню. Раздался глубокий, хрипловатый голос старого глашатая Дэвиса.

– Если позволите мне рассмотреть получше, сэр, – мрачно произнес он, – думаю, я сумею опознать и нож, и молоток. Полагаю, этот разделочный нож – из обычного набора в нашей столовой. А молоток похож на тот, что хранится на верстаке в подвале.

– Сэр Эндрю Трэверс, – позвал Пейдж.

Трэверс, хотя и слегка охрип, снова овладел собой, как показали его «судебные» манеры.

– К вашим услугам, инспектор, – иронично протянул он.

– Вы были в доме весь день, сэр Эндрю? – спросил Пейдж.

– Примерно с трех часов. По-моему, я появился здесь, когда вы, инспектор, уехали. Когда Робинсон принес в дом новость, я играл в нарды с мисс Мортлейк. Мы были в компании друг друга целый день. Это правда, не так ли, Ида?

Ида Мортлейк открыла рот и сразу закрыла его.

– Да, конечно, – наконец ответила она. – Разумеется, это правда. Они ведь не думают иначе, Эндрю? О, это ужасно! Мистер Пейдж…

– Минутку, мисс, – сказал инспектор и обернулся, услышав шаги на гравии. – Кто здесь?

Из полумрака мерцающих огней выплыло бледное лицо Кэролайн Мортлейк, и на нем было выражение испуга, которое быстро исчезло. Что вызвало такой испуг, Пейдж не знал. На лице Кэролайн появилась прежняя циничная насмешливость, однако она не могла полностью скрыть страх. Кэролайн спрятала руки в рукава и усмехнулась.

– Всего лишь паршивая овца, – отозвалась она. – Бедолага из тех, кого «стригут» шантажисты… – Она помолчала. – А где Пенни?

– Мистер Пенни в павильоне, – ответила Ида. – Он ушел туда примерно час назад, чтобы привести в порядок кое-какие бумаги отца.

Пейдж удивился:

– Вы говорите, что мистер Пенни все еще в павильоне? Разве ему никто не сообщил?

– Боюсь, что нет, – ответила Ида. – Я… я об этом не подумала. К тому же он, наверное, ничего не слышал…

– Смотрите! – неожиданно воскликнула Кэролайн Мортлейк.

С шумом, ревом и ослепительным светом фар еще одна полицейская машина проехала через ворота и понеслась к ним так быстро, что Пейдж отскочил назад. Когда автомобиль поравнялся с их группой, водитель затормозил, как по сигналу. Черная громада остановилась как вкопанная. Затем за слабо освещенным ветровым стеклом на переднем сиденье поднялся высокий человек и вежливо приподнял шляпу.

– Добрый вечер, леди и джентльмены, – произнес полковник Маркуис, словно диктор Би-би-си.

Наступила тишина. Пейдж достаточно хорошо знал своего начальника и его пристрастие к эффектным жестам. Когда же полковник Маркуис оперся локтями о ветровое стекло и с интересом оглядел группу, инспектор приободрился. Он увидел, что на задних сиденьях расположились три человека, но не понял, кто именно.

– Хорошо, что большинство из вас здесь, – продолжил полковник Маркуис. – Отлично! Был бы вам признателен, если бы все вы отправились со мной к павильону. Да, все вы. У меня есть еще один гость, так что нас будет больше. Он называет себя Гэбриэлом Уайтом, хотя некоторые из вас знают его под другим именем.

Он махнул рукой, и один из пассажиров выбрался из машины. Собравшиеся молчали, и Пейдж не мог понять их реакцию на слова полковника. Появившийся перед ними Гэбриэл Уайт казался измученным и нервным.

Они гуськом направились к павильону, стараясь двигаться таким образом, чтобы не затоптать возможные следы вокруг тела. Все догадывались, что вскоре последует развязка, хотя немногие догадывались, какая именно.

В павильоне во всех комнатах горел свет, занавески были задернуты. Когда их процессия добралась до кабинета, взволнованный мистер Альфред Пенни – с очками на носу, – вскочил из-за стола судьи.

– Присоединяйтесь к нам, мистер Пенни, – предложил полковник Маркуис. – Вам наверняка будет интересно.

Он достал из разных пакетов свой арсенал из трех пистолетов и разложил их в ряд на письменном столе, от которого мистер Пенни поспешно отодвинулся. Пейдж обратил внимание на разные позы присутствующих. Ида Мортлейк стояла далеко от стола, в тени, вместе с Трэверсом. Кэролайн Мортлейк, с самоуверенным видом скрестив руки на груди, прислонилась к восточной стене. Невозмутимый, но явно забавляющийся ситуацией Дэвис находился рядом с полковником Маркуисом, словно собираясь исполнить любое его пожелание. Пенни маячил на заднем плане. Непокорный Робинсон (не собиравшийся снимать кепку) расположился около окна. Гэбриэл Уайт, который, казалось, может вот-вот рассыпаться на куски, стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы.

А улыбающийся полковник Маркуис занял позицию за столом под лампой, выставив три пистолета перед собой.

– В этот момент, леди и джентльмены, сержант Борден кое-кому показывает тело Сары Сэмюэлс – тому, кто сможет идентифицировать его. И тем временем я, чтобы восполнить недостающие факты, хотел бы задать два вопроса… мисс Иде Мортлейк.

Ида сделала шаг вперед, решительная и собранная. На ее привлекательном лице было мало румянца и еще меньше мягкости.

– Спрашивайте обо всем, что хотите знать, – сказала она.

– Хорошо! В начале нашего расследования, мисс Мортлейк, мы слышали, что от черного хода на территорию поместья есть два ключа. У Робинсона был один, у вас как у присматривающей за хозяйством – второй. Они интересуют нас в свете событий вчерашнего дня, когда вы попросили запереть эти ворота. Робинсон запер ворота черного хода своим ключом. Где был ваш и где он сейчас?

Ида спокойно посмотрела на него.

– Он лежал в ящике кладовой дворецкого, вместе с другими ключами. И все еще там.

– Но – в продолжение первого вопроса – ключ ведь можно взять, сделать дубликат и вернуть на место, так, что никто бы об этом не узнал?

– Ну… да, полагаю. Ключ никогда не использовался. Но для чего?

– Тогда мой последний вопрос. Сегодня Робинсон сообщил нам важную деталь. Он рассказал, что недавно был переполох из-за восточных окон – тех, у которых расшатались рамы, и судья постоянно держал ставни на них закрытыми. Робинсон пояснил, что вы предложили вставить в окна новые рамы и открывать ставни, чтобы в кабинете было больше света. Хорошенько подумайте, прежде чем ответить. Робинсон сказал правду?

Ее глаза расширились.

– Ну… в каком-то смысле да. То есть именно я предложила это отцу. Но он и слышать об этом не захотел, у нас возник спор, и я оставила его в покое. Однако на самом деле это была не моя идея.

– Тогда кто предложил это вам? Вы помните?

– Да, конечно. Это…

В коридоре послышался топот, и дверь распахнулась. На пороге возник сержант Борден и отдал честь, его лицо сияло.

– Все в порядке, сэр! – сообщил он. – Это заняло на несколько минут больше времени, чем мы предполагали, потому что лицо Сэмюэлс было испачканным, и мы умыли его, прежде чем леди смогла уверенно опознать ее. Сейчас леди здесь и готова свидетельствовать.

Он отошел в сторону, чтобы дать пройти взволнованной коренастой седовласой женщине с тусклым взглядом. Она была в темной одежде и держала перед собой зонтик. Женщина показалась Пейджу незнакомой. Затем он сообразил, кто она такая. Полковник Маркуис кивнул ей.

– Тогда побеседуем сейчас, – сказал он. – Ваше имя, мадам?

– Клара Макканн, – ответила женщина, переведя дыхание. – Миссис, – добавила она.

– Чем вы занимаетесь, миссис Макканн?

– Вы знаете чем, сэр. Держу газетный киоск по адресу Гастингс-стрит, тридцать два, Блумсбери.

– Вы только что осмотрели тело Сары Сэмюэлс, миссис Макканн. Вы когда-нибудь видели ее раньше?

Миссис Макканн сжала свой зонтик и торопливо проговорила:

– Да, сэр. Теперь в этом нет никакой ошибки, как случилось раньше с фотографией. Это та леди, которая зашла в мой киоск вчера в двадцать минут шестого и спросила, нет ли у меня письма на имя Кэролайн Баэр.

После наступившей мертвой тишины, отозвавшейся шумом в ушах Пейджа, один человек в комнате дернулся и изменился в лице. Полковник Маркуис поднял руку.

– Инспектор, зачитайте предупреждение. Это ведь не моя обязанность. Но здесь тот, кого следует задержать.

И Пейдж произнес:

– Кэролайн Мортлейк, я арестую вас по подозрению в убийстве Чарльза Мортлейка и Сары Сэмюэлс. Должен предупредить вас, что все, что вы говорите, будет записано и может быть использовано в качестве доказательства.

Все молчали. Кэролайн Мортлейк по-прежнему стояла, прислонившись к стене и скрестив руки на груди; только ее глаза приобрели стальной блеск, да подведенные темно-красной помадой губы четче выделялись на побледневшем лице.

– Не будьте… не будьте ослом, – резко сказала она. – Вы не сумеете это доказать. – Тут она выкрикнула еще одно грубое слово и снова приняла хладнокровный вид.

– Я смогу это доказать, – отозвался полковник Маркуис. – Не сомневайтесь. А вы пока подумайте над своим ответом и линией защиты. Я оставлю вас на несколько минут, собраться с мыслями, а пока поговорю о кое-ком другом.

Он внезапно повернулся – свет отбрасывал резкие тени на его лицо. Раздался какой-то странный сосущий звук – это Гэбриэл облизал губы, пытаясь их смочить. Уайт стоял не так прямо, как Кэролайн. И именно его лицо дернулось и изменилось, а не лицо Кэролайн Мортлейк.

– Да, я про вас, – произнес полковник Маркуис. – Про любовника Кэролайн Мортлейк. Про Гэбриэла Уайта, или лорда Эдварда Уайтфорда, или как вам угодно себя называть. А вы красивая пара, вы оба!

– У вас на меня ничего нет, – заявил Уайт. – Я не убивал его.

– Знаю, что вы этого не делали, – кивнул полковник. – Однако могу отправить вас на виселицу как сообщника.

Уайт шагнул вперед, но сержант Борден положил руку ему на плечо.

– Следите за ним, Борден, – велел полковник. – Не думаю, что сейчас он на что-нибудь решится, но он меткий стрелок – и однажды избил женщину в табачной лавке до полусмерти только за то, что в кассе у нее оказался всего фунт или два, когда ему нужны были деньги. Старый судья был прав. Кажется, имелись разногласия по поводу того, кто Уайт на самом деле – святой или негодяй, но старый судья давно уже знал ответ на данный вопрос.

Маркуис посмотрел на присутствующих.

– Полагаю, некоторым из вас я должен все рассказать, – продолжил он, – и проще всего будет объяснить, откуда я узнал, что Уайт лгал с самого начала – постоянно, лгал даже в тех вещах, в которых он признался. В этом, как он считал, и заключалась хитрость его плана. Да, Уайт намеревался убить судью. Он убил бы судью, если бы не вмешалась его возлюбленная. Но он не собирался идти за это на виселицу.

А теперь вернемся к пулевым отверстиям. В данном деле была одна отправная точка, одна предпосылка, в какую мы поверили с самого начала. Мы сами взяли это за основу. Речь о двух выстрелах, прозвучавших здесь, – из револьвера «Айвер-Джонсон» тридцать восьмого калибра и из «Браунинга» тридцать второго калибра, – выстрелах, которые не убили судью. Мы приняли заверение Уайта в том, что первый выстрел был произведен из оружия тридцать восьмого калибра и второй – из тридцать второго. Мы поверили этому заявлению. На этом и строилась защита Уайта. И это заявление было ложью.

Но даже на первый взгляд, если вы посмотрите на вещественные доказательства, история Уайта покажется неправдоподобной по тем самым пунктам вины, которые он признал. Взгляните на эту комнату. Взгляните на план. Какова была история Уайта? Он сказал, что ворвался в комнату, размахивая пистолетом тридцать восьмого калибра. Судья, стоявший около открытого окна, обернулся и что-то крикнул. И в этот момент, пока судья все еще был у окна, Уайт выстрелил.

Что случилось с той пулей тридцать восьмого калибра? Та пуля, которая, по словам Уайта, вылетела из его оружия, как только он сюда вошел, разбила трубку диктофона и попала в стену более чем в шести футах от окна, где стоял судья. Теперь это кажется невероятным. Невозможно поверить, что даже самый неопытный стрелок, неспособный отличить пистолет от капусты, мог стоять всего в пятнадцати футах от цели – и промахнуться на шесть футов.

Что из этого следует? За окном – по прямой линии от окна – растет дерево, и в его стволе мы обнаружили пулю от «Браунинга» тридцать второго калибра. Иначе говоря, пуля от «Браунинга» находилась именно в том положении, как и можно было бы ожидать, если бы Уайт, войдя в комнату, сделал свой первый выстрел из «Браунинга» тридцать второго калибра. Он не попал в судью, хотя и промахнулся ненамного; пуля прошла через открытое окно и застряла в стволе дерева.

Следовательно, становится очевидно, что его первый выстрел был произведен из «Браунинга». В качестве подтверждения отметим, что рассказ Уайта о таинственном выстреле из «Браунинга» – выстреле втором, когда стреляли якобы сзади и справа, из того угла, где стоит желтая ваза, – неправда. Пуля не могла сначала описать кривую, а затем вылететь в окно и попасть в дерево по прямой траектории. Это ложь, и Уайт сам прекрасно знал это.

Итак, события развивались следующим образом. Уайт вошел в эту комнату, выстрелил из «Браунинга» тридцать второго калибра и промахнулся (сейчас поясню, почему он промахнулся). Затем Уайт пробежал через комнату, бросил «Браунинг» в вазу, отскочил назад и сделал второй выстрел из «Айвер-Джонсона» тридцать восьмого калибра. Вам нужны доказательства? Мои сотрудники смогут их предоставить. Сегодня утром я провел тут небольшой эксперимент. Стоя вон там, в углу около вазы, я выстрелил.

Я никуда конкретно не целился, разве только в сторону стены между окнами. Пуля попала в стену между окнами, в футе правее открытого. Если бы я стоял дальше, на одной линии со столом, моя пуля угодила бы именно в то место в стене, куда вошла пуля из «Айвер-Джонсона» тридцать восьмого калибра. Я имею в виду, если бы я стоял там, где был Уайт, когда нажимал на курок во второй раз.

Сэр Эндрю Трэверс выступил вперед.

– Вы считаете, что Уайт все-таки сделал оба выстрела? Но это безумие! Вы же сами так сказали. Почему он сделал это в комнате, которая была заперта? Какой в этом смысл?

– Я постараюсь показать вам, – ответил полковник Маркуис, – поскольку это один из самых хитроумных трюков на моей памяти. Но все пошло не так… Следующая зацепка, привлекшая мое внимание, – это четкие следы от мужского ботинка десятого размера, оставшиеся на десятифутовой клумбе под западными окнами. Эти следы вели прочь от окна. Мы должны были поверить, что кто-то, носивший десятый размер, который больше, чем у Уайта, выбрался из этого окна и убежал. Но никто не сумел бы выбраться оттуда из-за состояния оконных рам. Значит, отпечатки были сфальсифицированы. И все же, если они были подделаны, как оставивший их человек смог пересечь такой большой участок клумбы, чтобы проложить линию следов, тянувшихся от окна? Уж не взлетел ли он? И человек, должно быть, сделал именно это. Иначе говоря, он прыгнул. Перепрыгнул клумбу и двинулся назад, таким образом подделав улику примерно за час до убийства судьи. В этом деле лишь один человек способен совершить подобный прыжок – Гэбриэл Уайт, который, по словам мистера Пенни, поставил непревзойденный рекорд по прыжкам в длину в Оксфорде.

А дальше? Дальше мы слышим от Робинсона о внезапном плане, возникшем недавно в доме судьи, – вставить в окна новые рамы, чтобы ставни могли отпираться. Все события, как вы начинаете видеть, разворачиваются вокруг преступника, который убьет судью и сбежит из этого окна, оставив после себя следы и пистолет.

План Уайта заключался именно в этом. Он хотел убить судью Мортлейка, но он достаточно умен (только посмотрите на него сейчас!), чтобы понимать: как бы ни умер судья, его обязательно заподозрят. Уверен, вам это и так понятно. Уайт не мог бы совершить убийство и остаться вне подозрений. Какой бы трюк он ни придумал, чтобы уйти от внимания, его все равно бы прижали. Но он мог совершить убийство, в котором не было бы достаточных доказательств его вины, и потому большинство поверили бы в его невиновность.

Он мог бы, с помощью сообщника из дома Мортлейка, завладеть «Браунингом», принадлежавшим какому-либо другу семьи. Неважно, какой пистолет, главным было показать, что у Уайта не имелось возможности его украсть. Отлично придумано. Он мог угрожать судье в присутствии кого бы то ни было. Он мог с вопиющим нахальством купить пистолет тридцать восьмого калибра у ростовщика, который, как он знает, является полицейским осведомителем и который, как ему тоже хорошо известно, сразу сообщит об этом. Уайт также мог приобрести пару туфель десятого размера, совсем ему не подходящих. Он мог получить от своего сообщника дубликат ключа от черного хода, позволяющий ему проникнуть на территорию в любое удобное время. Наконец, он мог получить подтверждение от своего сообщника, что ржавые окна и ставни теперь в рабочем состоянии.

И вот он готов. В любой день, когда судья остается один в павильоне, Уайт сумеет попасть на территорию поместья примерно за час до предполагаемого нападения. Он оставит следы. Может подергать ставни, желая убедиться, что они в порядке. И после этого потревожить домочадцев – вынудить их погнаться за ним, направить по своему следу любых удобных свидетелей. Он может ворваться в павильон на большом расстоянии впереди них. Ботинки, в которых он делал следы, теперь зарыты где-то в саду; сейчас он в собственной обуви. Он может запереть дверь и сделать два выстрела – первым промахнуться, а вторым убить судью. Он может открыть одно из западных окон и выбросить из него «Браунинг». Когда появятся преследователи, они найдут его – человека, который пытался убить и потерпел неудачу. А настоящее убийство совершил некто, кто выстрелил из угла и выпрыгнул; кто носил обувь, отличавшуюся от обуви Уайта, и пистолет, который не мог принести Уайт. Короче, Уайт очернил свой образ, чтобы обелить его. Он признавал, что собирался убить, и в то же время доказывал, что не мог этого совершить. Создавал фантом. Он не остался бы безнаказанным и рисковал – но не мог быть осужден, потому что в любом суде возникла бы ситуация, известная как «обоснованное сомнение». Его намеренный шаг в петлю палача был единственным надежным способом убедиться, что она никогда не затянется на его шее.

Пейдж повернулся к Уайту, и снова в лице молодого человека произошла перемена. Нечто зловещее таилось в его глазах, однако на симпатичном лице появилась любезная и обаятельная улыбка. Уайт выпрямился.

– Обоснованное сомнение все еще остается, – произнес лорд Эдвард Уайтфорд. – Я не убивал его, вы ведь знаете.

– Послушайте, Маркуис, я стараюсь не терять голову, – заявил Трэверс. – Но я не понимаю. Даже если это правда, как настоящий убийца сумел выйти из комнаты? Всё так же не ясно, как и раньше. И почему Уайт или его сообщник оказались такими глупыми, что не стали менять планы, даже когда выяснилось, что оконные рамы не заменили? Вы говорите, что Кэролайн – убийца. Я не могу поверить, что…

– Большое спасибо, Эндрю! – насмешливо перебила его Кэролайн. Она сменила позу и быстрым шагом двинулась вперед. Было видно, что Кэролайн не полностью себя контролировала: она могла совладать со своим интеллектом, но не с гневом, обращенным против всего мира.

– Не поддавайся на их попытки заставить тебя в чем-либо признаться, Гэбриэл, – посоветовала она. – Они блефуют, ты же знаешь. У них нет никаких веских улик против меня. Меня обвиняют в убийстве отца, но не понимают, что для этого я должна была стать невидимкой; и они не посмеют идти к присяжным, если не объяснят, как на самом деле убили отца. Они просто выставят себя на посмешище. Как вы и заметили, Эндрю. Если бы мы с Гэбриэлом решились осуществить такой дикий план, то должны были знать, что окна оставались заперты.

– Мисс Кэролайн, я солгал вам, – раздался хриплый голос Робинсона. Он наконец снял свою кепку и теперь мял ее в руках. – Я солгал вам, – повторил он. – Из-за этого целый день я был сам не свой и едва не спятил, но, да поможет мне Бог, теперь я рад, что солгал. Джентльмены, пару дней назад она дала мне пять фунтов, чтобы я пробрался сюда и починил одно из этих окон, чтобы его можно было открыть. И я пошел. Но судья поймал меня и пригрозил, что снимет с меня шкуру, если я еще раз попытаюсь. И я вернулся к вам, мисс Кэролайн. Мне нужны были эти пять фунтов, поэтому я солгал, что починил окно. Я поклялся вам на Библии, что никогда никому об этом не сообщу, а вы сказали, что моим словам никто не поверит, но я не собираюсь отправляться за кого-то на виселицу…

– Держите ее, Пейдж! – крикнул Маркуис.

Но удерживать ее не пришлось. Кэролайн повернулась к ним со спокойной улыбкой.

– Продолжайте, – произнесла она.

– Вы с Уайтом спланировали это вместе, – сказал полковник Маркуис. – Вы ненавидели судью почти так же сильно, как и он: всю его манерность и мягкость. Кроме того, полагаю, вы оказались в отчаянном положении из-за вашего прежнего романа с шантажистом Ральфом Стрэтфилдом. Услышь ваш отец об этом – и в своем завещании он наверняка не оставил бы вам ни пенни. А вам нужны были деньги на разных красавчиков вроде Стрэтфилда и Гэбриэла Уайта.

Конечно, с самого начала было ясно, что у Уайта есть сообщник в этом доме. Иначе он не мог бы так много выяснить и получить. Также было понятно, что его сообщник – женщина. В деле ощущалось то, что инспектор Пейдж назвал «женской рукой»; и ни у кого другого в доме не было серьезного мотива, кроме вас и вашей сестры. Признаюсь, это меня беспокоило. Я не знал, кто из вас виновен. Был склонен подозревать Иду, пока не стало очевидно, что эти явные попытки бросить подозрения на вас на самом деле были направлены против нее и еще кое-кого… Какой размер обуви вы носите, мистер Трэверс?

– Десятый, – мрачно ответил сэр Эндрю. – Я довольно грузный, как вы заметили.

– Да. И еще ваш пистолет. И прежде всего, как известно, вы собирались приехать в гости к судье. Вот почему Уайт так долго медлил – надеялся, что вы все же появитесь. Вы… связаны с Идой Мортлейк. Да, вы двое призваны были навлечь на себя подозрения. По плану подразумевалось, что Кэролайн Мортлейк не должна иметь никакого отношения к убийству. У нее должно было иметься алиби. Ведь ее могли бы заподозрить в симпатии к Трэверсу, и они собирались подстраховаться на сей счет. Отсюда и хитрость: «Ральфа Стрэтфилда» собирались использовать как прикрытие для прочного алиби, которое становилось тем более убедительным, что дискредитировало бы Кэролайн. Гэбриэлу Уайту следовало позвонить в дом и предложить Кэролайн пойти по такому-то адресу и спросить письмо. Вы, Кэролайн, действительно должны были уйти. Это – гениальная комбинация: данного адреса не существовало, и вы с Уайтом знали это. Эффектнее всего в этой затее было обратить на себя внимание, когда позднее вы бродили бы взад-вперед по улице в Блумсбери, и создать таким образом алиби с запасом на время убийства судьи. Вы могли свободно ходить на виду у всех – и заполучить свидетелей своей прогулки. Кроме того, должны были отказаться отвечать на любые вопросы об этом, понимая, что полицейские станут разузнавать и что бесценная Милли Рейли, горничная, имеет привычку подслушивать все телефонные разговоры. Она бы и сообщила об этом. И вы бы позволили вытянуть из себя кажущуюся истину, «алиби». Похоже на трюк Уайта: вы тоже очерняли себя, чтобы обелить.

Но вы все-таки не пошли на Гастингс-стрит. – Маркуис сделал паузу и внимательно посмотрел на Кэролайн. Затем кивнул в сторону Уайта. – Вы очень его любите, верно?

– Да или нет, – сказала она, – вас не касается и не имеет отношения к этому делу.

Что озадачивало Пейджа – так это отчужденный, почти безразличный вид самого Гэбриэла Уайта, в котором сейчас, казалось, нет уже утренней бодрости и горячности. Он словно находился мыслями где-то далеко.

– Но это имеет отношение к делу! – резко возразил полковник Маркуис. – Вы боялись за Уайта. Считали его и сейчас считаете слабым. Опасались, что он потеряет самообладание, начнет нервничать и провалит дело. И прежде всего вы тревожились за него, потому что любите его. Вы хотели остаться здесь. Хотя вы, полагаю, хладнокровная злодейка, почти такая же, как этот ухмыляющийся Адонис. И вы хотели получить это алиби. Возможность представилась вчера днем: вы проводили собеседование с претендентками на место горничной…

– И что?

– Одна из них оказалась похожа на вас, – сказал он.

Маркуис взглянул на Пейджа.

– Инспектор, вы, конечно, заметили это при осмотре тела Сары Сэмюэлс? Невысокая, пухлая, темноволосая, привлекательная… Разумеется, ее нельзя назвать двойником, но она похожа на Кэролайн. Предположим, Сару Сэмюэлс отправили на Гастингс-стрит. Было темно, шел дождь; девушка подняла воротник пальто, как ей велели; и случайный свидетель, опрошенный позднее, сочтет ее Кэролайн Мортлейк. Наверное, дело было так: «Вам очень нужна работа, не так ли? Тогда пройдите небольшую проверку. Отправляйтесь на Гастингс-стрит, – и все остальное, – иначе работу вы не получите». И Сара согласилась. На случай, если бы она что-нибудь заподозрила… Ну, вы не сильно боялись: вы верите в силу шантажа и, вероятно, заявили примерно так: «Ты не посмеешь заговорить – тебя просто арестуют». Но вряд ли из-за Сары Сэмюэлс возникли бы проблемы. Ей предстояло выйти на работу только в следующем месяце, и полиция вообще не должна была ею заинтересоваться.

Этот план вы сочинили минут за десять – как увидели Сару. Теперь вы могли остаться дома и даже сами убить судью, если Уайт вдруг дрогнет. Думаю, именно поэтому вы зашли в павильон до того, как якобы «покинули» поместье. Дело было не в том, что вы нуждались в деньгах. Вы хотели заполучить пистолет, лежавший в столе вашего отца. Взять его без ведома судьи было непросто. Но вы сами невольно подсказали, как сумели его украсть, когда так стремились бросить подозрение на сэра Эндрю Трэверса и подчеркнуть, что его там ожидали. Вы сказали отцу, что в гостиной надо включить электрический камин, а иначе будет холодно, и еще расставить посуду для чая. Мы слышали о его привередливом характере и о том, что судья не позволял другим прикасаться к своим вещам. Он направился в гостиную включить камин и приготовить чайник и чашки, чтобы вы сами за него это не сделали. В его отсутствие вы и вытащили из ящика пневматический пистолет «Эркманн».

Не знаю, приходило ли вам в голову выстрелить ему в сердце прямо там и, таким образом, предотвратить возможную оплошность Уайта. Но вы осознали, что шансы не в вашу пользу, и были достаточно осторожны, чтобы этого не делать. Кое в чем вы ошиблись – забыли внимательно присмотреться к западному окну и убедиться, что Робинсон действительно отремонтировал его. Наконец вы покинули поместье.

Тем временем Уайт разговаривал с вашей сестрой в чайной. На самом деле он этого не хотел – то была неудачная случайная встреча; но, поскольку ее не удалось избежать, он попытался укрепить свое положение, сыпля угрозами в адрес судьи. И перестарался. Уайт испугал ее. Испугал до такой степени, что, вернувшись домой, Ида позвонила в полицию. Вы, двое заговорщиков, не желали впутывать полицию – это было бы слишком опасно. Уайт хотел вбежать в этот павильон, преследуемый слугой или замеченный несколькими слугами, не более.

Когда Ида отправилась домой, Уайт последовал за ней и проник на территорию поместья через черный ход с помощью дубликата ключа. Было весьма предусмотрительно заполучить этот ключ, потому что через главные ворота Уайт не смог бы пройти – Ида велела запереть их. Кстати, Уайт, вы глупо солгали, заявив, что проникли на территорию поместья в машине Иды. Это было не только глупо, но и не нужно. Наверняка вы это сделали, чтобы привлечь внимание к Иде и заставив нас задуматься, насколько невиновной она была в остальном.

Посмотрим – я все еще следую по вашему тогдашнему пути, Уайт, – что вы сделали позднее.

Оказавшись на территории поместья, вы стали бродить вокруг павильона. Оставили следы. Когда вы прикоснулись к ставням западного окна, они показались достаточно прочными, что вас встревожило. Вы обошли вокруг и бросили камешек в одно из передних окон, чтобы привлечь внимание судьи и Пенни, который был с ним тогда, к фасадной части павильона. И тогда вы смогли бы получше проверить ставни на западном окне. К сожалению, судья только открыл переднее окно и выглянул наружу – вы его совсем не отвлекли. Но вы сочли, как Кэролайн вам сказала, поверив словам Робинсона, что западное окно легко открывается изнутри.

Вскоре вы отправились в дом. В рассказанной вами истории было и кое-что правдивое – вы действительно проникли в помещение через боковое окно после безуспешных попыток пролезть как-то еще. Вы собирались внезапно появиться в доме при слугах. Выбежать, преследуемый грозным Дэвисом, стремительно скрыться и оказаться в павильоне. Но, когда пролезли в окно в двадцать минут шестого, вы услышали ужасную вещь – разговор Иды Мортлейк с дворецким. Я спрашиваю у вас, Дэвис, в том разговоре мисс Мортлейк сообщила вам что-нибудь еще, кроме факта, что судья пьет чай в павильоне?

Дэвис кивнул:

– Да, сэр. Она велела не тревожиться, если я увижу около дома полицейских. Сказала, что позвонила им. На самом деле я уже знал об этом. Милли услышала это по второму телефонному аппарату.

Полковник Маркуис щелкнул пальцами.

– Хорошо! Теперь посмотрим на положение Уайта. Все пошло не по плану. Он нервничает. Только полиции ему и не хватало – тогда он может потерять самообладание. Или уже потерял? Уайт вылезает из окна и мокнет под дождем, пораженный услышанным. На следующий день он не упомянул об этой десятиминутной паузе, перенес разговор почти на половину шестого, что должно было навести подозрение на Иду Мортлейк, стоило нам узнать настоящее время. Там он мокнет под дождем и наконец идет в павильон, все еще нервничающий, ослабевший и сомневающийся. Но гром и молния вдохновляют Уайта, и он решает стать богом. Убить судью на глазах хоть у полицейских всего мира… Как раз когда молния высвечивает двух полицейских на дорожке… Но, – мрачно продолжил Маркуис, – не будем забывать о мисс Кэролайн Мортлейк – для нее началась самая важная часть истории. Она вернулась в поместье, о чем не знал Уайт. (Неожиданно Кэролайн чуть не оказалась перед закрытыми воротами, и если бы Уайт не оставил за собой черный ход незапертым, она вообще не смогла бы попасть внутрь.) Она наблюдает и, как я склонен предположить, даже молится. Что же она слышит? Ближе к половине шестого около ворот сторожки она слышит, как Робинсон спорит с парой только что прибывших полицейских.

Очевидно, это было похоже на конец. Кэролайн мчится к павильону, прежде чем они успевают добраться туда. Вокруг павильона растут деревья. Она прячется за деревом, примерно в дюжине футов от одного из передних окон. И в свете молнии видит, как к павильону бегут полицейские, и впереди них мчится обезумевший Гэбриэл Уайт.

Теперь не остается сомнений, что он может потерять самообладание. Кэролайн знает, что Уайт уже потерял самообладание и провалит все их планы, если пойдет дальше. Хуже всего то, что она не в силах его остановить. Уайта точно поймают и повесят. Есть ли у нее какой-нибудь способ уберечь его от поимки за убийство, которое теперь превратилось в глупость? Нет ни малейшего… но Кэролайн находит способ.

Вот она стоит перед деревом, между ним и павильоном, скрытая от глаз Пейджа стволом. И тут из-за крика сержанта Бордена происходит важное событие. Отодвигаются шторы, и судья Мортлейк, приоткрывая окно, высовывается наружу и кричит. Вот ее отчим, стоящий лицом к ней в десяти футах, освещенный, как мишень, в окне. Есть одна вещь, о которой вы забыли. Если пуля от «Браунинга» тридцать второго калибра может вылететь из открытого окна, то пуля от пневматического пистолета «Эркманн» может влететь!

Кэролайн поднимает руку с «Эркманном» и стреляет. Вспышки не видно. И не слышно особенного шума – ничего такого, что не было бы заглушено грозой. Пуля от «Эркманна» попала в грудь судьи Мортлейка примерно за секунду до того, как Гэбриэл Уайт распахнул дверь кабинета. Кэролайн надо лишь обойти дерево – и инспектор не увидит ее, пробегая мимо.

Сэр Эндрю Трэверс протянул руку, как человек, пытающийся остановить автобус.

– Вы хотите сказать, что это был первый выстрел? А два других были сделаны позднее?

– Да. Раненный в грудь, судья едва понимает, что произошло, когда в кабинет врывается Уайт. Вспомните, судмедэксперт определил, что смерть не была мгновенной; Мортлейк мог сделать несколько шагов или заговорить, прежде чем рухнул. Судья обернулся, услышав шум шагов Уайта. А потом…

Вы поймете, что ошарашило Уайта и отчего на его лице возникло недоумение, сыграть которое не сумел бы ни один актер. Уайт поднял «Браунинг» и выстрелил, но в момент выстрела или даже раньше него жертва сделала несколько шагов вбок и упала поперек письменного стола. Попал он в судью или нет? У Уайта нет времени это выяснять. Он забыл про это окно. Запер дверь на засов, но полицейские могут влезть через окно и схватить его, прежде чем он успеет осуществить свой посекундный план. Уайт подбежал к западному окну, чтобы выбросить «Браунинг». И Вселенная рушится, поскольку окно не поддается. Теперь он может сделать только одно – просто роняет «Браунинг», и тот падает в вазу. Сейчас все, что он хочет, – это нанести ответный удар, поскольку слышит подбегающего Пейджа в пределах десяти шагов от окна. Уайт поворачивается с пистолетом тридцать восьмого калибра и снова стреляет вслепую. Было ли это сделано с намерением завершить таким образом свою историю и собственный план? Да. Что бы ни случилось, он должен придерживаться своей истории. Хуже всего то, что на самом деле Уайт сам не знал, убил ли он судью. Не знал этого до сегодняшнего утра.

Но теперь вы поймете, почему инспектор Пейдж, подбегая к тому окну, поклялся, что ни одна пуля не могла пролететь мимо него и попасть в дерево, иначе он бы это услышал. Просто пуля, застрявшая в стволе, была первой из двух, выпущенных Уайтом, и вылетела, когда инспектор находился в семидесяти футах от дерева. Вы также поймете, почему Пейдж не заметил ни женщины, ни ее следов. Она уже убежала. Однако вернулась после того, как он пролез в окно. Кэролайн спряталась за деревом и выглянула из-за него, желая увидеть происходящее в комнате. Так она поскользнулась – вы обнаружили размытый отпечаток одной туфли – и машинально ступила тяжелее, оставив четкий отпечаток в мягкой почве. Вот где ирония – то был настоящий след. Предположим, что Кэролайн вспомнила об этом и позднее уничтожила эту обувь.

Полагаю, мы должны выдвинуть немало предположений, пока я не докажу их в деле Сары Сэмюэлс. Когда вы выходили сегодня днем, мисс Мортлейк, вы заметили Сару по пути сюда? Вы поняли, что она догадалась про ваше ложное алиби, которое создала сама, и шла сюда, чтобы разоблачить вас? Вы проскользнули сюда раньше нее через тот черный ход, который теперь не заперт? Проникли в дом незамеченной и нашли нож и молоток? Вы хотели сделать ее неузнаваемой, чтобы никто не догадался, что она похожа на вас, и не развалил алиби? Ведь только вы проводили с ней собеседование, и Робинсон не смог бы точно описать ее. Это была паника. Это была жуткая паника. Но, по крайней мере, сейчас вы обошлись без лишней изощренности, с какой подложили пневматический пистолет в собственный ящик комода, создавая впечатление, будто сестра пыталась бросить на вас подозрение.

Кэролайн Мортлейк сжала и разжала кулаки. Она стояла в круге яркого света около стола – и вдруг повернулась к Уайту. Она не кричала – ее голос был довольно низким, но слова произвели впечатление панического возгласа.

– Ты не собираешься ничего сделать? – обратилась она к Уайту. – Не хочешь что-нибудь сказать? Возразить? Сделать что-то? Ты ведь мужчина? Не стой там, как манекен. Ради бога, не стой там, ухмыляясь. У них нет никаких доказательств. Они блефуют. Во всем, что он сказал, нет ни единого реального доказательства.

Уайт ответил ей таким холодным, отстраненным тоном, что присутствующие невольно замерли.

– Сожалею, старушка, – произнес он, ввернув словцо из студенческого сленга, – но я действительно мало что могу сказать.

Кэролайн уставилась на него.

– В конце концов, знаешь ли, нападение на девушку – это было гадко, – продолжил Уайт, нахмурившись. – Не следовало ожидать, что я это поддержу. Проблема вот в чем. Тебе жутко не повезло, но, боюсь, мне придется спасать собственную шкуру. Sauve qui peu[14]. Я не совершал убийство. В сложившихся обстоятельствах мне придется обратиться к королевскому свидетельствованию[15]. Я должен заявить им, что видел, как ты стреляла в судью через окно; это повредит тебе не больше, чем их собственные улики сейчас, когда преступление раскрыто, а мне может принести немного пользы. Извини, старушка, вот такие дела.

Уайт поправил свое поношенное пальто, взглянув на Кэролайн любезно и приветливо. Пейдж был так потрясен, что не мог ни говорить, ни даже думать. Кэролайн Мортлейк промолчала. Она продолжала внимательно смотреть на Уайта. И только когда ее уводили, начала рыдать.

– Итак, – официальным тоном произнес полковник Маркуис, – вы видели, как она произвела выстрел?

– Да. Нет никаких сомнений на сей счет.

– Вы делаете это заявление по собственной воле, зная, что оно будет записано и может использоваться в качестве доказательства?

– Да, – кивнул Уайт. – Ей ужасно не повезло. Королевское свидетельствование ведь может мне помочь?

– Хочу сообщить, – проговорил полковник Маркуис, внезапно поднимаясь во весь рост, – что нет, не поможет. Это свидетельствование спасет вашу шею не больше, чем спасло Уильяма Генри Кеннеди[16] в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Вы будете висеть, пока не умрете; и если палач будет пинать вас до самой виселицы, не скажу, что это сильно обременит мою совесть.

Он сел за письменный стол под лампой в виде дракона. Полковник выглядел бледным и уставшим и курил сигарету с таким видом, будто она была безвкусной. В комнате теперь остались только Ида Мортлейк, сэр Эндрю Трэверс и Пейдж, занятый своим блокнотом.

– Сэр, – обратился к нему Трэверс, – мои поздравления.

Маркуис усмехнулся.

– Есть еще кое-что, – сказал он, – в чем вы можете меня просветить. Послушайте, Трэверс, зачем вы так глупо солгали о том, что из ваших апартаментов нет другого выхода, кроме как через парадную дверь? Нет, я переформулирую вопрос: чем вы на самом деле занимались вчера в половине шестого?

– Вчера в пять тридцать я разговаривал по телефону с главным прокурором.

– Телефоны! – с горечью воскликнул Маркуис, ударив кулаком по столу. Затем поднял голову. – Понимаю. Да, конечно. У вас было неопровержимое алиби, но вы не захотели им воспользоваться. Вместо этого наболтали всякие глупости, потому что…

– Потому что я боялся, что вы подозреваете мисс Иду Мортлейк, – объяснил Трэверс. Пейдж, покосившись на него, подумал, что он выглядит, как напыщенное ничтожество. – Я… одно время боялся, что она могла бы… Ради справедливости, Маркуис, у нее была возможность это сделать, тем более что, я полагал, она могла украсть мой пистолет. Поэтому я обратил ваше внимание на себя. Надеялся, что, если полицейские на время пойдут по моему следу, я успею придумать что-нибудь для нее, будь она виновна или нет. На случай ареста у меня имелось надежное алиби. Видите ли, я очень люблю мисс Мортлейк.

Ида Мортлейк подняла к нему сияющее прекрасное лицо.

– Эндрю, – произнесла она и жеманно улыбнулась.

Если бы ручная граната влетела в окно и разорвалась под его стулом, и то Пейдж не мог быть поражен сильнее. Он поднял голову от своего блокнота и уставился на Иду и адвоката. Внезапный поток этих его слов не меньше, чем ее жеманность, вызвал, у него отторжение. Пейдж словно взглянул на мисс Мортлейк с другого ракурса и увидел ее по-иному. Он сравнил ее с Мэри О’Деннистон с Лафборо-роуд, Брикстон. Снова задумался, на сей раз с радостным чувством. И опять принялся деловито писать, думая теперь о Мэри О’Деннистон…

– В каком-то смысле это был весьма примечательный случай, – заметил полковник Маркуис. – Я не про исключительную изобретательность в способе убийства или в методе раскрытия преступления. Но в этом случае есть один момент: он нарушает давно устоявшийся литературный канон. Итак, в истории убийства есть две девушки. Одна темнобровая, угрюмая, хладнокровная и мстительная, носящая свой ад в себе. Другая – белокожая, золотоволосая, с честными намерениями и легким характером. Далее, по правилам бульварных романов может произойти лишь одно. В конце истории выясняется, что угрюмая брюнетка, которая постоянно дерзит, на самом деле недооценена и невинна, она мечтает о семье и детях, а ее крутые манеры – броня для нежной натуры современной девушки. Блондинка же с милым личиком, напротив, окажется буйным огнедышащим драконом, который успел уже убить половину компании, и только арест предотвращает гибель другой половины. Слава Небесам, мы нарушили эту традицию! У нас есть темнобровая, угрюмая, хладнокровная девушка, которая действительно убийца. У нас есть нежная роза, великодушная и невинная, которая на самом деле невиновна. Подыгрывайте, невежи! Да здравствует детективный роман! Инспектор Пейдж, подайте мне мою шляпу и пальто. Я хочу выпить пинту пива.

Джозеф Коммингс

Часто встречающийся персонаж рассказов Джозефа Коммингса (1913–1992) сенатор Брукс У. Бэннер был гигантом (6 футов 3 дюйма, 270 фунтов[17]), опытным мистификатором и искателем приключений. Коммингс придумал приключения грузного детектива, когда сочинял истории, чтобы развлечь своих однополчан на Сардинии во время Второй мировой войны. Немного переписав их после войны, он отправил их в палп-журналы[18] «10-Story Detective Magazine» и «Ten Detective Aces», где они и были напечатаны. Редактор второго журнала изменил имя героя на «Том Лэндин», однако при следующем переиздании было возвращено имя Бэннер.

В конце 1940-х годов палп-журналы стали терять популярность, и на смену им пришли новые журналы формата «дайджест»[19]. Коммингс продавал свои истории в журналы «Mystery Digest», «The Saint Mystery Magazine» и «Mike Shayne Mystery Magazine». Он написал также несколько объемных детективных романов, однако ни один из них не был опубликован, даже несмотря на поддержку его друга Джона Диксона Карра. Единственными напечатанными романами Коммингса стали эротические романы в мягкой обложке. Книжное издание его рассказов вышло в 2004 году, посмертно, под названием «Рубрика Бэннер: невероятные дела сенатора Брукса У. Бэннера».

Неудивительно, что Коммингс, мастер тайны запертой комнаты, дружил с Эдвардом Д. Хохом[20], одним из самых известных и плодовитых писателей в этом сложном жанре, и Робертом Адеем – ведущим специалистом в области детективной литературы вообще и «невозможных преступлений» в частности. Родившись в Нью-Йорке, Коммингс прожил там бо́льшую часть жизни и познакомился с Хохом, когда тот проходил там службу в армии в 1952–1953 годах. Они начали еженедельную переписку, продолжавшуюся до тех пор, пока в 1971 году у Коммингса не случился инсульт, и потом еще эпизодически общались вплоть до его смерти.

Рассказ «Отпечатки призрака» впервые был опубликован в майском номере журнала «10-Story Detective Magazine» (1947); впервые в книжном издании появился в «Рубрика Бэннер: невероятные дела сенатора Брукса У. Бэннера» (Норфолк, Виргиния, «Криппен и Ландру»», 2004).

Отпечатки призрака

Сенатор Брукс У. Бэннер, грузный и взлохмаченный, стоял в стеклянной телефонной будке и никак не мог набрать свой собственный номер. Начинался Хэллоуин, но в старом, роскошно украшенном клубе «Сфинкс» на Мюррей-Хилл духи умерших фокусников еще дремали. В тишине Бэннер не мог не услышать сердитый голос мужчины, находившегося через две кабинки от него.

– Это бессмысленный разговор, – говорил в трубку Дроллен. – Мы давно не вместе. Ты так решила. Я уже это пережил.

Ларри Дроллен, стройный и угловатый, был известен в клубе как «Дроллен, мастер магии».

Голос как будто из иного измерения просочился через телефонную трубку. Дроллен произнес громко и отчетливо:

– Это окончательно. Я ведь мог бы пролить свет на некоторые вещи… Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего, ты никчемна!

Трубка ударилась о держатель так, что зазвенели монеты.

Он вышел из будки.

Бэннер отказался от попыток набрать собственный номер и подмигнул Дроллену.

Тот ответил улыбкой Чеширского Кота. На нем была его рабочая одежда – белый галстук и фрак. Он посмотрел на карманные часы. Шоу должно было скоро начаться. Повертел часы своими длинными пальцами, и те исчезли.

– Убийство, – сказал он.

– Убийство? – Грузный Бэннер беспокойно пошевелился и тоже вышел из будки. – Расскажи мне кровавые подробности, Худой. Сегодня я отступил с Потомака и не успел прочитать газетные заголовки. Кто кого зарезал?

Улыбка Дроллена стала еще шире.

– Я думал, вам понравится, Бэннер. Но это убийство – слишком даже для вас. Да, в свое время вы разгадали несколько страшных головоломок, но с этим делом может справиться только настоящий маг.

Бэннер поднял густые угольно-черные брови.

– Я и есть маг, – сообщил он. Вгляделся в длинный зал с фламандскими гобеленами на стенах. У Бэннера были спутанные седые волосы, поношенный сюртук и серые бриджи, сидевшие на нем мешковато и напоминавшие старую слоновью шкуру. – Мне пришлось совершить чудо во время моего посвящения в клуб, не так ли?

Дроллен рассмеялся:

– Да, вы показали нам, как снять с мужчины жилетку, не снимая пальто. – Он посерьезнел. – Убитый мужчина – врач Гэбриэл Гаррет. У него был и дом, и офис на Сто четвертой улице. Его убили чуть более двух недель назад в офисе, закололи ножом с серебряной ручкой. Его собственным ножом.

– На нем остались отпечатки пальцев? – спросил Бэннер.

– Нет. В самом кабинете полно отпечатков пальцев его пациентов. Полицейские утверждают, что не обнаружили ни улик, ни зацепок. В исходе дела Гаррета больше всего заинтересованы два человека – его молодая жена Айви и старая тетушка Летисия Коди, которая жила с ними. На прошлой неделе медиум Тэд Уэсли заявил, что за умеренную плату вернет дух Гаррета на землю и заставит назвать имя его убийцы. В общем, Уэсли, миссис Гаррет и мисс Коди провели спиритический сеанс. Я прочитал об этом подробный отчет. Обычная фальшивка: голоса, огни, летающие предметы, стук в стену и газовый призрак. Уэсли ничуть не продвинулся в раскрытии преступления. Я предложил ему отказаться от гонорара, если при таких же обстоятельствах сумею создать больших и лучших призраков – и, вероятно, вдобавок поймать убийцу.

Бэннер шумно вздохнул.

– Это может навлечь опасность.

– Опасность?

Бэннер вытащил из кармана ярко-красный носовой платок и резко взмахнул им, расправляя.

– Просто подумалось. – Он громко высморкался.

Дроллен зашагал по коридору.

– Мое выступление закончится в одиннадцать. А потом я на метле улечу на сеанс у Уэсли, в квартиру на Катэдрал-паркуэй. Все начнется в полночь. Я также, по своим причинам, пригласил и окружного прокурора.

Бэннер прислушался к крику юной банши[21] за окном.

– Ты выбрал для этого удачную ночь, колдун, – заметил он.

Тэд Уэсли, медиум, называл эту комнату своей гостиной. Она была расположена на восемь этажей выше обсаженного елями двора. Единственное окно было закрыто черными портьерами. Единственной мебелью в комнате был круглый дубовый библиотечный стол, придвинутый к стене, и четыре стула, расставленные друг против друга тесным кругом. На стенах не было никаких картин. На полу расстелен плотный черный ковер, приглушавший шум шагов. Также в гостиной стоял шкаф, сейчас в нем находились три человека и занимались тем, что привязывали Дроллена к резному креслу из орехового дерева. Шкаф[22] представлял собой огромную коробку из фибролита. Чтобы закрыть в него вход, нужно было просто задернуть черную бархатную занавеску.

В салон влетел Арчибальд Лэнг.

– Всем добрый вечер! – У него был легкий техасский акцент.

Лэнг был единственным окружным прокурором Нью-Йорка, носившим коричневые отполированные ковбойские сапоги на каблуках. Он снял зеленую, как мох, бейсболку, затенявшую его пухлое лицо, и обнажил светлые волосы.

Три человека, привязав Дроллена, выбрались из шкафа, давая Лэнгу возможность заглянуть внутрь.

Лэнг ухмыльнулся Дроллену:

– Видно, как вам тут доверяют.

– Хотите добавить узлы в свою коллекцию?[23] – поинтересовался Дроллен шутливо.

– Нет, – ответил Лэнг. – Теперь на этой веревке больше узлов, чем у бездомной собаки блох.

Дроллен кивнул.

– Вы, конечно же, знаете миссис Гаррет и мисс Коди.

– Да, – произнес Лэнг. – Я познакомился с ними в начале расследования. – Тем не менее он скользнул взглядом по младшей из них.

Айви Гаррет было под тридцать, но она казалась моложе. У нее были рыжие волосы, зеленые глаза, веснушчатый нос и алые губы, сейчас плотно сжатые. Взгляд Лэнга прошелся вниз от ее коричневой шляпки по прямым линиям пальто, по ногам в «жидких чулках»[24] к замшевым туфлям-лодочкам на высоком каблуке.

Она слабо улыбнулась Лэнгу.

– У вас есть для нас новости? – взволнованно спросила Летисия Коди. У нее были густые и черные, как у индианки, волосы и нос крючком. Кожа имела смуглый оттенок, а лицо было морщинистым, как старая кожаная перчатка. Длинное черное пальто марки «Честерфилд» выглядело так, будто его завещал ей сам лорд Честерфилд[25], а на толстых лодыжках были зашнурованы высокие туфли. Вид у нее был, как у гадалки, так что хотелось вручить ей чашку с остатками кофе, чтобы она погадала на гуще.

– Новости? Нет, мисс Коди. Я тоже надеюсь на Дроллена.

– А это, – произнес Дроллен, – наш медиум – Тэд Уэсли.

Лэнг посмотрел на мужчину.

– Седьмой сын седьмого сына?

– Именно так, – кивнул Уэсли.

У него были редкие волосы, сквозь которые просвечивал бугристый череп. Кожа была желтоватой, а под глазами залегли темно-фиолетовые круги. Верхняя губа была длинной, как у обезьяны. Воротник его строгого темного костюма был усыпан перхотью. Образ дополняли серые гетры. И у него был угрюмый вид ребенка, у которого только что отняли леденец.

Лэнг взглянул на свои наручные часы.

– Если вы хотите начать в двенадцать, Дроллен, вам лучше поторопиться со своим шоу. Я получил то, что вы просили.

– Нож, пожалуйста.

Лэнг сунул руку в один из глубоких карманов пальто и достал длинный узкий предмет, завернутый в коричневую бумагу. Сняв бумагу, он продемонстрировал обычный острый нож с длинным лезвием и гладкой серебряной ручкой.

– Этим оружием убили Гаррета, – мрачно заявил он.

У Айви вырвался сдавленный всхлип.

– Я знаю, – пробормотала она. – Нужно ли нам…

– Боюсь, что да, миссис Гаррет, – ответил Лэнг. – Куда его положить, Дроллен?

– Прежде всего тщательно сотрите с него все отпечатки.

Лэнг усердно отполировал нож большим носовым платком.

– Теперь, – продолжил Дроллен, – положите его на табуретку прямо в шкафу.

Завернув руку в носовой платок, Лэнг опустил нож на трехногий стул.

Дроллен поднял голову.

– Смирительные рубашки?

– Конечно. Шеннон! – крикнул Лэнг. – Принесите эти смирительные рубашки!

Шеннон, здоровяк в синем мундире, ввалился в комнату с рубашками в руках.

Дроллен раздавал указания из шкафа:

– Лэнг, помоги остальным надеть их. Когда все будут в рубашках, ваш офицер может застегнуть ее и вам.

– Мне? – усмехнулся Лэнг.

– Я хочу доказать, что никто не находится со мной в сговоре. Поэтому, Лэнг, если вы желаете остаться в комнате, вам придется соблюдать условия сеанса.

– Я остаюсь, все в порядке. Буду держаться поближе к этому ножу.

Несмотря на негромкие замечания и неуверенные возражения, на присутствующих в салоне были надеты смирительные рубашки и застегнуты сзади. Напоследок офицер в синем мундире помог надеть ее и Лэнгу.

– Отлично, – улыбнулся Дроллен. – Возьмите, пожалуйста, стулья. Располагайтесь, как хотите. Но как только вы усядетесь, вытяните правую ногу и поставьте мысок на левую ногу соседа. Образуйте непрерывный круг.

Лэнг сел лицом к Уэсли. Справа от него находилась Айви, а слева Летисия придавила его ногу своей тяжелой туфлей.

– Шеннон, – произнес Дроллен, – задерни, пожалуйста, занавеску в шкафу.

Шеннон задвинул черную бархатную занавеску, и шкаф погрузился во мрак. Изнутри раздался голос Дроллена:

– А теперь выключи свет и покинь комнату.

Шеннон щелкнул большим пальцем по выключателю на стене. Когда он вышел и закрыл дверь, они остались в полной темноте.

Голос Дроллена продолжил:

– А сейчас должна наступить абсолютная тишина, прежде чем произойдет контакт.

Это было последнее, что они от него услышали.

Секунды бежали. В шкафу послышался шорох, потом тихое восклицание и бормотание. Затем раздался какой-то скрежет, негромкий стук и кашель.

Вскоре наступила тишина, нарушаемая только скрипом стульев и неровным дыханием. Из шкафа никаких звуков больше не доносилось. Старая Летисия начала что-то бормотать себе под нос.

– Дроллен! – крикнул Лэнг. Послышались беспокойные ерзанья на других стульях. – Дроллен, если вы не собираетесь ничего делать, давайте покончим с этим!

Стены повторили эхом его восклицание, и это был единственный ответ. Лэнг нетерпеливо заерзал.

– Хорошо, Дроллен, я это прекращаю. Шеннон! – взревел он. – Иди сюда и зажги свет!

Шеннон открыл дверь, и в комнату хлынул свет снаружи.

– Да, сэр? – произнес он.

– Включи здесь свет! Что случилось с Дролленом? Посмотри в шкафу!

Мгновенно комната оказалась залита светом. Четыре человека уставились друг на друга. Они все еще машинально удерживали «неразрывный круг».

Шеннон прошагал по комнате и отдернул черную бархатную занавеску.

– Мистер… – начал он. Наклонился вперед, а затем покачнулся на пятках. Его лицо побагровело. – Мистер Лэнг, его зарезали… ножом!

Лэнг боролся со своей смирительной рубашкой.

– Черт возьми, Шеннон, снимите это с меня!

Тот расстегнул пряжки. Остальные беспомощно сидели, затаив дыхание. Потирая запястья, Лэнг пересек комнату.

Длинный нож с серебряной рукояткой, который ранее аккуратно лежал на табурете, теперь торчал из накрахмаленной рубашки Дроллена. Его голова свесилась над веревками, завязанными узлом на груди. Он был мертв.

Внимательный взгляд Лэнга подмечал все сразу. Дроллен так и не выбрался из веревочных пут. На коленях у него лежал крошечный фонарик, встроенный в кончик авторучки. Он горел.

– У тебя есть фонарь, Шеннон?

– Да, сэр. – Тот передал его Лэнгу.

Держа перед собой большой фонарь, Лэнг склонился над рукоятью ножа. Потом выпрямился, и его губы искривились в ухмылке. Он вышел из шкафа.

– Кто бы из вас ни убил Дроллена, – грозно заявил он, – он останется безнаказанным не дольше, чем потребуется сотрудникам отдела по раскрытию убийств, чтобы добраться сюда. Преступник оставил на ручке ножа отпечатки пальцев!

Позднее, в полицейском управлении, Лэнг испытал еще одно потрясение. Эксперт снял отпечатки пальцев самого Лэнга, Айви, Летисии, Уэсли, Шеннона и Дроллена. И сравнил все их с отпечатками на ноже.

Отпечатки пальцев на ноже не принадлежали никому из тех, кто находился в комнате!

На следующий день Бэннер добрался до офиса окружного прокурора на пересечении Франклин-стрит и Лафайет-стрит. Бэннер назвал себя доверенным лицом Дроллена. Он присматривал за делами мага.

Лэнг был в кремовой рубашке, оранжевом галстуке и костюме шоколадного цвета. На голове красовалась фетровая шляпа, хотя он и находился в помещении. Лэнг стоял на середине ковра для сухой стрельбы[26] с незаряженным оружием, своим любимым «Магнумом» 357-го калибра. Мишенью служил календарь моделей в стиле пин-ап, приколотый к задней стене. Он практиковался в сухой стрельбе по пять минут каждый день.

– Арчи! – прогремел Бэннер. Он поддерживал Лэнга на последних городских выборах.

– Вот и красноречивый оратор собственной персоной.

– Что ты знаешь, ковбой?

Лэнг бросил «Магнум» на стол рядом с оставленными патронами.

– Если ты имеешь в виду дело Дроллена, то ничего.

Он откинулся на вращающемся стуле, сдвинул шляпу на затылок и закинул ноги на выдвижной ящик стола.

– И, к твоему сведению, – сухо добавил он, – не все, кто родом из Гуз-Крик, ковбои.

– Ты всегда носишь ковбойские сапоги, – поддразнил его Бэннер.

– Ты слышал о старике, который обул пару этих сапог и стал носить их постоянно, потому что не мог снять?

Бэннер бросил пальто на кожаный диван. За ним последовала его «счастливая» белая шляпа. Она покатилась по полу, но Бэннер не стал ее поднимать. Он с отвращением произнес:

– Теперь я знаю об отпечатках пальцев всё.

Лэнг запустил руку в груду бумаг на столе.

– Я тоже.

Бэннер присел на краешек стола, и тот заскрипел под его двумястами семьюдесятью фунтами. Он посмотрел на прикрепленную к стене карту Манхэттена и сказал:

– Природа никогда ничего не дублирует. Нет двух одинаковых снежинок, двух листьев, двух травинок. Отпечатки пальцев идентичных шестерняшек будут различаться. И невозможно определить расу или пол по отпечатку пальца. – Он вздохнул. – Звучит так, словно я все утро провел в Управлении уголовного розыска. Кстати, так и есть. Они увеличили отпечатки, оставшиеся на рукоятке ножа, настолько, что те стали похожи на фотографии поля, вспаханного пьяницей. Отпечатка большого пальца нет – ведь его перекрывают остальные четыре, когда человек берет нож. Указательный и средний пальцы примечательны, они в шрамах.

– Полезная для нас информация, – усмехнулся Лэнг. Он расстегнул кисет с табаком и набил свою трубку. – Отпечатки пальцев должны хотя бы кому-то в этой стране принадлежать. На случай, если это известный преступник, я сначала заглянул в картотеку нашего собственного полицейского управления. Отпечатки, покрытые шрамами, не совпадают ни с какими другими. Попросил сотрудников передать отпечатки в Вашингтон, в ФБР. У ФБР есть записи о ста миллионах «пальчиков»! И там тоже ничего не нашлось! Чьи же отпечатки мы обнаружили на ноже? Фальшивые? Нет, нельзя сделать такую убедительную подделку, которая выдержит исследование под микроскопом. Во всех подлинных отпечатках присутствуют маслянистые выделения потовых желез, а их нельзя подделать. – Лэнг сунул трубку в рот, забыв ее зажечь.

– Отпечатки вполне настоящие, – буркнул Бэннер. – След ладони немного размылся, потому что она соскользнула с рукояти, когда нож вонзился в тело. Может, мы сумеем восстановить его. Были ли это отпечатки призрака, человека или животного?

– Животного! – воскликнул Лэнг.

– Почему ты сказал «животного»? Ты не веришь в призраков? Мы рассмотрим их в установленном порядке. Все, что не в порядке, мне не по нутру. – Он мрачно посмотрел на свою шляпу на полу и добавил: – Я думаю.

– Хорошо, Бэннер. Призраки.

Бэннер провел языком по нёбу, выискивая малиновые зернышки.

– Цель сеанса состояла в том, чтобы притвориться, будто вызывают дух Гаррета из бесконечной глубины. Вероятно, что-то пошло не так, и убийство совершил призрак. Это не отпечатки Гаррета?

– Его жена распорядилась кремировать тело. Но мы взяли отпечатки Гаррета в морге. На рукоятке ножа были не они.

– Если бы были его, в каком положении мы бы оказались! – Бэннер покачал массивной головой. – Твоя очередь, напарник.

Лэнг откинулся на спинку стула, вспомнил о своей трубке и закурил.

– В свое время я слышал о нескольких убедительных алиби, Бэннер, но это лучше всех. Дроллен находился в шкафу, связанный, как индейка перед запеканием. Он не мог сам себя убить. Самоубийство исключено. На коленях у него лежал фонарик-авторучка, испускавший тонкий луч света, не толще карандаша. В его одежде было много странных приспособлений, таких как…

– Тихо! Ты выдашь коммерческую тайну. Ему нужен был фонарик, чтобы видеть, управлять его «призраками». Дроллен достал его и зажег зубами. И это помогло убийце, когда он проскользнул в шкаф к Дроллену.

– Мы, четверо в гостиной, были туго затянуты в смирительные рубашки. Ты когда-нибудь надевал подобное? В ней ты беспомощен. И все рубашки были настоящими, я сам принес их из психиатрической больницы. – Он ткнул в подбородок трубкой. – Однако фокусник, как Гудини, например, как-то вылез и из смирительной рубашки.

– Разумеется, – кивнул Бэннер, – Гудини сделал это. Но для этого ему пришлось долго извиваться. И даже Гудини никогда не пытался вернуться в нее обратно!

– Даже если бы один из нас выбрался, – осторожно произнес Лэнг, – никто не покинул круг. Наши ноги соприкасались. Я ручаюсь за Айви Гаррет и Летисию Коди. Они сидели справа и слева от меня. И обе говорят, что Уэсли тоже не двигался.

– Насколько ты доверяешь Шеннону – полицейскому, дежурившему снаружи?

– Я бы доверил ему свою жизнь. Я знаю, что он стоял за дверью, пока не вернулся включить свет. То есть пока я не позвал его. В соседней комнате, где он находился, горел яркий свет. Я видел отблеск через щель под дверью. Если бы Шеннон выключил свет, чтобы вернуться раньше, я бы заметил, как он погас.

– А кто-нибудь посторонний мог влезть в окно?

– Единственное окно было заперто изнутри, и там нет пожарной лестницы. Это восьмой этаж. Иного пути ни в гостиную, ни из нее нет.

– Поговорим о животных. Отпечатки пальцев обезьяны могут сойти за человеческие. Я знал одного медиума, прятавшего обезьяну в литавре. И когда медиум был заперт в своем шкафу, обезьяна вылезала из барабана и поднимала невообразимый шум.

– У Дроллена не было барабанов, Бэннер. И в том шкафу не получилось бы спрятать обезьяну.

– Тогда нет. Такие большие отпечатки мог оставить только орангутан.

Лэнг скептически посмотрел на него.

– На этом пока все. Призрак, человек и животное. Не будем ходить по кругу. Я размышлял насчет мотива убийства Дроллена. Пока самый вероятный, на мой взгляд, такой: убийца Гаррета боялся, что Дроллен выйдет на него, поэтому убил Дроллена, чтобы избежать разоблачения.

Баннер воздержался от комментариев.

– Я немного побуду в твоем офисе, приятель. Несколько моих людей сейчас просматривают старые газетные вырезки о Дроллене в его комнате в клубе «Сфинкс». В прошлом Дроллена могут быть какие-нибудь зацепки, которые нам пригодятся. Сотрудники позвонят мне сюда, если что-нибудь отыщут.

– Чувствуй себя как дома, – любезно произнес Лэнг.

Дверь открылась, и вошел Том Нири, один из помощников Лэнга.

– Кое-кто из ребят только что схватил его, – сообщил он.

Ланг поднялся.

– Кого?

– Парня, который убил Гаррета. Это наркоман по фамилии Мулик. Гаррет, будучи врачом, пытался вылечить Мулика от кокаиновой зависимости. Вероятно, он перестарался, потому что Мулик в его кабинете пришел в ярость и ударил Гаррета ножом. Мы получили от него устное признание. Письменное заявление поступит с минуты на минуту.

Лэнг оправился от удивления.

– Отличная работа, Нири. Спасибо. Жду заявление.

Нири вышел.

– Гаррета убил наркоман, – сказал Бэннер. – Это опровергает твою версию мотива убийства Дроллена. Мулик не был на сеансе.

Лэнг все еще пытался собраться с мыслями, когда на его столе зазвонил телефон. Они оба к нему потянулись. Бэннер успел первым.

– Бильярдная! – весело воскликнул Бэннер в трубку. – Говорит Бэннер. – Он выслушал своего собеседника. – Ага. Ага. Понял. Это все, что ты выяснила? Продолжай в том же духе, девочка. Пока. – Он повесил трубку.

– Кто это был? – спросил Лэнг.

– Одна из моих секретарш. Она просматривала старые заметки о Дроллене в прессе. Арчи, я поражен. Не перебивай. Семь лет назад Дроллен путешествовал по Среднему Западу в составе «Единого шоу полковника Круппа». Оно имело успех и с тех пор разошлось по всем уголкам страны. Но главное вот в чем: семь лет назад Дроллен женился на одной из фриков того шоу!

От рева Лэнга задребезжали оконные стекла:

– Одна из фриков!

– Ага. А я и не знал, что он женат. Но Дроллен был немногословен, и многие предпочитают держать в тайне свой семейный статус. В той газетной заметке нет описания фрика, а упоминающееся имя ничего не означает. Любой может сменить имя.

– Бэннер, ты не понимаешь! Никто из собравшихся в той комнате не был фриком. Пара из них могли показаться странными, но…

– У меня есть подробные описания их всех и отчеты о каждом их передвижении. И я не намекаю, что кто-то из них фрик.

– Один из них, зная, что Дроллен однажды женился на фрике, замыслил шантаж. Что-то пошло не по плану, и шантажист убил Дроллена. Но как мы собираемся что-либо доказать? Их алиби неопровержимо.

Бэннер не сводил взгляда с ковра, что-то обдумывая. Снова зазвонил телефон. На сей раз он не проявил прыти. Трубку взял Лэнг.

– Офис окружного прокурора. – Лэнг послушал, затем прикрыл телефон рукой, чтобы пояснить Бэннеру: – Это Уэсли, медиум. Он хочет знать, кто представляет Дроллена.

– Дай мне трубку. Привет, Уэсли! Это сенатор Бэннер. Вы можете иметь дело со мной. Рад буду поговорить с вами. Я встречу вас в…

Он посмотрел на Лэнга.

– Айви вернулась к своей прежней работе фотографом в кафе «Сердоликовый зал», не так ли, Арчи?

Лэнг кивнул.

– «Сердоликовый зал», в шесть, Уэсли, – продолжил Бэннер. – Пока-пока. – Он повесил трубку. – Я убью трех птиц одним выстрелом. Поговорю с Уэсли и взгляну лично на рыжую даму. Ты упомянул, что она хороша собой.

– Это две птицы. А что насчет третьей?

– Я собираюсь ее съесть.

Было слишком рано для обычного ужина, поэтому в «Сердоликовом зале», оформленном в малиново-серебряных тонах, оставалось еще много свободных столиков. Бэннер выбрал стол рядом с танцполом.

– Садитесь сюда, Уэсли, – пригласил он.

Жилет Уэсли был застегнут криво, так что внизу у него оказалось больше пуговиц, чем петель. Он сел и сложил руки на краю стола, словно в молитве.

– Великодушно с вашей стороны пригласить меня в такое место, сенатор, – произнес он.

– Что вы закажете?

– У меня нет аппетита, спасибо.

– А я буду зажаренную птицу.

Подошел официант, и Бэннер сделал свой заказ.

После того как официант удалился, Уэсли откашлялся и начал:

– Сенатор, я не верю в призраков.

Бэннер усмехнулся:

– Странно слышать это от вас.

– Я имею в виду, что не верил в призраков до прошлой ночи.

– Когда Дроллен собирался доказать, что их нет?

– Отпечатки пальцев со шрамами на ноже… Откуда они появились? Никто не может на это ответить. Единственное объяснение – сверхъестественное. Я не хочу иметь ничего общего с настоящими призраками.

– Вы говорите серьезно, Уэсли?

– Вполне. С меня хватит.

– Иными словами, если вы признаёте, что вводили людей в заблуждение, изложите это в письменном виде и передайте окружному прокурору.

Бэннер посмотрел через узкое плечо Уэсли на рыжеволосую женщину с фотоаппаратом, пробиравшуюся к их столику.

– Фото, джентльмены? Ой! Мистер Уэсли! – Айви выглядела бледной, даже больной.

Уэсли промолчал. Бэннер усмехнулся:

– Улыбнитесь птичке, Уэсли. Дайте ей вылететь, Айви.

– Я… мне жаль, но я вас не знаю, мистер… – Она опустила фотоаппарат.

В руке у Бэннера было меню.

– Меня зовут сенатор Бэннер, Джинджер[27]. Я создал следственный комитет в лице себя, чтобы расследовать дело об убийстве Дроллена.

Айви поникла. Камера выскользнула из ее рук и с грохотом упала на пол. Лампочка-вспышка разбилась вдребезги. Айви пошатнулась и рухнула следом за испорченным фотоаппаратом.

– Она в обмороке, – пробормотал Уэсли.

Бэннер склонился над ней. Несколько посетителей и официантов столпились вокруг. У одной женщины в сумочке оказалась нюхательная соль. Это быстро привело Айви в чувство.

– С ней все в порядке, – сообщил Беннер и обратился к официантам: – Помогите ей сесть за наш столик.

Когда все сели за стол, Уэсли произнес:

– Миссис Гаррет надо выпить. Может, бренди?

– Лучше молоко, – заявил Бэннер.

Айви быстро взглянула на него исподлобья.

– Почему?

– Ну, мэм… Я знаю историю о цветах и пчелах. И я был женат. Я вдовец. – Он посмотрел на присутствующих с неодобрением. – Жаль, что это не клуб «Аист».

– Как вы угадали?

– Вы потеряли сознание. В настоящее время дамы не падают в обморок, если только они не в положении. Ничто их не страшит. Почему бы еще вы упали в обморок? Я не говорил и не делал ничего пугающего. – Произнося это, он крутил своими толстыми пальцами огрызок красного карандаша. В итоге написал им адрес на скатерти. – И детектив следил за вами сегодня утром. Это адрес Марии Убертино. Она акушерка.

– Да, сенатор, – кивнула Айви, – у меня будет ребенок. Вот еще почему я была в таком взвинченном состоянии, когда Гэбриэла убили.

– Это понятно.

Она встала, слабо улыбаясь.

– Мне нужно подумать о приобретении новой камеры. Мне необходимо работать. Спасибо, сенатор. – И Айви медленно отошла от их столика.

Уэсли тихо кашлянул.

– Я уже высказал вам свое скромное мнение, сенатор. Вы меня извините?

– Конечно. Держите нос по ветру.

Бэннер сидел один и рисовал красным карандашом на скатерти восьмерки, когда принесли его зажаренную птицу.

На следующий день Лэнг щелкал по изображению милой девушки из календаря своим незаряженным «Магнумом», когда Бэннер вбежал в офис.

– По-моему, ты всегда угадываешь окончание моей тренировки, – заметил Лэнг.

– Я просто рассчитал время.

Пока Лэнг перезаряжал оружие, Бэннер достал из кармана два куска картона, прижатых друг к другу на манер сандвича. Из середины «сандвича» Бэннер вытащил кусок эластичной, блестящей плотной бумаги цвета слоновой кости. Ее верхний край был неровным. Он аккуратно положил бумагу на стол перед Лэнгом и сказал:

– Посмотрим, сможешь ли ты угадать, что это такое.

Лэнг опустил пистолет.

– Угадать! Я знаю, что это! Я видел их всю ночь в кошмарах. Это отпечатки изуродованных пальцев убийцы!

– Проверь. Сегодня утром я побывал в Бюро идентификации, чтобы выяснить, соответствуют ли они оригиналу. Но лучше перепроверить.

– Где ты их взял?

– У убийцы, – усмехнулся Бэннер. – Они были невидимыми, когда я их получил. Но черный порошок для печати сделал их зримыми. Красота!

– Ты же не просто так достал их из воздуха!

Баннер возился за столом Лэнга.

– Кое-кто будет здесь с минуты на минуту.

В дверь тихо постучали.

– Заходите, Джинджер! И бабушку захватите.

– Я не бабушка, – сухо промолвила Летисия Коди, следуя за Айви Гаррет. Через несколько минут появился Тэд Уэсли.

Предложив всем троим устраиваться поудобнее, Бэннер взял Лэнга под руку и повел его в приемную.

– Прежде всего мы должны кое в чем разобраться, Арчи. – Он закрыл за собой дверь.

Лэнг огляделся:

– А где мой секретарь? Место пусто.

Бэннер завис над столом секретаря.

– Я послал его купить уран по цене никеля. В любом случае это частный разговор. Приятель, пора тебе узнать, кто на самом деле убил Дроллена, если ты еще не догадался.

– Я не догадался.

– Самой важной зацепкой, попавшейся нам на глаза, была информация о том, что Дроллен женился на фрике из шоу. Ты задумывался, кто может быть этим фриком? На ком из них Дроллен мог бы жениться? У большинства хороших шоу обычно есть резиновый человек, татуированная леди, толстая дама, великан, мальчик-с-пальчик, силач, пожиратель огня, парень с собачьей мордой, бородатая дама, сиамские близнецы, девушка без головы, живой скелет, полумужчина-полуженщина, окостеневший человек, трехногая дама. Выбирай! Хотя, подожди минуту! Я кого-то пропустил, верно? Безрукое чудо. Так и вижу, как Гудини, имевший две руки, завязывал узлы на нитке босыми пальцами ног. Обычно безрукое чудо на шоу легко вырезает ногами «валентинки» из картона, рисует по-детски птичек и рыбок, заводит часы, открывает перочинный нож, попадает в цель размером с четвертак из лука с десяти ярдов и бьет злого скрипача. Понимаешь, к чему я клоню, Арчи? То, что вы обнаружили на рукоятке ножа, было отпечатками пальцев не рук, а ног убийцы!

– Клянусь своими сапогами! – воскликнул Лэнг. – Вот оно! Смирительная рубашка ничего бы не значила для безрукого чуда!

– Теперь ты понимаешь. Ты сказал, что в ту ночь все касались друг друга ногами в темноте. Следующий фокус преступника заключался в том, чтобы тайно выскользнуть из своих ботинок и тихонько удалиться по толстому ковру. Припомни-ка. Это явно был не ты. Ты всегда носишь эти ковбойские сапоги, которые не так-то легко снять. Ты не сумел бы выбраться незаметно для окружающих. И ты сказал, что на Летисии были туфли с высокой шнуровкой. Она бы тоже не смогла бесшумно разуться и обуться. На Уэсли были гетры. Одними ногами расстегнуть и застегнуть их было бы невозможно. Айви была в туфлях на высоком каблуке, и ее ноги были окрашены. Значит, чулок у нее не имелось. Ты когда-нибудь замечал, как легко женщина обувает и снимает туфли-лодочки при игре, например, в бридж? Она могла это сделать так, что вы ничего не заметили.

– Айви Гаррет убила Дроллена! – заявил Лэнг.

– Быстро соображаешь, приятель. Она довела до совершенства этот номер. Да. Айви находилась в шкафу Дроллена через тридцать секунд после того, как погас свет. Она добралась до него прежде, чем он смог освободиться от веревок. Увидев ее, Дроллен ничего не сказал вслух, поскольку боялся испортить представление, которое собирался разыграть. Наверное, он даже не заметил, как она стащила ногой нож с низкого столика. Фонарик-авторучка, которым он пользовался, давал прямой свет, а не рассеянный, и свет был направлен на него. Вы услышали звуки в шкафу, когда Айви ударила его ножом.

– Но зачем?

– Айви была фриком, на которой Дроллен женился семь лет назад. Брак оказался неудачным, они стали жить раздельно. Затем Айви совершила двоеженство, выйдя замуж за Гаррета. Скоро у нее должен родиться от него ребенок. После того, как Мулик убил Гаррета, Айви попросила Дроллена снова взять ее в жены. Я слышал, как Дроллен разговаривал с ней по телефону в клубе «Сфинкс». Он не хотел принимать ее обратно, она умоляла. Дроллен назвал ее никчемной и намекнул, что может обо всем рассказать. Сейчас Айви – уважаемая жена покойного доктора, а Дроллен мог разрушить ее репутацию, поэтому она его и убила.

В другом кабинете кто-то закричал, а затем раздался звук выстрела.

– Боже мой! – завопил Лэнг. – Это мой «Магнум»! Я оставил его на столе! – Он бросился к закрытой двери своего кабинета.

Могучая рука Бэннера преградила ему путь.

– Подожди минуту. Когда я сидел за твоим столом, я включил диктограф[28]. – Бэннер кивнул на стол секретаря. – Тут оно тоже работает. Посетители слышали все, что я сказал. Я и хотел, чтобы они услышали.

Дверь резко распахнулась, и в проеме возник бледный Уэсли.

– Быстро. Миссис Гаррет покончила с собой. Она взяла ваш пистолет. Мы не успели подбежать к ней, чтобы остановить ее.

Лэнг язвительно посмотрел на Бэннера:

– На моем персидском ковре… Но, должен признать, ты хорошо рассчитываешь время. Да, ты так и не объяснил, как получил отпечатки ее пальцев на этом куске бумаги.

– Тебе следовало посмотреть на него с другой стороны. Это меню «Сердоликового зала». Я держал его в руке прошлым вечером, когда Айви подошла к нашему столику, чтобы сфотографировать нас. В толпе, собравшейся вокруг, когда она потеряла сознание, я стянул ее правую туфлю и прижал пальцы Айви к обратной стороне меню. Айви не носила чулок. Если хочешь расследовать убийства, Арчи, то должен хвататься за любую возможность.

Майнон Г. Эберхарт

Часто сравниваемая с Мэри Хиггинс Кларк[29] за способность сочетать загадку и романтику, Майнон Гуд Эберхарт (1899–1996) стала одним из самых успешных и любимых авторов детективной прозы Америки. Ее творчество охватило шесть десятилетий и включило в себя шестьдесят книг, начиная с «Пациента из палаты 18» (1929) и заканчивая «Три дня в погоне за изумрудами» (1988).

В ее первых пяти книгах действовала Сара Кит, незамужняя дама средних лет, медсестра и детектив-любитель, которая тесно сотрудничала с Лэнсом О’Лири, многообещающим молодым полицейским детективом в безымянном городе на Среднем Западе.

Этот неожиданный дуэт работал весьма эффективно, несмотря на склонность Сары попадать в опасные ситуации, из которых ее приходилось спасать. Она была любознательна и снабжала О’Лири ценной информацией.

Эта пара оказалась настолько популярна, что в 1930-х за три года о ней сняли пять фильмов: «Пока пациент спал» (1935) с участием Алин Макмагон в роли медсестры Кит и Гая Кибби в роли О’Лири; «Убийство доктора Харригана» (1936) с Кей Линэкер в главной роли – ее героиня была переименована в медсестру Салли Китинг и стала моложе. В «Убийстве аристократа» (1936) с Маргарэт Черчилль в роли медсестры Китинг и в «Великой больничной загадке» (1937) с актрисой Джейн Дарвелл героиня была старше, а потом в «Уорнер бразерс» снова решили ее «омолодить» с прекрасной Энн Шеридан, сыгравшей главную роль и в «Пациенте из палаты 18» (1938), и в «Загадочном доме» (1938).

Другая героиня Эберхарт, появляющаяся только в коротких рассказах, – это Сьюзен Дэйр, которая, как и ее создательница, является автором детективов. Молодая, привлекательная, обаятельная, романтичная и эмоциональная, она имеет привычку постоянно натыкаться на реальные убийства.

«Тряпичная собака» была опубликована в сентябре 1934 года в журнале «Delineator». Впервые в составе сборника рассказ был напечатан в книге «Дела Сьюзен Дэйр» (Нью-Йорк, «Даблдей, Доран», 1934).

Тряпичная собака

Это было не что иное, как приглашение к убийству.

– Вы же не хотите сказать, – тихо произнесла Сьюзен Дэйр, – что они оба… живут здесь?

Идабель Лэшер – миссис Джереми Лэшер, то есть вдова короля патентованных лекарств, который умер в прошлом году (говорят, сопротивляясь своему собственному лекарству до конца с необычайной горячностью), – подняла большие светло-голубые глаза на Сьюзен, вздохнула и ответила:

– Почему нет? Больше ничего не оставалось. Я не могу выгнать своего мальчика.

Сьюзен глубоко вздохнула.

– Один из них – предположительно, ваш сын.

– В этом нет никаких сомнений, мисс Дэйр.

– Давайте уточним, правильно ли я поняла. Ваш сын Дерек пропал двадцать лет назад. Недавно он вернулся. Точнее, вернулись двое.

Миссис Лэшер наклонилась вперед, в ее больших светлых глазах мелькнули слезы.

– Мисс Дэйр, – проговорила она, – один из них – мой сын. Он мне так нужен.

Ее нарочитая нежность, манерность, обволакивающая непринужденность и врожденная мягкость отступили перед серьезностью и честностью этого краткого заявления. Миссис Лэшер сразу показалась жалкой… нет, масштабнее: она была трагична в своей тоске о ребенке.

– И, кроме того, – добавила она внезапно и с обезоруживающей простотой, – еще все эти деньги. Тридцать миллионов.

– Тридцать … – начала Сьюзен и запнулась. Просто уму непостижимо. Полмиллиона, да, даже миллион. Но тридцать миллионов!

– Если вы не можете сказать, кто из двух молодых людей ваш сын, то как я могу? И с такими большими деньгами…

– Вот именно, – кивнула миссис Лэшер, снова наклоняясь вперед. – Наверняка Папа хотел бы, чтобы я была совершенно уверена. Последние его слова были предупреждением. «Берегись, Идабель, – сказал он. – Люди будут охотиться за твоими деньгами. Мошенники».

– Не понимаю, чем я могу вам помочь.

– Вы должны мне помочь, – заявила миссис Лэшер. – Кристабель Фрейм рассказала мне о вас. Она сообщила, что вы сочиняете детективные истории, что вы единственная женщина, способная мне помочь, и что вы сейчас прямо здесь, в Чикаго.

Держа носовой платок, она с беспокойством ждала, окажет ли имя Кристабель Фрейм благотворное воздействие на собеседницу. Но не только имя одной из ее лучших подруг повлияло на Сьюзен. Ее привлекла непосредственность этой женщины.

– Как вы относитесь к двум претендентам? – спросила Сьюзен. – Может, больше тянетесь к одному, чем к другому?

– В том-то и беда, – вздохнула Идабель Лэшер. – Они оба мне нравятся.

– Повторите всю историю с самого начала, пожалуйста? Постарайтесь рассказать все в точности так, как было.

Миссис Лэшер убрала платок и начала:

– Ну, это было так…

Два месяца назад к ней зашел молодой человек по имени Диксон Марч; не к ее адвокату, а именно к ней. И поведал ей весьма откровенную историю.

– Может, вы помните кое-что из этой истории – хотя нет, конечно, вы слишком молоды. Мы были не так богаты в то время, когда маленький Дерек исчез. Ему было четыре года. Его няня пропала одновременно с ним, и я всегда думала, мисс Дэйр, что это няня украла его.

– Выкуп? – уточнила Сьюзен.

– Нет. Вот что самое странное. Никто так и не потребовал выкуп. Мне казалось, что няня хотела просто оставить его себе – она была своеобразной женщиной.

Сьюзен мягко вернула ее в настоящее:

– Значит, этого человека зовут Диксон Марч?

– Да. Тут такое дело. Вполне вероятно, он помнил свое имя, Дерек, и, возможно, когда говорил по-своему «Дерек», люди в приюте думали, что это Диксон. Поэтому и назвали его Диксоном. Единственная проблема в том, что…

– Да, – кивнула Сьюзен, когда голубые глаза Идабель Лэшер подернулись печалью и тревогой.

– Видите ли, другой молодой человек, другой Дерек… ну, его зовут Дуэйн. Понимаете?

Сьюзен почувствовала легкое головокружение.

– Какова же история Диксона?

– Он сказал, что его забрали в приют в возрасте шести лет. Он смутно помнит женщину, темноволосую, с родинкой на подбородке, – и это описание няни. Конечно, мы изучили записи в приюте, но там нет ничего убедительного, и нет возможности идентифицировать женщину. Она умерла – под именем Сары Гант (няню звали по-другому), и она была очень бедна. Социальный работник просто организовал поступление ребенка в приют.

– Тогда почему Диксон Марч думает, что он ваш сын?

– Он вырос и извлек всю возможную пользу из полученного образования. И, кстати, неплохо зарабатывал в строительной компании, когда начал изучать свое… как он выразился, происхождение. И описание нашего Дерека, даты, тот факт, что он ничего не смог узнать о Саре Гант до ее жизни в Оттаве…

– Оттаве?

– Да. Оттуда он приехал. Другой, Дуэйн, – из Нового Орлеана. И тот факт, что, насколько Диксон помнил ее, она была очень похожа на газетные фотографии няни, наводил на мысль, что он и был нашим потерянным ребенком.

– Итак, на основании соответствующих дат и сходства женщины, ухаживавшей за ним до его поступления в приют, с няней из газетных заметок, он пришел к вам с утверждением, что он ваш сын? Через год после смерти вашего мужа?

– Да, и… ну… – Миссис Лэшер залилась румянцем. – Он помнит кое-какие детали.

– Например?

– Зеленые занавески в детской. В детской действительно были зеленые шторы. И еще игрушку – тряпичную собаку. Юристы говорят, что все это не является определяющим. А я считаю, это очень важно – он помнит тряпичную собачку.

– У вас есть юристы, изучившие его претензии?

– Да, досконально.

– Но разве они не могут отыскать следы Сары Гант?

– Вероятно, нет.

– Как он выглядит? – спросила Сьюзен.

– Мисс Дэйр, – произнесла миссис Лэшер, – у моего Дерека были светлые волосы и серые глаза. Никаких особых примет. Молочные зубы в то время еще не выпали. Любой молодой сероглазый блондин может оказаться моим сыном. И оба эти молодых человека – любой из них – может быть Дереком. Я смотрела на них долго и пристально, выискивая в каждой черте и каждом жесте сходство со своим мальчиком. И в обоих случаях – пятьдесят на пятьдесят. Я чувствую, что один из них – мой сын. Я абсолютно уверена, что он… он вернулся домой.

– Но вы не знаете, кто из них? – мягко промолвила Сьюзен.

– Нет. Но один из них – это Дерек.

Внезапно миссис Лэшер повернулась и тяжелой походкой направилась к окну. Подол ее светло-зеленого платья из мягкого крепа волочился следом, касаясь дорогого ковра, которому следовало бы красоваться в музее. Позади нее на серой стене висел маленький изящный пейзаж Мауве[30]. Двадцатью одним этажом ниже по Лейк-Шор-драйв беспрерывно неслись машины.

– А другой, наверное, самозванец, – сдавленно проговорила Идабель Лэшер.

– Диксон уверен, что он ваш сын?

– Он говорит только, что так думает. Но когда появился Дуэйн, он стал более… более уверенным.

– Дуэйн, конечно?

Соперничество двух молодых людей должно быть довольно серьезным. Сьюзен представила, что это означает: один из них точно самозванец, а возможно, и оба самозванцы, борющиеся за расположение Идабель Лэшер и ее состояние. Эта мысль открывала действительно мрачные перспективы.

– А какова история Дуэйна? – спросила Сьюзен.

– Вот что все запутывает, мисс Дэйр. История Дуэйна – она… ну, она точно такая же.

Сьюзен уставилась на ее широкую спину в зеленом платье, мягкую и пухлую, несмотря на лучший корсет, который можно получить за деньги.

– Не может быть точно такой же! – возразила она.

– Все так. – Миссис Лэшер повернулась и посмотрела на нее. – Все совпадает, мисс Дэйр, кроме имен и мест. Женщину, в случае Дуэйна, звали Мэри Миллер, а приют находился в Новом Орлеане. И он учился на художника здесь, в Чикаго, когда, по его словам, стал все больше интересоваться своим происхождением, как и Диксон, и начал расследование. И он тоже помнит детали, мелочи из своего детства и нашего дома, которые только Дерек мог запомнить.

– Подождите, миссис Лэшер, – попросила Сьюзен, пытаясь выбраться на твердую почву. – Любой слуга, любой из ваших друзей тоже должен знать эти подробности.

Большие глаза миссис Лэшер, казалось, стали еще крупнее.

– Вы, конечно, имеете в виду заговор. Юристы только об этом и повторяли. Но, мисс Дэйр, они подтвердили достоверность слов обоих мальчиков. Все, что возможно проверить. Я знаю, как складывалась судьба всех наших немногочисленных слуг, то есть всех, кроме няни. И у нас не так уж много близких друзей. Они появились тогда, когда мы не были богаты. И никто из них… никто из них бы этого не сделал.

– Но оба молодых человека не могут быть Дереками! – в отчаянии воскликнула Сьюзен. Она снова ухватилась за нить здравого смысла и спросила: – Как скоро после смерти вашего мужа появился Диксон?

– Через десять месяцев.

– А Дуэйн?

– Через три месяца после Диксона.

– И теперь они живут здесь с вами?

– Да. – Она кивнула в противоположный конец гостиной. – Они сейчас в библиотеке.

– Вместе?

– Да, конечно, – ответила миссис Лэшер. – Играют в криббедж[31].

– Полагаю, вы и ваши адвокаты испробовали все возможные тесты?

– Разумеется.

– У вас нет отпечатков пальцев ребенка?

– Нет. Это случилось до того, как отпечатки пальцев приобрели такое значение. Были взяты анализы крови. Оказалось, они одной группы.

– Что по поводу сходства с вами или вашим мужем?

– Вы сами увидите сегодня за ужином, мисс Дэйр. Вы ведь поможете мне?

Сьюзен вздохнула и ответила:

– Да.

Спальня, в которую миссис Лэшер сама отвела Сьюзен, была отделана на французский манер: шторы из тафты, резная мебель из сатинового дерева и подушки с кружевами. Комната была просторной и роскошной, а позолоченные зеркала отражали маленькую фигурку Сьюзен.

Сьюзен отпустила горничную, поблагодарила судьбу за то, что единственное захваченное с собой вечернее платье было новым и элегантным и испытала восторг и трепет в огромном бассейне из черного мрамора, который не осмелилась бы назвать просто ванной. «В конце концов, – размышляла она, действительно сумев сделать в нем один или два гребка, – тридцать миллионов – это тридцать миллионов».

Сьюзен надела белое шифоновое платье с серебристо-зеленым пояском и наклонилась в пене белых воланов, чтобы застегнуть ремешки своих серебристых босоножек на плоской подошве, когда в комнату постучала миссис Лэшер.

– Это детские вещи Дерека, – прошептала она и оглянулась назад через свое полное белое плечо. – Давайте немного отойдем от двери.

Они сели на мягкий диван, обложенный подушками, и Идабель Лэшер выложила на него маленькие вещицы, казавшиеся неуместными на фоне нежного кремового атласа. Она заговорила, медленно перебирая предметы:

– Его костюмчик – он так мило выглядел в желтом. Несколько фотографий. Плюшевый розовый мишка. Небольшие отчеты из детского сада – он ведь уже ходил в детский сад, мисс Дэйр, в дошкольною группу. Тогда это было на экспериментальном этапе, и весьма любопытно. И тряпичная собачка. – Миссис Лэшер замолчала, и Сьюзен взглянула на выцветшую потрепанную игрушку, которую так нежно сжимали полные, украшенные бриллиантами пальцы Идабель.

Внезапно Сьюзен ощутила волну холодного гнева по отношению к мужчине, который не был Дереком и знал, что он не Дерек. Она нетерпеливо обратилась к фотографиям. Но эти снимки немногое могли рассказать.

На одном Дереку было около двух лет: круглое детское лицо без каких-либо особенных примет. Еще на двух-трех фотографиях маленький мальчик играл, щурился от солнца.

– Кто-нибудь еще видел эти вещи?

– Вы имеете в виду Диксона или Дуэйна? Нет, мисс Дэйр.

– А кто-либо вообще их видел? Слуги? Друзья?

Голубые глаза Идабель затуманились.

– Возможно, давно, – ответила она. – Давным-давно. Но эти вещи уже много лет лежат в сейфе в моей спальне. Прежде они хранились в запертом шкафу.

– Как долго они лежат в сейфе?

– С тех пор, как мы купили эту квартиру. Десять… нет, двенадцать лет.

– И никто… никогда не было ничего похожего на попытку ограбления сейфа?

– Нет, мисс Дэйр. Ни Диксон, ни Дуэйн не могли узнать о содержимом этой коробки, кроме как по памяти.

– И Диксон помнит тряпичную собаку?

– Да. – Ее голубые глаза снова подернулись дымкой. Миссис Лэшер поднялась и направилась к двери. Затем после паузы опять посмотрела на Сьюзен.

– А Дуэйн вспомнил плюшевого мишку и описал его, – заявила она и вышла.

Во всем этом был некий комедийный налет, и, как это часто бывает с комедиями, она в чем-то перекрывала трагедии.

Предоставленная самой себе, Сьюзен снова внимательно изучила фотографии и отчеты из детского сада, написанные красивым прямым почерком.

Музыка: хороший слух.

Память: очень хорошая.

Адаптивность: очень хорошая.

Коммуникабельность: склонен к застенчивости.

Чувство ритма: слабое (рекомендую дома игры с прыжками).

Поведение: (тут были варианты; по крайней мере, имелся один многозначительный пробел и одно краткое замечание о том, что в течение получаса, отведенного на сон, возникали беспорядки, с уверенным предположением, что Дерек послужил причиной).

Сьюзен улыбнулась – ей начинал нравиться малыш Дерек. И именно тогда она и заметила первый отличительный признак. Это было в рубрике Игры. В одном отчете говорилось: «Проворный». В другом – «Соображает быстро, но не очень хорошая координация». И в третьем отчете – уже более определенно: «Склонность использовать левую руку, которую мы стремимся исправить». Склонность использовать левую руку… Врожденная предрасположенность, проявляющаяся снова и снова на протяжении всей жизни. В те времена, конечно, ее решительно стремились преодолеть, тем самым вызывая с современной точки зрения разнообразные проблемы. Но удавалось ли когда-нибудь полностью исправить эту особенность?

Вскоре Сьюзен снова сложила все вещи в коробку и направилась в комнату к миссис Лэшер. И внимательно наблюдала, как Идабель открывает изящную панель цвета слоновой кости, за которой обнаружился практичный стальной, встроенный в стену сейф, и кладет туда коробку.

– Вы нашли что-нибудь, что могло бы помочь? – спросила миссис Лэшер, закрывая панель.

– Пока ничего определенного. Диксон и Дуэйн знают, почему я здесь?

– Нет, – покачала головой миссис Лэшер, проявив неожиданную хитрость. – Я сказала им, что вы близкая подруга Кристабель. И вы заинтересовались их… моей… нашей ситуацией. Мы обсуждаем это весьма откровенно, мисс Дэйр. Мальчикам так же, как и мне, не терпится узнать всю правду.

«Опять же, – подумала Сьюзен, чувствуя себя сбитой с толку, – как и положено настоящему Дереку».

Она последовала за миссис Лэшер в гостиную, уже готовая сразу невзлюбить обоих мужчин.

Но человек, потягивающий коктейль около дверей библиотеки, был староват, чтобы оказаться одним из «мальчиков».

– Майор Бригс, – представила миссис Лэшер. – Подруга Кристабель, Сьюзен, Том. – Она повернулась к Сьюзен. – Майор Том Бригс – наш ближайший друг. Он был как брат моему мужу и остается братом для меня.

– Совсем не брат, – уточнил майор Бригс с галантным видом. – Скорее поклонник. Так это маленькая подруга Кристабель? – Он отставил свой бокал с коктейлем, поклонился и взял руку Сьюзен с излишней нежностью.

Затем миссис Лэшер пересекла гостиную, и Сьюзен заметила, как два молодых человека поднимаются ей навстречу. Майор Бригс радостно произнес:

– Мы счастливы, что вы с нами, моя дорогая. Полагаю, Идабель рассказала вам о нашей… нашей проблеме.

Он был примерно того же роста, что и Сьюзен; седовласый, розовощекий, с припухлостями под глазами и с подрагивающими руками. Майор Бригс поправил очки в золотой оправе и спросил:

– Что вы об этом думаете, моя дорогая?

– Не знаю, – ответила Сьюзен. – А вы что думаете?

– Ну, это сложно. Когда сама Идабель не знает. Когда самое серьезное – да, самое серьезное и тщательное расследование высококвалифицированных и опытных сыщиков не смогло определить личность пропавшего наследника, как мне рассчитывать на свои слабые силы! – Он допил коктейль и мягко добавил: – Но это Дуэйн.

– Что…

– Говорю, это Дуэйн. Он наследник. Любой может заметить это. Копия отца. Вот они идут.

Молодые люди были похожи друг на друга и в то же время были разными. Оба довольно высокие, стройные и хорошо сложенные. У обоих светло-каштановые волосы и серо-голубые глаза. Ни того, ни другого нельзя было назвать красавчиком, но и непривлекательными они точно не были. Их черты различались, и ни у кого не имелось отличительных примет. Их описания были бы идентичными, а на самом деле они совершенно не походили друг на друга.

Майор Бригс поднялся с тарелкой салата в руке, чтобы указать на портрет, висевший на противоположной стене.

– Джереми Лэшер, – пояснил он, махнув рукой в том направлении. Многозначительно взглянул на Сьюзен и добавил: – Вы видите какое-нибудь сходство, мисс Сьюзен? Я имею в виду, между моим старым другом и одним из этих парней?

Один из парней – это был Диксон – вздрогнул, а Дуэйн улыбнулся.

– Мы ничуть не смущены, мисс Сьюзен, – любезно произнес он. – Мы оба привыкли к подобным проверкам.

Он негромко рассмеялся, и Идабель улыбнулась.

– Мисс Дэйр знает об этом? – спросил Диксон.

– Да, – ответила Идабель, так же быстро и с тем же вниманием повернувшись к нему, как до этого обернулась к Дуэйну. – В этом нет никакого секрета.

– Нет, – резковато отозвался Диксон. – Разумеется, тут нет никакого секрета.

Однако больше о проблеме идентичности за ужином речь не заходила.

Это был спокойный и даже скучноватый вечер, если не считать небольшого происшествия с майором Бригсом.

Оно случилось сразу после ужина. Сьюзен и миссис Лэшер сидели за чашкой кофе в гостиной, а трое мужчин задержались в столовой.

В гостиной было тихо, не доносилось даже отголосков разговора. Поэтому странный сдавленный крик, раздавшийся в столовой, испугал обеих женщин.

Все произошло в одно мгновение. Они даже не успели подняться с места или что-нибудь спросить, прежде чем в дверях появился Дуэйн. Он улыбался, хотя выглядел бледным.

– Все в порядке, – сообщил он, – ничего плохого не случилось.

– Дуэйн, – задыхаясь, проговорила Идабель Лэшер. – Что…

– Не волнуйтесь, – быстро произнес он. – Это пустяки. – Он повернулся в сторону холла, чтобы посмотреть на кого-то приближающегося, и добавил: – Вот он, целый и невредимый.

Дуэйн отодвинулся в сторону, и в дверях появился майор Бригс. Он побагровел и выглядел таким ошеломленным, что обе женщины поспешно подались вперед, и Идабель Лэшер сказала:

– Сюда – на диван. Позвони, чтобы принесли бренди, Дуэйн. Ложитесь сюда, майор.

– О нет… нет, – возразил он. – Нет. Со мной все в порядке.

Дуэйн, однако, подвел его к дивану. В дверях возник Диксон.

– Что случилось? – спросил он.

Майор Бригс слабо махнул рукой. Дуэйн сообщил:

– Майор чуть не вылетел из окна.

– Боже!.. – тонко вскрикнула Идабель.

– О, все в порядке, – дрожащим голосом сказал майор Бригс. – Я ухватился за штору. Ей-богу, я рад, что у тебя такие прочные карнизы для штор, Идабель.

Она суетилась вокруг него, руки ее тряслись, лицо ужасно побледнело под макияжем.

– Но как ты мог… – говорила она отрывисто, – что, черт возьми… как это могло случиться…

– Это сквозняк, – раздраженно ответил майор. – Я почувствовал проклятый сквозняк. Встал, чтобы закрыть окно, и – чуть не вывалился!

– Но как ты мог… – снова начала Идабель.

– Не знаю, как это случилось, – произнес майор. – Просто все как-то… – На его лице отразилось недоумение. – Странно. Я думал, это сквозняк. Но это было в точности так, будто…

Он замолчал, и Идабель воскликнула:

– Будто что?

– Будто кто-то меня толкнул, – договорил майор.

Наверно, повезло, что дворецкий прибыл как раз в этот момент, и все немного отвлеклись, уговаривая майора улечься на диван и выпить тонизирующий напиток.

И как-то в разговоре выяснилось, что ни Диксона, ни Дуэйна не было в столовой, когда все произошло.

– У нас возникли разногласия по поводу… ну, по поводу налога на наследство, – покраснев, сказал Диксон. – Дуэйн пошел в библиотеку, чтобы заглянуть в энциклопедию, а я пошел в свою комнату, чтобы посмотреть вечернюю газету, в которой про это упоминалось. В общем, майор был один, когда это случилось. Я ничего не знал, пока не услышал здесь шум.

– Я, – обратился Дуэйн, к Диксону, – услышал крик майора из библиотеки и поспешил туда.

После того как майор Бригс ушел домой, а Сьюзен снова осталась одна в обезоруживающем великолепии французской спальни, она продолжила размышлять об окне и майоре. И приоткрыла свое окно так осторожно, что ночью ей не хватало воздуха. Сьюзен проснулась, борясь с обтянутым шелком пуховым одеялом, с сильным впечатлением, словно ее саму толкают из окна.

Разумеется, это был всего лишь кошмар, вызванный ее боязнью высоты. Но благодаря ему возникла идея, с которой утром Сьюзен и подошла к миссис Лэшер. Это правда, что часто верно самое простое объяснение, и с окном у майора вышло недоразумение. Но если это не случайность, тогда остается лишь два варианта.

– Вы предлагаете, – недоверчиво воскликнула миссис Лэшер, когда Сьюзен изложила ей вкратце свою идею, – чтобы я сказала прилюдно, будто Дуэйн – мой сын? Но вы не понимаете, мисс Дэйр. Это может быть и Диксон.

– Да, – кивнула она, – и я могу ошибаться. Но, думаю, нам сыграло бы на руку, если бы вы объявили – только майору Бригсу и двоим молодым людям, – будто вы считаете, что это Дуэйн, и собираетесь предпринять шаги для юридического признания данного факта.

– Зачем? Что потом произойдет? Как это может нам помочь?

– Я вовсе не уверена, что это поможет, – устало ответила Сьюзен, – но пока вижу только такой путь. И вы можете сделать это прямо сейчас.

– Сегодня? – неохотно уточнила миссис Лэшер.

– За обедом. Позвоните майору Бригсу и пригласите его.

– Хорошо. В конце концов, это обрадует Тома. Он торопил меня с принятием решения. По-моему, он уверен, что это Дуэйн.

Но Сьюзен, присутствовавшая на обеде и внимательно за всеми наблюдавшая, не сумела ничего обнаружить, кроме того, что Идабель Лэшер, согласившись в этом поучаствовать, отнеслась к делу со всем старанием. Ее нежность к Дуэйну, доброта к Диксону и выражение облегчения от решения столь важного вопроса были выше всяких похвал. Сьюзен не сомневалась, что мужчины ей поверили.

Безусловно, в поведении Дуэйна сквозил оттенок триумфа. Он был великодушен с Диксоном, впрочем, он вполне мог себе это позволить. Диксон был молчалив и довольно бледен и выглядел так, словно не ожидал подобного решения и растерялся. Майор Бригс сначала отнесся к этому недоверчиво, а затем открыто возликовал и поднял тост за присутствующих.

Кстати, с тостами и речами майора Бригса обед затянулся, и день уже клонился к вечеру, когда майор ушел, а Сьюзен и миссис Лэшер улучили момент и встретились наедине в библиотеке.

Идабель покраснела и выглядела взволнованной.

– Все прошло нормально, мисс Дэйр? – спросила она театральным шепотом.

– Отлично, – ответила Сьюзен.

– Тогда… тогда вы узнали…

– Еще нет. – Но пусть Диксон остается здесь.

– Ладно.

Остаток дня прошел спокойно и, по мнению Сьюзен, не слишком продуктивно, хотя она попыталась прояснить вопрос, был ли настоящий Дерек левшой. Бадминтон и несколько партий в бильярд привели лишь к тому, что оба молодых человека продемонстрировали, что они правши.

Вновь переодеваясь к ужину, Сьюзен с сожалением посмотрела на себя в большое зеркало. Никогда она не чувствовала себя такой беспомощной, и мысль о надеждах Идабель Лэшер причиняла ей боль. Но ведь возможности ее ограничены, а задача, поставленная перед ней миссис Лэшер, сбила бы с толку опытных экспертов. Кто она, Сьюзен Дэйр, такая, чтобы попытаться ее решить?

План действий, который она изложила Идабель Лэшер, конечно, еще не получил никакого развития, кроме усиления напряженности в и без того нервозной обстановке. Вероятно, она ошиблась и из этого вообще ничего не получится. А если так, то что тогда?

Ей вспомнились бледно-голубые глаза Идабель Лэшер и ее руки, сложенные в умоляющем жесте. Сьюзен натянула через голову атласную сорочку, сорвав при этом бретельку, и была вынуждена позвонить горничной, которая аккуратно пришила бретельку и поправила Сьюзен прическу.

– Вы пойдете сегодня на вечеринку, мэм? – спросила горничная с приятным ирландским акцентом.

– Вечеринку?

– Да, мэм. Разве вы не знали? Это благотворительный бал. В отеле «Дайк», в просторном зале с канделябрами. Грандиозная, большая вечеринка, мэм. Мадам наденет жемчуг. Наклоните, пожалуйста, голову, мэм.

Сьюзен наклонила голову и почувствовала, как на нее ловко надевают белый шифон. Вынырнув из него, она спросила:

– Вся семья собирается?

– Да, мэм. И майор Бригс. Ну вот и все, мэм, и, скажу вам, выглядите вы прекрасно. Тут орхидеи, мэм, от мистера Дуэйна и гардении от мистера Диксона. Думаю, – добавила горничная, – я могла бы объединить их вместе. Я часто делаю так для мадам.

– Хорошо, – отозвалась Сьюзен, – объединить их вместе…

«Это было удивительное украшение, – подумала Сьюзен, – но теряющееся на фоне роскоши. Например, на фоне лимузина, ожидавшего их ровно в десять часов вечера, когда они вышли из дома». Сьюзен откинулась на сиденье между майором Бригсом и Идабель Лэшер, и та короткая поездка по людным, освещенным улицам к отелю «Дайк» надолго врезалась ей в память.

Никто не произнес ни слова. Наверное, только Сьюзен знала (и неожиданно поняла, что знает) о страстных желаниях, надеждах и чувствах, витавших в салоне этого длинного автомобиля.

Она осознала это совершенно внезапно, будто укололась об эту мысль.

Ничего так и не произошло. За долгий ужин, который только что завершился, не было сказано ничего хотя бы сколько-нибудь провокационного.

И все же Сьюзен вдруг ощутила какое-то странное волнение. Она посмотрела на плечи двух мужчин, Дуэйна и Диксона, сидевших рядом друг с другом. Диксон сидел прямо и ровно; его плечи казались застывшими. «Он воспринял все довольно спокойно, – подумала Сьюзен, – неужели догадался, что Идабель притворилась? Или все еще размышлял над этой новостью? Скрывалось ли что-то за его молчанием? Может, она недооценила Диксона и его реакция окажется жесткой?» Сьюзен нахмурилась – ситуация и без того была весьма опасной.

Они прибыли в отель. После многозначительной тишины в салоне автомобиля они резко окунулись в атмосферу праздника с его яркими огнями, толпой нарядных людей и веселых мелодий в исполнении оркестра, и это взбодрило их. Даже Диксон словно очнулся от задумчивости и, когда они наконец вошли в бальный зал и Дуэйн с миссис Лэшер закружились в вихре танца, тоже пригласил Сьюзен на танец.

Они оставили майора, постоянно улыбавшегося и покупавшего сигареты у девушки в голубых брюках.

Мимолетное оживление, с каким Диксон попросил Сьюзен о танце, сразу исчезло. Он танцевал неплохо, но без особого воодушевления и хранил молчание. Сьюзен раз или два взглянула ему в лицо; его серые глаза смотрели прямо перед собой, а лицо было бледным и казалось застывшим.

Вскоре Сьюзен воскликнула:

– Вот Идабель!

Диксон сразу сбился с ритма. Сьюзен выправила шаг, ловко переступая ногами в серебристых босоножках, и Идабель, крупная, разрумянившаяся, в жемчугах, протанцевала мимо них в объятиях Дуэйна. Она улыбнулась Диксону.

Брови Диксона сошлись в прямую темную линию, и сжатые губы побелели.

– Мне жаль, Диксон, – произнесла Сьюзен. Она попыталась снова подстроиться к его шагу и после паузы добавила: – Пожалуйста, не берите в голову, что я заговорила об этом. Мы все об этом думаем. По-моему, вы ведете себя достойно.

Глядя поверх ее головы, Диксон сделал несколько беспорядочных па и вдруг пробормотал:

– Все произошло так… неожиданно. И, понимаете, я был уверен…

– Почему вы были так уверены?

Он помолчал, а потом выпалил:

– Из-за собаки! – И наступил на ногу Сьюзен. Со спартанским хладнокровием она убрала ногу, а он продолжил:

– Тряпичная собака… И зеленые шторы. Если бы я знал, что речь идет о таких больших деньгах, вряд ли я пришел бы к… Идабель. Но потом, когда я узнал и появился этот другой… парень, мне, конечно, захотелось остаться!

Диксон сделал паузу, и Сьюзен почувствовала, как его рука напряглась на ее талии. Она подняла голову и заметила, что его лицо побелело, а глаза засверкали.

– Дуэйн! – хрипло проговорил он. – Я его ненавижу. Я мог бы убить его голыми руками.

Следующим танцем объявили танго, и Сьюзен танцевала его с Дуэйном. Его глаза сияли, а лицо раскраснелось от возбуждения и веселья. Он был прирожденным танцором, и Сьюзен расслабилась от безупречной легкости его шагов. Он крепко прижимал ее к себе, отвешивал изящные комплименты, а Сьюзен какое-то время просто наслаждалась быстрым кружением прекрасного аргентинского танца. Вскоре мимо прошли Идабель и Диксон, и она вновь увидела его застывшее бледное лицо и слезившиеся глаза Идабель на порозовевшем лице.

Остаток того, что, вероятно, можно было назвать идеальным танцем, оказался для Сьюзен несколько скомканным. Она была занята своими заботами – например, потребовалось поправить цветы на плече. И, когда танец закончился, Сьюзен ускользнула.

Белый шифон колыхался вокруг нее, а гардении источали нежный аромат, когда она укрылась в телефонной будке. Убедившись, что цветы надежно закреплены на плече, Сьюзен перевела дыхание и, слабо улыбнувшись, набрала хорошо знакомый номер. Это вошло у нее в привычку – звонить Джиму Бирну, приятелю-газетчику, стоило ей зайти в тупик. Сейчас он был ей нужен. Немедленно.

– Джим… Джим, – произнесла она в трубку. – Это Сьюзен. Слушай. Надень фрак и приезжай как можно скорее в отель «Дайк». Зал с канделябрами.

– Что случилось?

– Ну, я тут кое-что затеяла… И все зашло дальше, чем я предполагала.

– Ты умеешь заставить людей нервничать, Сью, – заметил Джим. – Что на сей раз?

– Поторопись, Джим! Я серьезно. – У нее перехватило дыхание. – Я… я боюсь, – призналась она.

– Я скоро буду. Жди около двери. – В трубке щелкнуло, и Сьюзен обессиленно прислонилась к стене телефонной будки.

Она вернулась в зал. Идабель Лэшер, розовощекая и взволнованная, майор Бригс и двое молодых людей стояли рядом и беседовали. Идабель вздохнула с облегчением. Пока они держались вместе и оставались в этом зале в окружении сотни свидетелей, все было в порядке. Конечно, в порядке. Люди не убивают на глазах у всех.

Идабель вспомнила о своих обязанностях приглашающей стороны и предложила всем обратиться к гадалке.

– Говорят, она очень опытная, – пояснила Идабель. – Профессионал, а не какая-то мошенница. У нее есть помещение в одном из залов.

– Конечно, моя дорогая, – сразу ответил майор Бригс. – Сюда?

Она положила ладонь на его руку и, с Дуэйном по другую сторону, двинулась вперед, а Диксон и Сьюзен последовали за ними. Сьюзен бросила тревожный взгляд в сторону входа. Но Джим никак не мог бы добраться сюда быстрее чем за полчаса, а к тому времени они уже успеют вернуться.

– Это майор убедил Идабель, что Дуэйн – ее сын? – спросил Диксон.

Сьюзен помедлила.

– Не знаю, – тихо ответила она, – насколько сильным было влияние майора.

Ее предосторожность не увенчалась успехом. Когда они вышли из бального зала и свернули в коридор, Диксон резко обернулся к ней.

– Это еще не конец, – заявил он с раздражением, вспыхнувшим в нем, еще когда они танцевали.

Сьюзен промолчала, потому что в этот момент майор Бригс поманил их к себе из дверного проема.

– Вот здесь, – сообщил он театральным шепотом, когда они приблизились. – Идабель уже там. Вы не поверите, гадалка берет целых двадцать долларов за сеанс!

Помещение было небольшим, вероятно, комната для частных вечеринок. В углу было устроено нечто вроде палатки со шторами в полоску. Возможно, из-за гонорара – но гадалка, похоже, не пользовалась особой популярностью; по крайней мере, других ожидающих не было, и никто не подходил к двери, кроме коридорного с подносом в руке, который внимательно оглядел их, пробормотал нечто вроде «Мистер Хэймоу»[32] и удалился. Дуэйн с беззаботным видом уселся в кресло и закурил. Майор, казалось, немного нервничал и беспокойно ходил по комнате. Диксон стоял позади Сьюзен. Странно, но она ощущала его ненависть к человеку, развалившемуся в кресле, как нечто осязаемое, способное испускать волны. Сьюзен чувствовала опасность все острее. Разумеется, опасности не было – до тех пор, пока они держались вместе.

Занавески шатра зашевелились и раздвинулись, и появилась Идабель, улыбаясь и подзывая Сьюзен.

– Заходите, дорогая, – сказала она. – Она хочет видеть и вас.

Сьюзен сомневалась. Но, в конце концов, пока эти трое вместе, ничего не должно случиться.

Диксон бросил на нее быстрый взгляд, и Сьюзен пересекла комнату.

Ее тревога усилилась, когда она обнаружила, что для придания, вероятно, большей таинственности занавески образовывали узкий проход, по которому нужно было пройти несколько поворотов, прежде чем выйдешь к закрученному занавесу, знаменовавшему центр лабиринта, – прямо к гадалке.

Сьюзен подавила беспокойство и села на подушки рядом с Идабель. Гадалка в египетском костюме, с французским акцентом и с манерой Сивиллы начала говорить. За занавесками и гулом ее голоса Сьюзен почти не слышала, что происходило «снаружи», хотя ей показалось, будто кто-то что-то произнес.

Внезапно раздался сильный глухой звук. Сьюзен напряглась и выпрямилась, гадалка замерла, шумно дыша, а лицо Идабель Лэшер из розового стало бледно-лиловым.

– Что это? – сдавленно прошептала Идабель.

– Это выстрел – вон там! – закричала гадалка.

Сьюзен спотыкалась, шаря в складках драпировки и пытаясь найти выход из запутанного лабиринта штор и выбраться отсюда. Потом они вдруг оказались за занавесками и уставились на фигуру, которая скорчилась на полу, а в дверь из коридора хлынули люди, и повсюду царила неразбериха.

Это был майор Бригс. В него стреляли, и он погиб, а оружия нигде не было.

Сьюзен почувствовала дурноту и слабость и, после одного долгого взгляда на тело майора, отвернулась к окну. Идабель плакала, ее лицо покрылось пятнами. Диксон стоял рядом с ней, и тут вдруг кто-то закрыл дверь в коридор. Послышался пронзительный голос коридорного – того, кто забрел в комнату в поисках мистера Хэймоу.

– Вообще никто, – говорил он, – никто не выходил отсюда. Я находился в конце коридора, когда услышал выстрел, а это единственная комната на этой стороне, которая не заперта и сегодня используется. Поэтому я побежал сюда, и могу поклясться, что никто не выходил из комнаты после выстрела. Не раньше, чем я сюда добрался.

– Здесь кто-нибудь был, когда вы вошли? Что вы видели? – спросил управляющий – толстый, взволнованный, но державший дверь за собой закрытой от дальнейшего вторжения.

– Только этот мужчина на полу. Он был уже мертв.

– А в комнате никого?

– Нет. В тот момент. Но едва я добрался до него, в комнату вбежали люди. И эти три женщины вышли из помещения.

Управляющий посмотрел на Идабель и Сьюзен.

– Он был с вами? – обратился он к Идабель.

– Да, да, – всхлипнула она. – Это майор Бригс.

– Я послал за полицией, – сообщил он. – Вы – те, кто его сопровождал… Сколько вас всего?

– Только мисс Дэйр и я, – ответила Идабель. – И… – она показала на Диксона и Дуэйна, – эти двое мужчин.

– Ясно. Вы оставайтесь здесь. И вы тоже, мисс, – велел он гадалке, – и коридорный. Остальные пройдите в комнату напротив. Извините, но вам придется задержаться там, пока не приедет полиция.

Послышались возмущенный ропот и досадливый шепот; люди смотрели напряженно и испуганно, но все они, только что втиснувшиеся в комнату, медленно из нее вышли под твердым взглядом управляющего.

Он закрыл дверь и бодро произнес:

– А вы будьте добры оставаться тут – полиция скоро прибудет.

– Доктор… – Идабель запнулась. – Нельзя ли позвать доктора?

Управляющий посмотрел на бездыханное тело.

– Тут не нужен доктор, мэм, – вздохнул он. – Скорее… – Он замолчал и стал снова профессионально обходительным. – Мы сделаем все, чтобы поберечь ваши чувства, миссис Лэшер. И в то же время мы были бы очень признательны вам… за помощь. Видите ли, благотворительный бал – это особое мероприятие, и мы должны пока держать произошедшее в тайне. – Управляющий был явно расстроен, но по-прежнему учтив и вежлив. – Сейчас, – добавил он, – я должен сделать кое-какие приготовления. – Он взялся за дверную ручку, а затем снова повернулся к ним и, глядя в пол, выразился совершенно определенно: – Было бы хорошо, если бы никто из вас не пытался уйти. – И он удалился.

Гадалка опустилась на стул и произнесла:

– Боже милостивый, – выразительно и с легким акцентом уроженки Среднего Запада.

Коридорный отошел в угол и молча стоял там в своем нарядном белом костюме и с многозначительным выражением лица. Идабель Лэшер взглянула на лежавшее перед ней тело и вновь зарыдала. Дуэйн попытался утешить ее, а Диксон сунул руки в карманы и сердито уставился в стену.

– Но я не понимаю, – причитала Идабель, – как это могло случиться?

«Странно, – подумала Сьюзен, – что она не спросила, кто это сделал. Это был бы естественный вопрос. Или – почему? Почему мужчину, который, по ее словам, был ей как брат, убили?»

Дуэйн похлопал Идабель по плечу и сказал что-то успокаивающее, а та заломила руки и снова заплакала:

– Как это могло случиться? Мы находились все вместе – он ни на мгновение не оставался один…

Диксон пошевелился.

– Вообще-то оставался, – заметил он. – Он хотел выпить, и я отправился искать официанта.

– Ты забыл упомянуть, – ледяным тоном произнес Дуэйн, – что я пошел с тобой.

– Ты покинул комнату в то же время – это все, что я знаю.

– Мы вышли одновременно. Я остановился, чтобы купить сигарет, и ты исчез. Неизвестно, куда ты ушел, но больше я тебя не видел, пока не вернулся сюда. И ты уже был здесь.

– Что ты имеешь в виду? – Глаза Диксона сверкали на бледном лице, а ладони сжались в кулаки. – Если ты обвиняешь меня в убийстве, скажи прямо, как мужчина, а не какой-то наглый щенок.

Дуэйн тоже был бледным, однако выглядел при этом хладнокровным.

– Хорошо, – кивнул он. – Ты сам знаешь, убил ты его или нет. Мне лишь известно, что когда я вернулся, то нашел его мертвым, а ты уже был здесь.

– Ты…

– Диксон! – воскликнула Идабель. Ее кружева заколыхались, когда она торопливо прошла между двумя молодыми мужчинами. – Прекрати! Я этого не потерплю. Будет достаточно времени для вопросов, когда прибудет полиция. – Она промокнула носовым платком губы, которые все еще дрожали, и подбородок. Пальцы потянулись к горлу, пощупали что-то, судорожно сжались, и Идабель ахнула: – Мой жемчуг!

– Жемчуг? – удивился Диксон, вытаращив глаза, а Дуэйн бросился вперед.

– Жемчуг – он пропал!

Гадалка начала подниматься, словно собираясь защищаться, а глаза коридорного округлились.

– Он явно где-то в комнате, миссис Лэшер, – произнесла Сьюзен. – И полиция его найдет. Пока нет нужды искать. – Она пододвинула к ней стул, и Идабедь беспомощно опустилась на него.

– Том убит… а теперь и мой жемчуг пропал… и я не знаю, кто из двоих Дерек… и я… я не знаю, что делать… – Ее плечи тряслись, лицо было скрыто носовым платком, и полное, затянутое в корсет тело будто сжалось в отчаянии.

Сьюзен осторожно, с мягким сочувствием промолвила:

– Комнату обыщут, миссис Лэшер, каждый квадратный дюйм… включая нас самих. И ничего, – на этом слове она сделала акцент, – они ничего не упустят.

Неожиданно Диксон выступил вперед. Его лицо было напряжено, в глазах блестели зловещие огоньки. Он положил руку на плечо Идабель, чтобы она посмотрела на него, и оттолкнул Дуэйна, который тоже бросился к ней, будто Диксон ей угрожал.

– Почему… почему, Диксон, – запинаясь, произнесла Идабель Лэшер, – ты так странно смотришь? Что это? Не надо, дорогой, ты делаешь мне больно…

– Оставь ее в покое! – крикнул Дуэйн. – Оставь ее в покое! – А потом повернулся к Идабель: – Не обращайте на него внимание. Он не в себе. Он… – Дуэйн схватил Диксона за руку, но тот повернулся, бросил на него злобный взгляд и оттолкнул его с такой силой, что Дуэйн пошатнулся и ухватился за занавески, чтобы не упасть.

– Послушайте, – обратился Диксон к Идабель, – что вы имели в виду, заявив, будто не знаете, кто из двоих Дерек? Что это означает? Вы должны мне ответить. Это нечестно.

Его пальцы сжали ее плечо. Идабель, задыхаясь, смотрела на него, словно под гипнозом.

– Я это и имела в виду, Диксон. Я сказала, что будто бы знаю, только чтобы…

– Что?

По спине Сьюзен побежали мурашки, и она двинулась к двери. Нужно позвать на помощь. Глаза Дуэйна ярко блестели, и смотрел он странно. Он по-прежнему сжимал яркие полосатые занавески, висевшие позади.

Сьюзен сделала еще один бесшумный шаг, а затем еще один к двери, не отрывая взгляда от разыгрывавшейся сцены. Неожиданно Идабель Лэшер посмотрела в лицо Диксону, ее губы слабо шевельнулись, и она произнесла удивительную фразу:

– Как же ты похож на своего отца, Дерек.

Сердце Сьюзен подскочило куда-то к горлу, оставив по ощущениям на своем прежнем месте странную пустоту. Вероятно, она успела еще немного приблизиться к двери – но не была в этом уверена, потому что внезапно, пока мать и сын внимательно глядели друг на друга, Дуэйн со своей бледной физиономией и странным блеском глаз куда-то исчез.

Сьюзен решила бежать. Выскочить за дверь и позвать на помощь. В этой комнате назревало еще одно убийство, а она никак не могла этому помешать, даже громко предупредить не могла. Вскоре вновь возникла темная фигура Дуэйна. И в руке у него был пистолет.

– Боже мой! – воскликнула гадалка.

Коридорный моментально скрылся за стулом.

– Называйте его своим сыном, если хотите, – отрывисто и сбивчиво произнес Дуэйн, обращаясь и к миссис Лэшер, и к Дереку. – Тогда ваш сын – убийца. Он убил Бригса. Он спрятался в этих занавесках, а когда комната наполнилась людьми, спокойно вышел. Он оставил там свой пистолет. Вот этот. Не двигайтесь. Одно слово или жест любого из вас – и я буду стрелять. – Дуэйн замолчал, чтобы перевести дыхание. Он усмехался. – Не двигайтесь, – резко повторил он. – Я передам тебя полиции, мистер Дерек. И тогда, возможно, вы, мадам, не станете так торопиться назвать его сыном. Это его оружие. Он убил им Бригса, потому что Бригс благоволил ко мне. Он знал это – и совершил это из мести.

Дуэйн пересек комнату плавными шагами, держа пистолет наготове, глядя то на одного из них, то на другого. Сьюзен не сомневалась, что любая оплошность приведет к смертельному выстрелу. «Он собирается сбежать, – думала она, – он собирается сбежать. И я ничего не могу сделать. Он обезумел от ярости. Обезумел от страшного возбуждения после первого убийства».

Дуэйн заметил, как блеснули ее глаза. Сейчас он находился рядом с ней, так близко, что мог бы коснуться рукой. И он крикнул:

– Это все ты сделала! Ты ей посоветовала! Ты была на его стороне! Ну…

Дуэйн уже приблизился к двери, и никто не мог ему помешать. Он злорадствовал, перед ним лежал путь к спасению. В избытке страшного торжествующего возбуждения он воскликнул:

– Я застрелю тебе первой, жаль, что ты такая хорошенькая! Но я сделаю это.

«Это все из-за уверенности, – оцепенело подумала Сьюзен. – Идабель настолько уверена, что Дерек – это Диксон, что Дуэйн все понял. Сообразил, что продолжать в том же духе бесполезно. И догадался, когда я сказала про жемчуг, что мне все известно».

Она ощутила странное головокружение. Что-то надвигалось. Хотя Сьюзен и была на грани обморока, но чувствовала, как что-то движется, а конкретно – дверь позади Дуэйна. Двигалась она очень медленно и тихо.

Сьюзен зажмурилась. Если бы только Идабель и Дерек не видели, как открывается дверь…

Дуэйн рассмеялся.

Дерек сделал шаг, Идабель попыталась оттолкнуть его, и пистолет дергался в руках у Дуэйна, и… Внезапно дверь словно отбросила Дуэйна в сторону, раздался звон стекла и шум голосов. Сьюзен заметила только, что кто-то схватил Дуэйна со спины и прижал его руки к бокам. Дуэйн ахнул, его пальцы разжались и выронили оружие.

Затем кто-то потащил Дуэйна прочь; Сьюзен подумала, что там полиция. И осознала, что рядом с ней стоит Джим Бирн. Он выглядел весьма привлекательно во фраке и с белым галстуком, и при этом был сердитым.

– Иди домой, Сью, – сказал Джим. – Убирайся отсюда.

Сьюзен не могла ни говорить, ни двигаться. Он посмотрел на нее так, словно в комнате никого больше не было, достал носовой платок и вытер им лоб.

– За последние пять минут я постарел на десять лет, – заявил Джим и огляделся по сторонам. Увидел тело майора Бригса на полу, Идабель Лэшер и Дерека, гадалку и коридорного.

– Это миссис Джереми Лэшер? – спросил он у Сьюзен.

Миссис Лэшер открыла глаза и снова закрыла их.

Джим внимательно посмотрел на пистолет в своей руке, положил его в карман и отрывисто проговорил:

– Ты можешь ненадолго остаться, Сьюзен. Пока не выслушаю всю историю. Кто застрелил майора Бригса?

Она шевельнула губами, а Дерек выпрямился и воскликнул:

– Это мой пистолет! Но я не убивал майора Бригса… Я не жду, что кто-нибудь мне поверит, но я действительно этого не делал.

– Он не убивал, – устало подтвердила Сьюзен. – Майора Бригса застрелил Дуэйн. Пусть это и оружие Дерека, но убийство совершил Дуэйн.

Джим не стал подвергать сомнению ее слова, а Дерек нетерпеливо спросил:

– Откуда вы знаете? Вы можете это доказать?

– Думаю, да, – кивнула Сьюзен. – Понимаете, во время танца с Дуэйном я поняла, что у него пистолет. Он лежал в его кармане. Тогда я и позвонила тебе, Джим. Но я опоздала.

– Но как… – начал он.

– Когда Дуэйн обвинил Дерека, на самом деле он описал то, как сам убил майора Бригса и спрятался с оружием в занавесках. А когда комната заполнилась людьми, он спокойно смешался с ними, будто тоже пришел из коридора. Мы все смотрели на майора Бригса. Дуэйн завладел пистолетом Дерека и знал, что это приведет к Дереку и вину возложат на него, у него были все основания отомстить майору Бригсу.

Идабель открыла глаза.

– Почему Дуэйн убил майора Бригса? – спросила она.

– Полагаю, потому что майор Бригс поддержал его. Видите ли, – добавила Сьюзен, – один из претендентов должен был быть самозванцем. А нападение на майора Бригса прошлой ночью наводило на мысль, что он либо слишком много знал, либо сам был заговорщиком. Точное совпадение историй (особенно умно со стороны майора Бригса) и факт, что Дуэйн появился спустя время, нужное для поиска претендента, подходящего под описание вашего сына, мне показались признаком сговора. К тому же сама ситуация предполагала самозванство. Но без заговора было не обойтись. Кто-то должен был рассказать одному из претендентов о важных деталях, и прежде всего о детских вещах – тряпичной собаке, – Сьюзен слабо улыбнулась, – и плюшевом медведе. Этот кто-то должен был давно вас знать и видеть эти вещи до того, как вы убрали их в сейф. Кто-то, знавший всю вашу историю.

– Вы имеете в виду, что майор Бригс спланировал заявление Дуэйна – спланировал все это? Но почему… – Глаза Идабель вновь наполнились слезами.

– Есть только одна возможная причина, – ответила Сьюзен. – Он, вероятно, очень нуждался в деньгах, и Дуэйн, получив тридцать миллионов долларов, должен был разделить добычу с ним.

– Тогда Дерек… я имею в виду, Диксон… в смысле, вот он, – смущенно пробормотала Идабель, вцепившись в Дерека, – он действительно мой сын?

– Вы знаете, что это он. Вы сами поняли это, когда прислушались к голосу сердца, а не рассудка. Однако есть и рассудочное доказательство. Он – это Дерек.

– Он… это… Дерек, – повторила Идабель, жадно ловя слова Сьюзен. – Вы уверены?

– Да. Он Дерек. Видите ли, я кое о чем забыла. О чем-то врожденном, не меняющемся на протяжении всей жизни. О чувстве ритма. У Дерека его нет и никогда не было. А Дуэйн – прирожденный танцор.

– Слава богу! – воскликнула Идабель.

Она посмотрела на Сьюзен, на Дерека и неожиданно успокоилась. Идабель быстро поднялась, взглянула на тело майора Бригса и спокойно произнесла:

– Мы постараемся сохранить часть этого в тайне. Я прослежу, чтобы все было сделано прилично – в конце концов, бедный старина действительно любил комфорт. Если кто-нибудь спросит управляющего отелем о моих жемчужинах…

Сьюзен испуганно схватилась за свое украшение из гардений.

– Совсем забыла о ваших жемчужинах. Они здесь. – Она пошарила среди цветов, нащупала нитку струящейся красоты и протянула ее Идабель. – Я взяла это у Дуэйна, пока мы танцевали.

– Дуэйн, – вздохнула Идабель. – Но… – Она взяла драгоценность и улыбнулась: – Они снова у меня!

– Он украл жемчуг, когда танцевал с вами. Во время следующего танца вы прошли мимо, и я заметила, что на вашей шее нет украшений.

Джим повернулся к Сьюзен и спросил:

– Ты уверена? Я услышал вкратце эту историю. Вряд ли, что ложный «наследник» отважился бы на такой риск. Не с тридцатью миллионами в кармане, так сказать.

– Это предназначалось для майора, – пояснила Сьюзен. – По крайней мере, я так полагаю. Скоро выяснится, что ему очень нужны были наличные, причем срочно. Дуэйн, вероятно, не хотел так сразу просить денег у миссис Лэшер, поэтому майор предложил вариант с жемчугом. И Дуэйн был не в том положении, чтобы отказать майору в его требовании. Но жемчуг у него пропал, потому что я взяла его. Они с майором, наверное, поссорились, и Дуэйн, предвидевший, что будет должен Бригсу до конца его жизни, уже подумывал о возможности убийства. Добравшись до Идабель, он ведь больше не нуждался в майоре. Дуэйн вооружился пистолетом Дерека после того, как попытка инсценировать несчастный случай провалилась. Решение миссис Лэшер устранило последнюю ценность, которую майор представлял для Дуэйна, и превратило Бригса в одну лишь угрозу. Похоже, у него не было конкретного плана, что именно делать и как, – он согласился с требованием майора достать жемчуг, поскольку в тот момент это было проще всего. Однако Дуэйн был готов и жаждал убить его. А когда заметил, что жемчуг из его кармана исчез, то, вероятно, догадался, что это я его взяла. И он решил немедленно избавиться от майора Бригса, пока тот не успел что-нибудь рассказать, потому что миссис Лэшер поверила бы в любую его историю. Позднее, когда я сказала, что полиция обыщет комнату, он понял, что я все знаю. И мне известно – пистолет был где-то здесь.

– Вот почему вы посоветовали мне объявить, что я признаю сыном Дуэйна? – спросила Идабель Лэшер.

Сьюзен вздрогнула, стараясь не смотреть на лежавшее на полу тело.

– Нет. Я не хотела… убийства. Я только думала, что это поможет выявить заговор, очевидно существовавший в данном деле.

– Вот и полиция, – сообщил Джим.

«Странно, – думала Сьюзен позднее, сидя в машине Джима, в платье с белыми шифоновыми оборками и с зеленым бархатным шарфиком, защищавшим шею от холодного ночного ветра. Аромат гардений смешивался с запахом сигарет Джима. – Странно, что часто мои приключения заканчиваются именно так: в молчаливой поездке домой в машине Джима».

Она взглянула на него и произнесла:

– Полагаю, ты знаешь, что сегодня спас мне жизнь.

Его губы сжались в слабом свете от приборной панели. После паузы он спросил:

– Как ты выяснила, что жемчуг у него в кармане?

– Почувствовала, – ответила Сьюзен. – И ты не представляешь, как легко было взять его. Кажется, у меня могла бы сложиться удачная карьера карманника, не будь я наделена совестью.

Светофор сменился на желтый, а затем на красный, и Джим остановился. Он повернулся и посмотрел на Сьюзен сквозь сумерки, а затем медленно взял ее руку в свои теплые ладони, прежде чем снова зажегся зеленый свет.

Эрл Стэнли Гарднер

Эрла Стэнли Гарднера (1889–1970) принято обсуждать с точки зрения его потрясающей продуктивности и самого известного персонажа – Перри Мейсона. Я тоже делал это, когда не раз писал о нем. Но данная точка зрения зачастую обходит молчанием то, каким прекрасным рассказчиком он был и как тщательно выстраивал свои детективные истории.

Ричард Левинсон и Уильям Линк, знаменитые создатели «Коломбо», «Она написала убийство» и других телесериалов, называли Гарднера наряду с Эллери Куином и Джоном Диксоном Карром величайшими мастерами детективных головоломок.

Гарднер – удивительно плодовитый автор, он создал огромное число персонажей для бульварных журналов, прежде чем написал свой первый роман о Перри Мейсоне – «Дело о бархатных коготках» (1933). В 1911 году он сдал экзамен на адвоката и занимался юридической практикой около десяти лет. Зарабатывал немного, поэтому начал сочинять художественные произведения, продав свой первый детектив в бульварный журнал в 1923 году. В течение следующего десятилетия Гарднер печатал около 1,2 миллиона слов в год, что эквивалентно полноценному роману каждые три недели.

Мейсон, неподкупный адвокат, стал самым продаваемым персонажем детектива в американской литературе: было продано 300 миллионов экземпляров более восьмидесяти романов (хотя Майк Хаммер Микки Спиллейна[33] обошел его по количеству проданных книг). По мотивам книг Гарднера был снят сериал «Перри Мейсон» с Рэймондом Берром в главной роли, с успехом транслировавшийся в течение девяти лет (1957–1966).

Большинство героев «журнальных» рассказов и повестей Гарднера были преступниками, в том числе и Лестер Лейт – персонаж, действующий более чем в семидесяти новеллах автора. Лейт работал и как детектив, и как последователь Робин Гуда, ставшего весьма популярным во времена Великой депрессии. Лейт крал у богатых, но только у тех, кто сам мошенничал, и отдавал деньги на благотворительность, оставляя двадцать процентов себе на «восстановление».

Он наслаждался красивой жизнью, просматривая газеты в комфортном пентхаусе в поисках информации о новых ограблениях, которые нужно было расследовать, чтобы вернуть украденные сокровища. Его камердинер Бивер, прозванный Лейтом «Скатл», является секретным агентом сержанта Артура Экли. Лейт, конечно, знает, что его слуга – агент, и использует камердинера для распространения дезинформации, чтобы запутать и сбить с толку полицейского. Впервые рассказ «Строго наоборот» был опубликован в номере журнала «Detective Fiction Weekly» 29 марта 1941 года.

Строго наоборот

Во взгляде Лестера Лейта мелькнул веселый огонек, когда он оглядел своего камердинера, который на самом деле был вовсе не камердинером, а агентом под прикрытием, подосланным сержантом Экли шпионить за ним.

– Значит, тебе не нравятся фанатичные священники из Восточной Индии, Скатл?

– Нет, сэр, – ответил тот. – Не хотел бы я, чтобы они взяли мой след.

Лестер Лейт достал сигарету из ящичка и щелкнул зажигалкой.

– Скатл, какого черта индийским священникам брать чей-то след?

– Если я скажу, сэр, вы подумаете, будто я пытаюсь заинтересовать вас новым преступлением. Но именно это преступление и навело меня на мысль об индийских священниках.

– Неужели?

– Да, сэр. Я размышлял об убийстве Джорджа Навина.

Лестер Лейт укоризненно посмотрел на шпиона:

– Скатл, ты хочешь заинтересовать меня этим преступлением?

– Нет, вовсе нет! Хотя, если бы вы заинтересовались им, то заметили бы, что это дело будто специально «заточено» под вас.

Лестер Лейт покачал головой:

– Нет, Скатл. Как бы мне ни нравилось заниматься расследованием преступлений, я не могу позволить себе это. Видишь ли, для меня это умственная тренировка. Я люблю читать газетные заметки о преступлениях и размышлять о том, каким может быть решение загадки.

– Да, сэр, как раз это преступление из тех, над которыми вы любите порассуждать.

Лестер Лейт вздохнул:

– Нет, Скатл, я не решусь в него ввязаться. Сержант Экли узнал об этом моем хобби, и теперь он уверен, что я какой-то суперпреступник, похищающий у грабителей их незаконную добычу. И я ничего не могу поделать, чтобы разубедить его. В общем, я счел необходимым отказаться от своего увлечения.

– Ну, – сказал камердинер, – думаю, сержанту Экли нет нужды знать обо всем, что происходит в стенах вашей квартиры, сэр.

Лестер Лейт печально покачал головой.

– Да, и все же, Скатл, сержант Экли каким-то невероятным образом узнает о моих размышлениях.

– Вы читали что-нибудь об убийстве Джорджа Навина?

Лестер Лейт нахмурился.

– Не был ли он замешан в каком-то похищении драгоценных камней, Скатл?

– Да, сэр. Он был исследователем и проводил много времени в индийских джунглях. Полагаю, вы слышали о многих его исследованиях – насчет храмов в джунглях, сэр?

– А что насчет них, Скатл?

– Индия – это страна сокровищ, золота и рубинов. В некоторых районах первобытных джунглей жители щедро расходуют свое богатство на идолов. В отдаленной части джунглей, в секте, известной как шиваиты, находится храм, посвященный Винаяке, князю злых духов, и в нем хранился прекрасный рубин размером с голубиное яйцо в золотой оправе, на котором были вырезаны буквы на санскрите.

– Скатл, ты возбуждаешь мое любопытство, – заметил Лестер Лейт.

– Я сожалею, сэр.

– Ладно, Скатл, давай больше не будем об этом. Так уж получается, что одно ведет к другому, а потом… Но скажи мне одно: вероятно, этот драгоценный камень оказался у Джорджа Навина?

– Да, сэр. Ему удалось вытащить его из храма, хотя он в этом так и не признался, но в одной из его книг, посвященных своеобразным религиозным сектам в Индии, есть фотография рубина – а власти утверждают, что в храме сфотографировать его невозможно. Так что Навину, полагаю, удалось завладеть рубином и привезти его в Америку.

– Эта фотография была опубликована в одной из газет после смерти Навина? – уточнил Лестер Лейт.

– Да, сэр. Она у меня здесь.

Агент полез в карман пальто и вытащил газетную вырезку.

Лейт помедлил, а затем неохотно взял ее.

– Я не должен смотреть. Но я посмотрю, Скатл. И после этого больше не говори мне об этом.

– Хорошо, сэр.

Лейт взглянул на газетную фотографию.

– В книге Навина изображение лучше?

– Да, сэр, полноразмерная фотография.

– И, как я понимаю, Скатл, индийские священники возражали против разграбления храма?

– Разумеется, сэр. Похоже, они придавали камню серьезное религиозное значение. Может, вы помните, как четыре или пять месяцев назад, вскоре после выхода книги, дом Навина попытались ограбить? Навин выстрелил в грабителя из пистолета сорок пятого калибра.

– Грабитель был из Восточной Индии? – уточнил Лестер.

– Да, сэр. Индийский священник той секты, что проводила службы в храме в джунглях.

– Ну, хватит, Скатл, я больше ничего не хочу об этом слышать. Однако странно, что Навин не предпринял мер предосторожности.

– Он их предпринял, сэр. Нанял телохранителя – парня по имени Артур Блэр и детектива Эда Спрингера. Они находились с ним постоянно.

– Дома были только они трое?

– Нет, сэр. Их было четверо. Еще Роберт Ламонт, личный секретарь.

– Он сопровождал Навина в его путешествиях?

Скатл Шпион кивнул.

– Были какие-нибудь слуги? – осведомился Лейт.

– Только приходящая служанка, которая работала днем.

Лейт нахмурился и произнес:

– Скатл, не отвечай, если это еще больше возбудит мое любопытство. Но как, черт возьми, человека могли убить, если с ним постоянно находились два телохранителя и секретарь?

– Этого, сэр, полиция так и не поняла. Мистер Навин спал в комнате, которая считалась защищенной от взлома. На окнах были стальные засовы, дверь запиралась на кодовый замок, а за дверью всю ночь дежурил охранник.

– Как в спальню поступал воздух?

– Через какую-то вентиляционную систему, она обеспечивала циркуляцию воздуха, но не позволяла никому получить доступ в комнату, сэр.

– Не продолжай, Скатл. Я просто не должен об этом слышать.

– Но, сэр, – вкрадчиво заметил шпион, – вы уже так много услышали, что следует продолжить и удовлетворить ваше природное любопытство.

Лестер Лейт вздохнул:

– Хорошо, Скатл. Что же случилось?

– Навин отправился спать, сэр. Блэр и Спрингер, телохранители, обошли комнату, убедившись, что стальные засовы заперты изнутри и окна закрыты. Это было около десяти часов вечера. Около десяти сорока Боб Ламонт, секретарь, получил важную телеграмму, которую хотел передать мистеру Навину. Он велел телохранителям открыть дверь и тихо позвать Навина, чтобы выяснить, не спит ли он. Навин сидел в постели и читал. Секретарь пробыл там пятнадцать или двадцать минут. Охранники не знают точно, что произошло, потому что они сидели снаружи, но, похоже, это было, по словам Ламонта, обычное деловое совещание. Вскоре Ламонт вышел, и охранники закрыли дверь. В полночь Артур Блэр ушел, а Эд Спрингер нес вахту до четырех часов утра. В четыре Блэр сменил Спрингера, а в девять часов явился секретарь с утренней почтой. У них было так принято, сэр. Секретарь входил в комнату с утренней почтой и обсуждал ее, пока мистер Навин принимал ванну и брился. Охранник открыл дверь, и Ламонт вошел. Блэр слышал, как он сказал мистеру Навину: «Доброе утро» – и пересек комнату, чтобы открыть засовы. И тут охранник услышал крик Ламонта. Джорджа Навина убили, перерезав ему горло. И все в комнате перерыли, даже мебель, и разобрали на части.

Теперь Лестер Лейт даже не пытался скрыть своего интереса.

– В какое время было совершено преступление, Скатл? – спросил он. – Судмедэксперт, проводивший вскрытие, мог бы это определить.

– Примерно в четыре часа утра, сэр.

– Как же преступник попал в комнату?

– Вот этого, сэр, – сказал агент, – полицейские так и не поняли. Все окна были закрыты, а засовы заперты изнутри.

– И убийство совершили примерно в то время, когда сменялась охрана?

– Да, сэр, – подтвердил камердинер.

– В общем, любой из охранников может быть заподозрен, а, Скатл?

– На самом деле, сэр, они оба находятся под подозрением. Но у них отличные рекомендации.

– Что ж, – сказал Лейт, – а убийца получил рубин?

– Ну, сэр, рубина вообще не было в спальне. Камень хранился в специально сконструированном сейфе, который находился в тайнике. Никто не знал о существовании этого сейфа, кроме Джорджа Навина и двух его телохранителей. И, конечно, секретаря. Естественно, обнаружив тело, мужчины сразу бросились к сейфу и открыли его. И увидели, что камень исчез. Полиция не смогла отыскать никаких отпечатков пальцев на сейфе, но они нашли кое-что весьма любопытное. Полицейские полагают, что преступник проник в комнату через одно из окон на восточной стороне. На мягкой почве под окном остались следы, и еще на земле виднелись круглые отметины в том месте, где в нее упиралось основание бамбуковой лестницы.

– Бамбуковой?

– Да, сэр. Это, конечно, указывает на то, что убийцами были индийцы, сэр.

– Но как они могли проникнуть через стальные засовы, запертые изнутри, убить человека, выбраться через окно, закрыть окно и запереть засовы изнутри?

– В том-то и проблема, сэр.

– Значит, – заключил Лейт, – телохранители в этом не замешаны. Будь они замешаны, то позволили бы убийце войти через дверь. Но неизвестно, как преступник сумел завладеть драгоценным камнем.

– Совершенно верно, сэр.

– Что сейчас делает полиция?

– Допрашивает всех мужчин. То есть, сэр, слуг и телохранителей. Ламонт вышел из дома сразу после разговора с Навином и отправился на конфиденциальное совещание с адвокатом Навина, Дюрингом. У адвоката есть стенографистка, молодая леди Эдит Скиннер, так что Ламонт может отчитаться за каждую минуту, проведенную там.

– Я так понимаю, что их совещание длилось всю ночь?

– Да, сэр. Совещание было весьма важным. Дело касалось юридических вопросов в области подоходного налога и издательских прав.

– Они выбрали необычное время для совещания, – заметил Лестер Лейт.

– Да, сэр, но тут уж ничего не поделаешь, мистер Ламонт очень много работал. Похоже, мистер Навин был довольно своеобразен и требовал к себе повышенного внимания. Когда адвокат сказал, что изучение записей и прочего займет более восьми часов, Навин устроил такой скандал, что в конце концов Ламонт согласился поработать всю ночь.

– Во сколько Ламонт покинул совещание? – спросил Лейт.

– Около восьми часов утра. Они спустились позавтракать, а потом Ламонт поехал домой, чтобы успеть подготовить утреннюю почту для мистера Навина.

– Полиция, конечно, подозревает Блэра и Спрингера?

– Да, сэр, потому что сложно представить, чтобы кто-нибудь вошел в спальню без разрешения одного из охранников. И, опять же, факт, что убийство произошло во время смены охраны, вероятно, указывает на то, что виновен либо Спрингер – он выбрал время так, чтобы можно было свалить вину на Блэра, либо Блэр, и он совершил преступление, едва заступив на дежурство, чтобы подозрение пало на Спрингера.

– Должен заметить, довольно изящная задача, – усмехнулся Лестер Лейт. – Она наверняка займет сержанта Экли.

– Да, сэр, – кивнул камердинер, – и это еще раз доказывает, как изобретательны индийцы.

– Хитроумное убийство… за исключением одной детали.

Глаза камердинера заблестели от любопытства.

– Что за деталь, сэр? – осведомился он.

– Нет, нет, Скатл. Если я скажу тебе, это будет нарушением договора, который я заключил сам с собой. Я решил, что больше не стану заниматься теоретическим расследованием преступлений.

– Но я все же очень хотел бы, сэр, – просительным тоном произнес камердинер, – узнать, что это за деталь.

Лестер Лейт глубоко вздохнул.

– Нет, Скатл. Не искушай меня.

Он откинулся на кресле, скрестив ноги на подставке с подушками и глядя на сигаретный дым.

– А знаешь, Скатл, – проговорил он почти мечтательно, – мне так хочется провести эксперимент.

– Эксперимент, сэр?

– Да, психологический эксперимент. Однако для него потребовалось бы кое-что. Мне нужны три пятидесятидолларовые купюры и пятьдесят однодолларовых купюр, Скатл. А также бриллиантовая булавка для галстука, копия рубина, украденного из дома Навина, и привлекательная хористка.

Эдвард Х. Бивер, агент под прикрытием, работавший непосредственно под началом сержанта Артура Экли, но известный Лестеру Лейту как Скатл, смотрел на сержанта, сидя по другую сторону обшарпанного стола в полицейском управлении.

Сержант Экли лукаво подмигнул ему и сказал:

– Повтори-ка еще раз этот список, Бивер.

– Три пятидесятидолларовые купюры, пятьдесят однодолларовых купюр, большая бриллиантовая булавка, копия украденного рубина и хористка.

Сержант Экли швырнул карандаш.

– Он над тобой подшутил, – буркнул он.

Агент упрямо покачал головой:

– Вовсе нет. Просто он так работает. Каждый раз, пускаясь в свои авантюры, Лейт просит кучу вещей, и эти списки на первый взгляд представляются безумными и лишенными всякого смысла. И каждый раз все вещи оказываются частью тщательно продуманного плана, который приводит к победе Лейта и к поражению мошенников – и нас.

Сержант Экли решительно отмахнулся:

– Бивер, на сей раз Лейт просто водит тебя за нос. Он никак не сможет использовать эти вещи, чтобы раскрыть преступление. На самом деле теперь у нас есть доказательства, указывающие на то, что убийство совершили три индийца. Мы получили прямую наводку от стукача, курирующего индийский сектор.

– Неважно, сержант, индийцы это совершили или нет, – возразил агент. – Уверяю вас, что Лестер Лейт серьезно отнесся к делу и собирается использовать все эти штуки, чтобы в итоге завладеть рубином.

– Нет, – покачал головой сержант Экли, – ты перестарался, Бивер. Ты зашел слишком далеко, пытаясь заинтересовать его этой проблемой.

– Но что еще я мог сделать? Каждый раз, когда он справляется с работой, вы с триумфом набрасываетесь на него, в убеждении, что наконец-то загнали его в угол, и каждый раз он уворачивается и оставляет вас с носом. В результате Лестер Лейт понимает, что вы каким-то образом узнаете обо всем, чем он занимается. Даже удивительно, что он пока не заподозрил меня.

– Что ж, – холодно произнес сержант Экли, – можешь больше не удивляться, Бивер, потому что теперь Лейт тебя заподозрил. Иначе он просто не выдал бы всю эту чушь.

– Если это чушь, – огрызнулся он, – то он зря тратит кучу денег.

– О чем ты?

Бивер развернул утреннюю газету, лежавшую на столе у сержанта.

– Взгляните на рекламный раздел, – предложил он. – «Требуется молодая женщина с приятным характером и привлекательной внешностью, имеющая по меньшей мере трехлетний опыт работы на сцене в хоре, предпочтительно в музыкальной комедии или бурлеске. Она должна быть без работы не менее восьми месяцев». А вот еще один, – Бивер указал на другое объявление: – «Требуется амбициозный молодой человек для обучения работе детектива за мой счет. Он не должен иметь опыта этой работы и не должен ничего знать об обычных полицейских процедурах. Я хочу подготовить детектива со свежим взглядом на профессию, не стесненного общепринятыми представлениями о полицейской службе. Все расходы будут выплачены в дополнение к щедрому жалованью. Желательно молодой человек, недавно приехавший из сельской местности».

Сержант Экли откинулся на спинку стула.

– Я не…

– Так вот, – продолжил агент, – если Лейт не намерен ничего предпринимать в связи с убийством Навина, какого черта он хочет взвалить на себя эти заботы?

– Это бессмыслица, Бивер, – вздохнул Экли. – Как ни посмотри, это безумие.

Агент пожал плечами:

– Возможно, именно поэтому он всегда так успешен.

– О чем ты?

– Все эти вещи кажутся бессмысленными, сержант, – это нешаблонно и настолько нетривиально, что на ум не приходит ни одного прецедента, который помог бы его опередить.

Сержант Экли достал сигару из кармана жилета.

– Бивер, – произнес он, – показатель опытного детектива – это его способность отделять зерна от плевел. Признаю, что Лейт и раньше совершал странные поступки, и они всегда срабатывали. Но на сей раз будет по-другому.

– Что ж, – агент под прикрытием поднялся, – поступайте как хотите, но я готов поспорить, что Лейт что-то замышляет. Ставлю пятьдесят долларов против тех часов, которыми вы так гордитесь.

В глазах сержанта Экли блеснула алчность.

– Спорим на что?

– Держу пари, что Лейт использует каждую из этих штуковин, чтобы заполучить индийский рубин, и провернет все так ловко, что вы ничего не сможете на него повесить.

Широкая ладонь сержанта Экли хлопнула по крышке стола.

– Бивер, – заметил он, – твои слова граничат с неподчинением. Просто чтобы подтянуть твою дисциплину, я принимаю это пари. Пятьдесят долларов против моих часов. Однако, если Лейт использует другие вещи, чтобы поймать убийцу и похитить рубин, это не засчитается. Он должен провернуть все только с помощью перечисленных средств.

– Принято, – отозвался Бивер.

– Ты должен держать меня в курсе всех его действий. В общем, если он использует все это для отвлечения внимания и под шумок попытается достать рубин, мы могли бы поймать его.

– Разумеется.

Лестер Лейт любезно улыбнулся своему камердинеру.

– Скатл, – сказал он, – это мисс Дикси Дормли и мистер Гарри Вэйр. Мисс Дормли выполняет для меня кое-какую работу. У нее был довольно большой сценический опыт, но недавно она осталась без работы. В должности, которую я предложил, ей понадобится эффектная одежда, и мне нужно, чтобы ты прошелся с ней по магазинам. Пусть она выберет одежду, какую пожелает, а ты проследи, чтобы счет прислали мне.

Камердинер кивнул.

– Хорошо, сэр. Каков предел в отношении цены, сэр?

– Без ограничений, Скатл. Кроме того, я договорился, чтобы мисс Дормли временно сняла квартиру рядом с нами. Она будет жить там – в той, что слева.

– Да, сэр.

– А мистер Гарри Вэйр, – продолжил Лестер Лейт, – счастливый молодой человек, выигравший бесплатную стипендию в моей школе дедуктивных рассуждений.

Камердинер уставился на Гарри Вэйра. Вэйр ответил жестким и оценивающим взглядом. Он прищурился и внимательно посмотрел на агента под прикрытием, словно пытаясь загипнотизировать его.

– Гарри Вэйр, – учтиво произнес Лестер Лейт, – молодой человек из провинции, недавно он приехал сюда в поисках работы, достойной его талантов. Чувствовал, что перерос свой маленький городок. Он обладает тем, что больше всего необходимо детективу, – воображением, помогающим заметить скрытый мотив преступления при любых обстоятельствах.

Агент держался с достоинством.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он, – но, насколько я понимаю, большинство настоящих сыщиков ведут себя несколько иначе. Главное для них – это работа, сэр.

Лестер Лейт покачал головой:

– Нет, Скатл. Сержант Экли – один из самых проницательных детективов, которых я знаю, и ты должен признать, что благодаря своему воображению он видит преступление во всем.

Девушка переводила взгляд с одного собеседника на другого; глаза ее блестели. Она была красива.

– Мистеру Вэйру, – добавил Лестер Лейт, – достанется квартира справа – та, что примыкает к нам. Он временно поживет там, Скатл.

– Да, сэр, – кивнул камердинер. – Могу я спросить, каковы обязанности этих людей?

– Мистер Вэйр собирается стать детективом, – серьезно ответил Лестер Лейт. – Он будет искать.

– Что именно?

– Это интересная особенность профессионального сыщика, Скатл. Никто никогда не знает, что именно он обнаружит. Взять сержанта Экли, к примеру. Он отыскивает так много вещей, которые на первый взгляд кажутся бесполезными, но затем, по здравом размышлении и изучении, представляются в совершенно ином свете.

Агент откашлялся.

– А молодая леди, сэр?

– Мисс Дормли будет играть драматическую роль на сцене, так хорошо описанной Шекспиром.

– Что это за сцена?

– Мир[34].

– Очень хорошо, сэр. А когда мне начинать тур по магазинам?

– Немедленно. Кстати, Скатл, ты достал мне деньги и бриллиантовую булавку?

Камердинер вытащил из кармана коробочку и открыл ее.

– Да, сэр, – отозвался он. – Вы хотели довольно крупный бриллиант с каким-нибудь изъяном, что-нибудь не слишком дорогое – кажется, так вы сказали.

– Верно, Скатл.

– Прислали посмотреть вот этот, – сообщил камердинер. – Ценник на булавке, сэр.

Лестер Лейт посмотрел на бриллиантовую булавку и присвистнул:

– Довольно низкая цена, Скатл!

– Да, сэр. В бриллианте есть серьезный изъян, хотя он и не заметен, пока вы внимательно не изучите его.

– А деньги?

– Да, сэр. – Камердинер вынул из кармана пачку банкнот.

Лейт с серьезным видом расположил их так, чтобы пятидесятидолларовые купюры оказались снаружи. Потом свернул их и перевязал пачку резинкой. Затем повернулся к Вэйру:

– Вэйр, вы готовы начать поиск?

– Я думал, что у меня будет курс обучения, – ответил тот.

– Так и есть, – кивнул Лестер Лейт, – но вы станете учиться по новому методу. Раньше юриспруденцию преподавали по учебникам, а потом решили, что это неправильный способ прохождения курса. И переключились на то, что известно как «метод дела». То есть, Вэйр, студентам зачитывают настоящие дела и велят анализировать описанные случаи, пока те не выведут правовые принципы, применимые к этим делам.

– Да, сэр.

– Вот так вы и будете учиться детективной работе, – пояснил Лейт. – Методом дела. Вы готовы начать?

Вэйр кивнул.

Лестер Лейт снял булавку со своего галстука, положил ее на стол и прикрепил к галстуку бриллиантовую булавку.

– Очень хорошо, Вэйр, – сказал он. – Берите шляпу и пойдемте со мной. Вы вот-вот получите первый урок.

Перед билетными кассами большого железнодорожного вокзала, как всегда, стояла толпа. Повсюду царили шум, суета и неразбериха.

– А теперь, – обратился Лестер Лейт к Гарри Вэйру, – держитесь футах в двадцати позади меня и внимательно наблюдайте. Посмотрим, сможете ли вы найти кого-нибудь, похожего на мошенника.

Вэйр окинул толпу внимательным взглядом.

– Они все похожи на мошенников, – заявил он.

Лестер Лейт кивнул:

– Вэйр, вы проявляете настоящее детективное чутье. Но выберете кого-то, кто кажется мошенником и на кого мы могли бы повесить что-то конкретное.

– Я не совсем понимаю, о чем вы.

– Поймете, – пообещал Лейт. – Просто следуйте за мной.

Лестер Лейт пробивался сквозь толпу, а Вэйр тащился за ним. Время от времени Лейт доставал пачку банкнот и пересчитывал их, вероятно желая убедиться, что они в безопасности. Затем снова сворачивал их и убирал в карман. Лейт держался в самых людных местах вокзала. Дважды на него натыкались, и оба раза это был мужчина с грустным лицом, печальными глазами и опущенными уголками губ. Мужчина был в темном костюме, со скромным галстуком и казался довольно унылой личностью, в которой ничто не привлекло бы внимания.

Наконец Лестер Лейт подошел к закрытому окошку билетной кассы, где можно было поговорить в стороне от всех.

– Ну, Вэйр, – спросил он, – вы видели кого-нибудь подозрительного?

– Я заметил нескольких людей, похожих на жуликов, но не увидел никого, на кого можно было бы повесить конкретную кражу. То есть я не нашел доказательств.

Лестер Лейт сунул руку в карман, а потом внезапно отскочил назад.

– Ограбили! – воскликнул он.

Вэйр уставился на него, открыв рот.

– Ограбили? – удивился он.

– Ограбили, – повторил Лестер Лейт. – Мои деньги – они пропали!

Он вынул руку из кармана брюк и показал прорезь, проделанную в ткани так, чтобы можно было вытащить содержимое кармана.

– Карманники, – пробормотал Гарри Вэйр.

– И вы их не обнаружили!

– Там была целая толпа, и я, конечно, не мог видеть всех.

Лестер Лейт печально покачал головой:

– Я не могу поставить вам высокую оценку за первый урок, Вэйр. А теперь возьмем такси и поедем домой.

– Во всяком случае, ваша булавка в безопасности, – заметил Вэйр.

Лестер Лейт вздрогнул, потянулся к галстуку и вытащил бриллиантовую булавку.

Он посмотрел на бриллиант и кивнул, а потом вдруг указал на булавку:

– Смотрите, кто-то пытался снять его кусачками. Тут, на булавке, след от них. Наверное, я отстранился как раз в тот момент, когда он сунулся с кусачками, потому он и не сумел получить бриллиант.

Глаза Вэйра округлились, на его лице отразился испуг.

– На самом деле, – продолжил Лестер Лейт, – у вас было два урока в одном, и за оба я не могу поставить вам высокую оценку. Вы должны были обнаружить человека, который покушался на мою булавку.

Вэйр выглядел удрученным.

– Ну, вы не можете ожидать, что станете первоклассным детективом в одночасье, – улыбнулся Лейт. – Для этого нужны тренировки. Но мы вернемся в квартиру, я переоденусь, а вы час-другой посидите и сосредоточьтесь на том, что видели. Надеюсь, вы вспомните что-нибудь важное.

Однако позднее Лестер Лейт вернулся на вокзал один. Он снова смешался с толпой, бродя туда-сюда, но на сей раз внимательно изучая лица прохожих.

Он заметил мужчину в темном костюме с печальным выражением лица, бесцельно слонявшегося с газетой в руках, с видом человека, терпеливо ожидающего жену, которая должна была встретиться с ним еще час назад.

Лейт двинулся следом за ним, не выпуская его из поля зрения. Минут через пятнадцать он нагнал печального мужчину и резко хлопнул его по плечу.

– Я хочу поговорить с вами, – сказал он.

Мужчина изменился в лице. Выражение печали исчезло, и его глаза стали жесткими и настороженными.

– У вас на меня ничего нет.

Лестер Лейт рассмеялся:

– А у вас есть кое-что от меня – пачка банкнот с пятидесятками снаружи и долларовыми купюрами внутри. Еще у вас есть булавка для шарфа, которую вы только что сорвали с того полного джентльмена в алом галстуке.

Мужчина попятился и повернулся, словно собираясь бежать.

Лестер Лейт продолжил:

– Я не детектив. Я просто хочу с вами поговорить. На самом деле я желаю вас нанять.

Карманник посмотрел на него широко раскрытыми от удивления глазами.

– Нанять меня?

– Да, – подтвердил Лестер Лейт. – Я бродил здесь полдня в поисках опытного карманника.

– Я не карманник, – возразил мужчина.

Лейт не обратил внимания на его слова.

– Я руковожу школой молодых детективов. И хочу нанять вас в качестве помощника инструктора. Считаю, что обычная подготовка полицейских и детективов ведется крайне бессистемно. И ищу человека, кто научит моих подопечных обыскивать карманы.

– Какая оплата?

– Ну, – произнес Лестер Лейт, – вы можете оставить часы, какие стащили у высокого худощавого мужчины; булавку для шарфа, которую вырвали у толстяка, и пачку банкнот, которые подрезали из моего кармана. Кроме того, вы станете получать регулярную компенсацию в размере ста долларов в день, и если решите рискнуть свободой, то можете оставить себе все, что сумеете приобрести на стороне.

– Что вы имеете в виду под словами «на стороне»?

– Практику вашей профессии, разумеется.

Карманник уставился на него.

– Это, – сказал он, – какая-то хитрая игра, чтобы заставить меня взять на себя обязательства.

Лестер Лейт полез во внутренний карман и вынул туго набитый бумажник. Открыл его, и перед испуганными глазами карманника мелькнули несколько стодолларовых банкнот.

Лейт с серьезным видом достал одну из них и протянул ему:

– Это – зарплата за первый день.

Мужчина взял купюру и проследил взглядом за бумажником, когда Лейт возвращал его на место.

– Хорошо, босс, – кивнул он. – Что от меня требуется?

– Просто встречайтесь со мной в определенное время и в определенном месте. Вашей первой задачей будет встретиться со мной здесь в девять тридцать вечера. Я напишу список инструкций на листе бумаги и положу его в карман пальто. Вы должны вытащить бумагу из пальто и следовать инструкциям. Не показывайте, что вообще меня знаете, если я не заговорю с вами первым.

– Хорошо, я буду здесь в девять тридцать. А пока провожу вас до такси, и мы обсудим детали. Меня зовут Сид Бентли. А вас?

– Лейт.

– Рад познакомиться.

Когда они обменялись рукопожатием, Лейт стал ловить такси, а Бентли шагнул справа от него, торопливо рассказывая:

– Не знаю, как так получилось, Лейт, но, хотите верьте, хотите нет, это первый раз, когда меня кто-то заметил. Раньше я работал фокусником на сцене, а потом, когда дела пошли плохо, решил выйти на улицу. У меня нет судимости, и у полиции ничего на меня нет.

– Отлично, – кивнул Лестер Лейт. – Вы именно тот человек, кто мне нужен. Встретимся здесь в девять тридцать, а, Бентли?

– Да, обязательно, в девять тридцать.

Лестер Лейт остановил такси. Когда машина подъехала, он небрежно повернулся к карманнику:

– Кстати, Бентли, будьте добры, не используйте этот нож. Вы уже испортили мне один хороший костюм. – Произнося эти слова, левой рукой он обхватил запястье карманника.

Блеснуло лезвие похожего на бритву ножа, которым Бентли собирался подрезать Лейту пальто.

Мгновение Бентли выглядел огорченным, а затем вздохнул:

– Вы сказали, что я могу взять все, что сумею, на стороне, босс.

Лестер Лейт усмехнулся:

– Ну, тогда надо прояснить этот вопрос. Вы можете взять все, что сумеете, на стороне, но не покушаться на мои карманы.

– Ладно, босс, – кивнул Бентли. – Хороший ход.

Лестер Лейт сел в такси и вернулся в свою квартиру.

Когда он открыл дверь, его встретило очаровательное видение. Дикси Дормли оказалась очень к лицу новая одежда, выглядевшая так, будто ее сшили на заказ в самых дорогих ателье.

Дикси приветственно улыбнулась Лестеру Лейту.

– Я старалась держать баланс цены и желаемого эффекта, – произнесла она.

– Вы определенно добились нужного эффекта, – похвалил Лестер, глядя на нее с одобрением. – Да, вы действительно очень хорошо поработали, и мы все пойдем сегодня ужинать – вчетвером. Вы, мисс Дормли, мистер Вэйр и Скатл, я и вас приглашаю.

Агент моргнул.

– Да, сэр.

– Кстати, – сказал Лейт, – ты заказал искусственный рубин?

Камердинер кивнул:

– Шикарная штука – это я о рубине. Золотая оправа тоже создана весьма искусно. Ювелир настоял на том, чтобы сделать ее из мягкого золота. Он сказал, что индийское золото было желтым и мягким, без особых примесей. Он весьма точно воспроизвел дизайн оправы.

– Отлично, Скатл. Этот человек знает, что делает. Давай посмотрим на результат!

Агент вручил ему маленькую шкатулку, и Лейт открыл ее.

Девушка восхищенно воскликнула:

– Боже мой, выглядит как настоящий!

– Действительно, – кивнул Лейт. – Сейчас умеют делать превосходные искусственные рубины.

Он вынул изделие из футляра и беспечно бросил его в боковой карман.

– Ладно, Дикси, – произнес он. – Если вы оденетесь к ужину, мы выйдем пораньше. У меня еще назначена важная встреча в девять тридцать. Кстати, прошу вас всех не говорить никому, что этот рубин – поддельный.

В тот вечер за ужином Лестер Лейт был на высоте. Он вел себя учтиво и вежливо, как настоящий джентльмен. Когда с десертом было покончено, Лейт обратился к Гарри Вэйру:

– У вас сегодня был первый урок. Как считаете, вы извлекли из него пользу?

Молодой человек покраснел.

– Я скажу одно, – ответил он, – ни один карманник больше никогда к вам не приблизится, пока я рядом.

Лестер Лейт кивнул:

– Отлично. Итак, у меня есть весьма ценная безделушка, которую нужно охранять. И я попрошу вас положить ее в карман. – Он вынул из кармана искусственный рубин и передал его через стол Вэйру.

Гарри Вэйр ахнул, вытаращив глаза:

– Боже мой, это стоит целое состояние!

Лестер Лейт пожал плечами:

– Не буду обсуждать, Вэйр, его ценность. Это просто то, что доверено вам на хранение, в рамках обучения детективной работе.

Молодой человек поспешно сунул камень в карман.

Лестер Лейт подозвал официанта, получил чек и оплатил его.

– Прогуляйтесь со мной немного, – попросил после этого он. – У Вэйра будет еще один урок, и я хотел бы, чтобы вы все присутствовали.

Камердинер удивился.

– Вы хотите, чтобы и я тоже был, сэр? – спросил он.

– Конечно, – кивнул Лейт.

– Хорошо, сэр.

Лейт помог Дикси одеться, убедился, что она удобно устроилась в такси, и велел водителю отвезти их на вокзал.

Камердинер с любопытством посмотрел на него:

– Вы уезжаете из города, сэр?

– Нет, – ответил Лестер Лейт. – Мы просто направимся на вокзал, я собираюсь прогуляться там, как сегодня днем. Вэйр же будет следить, чтобы мои карманы не обчистили.

Поздно вечером на вокзале было уже не так много народа, и Лейту оказалось непросто найти толпу, с которой легко смешаться. В его боковом кармане лежала записка:

«У молодого человека, который повсюду следует за мной, в кармане искусственный рубин. Он наблюдает за мной, чтобы убедиться, что никто не полезет в мой карман. Забери у него рубин и позднее верни его мне».

Карманник Бентли, стоявший за очередью в кассы, бросил на Лейта многозначительный взгляд. Лейт указал на свой карман. Потом протиснулся в толпу и почувствовал, как пальцы Бентли вытаскивают из его кармана распечатанную инструкцию.

После этого Лестер Лейт еще побродил по вокзалу и вдруг услышал сдавленный крик Гарри Вэйра. Лейт повернулся и двинулся к молодому человеку, стоявшему с посеревшим лицом и глазами, полными отчаяния.

– Что случилось? – спросил он.

Вэйр указал на зияющий разрез на своем пальто и жилете:

– Я положил этот драгоценный камень во внутренний карман жилета, где, полагал, он будет в безопасности, и смотрите, что произошло!

Лестер Лейт позвал камердинера.

– Скатл, – произнес он, – знаешь, что случилось? Этот молодой человек, которого я готовлю в детективы, позволил украсть имущество, которое я ему доверил.

– Я никого не заметил, сэр, – сказал камердинер, – хотя я и сам был начеку.

– Отвези Вэйра в его квартиру. Пусть он сядет и часа два тщательно подумает обо всем, что произошло, и о каждом человеке на вокзале. Посмотрим, сможет ли он распознать вора, который залез в его карман.

Вэйр смиренно проговорил:

– Боюсь, сэр, что вы выбрали плохого студента.

Лестер Лейт улыбнулся:

– Ну-ну, Вэйр, это мне решать. Я собираюсь преподать вам курс обучения, и я это делаю. Вы получаете бесплатно образование, а также заработную плату. В общем, ни о чем не беспокойтесь. Возвращайтесь к себе в квартиру, сядьте и сосредоточьтесь.

– Это, конечно, замечательно, что вы так к этому относитесь, – заметил молодой человек.

– Все в порядке, Вэйр.

Когда камердинер взял Вэйра под руку и повел его к такси, Лестер Лейт с улыбкой повернулся к Дикси Дормли:

– Через несколько минут я должен тут кое с кем встретиться, а потом мы можем пойти потанцевать.

Они побродили по вокзалу еще минут пятнадцать-двадцать. Лестер Лейт начал уже хмуриться и сверяться со своими наручными часами.

Внезапно неподалеку появился Сид Бентли, карманник, и поспешил к ним.

– Все в порядке, – сообщил он.

Лейт мрачно посмотрел на него:

– У вас ушло на это довольно много времени.

– Извините, что заставил вас ждать, – сказал Бентли, – но мне требовалось сделать кое-что еще. Вы должны были догадаться, шеф.

– Что именно?

– Мне нужно было подойти к знакомому скупщику и убедиться, что вещь, которую я взял, – подделка, – признался Бентли.

– Нет ничего лучше, чем откровенность.

– Вот как я это понимаю, шеф, – продолжил Бентли. – У меня есть обязательство перед вами и есть обязанность перед моей профессией. И я был бы тупым деревенщиной, если бы заполучил целое состояние и выпустил его из рук.

Лестер Лейт ощутил вес камня в кармане. Он кивнул и отвернулся.

– Все в порядке, Бентли. Встретимся здесь завтра в семь часов вечера, а пока для вас ничего больше не будет, если только я не выйду с вами на связь. Можете оставить номер телефона, по которому можно связаться с вами в случае необходимости?

Бентли сунул руку в карман и достал карточку.

– Вот, шеф. Позвоните по этому номеру и сообщите, в какое время и в каком месте вы появитесь. Не пытайтесь говорить со мной по телефону, просто оставьте сообщение. А потом идите туда, а я поброжу поблизости. Если все будет выглядеть безопасным, я подойду. А если не получу от вас вестей, то буду здесь завтра в семь часов вечера.

– Хорошо.

– Дикси, – чуть позднее говорил Лейт, – у меня есть к вам конфиденциальное дело. Я хочу отвести вас в ночной клуб, там будет молодой человек по имени Боб Ламонт. Он постоянно болтается в этом клубе. С ним, вероятно, будет девушка, но, как я слышал, этот Боб весьма любвеобильный. Я хочу, чтобы вы с ним потанцевали. После этого мы попробуем собраться вчетвером, если получится. Если же нет, вы могли бы встретиться с ним завтра вечером. Как думаете, у вас получится?

– Если в этой одежде я не сумею привлечь мужское внимание, то вообще уйду из шоу-бизнеса, – заявила она.

Сержант Артур Экли постучал в дверь квартиры. Щелкнул замок, Гарри Вэйр открыл и молча уставился на сержанта.

Экли, не тратя лишних слов, протиснулся внутрь, закрыл за собой дверь, прошел через комнату к креслу и уселся в него.

– Ну, молодой человек, – начал он, – вы вляпались в большие неприятности.

Гарри Вэйр моргнул, открыл рот – и ничего не сказал.

Сержант Экли расстегнул пиджак, так, чтобы Гарри Вэйр мог заметить значок, приколотый к его жилету.

– Ну, – произнес он, – что вы можете сказать в свое оправдание?

– Я… я… я не понимаю, о чем вы говорите.

– Прекрасно понимаете, – усмехнулся сержант Экли. – Вы объединились с этим мошенником и плетете интригу, чтобы завладеть большим рубином.

Вэйр покачал головой:

– Нет, сэр, вы ошибаетесь. У меня был большой рубин, который дали мне на хранение, но кто-то украл его.

Сержант Экли впился глазами в лицо Гарри Вэйра. Затем поднялся и положил руку на воротник пиджака Вэйра, слегка закрутив его.

– Все это грозит вам десятью годами, и лучше вам будет пройти со мной.

Вэйр уставился на сержанта жалобными глазами:

– Я ничего не сделал!

Сержант Экли внимательно посмотрел на него.

– Вы что-нибудь знаете о Джордже Навине?

– Вы имеете в виду человека, которого убили?

Сержант кивнул.

– Я читал об этом в газете, – сказал Вэйр.

– Ладно. Навин был убит из-за большого индийского рубина. Боб Ламонт был его секретарем. Это о чем-нибудь вам говорит?

– Нет, сэр. Ничего.

– Я скажу вам еще кое-что, и вы поймете, как это важно для вас. Лестер Лейт, на кого вы работаете, – один из самых ловких мошенников, которых когда-либо знал наш город. Он зарабатывает на жизнь тем, что отнимает у жуликов их незаконную добычу. Лейт ловок и умен и обычно успевает раскрыть преступления до полиции, а затем обчищает жулика, прежде чем мы до него доберемся.

– Я этого не знал.

– Может, знали, а может, и нет, – заметил сержант Экли. – Это вы объясните присяжным на суде. Но вот еще кое-что, что вам, вероятно, захочется услышать. Лестер Лейт подобрал эту хористку, и вчера они пошли в ночной клуб после того, как попрощались с вами, и познакомились там с Бобом Ламонтом и еще одной женщиной. Лестер Лейт ведет себя как джентльмен и хорошо одевается, а эта хористка выглядела на миллион долларов в дорогой одежде. В клубе весьма непринужденная атмосфера, и она привлекла внимание Боба Ламонта. Боб был очарован и пошел танцевать с ней, и еще до окончания вечера они пересели за другой столик и мило посидели вчетвером.

– Но, – произнес Гарри Вэйр, набравшись смелости, – какое это имеет отношение ко мне?

Сержант Экли окинул его оценивающим взглядом.

– Итак, – продолжил он, – они назначили еще одно свидание на сегодняшний вечер и пойдут на него все вчетвером.

Внезапно у Гарри Вэйра перехватило дыхание. Его глаза расширились и потемнели от дурного предчувствия.

– Боже мой! – воскликнул он.

Сержант Экли кивнул:

– Я так и думал.

На лице Вэйра отразилась паника.

– У вас всего десять секунд, чтобы признаться, – сказал Экли. – Если сообщите всю правду об этом деле и согласитесь поработать со мной, то мы сможем оградить вас от судебного преследования. Иначе сядете в тюрьму минимум на десять лет.

Гарри не понадобилось и десяти секунд. Он разразился речью сразу, как сержант Экли замолчал.

– Я не знал этого имени, – начал он. – И не знал, что это Ламонт, пока вы мне не сообщили. Но Лестер Лейт нанял меня изучать работу детектива. Вчера у него обчистили карманы, а потом он дал мне драгоценность на хранение, и ее вытащили уже из моего кармана. Я очень из-за этого расстроился, но мистер Лейт заверил, что все в порядке, мне придется учиться, шаг за шагом. Он сказал, что сегодня вечером хочет научить меня производить арест. Я должен был арестовать его, будто он мошенник. Лестер Лейт сказал, что сегодня вечером собирается на ужин с мужчиной и женщиной и что они, вероятно, окажутся в квартире этого мужчины. И когда они туда доберутся, Дикси Дормли – это хористка – на несколько минут выйдет с другой девушкой, и в этот момент я должен ворваться в дом в качестве детектива и обвинить Лестера Лейта в каком-то преступлении, надеть на него наручники и вывести.

Сержант Экли нахмурился:

– Это все, что вы знаете?

– Да, но дополнительные инструкции я получу позже.

– Что ж, я дам вам передышку. Если вы сделаете точно так, как я велю, и не проболтаетесь Лестеру Лейту о моем визите, я позабочусь о том, чтобы вас не арестовали.

– Договорились, офицер, – произнес Гарри Вэйр. – Я сделаю все, что вы скажете…

Лестер Лейт вручил Сиду Бентли, карманнику с печальным лицом, стодолларовую банкноту.

– Заработная плата за второй день, – пояснил он.

Бентли положил сотню в карман и алчно посмотрел на бумажник, который Лейт вернул в нагрудный карман.

– С профессиональной точки зрения, – произнес он, – вам лучше носить купюры в сложенном виде. Вещи из нагрудного кармана особенно уязвимы.

– Знаю, – отозвался Лейт, – но мне нравится держать деньги там, откуда их удобно доставать.

Бентли кивнул, его молочно-мягкие глаза ничего не выражали.

– Мне, – сказал он, – нравятся люди, которые носят деньги там, где я могу их достать.

– Не забывайте о нашей сделке! – напомнил Лейт.

– Как думаете, почему мне так грустно оттого, что я получаю сто баксов? – спросил Бентли. – Я просто считаю, что заключил невыгодную сделку.

– Вы имеете в виду, что работа слишком тяжелая?

– Нет, что в ней слишком много ограничений. Я полагаю, что неплохо бы зарабатывал, просто следуя за вами повсюду.

– Знаете, – Лейт понизил голос, – где я зарабатываю все эти деньги?

– Вот теперь, приятель, вы меня заинтриговали.

– Мы играем на одном поле.

– В смысле, вы карманник?

– Нет, но я мошенник. Аферист.

– На чем специализируетесь?

– Я играю разными ракетками[35]. Сейчас вот ловлю простофилю на искусственный рубин. Я покажу рубин человеку, которого хочу облапошить. Скажу ему, будто нашел камень на улице и не знаю, подлинный он или нет; предполагаю, что нет, но даже как копия он должен чего-нибудь стоить. И спрошу, что он об этом думает. Если он эксперт по драгоценным камням, я пойму это по его словам. Он предложит мне пойти домой и забыть о камне. Я поблагодарю его. Но если он засомневается относительно его подлинности, я постепенно внушу ему мысль, что я простак. Видите ли, этот камень – точная копия ценного рубина, о котором писали в газетах.

– Это меня и одурачило, когда я впервые его увидел, – признался Бентли.

– Вы узнали его?

– Разумеется.

– Другие люди тоже узнают. Они решат, что это настоящий бесценный рубин. Кто-то захочет его купить, кто-то нет. Если парень предложит мне за него пятьсот долларов, я с радостью продам.

– Я все еще слушаю, – сказал Бентли.

– Есть тут и одна проблема, – продолжил Лейт, – это риск.

– О чем вы?

– У меня их слишком много. Эти копии обошлись мне примерно в пятнадцать долларов за штуку. Я играю этой ракеткой уже неделю.

– Боитесь, что кто-то из простофиль поднимет шум?

– Да.

– Я понимаю, что вы чувствуете, – кивнул Бентли. – Когда ракетка накаляется, вы знаете, что должны отбросить ее, но она еще приносит деньги, и вы хотите подождать.

– И вот тут должны появиться вы, – произнес Лейт.

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу, чтобы с этого момента вы следовали за мной повсюду, пока я не совершу продажу.

– Что мне делать?

– Только это, – ответил Лейт. – Копы меня не подловят, пока я ничего не продал. А чтобы меня подловить, нужно, чтобы простофиля что-нибудь заподозрил и обратился к ним, и они тогда пометят предназначенные для меня купюры.

– Вряд ли они это сделают, – возразил Бентли. – Вы заблуждаетесь, приятель. Они могут либо поймать вас с уже помеченными купюрами, либо схватить вас вместе с простофилей, и тот пойдет как важный свидетель.

– Вот последнего я и боюсь. Если это произойдет, я хочу, чтобы вы стащили улику.

– В смысле, рубин у простофили?

– Да.

– Послушайте, приятель. Взять рубин – это как схватить раскаленный уголь. Я не могу…

Лейт вынул из кармана матерчатый мешочек, к которому крепилась бирка с почтовой маркой.

– Вам не надо будет хранить его ни минуты, – объяснил он. – Вы просто распахнете первый же почтовый ящик, бросите рубин, и пусть дядя Сэм выполнит всю грязную работу.

– Вот это уже другое дело!

– За каждую такую посылку вы получите бонус в пятьсот долларов.

– И это все, что мне нужно сделать?

– Да.

– И моя доля по-прежнему составляет сто баксов в день?

– Верно. Вам просто надо повсюду следовать за мной.

– По рукам, – произнес Бентли. – Но вы должны сказать мне, когда собираетесь заключить сделку.

– Примерно через час я и мисс Дормли – это молодая леди, которая была со мной прошлым вечером, идем ужинать с одной парой, – сообщил Лейт. – Я договорился с мисс Дормли – она отвлечет другую девушку. Я останусь наедине с мужчиной и, думаю, сумею заключить с ним сделку.

– Я пойду за вами.

– Носите этот почтовый мешочек так, чтобы можно было сразу достать его. И не снимайте его.

– Послушайте, приятель, – произнес Бентли, – не думайте, что я вчера родился. Мне вовсе не улыбается попасться с товаром, который сделает меня вашим сообщником. И вы сами не появляйтесь с ним там, где нет почтовых ящиков, а не то выйдет незадача.

Сержант Артур Экли укоризненно посмотрел на Бивера, сотрудника под прикрытием.

– Это было прямо у тебя под носом, Бивер, и ты прошляпил!

Агент покраснел.

– Что значит «прошляпил»? Я же сам сказал вам, что он охотится за рубином.

– Ты много спорил, Бивер, и даже переходил на личности, но не сообщил ничего конструктивного.

– Что вы имеете в виду под «конструктивным»?

– Ты даже не учуял запаха крысы, когда он привел этого зеленого юнца в качестве детектива, – продолжал Экли.

Бивер вздохнул.

– Да какой в этом толк! Вы только не забывайте, что у нас пари. Если все те разнообразные вещи, о каких я вам говорил, пригодятся ему для получения рубина, я выиграю ваши часы.

– Не совсем так, Бивер, – возразил Экли. – Ты упустил одну маленькую деталь. Всё должно быть провернуто так ловко, чтобы я не смог ничего на него повесить. Ты проглядел эту мелочь, Бивер, и поплатишься пятьюдесятью баксами – потому что я уже повесил это на него.

– Полагаю, вы знаете о каждом его шаге.

Сержант Экли злорадствовал:

– Держу пари, что знаю.

Бивер отодвинул стул и поднялся.

– Не ложись спать раньше полуночи, – сказал сержант. – Я позвоню тебе незадолго до этого, чтобы ты приехал в управление. Лейта арестуют и посадят в камеру. И ты будешь иметь удовольствие сообщить ему, что приложил к этому руку, и заодно отдашь мне пятьдесят баксов.

Бивер направился к двери.

– Вы и раньше думали, что он у вас в руках! – бросил он на пороге.

Сержант Экли рассмеялся:

– Но на сей раз, Бивер, он у действительно у меня в руках. Я напугал этого зеленого юнца Вэйра, и тот мне все рассказал.

Четыре человека вышли из такси и направились по тротуару ко входу в многоквартирный дом. Дикси Дормли в нежно-белом платье была потрясающе красива. Другая молодая женщина, хотя и дорого одетая, казалась тусклой и невзрачной по сравнению с ней.

Лестер Лейт, хорошо сложенный, безупречно подстриженный, выглядел изысканно в своем вечернем костюме. Боб Ламонт двигался торопливо и нервозно.

Все четверо болтали, поднимаясь в лифте, а когда приблизились к двери, Боб Ламонт размашистым движением открыл ее.

Его квартира была со вкусом обставлена. В качестве секретаря Джорджа Навина Ламонт получал весьма неплохую зарплату. Когда две молодые женщины уселись, Ламонт отправился в кухню за напитками.

Лестер Лейт многозначительно взглянул на Дикси Дормли. Она сразу повернулась к другой молодой женщине и воскликнула:

– Боже мой, я забыла в такси свою сумочку! Или она могла упасть на тротуар. По-моему, я слышала, как что-то упало на подножку, когда я выходила.

– Не переживайте, Дикси, вы можете позвонить в таксомоторную компанию, и они проверят в бюро находок, – произнесла та.

– Да, – причитала Дикси, – а вдруг сумочка упала на подножку – тогда из нее все высыпалось тут, на углу!

Лестер Лейт потянулся за своей шляпой.

– Я сбегаю вниз и посмотрю.

Дикси Дормли вскочила и направилась к двери.

– Нет, пожалуйста, подождите лучше здесь. Не могу объяснить, но я предпочла бы пойти одна, если только Вивиан не составит мне компанию.

Вивиан сразу встала.

– Скажите Бобу, что мы скоро вернемся, – сказала она.

Когда дверь за двумя женщинами закрылась, Лестер Лейт направился в кухню, где Ламонт доставал из холодильника кубики льда.

– Ну, Ламонт, – небрежно промолвил Лейт, – вы довольно ловко провернули это убийство, не так ли?

Ламонт с грохотом уронил поднос с кубиками льда и вытаращился на Лейта.

– О чем, черт возьми, вы говорите?

– Вы прекрасно знаете, о чем. Полиция несколько медлит с вашим арестом, но схема не такая уж и хитрая. Охранники закрыли все окна и заперли засовы внутри, когда вошли в комнату Навина, но вы побывали там последним. Вам нетрудно было приблизиться к одному из окон и отпереть один засов. Потом вы покинули комнату, направились прямо к сейфу, достали драгоценный камень и поехали на встречу с адвокатом, обеспечившую вам алиби. Утром вы вошли в спальню Навина и снова заперли засов изнутри. Вас, вероятно, подкупили индийцы, чтобы вы отперли один из стальных засовов, и вы посоветовали им вломиться в комнату и совершить задуманное ровно в четыре часа, чтобы сбить с толку полицию. Полицейские допустили ошибку, решив, что убийца и украл рубин из сейфа. Им и в голову не пришло, что убийство и ограбление могли быть разными преступлениями. И индийцам, похоже, не пришло это в голову до сих пор. Они думают, что просто не смогли найти рубин, что Навин спрятал его в другом тайнике. Но вам не сойдет это с рук, Ламонт. Полиция будет здесь в течение получаса.

– Вы сумасшедший!

Лестер Лейт покачал головой.

– Нет, Ламонт, это вы сумасшедший. Вы упустили из виду факт, что, если индийцы заговорят, вас пристегнут к электрическому стулу. И вот один из индийцев во всем признался пятнадцать минут назад. Мне позвонили из моей газеты.

Лицо Ламонта посерело.

– Кто… кто вы? – спросил он.

– Я независимый репортер, – ответил Лестер Лейт, – работаю над очерками для ведущих газет. Сейчас мне поручено освещать историю вашего ареста по делу Навина. В газете знали, что это произойдет в течение одних-двух суток. Теперь, если вы хотите получить немного денег, которые пригодятся, чтобы нанять адвоката, вы можете дать нам эксклюзивное интервью. На самом деле единственное, что вам остается, – это признаться и попытаться получить пожизненное заключение. Если вы сделаете признание через нашу газету, мы окажем политическое давление, чтобы вы отделались пожизненным.

В дверь квартиры настойчиво постучали. Лестер Лейт шагнул к ней с беспечным видом.

– Это, наверное, полиция, Ламонт. И открыл дверь.

В комнату ворвался Гарри Вэйр.

– Вы арестованы! – крикнул он Лестеру Лейту.

Тот отступил назад и посмотрел на Вэйра с хорошо разыгранным изумлением.

– О чем, черт возьми, вы говорите?

– Вас зовут Ламонт, – заявил Вэйр, – и вы арестованы за убийство Джорджа Навина. Индийцы дали показания, и я собираюсь прямо сейчас отвезти вас в полицейское управление.

– Вы с ума сошли. Меня зовут Лейт. Я не Ламонт. Вот там стоит Ламонт, человек, который вам нужен. Я работаю в газете.

Гарри Вэйр презрительно рассмеялся.

– Я видел, как вы вчетвером вошли сюда, и попросил швейцара указать на того, кто тут живет. Он указал на вас.

– Вы дурак, – сказал Лейт, – он сделал ошибку, или, вернее, вы ошиблись. Он указал на этого вот человека, а вы подумали, что он указывает на меня.

Вэйр выставил на всеобщее обозрение пистолет и левой рукой выудил наручники.

– Протяни руку, – велел он, – или я разнесу тебе голову.

Лестер Лейт помедлил, затем неохотно протянул руку, Вэйр защелкнул один из наручников на запястье Лейта, другой – на своем собственном и произнес:

– Давай, пройдоха, мы отправляемся в управление.

– Слушайте, вы совершаете самую большую ошибку в своей жизни. Вы позволяете настоящему убийце…

Боб Ламонт рассмеялся, потом повернулся к Гарри Вэйру и заметил:

– Вы совершенно правы, офицер, вы арестовали Боба Ламонта, но для меня это настоящий шок. Я знаю его два или три года и думал, что он честный человек.

– Это не так, – отозвался Вэйр. – Этот человек виновен в убийстве Навина.

Лестер Лейт застонал:

– Вы совершаете ошибку, которая сделает вас посмешищем всего города в течение ближайших суток.

Вэйр мрачно бросил:

– Пошли, Ламонт!

Лестер Лейт вздохнул, и они с Вэйром направились через дверь к лифту, спустились вниз, пересекли вестибюль дома и вышли на улицу.

– Что ж, – сказал Лейт, – хорошо сработано, Вэйр. Теперь можете отпустить меня.

Вэйр достал из кармана ключ и не без труда вставил его в замок наручников. На его лбу выступили бисеринки пота, а рука дрожала. Он дважды попытался открыть замок.

– Не понимаю… – пробормотал он.

Лейт резко повернул к нему голову.

– Вэйр, какого черта вы пытаетесь сделать?

– Ничего особенного.

– Дайте мне этот ключ.

Вэйр не передал ключ, а вместо этого оглянулся с выжидающим видом.

Раздался голос сержанта Экли:

– Теперь я беру командование на себя.

В тени дверного проема соседнего здания послышался шум шагов, и сержант Экли в сопровождении офицера в штатском выступил вперед.

– Что это значит? – спросил Лейт у сержанта.

– Вы должны знать об этом больше, чем я, – ответил тот. – Вас доставили ко мне уже в наручниках.

На мгновение на лице Лейта отразился ужас, затем он взял себя в руки.

– Не ожидали увидеть меня здесь, не так ли? – злорадно поинтересовался у него сержант Экли.

Лейт промолчал.

Экли сказал Вэйру:

– Дайте мне ключ от этих наручников, молодой человек.

Вэйр протянул руку. Сержант Экли взял ключ, снял наручник с руки Вэйра и защелкнул его на другом запястье Лейта.

Раздалось цоканье туфель на шпильках, и из-за угла быстрым шагом вышли две молодые женщины. Лейт обернулся, так что его лицо оказалось освещено.

– Что случилось, мистер Лейт? – воскликнула Дикси Дормли.

Лестер Лейт ничего не ответил.

Сержант Экли снова злорадно усмехнулся.

– Мистер Лейт арестован, – объявил он. – Вы, наверное, не знали, что он мошенник.

– Мошенник? – удивилась Дикси.

Из подъезда дома торопливо вышел человек в пальто, шляпе и перчатках. В одной руке он нес небольшой чемодан и тремя широкими шагами пересек тротуар. И, начав ловить такси, заметил группу собравшихся.

Сержант Экли велел человеку в штатском:

– Хватайте этого парня!

Ламонт услышал его приказ, оглянулся через плечо, потом бросил чемодан и побежал.

– Нужна помощь! – крикнул сержант Экли.

Ламонт помчался по улице. Он обернулся, но не заметил фигуру Сида Бентли, выскользнувшего из тени. Раздался глухой удар, звуки борьбы, а затем Бентли, сидя на тротуаре, проговорил:

– Я поймал его, офицер.

Подбежал человек в штатском и схватил Ламонта за воротник. Он рывком поднял его на ноги и сказал Бентли:

– Отличная работа. Рад, что вы его остановили.

– Никаких проблем, – отозвался тот.

– Пойдемте со мной, – предложил офицер, – я дам вам карточку благодарности[36], которая может вам пригодиться.

Глаза Бентли заблестели.

– Это будет очень любезно с вашей стороны.

Офицер подтолкнул сопротивлявшегося Ламонта к их маленькой группе, которая к тому времени уже превратилась в небольшую толпу благодаря зевакам, и произнес:

– Вот он, сержант.

– Итак, Ламонт, – раздраженно воскликнул Экли, – лучше бы вам во всем признаться!

– Я не понимаю, о чем вы.

Сержант Экли усмехнулся:

– Ладно, Ламонт, вы попались. Вы убили Джорджа Навина и заполучили этот рубин. А Лестер Лейт его украл у вас. Признавайтесь, вам уже нечего терять.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – повторил Ламонт. – Я… я взял рубин на хранение, потому что…

– Осторожнее, Ламонт, – посоветовал Лестер Лейт. – Не суйте свою шею в петлю.

Сержант Экли повернулся и ударил Лейта по губам.

– Держите рот на замке! – рявкнул он и обратился к человеку в штатском: – Иди и обыщи его.

– Нет! – крикнул Ламонт. – Вы не можете этого сделать. Навин сам дал мне его на хранение. Я собирался передать его душеприказчику.

– Дал вам что? – уточнил сержант Экли.

– Рубин.

– Давайте, Ламонт, выкладывайте правду. Вы взяли рубин, а потом Лестер Лейт забрал его у вас.

Ламонт покачал головой.

Сержант Экли похлопал по пальто Лейта, внезапно запустил руку в его внутренний карман и вытащил мешочек из замшевой кожи. Он сунул руку внутрь этого мешочка, и присутствующие ахнули, когда при свете уличного фонаря блеснул кроваво-красный камень.

– Вот он, – злорадно усмехнулся сержант Экли.

Ламонт уставился на него, хлопнул себя ладонью по нагрудному карману – и промолчал.

Сержант Экли торжествующе обратился к толпе:

– Вот как мы работаем, джентльмены. Дайте мошенникам веревку, и они повесятся сами. Завтра утром вы прочитаете об этом в газетах. Сержант Артур Экли раскрывает убийство Навина и одновременно ловит мошенника, который пытался похитить индийский рубин. Ладно, мы едем в управление.

– Сержант, вы делаете… – пробормотал Лейт.

– Заткнись! – свирепо перебил его Экли. – Я ждал этого очень долго и наконец поймал тебя.

– Это возмутительно! – с негодованием вмешалась Дикси Дормли. – Вы ударили этого человека, когда на него уже надели наручники. Вы не позволяете ему объясниться.

– Помолчи, – прорычал Экли, – или я заберу и тебя тоже.

Дикси Дормли с вызовом посмотрела на него; ее глаза блестели.

– Попробуйте меня задержать, – заявила она. – Я поеду туда и подам жалобу на ваше жестокое обращение с людьми.

Сид Бентли шагнул к офицеру в штатском.

– Меня зовут Сид Бентли. Не могли бы вы дать мне эту карточку?

Офицер кивнул, вытащил из кармана карточку и что-то нацарапал на ней.

– Что ты делаешь? – спросил сержант Экли.

– Вручаю этому человеку карточку благодарности. Он поймал Ламонта – остановил его, когда тот убегал.

Сержант Экли находился сейчас в приподнятом настроении.

– Вот, – сказал он, – я тоже дам ему такую.

Сид Бентли взял обе карточки. Он внимательно посмотрел на Лестера Лейта, а затем произнес:

– Джентльмены, большое вам спасибо. Мне было приятно вам помочь. Спокойной ночи.

Подъехал полицейский автомобиль с мигалкой. Сержант Экли посадил своих пленников в машину, и они быстро помчались в управление, а Дикси Дормли, бледная и решительная, последовала за ними на такси.

Позднее сержант Экли сказал дежурному:

– Ну, давайте позовем сюда журналистов. Я раскрыл убийство Навина, вернул рубин и поймал похитителя с поличным.

– И проявил при этом излишнюю грубость, – вставила Дикси Дормли.

К ним неторопливо подошел один из репортеров пресс-центра.

– Что у вас, сержант? – поинтересовался он.

– Я раскрыл убийство Навина.

– Горячая новость! – откликнулся газетчик.

– Сержант, а вы хорошо рассмотрели этот рубин? – спросил дежурный.

– Мне это и не нужно, – сообщил Экли. – У меня все идет по плану. Я знал, где этот камень находится и как его получить. Рубин стоит целое состояние. За него будет награда, и…

– Никакой награды за него не будет, – заметил дежурный. – Если я не ошибаюсь, это красивая красная стекляшка. Видите ли, сержант, я кое-что знаю о драгоценных камнях. Я работал с ювелирными изделиями…

У сержанта Экли отвисла челюсть.

– Ты имеешь в виду, что это не настоящий рубин?

Лестер Лейт обратился дежурному:

– Если позволите, я могу объяснить. Это копия, я сам ее заказал. Довольно хорошая копия – она обошлась мне в пятьдесят долларов. Я отдал ее на хранение молодому человеку, который хотел стать детективом. Его карманы обчистили. Естественно, он был очень огорчен. Я решил вернуть камень, поэтому втайне предложил вознаграждение. И камень был возвращен ранее этим вечером. Свои слова я могу подтвердить доказательствами.

Сержант Экли неотрывно глядел на красный камень.

– Вы получили его не от Ламонта? – спросил он.

– Разумеется, нет. Ламонт вам подтвердит.

– Никогда прежде я не видел эту вещь, – произнес Ламонт.

– Тогда где же настоящий рубин? – спросил сержант Экли.

Ламонт глубоко вздохнул.

– Не имею ни малейшего понятия.

– Почему тогда вы убегали?

– Вероятно, из-за того, как вы пытались произвести арест, – вмешался Лестер Лейт. – Вы не сообщили ему, что вы офицер. Просто крикнули: «Хватайте его», и ваш сотрудник бросился за ним…

– Вздор!

– Именно это и произошло, – возмущенно воскликнула Дикси Дормли.

Дежурный спросил у Лейта:

– Почему вы не сказали ему, что это копия?

– Он пытался, – снова вмешалась Дикси, – а сержант Экли дал ему пощечину.

Экли быстро моргнул и заявил:

– Ничего подобного я не делал. Я не прикасался к этому человеку.

– Я так и думала, – заметила Дикси, – что вы попытаетесь это скрыть. У меня есть имена дюжины свидетелей, которые относятся к жестокости полиции так же, как и я, и присоединятся ко мне в подаче жалобы.

– Дайте мне список этих свидетелей! – злобно произнес Экли.

Дикси запрокинула голову и рассмеялась ему в лицо.

Дежурный сказал:

– Вы знаете, как шеф относится к подобным вещам, сержант.

– Я бы хотел вызвать своего камердинера, – негромко проговорил Лестер Лейт. – Он может прийти сюда и опознать этот искусственный рубин. Он сам его заказывал.

Дежурный потянулся к телефону, но сержант Экли остановил его:

– Я случайно узнал, что действительно была сделана копия данного рубина. Если вы уверены, что это копия…

– Нет никаких сомнений, – отозвался дежурный.

Сержант Экли вставил ключ в наручники, отстегнул их и обратился к Лестеру Лейту:

– На сей раз вам повезло. Не знаю, как вы это провернули.

Лейт с достоинством ответил:

– Вы просто действовали необдуманно, сержант. Я бы не стал держать зла, если бы вы позволили мне всё объяснить, но вы меня ударили, когда я попытался сказать, что полученный вами камень – подделка, это моя собственность и у меня есть чек на него.

Газетный репортер быстро строчил в блокноте.

– Горячая новость, – прокомментировал он и помчался в сторону пресс-центра. Через несколько секунд он вернулся с фотоаппаратом.

– Разрешите мне сфотографировать, – попросил он. – Поднимите этот искусственный камень.

– Вы не можете это напечатать! – закричал сержант Экли, но яркая вспышка прервала его протест.

Эдвард Х. Бивер, агент под прикрытием, еще не спал, когда Лестер Лейт запер дверь квартиры.

– Привет, Скатл, – сказал он. – Довольно поздно уже, не так ли?

– Я ждал телефонного звонка.

Лейт поднял брови.

– Поздновато для телефонного звонка.

– Да, сэр. Вы не видели сержанта Экли сегодня вечером, сэр?

– Видел ли я его! – улыбнулся Лейт. – Как же, видел. Ты прочитаешь об этом завтра в газетах, Скатл. Знаешь, что произошло? Сержант арестовал меня за то, что я забрал свою собственность.

– Вашу собственность, сэр?

– Да. Копию рубина. Я успел к ней привязаться, да и Вэйр так расстроился из-за ее потери, что я подумал – есть смысл предложить небольшое вознаграждение, чтобы вернуть вещицу.

– И вам ее вернули?

– Да, – кивнул Лейт. – Я получил ее вечером. Сержант Экли нашел ее в моем кармане и сразу решил, будто это настоящий рубин.

– И что он сделал?

– Покрыл себя славой, – усмехнулся Лейт. – Устроил настоящее шоу для толпы заинтересованных зрителей, а затем совершил большую ошибку, предложив им прочитать об этом в завтрашней газете. Вот они и прочитают. Бедный Экли!

На лице агента медленно расцвела улыбка.

– Сержант ничего не передал вам для меня, сэр?

– Для тебя, Скатл?

– Да, сэр.

– Нет. Да и вообще, какого дьявола он должен тебе что-либо передавать?

– Видите ли, сэр, я случайно столкнулся на днях с сержантом, и он позаимствовал мои часы. И собирался вернуть их. Он…

Зазвонил телефон, и агент живо подскочил к аппарату:

– Я отвечу, сэр.

Взяв трубку, он произнес:

– Здравствуйте… Да… О, он сделал… – а потом слушал почти минуту. По его лицу медленно разлился румянец: – Я не так это понимал. Ставка была не на это… – Последовала еще одна пауза, в течение которой в трубке раздавались хриплые отрывистые звуки, а затем хлопок на другом конце линии возвестил о том, что собеседник повесил трубку.

Агент под прикрытием положил трубку на место.

– Скатл, я не знаю, что нам делать с сержантом Экли, – вздохнул Лестер Лейт. – Он – серьезная помеха.

– Да, сэр.

– И к тому же жалкий неудачник, – добавил Лейт.

– Согласен, он жалкий неудачник! Любой, кто воспользуется своим положением начальника, чтобы увильнуть от уплаты долга…

– Скатл, – перебил его Лейт, – о чем, черт возьми, ты болтаешь?

– Ничего особенного, сэр. Просто что-то случайно пришло на ум.

– Ладно, выбрось это из головы, Скатл, – посоветовал он. – Принеси бутылку скотча и сифон с содовой. Мы спокойно выпьем. Только мы вдвоем.

Бивер едва лишь приготовил напитки, как в дверь постучали.

– Посмотри, кто там, Скатл.

На пороге стояли Дикси Дормли и Гарри Вэйр.

Вскочив, Лейт провел их в комнату, усадил актрису, указал на стул для Вэйра и попросил:

– Еще два коктейля, Скатл!

Вэйр, запинаясь, произнес:

– Прошу прощения, мистер Лейт. Это дело мне так преподнесли, что я не мог поступить по-другому.

Лейт махнул рукой.

– После того как вы ушли, явился капитан Кармайкл, – сообщила Дикси Дормли. – Он казался ужасно расстроенным и был очень зол на сержанта Экли. Вроде бы двое из тех, кто стоял около дома Ламонта, были приятели капитана и пожаловались ему на жестокость полиции.

– Вот как? – улыбнулся Лейт. – И что было дальше?

– Ну, сержант Экли как раз отпустил Ламонта, – продолжила Дикси, – решив, что против него ничего нет. Капитан Кармайкл выслушал доклад Экли и разозлился. Он отдал приказ, чтобы Ламонта снова задержали, а тот уже уехал далеко от полицейского участка. Его привезли обратно, Кармайкл взялся за него – и моментально добился признания. По-моему, Ламонт согласился отпереть один из стальных засовов для каких-то индийских священников. Они ему заплатили. А Ламонт решил обмануть их, открыл сейф, взял рубин и спрятал его. Рубин был при нем и сегодня, когда его арестовали. Он твердил, что это наверняка сотрудник в штатском вытащил камень из его кармана во время драки. Офицер в штатском все отрицал, и тогда они вспомнили о том человеке, кто первым схватил Ламонта. И решили, что именно он и стащил рубин, а выяснилось, что полиция не только отпустила его, но и подарила ему пару карточек благодарности. Ну, вы бы слышали слова капитана Кармайкла! Такой богатый язык!

Лейт повернулся к Вэйру.

– Вот что, Гарри, – произнес он, – закончим курс по раскрытию преступлений методом дела. Просто наблюдайте за тем, чем занимается сержант Экли, поступайте строго наоборот, и вы обязательно добьетесь успеха.

А полицейский агент, продолжая смешивать напитки, кивнул – сам не отдавая себе отчета.

Маккинли Кантор

Маккинли Кантор (1904–1977) начал писательскую карьеру в семнадцать лет в качестве журналиста. И вскоре стал продавать свои «крутые» детективы в различные бульварные журналы. Кантор сичинил множество детективных историй в различных поджанрах, в том числе и в таком сложном, как «невозможное преступление», и четыре из них были включены в отдельный том «Всё о преступлении» (1960).

Вершиной его карьеры как автора новелл является известный рассказ «Без ума от оружия», впервые опубликованный в «Saturday Evening Post» в 1940 году. Он послужил основой для одноименного культового фильма в жанре нуар, для которого Кантор написал сценарий и который был снят режиссером Джозефом Х. Льюисом в 1949 году. В фильме – интересном, хотя и более жестком по сравнению с новеллой, рассказывается о помешанном на оружии парне, который встречает симпатичную девушку – меткого стрелка, и о последующей череде ограблений банков и перестрелок.

Маккинли Кантор также сочинил несколько романов в жанре детектива, таких как «Диверси»[37] (1928) о чикагских гангстерах и «Сигнал тридцать два» (1950) – превосходный полицейский процедурал[38], весьма правдоподобный благодаря разрешению, полученному автором от исполняющего обязанности комиссара полиции Нью-Йорка, сопровождать полицейских в их деятельности по сбору информации. Самый же известный криминальный роман Кантора «Полуночное кружево» (1948) – триллер о молодой женщине, преследуемой анонимными телефонными звонками. Спустя два года по роману был снят одноименный фильм с Дорис Дэй и Рексом Харрисоном в главных ролях.

Но более всего Кантор знаменит своими «мейнстримными» романами, такими как сентиментальная история о собаке «Голос горна Энн» (1936), экранизированная в том же году; большая поэма в прозе «Прославление меня», по которой в следующем году был снят фильм «Лучшие годы нашей жизни», получивший премию «Оскар» за лучший фильм; и выдающийся роман о Гражданской войне и о печально известном лагере для военнопленных, организованном южанами, – «Андерсонвилл» (1955), за который в 1956 году Кантор получил Пулитцеровскую премию.

Рассказ «Огонек в три часа» был впервые опубликован в июле 1930 года в выпуске журнала «Real Detective Tales and Mystery Stories».

Огонек в три часа

В холодные предрассветные часы телефонист коммутатора принимает много необычных звонков. Но едва ли Шульц ожидал тот красный сигнал[39], который означает убийство.

Над щитком с переключателями и разъемами судорожно тикали маленькие часы. В этих звуках чудилась неуверенность, словно после каждой отсчитанной минуты часы ожидали, будто что-то произойдет. Словно предвидели нечто безжалостное и неумолимое, гораздо более зловещее, чем проливной дождь за окном.

Маленькие белые стрелки показывали 2:53. Казалось, часы были единственным работающим механизмом в комнате. Под ними дремала темная панель, на ней не горела ни одна лампочка.

Вскоре, разумеется, лампочки замигают. Мать вызовет врача для ребенка. Мужчина позвонит женщине, обожающей ночные свидания. Раздастся междугородний звонок из Милуоки. Люди соберутся уезжать из Аллан-Корта, даже в такой час и в сильный дождь.

В отличие от часов Эдди Шульц не работал. Он спал, откинувшись на спинку стула, и на его лбу блестел металлический ободок наушников.

Шульц был очень молод и романтичен, и как раз в этот момент ему снилась рыжеволосая официантка с призывным взглядом и волнующей походкой от бедра. За свою работу – ночного телефониста в крупном отеле на Шеридан-роуд – Шульц получал не слишком большое жалованье. Зато он мог спать – и видеть сны.

Внезапно среди притихших рядов лампочек вспыхнул и замигал красный огонек. Раздалось жужжание зуммера, долгое и настойчивое… Оператор продолжал спать, словно не желая прерывать романтичное сновидение. Жужжащий звук становился все громче и настойчивее. Комната будто наполнилась этим звуком, и в воздухе явно повисло напряжение.

Эдди Шульц резко перенесся в Аллан-Корт. Он моргнул, дернулся вперед и торопливо нащупал тумблер, нашел штекер и вставил его в гнездо. Красный кружок мигнул и погас.

– Дежурный. – Панель молчала. Наверху тикали часы. –  Дежурный, – повторил Эдди Шульц.

Нет ответа. Затем, возможно, это было лишь плодом его воображения, раздался звук трубки, возвращаемой на свое место. Красная лампочка вновь загорелась. Очень раздосадованный, Эдди выдернул штекер и мысленно выругался.

Он наклонился вперед и внимательно посмотрел на раздражающий огонек и соответствующий ему разъем. Эдди слышал собственное дыхание, пугающе близкое и тревожно громкое. И почувствовал неприятный холодок на шее.

«Боже! – подумал он. – Это был вызов из номера двадцать два! Хотя нет, наверное, из двадцатого. Да, наверняка из двадцатого». Эдди откинулся назад и с облегчением выдохнул.

Снова – жужжание. Опять загорелась маленькая красная лампочка. И на сей раз ошибиться с номером было невозможно. Цифры в прорези внизу были четко видны – двадцать два. Эдди Шульц предпочел бы остаться на месте – на своем кресле, в безопасности. Но это красное свечение – знак ожидания соединения, и звук зуммера…

Одним быстрым рывком Эдди вставил штекер в гнездо и повернул переключатель. Лампочка мигнула, быстро и тревожно. Он снова обрел дар речи и произнес отчетливо:

– Дежурный!

Из наушников, прижатых к его уху, донесся звук, который наполнил его внезапным ужасом. Это был звук сглатывания. Щелкнул переключатель, и перед его глазами заплясали красные блики незавершенного соединения.

Эдди выдернул штекер из гнезда и медленно поднялся, не сводя глаз с ровного ряда электрических лампочек. И прошептал пересохшими губами:

– Двадцать второй. Я в это не верю. Двадцать второй. О боже…

Стонущий порыв ветра пронесся мимо окна полуподвального этажа. Дождь хлестал по стеклу, словно направляемый чьей-то гигантской призрачной рукой с недобрым умыслом. На улице не было никакого движения, ни одной машины. Район казался необитаемым. Весь мир представлялся черным, мокрым и мертвым.

Как и апартаменты под номером двадцать два…

Стрелки часов показывали 2:58. Эдди только что провел самые страшные пять минут в жизни. Эта работа того не стоила.

Эдди вздохнул и медленно сел. Он должен остаться. Иначе перестанет себя уважать. Черт побери, не нужно так нервничать. Призраков не бывает. Любой дурак это знает. Когда люди умирают, с ними покончено. Даже в эту темную ночь в большом U-образном здании, когда дождь льет как из ведра…

Снова зазвучал зуммер.

Эдди мысленно крикнул: «Не буду смотреть! Ей-богу, мне не нужно смотреть. Этого просто не может быть! Тот номер…» Но он уставился на огонек, словно под действием злых чар. Маленькая плоская лампочка в среднем ряду освещала все вокруг своим красно-розоватым сиянием.

Губы Эдди дернулись. Он помедлил, собираясь с духом для последней попытки. Это ведь нетрудно. Надо лишь вставить штекер в гнездо – вот! Сигнал погас. Это было легко. Почему он позволил себе поверить…

И тут до него донесся тот самый жуткий шепот. Казалось, теперь он звучит ближе. Несколько секунд Эдди не мог ни говорить, ни шевелиться. Затем услышал собственный крик:

– Дежурный! Отвечайте – дежурный!

Переключатель щелкнул, огонек снова замигал, и…

С Эдди было достаточно. Он вскочил, сорвал с головы наушники и швырнул их на пол. Стремительно пересек маленькую темную аппаратную и распахнул входную дверь. Дождь обрушился на него черными, упругими струями. Эдди поднял воротник пальто и замер. Он не смог выйти. У него просто не хватило духу выбежать из-за угла и пересечь двор под таким ливнем. Не надо слишком много от него требовать. Ему не хватило смелости, и было безразлично, если кто-нибудь об этом узнает.

Эдди осторожно пробрался обратно к коммутатору, широко раскрыв глаза и глядя по сторонам. Потом поспешно вставил штекер в гнездо с пометкой «4» и щелкнул крышкой тумблера. До боли в пальцах надавил на красный рычажок. Позвонить. Ему необходимо позвонить. Никто в мире не вынес бы это в одиночку.

Эдди поднял с пола наушники и надел их.

Удивленный сонный голос произнес:

– Алло, слушаю. Алло. Алло…

– Мистер Эдвардс!

– Да?

– Это Эдди Шульц… – Он мгновение помедлил, сердце его бешено стучало.

– Ну, в чем дело?

И тогда Эдди заговорил:

– Мистер Эдвардс, я увольняюсь! Увольняюсь! Я не хочу здесь работать. Это для меня слишком. Мистер Эдвардс, вы должны немедленно спуститься сюда. Если вы не придете, я разобью коммутатор. И пойду домой. Нет, я не сошел с ума. Слушайте, спускайтесь вниз… Это квартира двадцать два! Там кто-то есть. Три раза он звонил оттуда и вешал трубку, когда я отвечал. Но сначала задыхался и сглатывал! Это правда! Да, я знаю, что там никого не должно быть. Знаю, знаю. Мистер Дункан мертв. Но как раз в это время прошлой ночью его и убили. Мистер Эдвардс – этот огонек снова загорелся!

Вскоре на пороге появился Мэтт Эдвардс – без шляпы, в пальто и брюках, надетых прямо поверх пижамы. Он хмуро посмотрел на бледного дрожавшего Шульца.

– Ну и что тут, черт возьми, происходит?

– Ничего, мистер Эдвардс. Я имею в виду… Ну, огонек. Он продолжает загораться. И вы знаете…

Управляющий – стройный и бодрый, несмотря на свой странный наряд, – шагнул к панели и наклонился, чтобы осмотреть ряды лампочек.

– Сейчас он не горит.

– Да, он погас как раз перед вашим приходом. Но подождите, загорится снова.

– Кто говорит прямо сейчас? Сорок пятый подцепил себе кого-то со стороны? А Тридцать восьмой переспал с Седьмой? – Эдвардс быстро повернул один переключатель, а потом другой.

Мужской голос спокойно произнес:

– Что ж, нагрейте немного воды и давайте ей ее в чайной ложке, если она не возьмет бутылочку.

Почти сразу же какая-то женщина мстительно проговорила:

– Если ты еще раз пойдешь играть в покер на этой неделе, не надейся снова увидеть меня. Ладно, оставайся там и проигрывай…

Эдвардс скорчил гримасу щелкнул переключателями и повернулся к Шульцу.

– Ничего особенного. Вы уверены, что не ошиблись?

– Я могу отличить одну лампочку от другой, – заметил Шульц.

Эдвардс нахмурился, постукивая рукой по спинке кресла.

– Послушайте, квартира была наглухо заперта изнутри, все двери и окна, когда мы ворвались туда с полицией прошлой ночью. Точнее, вчера в три часа утра. Ключ Дункана был с внутренней стороны входной двери, и нам пришлось ее взломать. После этого я вставил в дверь новый замок. Единственный ключ от нее – у меня в кармане. Задняя дверь заперта на засов и на цепочку. Как бы кто-то мог…

– Мистер Эдвардс, все это записано, – перебил его Эдди. – Четыре раза загорался огонек и жужжал зуммер.

Повисла пауза, и тишину нарушал лишь шум дождя снаружи – глухой звук, чем-то напомнивший Шульцу сочившуюся из старой усыпальницы воду. Эдвардс отчаянно бодрился.

– Давайте сядем и посмотрим запись, – предложил он. – Я не хочу сомневаться в ваших словах, Шульц. Если огонек снова загорится, и я увижу все своими глазами, мы поднимемся в эту квартиру.

Шульц съежился на скамейке. Эдвардс сел в кресло около коммутатора и закурил. Его лоб прорезали морщины, когда он просматривал записи предыдущих двадцати четырех часов, пытаясь найти какое-то объяснение произошедшему.

Дункан, арендатор апартаментов под номером двадцать два, прожил в Аллан-Корте три года. Он был богатым и обходительным, хотя вел жизнь почти отшельническую. Не состоял ни в каких клубах и редко посещал театры. Ездил на импортном «Родстере»[40]. К нему редко кто-либо заходил, и его вкусы казались обычными, даже стандартными.

Еще Дункан был страстным коллекционером старинных бутылей и стеклянной посуды и считался специалистом по раннему американскому стеклу. Руководство разрешило ему за свой счет установить множество шкафов для хранения стеклянных сокровищ. Высокий, седовласый и худощавый, Дункан казался идеальным воплощением степенного джентльмена.

Незадолго до трех часов предыдущего утра жильцы соседних апартаментов были разбужены выстрелом. Звук донесся из квартиры мистера Дункана. (Здание было старым, хотя его реконструировали и модернизировали, и толстые стены создавали звукоизоляцию, так что расслышать происходящее за стенкой было нелегко.) Несколько минут спустя женщина из квартиры выше услышала, как по переулку проехал автомобиль. Обо всем этом сообщили управляющему. Несколько звонков в квартиру номер двадцать два не дали никакого результата, и Эдвардс вызвал полицию.

Дверь квартиры была заперта, ключ Дункана находился внутри, в замке, и в таком случае не получалось использовать код. Полицейские взломали дверь и вошли в апартаменты. На первый взгляд, Дункан отсутствовал. Все шкафы и закутки в доме обшарили, но найти жильца не удалось.

Все окна были надежно заперты. В квартире горел свет, и задняя дверь была заперта, а дверная цепочка оставалась на месте.

Малоиспользуемая кухня – Дункан питался в ресторанах – не давала никаких подсказок. И лишь гостиная хранила ужасные свидетельства того, что здесь произошла смертельная схватка. В стене было пулевое отверстие, и сержант Шеррис вытащил из него пулю 45-го калибра. На двух коврах виднелись свежие пятна крови – и одно пятно желтовато-белого цвета, отвратительное и безошибочно узнаваемое.

Значит, Дункан погиб, его убили. Но где тело? И каков мотив? Бесценная коллекция стигелевского[41] стекла и других диковинок осталась нетронутой, а на комоде в спальне лежали бриллиантовые булавки и платиновые запонки.

В дверь забарабанил перепуганный дворник. Он занимался чисткой дымогарных труб котла в соседнем здании, и его внимание привлекла суматоха в переулке. Он заметил, как несколько мужчин затаскивают чье-то неподвижное тело в большой седан.

– Что случилось? – спросил он.

– Этот человек болен, – ответил один из них со зловещим видом. – Иди куда шел, и поскорее!

Дворник убежал, а они уехали. Нет, он не запомнил номер машины – слишком испугался. Нет, не рассмотрел, сколько точно было мужчин. Может, трое или четверо…

Итак, Дункана убили, и его тело увезли в неопознанном автомобиле. Но как убийцы покинули квартиру – ведь все двери и окна были заперты изнутри?

Сержант Шеррис кивнул. За последние годы уже несколько раз похищали кого-то известного и состоятельного. Иногда похищенные возвращались живыми – с завязанными глазами и дезориентированными, неспособными ничего рассказать о случившемся. А порой они вовсе не возвращались – если выкуп за них не выплачивали. Например, Пейдж, «король лесопилок». И Розенблам, служащий отеля. И Юстессен – богатый датчанин, гостивший в отеле «Дрейк». Все они были похищены вымогателями… Вероятно, та же банда явилась и за Дунканом. Он оказал сопротивление – и был застрелен. Труп вынесли из квартиры.

Но как? И почему?

Эдвардс неловко поерзал в кресле. Вот что произошло накануне. Как будто здесь орудовали призраки. Или по меньшей мере крылась какая-то тайна. А теперь еще этот странный звонок, зажегшийся на панели огонек над цифрами «22», тогда как в той квартире никого не может быть, а у него, Эдвардса, единственный ключ от нового замка́.

– Посмотрите! – воскликнул Шульц. – Видите это? Огонек снова зажегся!

Дождь хлестал по ним, пока они бежали по двору, словно невидимые руки, сильные и полные решимости, намеревались не пускать их в темные апартаменты этажом выше. Эдвардс поднял голову, когда они миновали последнюю клумбу. Окна двадцать второй квартиры казались мрачными и зловещими.

– Идемте! – резко сказал он, когда Шульц остановился в нерешительности около дверей вестибюля.

Эдди повернул к нему позеленевшее лицо.

– Ей-богу, мистер Эдвардс, я не хочу идти.

– Я тоже, – прорычал управляющий. – Но мы оба идем.

Они мягко ступали по покрытой ковром лестнице. Даже не верилось, что противоположная дверь на этой первой лестничной площадке вела в обычную квартиру, где жили обычные люди – муж, жена и две их дочери. Апартаменты двадцать один. Там находились люди. А вот в апартаментах напротив, под номером двадцать два…

Эдвардс пошарил в кармане в поисках ключа. Новый замок зловеще поблескивал на поврежденной двери; сам его блеск казался оскорбительно неуместным.

– У вас есть… пистолет? – прошептал Шульц.

– Нет. – Эдвардса охватила беспомощность. – Но, послушайте, здесь нет ничего опасного. Ничего…

Дверь скрипнула, открываясь.

Эдвардс нащупал на стене выключатель, щелкнул – и холл залило желтым светом. В испуганном предчувствии вошедшие посмотрели на телефонную кабинку[42]. В ней – и где-либо еще в пределах видимости – никого не было. Резная ореховая подставка для телефона была кабинетного типа – высокой и узкой. Рядом с ней стоял маленький табурет. Одна дверца кабинки была приоткрыта.

Эдвардс медленно приблизился к телефону. Казалось, миновали годы, прежде чем он добрался до него и внимательно осмотрел. Снял трубку и проверил соединение. Да, аппарат в рабочем состоянии. Но…

– Здесь никого нет, – тихо произнес Шульц.

– Давайте везде включим свет, – предложил управляющий.

Они прошли в гостиную, столовую, спальни. С опаской заглянули под кровати и открыли дверцы всех шкафов. Ничего.

В кухне они увидели вторую дверь – она была заперта, и к ней плотно прилегала запорная цепочка. По-прежнему никого. Никого не оказалось и в кладовке. Пустая квартира – это отвратительное, зловещее место с запертыми окнами и дверьми – и еще с кем-то или чем-то внутри.

Они еще раз обошли комнаты. Дункан переоборудовал столовую и одну спальню, чтобы они могли служить галереями для его редких коллекций. Электрический свет мерцал на рядах темных бутылей и ваз из выдувного стекла. Вдоль стен стояли высокие шкафы, в них хранилось множество сверкающих сокровищ.

Никаких разрушений тут не было. И лишь неровное отверстие в штукатурке и темные пятна на коврах служили мрачным напоминанием о том, что здесь случилась трагедия. Полицейские велели Эдвардсу оставить все как есть. Эдвардс и Шульц провели последний осмотр. Они заглянули под диваны и в корзину для белья в спальне. Поиски оказались совершенно бесплодными.

Они вернулись в холл, управляющий вновь подошел к телефону и снял трубку. Нет, слух его не обманывал. Он и сейчас уловил щелчок. Телефон был в рабочем состоянии.

– Мы определенно ничего не нашли, – сказал он Шульцу и попытался усмехнуться, но звук получился жутким и пугающим в этих пустынных апартаментах. – Наверное, это было просто… просто что-то случилось с коммутатором. Думаю, мы уже можем уходить. – Он полез в карман за ключом и вытащил его – блестящий кусочек металла.

– Мистер Эдвардс! – Голос Шульца охрип от ледяного, парализующего ужаса. – Взгляните на свою руку! Она вся в крови!

Целых десять секунд управляющий смотрел на эти красноречивые отметины на своей правой руке. Ему казалось, будто он слышит собственное сердце, грохочущее в гнетущей тишине. За окном лил дождь, капли стучали по влажным выступам.

Наконец Эдвардс выпрямился, сжав зубы.

– Выключите свет в квартире, – попросил он. Голос его звучал излишне громко. Он ждал около открытой двери, вытирая руку носовым платком. Шульц выскочил из гостиной, его губы дрожали.

– Давайте убираться отсюда, – сказал Эдвардс, – навсегда.

В дверном проеме, положив палец на выключатель, он жестом показал оператору, чтобы тот шел впереди. Затем молниеносным жестом вложил ключ в руку Шульца. И шепнул ему:

– Здесь что-то есть. Я собираюсь остаться. Вы выключите свет и хлопнете дверью. Я спрячусь тут, в углу. Если на панели снова загорится лампочка, звоните в полицию, возвращайтесь сюда и заходите! Я не знаю, где он прячется. Даже не понимаю, кто это или что это. Но кровь попала на мою руку с телефона! А теперь идите!

Оставшаяся лампочка погасла. Сгустилась тьма, и дверь шумно захлопнулась.

Эдвардс тихо, на цыпочках пересек холл и проскользнул в угол напротив телефонной будки. Он присел на корточки в густой темноте, едва осмеливаясь дышать.

Минуты тянулись, как крупные летучие мыши, низко кружившиеся и не желавшие садиться.

Казалось, миновал час, прежде чем Эдвардс услышал, как внизу закрылась дверь, и понял, что Шульц уже во дворе, спешит в свой кабинет. Ливень немного стих. Снаружи все еще текла вода, но уже не сплошной стеной. Вдалеке громко завыла сирена пожарной машины, однако в квартире по-прежнему царила мертвая тишина, словно неизвестные монстры ждали своего часа, чтобы внезапно выскочить из укрытия.

Эдвардс сидел на корточках в дальнем углу холла, напротив двери, между входом в спальню и более широким дверным проемом, открывающим вход в гостиную. Никто – и ничто – не может появиться ни с какой стороны так, чтобы он этого не заметил. Из переулка и со двора в окна проникал свет, слабоватый, но Эдвардсу его хватало, чтобы различать очертания мебели.

Его мысли вернулись к телефону. В первый раз, когда поднял трубку, он не положил руку на основание аппарата. Во второй раз положил. И сразу после этого Шульц указал на его руку и крикнул про кровь.

Неожиданно в одной из дальних комнат послышался какой-то звук. Эдвардс распознал его – это скрип дерева, открывающейся двери. Эдвардс ждал, испуганно сглатывая. Что-то двигается! Он тут не один!

Эдвардс снова услышал скрип. Затем раздался звон стекла и шум шагов, медленных и тяжелых. Он – или оно – все ближе. Надвигается, выходя из столовой в гостиную. Вот он мягко ударился о какую-то мебель. Донесся пугающий звук – наполовину человеческий, наполовину животный – приглушенный кашель и рычание. Эдвардс крепче прижался к стене и сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Кто-то или что-то подступает все ближе и ближе. Движется между ним и окном, выходящим во двор, – тонкая фигура, похожая на одетый скелет. Да, и снова подходит к телефону. Это уже очевидно. Вероятно, ему нужно позвонить. Фигура была уже в дверном проеме, черная и ужасная, на расстоянии вытянутой руки.

Эдвардс снова услышал сдавленный звук, похожий на напряженное дыхание. Дверца телефонной будки с грохотом распахнулась. Раздался слабый щелчок и звук поднимаемой трубки… и Эдвардс бросился вперед. Его вытянутые руки наткнулись на плоть, влажную и холодную. Он обхватил ее, готовясь к схватке. Но это существо, призрак или убийца, не издало ни звука и не оказало сопротивления. Неожиданно оно рухнуло на Эдвардса в кромешной тьме.

Он с трудом выбрался на середину гостиной, почти волоча за собой ужасный груз. Свет с улицы упал на белую кожу и широко раскрытые глаза Дункана – человека, которого убили.

Эдвардс с криком отскочил назад, и раздался глухой стук упавшего тела. Управляющий осознал, что его собственные руки неловко шарят по стене в поисках выключателя. И вот, к счастью, пальцы наткнулись на металл. Он сильно надавил – и комната наполнилась светом.

Дункан лежал перед ним на полу, одетый в пижаму и с окровавленными полотенцами, жуткими и покрытыми корками, туго обмотанными вокруг шеи.

Дрожа, Эдвардс опустился и приподнял его на руках. Глаза Дункана пристально на него смотрели, а губы беззвучно шевелились.

– Что с вами? – Эдвардс тяжело дышал. – Что произошло?

Раненый медленно качнул головой. Его глаза, казалось, искали что-то за спиной управляющего. Эдвардс повернулся. На телефонном столике лежал маленький блокнот в покрытой бронзой обложке и изящный карандаш. Он схватил их и, перенеся Дункана на кушетку, вложил блокнот и карандаш в его руки. На столике рядом стоял графин с виски. Эдвардс влил несколько капель в посиневшие губы Дункана.

– Напишите, – попросил он. – Напишите, если сможете. Вы собирались…

Карандаш неуверенно скользнул по блокноту, выводя слабые каракули:

«Они, как всегда, явились через черный ход. Лекрон начал говорить о том, что надо разделиться. У нас возникли проблемы. Балетто порезал меня ножом, но я успел выстрелить. Они увезли Лекрона на машине, а я испугался…»

Эдвардс оторвал лист бумаги. Карандаш продолжил двигаться по новому листку, слова были едва разборчивы:

«Я знал, что приедут полицейские, услышав выстрел, поэтому спрятался в своем укрытии. Потерял много крови и сегодня вечером решил, что сдамся и пошлю за полицией и врачом. Пробовал звонить, но не мог говорить и потерял терпение. Когда вы появились, я опять спрятался. Думал, что сумею выбраться живым и уйти, но снова потекла кровь, и я вышел позвонить».

Карандаш дрогнул и выпал из напрягшихся пальцев Дункана.

Его голова откинулась назад, резко дернувшись. Раздался сдавленный всхлип. Затем его тело обмякло, а глаза остекленело уставились вверх.

Снаружи в коридоре послышался топот, и дверь затряслась под натиском решительных ударов.

– Чего я не понимаю, – сказал Шульц, – так это где он прятался.

Сержант выпрямился.

– Мы выясним это через минуту. Даже удивительно, что он прожил так долго. Горло почти перерезано надвое.

– Если вы хотите все выяснить сейчас, – произнес Эдвардс, – думаю, мы сможем до этого докопаться. Когда он вышел, я услышал звон стекла.

Тело Дункана накрыли пледом, и Эдвардс повел их в переоборудованную столовую, Шульц и офицеры теснились за ним.

Управляющий наклонился и внимательно осмотрел шкафы со стеклянной посудой. На нижней полке последнего шкафа он заметил красный круг неправильной формы.

– Полагаю, это здесь, – мрачно проговорил он.

Им потребовалось время, чтобы выяснить механизм. В конце концов Эдвардс нащупал старинную бутыль, которая, казалось, была зацементировала в полку. И большой шкаф со стеклянной посудой и всем прочим начал медленно поворачиваться, открыв за полками узкий чулан. Там было несколько подушек, автоматический пистолет, кожаный портфель, набитый бумагами, и пятна крови, наглядно показавшие, как ослабел и страдал Дункан в часы, проведенные в укрытии.

Краснолицему сержанту-детективу потребовалось всего несколько минут, чтобы ознакомиться с бумагами в портфеле и выяснить из них самое главное.

– Я был отчасти прав, а отчасти не прав, – заявил он. – Вероятно, он сделал этот закуток, когда устанавливал шкафы, полагая, что ему понадобится убежище – и, возможно, для себя. Мы сумеем поймать остальных членов банды благодаря именам в его предсмертном признании, мистер Эдвардс. Но я ошибался в одном вопросе. Думал, что он был убит бандой похитителей, которая зверствует тут уже три года. Считал, что Дункан стал их жертвой, а он все это время был главарем банды. Взгляните на эти бумаги и вырезки.

Шульц тяжело вздохнул и повернулся к своему работодателю.

– Все равно я уволюсь с работы, мистер Эдвардс. Если следующей ночью я буду сидеть у коммутатора и из квартиры двадцать два снова позвонят, я просто сойду с ума!

Ч. Дейли Кинг

Ч. (Чарлз) Дейли Кинг (1895–1963) был американцем, однако его несомненный шедевр – сборник рассказов «Любопытный мистер Таррант» – был впервые опубликован в Англии в 1935 году и, по необъяснимой причине, входил в число самых редких детективных книг двадцатого века, пока в 1977 году «Дувер» не выпустил первое американское издание этой книги в мягкой обложке.

Многие его книги были впервые напечатаны в Англии, а две – «Обелисты в пути» (1934) и «Беспечный труп» (1937) вообще не публиковались в США. Из-за их неоднородности и редкости (большинство его книг никогда не издавалось в мягкой обложке) произведения Кинга сегодня нечасто читают, несмотря на искусную изобретательность их сюжетов.

В «Обелистах на море» (1932) четыре психолога, каждый из которых является специалистом в своей отдельной области, расследуют убийство с точки зрения собственных знаний и опыта, и все в итоге ошибаются. В «Дерзком алиби» (1938) все девять подозреваемых в двух убийствах имеют безупречное, твердое алиби; в «Каталоге преступлений» Барзуна и Тейлора оно описывается как «превосходное от начала и до финала».

Трэвис Таррант, детектив-любитель из одноименного сборника рассказов, – богатый, интеллигентный и праздный джентльмен, который верит в причину и следствие; по его словам, «они правят миром». Он берется за разгадку тайн «запертой комнаты» и за «невозможные преступления», которые включают в себя такие невероятные вещи, как таинственные шаги невидимого существа, слышимые даже средь бела дня; ужасное видение повешенного, бродящего по новому дому; обезглавленные тела, найденные на оживленном шоссе; а также имеет дело с привидениями и другими сверхъестественными явлениями. В этом своем увлечении он проявляет способность видеть вещи ясно и разгадывать тайны с помощью неоспоримой логики. Его всегда сопровождает камердинер Като, японский врач и шпион.

«Случай с гвоздем и реквиемом» впервые был опубликован в сборнике «Любопытный мистер Таррант» (Лондон, «Коллинс», 1935).

Случай с гвоздем и реквиемом

За тот относительно небольшой период, когда я имел честь наблюдать за работой Трэвиса Тарранта, случай с гвоздем и реквиемом стал одним из самых характерных. Характерных в том смысле, что ярко продемонстрировал необычайную способность этого человека видеть ясно, принимать все факты, какими бы противоречивыми они ни казались, и обдумывать путь к единственно верному решению с помощью чистой логики, в то время как обычный человек поразился бы невероятному и постарался скорее забыть об этом.

С той ужасной ноябрьской ночи, когда Таррант столкнулся с загадкой запертой студии, до не менее кошмарной развязки, произошедшей, невзирая на его предупреждение, сутки спустя Таррант последовательно и безошибочно продвигался по пути разума к своей неизменной цели – правде.

Мы побывали в Метрополитен-музее по приглашению знакомого египтолога, а потом зашли к Тарранту домой на скотч с содовой.

– Причина и следствие правят этим миром; они могут быть миражом, но это постоянный мираж, – говорил Таррант. – Везде, кроме, возможно, субатомной физики, у каждого следствия есть причина, и эту причину можно найти.

Неожиданно в его апартаменты заглянул управляющий домом. Он был представлен мне как мистер Глиб. Очевидно, управляющий просто хотел, по своему обыкновению, убедиться, что уважаемый арендатор всем доволен, но едва мы успели поздороваться, как зазвонил телефон, и Хидо – филиппинский дворецкий-камердинер Тарранта – сообщил, что просят подойти управляющего.

Мистер Глиб отвечал односложно и закончил разговор фразой:

– Хорошо, я буду через минуту.

Он повернулся к нам:

– Извините, но возникли кое-какие проблемы в пентхаусе. Или мой электрик сошел с ума. Он говорит, что там играет ужасная музыка, а на его стук никто не открывает. Мне нужно пойти и посмотреть, что там такое.

Это заявление было весьма необычным, и в глазах Тарранта, как мне показалось, сразу вспыхнуло любопытство. Он неторопливо поднялся с места и произнес:

– Знаете, Глиб, я хотел бы подышать свежим вечерним воздухом. Не возражаете, если мы подойдем с вами? По-моему, там есть терраса, где мы можем побродить, пока вы разбираетесь с проблемой.

– Конечно, мистер Таррант, пойдемте. Вряд ли там что-либо серьезное, но в свежем воздухе недостатка не будет.

Действительно, на открытой террасе оказалось свежо и ветрено. Терраса была ограждена трехфутовым парапетом и окружала пентхаус со всех сторон, кроме северной, где его стена сливалась со стеной многоквартирного дома. Вход в пентхаус находился с западной стороны, и здесь же стоял электрик, который собирался залезть на крышу – починить антенну – и остановился из-за странных звуков.

Прогуливаясь по террасе, мы осмотрели пентхаус и полюбовались на залитый огнями город внизу. В его южной части окна были вполне обычные, а в той части, где располагалась студия, тянулась глухая кирпичная стена, над которой едва виднелось слуховое окно. В северной стене окно было довольно большое, но с террасы оно не просматривалось.

Вскоре управляющий подозвал нас к входной двери и, жестами попросив вести себя потише, спросил:

– Что вы об этом думаете, мистер Таррант?

Поблизости четко слышались звуки печальной музыки. Казалось, она звучит в студии, медленная, унылая и скорбная, – это явно был реквием, и исполнение предполагало, что играет его большой оркестр.

Немного послушав, Таррант произнес:

– Это заупокойная месса, исполненная весьма профессионально. Если не ошибаюсь, это реквием Палестрины…[43] Так, закончилось… А теперь начинается снова.

– Да, и так постоянно, – сообщил Уикс, электрик. – Похоже, там кто-то есть, но я никак не могу достучаться. – Он ударил в дверь кулаком, однако без особой надежды.

– Вы заглядывали в окна?

– Естественно.

Мы тоже подошли к окнам и заглянули в темную и пустую комнату, вероятно спальню, но ничего не увидели. Дверь из спальни в студию была закрыта. Все окна – заперты.

– Я предлагаю, – сказал Таррант, – проникнуть внутрь.

Управляющий колебался.

– Даже не знаю. В конце концов, арендатор имеет право включать любую музыку, которая ему нравится, и если он не хочет открывать дверь…

– А кто живет в пентхаусе?

– Некий Майкл Салти. Человек эксцентричный, как и многие художники. Признаться, я мало о нем знаю; сейчас мы не можем просить у квартиросъемщиков списки рекомендаций, как в былые времена. Он оплатил арендную плату за год и никого тут не беспокоил. Это все, что я могу о нем рассказать.

– Однако, – задумчиво произнес Таррант, – это представление несколько своеобразно. А вдруг мы хотим доставить ему важное сообщение? Что насчет его телефона?

– Пробовал, – сообщил Уикс. – Оператор говорит, что ответа нет.

– Я за то, чтобы заглянуть. Послушайте, Глиб, если вы не желаете брать на себя ответственность за взлом, давайте раздобудем лестницу и посмотрим в окошко на крыше. Десять к одному, что никто этого не заметит, и если все окажется в порядке, мы просто улизнем.

На это предложение управляющий согласился, хотя, как мне показалось, неохотно. Наверное, зловещие звуки, по-прежнему льющиеся через закрытую дверь, наконец поколебали его, поскольку невозможно было слушать их спокойно.

Принесли лестницу, и, как только ее установили, Таррант сам на нее взобрался. Я наблюдал, как он смотрел через слуховое окно на крыше, затем наклонился ближе к нему, пристально вглядываясь из-под ладони.

Вскоре Таррант выпрямился и поспешно спустился по лестнице. Подошел к нам, и лицо его было напряженным.

– Полагаю, вам следует вызвать полицию, – хрипло сказал он. – Немедленно. И не заходить туда, пока они не приедут.

– Полицию? Но почему?

– Это неприятно, – объяснил Таррант. – Но, похоже, произошло убийство.

И он больше ничего не добавил, пока не прибыл дорожный патруль с Парк-авеню. Затем мы все вместе вошли в пентхаус, причем ключ Глиба не сработал, и дверь пришлось взломать.

Студия представляла собой большую квадратную комнату с высокими потолками, ярко – почти кричаще – освещенную лампами. Она была уютно обставлена в современном стиле; мольберт и шкаф для красок и материалов стояли на деревянном полу, который покрывал, но не полностью мягкий ковер. Вопрос с музыкой вскоре был решен: в одном углу стояла электрическая «Виктрола»[44] с автоматическим устройством для поворота пластинки и ее повторного запуска. На записи был реквием Палестрины в исполнении известного оркестра. Кто-то, думаю, это был Таррант, пересек комнату и выключил ее, пока мы стояли, сгрудившись около двери и молча глядя на скрюченную, окровавленную фигуру на диване.

Это была девушка не старше двадцати двух лет, совершенно обнаженная, в самом расцвете женской красоты. Одна ее нога была неестественно согнута, рот казался перекошенным, а левая рука сжимала обивку дивана – видимо вцепившись в нее в предсмертной судороге. Из ее левой груди торчала рукоять ножа. Крови было много.

Таррант погасил четыре высокие свечи, расставленные на полу по углам дивана, и проговорил:

– Запомните, офицер, в десять сорок семь вечера свечи еще горели.

Я снова вышел на террасу и, тяжело опершись о западный парапет, глубоко вдохнул чистый холодный воздух. Я не привык к такого рода насилию.

Когда я вернулся в студию, тело девушки уже прикрыли одеялом. И я впервые обратил внимание на мольберт. Он стоял в юго-восточном углу, по диагонали от дивана напротив входной двери в другом конце комнаты. По идее, его должны были повернуть к северо-западу, чтобы на него падало максимум света из большого северного окна, и на это, кстати, указывал и стул справа от него. Однако мольберт был развернут на юго-запад, к двери спальни, и нужно было подойти к самой этой двери, чтобы рассмотреть полотно.

На нем, туго натянутом на раму, была нарисована маслом убитая девушка. Ее изобразили обнаженной, в вызывающей позе с полусогнутыми ногами и раскинутыми руками, а на губах застыла похотливая усмешка. Портрет назывался «La Seduction»[45]. В том самом месте, где нож пронзил реальное тело девушки, сквозь холст торчал большой гвоздь. Шляпка выступала на два дюйма на лицевой стороне картины, а под гвоздем изображалась струйка крови, стекавшая вниз.

Таррант стоял, засунув руки в карманы, и рассматривал эту картину. Его взгляд был прикован к гвоздю, казавшемуся неуместным на холсте и обреченному сыграть важную роль в трагедии.

Таррант что-то бормотал себе под нос, и голос его звучал так тихо, что я едва расслышал слова:

– Работа сумасшедшего… Но почему мольберт повернут к комнате тыльной стороной? Почему?

Поздно вечером в квартире Тарранта было оживленно. Прибывший лейтенант Маллинс из отдела по расследованию убийств бесцеремонно выгнал всех из пентхауса, включая и Тарранта. В связи с этим Таррант позвонил другу в полицейское управление и получил заверение в том, что вскоре его навестит инспектор Пик, которому поручили это дело, и его визит здесь нетерпеливо ожидали.

Хидо, безусловно, превосходный дворецкий, без промедления подал мне бутылку прекрасного ирландского виски («Бушмилс» 1919 года). Я потягивал свой второй бокал, а Таррант безмятежно читал в другом конце гостиной, когда в дверь позвонил инспектор Пик.

Войдя в апартаменты, он протянул руку:

– Мистер Таррант, полагаю? Рад познакомиться с вами, мистер Фелан.

Это был высокий худощавый мужчина в штатском, с неожиданно мягким голосом. Почему-то меня удивило, что офицер полиции носит хорошо сшитый твидовый костюм.

Усевшись в кресло, он продолжил:

– Как я понимаю, вы были одним из первых, кто вошел в пентхаус, мистер Таррант. Но сейчас мне особо нечего добавить. Дело весьма банальное.

– Вы поймали преступника?

– Еще нет. Он объявлен в розыск. Мы схватим его если не сегодня, то завтра или послезавтра.

– Художник?

– Майкл Салти, да. Эксцентричный человек, совершенно безумный… Кстати, благодарю вас за то замечание о свечах. Вместе с показаниями судмедэксперта оно помогло определить время убийства – между тремя и четырьмя часами дня.

– Значит, как я понимаю, нет никаких сомнений в личности преступника?

– Нет, – подтвердил Пик, – совершенно никаких. Один из служащих видел его с натурщицей днем в двенадцать пятьдесят, а лифтеры уверяют, что никого больше не доставляли в пентхаус ни днем, ни вечером. Его отпечатки остались на ноже, подсвечниках, пластинке проигрывателя. Есть и другие улики.

– А кто-нибудь заметил, как он выходил из здания после совершения убийства?

– Нет, никто. Это единственное недостающее звено. Но, поскольку Салти здесь нет, он, вероятно, ушел. Наверное, по пожарной лестнице; мы проверили – это возможно… Девушка – Барбара Бребант – из богатой семьи. – Пик покачал головой. – Однако необузданная натура. И при этом совсем юная. Она общалась с сомнительными художниками последние несколько лет; большинству из них она давала больше, чем они могли принять, если позволите так выразиться. Полагаю, она стала известна своей порочностью; ее так и описывают – «порочная красавица».

– Древнеримского типа, – заметил Таррант. – Не такая уж и редкость в нашем городе… Жила с Салти?

– Нет, дома. Когда удосуживалась дойти до него. Никто не сомневается, однако, что Барбара была любовницей Салти. И, судя по тому, что я выяснил, всех своих любовников она одурачивала, наставляла им рога. Салти в конце концов сошел с ума и убил ее.

– Да, все сходится, – согласился Таррант. – Портрет развратницы и вбитый в нее гвоздь. В действиях безумцев есть своя логика. Салти, вероятно, и сам был распущенным, но Барбара показала ему такие глубины, о каких он и не подозревал. Потом раскаяние. Его безумие приняло форму отрицания привычных ценностей, он превратил девушку в символ своего порока, нарисовал, а затем убил ее, так же как изуродовал гвоздем полотно… Да, Салти – тот, кто вам нужен, тут все ясно.

Пик затушил сигарету.

– Неприятное дело. Но не особенно таинственное. Хорошо бы, чтобы все наши дела были такими же простыми. – Он собрался уходить.

Таррант тоже поднялся и сказал:

– Минутку. Есть еще пара моментов…

– Да?

– Можно попросить вас кое о чем, инспектор? Я хотел бы проверить несколько деталей, которые заметил этим вечером, и для этого мне нужно попасть в пентхаус.

Пик пожал плечами, словно нашел эту просьбу бессмысленной, однако ответил вполне доброжелательно:

– Да, я провожу вас туда. Все наши уже ушли, кроме патрульного. Он будет охранять здание, пока мы не арестуем преступника. У меня есть свободный час.

Но прошло два часа, прежде чем они вернулись. Инспектор не стал заходить, но я расслышал прощальные слова Тарранта около двери:

– Вы ведь назначите на сегодняшнее дежурство еще одного сотрудника, верно?

Инспектор молча кивнул.

Я с удивлением посмотрел на своего приятеля, когда он вошел в гостиную. Его одежда и лицо успели покрыться грязью, на носу темнело большое черное пятно. К тому времени, когда он вымылся и переоделся в пижаму, уже почти рассвело.

В течение следующих нескольких минут Таррант был непривычно молчалив. Хидо принес нам по стаканчику на ночь, но Таррант так и сидел, глубоко задумавшись, и в свете стоявшего позади него торшера я заметил, что он хмурится.

Вскоре Таррант издал своеобразный свист, вероятно принятый между ним и его дворецким сигнал, и тот почти сразу появился из коридора, ведущего в кухню.

– Садитесь, доктор, – произнес Таррант, не поднимая головы.

Наверное, я как-то выразил свое удивление, поскольку он продолжил, уже обращаясь ко мне:

– Я ведь говорил вам, что Хидо был врачом в своей стране, он получил хорошее образование. Если я хочу услышать его совет как друга, то называю его доктором – звание, на которое он имеет полное право. Обычно я поступаю так, когда встревожен… А сейчас я встревожен.

Тем временем Хидо уселся на диван и с улыбкой взял одну из сигарет Тарранта.

– Социальный обычай, вопрос удобства, – подтвердил он. – О чем совещание?

– Об этом убийстве в пентхаусе, – ответил Таррант. – Вам ведь известны факты, рассказанные инспектором Пиком. Вы их слышали?

– Да. Это часть моей работы.

– Да, с этой частью у вас все в порядке. Убийца – Салти. Тут нет никакой интриги, даже неинтересно. Но есть тут кое-что неправильное. Это буквально бросается в глаза, однако полиции безразлично. Их дело – арестовать убийцу; они знают, кто он, и ищут его. Им этого достаточно. А ведь в деле есть и тайна, настоящая. Меня не волнует погоня за преступником, но и у них она не увенчается успехом, если они не примут во внимание данный любопытный факт. Он весьма необычен.

Усмешка Хидо исчезла, лицо стало серьезным.

– Что же это?

– Это самая совершенная запертая комната, или, скорее, запертый дом, о котором я когда-либо слышал. Выхода нет, и все же убийцы там тоже нет. Девушка не покончила с собой; отпечатки на ноже – лишь одна улика, свидетельствующая о том, что убил ее Салти. Тут все логично. Но куда он делся и как? Слушайте внимательно. Вот что я понял из собственных наблюдений, из полицейских розысков и из нашего с Пиком недавнего осмотра.

Когда сегодня вечером мы вошли в пентхаус, Глиб не сумел открыть замок ключом, и нам пришлось взломать входную дверь, потому что она была заперта внутри на прочный засов. Стены студии кирпичные и не имеют окон, кроме северной стороны, но оттуда есть отвесный спуск. И окно там было заперто изнутри, как и окошко в крыше. Единственный выход из студии – это дверь в спальню. Она была закрыта, и ключ, повернутый в замке, запер дверь со стороны студии. Да, я знаю, – продолжил Таррант, видимо не желая, чтобы его перебивали, – иногда можно повернуть ключ в замке с другой стороны с помощью щипцов или иного подобного приспособления. Это увеличивает место действия до спальни и примыкающих к ней туалета и кухни. Но и оттуда нет выхода, кроме как через окна, которые тоже были заперты изнутри. И я уверен, что их не мог запереть тот, кто уже покинул пентхаус.

Таррант сделал паузу и взглянул на Хидо, кивавшего на каждую его фразу.

– В пентхаусе находились два человека, когда произошло убийство, – сказал Хидо. – Одна – жертва, другой – Салти. После убийства обнаружена только жертва. Одна дверь, окна и окошко в крыше – вот все выходы, и все заперты изнутри. Нельзя было запереть их снаружи. Значит, Салти оставался в пентхаусе, когда вы вошли.

– Но его там не было, когда мы появились. Место тщательно обыскали. Я там присутствовал и все видел.

– Например, люк. Может, пространство под полом, тайник?

– Да, – сказал Таррант, – но вот незадача – там нет люков ни в полу, ни в стенах пентхауса, ни в крыше. Я убедился в этом с Пиком. Управляющий Глиб, работающий здесь со времени постройки здания, тоже так утверждает.

– Это должен быть пол, – настаивал Хидо. – Салти мог сам сделать там укрытие.

– Не мог он это сделать, не оставив хотя бы мелкой трещины, – возразил Таррант. – По крайней мере, я не понимаю, как это возможно. Паркет в студии – из твердых пород дерева, доски плотно подогнаны друг к другу, и я осмотрел каждый его дюйм. Разумеется, есть продольные трещины между досками, но нигде нет поперечных. Глиб показал мне технические характеристики паркета. Доски крепко соединены друг с другом с помощью пазов, и нельзя поднять одну из них, не подняв другие. Я тщательно осмотрел пол и убежден, что ни одну доску из него не вытаскивали. Проверить это было необходимо, потому что между полом пентхауса и крышей нашего многоквартирного дома есть пространство примерно в два с половиной фута. То есть пара ступенек. И мне удалось проникнуть в это пространство. Позвольте пояснить, как я туда попал.

Спальня примыкает к студии с южной стороны, а туалет занимает северо-западный угол спальни, отгороженный стеной, конечно. Вдоль северной стены туалета (которая является частью южной стены студии) расположена ванна, а часть пола под ней вырезали, сделав таким образом лаз в пустое пространство внизу.

– Но как это возможно? – удивился я. – Разве ванна от этого не провалится?

– Нет. Ванна там старомодная, ее установил сам Салти несколько недель назад. Она не вровень с полом, как делают сейчас, а стоит на четырех ножках. Пол вырезан только посередине ванны – это две-три доски, и отверстие доходит лишь до внешнего края ванны. В общем, оно не такое уж большое.

– Вот вам и люк для Салти, – усмехнулся Хидо. – Этот проем.

– Я тоже так подумал, – мрачно кивнул Таррант. – И ошибся. Или, если это и люк, Салти его не использовал. Поскольку нельзя попасть в этот проем, не сдвинув ванну, – чего, кстати, не было сделано, – мы с Пиком просто вытащили еще несколько досок, и я втиснулся в дыру. И не нашел там ничего, кроме грязи, зато уж ее предостаточно.

– А есть оттуда проход в пространство под студией?

– Нет. Пентхаус стоит на фундаменте, как я уже сказал, около двух с половиной футов высотой, сложенном из бетонных строительных блоков. Ряд таких блоков тянется под стеной между студией и спальней. Поскольку проем в полу туалета находится с южной стороны этой стены, он оказывается к югу и от ряда блоков в фундаменте. Пространство под студией же расположено к северу от этих блоков, и они образуют сплошную непроходимую стену. Я потратил двадцать минут, изучая ее вдоль и поперек.

– Самый вероятный проход, – заметил Хидо, – через дыру в туалете.

– Да, я тоже так решил. Я внимательно осмотрел ее. Видел концы досок, образующих пол студии и частично лежащих на балках над бетонными блоками. Но там нет и следа блока, который мог быть сдвинут с места. Чтобы убедиться наверняка, мы исследовали три другие стороны фундамента под спальней. Они вполне прочные, и их явно не трогали с самого времени постройки. В общем, это тупик; из пентхауса нет возможности выхода даже через дыру под туалетом.

– Вы проверили также и фундамент под студией?

– Да, разумеется. Безрезультатно.

Таррант долго и внимательно смотрел на Хидо, и тот после паузы медленно произнес:

– Думаю, было так. Салти построил этот лаз, собираясь им воспользоваться. И не воспользовался. Значит, пошел каким-то иным путем.

– Но иного пути нет.

– Тогда Салти все еще там.

– Его там нет.

– Хм-м, – вздохнул Хидо. Да, очевидно, это был тупик. Он помолчал и спросил: – Было еще что-нибудь необычное в обстановке?

– Две детали показались мне странными, – ответил Таррант, прищурившись. – На полу в студии, примерно в футе от северного окна, есть довольно глубокое отверстие, со стороны малозаметное. Почти наверняка оно сделано гвоздем – полагаю, его наполовину заколотили в пол, а потом вытащили.

Я вспомнил о гвозде, торчавшем в картине.

– Может, в том месте на полу он положил картину, когда забивал в нее гвоздь? Но если да, то зачем?

– В любом случае в этом не было нужды. Гвоздь легко пройдет через холст, даже когда тот стоит на мольберте.

– С гвоздем эту доску, вероятно, можно вытащить, – предположил Хидо.

– Я попытался. Даже забив гвоздь под углом, а не вертикально, как там было, судя по отверстию, доску невозможно приподнять.

– Ясно, а какая вторая странная деталь?

– Положение мольберта, на котором установлено полотно с убитой девушкой. Когда мы ворвались в студию, он был повернут к двери спальни, так что картина едва просматривалась даже со входа, не говоря уж об остальной части комнаты. Вряд ли убийца именно так и планировал. Он слишком тщательно подготовил другие детали сцены. Реквием, свечи. Это не стыкуется. Наверное, он желал, чтобы первый человек, вошедший в комнату, столкнулся бы сразу со всей продуманной сценой, и особенно с этим символичным портретом. А такая позиция мольберта не соответствует даже положению стоявшего рядом стула. И совсем не вяжется с характером убийцы. Вроде бы мелочь, но я уверен, что это важно. Положение мольберта – наверняка важная подсказка.

– К тайне исчезновения?

– Да. К тайне побега преступника из запертого помещения.

– Не понимаю, в чем она, – признался Хидо после размышления. – Лично я бы даже не подумал, что тут вообще может быть связь.

– Я тоже, – проворчал Таррант. Он встал и начал ходить по комнате. – Ну, вот и все. Небольшая дырка в полу возле северного окна, повернутый мольберт и запертое помещение без жильца, который, безусловно, должен там находиться… И на все это есть ответ – черт возьми, должен быть ответ.

Внезапно Таррант взглянул на часы на столе, мимо которого проходил, и резко остановился.

– Ничего себе! – воскликнул он. – Уже почти пять часов. Не хотел вас так задерживать, Джерри. И вас, доктор. Что ж, совещание закончено. Пока мы ни к чему не пришли.

Хидо вскочил, снова превращаясь в дворецкого.

– Извините, что не сумел помочь. Принести вам ночной колпак, мистер Таррант?

– Нет. Лучше скотч. И сифон. И лед. Я еще посижу.

Все последние часы я ломал голову над загадкой запертого дома и сейчас почувствовал, что устал. Я широко зевнул и сделал вялую попытку убедить Тарранта лечь в постель, однако было понятно, что он этого не сделает.

Тогда я сказал:

– Спокойной ночи, Хидо. Я ни на что не буду годен, пока немного не посплю… Доброй ночи, Таррант!

Я оставил его расхаживать по комнате; на его лице читалась озабоченность.

Казалось, не прошло и десяти секунд после того, как моя голова коснулась подушки, как я почувствовал, что кто-то трясет меня за плечо. И сквозь сон расслышал голос Хидо с его характерным «шипящим» акцентом:

– Мистер Таррант только что вернулся из пентхауса. Он взволнован. Может, вы встанете?

Когда я перевернулся и встряхнулся, чтобы сбросить остатки сна, то заметил, что мои наручные часы показывают шесть тридцать.

Я накинул на себя какую-то одежду и направился в гостиную. Там с мрачным видом стоял Таррант, прижимая к уху телефонную трубку. Выяснилось, он уже некоторое время пытался связаться с инспектором Пиком. В конце концов, примерно через минуту после моего появления, ему это удалось.

– Алло, Пик? Инспектор Пик? Это Таррант. Скольких человек вы оставили охранять пентхаус этой ночью? Что, только одного? Но я же просил выделить двоих. Черт возьми, я не делаю подобные заявления просто так! Ладно, теперь нет смысла спорить. Вам лучше приехать сюда, и как можно скорее… Это все, что я могу сейчас сказать. – Он гневно отшвырнул трубку.

Никогда прежде я не видел Тарранта таким расстроенным; он беспокоился о чем-то – или чего-то опасался. Таррант быстро шагал по гостиной, бормоча себе под нос:

– Вот ведь глупые… все должно было сочетаться… а иначе…

На сей раз у меня хватило выдержки оставить свои вопросы пока при себе. К счастью, мне не пришлось долго ждать. Едва Хидо успел сварить кофе, как в дверь позвонил Пик. Он шагнул в гостиную, однако его улыбка и слова свидетельствовали о том, что он считал тревогу ложной.

– Ну, мистер Таррант, из-за чего переполох? – поинтересовался инспектор.

– Ваш человек ушел! – бросил Таррант. – Исчез. Как вам это нравится?

– Патрульный на страже? – спросил Пик.

– Единственный патрульный, кого вы оставили.

Пик взял телефон и позвонил в управление. После несколько коротких слов он повернулся к нам с выражением еще большего недоверия.

– Вы, вероятно, ошибаетесь, сэр, – заявил он. – От Вебера не поступало никаких донесений. А он не покинул бы пост без предупреждения.

– Давайте пойдем и посмотрим, – предложил Таррант.

Когда мы добрались до террасы на крыше здания, патрульного там действительно не оказалось. Мы вошли в пентхаус и включили свет, и Пик сам обыскал помещение. Пока Таррант наблюдал за происходящим в мрачном молчании, я приблизился к северному окну студии, серому при утреннем свете, и поискал в полу дырку от гвоздя, о которой он упоминал. Вот оно, небольшое отверстие глубиной около дюйма в одной из деревянных досок. Все выглядело точно так, как описал нам Таррант пару часов назад. Я вернулся к Тарранту и как раз успел увидеть, как из проема в полу туалета появился Пик, пыльный и озадаченный.

– Моего человека здесь точно нет, – признал он. – Не понимаю, в чем дело. Это серьезное нарушение дисциплины.

– Черт возьми! – резко произнес Таррант, заговорив впервые с тех пор, как мы появились в пентхаусе. – Это серьезное нарушение интеллекта, а не дисциплины.

– Я передам приказ о немедленном задержании патрульного Вебера. – Пик вошел в спальню и шагнул к телефону.

– Не надо. Я уже поговорил с ночным администратором в вестибюле дома на первом этаже. Он сообщил, что полицейский покинул это здание в спешке около половины четвертого утра. Если вы отправите местного участкового проверить круглосуточные закусочные вдоль Лексингтон-авеню, то сделаете первый шаг по оставленному им следу… Может, теперь-то вы последуете моему совету, хотя уже слишком поздно.

Пик так и поступил, отдав соответствующий приказ по телефону, но его недоумение ничуть не исчезло. Как, впрочем, и мое. Положив трубку на место, он сказал:

– Ладно. Однако это какая-то бессмыслица. Почему он покинул свой пост без разрешения? И зачем ему идти в закусочную?

– Потому что он был голоден.

– Но… Здесь уже был сумасшедший убийца. И теперь вот Вебер, самый обычный полицейский, насколько я могу судить. Это место лишает людей разума?

– Да и вы поступили не слишком разумно. Или вы говорили о чем-то другом?

Пик пропустил его замечание мимо ушей.

– Все тут, – медленно проговорил он, – выглядит точно так же, как и вчера вечером. Если не считать исчезновения Вебера.

– И это? – Таррант подвел нас ко входу в студию и указал вниз. Теперь свет был достаточно ярким, чтобы мы разглядели брызги крови на одной из ступенек перед дверью. – Этой крови не было, когда мы уходили. Я явился сюда около пяти тридцати, как только понял кое-что, – продолжил он с горечью. – Конечно, я опоздал… Проклятие, давайте покончим с этим фарсом. Я покажу вам еще несколько вещей, изменившихся за ночь.

Мы снова последовали за ним в студию, когда Таррант подошел к мольберту с непристойной картиной, стоявшему напротив входа. Он указал на гвоздь, торчавший из холста.

– Не знаю, насколько внимательно вчера вы рассмотрели дырку, проделанную в этой картине гвоздем. Но сейчас она немного шире, и края более потертые. В общем, гвоздь вытащили и снова вставили.

Я обернулся и увидел, что Глиб, каким-то образом узнавший про возникшее здесь оживление, вошел в пентхаус и теперь стоял позади нас. Таррант отметил его присутствие кивком. Ощутив наше напряжение, управляющий не стал задавать вопросов.

– И вот, – продолжил Таррант, указывая на пол, – может, все высохло, но, когда я зашел сюда ранним утром, от входной двери до северного окна тянулись влажные следы. Вы обнаружите, что это были следы крови, которую вытирали мокрой тряпкой.

Он повернулся к картине и вынул гвоздь, вздрогнув, словно это было нечто отвратительное. Потом шагнул к северному окну и жестом предложил нам встать по обе стороны от него. Таррант наклонился и вставил гвоздь в отверстие в доске так крепко, как только смог. Собрался с силами и дернул за гвоздь, вероятно намереваясь оттянуть доску в южную сторону, подальше от окна.

– Но вы же говорили, что эти доски нельзя поднять, – заметил я.

– Нельзя, – проворчал он. – Но их можно сдвинуть.

Благодаря его усилиям доска действительно сдвинулась. Ее конец показался из-под плинтуса около основания северной стены под окном и продвинулся на несколько футов. После этого Таррант схватил края соседних с ней досок и сдвинул их тоже. Отверстие было достаточно большим, чтобы протиснуться внутрь.

Но и это было еще не все. В этом отверстии лежало скрюченное тело мужчины в нижнем белье. Очевидно, он погиб из-за удара по голове.

У нас перехватило дыхание от этого неожиданного страшного зрелища. Когда мы наклонились, Глиб вдруг воскликнул:

– Но это не Майкл Салти! Откуда столько убийств? Я не знаю этого человека!

Голос инспектора Пика дрогнул от гнева:

– Я знаю. Это тело патрульного Вебера. Но как он…

Таррант выпрямился и строго посмотрел на нас, намекая, что ему уже не терпится закончить неприятную работу.

– Это было достаточно просто, – произнес он. – Салти вырезал доски под ванной в туалете, чтобы они в студии могли двигаться в освободившееся место по балке вдоль фундамента под южной стеной. В этом положении их дальние концы теперь закрывают дырку в полу туалета. Пол тут хорошо уложен, а на досках есть пазы, что позволяет им скользить. Их можно вернуть в исходное положение, и, без сомнения, мы найдем небольшой механизм, прибитый для этой цели к нижней части всех трех досок.

Салти убил свою натурщицу, обустроил сцену и запустил проигрыватель, который должен был повторять снова и снова мелодию реквиема. Затем залез в свое укрытие. Об убийстве узнали довольно быстро, когда электрик услышал странную музыку, доносившуюся из пентхауса. Полицейские обыскали помещение и, не найдя преступника, объявили его в розыск, в то время как Салти пролежал здесь всю ночь. Ему даже не надо было запутывать следы, ведь он и не покидал места преступления. В конце концов, конечно, ему пришлось бы выйти, но к тому времени этот пентхаус стал бы последним местом, где его искали бы.

Сегодня ранним утром Салти отодвинул доски снизу и выбрался. Не знаю, ожидал ли он встретить патрульного, но это скорее помогло ему, чем помешало. Подкравшись к ничего не подозревающему охраннику, он вырубил его, несомненно, этим молотком, лежавшим рядом с телом, и забил до смерти. Затем спрятал свою вторую жертву в тайник, вернув инструмент, который закрывает его сверху, – то есть гвоздь – обратно в картину. Салти снял с себя одежду, которую вы найдете ниже в этом укрытии, и в полицейской форме ему без труда удалось покинуть помещение. Разумеется, сначала он поспешил в закусочную, поскольку после дня и ночи без еды в подполье он, разумеется, очень проголодался. Я уверен, Пик, ваш человек выяснит, что Салти побывал в кафе на Лексингтон-авеню, но даже в таком случае у него теперь фора в несколько часов.

– Мы его достанем! – заверил Пик. – Но, если вы знали все это, почему не открыли это место вчера вечером, до того как он успел совершить второе убийство? Мы бы тогда взяли его с поличным.

– Вчера вечером я этого не знал, – возразил ему Таррант. – Лишь позднее у меня появилась возможность тщательно осмотреть пентхаус. Я нашел только закрытую комнату в запертом доме. Все выходы были заблокированы, и после нашего обыска я не понимал, где в доме мог прятаться этот человек. Кстати, я вообще не понимал, как он в принципе мог уйти отсюда. В качестве меры предосторожности на случай, если он все-таки находится в доме, я призвал вас оставить по крайней мере двух человек на страже, и мне показалось, что вы согласились. Я полагал, это очевидно, хотя в тот момент не мог внятно объяснить, зачем нужна подобная предосторожность.

– Действительно, – сказал Пик.

– Я не спал всю ночь, размышляя над этим. Больше всего меня озадачивало отсутствие какого-либо люка. Конечно, мы его тщательно искали. А он все время находился прямо перед нами. Мы даже исследовали его часть – отверстие в полу туалета, которое сочли самим люком, хотя на самом деле оно было лишь деталью всего устройства. Как всегда, разгадать загадку долго мешали стереотипы – наши привычные представления о люке как об устройстве, которое можно поднять и открыть. Раньше я не слышал о люке, скользившем взад-вперед. Тем не менее это был простой ответ, а я только к половине шестого сумел к нему прийти.

Хидо, о котором я совсем забыл, неловко пошевелился и произнес:

– Не понимаю, мистер Таррант, как вы пришли к ответу!

– Мне помогли четыре детали. – Прежде всего логическое предположение, что, поскольку выхода не было, преступник по-прежнему оставался в доме. Остальные три детали касались механизма, благодаря которому ему удалось остаться незамеченным. Мы упоминали о них этой ночью. Во-первых, отверстие от гвоздя в доске; во-вторых, положение мольберта; в-третьих, дыра в полу туалета. Я пытался так и сяк совместить их, поскольку был уверен, что все они – детали головоломки.

И именно положение мольберта наконец открыло мне правду. Как вы помните, мы сошлись во мнении, что он стоял неправильно и убийца не хотел отворачивать его от комнаты. Но если никто его не трогал, пока не появились мы, и все равно его положение было неправильным, то что могло переставить его с места? За исключением проигрывателя, который едва ли мог нести за это ответственность, все остальные предметы в комнате были неподвижными. Если бы доска паркета под одной из его ножек сдвинулась бы, то и мольберт мог сдвинуться тоже. Это сочетается с двумя другими деталями – с отверстием от гвоздя и дырой под ванной. В тот момент, когда меня осенило, я схватил пистолет и побежал сюда. Но опоздал. Как я уже говорил, я бодрствовал всю ночь. Я устал и иду спать.

Таррант ушел, не сказав больше ни слова, лишь кивнул на прощание. Как я теперь знаю, он нечасто терпел неудачу. Это человек редко искал себе оправдания и сейчас выглядел униженным.

Через неделю у меня появилась возможность спросить его, не поймали ли Салти. Я ничего не читал об этом в газетах, и дело уже перешло на последние страницы, вытесненное новыми сенсациями.

– Не знаю, – ответил Таррант.

– Но разве вы не связывались с инспектором Пиком?

– Меня это не интересует. Теперь это проблема полиции. – Он помолчал и добавил после долгой паузы: – Черт возьми, Джерри, мне даже сейчас не хочется об этом думать. Я винил во всем глупость полицейских: они выгнали меня, когда я мог провести нормальный осмотр; из-за этого произошла задержка; а затем проявили небрежность, проигнорировав мое предложение о паре охранников, которое я высказал так решительно, как только мог. Но даже в таких условиях я должен был решить загадку вовремя. Отгадка могла быть только одна, а я чересчур долго ее искал. Человеческий мозг работает медленно, Джерри, даже когда работает хорошо… Мы думаем слишком медленно.

Стюарт Палмер

«Перевернутый» детектив[46] был придуман Р. Остином Фрименом. И, оставаясь довольно редкой формой детективной прозы, он все еще кажется читателю необычным, хотя и пользовался огромной популярностью в телесериале «Коломбо» – в нем он был доведен почти до совершенства.

Непросто написать захватывающую историю об убийстве, когда читатель с самого начала будет знать и о том, кто преступник, и о том, как было совершено преступление. Это особенно рискованно в историях с «запертой комнатой», она создает видимость невозможного преступления, и элемент головоломки, связанный с тем, как оно было совершено, обычно и очаровывает читателя.

Этот сложный трюк в данном сборнике был воплощен Чарлзом Стюартом Палмером (1905–1968), создателем серии про детектива-любителя старую деву Хильдегард Уайтерс, ставшую весьма популярной у публики и впервые представленной в романе «Убийство в бассейне с пингвинами» (1931). Школьная учительница, худощавая, угловатая, с «лошадиной» физиономией, Хильда направила всю свою энергию на помощь инспектору нью-йоркской полиции Оскару Пайперу, порой, правда, доводя его до приступов безумия. Также она известна своим странным, даже эксцентричным вкусом в выборе шляп. Палмер заявил, что прототипами героев послужили его школьная учительница английского языка мисс Ферн Хакетт и его отец.

В серии «Мисс Уайтерс» было тринадцать романов. Последний – «Хильдегард Уайтерс создает обстановку» (1969) – завершил Флетчер Флора[47] после смерти Чарлза Палмера. Еще в серию вошли три сборника рассказов, причем первый – «Тайны Хильдегард Уайтерс» (1947) – выбран в качестве заглавного для «Кворума Куина»[48]. За ним последовали сборники «Убийство обезьянки и другие истории Хильдегард Уайтерс» (1950) и «Люди против Уайтерс и Мэлоуна» (1963), написанный совместно с Крэйг Райс, в котором также фигурировал персонаж из серии Джон Дж. Мэлоун.

Экранизация романа «Убийства в бассейне с пингвинами» вышла в 1932 году и повлекла за собой создание еще пяти комедийных детективных фильмов. В первых трех сыграла Эдна Мэй Оливер – и это было идеальное попадание в роль. В продолжении снялась Хелен Бродерик, и, наконец, в пятом фильме «Сорок непослушных девушек» (1937) роль Хильдегард исполнила Сейзу Питтс. В роли Пайпера во всех фильмах снимался Джеймс Глисон.

Рассказ «Тайна желтой канарейки» был напечатан в журнале «Mystery» в апреле 1934 года. Впервые в составе сборника он был опубликован в книге «Тайны Хильдегард Уайтерс» (Нью-Йорк, «Джонатан пресс», 1947).

Тайна желтой канарейки

Мягкий апрельский дождь барабанил в окна кабинета Артура Риза, возвышавшегося над Таймс-сквер. Сам Риз сидел перед своим столом, изучая лист бумаги, еще теплый после печати. Он только что принял самое важное решение в своей жизни. Риз собирался убить девушку по фамилии Торенс.

В течение нескольких месяцев он обыгрывал эту идею, как своего рода шахматную задачу. Теперь, когда Марджи Торенс так нарывалась на то, чтобы ее потихоньку убрали, Риз испытал легкое удивление, обнаружив, что умозрительная схема вполне может быть воплощена. Он словно собрал пазл, размышляя при этом о чем-то другом.

За его столом была дверь. На стекле Риз мог прочитать свое собственное имя и слово «личный», написанные задом наперед. Пока он смотрел, на дверь упала тень, и Риз услышал тихий стук.

– Да? – крикнул он.

Это была пухленькая рыжеволосая мисс Келли – отличная секретарша, несмотря на серебристый лак на ногтях.

– Мисс Торенс все еще ждет встречи с вами, – сообщила Келли.

Она работала здесь не так давно и еще не знала, как часто и как долго Марджи Торенс приходилось ждать.

– Господи! – Риз придал своему голосу интонацию усталости. Он посмотрел на часы и увидел, что уже пять минут шестого. – Скажите ей, что я слишком занят… Хотя нет, я загляну в комнату для гостей и поговорю с ней, прежде чем уйти. Боюсь, у меня для нее плохие новости.

Мисс Келли знала все о начинающих авторах песен. Она улыбнулась.

– Не забудьте о встрече с мистером Ларри Фоули в пять тридцать. Всего доброго, мистер Риз! – Она закрыла дверь.

Риз возобновил чтение нотного листа. «“Майский день” – песня-баллада со словами и музыкой Арта Риза, опубликованная “Артуром Ризом и Ко.”». Он открыл страницу, нашел припев и промурлыкал такт заводной мелодии:

– Я встретил тебя в майский день,

В чудесный ладный день…

Риз спрятал нотные листы и потянулся к столу за большой фляжкой из чеканного серебра. Сделал большой глоток и сунул ее в задний карман.

В большой приемной внезапно стало тихо – это музыканты оставили свои инструменты. Дублирующие составы водевилей, исполнители сентиментальных песен и комических куплетов временно прекратили свой поиск новых рифм и ритмов для пресыщенной и взыскательной публики. Стенографистки и клерки натягивали чехлы на пишущие машинки. Рабочий день для них закончился – и настало время действовать Ризу.

Он достал из кармана маленькую, почти микроскопическую капсулу. Она была бесцветной, размером не больше горошины. И опаснее, чем дюжина кобр… Мрачный подарок судьбы, послуживший основой его плана.

Три года назад одна слишком эмоциональная молодая леди, опечаленная из-за перспективы быть брошенной, «как изношенная перчатка», попыталась покончить с собой при обстоятельствах, весьма неприятных для Артура Риза. К счастью, он успел вовремя отобрать у нее цианистый калий. Сейчас она была замужем и жила в Европе. И не имелось никакой возможности проследить историю этой капсулы. Это было чистое везение.

Капсула была его собственной идеей, гениальным ходом. Риз покрутил ее в пальцах, а затем посмотрел на часы. Было пятнадцать минут шестого. На Таймс-сквер уже начали зажигаться фонари, контрастируя с затянувшимися сумерками раннего апрельского вечера. Риз взял коричневый конверт, лежавший на столе, подошел к своему пальто и сунул в карман пару легких перчаток. Затем шагнул в ярко освещенную, но пустую приемную.

На первой двери справа висела табличка с цифрой «1». Она была не заперта, и Риз быстро вошел внутрь. Не так важно, увидит его кто-нибудь или нет, но все же будет безопаснее, если этого не произойдет.

Марджи Торенс вскочила с табурета около пианино – гостевая комната была обставлена так, чтобы при необходимости ею могли пользоваться и сотрудники Риза, – и приблизилась к нему. Риз улыбнулся и взглянул на нее так, словно видел впервые в жизни.

А ведь было время, не так давно, когда эта беспомощная, миниатюрная девушка казалась Артуру весьма привлекательной, с ее темными глазами, черными волосами и горячими губами, сейчас угрюмо поджатыми. Но то время безвозвратно ушло. Риз заставил себя выдержать ее поцелуй, но не ответил на него, не поцеловал ее на манер Иуды. Она замерла, всматриваясь в его лицо.

– Садись, Марджи, – предложил он.

Она опустилась на табурет.

– Садись сам. – Ее голос звучал хрипло. – Или ты спешишь? Очередная поездка в Атлантик-Сити в эти выходные? – многозначительно спросила она и проиграла три ноты на черных клавишах.

– Оставь свое ворчание. У меня есть новости.

– Лучше бы ты что-то сделал для меня! – набросилась на него Марджи. – Я не хочу оставаться ни с чем. Не на ту напал, ловелас! – Она повысила голос, а это было для Риза нежелательно.

– Хорошие новости, – поспешно пояснил он. Ее глаза округлились. – Нет, я не про песню о Теннесси. Она не подошла. Но в конце концов я уговорил Ларри Фоули послушать «Майский день», и он назвал ее отличной. «Новое “Эхо в долине”[49]» – вот что он сказал. В общем, я собираюсь опубликовать ее. Ларри готов поспособствовать тому, чтобы она прозвучала на радио, и хочет включить ее в кинокартину, в съемках которой примет участие. Ты добилась успеха! Наконец-то ты – автор песен!

Марджи Торенс выглядела так, будто вот-вот упадет.

– Все так и есть, – заверил ее Риз. Действительно, все так и было. Он знал, что легче сказать правду, чем выдумать ложь. И потом это будет уже неважно. – Я тороплюсь с публикацией, а утром для тебя будет готов контракт.

У Марджи явно кружилась голова.

– И ты… ты не выступишь как соавтор? Правда, Арт?

– У тебя кружится голова, – заметил Риз и достал свою фляжку. – Хочешь выпить, чтобы отпраздновать?

Марджи покачала головой.

– Не на голодный желудок, – произнесла она. – Мне бы лучше стакан воды.

Тщательно разработанный план Артура Риза перестроился сам по себе, как встряхнутый калейдоскоп. Он поспешил к кулеру в углу и после секундной паузы вернулся с почти полным бумажным стаканчиком.

– Это тебя освежит, – сказал он.

Марджи осушила стаканчик одним глотком, и Риз выдохнул. Взглянул на часы – было пять двадцать. Через четыре-шесть минут капсула растворится…

– Есть еще кое-что, – торопливо продолжил он. – На днях у меня появилась идея для лирической песни, и Фоули ее одобрил. Если сможешь придумать к ней хорошую грустную мелодию… – Риз пошарил в карманах. – По-моему, я потерял листок, но могу продиктовать по памяти, – Он протянул Марджи желтый карандаш и коричневый конверт, в котором лежала отвергнутая рукопись «Милой Теннесси». – Начинается так: «Прощай, прощай…» – Артур диктовал очень медленно – как ему показалось, не менее часа. Он украдкой взглянул на часы и увидел, что прошло всего четыре минуты. И поймал себя на том, что импровизирует, повторяя строчку…

– Ты уже это диктовал, – заметила Марджи. – И рифмы плохие. – Она подняла голову, словно внезапно вспомнив о чем-то важном. – Включи свет! Становится… Арт! Я тебя не вижу! – Марджи вскочила. – Арт, боже, что ты сделал со мной…

Ее голос стих, а на губах выступили пузырьки. Марджи бросилась вперед, прежде чем Риз успел поймать ее. И понял, что не испытывает никаких особых эмоций, кроме признательности за то, что ее маленькое тело не произвело слишком много шума, ударившись о пол.

Риз оставил ее там и быстро направился к двери. Вроде, поблизости никого не было, чтобы услышать последнее отчаянное восклицание Марджи. Он поздравил себя с удачей. Все оказалось намного проще, чем он мог предположить, судя по книгам.

Риз закрыл дверь и задвинул засов, служивший для обеспечения уединения музыкантов. Потом принялся быстро довершать создание своей «картины», которая должна была доказать всему миру, что Марджи Торенс покончила с собой.

Сначала он надел легкие перчатки. Не составило труда перенести девушку к плетеному дивану, хотя он едва справился с искушением закрыть ее темные глаза.

Он потянулся к крошечным часам на позолоченном ремешке, которые Марджи Торенс носила на левом запястье. Возникла минутная загвоздка. Риз собирался перевести стрелки на семнадцать пятьдесят пять, а затем разбить часы, чтобы установить время «самоубийства», но, когда Марджи упала, кварцевое стекло разбилось. Часы не тикали. Риз снял одну перчатку и осторожно подвинул стрелки часиков вперед. Мешали осколки разбитого стекла, однако стрелки удалось передвинуть. Риз снова надел перчатку.

Он не забыл подобрать пару осколков стекла, упавших на дубовый пол, и положить их туда, где бы они лежали, если бы часы разбились о подлокотник дивана в момент агонии Марджи. К счастью, еще не стемнело.

На полу валялся бумажный стаканчик. Риз не был уверен, что отпечатки пальцев можно стереть с бумаги, поэтому скомкал его и сунул в карман. Взяв с подставки около кулера другой стаканчик, он плеснул в него немного воды, а затем бросил несколько крупинок яда, которые приберег для этой цели. Воду Риз вылил на лицо и рот умершей и бросил стаканчик туда, куда он выпал бы из безжизненных пальцев. Однако, поразмыслив, поднял его, вложил в безвольную ладонь Марджи Торенс и скомкал его рукой в перчатке.

Все было закончено – и выполнено безупречно, он знал это. Кто бы усомнился в том, что одинокая девушка, застрявшая в Нью-Йорке без друзей и семьи, с разрушенными мечтами и нуждающаяся в деньгах, могла решиться на самоубийство?

Риз взглянул на свои часы. Стрелки показывали тридцать пять минут шестого. У него было еще двадцать минут, чтобы обеспечить себе надежное алиби, на случай, если оно понадобится.

Оставалось доделать еще пару штрихов. Риз отпер дверь и выглянул в главный офис. Тот по-прежнему был безлюден. Артур вышел, оставив дверь приоткрытой, и просунул руку внутрь, чтобы повернуть латунную ручку, отодвигавшую засов.

Прижав большое лезвие складного ножа к пружине замка, Риз отдернул руку и захлопнул дверь. Затем убрал нож и щелкнул замок. Получалось, будто Марджи Торенс умерла в комнате с окном без пожарной лестницы и с дверью, запертой изнутри.

Через две минуты Риз уже смеялся вместе с лифтером, спускаясь вниз. Еще через пять он вышел из мужского туалета в «Рокси-гриль», умытый и причесанный. Смятый бумажный стаканчик, в котором была капсула с ядом, исчез навсегда в канализации. Когда большие часы над барной стойкой показали без десяти шесть, Риз уже угощал Ларри Фоули второй порцией выпивки, тихонько напевая «Майский день».

Инспектор Оскар Пайпер позвонил в полицейское управление, прежде чем надеть домашние тапки.

– Есть что-нибудь, сержант?

– Ничего, кроме паршивого самоубийства девушки на Улице дребезжащих сковородок[50], – сказал тот по телефону. – Ее нашла уборщица. Сейчас там патрульные.

– Завтра утром я заскочу и посмотрю, – произнес инспектор. – Все эти случаи одинаковые.

Завтра была суббота, и мисс Хильдегард Уайтерс отдыхала от уроков в третьем классе школы Джефферсона. Но если она и рассчитывала в выходной подольше понежиться в постели, то эти планы были грубо нарушены телефонным звонком.

– Да, Оскар, – сонно пробормотала она.

– Вы часто спрашивали, как полицейские отличают самоубийство от убийства. Ну, я нахожусь на месте типичного самоубийства, типичного во всем, кроме одной детали, хотя она и не имеет особого значения. Не желаете взглянуть? Если поторопитесь, успеете увидеть тело до того, как его отправят в морг.

– Я приду, – ответила учительница. – Но спешить не буду, даже если не застану ваш экспонат.

Пусть и неспешно, но она успела подняться на десятый этаж и войти в офис Артура Риза, музыкального издателя, до того, как прибыли санитары. Ее вытянутое лицо, вызывавшее ассоциации с породистой лошадью, исказила гримаска, когда инспектор показал ей сломанный замо́к гостевой комнаты и то, что в ней находилось.

– Уборщицы пришли в полночь и увидели, что дверь заперта. Они заставили ночного сторожа взломать ее, так как дверь невозможно запереть снаружи, и они подумали, что кому-то внутри стало плохо. И вот что обнаружили. Судмедэксперт долго находился на Лонг-Айленде из-за бандитской перестрелки и сумел добраться сюда лишь пару часов назад, но он нашел следы цианистого калия у нее во рту. И заявил, что вскрытие это подтвердит.

Мисс Уайтерс кивнула.

– Она совсем… юная, – сказала она.

– Была, – отозвался Пайпер. – Мы проверили. Она сбежала из средней школы Олбани, чтобы прославиться как автор песен, так что она даже моложе, чем кажется. Пробыла в Нью-Йорке пять месяцев и не получила ничего, кроме отказов. Вчера днем она получила еще один, подождала, пока все уйдут, и покончила с собой. И оставила на пианино предсмертную записку. – Инспектор передал Хильдегард коричневый конверт. – Написала ее на конверте, в котором лежала ее отвергнутая рукопись. Обратите внимание, какой твердый и уверенный почерк почти до последнего слова.

Мисс Уайтерс отметила. Она наклонилась и прищурилась, читая зарифмованную записку:

«Прощай, прощай. Моя слеза —

Это долгое и последнее “прощай”.

Прощай, Бродвей, и прощайте, огни.

Прощайте, одинокие ночи и грустные дни.

Я одна была и ждала,

Чтобы спеть напоследок “Прощай”»…

Хильдегард перечитала еще раз.

– Она не подписала записку, – продолжил Пайпер, – но это точно ее почерк. Тем же почерком написана рукопись в конверте, а также письмо в сумочке, которое она собиралась отправить по почте.

– Письмо? – Мисс Уайтерс вернула конверт.

Однако письмо ее разочаровало. Это была короткая записка в «Метрополитен-Гэс» с обещанием, что вскоре просроченный счет будет оплачен, и с подписью «Марджери Торенс».

Мисс Уайтерс вернула письмо, взяла крошечную сумочку, принадлежавшую девушке, и осмотрела ее содержимое.

– Вижу, у нее была миниатюрная авторучка, – заметила она. – Она тоже пишет. Интересно, почему Марджери использовала карандаш?

– Ну, взяла то, что ближе находилось. – Пайпер протянул ей длинный желтый карандаш, лежавший на полу. Учительница долго его разглядывала.

– Типичная картина самоубийства, – продолжил он. – Есть только одно маленькое несоответствие, но оно не имеет значения.

Мисс Уайтерс захотела узнать, что именно.

– Вот что, – ответил инспектор. – Мы знаем время, когда она умерла, потому что в предсмертной агонии она разбила свои наручные часы. Это было без пяти минут шесть. Но в этот час уже довольно темно, и я впервые слышу о суициде, совершенном в темноте. Обычно самоубийцам нужен свет.

– Возможно, она умерла раньше, а часы спешили? Или остановились уже после ее смерти?

Инспектор покачал головой.

– Часы слишком разбиты, чтобы работать после того, как она упала, – объяснил он. – Механизм сломан. И она, вероятно, умерла уже после наступления темноты, потому что в офисе примерно до пяти тридцати кто-то находился. Я говорю вам…

Его прервал сержант в мешковатой синей форме:

– Инспектор, только что пришел Риз. Я передал ему ваши слова, что он должен подождать в своем кабинете.

– Правильно! – Оскар Пайпер повернулся к мисс Уайтерс. – Риз – хозяин этого заведения, и он расскажет нам о девушке. Пойдемте!

Мисс Уайтерс последовала за инспектором в приемную и через дверь с табличкой «Артур Риз, личный кабинет». Пайпер представил ее как свою стенографистку.

– Что здесь случилось? – взволнованно спросил Риз. Он немного запыхался. – Я пришел, как только услышал. Это…

– Это может случиться где угодно, – пробормотала Уайтерс себе под нос.

– Бедная маленькая Марджи! – воскликнул Риз, сидя за своим столом.

– Марджи? – уточнила Уайтерс, «включая детектива». – Значит, вы хорошо ее знали?

– Разумеется! – Он, казалось, был откровенен. – Она изводила меня несколько месяцев, потому что у меня репутация человека, который иногда публикует песни начинающих авторов. Но что я мог сделать? Амбиций у нее было больше, чем способностей…

– Значит, вы не общались с ней близко?

Риз покачал головой:

– Естественно, я проявлял к ней дружеский интерес, однако любой в моем офисе скажет вам, что я не завожу дружбу с потенциальными авторами песен. Это слишком усложнило бы дело. Кто-то всегда пытается воспользоваться дружбой.

– Когда вы в последний раз видели Торенс? – вмешался Пайпер.

Риз повернулся и посмотрел в окно.

– Боюсь, – сказал он, – я был последним, кто видел ее живой. Если бы я только знал…

– Расскажите все сначала, – попросил Пайпер.

– Несколько недель назад Марджи Торенс принесла мне рукопись песни «Милая Теннесси». Это была ее пятая или шестая попытка, но это была паршивая… прошу прощения, бездарная песня. Я не мог ее опубликовать. Когда Марджи явилась вчера вечером, мне пришлось ей это сообщить. Я постарался сделать это как можно мягче, но все равно она выглядела расстроенной. Я должен был ее оставить, поскольку спешил на встречу, назначенную на пять тридцать с Ларри Фоули, певцом на радио. В общем, я видел ее в последний раз в гостевой комнате, где она умерла, примерно в пять тридцать или немного раньше.

Мисс Уайтерс что-то прошептала инспектору.

– О, – произнес он, – а как вы узнали, что Торенс умерла в гостевой комнате?

– Я этого не знал, – спокойно ответил Риз. – Я предположил. Потому что около взломанной двери той комнаты дежурит полицейский. В любом случае из-за дождя я на несколько минут опоздал на встречу, но увиделся с Фоули примерно в семнадцать сорок. Он, как и пятьдесят других посетителей бара, может подтвердить это.

Пайпер кивнул и достал из кармана блестящую вещицу.

– Вы можете опознать это, мистер Риз?

Тот посмотрел на часики.

– Навскидку я бы сказал, что это часы Марджи. Но точно не знаю…

– Вам неизвестно, показывали ли они верное время?

Риз задумался.

– Конечно, тоже точно не скажу. Но обычно Марджи приходила вовремя, если это что-нибудь значит. Когда она позвонила вчера утром, я ответил, что мне будет удобно встретиться с ней без четверти пять, и точно в назначенный час она появилась. Я был занят, и ей пришлось подождать.

Инспектор хотел убрать часики обратно в конверт, но мисс Уайтерс жестом попросила его оставить их. И, хмуря брови, разглядывала часы, когда Пайпер задал свой последний вопрос:

– Итак, вы не знаете, были ли у мисс Торенс с кем-либо близкие отношения?

– Нет. Я даже не знаю, где мисс Торенс жила, за исключением того, что она приехала откуда-то из северной части штата, по-моему из Олбани. Одна из ее предыдущих песен называлась «Прогулка в Олбани».

Пайпер и музыкальный издатель медленно вышли из кабинета, когда два рослых санитара выносили носилки с телом Марджи через сломанную дверь. Мисс Уайтерс же задержалась в кабинете, чтобы изучить наручные часы, принадлежавшие Марджи Торенс. Они были дешевенькими, с модным квадратным циферблатом. Определить по ним время было уже довольно затруднительно. Хильдегард заметила, что минутная стрелка указывает на пять, а часовая – в противоположном от нее направлении.

Она спрятала часики и поспешила за инспектором.

После того как унесли тело Марджи Торенс, в офисе «Артур Риз и Ко.», казалось, немного оживились. Рыжеволосая мисс Келли вернулась к своему столу возле офиса Риза в платье со слишком глубоким, на взгляд мисс Уайтерс, декольте. Клерки и стенографистки снова заполнили просторную приемную, где-то начали очень громко играть на пианино, а мимо мисс Уайтерс промчался рассыльный со стопкой нот из типографии.

– Ну, пойдемте, – вдруг сказал инспектор ей на ухо.

Мисс Хильдегард Уайтерс чуть не подпрыгнула.

– Что?

– Пойдемте. Это дело ясно как божий день. Здесь нет работы для отдела по расследованию убийств.

– Конечно, – отозвалась мисс Уайтерс. Но ее мысли явно витали где-то далеко.

Инспектор давно уже научился прислушиваться к ее предположениям.

– Что-нибудь не так? Может, я что-то пропустил?

Хильдегард Уайтерс покачала головой:

– В том-то и беда. По-моему, я старею.

– Скажите, – спросила в тот же вечер мисс Уайтерс, – какие именно улики неопровержимо указывают на самоубийство?

– Во-первых, запертая изнутри дверь, – ответил инспектор. – Она обеспечивала уединение. Во-вторых, предсмертная записка, потому что это в человеческой природе – попытка сказать последнее слово. В-третьих, мотив – в данном случае тоска. В-четвертых, самоубийца должен быть эмоциональным, невротичным человеком. Попробуйте опровергнуть?

– Тут все прозрачно, как хрусталь, – ответила Хильдегард Уайтерс. – Ладно, допустим, девушка хочет умереть в темноте. Но почему она пишет предсмертную записку в темноте? И почему гнет карандаш?

– Но карандаш не погнулся!

– Вот именно! – воскликнула она.

Казалось, дело Торенс было закрыто. Инспектор Оскар Пайпер переключил внимание на более важные проблемы. Судмедэксперт Блум после вскрытия сообщил, что девушка наложила на себя руки, приняв смертельную дозу цианистого калия, полученного, возможно, в лаборатории колледжа или средней школы.

Мисс Хильдегард Уайтерс занималась своими обычными обязанностями в школе Джефферсона, но никак не могла выкинуть из головы мысль об этом случае. Она и сама удивлялась своему интересу. Наверное, самое очевидное объяснение и было правдивым. Хоть убей, она не могла придумать ничего другого, что соответствовало бы известным фактам.

И все же…

Во вторник, на четвертый день после смерти Марджи Торенс, мисс Уайтерс позвонила инспектору Пайперу, чтобы кое-что уточнить.

– Не могли бы вы спросить у Макса ван Доннена, как долго девушка могла прожить после принятия яда?

Но старый лабораторный эксперт-немец не исследовал ткани, сказал Пайпер. Доктор Блум подытожил результаты вскрытия: Марджи Торенс умерла мгновенной смертью. В ее жизненно важных органах присутствовал цианистый калий – один из самых быстрых из известных ядов.

– Она не могла принять яд, а затем написать записку? – спросила мисс Уайтерс.

– Это невозможно, – ответил инспектор. – Но что, во имя…

Мисс Уайтерс повесила трубку. И снова она наткнулась на каменную стену. Однако само обилие каменных стен свидетельствовало о том, что в данном деле что-то не так.

В этот же день мисс Уайтерс нанесла визит миссис Бленкинсоп – хозяйке пансиона, в котором жила Марджи Торенс. Хозяйка оказалась полной, невзрачной и отзывчивой.

– Я прочитала в газетах, что бедняжку отправят домой, к ее тете в Олбани, а ее одноклассников освободят от уроков, чтобы они могли принять участие в траурной церемонии, – сказала миссис Бленкинсоп. – Она была такой тихой, бедное дитя. Но, знаете, в тихом омуте…

Мисс Уайтерс кивнула.

– Могу ли я посмотреть ее комнату?

– Разумеется, – разрешила хозяйка. – Там все так, как она оставила, потому что квартплата была уплачена до конца апреля, а это еще неделя.

Она повела Хильдегард вверх по лестнице.

– Знаете, самое странное то, что она ушла и не позаботилась о своих питомцах. Можно было бы подумать…

– Питомцы?

Миссис Бленкинсоп распахнула дверь.

– Да. Прекрасная черепахового окраса кошка и птица. Вполне счастливая семья. Думаю, мисс Торенс было одиноко здесь, в городе, и она дарила им всю свою любовь. Я пою и кормлю их с тех пор, как услышала новости…

Она щелкнула толстыми пальцами, войдя в темную, почти пустую комнату, обставленную лишь самой необходимой мебелью. Это была одновременно и спальня, и гостиная с кухонькой в одном закутке и с туалетом в другом. Здесь находилось лишь одно большое окно с видом на крыши. Оглядев комнату, мисс Уайтерс поняла, что ее сердцевиной было взятое напрокат пианино, стоявшее около окна.

Миссис Бленкинсоп снова щелкнула пальцами, и поджарая, почти взрослая кошка поднялась на кровати и потянулась.

– Хорошая киска, – улыбнулась она.

Кошка не дала себя погладить и, едва убедившись, что никто из посетителей не принес еды, вернулась на свой пост на подушке. Ее большие янтарные глаза обратились к позолоченной клетке, висевшей над пианино и хорошо различимой на фоне окна. Внутри сидела маленькая желтая канарейка, она злобно смотрела на незваных гостей и бормотала: «Чип, чип».

– У меня нет указаний насчет ее, бедняжки, имущества, – вздохнула хозяйка. – Думаю, родные захотят, чтобы я упаковала те немногие вещи, что у нее были. Если кошка никому не нужна, я оставлю ее себе, потому что в подвале водятся мыши. Но не знаю, что делать с птицей, не люблю я этих глупых созданий. Наверное, дам объявление…

Она все говорила и говорила. Мисс Уайтерс внимательно ее слушала, но вскоре поняла, что хозяйка знает о Марджи Торенс даже меньше нее. Миссис Бленкинсоп утверждала, что у Марджи никогда не было посетителей-мужчин. А мисс Уайтерс желала сама все тут осмотреть, хотя знала, что полиция уже провела обычный обыск. Она уже размышляла, не пойти ли на старую уловку с обмороком и стаканом воды, но ее выручил дверной колокольчик внизу.

– Я скоро, – пообещала миссис Бленкинсоп и поспешила к двери.

Мисс Уайтерс принялась торопливо обыскивать ящики комода, маленький письменный стол, ноты на пианино… и не нашла никакой зацепки. Там лежали пачки нотной бумаги, пять или шесть отвергнутых песен в рукописном виде. Комната казалась безликой.

Мисс Уайтерс села за пианино и взяла аккорд. Если бы только этот инструмент, единственная отдушина Марджи в большом городе, мог говорить! Тут была какая-то тайна… которую сумел бы открыть тот, кто знает, где искать. Мисс Уайтерс провела пальцами по клавишам, проиграв несколько простых аккордов. Неожиданно тут канарейка запела!

– Дикки! – улыбнулась учительница. – Ты меня удивляешь.

Всех канареек зовут Дикки, хотя никто из них об этом и не знает. Птица продолжала петь, заливаясь трелями, весело раскачиваясь на нижней части своей трапеции. Мисс Уайтерс поняла, что перед ней редкая певица. Ее восхищение разделила и кошка – она вонзила когти в покрывало и прикрыла свои янтарные глаза. Песня все звучала и звучала…

Мисс Уайтерс на ум пришла одна мысль. Однажды она прочитала, что ключ к характеру человека лежит в мусоре, который скапливается под бумагами в ящиках его комода. Она поспешила обратно к комоду и вновь осмотрела его. И нашла две танцевальные программки, огрызок карандаша, булавки, пуговицу и раздавленную сигарету.

Мисс Уайтерс уже собиралась положить бумаги на место, когда услышала, как кто-то поднимается по лестнице. Это, вероятно, была миссис Бленкинсоп. Хильдегард поспешно сунула все вещи обратно в ящик, а найденную на дне сложенную газету бросила в свою сумочку. Когда отворилась дверь, она разговаривала со все еще щебечущей канарейкой.

Мисс Уайтерс уехала, оставив миссис Бленкинсоп в полном неведении относительно причин ее визита.

– Надеюсь, вы не из бульварной газеты, – заметила хозяйка. – Не хочу, чтобы о моем пансионе пошла дурная слава…

На улице мисс Уайтерс остановилась, чтобы достать из сумки газету, громоздкую в сложенном виде. Но не для того, чтобы ее выбросить. Это был очерк, вырезанный из газеты «Санди», где раскрывались секреты американских музыкальных хитов: как их мотивы были заимствованы из классики и адаптированы, как они обновлялись каждые десять лет и выходили под новыми названиями, увенчанные фотографиями знаменитых авторов.

Но не сам очерк привлек внимание мисс Уайтерс. Вверху газетного листа стоял штамп с надписью: «С наилучшими пожеланиями от отеля “Рекс” – Американской Ривьеры».

– Доктор Блум? Это Хильдегард Уайтерс. Да, Уайтерс. У меня к вам деликатный вопрос, доктор. Проводя вскрытие Марджери Торенс, вы, случайно, не обратили внимание, не была ли она… беременна? Это очень важно, доктор, иначе я не стала бы вас беспокоить. Если вы ответите «да», это превратит самоубийство в убийство.

– Я говорю «нет», – раздраженно произнес доктор Блум. – Ничего подобного не было.

И это оказалось самой высокой каменной стеной для Хильдегард Уайтерс.

– Где, во имя всего святого, вы скрывались? – воскликнул инспектор, когда мисс Уайтерс вошла в его кабинет в пятницу той недели, когда умерла Марджи Торенс.

– Я прогуливала занятия, – спокойно ответила она. – Напарница терпит мой отряд озорников, а я занимаюсь научными исследованиями.

– Да? В каком же направлении? – Инспектор был в приподнятом настроении. И его начальник, и главарь местных гангстеров находились за городом – не вместе, но все же достаточно далеко, чтобы обеспечить Нью-Йорку относительную тишину и спокойствие.

– Я опытный исследователь. Я потратила три часа на то, чтобы разузнать кое-что о ядах у Макса ван Доннена, который забыл больше, чем когда-либо знал судмедэксперт! И Доннен объяснил, что нельзя проглотить смертельную дозу цианистого калия и не умереть прежде, чем тот попадет в желудок, – если только яд не в капсуле.

– Вы все еще не верите в самоубийство Торенс? – удивился инспектор. – Но ведь это такое понятное, прозрачное дело…

– Оскар, вы когда-нибудь слышали об убийствах без малейшего мотива?

– Таких не существует.

Хильдегард медленно кивнула и сказала:

– Увидимся позднее.

Мисс Уайтерс поехала в центр города на метро, пересекла Таймс-сквер и заглянула в офис музыкального издательства Артура Риза.

Рыжеволосая мисс Келли посмотрела на нее с лучезарной улыбкой.

– Мистер Риз сейчас очень занят, – сообщила она.

Мисс Уайтерс села на стул и осмотрела просторное помещение. Со времени ее последнего визита тут стало еще оживленнее: актеры водевиля, певцы, офисные клерки и артисты радио сновали туда-сюда. На противоположной стене висела большая цветная обложка пластинки с новой песней – «Майский день» Арта Риза. На каждом столе лежали стопки экземпляров этой песни.

– Значит, мистер Риз не только издатель, но и композитор? – поинтересовалась мисс Уайтерс.

Мисс Келли была дружелюбно настроена.

– Да! Вы знаете, он написал тот знаменитый хит «Солнечный Джим», с которого и начал свой путь в музыкальном бизнесе. Конечно, это было до того, как я сюда приехала…

– Когда же это было?

– Примерно два года назад. Но «Майский день» станет еще большим хитом. Это будет сенсацией сезона. Многие эстрадные певцы хотят исполнить его, и всю эту неделю подписываются контракты.

Мисс Уайтерс кивнула.

– Песни приносят хорошие деньги?

– Хиты – да. Берлин заработал четверть миллиона на «Русской колыбельной». – Мисс Келли пришлось повысить голос, так как на нескольких пианино в дюжине кабинок играли ритмичную, запоминающуюся музыку. Где-то открылась дверь, и мисс Уайтерс услышала, как женский хор мягко выводит ту же мелодию… «Я встретил тебя в майский день, в чудесный ладный день, и это был мой лучший день… день, который мне не забыть».

– Это будет опубликовано первого мая, – оживленно продолжила мисс Келли. – Вот почему мистер Риз сильно занят. Ему нужно уехать из города сегодня после полудня, и, боюсь, он не сможет принять вас, если не было предварительной записи.

– А? – Мисс Уайтерс вздрогнула. – Да, конечно. Нет, он не сможет. Я имею в виду… Имею в виду… – Она вдруг поднялась, напевая ритмичный мотив «Майского дня». Он был знако́м, очень знаком. Разумеется, она читала о том, как крадут популярные мелодии. И все же… тут словно туман рассеялся, и мисс Уайтерс поняла, где слышала первые несколько тактов музыки, сообразила, что все это означает, и узнала ответ на загадку. Она повернулась и быстро покинула комнату.

Мисс Уайтерс спустилась в лифте и, спотыкаясь, вышла в главный холл. И там резко остановилась. Нельзя тратить энергию на ходьбу. Все силы нужно бросить на то, чтобы думать.

Постепенно картина складывалась в ее голове – странные разнообразные фрагменты мозаики вставали на свои места. Всё…

Мисс Уайтерс долго размышляла, что предпринять. Должна ли она что-нибудь сделать? Не лучше ли оставить всё как есть? Никто ей не поверит, даже Оскар Пайпер. Точно не Оскар Пайпер.

Она стояла там, пока не пробило час дня, и холл наполнился спешившими на обед клерками и стенографистками. У Хильдегард болела голова, и руки были ледяными. Глаза блестели, а ноздри широко раздувались.

Мисс Уайтерс уже собиралась идти дальше – и снова остановилась. Она увидела, как опустился лифт, открылись двери… и оттуда вышла пухленькая, рыжеволосая мисс Келли.

Она смеялась прямо в лицо Артуру Ризу. Риз говорил тихо, но отчетливо, не обращая внимания ни на что, кроме теплой и желанной девушки, которая ему улыбалась…

Мисс Уайтерс приблизилась и уловила одну фразу – только одну.

– Вы будете без ума от Американской Ривьеры, – пообещал Риз.

И они ушли.

У мисс Уайтерс было три пятака[51]. И она сделала три телефонных звонка. Первый – на Пенсильванский вокзал, второй – миссис Бленкинсоп и третий – в полицейское управление. Мисс Уайтерс спросила инспектора Пайпера.

– Это срочно! – крикнула она. – Оскар, я поняла! Торенс не покончила с собой… Ее убили!

– Кто? – задал логичный вопрос инспектор.

– Риз, конечно! Вы должны срочно арестовать его…

– А как же запертая изнутри дверь?

Она сказала, что могла бы повторить этот трюк, будь у нее нож и особый тип замка, который Риз установил на дверях гостевой комнаты.

– А предсмертная записка?

Мисс Уайтерс заявила, что она была надиктована, судя по пробелам между словами и по исправлениям, сделанным автором.

– Но… но, Хильдегард, нельзя заставить человека принять яд!

Мисс Уайтерс ответила, что можно дать ему яд под видом чего-то безопасного.

– И все-таки вы ошибаетесь, – возразил инспектор. – А как же…

Мисс Уайтерс знала, о чем он думает.

– Алиби? Ну, Оскар, убийство было совершено в то время, когда Риз оставалcя в офисе, поэтому еще не стемнело. Он разбил часы Марджи и перевел стрелки вперед. Но вы не догадались, что с минутной стрелкой в положении «без пяти шесть» часовая стрелка не может смотреть в противоположную сторону! Помешали осколки стекла, и стрелки ее часов оказались под невозможным углом!

У Пайпера оставался последний аргумент.

– А мотив?

– Я не могу объяснить, а поезд отправляется через двадцать минут! – в отчаянии воскликнула мисс Уайтерс. – Она милая девушка, Оскар, пусть даже у нее и серебристые ногти. Ей не следует ехать с ним! Если они покинут штат, это будет означать экстрадицию и бог знает что, – и станет слишком поздно…

– Примите аспирин и ложитесь спать, – посоветовал инспектор. – Вы сильно разволновались по этому поводу. Моя дорогая леди… – И тут он услышал треск брошенной трубки.

Артур Риз надеялся приятно провести выходные. Наступили первые теплые весенние деньки – как нельзя более кстати, следом за его первой за долгие месяцы счастливой неделей. «Майский день» обещал стать суперхитом в первую же минуту своего выхода – даже не верилось в такую удачу.

И он не совершил ошибок. Не пытался поцеловать Келли в такси, даже после того, как они забрали ее чемодан и подъехали к Пенсильванскому вокзалу.

Еще успеется.

– Эта поездка не только деловая, но и увеселительная, – сказал он мисс Келли. – Нам обоим нужно отдохнуть после всего, что произошло на этой неделе, и мне хотелось бы с вами немного позаигрывать. Зовите меня Арт…

– Конечно, – отозвалась Келли. – Вы тоже можете называть меня Глэдис. Но Келли мне нравится больше. – Она придвинулась ближе к своему начальнику и продолжила: – О, это так волнительно! Я еще никогда не была в Атлантик-Сити, не говоря уж о поездке туда с мужчиной, ночевке в смежных комнатах и всем таком… Что сказала бы моя мама!

– Немногие бы это поняли, – спокойно произнес Риз. – То, что мужчина и девушка могут вот так вместе пережить это маленькое приключение, – вполне в современном стиле…

– Если вы так говорите, значит, так и есть. Знаете, я влюбилась в вас, как только пришла к вам работать, мистер Риз… Арт…

– Разумеется, – откликнулся Риз, – и я тоже без ума от тебя! – Он сделал паузу и прищурился. – Сколько тебе лет, Келли?

– Двадцать. – А что?

– Хороший возраст. – Риз улыбнулся. – Ну, Келли, вот мы и пришли.

У Риза было отдельное купе в поезде в Атлантик-Сити, и Келли была рада и взволнована этим обстоятельством. Она оказалась моложе, чем он думал… «Что ж, он заслужил все это, – подумал Риз. – Своего рода награда после тяжелой недели». Это ведь было неделю назад…

– О чем ты думаешь? – спросила Келли. – Ты выглядишь таким сосредоточенным.

– Так, о работе, – ответил Риз и достал из кармана серебряную фляжку. – Как насчет капли крепкого?

Она было покачала головой, но затем все-таки сделала глоток.

Риз отпил побольше, потому что нуждался в этом сильнее, чем Келли. Потом он с жадностью заключил ее в объятия.

«Не надо, чтобы он знал, какая я неопытная», – подумала Келли.

Дверь открылась, и они отпрянули друг от друга.

В купе вошла суетливая школьная учительница средних лет. И Келли, и Ризу она показалась смутно знакомой, но в мире ведь много худощавых старых дев.

– Это наше купе! – выпалил Риз.

– Извините, – произнесла мисс Уайтерс. И когда она заговорила, они ее узнали.

Хильдегард застыла около двери. У нее возникло ощущение, будто она схватила тигра за хвост и не может отпустить.

– Не ездите с ним, – обратилась она к Келли. – Вы не понимаете, что делаете.

Келли, естественно, усмехнулась:

– Почему бы вам не заняться своими проблемами?

– Я и занимаюсь, – произнесла мисс Уайтерс и закрыла за собой дверь. – Этот человек – убийца, на его руках кровь.

Келли машинально взглянула на руки Риза. На них не было крови, но пальцы беспокойно шевелились.

– Он отравил Марджи Торенс, – продолжила мисс Уайтерс. Наверное, он и вас отравит, так или иначе.

– Она безумна, – нервно проговорил Артур Риз. – Совершенно безумна!

Он поднялся и двинулся к Хильдегард.

– Убирайтесь отсюда! – велел он. – Вы сами не знаете, что несете…

– Тихо! – бросила мисс Уайтерс. – Юная леди, вам следует последовать моему совету. Однажды Марджи Торенс отправилась на выходные с этим человеком в Атлантик-Сити – Американскую Ривьеру, – и сейчас ее одноклассники идут за ее гробом.

– Ты уйдешь или нет? – крикнул Риз.

– Нет. – Вагон слегка дрогнул, когда дернулся поезд. На платформе крикнули: «Посадка окончена!» – Этого человека собираются арестовать за убийство Марджи Торенс. Он подмешал ей яд, а потом продиктовал предсмертную записку…

Риз двигался слишком быстро, и мисс Уайтерс не успела закричать, когда его руки обхватили ее горло. И стали сжимать его.

У Риза же была только одна мысль – заставить замолчать навсегда этот резкий, обвиняющий голос. И он был уже близок к успеху, когда услышал над ухом чистое сопрано:

– Остановись! Ты делаешь ей больно, прекрати!

Поезд тронулся, и Риз сжал руки еще сильнее. Неожиданно Келли ударила его по лицу его же собственной фляжкой. И еще раз.

Риз издал приглушенный звук, поймал фляжку и яростно швырнул ее в окно, отбросив свою жертву. Злобно выругался низким и невыразительным голосом. Потом оттолкнул Келли, перешагнул через мисс Уайтерс и выскочил в коридор. Проводник стоял около двери, обеспокоенный и немного напуганный звуками, доносившимися из купе. Риз оттеснил его в сторону, пробился к выходу и увидел, что кондуктор в синей форме в этот момент закрывает двери вагона. Риз сбил его с ног и выпрыгнул из поезда.

Одна его нога попала в зазор между поездом и платформой, и руки будто царапнули воздух. Он упал на бок, ударился о деревянную перегородку, ограничивающую платформу, и пополз вперед.

Потом вскочил. Он был свободен! Поезду потребуется не менее минуты, чтобы остановиться. Риз развернулся и побежал обратно по платформе…

Он сбил ребенка, яростно пнул собаку, потому что чуть не зацепился за ее поводок, и отшвырнул встретившихся прохожих со своего пути. Поезд медленно, с шипением останавливался. Риз побежал быстрее…

Он видел, что его путь свободен, если не считать невысокого мужчины средних лет, который спешил вниз по ступенькам и смотрел на него, моргая. Артур Риз оттолкнул его – и сам был очень ловко отброшен. Проворные руки схватили его ладонь и бесцеремонно прижали ее к затылку.

– Что все это значит? – поинтересовался инспектор Оскар Пайпер. – И куда вы, черт возьми, так торопитесь?

Мисс Уайтерс, придя в себя, обнаружила, что носильщик брызгает водой ей в лицо, а рыжеволосая мисс Келли тихо молится. Поезд уже остановился.

– Со мной все в порядке, – сообщила она. – Но куда же он делся… Он сбежал!

Они вышли на платформу и увидели инспектора, сидевшего на своем пленнике.

– Это был единственный поезд, отходивший от какой-либо станции через двадцать минут, – пояснил Пайпер. – Я подумал и решил, что мне лучше держаться поблизости.

Примерно через час мисс Уайтерс сидела в кресле, окруженная мрачными полицейскими, выстроившимися вдоль стен кабинета инспектора на Центральной улице. Она все еще чувствовала себя слабой, но не настолько, чтобы не изложить свои мысли по поводу того, как Риз подстроил «самоубийство» Марджи Торенс. Один за другим она обосновывала свои выводы.

– Я понимала, что девушка, у которой в сумочке есть авторучка, не станет писать карандашом, если только ей его не дадут, – говорила она. – Это был не ее карандаш, потому что он слишком длинный, чтобы поместиться в сумочке, разве что он чудесным образом бы согнулся. С той минуты медленно, но верно стала открываться правда…

– Но мотив! – повторял Пайпер. – Должен быть мотив. Я задержал Риза, но мы не можем арестовать его без мотива.

Мисс Уайтерс кивнула и спросила:

– К вам не приходила одна женщина – миссис Бленкинсоп?

Инспектор покачал головой:

– Нет… хотя подождите. Она заглянула и ушла. Оставила посылку для вас у дежурного лейтенанта.

– Это хорошо, – сказала мисс Уайтерс. – Если вы позовете сюда Риза, я назову мотив.

Странно, но Артур Риз держался спокойно и любезно, даже улыбался. С обеих сторон от него были полицейские, но Пайпер отослал их за дверь.

– Простите, мадам, – произнес Риз, увидев мисс Уайтерс. – Я просто потерял голову, когда вы начали бросать мне эти ужасные обвинения. Я сам не понимал, что делаю. Если бы я только знал, что вы из полиции…

– Вы арестованы по подозрению в убийстве Марджи Торенс, – объявил Пайпер. – По закону вы можете сделать признание, но также можете не признавать себя виновным в убийстве…

– Виновным? Но я не виноват! Эта женщина, наверное, выдумала много глупых версий, как я якобы мог убить Марджи Торенс, но какой у меня мотив? Если несколько месяцев назад я и занимался с ней любовью…

– И отвезли ее в Атлантик-Сити – еще до того, как ей исполнилось восемнадцать лет, – вставила мисс Уайтерс. – Это дало ей карты в руки, потому что она была несовершеннолетней. Будучи честолюбивой и не по годам развитой девушкой, она отчаянно пыталась шантажировать вас, чтобы вы опубликовали одну из ее песен. А потом вы узнали, что она ненароком создала будущий хит – этот знаменитый «Майский день». Итак, вы украли песню и представили ее своей собственной, убрав Марджи. Это она написала «Майский день», а не вы! Вот ваш мотив!

Риз покачал головой.

– У вас нет никаких доказательств, – заявил он. – Где хотя бы один свидетель? Это все, о чем я спрашиваю! Только один…

– Вот он, – произнесла Хильдегард Уайтерс и взяла со стала большой бумажный сверток. Убрав газеты, она достала позолоченную клетку, в которой сидела маленькая желтая птичка, моргая и возмущенно лопоча.

Мисс Уайтерс поставила клетку на стол.

– Это была семья Марджи Торенс, – пояснила она. – Один из двух ее спутников в долгие дни и ночи, которые эта сбитая с толку юная девушка проводила, пытаясь сделать себе имя во взрослом мире.

Она что-то прокудахтала птичке, и когда взъерошенные перья у той улеглись, мисс Уайтерс начала насвистывать. Снова и снова насвистывала она первый такт из неопубликованного песенного хита – «Майский день».

«Я встретил тебя в майский день…»

– Фью-фью-фью-ви-ви-ви, – радостно продолжил Дикки, раздув горло. Второй, третий такт…

Инспектор ухватился за крышку стола.

– Риз, вы сами сказали, что никогда не навещали мисс Торенс и не знали, где она живет, – напомнила Хильдегард Уайтерс. – Тогда объясните, как ее канарейка выучила мотив вашего неопубликованного хита?

Артур Риз хотел было что-то сказать, но промолчал.

– Сегодня утром я разговаривала с продавцом в зоомагазине, – продолжила мисс Уайтерс, – и он объяснил, что канарейку вполне можно научить любой мелодии, при условии, что она будет слышать ее много раз. Что ж, один свидетель обвинения у нас есть – это Дикки!

Пронзительный истерический смех Артура Риза не позволил ей ничего больше добавить. Его увели, а канарейка все продолжала петь.

– Я оставлю ее себе, – повинуясь внезапному порыву, заявила мисс Уайтерс.

Она действительно оставила Дикки у себя на несколько месяцев и отдала его миссис Макфарланд, жене директора, только когда убедилась, что он не выучит никакую другую мелодию, кроме «Майского дня»…

В декабре инспектор Оскар Пайпер получил официальное сообщение:

«Вы должны присутствовать в качестве свидетеля от штата Нью-Йорк на казни Артура Риза 7 января в полночь.

“Синг-Синг”[52], Оссининг, шт. Нью-Йорк».

– Обязательно, – произнес инспектор.

Эллери Куин

Хотя это может показаться несправедливым по отношению к другим очень хорошим писателям, но трудно поспорить со словами Энтони Баучера: «Эллери Куин – это история американского детектива».

Это было блестящее маркетинговое решение: два кузена-соавтора из Бруклина, писавшие под псевдонимом Эллери Куин, – Фредерик Данней (урожденный Даниэль Натан) (1905–1982) и Манфред Б. (Бэннингтон) Ли (урожденный Мэнфорд Леповски) (1905–1971) – также назвали своего персонажа-детектива Эллери Куин. Они рассудили, что так читателю будет проще запомнить имя автора и персонажа. Прием сработал, и имя Эллери Куин стало одним из самых известных в истории детективной литературы.

Ли был полноправным соавтором всех созданных под псевдонимом Эллери Куин произведений, но Данней сам по себе являлся весьма заметной в мире детективной прозы фигурой. В 1941 году он основал журнал «Ellery Queen’s Mystery Magazine», и в наше время, по прошествии более семидесяти лет, журнал остается самым значительным периодическим изданием в этом жанре. Данней также одним из первых стал создавать сборники детективных рассказов. Антологии, которые он редактировал, по праву считаются превосходными; в первую очередь это «Сто один год развлечений» (1941) – на мой взгляд, лучший сборник рассказов из всех когда-либо опубликованных. Данней также выпустил такие знаковые справочники, как «Кворум Куина» (1951), в котором рассказывается о 106 (позднее эта цифра была увеличена до 125) важных книгах в этом жанре, и «Детективный рассказ» (1942) – библиография всех детективных книг, отсортированных Даннеем по дате публикации. По произведениям Эллери Куина было снято более десяти фильмов, созданы несколько радиопередач и телешоу, а также выпущены комиксы. В общем, не будет преувеличением назвать Эллери Куина настоящим олицетворением истории американского детектива.

«Призрачный дом» был впервые напечатан в 1935 году, в февральском номере «American Magazine»; позднее в сборнике «Новые приключения Эллери Куина» он был переименован в «Божий светильник» (Нью-Йорк, «Стоукс», 1940). В 1951 году он был опубликован как отдельная повесть в издательстве «Делл» в недолговечной серии «Книги за десять центов».

Призрачный дом

I

Если бы наше повествование начиналось так: «Давным-давно в доме, затерянном в дикой местности, жил старый отшельник Мэйхью – безумец, который похоронил двух жен и прожил жизнь, наполненную смертью, и его дом назывался “Черным домом”» – вряд ли эта история показалась бы кому-нибудь необычной. Многие люди живут в подобных домах, и их тайны порой материализуются, как эктоплазма[53], над их головами.

Каким бы неорганизованным ни был мистер Эллери Куин в быту, мысли его всегда были упорядоченны. Галстуки и туфли могли быть в беспорядке разбросаны по спальне, но мозг работал как безупречная машина, функционирующая так же четко и организованно, как Солнечная система. В общем, если с Сильвестром Мэйхью, его женами и мрачным жилищем и была связана какая-то тайна, можете не сомневаться – мозг Куина ухватился бы за нее, разобрал на части и четко разложил аккуратными рядами.

Рациональность – вот как это называется. И никакая мистическая чепуха не могла бы одурачить этого молодого человека. Никак не могла! Он прочно стоял обеими ногами на земле и знал, что дважды два – всегда четыре.

Конечно, Макбет утверждал, что камни могут двигаться и деревья – говорить[54], но не будем обращать внимание на эти литературные фантазии. В наше-то время, в двадцатом веке с его Коминтернами, мировыми войнами и экспериментами в сфере ракетной техники?

Бред какой-то!

Мистер Куин был уверен, что в нашем суровом, жестоком мире больше нет места чудесам. Если только это не чудеса глупости или алчности. И каждый, кто имеет хотя бы каплю разума, это понимает.

«Да, – сказал бы мистер Куин, – есть йоги, вуду, факиры, шаманы и прочие обманщики с изнеженного Востока и из первозданной Африки, но никто не обращает внимания на их жалкие трюки – в смысле, никто в здравом уме. Это разумный мир, и все, что в нем происходит, должно иметь разумное объяснение».

Вы ведь не ожидаете, будто кто-то в здравом уме поверит, например, в то, что обычный человек из плоти и крови может вдруг нагнуться, схватиться за свои шнурки и улететь? Или что буйвол способен на ваших глазах превратиться в златовласого юношу? Или что человек, умерший сто тридцать семь лет назад, может отодвинуть собственное надгробие, выбраться из могилы, зевнуть, а потом спеть три куплета из «Мадемуазели из Арментьера»?[55] Или даже, если уж на то пошло, что камень может двигаться, а дерево говорить – хотя бы на языке Атлантиды или Му?[56]

Или же… вы этого ожидаете?

История о доме Сильвестра Мэйхью была довольно странной. Когда она случилась, это чуть не выбило почву из-под ног здравомыслящих и не развеяло по ветру убеждения легковерных. И прежде чем в этой фантастической и непостижимой ситуации была поставлена точка, в ней принял участие сам Бог. Да-да, Бог вмешался в историю дома Сильвестра Мэйхью – вот что сделало ее самым замечательным приключением, в которое когда-либо оказывался вовлечен Эллери Куин, этот худощавый и неутомимый агностик.

А первые загадки в деле Мэйхью были тривиальными – в них просто не хватало многих относящихся к делу фактов; они приятно щекотали нервы, но едва ли их можно было отнести к сверхъестественному…

Тем ненастным январским утром Эллери растянулся на ковре перед камином, глядя на огонь и размышляя, что предпочесть: поехать на Сентрал-стрит в поисках увеселений, бросив вызов скользким улицам и пронизывающему ветру, или остаться дома – в праздности, но в комфорте, когда зазвонил телефон.

На проводе был Торн. Он всегда представлялся ему образцом уверенности и невозмутимости, и сейчас, услышав его, Эллери удивился. Торн казался взволнованным – в его голосе явно ощущалось беспокойство. Это был первый раз, когда Торн позволил себе проявить эмоции.

– Что случилось? – спросил Эллери. – Надеюсь, с Энн все в порядке?

Энн была женой Торна.

– Да-да. – Торн говорил сипло и быстро, словно на бегу.

– Где, черт возьми, вы пропадали? Я только вчера видел Энн, и она сказала, что почти неделю не получала от вас вестей. Конечно, она привыкла к вашей одержимости адвокатскими проблемами, но шестидневное отсутствие…

– Послушайте меня, Куин, и не перебивайте. Мне нужна ваша помощь. Можете встретиться со мной на пятьдесят четвертом причале через полчаса? Это Норт-Ривер.

– Разумеется.

Торн пробормотал нечто удивительно похожее на «Слава богу!» и поспешно продолжил:

– Соберите сумку. На пару дней. И возьмите револьвер. Главное, не забудьте револьвер, Куин.

– Хорошо, – сказал Эллери, ничего не понимая.

– Я встречаю кунардер[57] «Карония». Сегодня утром он прибывает. Я буду с человеком по имени Райнах, доктор Райнах. Вы мой коллега, запомнили? Ведите себя строго и властно. Не проявляйте дружелюбие, не задавайте ему или мне вопросы. И сами не поддавайтесь на расспросы. Ясно?

– Ясно, но не совсем. Что-нибудь еще?

– Позвоните Энн. Передайте ей сердечное приветствие и сообщите, что меня еще несколько дней не будет дома, но вы рядом и со мной все в порядке. И попросите ее позвонить в мой офис и предупредить Кроуфорда.

– Даже ваш партнер не знает, чем вы занимаетесь? – удивился Эллери.

Однако Торн уже повесил трубку.

Эллери, нахмурившись, тоже положил трубку. Это было более чем странно.

Торн всегда был добропорядочным гражданином, успешным адвокатом и примерным семьянином, занимавшимся сухой и не особенно интересной юридической практикой. А теперь старый добрый Торн как будто застрял в паутине тайн…

Эллери глубоко вдохнул и позвонил миссис Торн, постаравшись ее успокоить. Потом позвал Джуну, бросил в сумку кое-какую одежду, поморщившись, зарядил свой револьвер 38-го калибра и набросал записку для инспектора Куина. Затем быстро спустился вниз, сел в вызванное Джуной такси и высадился у 54-го причала за тридцать секунд до назначенного времени.

Эллери сразу понял, что с Торном явно что-то не в порядке, еще до того как обратил внимание на огромного толстяка рядом с адвокатом.

Торн съежился в своем клетчатом пальто, словно хотел стать меньше ростом. Он состарился на несколько лет за те несколько недель, что Эллери не видел его. Обычно гладко выбритые щеки были покрыты неровной щетиной. Даже одежда выглядела неопрятной и мятой. И в его налитых кровью глазах мелькнуло облегчение, когда он пожимал руку Эллери, что показалось довольно жалким, учитывая былую самоуверенность и апломб Торна.

– Привет, Куин, – произнес он. – Боюсь, нам придется ждать дольше, чем предполагалось. Хочу представить вас друг другу. Доктор Герберт Райнах. Доктор, это Эллери Куин.

– Приветствую, – кивнул Эллери, чуть коснувшись огромной руки в перчатке. Если он должен быть властным, то можно вести себя и грубовато.

– Сюрприз, мистер Торн? – поинтересовался доктор Райнах самым низким голосом, который Эллери когда-либо слышал. Голос вырывался из недр его груди, как эхо грома. Маленькие красноватые глазки холодно буравили Эллери.

– Надеюсь, приятный, – сказал Торн.

Закуривая и прикрыв ладонью сигарету, Эллери мельком взглянул в лицо своего друга и прочитал в его взгляде одобрение. Значит, он выбрал правильный тон – и знал, как действовать дальше. Эллери, отбросив спичку, резко повернулся к Торну. Доктор Райнах изучал его отчасти озадаченно, отчасти с насмешкой.

– Где же «Карония»?

– Задержалась на карантине, – ответил Торн. – Кто-то на борту серьезно болен, и возникли трудности с проверкой пассажиров. Как я понимаю, это займет несколько часов. Вероятно, придется нам немного посидеть в зале ожидания.

Они нашли места в переполненном зале, и Эллери поставил свою сумку между ног и расположился так, чтобы можно было видеть лица спутников и замечать все оттенки их эмоций. Сдерживаемое волнение Торна интриговало, а напряжение толстого доктора усиливало любопытство.

– Элис, – произнес Торн небрежным тоном, будто Эллери знал, кто такая Элис, – наверняка уже теряет терпение. Но это семейная черта Мэйхью, судя по тому, что я узнал о старом Сильвестре. Да, доктор? Но обидно ведь проделать весь этот путь из Англии и застрять в самом конце.

«Значит, – подумал Эллери, – им предстоит встретить Элис Мэйхью, прибывшую из Англии на “Каронии”».

Старый добрый Торн! Эллери чуть не рассмеялся.

Сильвестр, очевидно, был из семьи Мэйхью – каким-то пожилым родственником Элис.

Доктор Райнах устремил свои маленькие глазки на сумку Эллери и любезно пророкотал:

– Вы куда-то отправляетесь, мистер Куин?

Значит, этому Райнаху неизвестно, что Эллери должен сопровождать их, куда бы они ни направлялись.

Торн поерзал на своем месте и произнес:

– Куин отправится со мной, доктор Райнах. – В его голосе послышались раздражение и даже враждебность.

Толстяк моргнул и прикрыл глаза.

– Вот как? – отозвался он, и его бас, напротив, прозвучал мягко.

– Полагаю, мне следовало объяснить, – продолжил Торн резковато. – Куин – мой коллега, доктор. Это дело его заинтересовало.

– Дело? – переспросил толстяк.

– Выражаясь юридическим языком. У меня просто не хватило духу отказаться, когда он предложил помочь… защитить интересы Элис Мэйхью. Надеюсь, вы не станете возражать?

Эллери понял, что ведется серьезная игра. На кону стояло нечто очень важное, и упрямый Торн был полон решимости отстоять это силой или хитростью.

Райнах сложил на животе свои крупные руки и произнес сердечным тоном:

– Конечно же, не буду. Рад познакомиться с вами, мистер Куин. Немного неожиданно, но приятные сюрпризы так же важны в жизни, как и поэзия. Верно? – Он усмехнулся.

«Сэмюэл Джонсон[58], – подумал Эллери, узнав источник цитаты и удивившись аналогии. – Под этими слоями жира, вероятно, скрывается железная воля, а под удлиненным черепом – блестящий ум». Райнах сидел на скамейке в зале ожидания, как осьминог, – ленивый, инертный и на редкость безразличный ко всему вокруг. «Видимое безразличие – вот ключевая черта, – подумал Эллери. – Этот человек казался отстраненным и в то же время таким же смутным и мрачным, как грозовая туча на горизонте».

– Предлагаю поесть, – устало проговорил Торн. – Я умираю с голоду.

К трем часам дня Эллери чувствовал себя постаревшим и опустошенным. Несколько часов напряженного молчания, в течение которых он с улыбкой пробирался среди коварных отмелей, сообщили ему достаточно, чтобы насторожиться. Эллери всегда ощущал нервное напряжение, когда надвигался кризис или с неведомой стороны грозила опасность. Вот и сейчас явно происходило нечто экстраординарное.

Пока они стояли на причале, наблюдая за приближением огромной «Каронии», Эллери размышлял над тем, что удалось выяснить за эти утомительно долгие часы. Теперь он точно знал, что человек по имени Сильвестр Мэйхью был мертв, его считали параноиком и его дом затерян в непроходимой глуши на Лонг-Айленде.

Элис Мэйхью, которая сейчас где-то на палубе «Каронии» наверняка вглядывалась в сторону причала, была дочерью Сильвестра, разлученная с ним еще в детстве.

Эллери мысленно добавил в мозаику и примечательную фигуру доктора Райнаха.

Толстяк был сводным братом Сильвестра Мэйхью и лечил его во время болезни. Эти болезнь и смерть, похоже, произошли совсем недавно, поскольку Торн и Райнах говорили о похоронах как о близком событии. Они упоминали также о миссис Райнах и о странной пожилой леди – сестре покойного. Но в чем заключалась тайна и почему Торн был так встревожен, Эллери не понимал.

Наконец лайнер пришвартовался к причалу. Вокруг засуетились служащие, раздались свистки, появились трапы, и пассажиры стали высаживаться на берег под аккомпанемент приветственных возгласов и крепких объятий.

В маленьких глазках доктора Райнаха мелькнул интерес, и Торн аж затрясся от волнения.

– Вот она! – хрипло воскликнул он. – Я узна́ю ее где угодно по фотографии. Эта стройная девушка в коричневой шляпке-таблетке!

Пока Торн торопливо шел к ней, Эллери внимательно изучал девушку. Высокая и очаровательная, с мягкими плавными движениями и тонкими чертами лица, она сама в этот момент с тревогой оглядывала толпу. Одета она была так просто и недорого, что Эллери удивился.

Торн вернулся вместе с ней, поглаживая ее руку в перчатке и негромко что-то говоря. Лицо Элис было ясным и оживленным, и непринужденная веселость убедила Эллери в том, что, какая бы тайна или трагедия ни поджидала ее, Элис еще ничего про это не знала. И в то же время в ее глазах и уголках губ виднелись определенные признаки – усталости, напряжения или беспокойства, которые озадачивали Эллери.

– Я так рада встрече, – произнесла она поставленным голосом с сильным английским акцентом. Затем, посерьезнев, перевела взгляд с Эллери на доктора Райнаха.

– Это ваш дядя, мисс Мэйхью, – пояснил Торн. – Доктор Райнах. А другой джентльмен, к сожалению, не ваш родственник. Это мистер Эллери Куин, мой коллега.

Повернувшись к толстяку, Элис робко промолвила:

– Дядя Герберт. Так странно! Я имею в виду – я чувствовала себя такой одинокой. Вы были для меня просто легендой: вы, дядя Герберт, и тетя Сара, и остальные, а теперь… – Она запнулась, обняла толстяка и поцеловала его в дряблую щеку.

– Моя дорогая! – торжественно проговорил доктор Райнах. И Эллери вдруг захотелось его стукнуть – в этой пафосности ему почудилось нечто фальшивое.

– Но вы должны мне все рассказать! Отец – как поживает отец? Кажется, так странно… произносить это.

– Полагаю, мисс Мэйхью, – быстро вмешался адвокат, – нам лучше побыстрее провести вас через таможню. Уже поздно, а нам еще предстоит долгое путешествие. Лонг-Айленд, знаете ли…

– Остров?[59] – Ее глаза округлились. – Звучит привлекательно!

– Ну, это не то, что вы могли подумать.

– Извините. – Она улыбнулась. – Я в вашем распоряжении, мистер Торн. Ваше письмо было таким любезным.

Пока они шли к таможне, Эллери немного отстал, чтобы понаблюдать за доктором Райнахом. Но его огромный лунный лик был непостижим, как морда у горгульи.

За руль автомобиля сел доктор Райнах. Это была не машина Торна; Торн владел роскошным новым лимузином «Линкольн», а это был потрепанный, хотя и исправный старый седан «Бьюик».

Багаж Элис пристегнули ремнями сзади и по бокам. Эллери удивился, что его было совсем немного – всего три чемоданчика и маленький дорожный сундучок. Неужели туда вмещалось все ее имущество?

Сидя рядом с толстяком, Эллери напряг слух. Он почти не обращал внимания на дорогу, по которой ехал Райнах.

Два пассажира на заднем сиденье долго молчали. Затем Торн откашлялся с какой-то зловещей решимостью. Эллери был знако́м этот звук – он часто исходил из уст судей, выносивших смертный приговор.

– Мы должны сообщить вам кое-что печальное, мисс Мэйхью. Вам лучше узнать это прямо сейчас.

– Печальное? – пробормотала она через мгновение. – Это не…

– Ваш отец… Он мертв.

Элис воскликнула: «Господи!» – тихим беспомощным голоском, а потом затихла.

– Мне очень жаль, что приходится сообщать вам такие вести, – сказал Торн в тишине. – Мы ожидали… Понимаю, как это должно быть ужасно для вас. В конце концов, получается, будто вы вовсе его не знали. Любовь к родителям прямо пропорциональна степени детской привязанности. Вообще без нее…

– Конечно, это шок, – вздохнула Элис. – И все же, как вы и говорите, он был для меня незнакомцем, просто именем. Как я писала вам, я была совсем маленькой, когда мама развелась с ним и увезла меня в Англию. Отца я не помню. И с тех самых пор я его не видела и ничего о нем не слышала.

– Да, – кивнул адвокат.

– Наверное, я бы узнала о нем побольше, но моя мама умерла, когда мне было шесть лет, и все мои… ее родственники в Англии тоже умерли. Прошлой осенью не стало дяди Джона. Он был последним, и тогда я осталась в полном одиночестве. Когда пришло ваше письмо, я была… была так рада, мистер Торн. Я больше не чувствовала себя одинокой. Впервые за много лет я была по-настоящему счастлива. А теперь… – Она замолчала и посмотрела в окно.

Доктор Райнах повернул массивную голову и добродушно улыбнулся:

– Но вы не одна, моя дорогая. Помимо меня у вас есть тетя Сара, и Милли – это моя жена, о которой вы, естественно, ничего не знаете, – и даже крепкий молодой человек по имени Кит, который у нас работает, – смышленый парень. – Он усмехнулся. – В общем, недостатка в общении для вас не будет.

– Спасибо, дядя Герберт, – пробормотала Элис. – Я уверена, что вы все очень добрые. Мистер Торн, как отец… Когда вы ответили на мое письмо, вы написали, что он болен, но…

– Он неожиданно впал в кому девять дней назад. Вы еще не успели покинуть Англию, и я телеграфировал по адресу вашего антикварного магазина. Но телеграмма почему-то до вас не дошла.

– К тому времени я уже продала магазинчик и бегала по городу, улаживая дела. Когда он… умер?

– Неделю назад, в четверг. Похороны… Ну, понимаете, мы не могли ждать. Я мог бы позвонить вам на «Каронию», но у меня не хватило духу омрачить путешествие.

– Не знаю, как и благодарить вас за все ваши хлопоты. – Не глядя на Элис, Эллери понял, что в ее глазах стояли слезы. – Приятно сознавать, что кто-то…

– Это было тяжело для всех нас, – пророкотал доктор Райнах.

– Конечно, дядя Герберт. Извините. – Она помолчала, потом, словно делая над собой усилие, продолжила: – После смерти дяди Джона мне захотелось найти отца. Но я не знала, где его искать. Единственное, что у меня было, – это ваш адрес, мистер Торн, который дал мне кто-то из знакомых. Я только об этом и думала. Не сомневалась, что адвокат поможет мне найти отца. Вот почему я написала вам так подробно и прислала фотографии.

– Естественно, мы сделали все, что могли. – Торн, казалось, плохо владел своим голосом. – Когда я нашел вашего отца, отправился к нему и показал ваше письмо и фотографии, он… Думаю, это порадует вас, мисс Мэйхью. Отец захотел вас увидеть. Ему было тяжело в последние годы – в эмоциональном плане. И я написал вам по его просьбе. Во время моего второго визита – в последний раз, когда я видел его живым, – зашла речь о наследстве…

Эллери показалось, что ручищи доктора Райнаха крепче сжали руль. Но на губах толстяка была та же мягкая, отстраненная улыбка.

– Пожалуйста, мистер Торн, – устало произнесла Элис, – я сейчас не в силах обсуждать подобные вопросы.

Машина мчалась по пустынной дороге, словно пытаясь скрыться от непогоды. Над сельской местностью нависало серо-свинцовое, хмурое, мрачное небо. В салоне автомобиля становилось прохладнее – ветер проникал сквозь щели и верхнюю одежду.

Эллери слегка топнул ногой и повернулся, чтобы взглянуть на Элис Мэйхью. В темноте белел овал ее лица; она сидела напряженно, сжав руки, опущенные на колени, в кулачки. Торн с несчастным видом сгорбился рядом с ней, глядя в окно.

– Ей-богу, сейчас пойдет снег, – объявил доктор Райнах, весело надув щеки.

Никто не ответил.

Поездка казалась бесконечной. Унылый однообразный пейзаж вполне соответствовал погоде. Они уже давно свернули с главного шоссе на старую проселочную дорогу, ведущую на восток, по которой тряслись сейчас между рядами лишенных листвы деревьев. Дорога была изрыта ямами и сильно промерзла; лес представлял собой переплетения мертвых деревьев и густого подлеска, который выглядел так, словно его неоднократно опалял огонь. Все вместе это производило впечатление гнетущего запустения.

– Похоже на заброшенную землю, – заметил Эллери, трясясь на своем сиденье рядом с доктором Райнахом. – Ощущается именно так.

Доктор Райнах кивнул:

– На самом деле местные ее так и называют – Богом Забытая Земля, каково? Сильвестра это всегда возмущало.

Создавалось ощущение, будто доктор живет в темной глубокой пещере, из которой порой выбирается лишь с одной целью – отравить атмосферу.

– Не очень-то привлекательно выглядит, верно? – заметила Элис.

Было ясно, что она размышляет о странном старике, который жил в этой пустоши, и о своей матери, сбежавшей отсюда много лет назад.

– Так было не всегда, – отозвался доктор Райнах, надувшись, как лягушка. – Помнится, в моем детстве тут было неплохо. Тогда казалось, будто это место могло бы стать центром густонаселенного района. Но прогресс обошел его стороной, а пара лесных пожаров довершила картину.

– Это ужасно, – пробормотала Элис, – просто ужасно.

– Моя дорогая Элис, в вас говорит невинность. Вся жизнь – это отчаянная борьба за то, чтобы представить уродливую действительность в розовом свете. Почему бы не быть честными с собой? Все в этом мире – тлен и, хуже того, скука. При любом беспристрастном анализе едва ли жизнь сто́ит того, чтобы жить. Но если вам нужно жить, то можете выбрать дом там, где и так все истлело.

– Вы настоящий философ, доктор, – проворчал адвокат, укутавшись в свое пальто.

– Я честный человек.

– Знаете, доктор, – вдруг сказал Эллери, – вы начинаете меня раздражать.

Толстяк посмотрел на него, а затем поинтересовался:

– А вы согласны с этим вашим таинственным другом, Торн?

– Я полагаю, – буркнул Торн, – что, как ни банально, действия говорят громче слов. Я не брился шесть дней, а сегодня впервые покинул дом Сильвестра Мэйхью после его похорон.

– Мистер Торн! – воскликнула Элис, повернувшись к нему. – Но почему?

– Извините, мисс Мэйхью. Всему свое время.

– Вы к нам несправедливы, – улыбнулся доктор Райнах, ловко объезжая глубокую рытвину на дороге. – И, боюсь, вы создаете у Элис ложное представление о нашей семье. Несомненно, мы странные и наша кровь, вероятно, загустела за столько поколений, но разве лучшие вина не берутся из самых глубоких погребов? Вам достаточно взглянуть на Элис, чтобы убедиться в этом. Такую красоту произвела отнюдь не вырождающаяся семья, а старинный род.

– К этому имеет отношения и моя мама, дядя Герберт, – сухо заметила Элис.

– Ваша матушка, дорогая, – откликнулся толстяк, – внесла скромную лепту. У вас типичные черты Мэйхью.

Элис промолчала. Ее дядя, которого она до сегодняшнего дня не видела, представлялся какой-то неприятной загадкой; другие незнакомые ей пока родственники едва ли окажутся лучше. В жилах ее отца текла дурная кровь: он был параноиком с манией преследования. Тетя Сара, сестра отца, наверняка на него похожа. Что касается Милли, жены дяди, то какой бы она ни была в прошлом, при взгляде на доктора Райнаха становилось понятно, какой она стала теперь.

Эллери ощутил покалывание в затылке. Чем дальше они ехали по этой диковатой местности, тем меньше ему нравилось все их приключение. Оно смутно отдавало какой-то театральностью, будто чья-то рука чудовищной силы подготовила почву для первого акта трагедии… Он отмахнулся от этой нелепой мысли, глубже зарываясь в воротник пальто. Однако все равно это странно. Здесь не было даже основных линий жизнеобеспечения: ни телеграфных столбов, ни, насколько он мог определить, электрических кабелей. Значит, семья Мэйхью живет при свечах. А Эллери не любил свечи.

Позади них садилось солнце. Оно не согревало и само будто дрожало на холоде, но Эллери и с таким слабым светилом не хотел бы расставаться.

Они все ехали и ехали, подпрыгивая на ухабах. Дорога упрямо вела на восток. Небо наливалось свинцовой тяжестью. Холод глубже проникал в их кости.

Когда доктор Райнах наконец пророкотал: «Вот мы и на месте» – и свернул на узкую, плохо посыпанную гравием подъездную дорожку, Эллери словно очнулся, вздрогнув от удивления и облегчения. «Неужели наше путешествие действительно закончилось», – подумал он. И услышал, как сзади зашевелились Торн и Элис – наверняка они подумали о том же.

Эллери размял закоченевшие ноги и огляделся. Все те же пустынные заросли по обе стороны дороги. Теперь он вспомнил, что, выехав с шоссе на проселочную дорогу, они ни разу с нее не свернули и не пересекли никакую другую. «Прямой путь к погибели», – мрачно усмехнулся он.

Доктор Райнах повернул голову на толстой шее и воскликнул:

– Добро пожаловать домой, Элис!

Она пробормотала что-то; ее лицо было до самых глаз укрыто побитой молью накидкой, которую Райнах на нее набросил. Эллери внимательно посмотрел на толстяка – в его хриплом скрипучем голосе послышалась насмешка, однако гладкое лицо сохраняло прежнее учтивое выражение.

Доктор Райнах проехал на машине по подъездной дорожке и остановил ее перед двумя домами, посередине между ними. Эти сооружения стояли бок о бок, разделенные лишь дорожкой, ведущей прямо к ветхому гаражу. Эллери заметил сверкающий «Линкольн» Торна сквозь щель в его разрушающихся стенах.

На расчищенной поляне, окруженной деревьями, находились три строения, напоминавшие три острова в открытом море.

– Слева, – сердечно произнес доктор Райнах, – ваш родовой особняк, Элис.

Каменный дом слева, бывший когда-то серым, из-за влияния непогоды и еще, вероятно, разрушительных пожаров стал сейчас почти черным. Фасад испещрили пятна и полосы, будто лицо прокаженного.

Трехэтажный, искусно украшенный орнаментом и горгульями, он безошибочно мог быть отнесен к викторианским сооружениям. Его небрежный, запущенный облик напоминал древние развалины. Это здание, казалось, намертво вросло в окружающий мрачный пейзаж.

Эллери заметил, как Элис Мэйхью испуганно уставилась на него; в нем не было ничего от приятной степенности старинных английских домов. Этот дом был просто старым и иссушенным и вполне соответствовал окружающей заброшенной местности.

Эллери мысленно ругал Торна за то, что он подверг девушку столь жестокому потрясению.

– Сильвестр называл его Черным домом, – объяснил доктор Райнах, выключив зажигание. – Он не слишком красив, признаю, зато так же прочен, как и семьдесят пять лет назад, когда был построен.

– Черный дом, – проворчал Торн. – Чушь собачья.

– Вы хотите сказать, – прошептала Элис, – что отец… Мама жила здесь?

– Да, дорогая. Странное название, да, Торн? Еще одна иллюстрация унылых мыслей, владевших Сильвестром. Дом был построен вашим дедушкой, Элис. Этот старый джентльмен позднее возвел еще один особняк. Уверен, вы найдете его более пригодным для жизни. Но где же все, черт возьми?

Доктор Райнах с трудом выбрался из машины и придержал заднюю дверцу открытой для племянницы.

Эллери Куин выскользнул на подъездную дорожку с противоположной стороны и тревожно огляделся. Соседний дом был намного меньше и не таким вычурным – двухэтажное здание, построенное из изначально белого камня, который со временем посерел.

Входная дверь была закрыта, а шторы на нижних окнах задернуты.

Однако внутри горел огонь в камине – Эллери различил дрожавшие блики. В следующее мгновение их заслонила голова пожилой женщины, которая на мгновение прижалась к окну, а затем исчезла. Но дверь оставалась закрытой.

– Вы, конечно же, остановитесь у нас, – услышал Эллери добродушный голос доктора, когда огибал автомобиль. Трое его спутников стояли на дорожке; Элис прижалась к Торну, словно в поисках защиты. – Элис, вы не захотите ночевать в Черном доме. Там никого нет, повсюду беспорядок, и к тому же в этот дом пришла смерть…

– Перестаньте! – прорычал Торн. – Разве вы не видите, что своими разговорами уже напугали бедную девушку до полусмерти? Вы пытаетесь отпугнуть ее?

– Меня? – ошеломленно переспросила Элис.

– Так-так, – улыбнулся толстяк. – Торн, вам не к лицу мелодрама. Я старый грубоватый чудак, Элис, но я хочу как лучше. Вам действительно будет комфортнее в Белом доме. – Он усмехнулся. – Белый дом – это я его так назвал, чтобы сохранить своего рода баланс.

– Тут явно что-то не так, – сдавленно произнесла Элис. – Мистер Торн, в чем дело? Всю дорогу после причала были одни только недомолвки и скрытая неприязнь. Зачем вы провели шесть дней в отцовском доме после похорон? По-моему, я имею право знать.

Он облизнул губы.

– Я не должен…

– Ну, ну, дорогая, – вмешался толстяк. – Мы что, так и будем здесь мерзнуть?

Элис плотнее закуталась в тонкое пальто.

– Вы все ведете себя странно. Если не возражаете, дядя Герберт, я хотела бы посмотреть дом, где отец и мама…

– Лучше не надо, мисс Мэйхью, – поспешно сказал Торн.

– Почему бы и нет? – воскликнул доктор Райнах и оглянулся на строение, которое называл Белым домом. – Сейчас заглянем туда и покончим с этим. Там еще достаточно света, чтобы что-нибудь разглядеть. Потом придем к нам, умоемся, поужинаем – и вы почувствуете себя лучше. – Он взял Элис за руку и повел ее к темному зданию по засохшей, усыпанной ветками земле. – Полагаю, – вежливо добавил доктор, пока они поднимались по каменным ступеням крыльца, – что ключи у мистера Торна.

Элис тихо стояла в ожидании; ее темные глаза изучали лица троих мужчин. Адвокат был бледен, губы сжались в прямую линию. Не ответив, он достал из кармана связку больших ржавых ключей и вставил один из них в замок входной двери. Ключ со скрипом повернулся. Торн толкнул дверь, и они вошли в дом.

Изнутри он напоминал склеп. Пахло сыростью и плесенью. Многочисленные предметы мебели, когда-то бывшие, несомненно, роскошными, теперь стали ветхими и пыльными. Стены облупились, и под штукатуркой виднелись сломанные, выцветшие планки.

Повсюду были грязь и мусор. Казалось немыслимым, чтобы в этом грязном логове обитал человек.

Элис спотыкалась, в ее глазах мелькал страх. Доктор Райнах спокойно вел ее под руку. Как долго длилась их вылазка, Эллери не знал – даже на него, постороннего, это место произвело на редкость угнетающее впечатление.

Они в молчании бродили по комнатам, перешагивая через мусор, ведомые каким-то непонятным устремлением.

Неожиданно Элис спросила:

– Дядя Герберт, неужели никто… не заботился об отце? Неужели никто никогда не убирался в этом ужасном месте?

Толстяк пожал плечами.

– У вашего отца на старости лет были свои привычки, моя дорогая. Сложно было с этим бороться. Может, лучше нам не вдаваться в подробности?

Кислый смрад заполнил их ноздри. Они побрели дальше. Торн шел сзади, бдительный, как старая кобра. Он не отрывал взгляда от доктора Райнаха.

На втором этаже они наткнулись на спальню, в которой, по словам толстяка, и умер Сильвестр Мэйхью. Кровать оказалась не заправлена, и на матрасе и смятых простынях еще можно было заметить отпечаток тела. Это была убогая комната, не такая грязная, как другие, но определенно более удручающая. Элис закашлялась.

Она кашляла и кашляла, стоя в центре комнаты и печально глядя на грязную кровать, в которой когда-то родилась. Потом вдруг ее кашель стих, и она подбежала к покосившемуся бюро без одной ножки. На нем стояла большая выцветшая хромолитография[60], прислоненная к пожелтевшей стене. Элис долго смотрела на нее, не касаясь. Потом взяла ее.

– Это мама, – медленно произнесла она. – Это моя мама. Теперь я рада, что пришла сюда. Это значит, он любил ее. Хранил ее портрет все эти годы.

– Да, мисс Мэйхью, – кивнул Торн. – Я подумал, вы захотите его взять.

– У меня есть только одна мамина фотография, да и то плохого качества. А эта… мама здесь такая красивая, верно?

Элис гордо держала хромолитографию. На потускневшем от времени портрете была изображена статная молодая женщина с высоко зачесанными волосами. Лицо было привлекательным, с правильными чертами. Она и Элис были отчасти похожи.

– Ваш отец, – вздохнул доктор Райнах, – до конца своих дней говорил о вашей матери и ее красоте.

– Если бы он не оставил мне ничего, кроме этого портрета, это все равно стоило бы моего путешествия. – Элис едва заметно вздрогнула и шагнула к ним, прижимая портрет к груди. – Пойдемте отсюда, – попросила она. – Мне… мне здесь не нравится. Это ужасное место. Я… боюсь.

Они торопливо вышли из дома, словно кто-то мог гнаться за ними. Адвокат тщательно повернул ключ в дверном замке, глядя при этом в спину доктора Райнаха. Толстяк взял племянницу за руку и повел ее через подъездную дорожку к Белому дому, в окнах которого теперь горел яркий свет, а входная дверь была широко открыта.

Идя рядом с адвокатом, Эллери отрывисто произнес:

– Торн, дайте мне подсказку, намек, хотя бы что-нибудь, а то я словно блуждаю в темноте.

Небритое лицо Торна в лучах заходящего солнца казалось изможденным.

– Не могу сейчас говорить, – пробормотал он. – Подозреваю всех. Увидимся ночью, в вашей комнате. Главное, чтобы вас поселили одного… Куин, ради бога, будьте осторожны!

– Осторожен? – Эллери нахмурился.

– Да, словно от этого зависит ваша жизнь. – Губы Торна сжались в тонкую линию. – Насколько я знаю, так оно и есть.

Наконец они переступили порог Белого дома.

Впечатления Эллери были на удивление размытыми. Вероятно, сказался эффект внезапной удушающей жары после нескольких часов, проведенных на холоде; может, Эллери согрелся слишком быстро, и ему в голову ударил жар. Какое-то время он стоял в полубессознательном состоянии, купаясь в волнах тепла, исходивших от огня, трещавшего в почерневшем от времени камине. Он лишь смутно сознавал присутствие двух людей, поприветствовавших их, и едва различал окружающую обстановку. Комната была старая, как и все остальное, увиденное им здесь, и ее мебель вполне могла оказаться из антикварного магазина.

Они находились в просторной гостиной, достаточно уютной и непривычной для него лишь из-за старомодной мебели. На креслах даже были антимакассары![61] Широкая лестница с потертыми медными вставками на ступеньках вела из угла гостиной на второй этаж, где располагались спальни.

Одной из двух ожидавших была миссис Райнах, жена доктора. Когда Эллери увидел ее – в этот момент она обнимала Элис, – он сразу понял, что только такую женщину толстяк и мог взять в жены. Она была бледной, худой, блеклой и явно жила в постоянном страхе. На сухом лице застыло затравленное выражение; через плечо Элис она робко взглянула на своего мужа с покорностью побитой собаки.

– Значит, вы – тетя Милли, – произнесла Элис, отстраняясь. – Надеюсь, вы меня извините… Все это так ново для меня.

– Вы, наверное, устали, бедная девочка, – прощебетала миссис Райнах. Элис благодарно улыбнулась. – Я все прекрасно понимаю. Ведь мы для вас чужие. О! – Она запнулась, взглянув на портрет в руках девушки. – Вижу, вы уже побывали в другом доме.

– Конечно, побывала, – подтвердил толстяк, и его жена еще больше побледнела при звуках его басовитого голоса. – А теперь, Элис, давайте Милли отведет вас наверх и устроит поудобнее.

– Я действительно устала, – призналась она. Потом посмотрела на фотографию матери и снова улыбнулась. – Полагаю, вы сочтете меня глупой, раз я примчалась сюда, просто чтобы… – Элис не договорила и подошла к камину.

На широкой каминной полке, потемневшей от времени, стояло множество безделушек ушедшей эпохи. Элис поместила среди них портрет красивой женщины в платье викторианского стиля.

– Вот! Теперь я чувствую себя намного лучше.

– Джентльмены, – сказал доктор Райнах, – пожалуйста, давайте без церемоний. Ник, сделай что-нибудь полезное! Багаж мисс Мэйхью остался там, в машине.

Крупный молодой человек, прислонившийся к стене, молча кивнул. Он изучал лицо Элис Мэйхью с мрачной сосредоточенностью, но после слов доктора вышел.

– Кто это? – пробормотала Элис, краснея.

– Ник Кит. – Толстяк сбросил пальто и шагнул к камину, чтобы согреть свои дряблые руки. – Мой угрюмый протеже. Вы найдете его приятным компаньоном, дорогая, если сумеете пробить его толстую защитную броню. Он выполняет здесь разную работу по дому, по-моему, я уже упоминал, но пусть это вас не смущает. У нас демократическая страна.

– Уверена, он приятный человек. Вы меня извините? Тетя Милли, будете ли вы любезны…

Молодой человек появился снова с вещами, неуклюже пересек гостиную и побрел вверх по лестнице. И вдруг, словно по сигналу, миссис Райнах разразилась шумным щебетом, взяла Элис за руку и повела к лестнице. Они поднялись следом за Китом.

– Как медик, – усмехнулся толстяк, забирая пальто у гостей и вешая их в шкаф, – я прописываю большую дозу… вот этого, джентльмены. – Он подошел к буфету и достал графин бренди. – Очень полезно для тех, кто замерз. – Доктор Райнах быстро опустошил свой бокал, и в свете огня на его крупном носу отчетливо проступили капилляры. – Ах! Это одна из главных отрад в жизни. Согревает, да? Теперь, полагаю, вы чувствуете необходимость немного привести себя в порядок. Пойдемте, и я покажу вам ваши комнаты.

Эллери встряхнул головой, пытаясь привести мысли в порядок.

– Есть что-то необычайно убаюкивающее в вашем доме, доктор. Спасибо, нам с Торном хорошо было бы умыться, чтобы взбодриться.

– Вы очень даже взбодритесь, – отозвался толстяк, затрясшись от смеха. – Знаете, тут как в первобытном лесу. У нас нет ни электричества, ни газа, ни телефона, ни водопровода. Воду берем из колодца за домом. Простая жизнь, а? Лучше, чем изнеживающее влияние современной цивилизации. Наверное, наши предки чаще умирали от бактериальных инфекций, но, держу пари, у них был сильный иммунитет к насморку! Ладно, хватит болтовни. Пойдемте.

В коридоре на втором этаже было прохладно, и это оказало на них живительное воздействие; Эллери сразу стало лучше. Доктор Райнах, державший свечи и спички, провел Торна в комнату с окном на фасадной стороне дома, а Эллери – в угловую. В большом камине здесь ярко горел огонь, а тазик, стоявший на старомодном рукомойнике, был наполнен холодной водой.

– Надеюсь, вам тут будет удобно, – произнес толстяк, остановившись в дверном проеме. – Мы ждали только Торна и мою племянницу, но всегда можно разместить еще одного гостя. Вы ведь коллега Торна, как он упомянул?

– Он упомянул это дважды, – отозвался Эллери. – Если вы не возражаете…

– Нисколько. – Райнах задержался, с улыбкой глядя на него.

Эллери пожал плечами, снял пальто и умылся. Вода действительно была холодной; она кусала его пальцы, как стая маленьких рыбок. Он энергично растер лицо.

– Так-то лучше. Намного. Интересно, почему внизу я так ослабел?

– Без сомнения, из-за резкого температурного контраста: из холода в тепло. – Доктор Райнах, кажется, не собирался уходить.

Эллери с подчеркнутой невозмутимостью открыл свою сумку. Там, на белье, лежал полицейский револьвер 38-го калибра. Эллери отодвинул его в сторону.

– Вы всегда носите с собой оружие, мистер Куин? – удивился доктор Райнах.

– Да. – Эллери взял револьвер и сунул его в карман брюк.

– Интересно! – Толстяк погладил свой тройной подбородок. – Очаровательно. Что ж, мистер Куин, если вы меня извините, я пойду посмотрю, как там Торн. Упрямый он человек, кстати. Мог бы поселиться с нами еще на прошлой неделе, но решил изолировать себя в этой грязной берлоге по соседству.

– Любопытно, – пробормотал Эллери, – почему?

Доктор Райнах пристально посмотрел на него и сказал:

– Спускайтесь вниз, когда будете готовы. Миссис Райнах приготовила вкусный ужин, и если вы так же голодны, как и я, вы оцените его по достоинству. – И, улыбаясь, толстяк ушел.

Эллери замер, прислушиваясь. И услышал, как доктор Райнах остановился в конце коридора; несколько секунд спустя снова раздались его тяжелые шаги – уже на лестнице.

Эллери на цыпочках быстро приблизился к двери. Он заметил это сразу, как только вошел в комнату. Замка не было. На его месте зияла дырка, а на полу валялись свежие щепки. Нахмурившись, Эллери подпер дверь шатким стулом и начал осмотр.

Он приподнял матрас с тяжелой деревянной кровати и пошарил под ним, ища сам не зная чего. Открывал шкафы и выдвижные ящики, ощупывал потертый ковер, желая удостовериться, что под ним нет проводов.

Через десять минут, разозлившись на себя, Эллери сдался и подошел к окну. Вид отсюда открывался настолько мрачный, что он в отчаянии наморщил лоб. Виднелись лишь коричневые деревья без листьев и свинцовое небо. Старый особняк, известный также как Черный дом, находился на противоположной стороне и из этого окна не просматривался.

Затянутое облачной пеленой солнце садилось; на секунду облака расступились, и солнечный луч ударил прямо Эллери в глаза, отчего в них заплясали разноцветные блики. Затем надвинулись другие, снежные облака, а солнце окончательно скрылось за горизонтом. В комнате потемнело.

Значит, из двери вырезали замок. Быстро же сработали. Конечно, тут не могли знать о его приезде. Вероятно, кто-то увидел в окно, как их машина остановилась на подъездной дорожке. Пожилая женщина, выглянувшая на несколько секунд? Эллери размышлял, где она сейчас. Во всяком случае, чьи-то умелые руки несколько минут поработали над дверью… Он задался вопросом, не изуродовали ли точно так же дверь Торна и Элис Мэйхью?

Когда Эллери спустился вниз, Торн и доктор Райнах уже сидели у огня, и толстяк говорил:

– Вот что, дайте бедной девушке оправиться после нынешнего испытания. Учитывая тот шок, который она пережила сегодня, это будет уже чересчур. Я сказал миссис Райнах, чтобы она передала это Саре… Ах, Куин! Идите сюда и присоединяйтесь к нам. Как только Элис появится, мы сядем ужинать.

– Доктор Райнах извинялся за тетю мисс Мэйхью – миссис Сару Фелл, сестру Сильвестра Мэйхью, – пояснил Торн. – Ожидая приезда племянницы, она переволновалась.

– Правда? – Эллери уселся в кресло и положил ноги на подставку.

– Дело в том, – продолжил толстяк, – что моя бедная сводная сестра не совсем нормальная. Семейная паранойя. Она неуравновешенная, не склонная к агрессии, но разумнее не раздражать ее. И увидеть ее Элис…

– Паранойя, – кивнул Эллери. – Похоже, несчастливая семья. Хворь вашего сводного брата Сильвестра, кажется, выразилась в хранении мусора и склонности к одиночеству. В чем же мания миссис Фелл?

– Ничего необычного – она думает, будто ее дочь еще жива. На самом деле бедняжка Оливия погибла в автокатастрофе три года назад. Это потрясло Сару до глубины души. В последнее же время Сара с нетерпением ждала встречи с Элис, дочерью своего брата, и это может обернуться проблемой. Никогда нельзя предсказать, как нездоровый разум отреагирует на нестандартную ситуацию.

– Если уж на то пошло, – заметил Эллери, – то же самое можно сказать о любом разуме, в том числе и здоровом.

Доктор Райнах беззвучно засмеялся.

Торн, сгорбившись у камина, произнес:

– Этот молодой человек, Кит…

Толстяк медленно отставил свой бокал.

– Выпьете, Куин?

– Нет, спасибо.

– Этот молодой человек, Кит, – повторил Торн.

– Что? А, Ник. Вы хотели что-то сказать о нем, Торн? – Адвокат пожал плечами. Доктор Райнах снова взял бокал. – Мне чудится или в атмосфере действительно витает какая-то враждебность?

– Райнах… – резко начал Торн.

– Не беспокойтесь о Ките! Мы, в общем, его не трогаем. Он сердит на мир, что свидетельствует о его здравом смысле, но, боюсь, у него не хватает моей жизнерадостности, чтобы подняться над здравомыслием. Вы, вероятно, найдете его замкнутым… Ах, вот и вы, моя дорогая! Прелестно, прелестно.

Элис была одета уже в другое платье – простое, без рукавов – и успела привести себя в порядок. На щеках появился румянец, а глаза блестели. Впервые увидев ее без шляпы и пальто, Эллери подумал, что она выглядит по-иному, поскольку все женщины умудряются измениться, сменив прежнюю одежду и совершив таинственные манипуляции за закрытыми дверями. Да и поддержка другой женщины тоже сыграла свою роль; под глазами Элис по-прежнему темнели круги, но улыбка стала веселее.

– Спасибо, дядя Герберт. – Ее голос был слегка хриплым. – Но, по-моему, я простыла.

– Виски и горячий лимонад! – сразу откликнулся толстяк. – Поешьте немного и ложитесь спать пораньше.

– Признаться, я сильно проголодалась.

– Тогда ешьте, сколько хотите. Я хороший врач, как вы уже, без сомнения, заметили. Пойдемте ужинать?

– Да, – испуганно отозвалась миссис Райнах. – Не будем ждать Сару и Николаса.

Глаза Элис чуть заметно потускнели. Она вздохнула, взяла толстяка за руку, и все отправились в столовую.

Ужин как-то не задался. Доктор Райнах уделял все свое внимание еде и особенно питью. Миссис Рейнах, надев фартук, едва касалась собственной тарелки. Она убирала со стола посуду и спешила подать новое блюдо – вероятно, в доме не было прислуги. Румянец постепенно сходил со щек Элис, на ее лице появилось прежнее напряженное выражение. Время от времени она покашливала. Керосиновая лампа на столе сильно мерцала, и казалось, что каждый кусок, проглоченный Эллери, отдает керосином. Кроме того, piиce de rйsistance[62] была баранина с карри. Если и было блюдо, которое Эллери терпеть не мог, то именно баранина, и если его тошнило от какой-либо приправы, то исключительно от карри. Торн же невозмутимо ел, не поднимая головы от тарелки.

Когда они возвращались в гостиную, адвокат немного отстал и шепнул Элис:

– Все в порядке? Как вы?

– Я немного напугана, – тихо ответила она. – Мистер Торн, не сочтите меня мнительной, но во всем этом есть нечто очень странное… Теперь я жалею, что приехала.

– Знаю, – кивнул тот. – И все же это было необходимо, совершенно необходимо. Если бы была какая-то возможность избавить вас от всего этого, я бы ею воспользовался. Но вы точно не могли оставаться в той жуткой дыре по соседству…

– Нет, – вздрогнула Элис.

– И на многие мили вокруг здесь нет никакого отеля. Мисс Мэйхью, если кто-либо из этих людей…

– Нет-нет. Просто они кажутся мне странными. Вероятно, у меня просто разыгралось воображение, да еще этот холод… Вы не будете возражать, если я пойду спать? Завтра будет достаточно времени, чтобы поговорить.

Торн погладил ее по руке. Элис благодарно улыбнулась, пробормотала извинения, поцеловала доктора Райнаха в щеку и поднялась наверх, снова в компании миссис Райнах.

Они опять устроились перед камином и закурили, когда где-то в задней части дома раздался топот.

– Наверное, это Ник, – пробасил доктор. – Где же он был?

Молодой великан появился с сердитым видом в арке гостиной. Его ботинки намокли.

– Привет! – в своей угрюмой манере буркнул он и шагнул к огню, чтобы согреть свои крупные покрасневшие ладони.

На Торна он не обратил внимания и мельком взглянул на Эллери.

– Где ты был, Ник? Пойди поужинай.

– Я уже поел до вашего приезда.

– Что тебя задержало?

– Я носил дрова. Кто-то же должен был об этом подумать.

Голос Кита звучал резко, но Эллери заметил, что его руки дрожат. Чертовски странно! Он вел себя не как слуга, но все же выполнял тяжелую работу.

– Идет снег.

– Снег?

Они приблизились к окнам. Ночь была безлунной, и крупные пушистые снежинки скользили по стеклу.

– Ах, снег, – вздохнул доктор Райнах, и что-то в его тоне заставило Эллери вздрогнуть. – «Белый воздух скрыл холмы и небо, леса и реки, окутал фермерский домик за садом…»[63]

– Вы настоящий сельский житель, доктор, – заметил Эллери.

– Мне нравится природа в ее бурных проявлениях. Весна – для молокососов, а зима закаляет характер. – Толстяк приобнял Кита за широкие плечи. – Улыбнись, Ник. Разве нет на небе Бога?

Кит молча сбросил его руку.

– Ты еще не встречался с мистером Куином. Куин, это Ник Кит. А мистера Торна ты уже знаешь. – Кит кивнул. – Давай, мой мальчик, встряхнись. Ты слишком эмоционален, вот в чем твоя беда. Давайте все выпьем. Нервозность заразна.

«Нервы!» – мрачно подумал Эллери, раздув ноздри, словно пытаясь унюхать в воздухе дразнившие его тайны. Торн зажат, будто связан в узел, казалось даже, что у него вот-вот начнутся судороги: вены на висках вздулись голубыми шнурками, а на лбу выступил пот. Наверху было тихо. Доктор Райнах шагнул к буфету и достал бутылки – джин, настойку, ржаной виски, вермут. Он принялся смешивать напитки, без умолку болтая. В его хриплом мурлыкающем голосе ощущалось возбуждение.

«Что, черт возьми, здесь происходит?» – напряженно размышлял Эллери.

Кит разносил коктейли, и Эллери выразительно посмотрел на Торна. Тот слегка кивнул; они выпили по две рюмки и отказались от добавки. А Кит упрямо пил, словно стараясь о чем-то забыть.

– Так-то лучше, – произнес доктор Райнах, поудобнее устраиваясь в кресле. – Когда нет женщин, а есть камин и выпивка, жизнь становится почти терпимой.

– Боюсь, – сказал Торн, – я окажу на вас неприятное влияние, доктор. Я собираюсь сделать ее нестерпимой.

– Вот как? – Доктор Райнах осторожно отодвинул графин с бренди из-под локтя и сложил пухлые руки на животе. Его маленькие глазки блестели.

Торн подошел к камину и встал, глядя на языки пламени, спиной к ним.

– Я здесь в интересах мисс Мэйхью, доктор Райнах, – сообщил он, не оборачиваясь. – Исключительно в ее интересах. Сильвестр Мэйхью умер на прошлой неделе, причем внезапно. Умер, ожидая встретить дочь, которую не видел со времени развода с ее матерью двадцать лет назад.

– Верно, – пророкотал толстяк, не шевелясь.

Торн резко обернулся.

– Доктор Райнах, вы являлись врачом Мэйхью более года до самой его смерти. Что у него было?

– Разные болезни. Ничего необыкновенного. Он скончался от кровоизлияния в мозг.

– Так написано в вашем свидетельстве. – Адвокат подался вперед. – Но я не уверен, что оно правдиво.

Доктор мгновение смотрел на него, затем хлопнул себя по толстому бедру.

– Чудесно! – взревел он. – Чудесно! Этот человек мне нравится. Торн, несмотря на вашу сухую физиономию, вы так и сочитесь большими возможностями. – Он повернулся к Эллери, сияя. – Вы слышали это, мистер Куин? Ваш друг открыто обвиняет меня в убийстве. Это становится весьма захватывающим. Так! Старый Райнах – братоубийца. Что ты об этом думаешь, Ник? Твой покровитель обвиняется в хладнокровном преступлении. Боже, Боже!

– Это нелепо, мистер Торн! – воскликнул Ник Кит. – Вы же сами в это не верите.

Адвокат потер худые щеки.

– Не имеет значения, верю я или нет. Такая версия существует. Однако в данный момент Элис Мэйхью интересует меня больше, чем возможное убийство. Сильвестр Мэйхью мертв, независимо от того, по чьей воле, божественной или человеческой, но Элис Мэйхью вполне жива.

– И что? – спросил Райнах.

– Потому я и говорю, – ответил Торн, – очень странно, что ее отец умер именно в это время.

В комнате повисло молчание. Кит, упершись локтями в колени, смотрел на пламя; его взлохмаченные вихры упали ему на глаза.

Доктор Райнах с наслаждением отхлебнул бренди, потом отставил свой бокал и со вздохом произнес:

– Жизнь слишком коротка, джентльмены, чтобы тратить ее на пробные удары. Давайте уже перейдем к прямому бою. Нику Киту я доверяю, и мы можем свободно говорить в его присутствии. – Молодой человек даже не пошевелился. – Мистер Куин, вы ведь совсем ничего не знаете, верно? – продолжил толстяк с кроткой улыбкой.

Эллери тоже не двигался.

– С чего вы взяли? – поинтересовался он.

Райнах усмехнулся:

– Торн не покидал Черный дом после похорон Сильвестра. Он также не получал и не отправлял никаких писем во время своего добровольного недельного дежурства. Сегодня утром он оставил меня на причале, чтобы кому-то позвонить. И вскоре после этого появились вы. А поскольку отсутствовал он всего минуту или две, то, вероятно, не успел многое вам рассказать. Я восхищен, мистер Куин, вашим сегодняшним поведением. Вы держались образцово. Маска всеведения, скрывавшая полное и отчаянное незнание.

Эллери снял пенсне и начал протирать стекла.

– Вижу, вы не только врач, но и психолог.

– Все это не относится к делу, – резко заметил Торн.

– Нет, нет, очень даже относится, – возразил толстяк. – Итак, тревога вашего друга, мистер Куин, – полагаю, неловко и дальше держать вас в неведении, – заключается вот в чем: мой сводный брат Сильвестр, упокой, Господи, его смятенную душу, был скрягой. Если бы он мог унести свое золото в могилу… будучи уверенным, что оно там останется, – уверен, так бы он и сделал.

– Золото? – удивился Эллери, подняв брови.

– Вы будете смеяться, мистер Куин. В Сильвестре было нечто средневековое – при виде него вполне можно было ожидать, что он начнет разгуливать в длинной черной бархатной мантии, бормоча заклинания на латыни. В любом случае не в силах забрать свое золото в могилу Сильвестр поступил хитрее. Он его спрятал.

– Господи, – сказал Эллери. – Теперь вы станете доставать из своей шляпы призраков, гремящих цепями.

– Он спрятал, – с сияющей улыбкой продолжил доктор Райнах, – свое проклятое золото в Черном доме.

– А мисс Элис Мэйхью?

– Бедная девочка – жертва обстоятельств. До недавнего времени Сильвестр и не вспоминал о ней, пока она не написала из Лондона, что ее последний родственник по материнской линии умер. Написала она нашему худощавому приятелю Торну, которого какой-то ее знакомый порекомендовал как опытного адвоката. И он действительно такой! Элис даже не знала, жив ли ее отец, не говоря уж о том, где он находится. Торн, как добрый самаритянин, отыскал нас, передал Сильвестру подробные письма с фотографиями от Элис и с тех пор исполнял обязанности связного. И, могу поклясться, весьма осмотрительного связного!

– Это объяснение совершенно излишне, – сухо заметил адвокат. – Мистер Куин знает…

– Ничего он не знает, – возразил толстяк, – судя по тому вниманию, с каким он слушает мою маленькую речь. Давайте признаем это, Торн. – Он снова повернулся к Эллери, дружелюбно кивнув. – Тогда, мистер Куин, Сильвестр ухватился за мысль о своей новообретенной дочери, как утопающий цепляется за спасательный круг. Я не выдам секрета, если скажу, что мой сводный брат в своем параноидальном бреду подозревал собственную семью – представьте! – в злом умысле по поводу его состояния.

– Что, конечно, клевета.

– Точно подмечено! Ну, Сильвестр при мне говорил Торну, что уже давно перевел свое состояние в золото, спрятал его где-то в Черном доме и не откроет тайник никому, кроме дочери Элис, которая будет его единственной наследницей. Понимаете?

– Вполне, – кивнул Эллери.

– К сожалению, он умер до приезда Элис. Следует ли удивляться, мистер Куин, что Торн теперь плохо о нас думает?

– Это домыслы, – буркнул адвокат, покраснев. – Естественно, в интересах своей клиентки я не мог оставить без охраны помещение, в котором находится целое состояние…

– Разумеется, не могли!

– Если я позволю себе вмешаться, – произнес Эллери, – разве это не битва великанов из-за мыши? Владение золотом в нашей стране запрещено законом, этот закон приняли несколько лет назад. Даже если вы его найдете, разве правительство его не конфискует?

– Тут сложная юридическая ситуация, Куин, – заметил Торн, – но бессмысленно обсуждать ее до тех пор, пока золото не будет найдено. Потому я и старался…

– И небезуспешно, – усмехнулся доктор Райнах. – Вы знаете, мистер Куин, что ваш друг спал, запершись на все засовы, со старым кортиком в руке – одним из любимых сувениров Сильвестра, доставшимся ему от служившего на флоте деда? Это было весьма забавно.

– Я так не думаю, – возразил Торн. – Если вы собираетесь изображать шута…

– И все же, возвращаясь к вопросу о ваших подозрениях, Торн, вы проанализировали факты? Кого же вы подозреваете, приятель? Вашего покорного слугу? Уверяю, что в духовном плане я аскет…

– И довольно полный!

– …и деньги per se[64] ничего для меня не значат, – продолжил доктор невозмутимо. – Мою сводную сестру Сару? Бедняга живет в мире иллюзий, как и Сильвестр. Кстати, они были близнецами, и едва ли она надолго его переживет. Тогда остаются моя дорогая жена Милли и наш угрюмый молодой друг Ник. Милли? Абсурд! У нее не возникло ни одной идеи, хорошей или плохой, за последние двадцать лет. Ник? Ах, он же посторонний – тут проблема. Торн, вы подозреваете Ника? – Доктор Райнах усмехнулся.

Кит поднялся и впился взглядом в потное, круглое лицо толстяка. Он казался совершенно пьяным.

– Ты чертова свинья! – хрипло бросил он.

Доктор Райнах продолжал улыбаться, но в его маленьких поросячьих глазках мелькнула настороженность.

– Ну-ну, Ник, – успокаивающе пророкотал он.

Все произошло очень быстро. Кит бросился вперед, схватил тяжелый хрустальный графин с бренди и замахнулся им, целя в голову доктора. Торн вскрикнул и машинально шагнул вперед, но он мог бы и не беспокоиться. Доктор Райнах откинул голову назад, как толстая змея, и удар пришелся мимо цели. От сильного рывка Кита развернуло, графин выскользнул из его пальцев и, упав в камин, вдребезги разбился. Осколки разлетелись по всему очагу, и остатки бренди с шипением вспыхнули голубым пламенем.

– Этому графину, – сердито произнес доктор Райнах, – было почти сто пятьдесят лет!

Кит стоял неподвижно, повернувшись к ним широкой спиной. Они видели, как вздымаются его плечи. Эллери выдохнул со странным ощущением. Комната мерцала, как бывает во сне, и все произошедшее казалось нереальным, словно сцена в спектакле. Они играли роль? Была ли эта сцена спланирована? Но если так, то зачем? Какой цели они надеялись добиться, притворяясь, что ссорятся и вступают в драку? Единственным результатом стало уничтожение прекрасного старинного графина. Это было бессмысленно.

– Наверное, – сказал Эллери, не без труда поднимаясь, – я пойду спать, пока из дымохода не вылез черт. Благодарю за необыкновенный вечер, джентльмены. Торн, вы идете?

Эллери, спотыкаясь, поднялся по лестнице вместе с адвокатом, который казался таким же усталым, как и он. Они молча разошлись в холодном коридоре и побрели в свои спальни. Внизу царила мрачная тишина.

И, только повесив брюки в изножье кровати, Эллери смутно припомнил о том, что Торн пообещал заглянуть к нему вечером и подробно рассказать всю эту фантастическую историю.

Он медленно надел халат и тапки и потащился по коридору в комнату Торна. Но тот уже лежал в кровати и громко храпел.

Эллери вернулся обратно в свою комнату и стал раздеваться. Он знал, что на следующее утро голова у него разболится. Эллери был печально известен тем, что не умеет пить. Уже сейчас голова кружилась. Он забрался под одеяло и почти мгновенно заснул.

Эллери открыл глаза после беспокойного сна с тревожным ощущением, будто случилось нечто дурное. Первые секунды он чувствовал только головную боль и сухость во рту. Эллери не сразу вспомнил, где находится. Затем, когда его взгляд скользнул по выцветшим обоям, бледным пятнам солнечного света на потертом синем ковре, брюкам, висевшим в изножье кровати, где он оставил их прошлой ночью, память вернулась. Дрожа, Эллери посмотрел на наручные часы, которые забыл снять перед сном. Было без пяти минут семь. Похоже, он едва не отморозил нос в холодном воздухе комнаты. Наконец Эллери поднял голову с подушки, однако не увидел вокруг ничего зловещего. Солнце слабо светило в окно, царила тишина, дверь в спальню была закрыта, и в целом все выглядело так же, как вчера вечером. Эллери снова уютно устроился под одеялом.

А вскоре он услышал кое-что странное. Это был голос Торна. Голос Торна, перешедший в тонкий слабый крик, почти вой, доносившийся откуда-то снаружи.

Эллери вскочил с кровати и в один прыжок оказался около окна. Но отсюда виднелись лишь сухие деревья – Торн находился с противоположной стороны дома. Поэтому Эллери метнулся обратно, надел тапки и халат поверх пижамы, выхватил револьвер из заднего кармана брюк и выбежал в коридор, направляясь к лестнице.

– В чем дело? – раздался низкий голос, и Эллери, повернувшись, увидел большую голову доктора Райнаха, высунувшегося из соседней спальни.

– Не знаю. Я слышал, как кричал Торн. – Эллери сбежал по лестнице и распахнул входную дверь.

И остановился на пороге, открыв рот.

Торн, полностью одетый, стоял в десяти ярдах от дома, уставившись на что-то за пределами поле зрения Эллери с выражением ужаса на изможденном лице. Рядом сидел на корточках полуодетый Николас Кит с круглыми, как блюдца, глазами.

Доктор Райнах грубо оттолкнул Эллери в сторону и прорычал:

– В чем дело? Что случилось?

Он был в домашних шлепанцах, а поверх ночной рубашки накинул енотовую шубу, и выглядел сейчас как очень крупный зверь.

У Торна нервно дернулся кадык. Земля, деревья и весь мир были покрыты толстым слоем снега, и воздух казался наполненным мягко падающими шерстяными хлопьями. Между деревьями лежали глубокие сугробы.

– Не двигайтесь, – прохрипел Торн, когда Эллери и доктор Райнах зашевелились. – Не двигайтесь, пожалуйста. Оставайтесь на месте.

Эллери крепче сжал револьвер и попытался обойти доктора, но это было похоже на попытку сдвинуть с места каменную глыбу. Торн, спотыкаясь, пробрался по снегу к крыльцу, причем сам был белее снега, оставив за собой две глубокие борозды.

– Посмотрите на меня! – крикнул он. – Посмотрите на меня. Я кажусь нормальным? Я не сошел с ума?

– Соберитесь, Торн, – резко сказал Эллери. – Что с вами такое? Я не вижу здесь ничего ужасного.

– Ник! – проревел доктор Райнах. – Ты тоже свихнулся?

Молодой человек вдруг закрыл ладонями загорелое лицо, потом опустил руки и осмотрелся. И сдавленно ответил:

– Может, мы все свихнулись. Это же… Сами поглядите!

Райнах шевельнулся, и Эллери скользнул мимо него по мягкому снегу и приблизился к дрожавшему Торну. Доктор Райнах поплелся следом. Они пробирались по снегу к Киту, щурясь и напрягая зрение, надеясь что-нибудь рассмотреть.

Но напрягаться было не нужно. То, что им предстояло увидеть, лежало прямо перед глазами. Эллери почувствовал, как по его спине побежали мурашки, и в то же время четко осознал неизбежность произошедшего – это была единственная возможная кульминация безумных событий вчерашнего дня. Мир перевернулся с ног на голову, и в нем больше не осталось ничего разумного.

Доктор Райнах ахнул и застыл, моргая, как огромная сова. На втором этаже Белого дома задребезжало окно. Никто из них не поднял головы. Это Элис Мэйхью в халате выглянула из окна своей спальни, выходившего на подъездную дорожку. Она вскрикнула и замолчала.

Дом, из какого они только что появились, который доктор Райнах называл Белым, дом с тихо распахнувшейся входной дверью и с Элис Мэйхью в верхнем торцевом окне был на месте. Основательное, прочное, хотя и не новое строение из камня, дерева, штукатурки, стекла. Настоящий, реальный дом, за который можно было бы ухватиться.

Но за ним, за подъездной дорожкой и гаражом, где находился Черный дом, где вчера побывал сам Эллери, дом, полный грязи и смрада, с каменными стенами, деревянной облицовкой, стеклянными окнами, дымоходами, горгульями, крыльцом; почерневший старый викторианский дом, построенный во время гражданской войны, где умер Сильвестр Мэйхью, где на неделю забаррикадировался с кортиком Торн; дом, который они все видели, трогали, осязали… на его месте ничего не было. Ни стен. Ни дымохода. Ни крыши. Ни руин. Ни мусора. Вообще ничего.

Ничего, кроме пустого пространства, густо покрытого снегом.

Ночью дом исчез.

II

«Тут даже, – вдруг подумал Эллери Куин, – есть героиня по имени Элис[65]».

Он снова посмотрел на то место, где находился Черный дом. Хотел протереть глаза, но удержался – это выглядело бы довольно нелепо. К тому же его зрение и все остальные чувства и так были обострены до предела. Эллери просто стоял на снегу и глядел на пустое место, где прошлой ночью располагался трехэтажный каменный дом, возведенный семьдесят пять лет назад.

– Да ведь его там нет, – тихо промолвила Элис из верхнего окна. – Его… там… нет.

– Тогда я не сумасшедший. – Торн, спотыкаясь, направился к ним.

Эллери наблюдал, как его ноги шлепают по снегу, оставляя удлиненные следы. Значит, вес человека в этой Вселенной еще имеет какое-то значение. Да, и виднелась его собственная тень, то есть материальные объекты по-прежнему могут отбрасывать тени. Абсурдно, но эти открытия принесли ему облегчение.

– Он исчез! – воскликнул Торн.

– Это ясно. – Эллери услышал, что его собственный голос звучит хрипло и тягуче; он словно воочию видел, как слова растекаются в воздухе и исчезают. – Да, Торн. – Это все, что он сумел сказать.

Доктор Райнах выгнул свою толстую шею, дрожавшую, точно индюшачья борода.

– Невероятно. Невероятно!

– Странно, – прошептал Торн. – Антинаучно. Этого не может быть. Я разумный человек, я в своем уме. Подобного, черт возьми, просто не бывает!

– Как сказал тот, кто впервые увидел жирафа, – усмехнулся Эллери. – И все же… вот оно.

Торн принялся ходить по кругу с беспомощным видом. Элис, не шевелясь, зачарованно смотрела из окна. Кит выругался и побежал по заснеженной подъездной дорожке к исчезнувшему дому, вытянув перед собой руки, словно слепой.

– Подождите, – крикнул ему Эллери. – Остановитесь!

Кит замер, нахмурившись.

– Чего вы хотите?

Эллери засунул револьвер в карман и, шлепая по снегу, приблизился к нему.

– Здесь что-то не так. Что-то не так с нами или с миром. Это не тот мир, какой мы знаем. Будто что-то случилось с привычными измерениями. Может, Солнечная система выскользнула из своей ниши во Вселенной и закрутилась в неизведанных глубинах пространства и времени? Впрочем, я болтаю чепуху.

– Вам лучше знать! – бросил Кит. – Но я не дам себя запугать этой нелепице. Еще вечером здесь стоял добротный дом, и никто не сможет убедить меня, что теперь его нет. Даже мои собственные глаза. Мы… мы все загипнотизированы! Этот гиппопотам сумел бы такое провернуть – он способен на все. Загипнотизировали. Вы загипнотизировали нас, Райнах!

– Что? – пробормотал доктор, продолжая пристально глядеть на пустырь.

– Говорю вам, он там! – сердито воскликнул Кит.

Эллери вздохнул и опустился на колени в снег, он начал отряхивать белое мягкое одеяло озябшими ладонями. Когда обнажилась земля, Эллери заметил мокрый гравий и колею.

– Это подъездная дорожка? – спросил он, не поднимая головы.

– Подъездная дорожка, – прорычал Кит, – или дорога в ад. Вы так же запутались, как и мы. Разумеется, это дорожка! Разве вы не видите гараж? Что это еще может быть?

– Неизвестно. – Эллери, нахмурившись, поднялся. – Я начинаю учиться заново. Наверное, вся проблема в гравитации. Может, мы с минуты на минуту унесемся в космос.

– Боже мой, – простонал Торн.

– Я уверен лишь в одном: ночью произошло нечто очень странное.

– Говорю же, – пробурчал Кит, – это оптический обман!

– Нечто странное… – Толстяк пошевелился. – Да, определенно. Но это как-то мягко сказано! Дом исчез. – Он начал хихикать.

– Конечно, – нетерпеливо произнес Эллери. – Конечно, доктор. Это факт. Что касается вас, Кит, то вы не верите в трюк с массовым гипнозом. Дом пропал, это ясно… Меня больше беспокоит не сам факт его исчезновения, а то, как это было сделано, кем, с помощью чего? Похоже… – Он покачал головой. – Я никогда не верил в подобное!

Доктор Райнах расправил широкие плечи и уставился покрасневшими глазами на пустое заснеженное пространство.

– Это все обман! – проревел он. – Мерзкий трюк, вот что это такое. Этот дом прямо перед нашим носом. Или… или… Уж меня-то не одурачить!

– Может, – сказал Эллери, взглянув на него, – он в кармане у Кита?

Элис выбежала на крыльцо в туфлях на босу ногу, с развевающимися волосами и плащом, накинутым поверх ночной рубашки. За ней кралась маленькая миссис Райнах. Женщины смотрели на них безумными глазами.

– Поговорите с ними, – шепнул Эллери Торну. – О чем угодно, но отвлеките их. Мы все сойдем с ума, если не сохраним хотя бы видимость здравомыслия. Кит, принесите мне метлу.

Он пошел по подъездной дорожке, старательно огибая невидимый дом, не отрывая взгляда от пустого пространства. Толстяк помедлил, затем побрел по следам Эллери. Торн, спотыкаясь, вернулся на крыльцо, а Кит зашагал прочь и скрылся за Белым домом.

Солнца не было. Лишь бледный жутковатый свет просачивался сквозь облака. По-прежнему мягко падал густой снег. Люди казались точками, маленькими и беспомощными, на листе чистой бумаги.

Эллери распахнул складные двери гаража и заглянул внутрь. Запах сырого бензина и резины ударил ему в ноздри. Машина Торна находилась внутри, точно такая, какой Эллери видел ее накануне, – черный монстр с блестящей хромированной отделкой. Рядом с ним, вероятно, припаркованный Китом после их прибытия, стоял потрепанный «Бьюик», на котором доктор Райнах привез их сюда. Оба автомобиля были сухими.

Эллери закрыл двери и повернулся к подъездной дорожке. Не считая цепочки их недавних следов, снежный ковер на дорожке оставался нетронутым.

– Вот вам метла, – сказал Кит. – Чем вы планируете заняться – прокатиться на ней?

– Придержи язык, Ник! – воскликнул доктор Райнах.

Эллери рассмеялся:

– Оставьте его в покое, доктор. Его сердитое здравомыслие заразительно. Пойдемте, вы оба. Возможно, это и Судный день, но все равно лучше поступать так, как должно.

– Зачем вам метла, Куин?

– Неизвестно, был ли снег случайностью или же частью плана, – пробормотал Эллери. – Сегодня все может быть правдой. В прямом смысле слова.

– Чушь! – возразил толстяк. – Ом мани падме хум[66]. Как человек мог организовать снегопад? Вы несете вздор.

– Я и не говорил, что человек.

– Ерунда!

– Лучше вам поберечь дыхание. А то вы ведете себя как испуганный маленький мальчик – при всей вашей массивности, доктор.

Эллери крепко сжал метлу и зашагал через дорожку. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы ступить на белый прямоугольник. Мускулы были напряжены, словно он действительно ожидал упереться в несокрушимую громаду дома, незримо остававшегося на месте. Ничего не ощутив, кроме холодного воздуха, Эллери усмехнулся и принялся орудовать метлой в довольно своеобразной манере. Движения его были размашистыми, но действовал он аккуратно, мягко касаясь поверхности сугроба и убирая снег слой за слоем. Каждый слой Эллери внимательно оглядывал, пока наконец не показалась земля. И нигде он не заметил ни мельчайшего намека на человеческий отпечаток.

– Эльфы, – пожаловался он. – Тут орудовали по меньшей мере эльфы. Признаюсь, я в этом деле не специалист.

– Даже фундамент… – начал доктор Райнах.

Эллери ткнул ручкой метлы в землю. Она была твердой, как рубин.

Хлопнула входная дверь – это Торн и две женщины зашли в Белый дом. Трое мужчин снаружи стояли неподвижно, ничего не предпринимая.

– Что ж, – наконец произнес Эллери, – либо это дурной сон, либо конец света. – Он зашагал по диагонали через участок, волоча за собой метлу, как усталая уборщица, а добравшись до заснеженной подъездной аллеи, побрел по ней к невидимой дороге, тянувшейся за поворотом под прикрытыми снегом деревьями.

До дороги было рукой подать. Эллери хорошо это помнил. Она плавно изгибалась длинной дугой на всем пути от шоссе. Вчера, трясясь в машине на этом участке пути, они не видели ни одного перекрестка.

Эллери вышел на середину дороги, теперь покрытой снегом, однако отчетливо различимой среди припорошенных зарослей. Машинально он снова взялся за метлу и расчистил маленький участок. На нем были ямки и выбоины, которые они вчера прочувствовали на себе.

– Что вы ищете? – тихо спросил Ник Кит. – Золото?

Эллери выпрямился и медленно повернулся, оказавшись лицом к лицу с великаном.

– Значит, вы решили последовать за мной? Или… нет, прошу прощения. Несомненно, это была идея доктора Райнаха.

Смуглое от солнца лицо Кита не изменило выражения.

– Вы в своем уме? Мне есть чем заняться, кроме как следовать за вами.

– Разумеется, – кивнул Эллери. – Но вы вроде бы спросили, не золото ли я ищу, мой дорогой Прометей?

– Странный вы, – заметил Кит, когда они возвращались к дому.

– Золото, – повторил Эллери. – В том доме было золото, а теперь дома больше нет. Пораженный открытием, что дома могут улетать, как птицы, я совсем забыл об этом маленьком нюансе. Спасибо, мистер Кит, – мрачно добавил он, – что вы мне напомнили.

– Мистер Куин! – позвала Элис. Она сидела, съежившись, в кресле около камина, с побелевшими губами. – Что здесь происходит? Что нам делать? Неужели мы… Неужели вчерашний день нам приснился? Разве мы не вошли в тот дом, не осматривались в нем, не прикасались к вещам? Мне страшно.

– Если вчерашний день был сном, – улыбнулся Эллери, – то можно ожидать, что завтра нам явится видение. Так гласят священные книги, и мы можем с таким же успехом верить как в притчи, так и в чудеса. – Он тоже сел в кресло, энергично потирая руки. – Как насчет огня, Кит? Здесь как в Арктике.

– Извините, – вежливо сказал Кит и вышел.

– Может, у нас было видение. – Торн поежился. – Мой разум… будто уже не так ясен. Это просто невероятно. Ужасно. – Он похлопал себя по бокам, и что-то звякнуло в его кармане.

– Есть ключ, а дома нет, – заметил Эллери. – Это действительно сложно осознать.

Кит вернулся с охапкой дров. Поморщился при виде мусора в камине, оставил дрова и начал собирать осколки стекла – остатки графина из-под бренди, который прошлой ночью сам же разбил. Элис перевела взгляд с его широкой спины на портрет своей матери на каминной полке. Что касается миссис Райнах, она, в халате, молча стояла в углу, словно маленький сморщенный гном. Ее жидкие, воробьиного цвета волосы свисали ей на спину, а остекленевшие глаза были прикованы к лицу мужа.

– Милли, – произнес толстяк.

– Да, Герберт, я ухожу, – тотчас отозвалась миссис Райнах, поднялась по лестнице и скрылась из виду.

– Ну, мистер Куин, каков ответ? Или эта загадка из области эзотерики?

– Нет эзотерических загадок, – пробормотал Эллери, – кроме загадки от Бога. И это не загадка, а бескрайняя чернота. Доктор, есть ли какой-нибудь способ обратиться за помощью?

– Нет, если вы не умеете летать.

– Телефона нет, – сказал Кит, не оборачиваясь, – и вы сами видели состояние дороги. Автомобиль не проедет через такие сугробы.

– Если бы была еще машина, – усмехнулся доктор Райнах. Затем он, наверное, снова вспомнил об исчезнувшем доме, и его усмешка пропала.

– Что вы имеете в виду? – спросил Эллери. – В гараже есть…

– Два бесполезных продукта машинного века. В обоих автомобилях закончился бензин.

– А в моей, – вдруг произнес Торн, встрепенувшись, – к тому же что-то барахлит. Понимаете, Куин, я оставил своего шофера в городе, когда в последний раз был там. И теперь у меня не получается завести двигатель на остатках бензина в баке.

Эллери забарабанил по подлокотнику кресла.

– Проклятье! Сейчас мы даже не можем позвать кого-то, чтобы проверить, околдованы мы или нет. Кстати, доктор, как далеко отсюда какой-нибудь населенный пункт? Я не обратил внимания, когда мы сюда ехали.

– Более пятнадцати миль. Если подумываете о том, чтобы пройти их пешком, мистер Куин, лучше откажитесь от этой затеи.

– Вам никогда не пролезть через сугробы, – пробормотал Кит. Похоже, сугробы больше всего его беспокоили.

– Итак, получается, что мы занесены снегом, – подытожил Эллери, – посреди четвертого измерения – или, может, пятого. Интересное дельце!

– По-моему, вы не слишком удивлены тем, что произошло, – заметил доктор Райнах, внимательно глядя на него. – Признаюсь, это шокировало даже меня.

Эллери немного помолчал, а потом беспечно сказал:

– Но терять голову все равно бессмысленно, не так ли?

– Я уже готов увидеть и дракона над домом, – вздохнул Торн. – Куин… возможно, нам было бы лучше… попробовать выбраться отсюда.

– Вы же слышали слова Кита.

Торн прикусил губу.

– Я замерзла. – Элис придвинулась ближе к огню. – Благодарю, мистер Кит. Этот огонь почему-то напоминает мне о доме.

Молодой человек поднялся и повернулся. Их взгляды на мгновение встретились.

– Не за что, – ответил он.

– Вы единственный, кто…

По лестнице спускалась жутковатая старуха с накинутой на плечи черной шалью. Она вся высохла и пожелтела, но при этом была очень оживленной: черные глаза казались молодыми, ясными и хитрыми, а лицо – необычайно подвижным. Она неуклюже двигалась бочком, нащупывая свой путь одной ногой и цепляясь за перила исхудавшими руками, и при этом ее глаза не отрывались от Элис. На лице читалась безумная надежда, будто вспыхнувшая вопреки всему.

– Кто… кто… – начала Элис, отшатнувшись.

– Не пугайтесь, – быстро произнес доктор Райнах. – К несчастью, она сбежала от Милли… Сара! – Он шагнул к лестнице, преграждая старухе путь. – Что ты делаешь здесь в такой час? Тебе нужно поберечь себя, Сара.

Пожилая женщина проигнорировала его слова, продолжая черепашьим шагом спускаться, пока не уткнулась в его грузную фигуру.

– Оливия! – воскликнула она. – Это Оливия вернулась ко мне. Моя милая, ненаглядная девочка…

– Ну же, Сара, – сказал толстяк, мягко взяв ее за руку. – Не растравливай себе душу. Это не Оливия, Сара. Это Элис – Элис Мэйхью, дочь Сильвестра, она приехала из Англии. Ты помнишь Элис, маленькую Элис? Она не Оливия.

– Не Оливия? – Старуха выглянула из-за перил, ее сморщенные губы шевелились. – Не Оливия?

Девушка вскочила с места.

– Я Элис, тетя Сара. Элис…

Сара Фелл внезапно проскочила мимо толстяка и бросилась через комнату, чтобы схватить ее за руку и впиться взглядом ей в лицо. И пока она изучала черты Элис, ее надежда сменилась отчаянием.

– Не Оливия. У Оливии такие красивые черные волосы… И голос не ее. Элис? Элис? – Сара Фелл опустилась на освободившееся кресло Элис, ее худые широкие плечи поникли, и она заплакала. Сквозь редкие седые волосы просвечивала желтая кожа головы.

Доктор Райнах возмущенно взревел:

– Милли!

Миссис Райнах мгновенно появилась наверху.

– Почему ты разрешила ей выйти из комнаты?

– Но я думала, что она…

– Сейчас же отведи ее обратно!

– Да, Герберт, – пробормотала миссис Райнах и торопливо спустилась вниз, взяла старуху за руку и, не встречая сопротивления, повела ее с собой. Миссис Фелл, всхлипывая, повторяла: «Неужели Оливия не вернется? Почему ее у меня забрали?»

– Извините, – выдохнул толстяк, вытирая пот со лба. – Один из ее припадков. Я знал, что он скоро начнется, по тому любопытству, которое она проявила, услышав о вашем приезде, Элис. Между вами и Оливией есть сходство, поэтому вряд ли можно винить ее.

– Она… она ужасна, – пробормотала Элис. – Мистер Куин, мистер Торн, надо ли нам оставаться здесь? В городе мне было бы намного легче. И вдобавок этот холод, промозглые комнаты…

– Клянусь небом, – выпалил Торн, – мне хочется рискнуть и пойти пешком!

– И бросить золото Сильвестра на нашу милость? – Доктор Райнах улыбнулся, а потом нахмурился.

– Мне не нужно отцовское наследство! – в отчаянии воскликнула Элис. – Сейчас я хочу лишь одного – уйти отсюда. Я… смогу устроиться. И найду работу – я умею много всего. Я хочу уйти. Мистер Кит, полагаю, вы могли бы…

– Я не волшебник, – заявил тот.

Кит застегнул свою куртку и вышел из дома. Если бы присутствующие выглянули в окно, то увидели бы, как его высокая фигура исчезает за пеленой снежинок. Элис покраснела и повернулась к огню.

– Да и мы все не волшебники, – вздохнул Эллери. – Мисс Мэйхью, вам придется набраться мужества и подождать, пока мы не найдем способ выбраться отсюда.

– Да, – кивнула она.

– А вы, Торн, расскажите мне все, что знаете об этом деле, особенно что касается дома Сильвестра Мэйхью. Вероятно, в истории вашего отца есть ключ к разгадке, мисс Мэйхью. Если дом исчез, то и золото в доме пропало, а хотите вы или нет, оно принадлежит вам. Значит, мы должны постараться найти его.

– Я предлагаю, – произнес доктор Райнах, – поискать сначала сам дом. Дом! – Он взмахнул своими волосатыми руками и направился к буфету.

– Может, Куин, нам лучше поговорить наедине? – пробормотал Торн.

– Вчера вечером мы уже начали беседовать по душам – почему бы нам не продолжить в том же откровенном духе? Не надо отказываться говорить перед доктором Райнахом. Очевидно, он человек разносторонний и нестандартно мыслящий.

Доктор Райнах промолчал. Его круглое лицо потемнело, когда он опрокинул в себя бокал джина.

Атмосфера в гостиной, казалось, наэлектризовалась. Торн начал свой рассказ, чеканя слова и не отрывая взгляд от доктора Райнаха.

Впервые подозрение, что здесь что-то не так, заронил в него сам Сильвестр Мэйхью.

Получив по почте письмо от Элис, Торн занялся поиском и вскоре выяснил, где живет Мэйхью. Он объяснил старику, что его дочь хотела бы встретиться с ним. Сильвестр, необычайно оживившись, согласился; ему не терпелось воссоединиться с дочерью. И, с вызовом добавил Торн, он жил словно в смертельном страхе перед родственниками из соседнего дома.

– В страхе, Торн? – Толстяк уселся в кресло, подняв брови. – Вы же знаете, что он боялся не нас, а нищеты. Сильвестр был скрягой.

Адвокат, не обращая на него внимания, продолжил. Мэйхью поручил Торну написать Элис с просьбой немедленно приехать в Америку. Он собирался оставить ей свое состояние и хотел, чтобы она все получила до его смерти. Про тайник с золотом он решил не рассказывать даже Торну, сообщил лишь, что оно находится «в доме», без подробностей. Мол, он откроет все только Элис. «Другие, – заявил он, – ищут его с самого своего появления».

– Кстати, – произнес Эллери, – когда именно вы, добрые люди, поселились в этом доме?

– Примерно год назад, – ответил доктор Райнах. – Вы, конечно же, не верите в параноидальный бред умирающего? В том, как мы здесь поселились, нет никакой тайны. Я нашел Сильвестра год назад после долгой разлуки и узнал, что он живет в старом доме, а этот стоит заколоченный. Между прочим, Белый дом был построен моим отчимом, отцом Сильвестра, после женитьбы Сильвестра на матери Элис. Сильвестр жил в нем до смерти отчима, а потом переехал обратно в Черный дом. Я нашел Сильвестра превратившимся в развалину, скудно питавшимся, совершенно одиноким и остро нуждавшимся в медицинской помощи.

– Один – здесь, в этой глуши? – удивился Эллери.

– Да. Я сумел получить его разрешение на проживание в этом доме, принадлежавшем ему, лишь предложив бесплатное лечение. Извините, Элис, но отец был уже не в себе… В общем, Милли, Сара и я – Сара живет с нами после смерти Оливии – переехали сюда.

– Достойно с вашей стороны, – заметил Эллери. – Полагаю, доктор, для этого вам пришлось бросить свою медицинскую практику?

Доктор Райнах поморщился.

– У меня было не так много практики, так что не о чем и говорить, мистер Куин.

– Но вы руководствовались лишь братской привязанностью?

– Не отрицаю, что возможность унаследовать что-нибудь из состояния Сильвестра приходила нам в голову. Мы думали, что оно принадлежит нам по праву. Мы же ничего не знали об Элис. Как оказалось… – Он пожал плечами. – Ну, я философ.

– И не отрицайте также, – крикнул Торн, – что, когда я вернулся сюда и обнаружил, что Мэйхью впал в бессознательное состояние, вы наблюдали за мной, как… как шпионы! Я стоял на вашем пути!

– Мистер Торн, – прошептала Элис, побледнев.

– Извините, мисс Мэйхью, но вы должны узнать правду. Вам не обмануть меня, Райнах! Вы жаждали завладеть этим золотом, невзирая на существование Элис. Я заперся в Черном доме лишь для того, чтобы вы не прибрали его к рукам!

Доктор Райнах поджал губы.

– Вы хотели откровенности, так получите! – продолжил Торн. – Я оставался в том доме, Куин, шесть дней после похорон Мэйхью и до прибытия мисс Мэйхью. Я искал там золото. Перевернул весь дом вверх дном. И ничего не нашел. Ответственно вам заявляю: золота там нет. – Он злобно посмотрел на толстяка. – Убежден, его украли еще до смерти Мэйхью!

– Ну и ну, – вздохнул Эллери. – Во всем этом маловато смысла. Зачем тогда кому-то колдовать над домом и заставлять его исчезать?

– Не знаю, – мрачно ответил адвокат. – Ясно только, что самое мерзкое во всей этой невообразимой истории – фальшивая улыбка этого джентльмена! Мисс Мэйхью, мне жаль, что приходится так отзываться о вашей родне. Но считаю своим долгом предупредить, что вы оказались среди волков в овечьей шкуре. Среди волков!

– Полагаю, – заметил Райнах, – что мне не следует обращаться к вам, любезный Торн, за рекомендацией.

– Сейчас, – тихо промолвила Элис, – мне очень хочется исчезнуть.

Но адвокат уже не мог остановиться.

– А этот человек, Кит, – продолжил он, почти перейдя на крик. – Кто он такой? Что здесь делает? Он похож на бандита. Я подозреваю его, Куин…

– Вероятно, – усмехнулся Эллери, – вы всех подозреваете.

– Мистер Кит? – пробормотала Элис. – Нет, я уверена. Я… я не думаю, что он такой, мистер Торн. Он выглядит так, словно у него была тяжелая жизнь. Будто он из-за чего-то сильно страдал.

Торн всплеснул руками и повернулся к камину.

– Давайте сосредоточимся на рассматриваемой проблеме, – миролюбиво предложил Эллери. – А рассматривали мы прежде всего проблему исчезнувшего дома. Остались ли какие-нибудь чертежи так называемого Черного дома?

– Господи, нет, конечно! – воскликнул доктор Райнах.

– Кто жил в нем после смерти вашего отчима, кроме Сильвестра Мэйхью и его жены?

– Жен, – уточнил доктор, наливая себе еще бокал джина. – Сильвестр был женат дважды. Думаю, вы этого не знали, моя дорогая. – Элис вздрогнула около камина. – Не люблю ворошить прошлое, но раз уж мы как на исповеди… Сильвестр плохо обращался с матерью Элис.

– Я… догадывалась, – прошептала она.

– Она была сильной женщиной и не хотела с этим мириться, но когда решилась на разрыв и вернулась в Англию, то вскоре умерла. О ее смерти писали в нью-йоркских газетах.

– Я была тогда ребенком, – пробормотала Элис.

– Сильвестр, уже неуравновешенный, хотя еще и не такой отшельник, каким стал позднее, женился на богатой вдове и привез ее сюда. У нее был сын, ребенок от первого брака. Отчим к тому времени умер, и Сильвестр со второй женой поселились в Черном доме. Вскоре стало ясно, что Сильвестр женился на вдове из-за денег. Он уговорил ее переписать на него состояние, довольно большое в то время, и сразу принялся изводить ее. В результате женщина исчезла, взяв с собой ребенка.

– Может быть, доктор, – сказал Эллери, взглянув в лицо Элис, – лучше оставить эту тему?

– Мы так и не узнали, что в действительности произошло – прогнал ли ее Сильвестр, или, не выдержав его жестокого обращения, она ушла сама. Во всяком случае, несколько лет спустя я случайно выяснил, прочитав ее некролог, что она умерла в нищете.

– Отец… поступил так? – пробормотала Элис.

– Прекратите! – воскликнул Торн. – Бедная девушка и так уже сама не своя. Какое отношение все это имеет к дому?

– Мистер Куин спросил, – пожал плечами толстяк.

Эллери наблюдал за язычками пламени, словно они его заворожили.

– Суть в том, – заявил адвокат, – что вы наблюдали за мной с самого моего появления, Райнах. Не выпускали меня из виду ни на минуту. Вы даже велели Киту встречать меня на вашей машине во время обоих моих визитов – чтобы «сопроводить» сюда! Я и пяти минут не провел наедине со старым джентльменом – вы позаботились об этом. А потом он впал в кому и не мог уже говорить до самой кончины. Почему? Зачем была нужна эта слежка? Видит бог, я человек терпеливый, но вы дали мне все основания подозревать вас.

– Похоже, – усмехнулся Райнах, – вы не согласны с Цезарем.

– Что, простите?

– «Он слишком худ»[67], – процитировал толстяк. – Что ж, джентльмены, конец света, может, и не за горами, но это еще не причина отменять завтрак. Милли! – крикнул он.

Торн просыпался медленно, как старая дремлющая гончая, смутно почуявшая опасность. В его спальне было холодно, бледный утренний свет едва проникал в окно. Торн пошарил под подушкой и резко произнес:

– Оставайтесь на месте!

– Так у вас тоже есть револьвер, – пробормотал Эллери. Он был уже одет и выглядел так, будто мало спал. – Это всего лишь я, Торн, зашел посоветоваться с вами. Кстати, проникнуть сюда совсем нетрудно.

– О чем это вы? – проворчал адвокат, садясь в кровати и убирая свой старомодный револьвер.

– Вижу, ваш замок последовал за моим и за замком Элис, а также за Черным домом и неуловимым золотом Сильвестра Мэйхью.

Торн закутался в лоскутное одеяло, его губы посинели.

– Ну так что, Куин?

Эллери прикурил сигарету и несколько секунд смотрел в окно на потоки снежных хлопьев, по-прежнему падающих с неба. Снег валил не переставая весь вчерашний день.

– Это любопытное во всех отношениях дело, Торн. Причудливое смешение духа и материи. Я только что произвел разведку. Вам будет интересно узнать, что наш молодой гигант исчез.

– Кит ушел?

– В его постели никто не спал, я сам видел.

– И он отсутствовал бо́льшую часть вчерашнего дня!

– Именно. Наш мрачный Крайтон[68], страдающий острыми приступами Weltschmerz[69], периодически пропадает. Где он ходит? Я бы многое отдал, чтобы узнать ответ на этот вопрос.

– Далеко он не уйдет в этих высоких сугробах, – пробормотал адвокат.

– Это заставляет, как говорят французы, задуматься. Наш приятель Райнах тоже уходил.

Торн напрягся.

– В его постели спали, но, насколько я понимаю, недолго. Любопытно, они бродили вместе или поодиночке? Торн, это дело становится все более запутанным.

– Это выше моего понимания, – признался тот, вздрогнув. – Я уже почти готов сдаться. Вряд ли мы сумеем здесь чего-либо добиться. Особенно учитывая этот раздражающий, невероятный факт… что дом исчез.

Эллери вздохнул и посмотрел на свои наручные часы. Одна минута восьмого.

Торн отбросил одеяло и нащупал под кроватью тапочки.

– Давайте пойдем вниз, – предложил он.

– Превосходный бекон, миссис Райнах! – воскликнул Эллери. – Полагаю, не так просто доставлять сюда продукты.

– В наших жилах течет кровь пионеров[70], – бодро заметил доктор Райнах, прежде чем Милли успела ответить. Он поглощал уже не первую порцию яичницы с беконом. – К счастью, припасов в нашей кладовке хватит надолго. Зимы тут суровые, как мы выяснили еще в прошлом году.

Во время завтрака Кит отсутствовал. Зато была старая миссис Фелл. Она ела с жадностью – с нескрываемой жадностью старого человека, которому осталось в жизни лишь одно удовольствие – вдоволь наесться. За столом она не говорила ни слова, но постоянно смотрела на Элис, а та выглядела затравленной.

– Я плохо спала, – промолвила Элис, держа в руках свою кофейную чашку. Ее голос еще больше охрип. – Всё этот ужасный снег! Может, мы бы сумели сегодня как-нибудь выбраться отсюда?

– К сожалению, нет, пока снегопад не прекратится, – мягко отозвался Эллери. – А вы, доктор? Вы тоже плохо спали? Или исчезновение целого дома прямо из-под носа никак не сказалось на ваших нервах?

Глаза доктора покраснели от недосыпа, а веки опухли. Однако он, усмехнувшись, ответил:

– Я всегда хорошо сплю. Потому что совесть моя чиста. Почему вы спросили?

– Просто так. Где же Кит? Ему нравится одиночество, верно?

Миссис Райнах проглотила булочку целиком. Райнах посмотрел на нее, и она встала и убежала в кухню.

– Кто его знает, – произнес доктор. – Кит непредсказуем, как призрак Банко[71]. Не беспокойтесь из-за него, он совершенно безвреден.

Эллери вздохнул и отодвинулся от стола.

– Спустя сутки я все так же удивляюсь этому чуду. Прошу извинить, я хочу снова посмотреть на пропавший дом. – Торн начал вставать из-за стола. – Нет, нет, Торн, лучше я пойду один.

Эллери тепло оделся и вышел на улицу. Сугробы уже достигали нижних окон, а деревья почти исчезли под снегом.

Кто-то расчистил дорожку от входной двери длиной в несколько футов – и ее уже наполовину занесло снегом.

Эллери остановился на дорожке, глубоко вдыхая морозный воздух и глядя направо, на пустой прямоугольник, где прежде стоял Черный дом. Через этот участок еле заметные следы вели к опушке леса. Эллери поднял воротник пальто, пытаясь защититься от пронизывающего ветра, и погрузился в снег по пояс.

Идти было трудно, но вскоре Эллери начал согреваться. Мир будто стал белым и безмолвным – новый, странный мир.

Когда Эллери покинул открытую местность и не без труда пробрался в лесную чащу, у него возникло ощущение, что он оставляет позади даже этот новый мир. Все вокруг было тихим, белоснежным, прекрасным и девственно-чистым. Снег, покрывавший деревья, придавал им причудливый, свежий вид. Порой на Эллери с нижних веток падали большие белые хлопья.

Здесь, между небом и землей, было препятствие в виде ветвей, и потому снег не заметал загадочные следы слишком быстро. Эти следы не петляли, а целеустремленно и прямо, наподобие пунктирной линии, вели к какой-то далекой цели. Эллери зашагал быстрее, ободренный предчувствием скорого открытия.

Затем мир погрузился во тьму.

Это было довольно любопытно. Снег становился все серее и серее, потом стал темно-серым и в последний момент обратился в угольно-черный, словно его залили чернилами снизу. И с удивлением Эллери ощутил на своей щеке холодный влажный поцелуй сугроба.

Он открыл глаза и обнаружил себя лежащим на спине в снегу. Над ним склонился Торн в теплом пальто, его нос торчал на посиневшем от холода лице, точно шип[72].

– Куин! – воскликнул он, тряся его. – С вами все в порядке?

Эллери сел, облизнув губы.

– Более-менее. – Он не удержался от стона. – Чем меня ударило? Это было похоже на один из самых гневных раскатов Божьего грома. – Потерев затылок, Эллери кое-как поднялся. – Что ж, Торн, похоже, мы достигли границы заколдованного участка.

– Вы не бредите? – тревожно спросил адвокат.

Эллери огляделся в поисках следов, которые должны были тут еще оставаться. Но, кроме двойной линии отпечатков, в конце которой стоял Торн, ничего не было. Вероятно, он пролежал без сознания в снегу довольно долго.

– Дальше мы пройти не сможем, – поморщившись, произнес Эллери. – Как говорится, руки прочь. Нос наружу. Занимайтесь своими делами. За этой невидимой пограничной линией лежат Шеол[73], Домданиэль[74] и Аваддон[75]. Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate…[76] Прошу прощения, Торн. Вы, значит, спасли мне жизнь?

Адвокат дернулся, обводя взглядом безмолвный лес.

– Не знаю. Едва ли. Я просто нашел вас лежащим здесь. И испугался – мне показалось, что вы мертвы.

– Это было вполне возможно, – заметил Эллери, поежившись.

– После вашего ухода Элис поднялась наверх. Райнах сказал что-то о желании вздремнуть, а я вышел прогуляться. Я пробирался через сугробы на дороге, а потом подумал о вас и повернул назад. Ваши следы уже заметало, но все-таки они были еще достаточно видны, чтобы я сумел пройти по ним через открытый участок к опушке и вот наткнулся на вас. Сейчас следы уже исчезли.

– Мне это совсем не нравится, – сказал Эллери, – с одной стороны, а с другой – очень даже нравится.

– Что вы имеете в виду?

– Не могу представить, – пояснил Эллери, – чтобы сверхъестественные силы опустились до столь грубого нападения.

– Да, теперь война объявлена открыто, – пробормотал Торн. – Кто бы это ни был, он ни перед чем не остановится.

– Однако война довольно благожелательная. Я был полностью в его власти, и он мог бы убить меня так же легко, как…

Эллери не успел договорить. Раздался резкий щелчок, похожий на треск соснового сучка в огне или на звук, с каким ломается обледеневшая ветка, однако намного громче. Потом до их ушей донеслось эхо этого звука – ошибиться было невозможно.

Выстрел.

– Это из дома! – воскликнул Эллери. – Бежим!

Торн еще больше побледнел, когда они пробирались через сугробы.

– Оружие… Я забыл. Я оставил свой револьвер под подушкой в спальне. Вы думаете…

Эллери пошарил в кармане.

– Мой еще тут… Нет, проклятие, его разрядили! – Озябшими пальцами он проверил барабан. – Кто-то вытащил пули. И у меня нет запасных патронов. – Он замолчал, сжав зубы.

Женщины и Райнах метались по дому, словно напуганные животные.

– Вы тоже это слышали? – крикнул доктор, когда Эллери с Торном вбежали в гостиную. Он казался необычайно взволнованным. – Кто-то стрелял!

– Откуда? – спросил Эллери, оглядывая комнату. – Где Кит?

– Не знаю. А стреляли, по словам Милли, позади дома. Я дремал. Револьвер! По крайней мере, теперь он действует открыто.

– Кто именно? – уточнил Эллери.

Толстяк пожал плечами. Эллери прошел в кухню и открыл заднюю дверь. Снег снаружи был гладким, без всяких следов. Когда он вернулся в гостиную, Элис дрожащими пальцами завязывала шарф на шее.

– Не знаю, как долго вы собираетесь оставаться в этом ужасном месте, – в отчаянии произнесла она, – но с меня вполне достаточно. Мистер Торн, я настаиваю, чтобы вы сейчас же увезли меня отсюда. Немедленно! Я не задержусь тут ни на секунду.

– Ну-ну, мисс Мэйхью, – пробормотал Торн, взяв ее за руку, – я и сам хочу этого больше всего. Но вы же видите…

Эллери, поднимавшийся по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, ничего больше не расслышал. Он направился в комнату Торна и, пинком распахнув дверь, принюхался. Затем, мрачно усмехнувшись, подошел к смятой кровати и отодвинул подушку. Под ней лежал старомодный длинноствольный револьвер. Эллери проверил барабан – пусто. Потом он поднес дуло к носу.

– Ну? – с порога спросил Торн. Элис стояла рядом, держась за него.

– Что ж, – ответил Эллери, отбросив револьвер в сторону, – теперь мы имеем дело с фактами, а не фантазиями. Это война, как вы и сказали. Выстрел был сделан из вашего револьвера. Дуло еще теплое, и из него пахнет – вы можете почувствовать запах сгоревшего пороха, если принюхаетесь. И пули исчезли.

– Что все это значит? – воскликнула Элис.

– Это значит, что кто-то ведет свою игру. Это был безобидный трюк, чтобы вернуть нас с Торном в дом. Вероятно, выстрел стал не только приманкой, но и предупреждением.

Элис опустилась на кровать Торна.

– Вы имеете в виду, что мы…

– Да, – кивнул Эллери, – отныне мы пленники, мисс Мэйхью. Пленники, которые не могут выходить за пределы тюрьмы. Я не буду объяснять, – добавил он, нахмурившись, – почему именно.

День прошел как в тумане. Мир вокруг все больше скрывался за складками снега. Воздух казался сплошной белой простыней. Будто небеса разверзлись, чтобы выпустить весь накопившийся снег.

Кит появился в полдень, хмурый и с потускневшим взглядом. Он поел горячей пищи и молча отправился в свою комнату. Доктор Райнах тихо бродил по гостиной, а потом исчез и вернулся лишь перед ужином – промокший и перепачканный. День все тянулся, и они говорили друг с другом совсем мало. Торн в отчаянии взял бутылку виски. Кит спустился вниз в восемь часов, сварил кофе, выпил три чашки и снова поднялся к себе. Доктор Райнах, казалось, утратил добродушие, он был мрачен и угрюм и открывал рот лишь для того, чтобы прикрикнуть на жену.

А снег падал.

Все отправились спать рано, без всяких разговоров.

К полуночи напряжение настолько сгустилось в воздухе, что даже железные нервы Эллери едва могли его вынести. Он расхаживал по своей спальне, поддерживая огонь в камине и обдумывая самые невероятные и фантастические версии происходящего, пока не разболелась голова. Заснуть казалось невозможным.

Движимый безотчетным порывом, Эллери накинул пальто и вышел в холодный коридор.

Дверь комнаты Торна была закрыта. Эллери услышал скрип кровати и стон адвоката. В коридоре царила кромешная тьма, и он пробирался на ощупь. Вдруг запнувшись о дырку в ковре, Эллери пошатнулся и, пытаясь удержать равновесие, ударился о стену с глухим звуком, стукнув каблуками по плинтусу.

Не успел он выпрямиться, как услышал сдавленное женское восклицание. Оно донеслось с противоположного конца коридора – если он правильно понял, из спальни Элис Мэйхью. Это было такое слабое, испуганное восклицание, что Эллери бросился через коридор, шаря в кармане в поисках спичек. Он нащупал дверь и нашел спички одновременно, зажег одну, открыл дверь и остановился со вспыхнувшим огоньком в руках.

Элис сидела в постели, натянув на себя одеяло, ее глаза блестели в полумраке. В другом конце комнаты стоял полностью одетый доктор Райнах, запустив руку в открытый ящик комода. Его ботинки были мокрыми, лицо ничего не выражало, а глаза сузились до щелочек.

– Пожалуйста, доктор, стойте спокойно, – мягко произнес Эллери, когда спичка погасла. – Пусть мой револьвер бесполезен как огнестрельное оружие, но им еще можно ударить. – Он шагнул к столику, где успел заметить, пока горел огонек, керосиновую лампу, чиркнул другой спичкой, зажег лампу и снова отступил к двери.

– Спасибо, – прошептала Элис.

– Что случилось, мисс Мэйхью?

– Я… не знаю. Я плохо спала. И проснулась минуту назад, услышав, как заскрипел пол. А потом вбежали вы. – Она вдруг с чувством воскликнула: – Спаси вас Бог!

– Вы вскрикнули.

– Я? – Элис вздохнула. – Я… Дядя Герберт! – резко произнесла она. – Что все это значит? Что вы делаете в моей спальне?

Райнах широко раскрыл глаза, приняв невинный и лучезарный вид, вытащил руку из ящика, закрыл его и выпрямился.

– Что я делаю, моя дорогая? – пророкотал он. – Я зашел посмотреть, все ли с вами в порядке. – Его взгляд остановился на полоске ее белых плеч, видневшихся над одеялом. – Вы казались очень утомленной. Просто душевный порыв, дитя мое. Простите, если напугал вас.

– По-моему, – вздохнул Эллери, – я ошибся в вас, доктор. Это глупо с вашей стороны. Даже откровенно неуклюже, если честно. Я объясняю это только общей напряженностью ситуации. Мисс Мэйхью явно не могла находиться в верхнем ящике комода, каким бы вместительным он ни был. – Он обратился к Элис: – Он прикасался к вам?

– Прикасался ко мне? – Ее плечи передернулись от отвращения. – Нет. Если бы он дотронулся до меня в темноте, я… я бы, наверное, умерла.

– Какой милый комплимент, – грустно усмехнулся доктор.

– Тогда что же вы искали, Райнах? – поинтересовался Эллери.

Толстяк повернулся правым боком к двери.

– Как известно, я плохо слышу правым ухом. Спокойной ночи, Элис, и хороших снов. Можно пройти, сэр Ланселот?[77]

Эллери не сводил взгляда с невозмутимой физиономии Райнаха, пока дверь за ним не закрылась. И еще некоторое время они с Элис молчали.

Потом она скользнула в кровать и вцепилась в край одеяла.

– Пожалуйста, мистер Куин! Увезите меня завтра отсюда. Мне действительно это очень нужно. Я… не могу передать вам, как боюсь… всего. Каждый раз, когда я думаю об этом… Как такое могло случиться? Мы в безумном месте, мистер Куин. И мы все сойдем с ума, если еще тут задержимся. Вы не увезете меня отсюда?

Эллери присел на край кровати.

– Вы правда так расстроены, мисс Мэйхью? – мягко спросил он.

– Я просто в ужасе, – прошептала она.

– Тогда завтра мы с Торном сделаем все, что в наших силах. – Эллери погладил ее руку через одеяло. – Я проверю его машину и посмотрю, можно ли ее починить. Он сказал, что в баке осталось немного бензина. Мы проедем столько, сколько сумеем, а остаток пути пройдем пешком.

– Но бензина так мало… О, мне безразлично! Вы думаете… он нам позволит?

– Кто?

– Кем бы он ни был…

Эллери, улыбнувшись, поднялся с места.

– Он не успеет нас догнать. А пока вам лучше поспать: завтра ожидается напряженный денек.

– Как вы думаете, я… он не будет…

– Оставьте лампу горящей и приставьте стул к дверной ручке, когда я выйду. – Эллери быстро огляделся. – Кстати, мисс Мэйхью, есть ли у вас что-нибудь, что доктору Райнаху могло бы приглянуться?

– Меня это тоже озадачило. Даже не представляю, что из моих вещей он бы хотел заполучить. Я бедна, как Золушка, мистер Куин. У меня нет ничего особенного, только одежда – те вещи, которые я привезла.

– Никаких старых писем, дневников, сувениров?

– Лишь одна старая мамина фотография.

– Доктор Райнах не кажется мне сентиментальным. Что ж, спокойной ночи. Не забудьте про стул. Уверяю вас, вы будете в полной безопасности.

Эллери подождал в промерзшем темном коридоре, пока не услышал, как Элис вылезла из постели и поставила стул около двери. Затем отправился в собственную спальню. И застал там Торна в поношенном халате, похожего на древнее потрепанное привидение.

– Идет призрак! Вы тоже не можете уснуть?

– Уснуть? – Адвокат поежился. – Как может честный человек уснуть в этом Богом забытом месте? Я заметил, что вы кажетесь довольно веселым.

– Не веселым. Бодрым. – Эллери сел и закурил. – Несколько минут назад я слышал, как вы возились в постели. Что-нибудь стряслось, раз вы выбрались на этот холод?

– Нет, просто нервы. – Торн вскочил и принялся расхаживать по комнате. – Где вы были?

Эллери рассказал ему обо всем.

– Странный человек этот Райнах, – заключил он. – Однако не следует недооценивать его. Нам придется оставить это дело, Торн, хотя бы на время. Я надеялся… Но вот – я пообещал бедной девушке. Мы уезжаем завтра, как только соберемся.

– И в следующем марте группа спасателей найдет наши замерзшие тела, – пробормотал Торн с несчастным видом. – Ничего себе, перспектива! И все же, замерзнуть насмерть лучше, чем остаться в этом кошмарном месте. – Он взглянул на Эллери. – Должен заметить, я немного разочарован в вас, Куин. Я был наслышан о ваших профессиональных способностях…

– Я никогда не говорил, – пожал плечами Эллери, – что я волшебник. Или теолог. Произошедшее здесь – либо черная магия, либо убедительное доказательство того, что чудеса случаются.

– Похоже на то, – кивнул Торн. – И все же, когда думаешь об этом… Это идет вразрез со здравым смыслом, ей-богу!

– Я вижу, – усмехнулся Эллери, – слуга закона оправляется от первоначального шока. Что ж, обидно сейчас уезжать отсюда. Мне претит сама мысль, чтобы сдаться, особенно в данный момент.

– В данный момент? О чем вы?

– Вы еще недостаточно оправились от шока, чтобы в полной мере проанализировать эту проблему. Я много размышлял над ней сегодня. Цель от меня ускользает, однако я близок к ней, очень близок.

– Вы имеете в виду, что в действительности…

– Уникальный случай, – сказал Эллери. – Необыкновенный… В английском языке, как, впрочем, и в любом другом, нет для него подходящего слова. Если бы я был склонен к религиозности… – Он затянулся сигаретой. – Всё сводится к простым элементам, как и иным по-настоящему серьезным проблемам. Есть золото. Оно спрятано в доме. Дом исчез. Значит, чтобы найти золото, нужно сначала отыскать дом. Полагаю…

– Помимо недавнего паясничанья с метлой Кита, – произнес Торн, – не могу припомнить, чтобы вы хотя бы что-нибудь совершили в этом направлении. Отыскать дом! Да вы только и делали, что сидели и ждали.

– Вот именно.

– Что?

– Ждать. Таков рецепт, мой сердитый друг. Вот что вызовет дух Черного дома.

– Рецепт? – воскликнул Торн. – Дух?

– Давайте подождем.

Адвокат выглядел озадаченным, словно заподозрил Эллери в неуместной шутке. А тот сидел и с невозмутимым видом курил.

– Подождем! Для чего? Вы раздражаете даже больше, чем это толстое чудовище Райнах! Чего же вы ждете?

Эллери встал, бросил окурок в догорающий огонь в камине и положил руку на плечо адвоката.

– Ложитесь спать, Торн. Вы не поверите, даже если я и объясню.

– Куин, вы должны… Я сойду с ума, если вы сейчас же не прольете свет на это дело!

У Эллери был удивленный вид, хотя Торн не понимал, почему. Затем он хлопнул адвоката по плечу и засмеялся.

– Идите спать, – повторил Эллери, улыбаясь.

– Но вы должны мне сказать!

Он вздохнул.

– Не могу. Вы будете смеяться.

– Мне не до смеха!

– Это действительно не повод для смеха. Торн, минуту назад я начал говорить, что будь я, бедный грешник, склонен к религиозности, за последние три дня я стал бы набожным. Получается, тут я безнадежен. Но даже я вижу в этом деле неземную силу.

– Клоун, – проворчал адвокат. – Утверждать, будто видите Божью руку в… Не кощунствуйте. Мы ведь не язычники.

Эллери взглянул в окно на безлунную ночь и мерцающую серость заснеженного мира.

– Божью руку? – пробормотал он. – Нет, не руку, Торн. Если это дело когда-нибудь будет раскрыто, то лишь с помощью… светильника.

– Светильника?

– Так сказать, Божьего светильника.

III

Утро выдалось таким же хмурым, серым и безнадежным, как и накануне. Невероятно, но снег падал все так же густо, словно небо по крупицам осыпа́лось.

Эллери провел бо́льшую часть дня в гараже, он возился с важными деталями большой черной машины. Эллери оставил двери широко открытыми, чтобы любой желающий мог видеть, чем он занимается. Эллери не особенно разбирался в автомеханике, поэтому дело продвигалось медленно.

Но ближе к вечеру, после нескольких часов напрасных экспериментов, он внезапно наткнулся на крошечный провод, который, похоже, не сочетался с другими. Он висел сам по себе, как совершенно лишний элемент. Вероятно, от чего-то отсоединился. Эллери провел еще несколько экспериментов и нашел, куда его подсоединить.

Когда он нажал на стартер и услышал, как оживает остывший мотор, какая-то фигура заслонила вход в гараж. Эллери быстро выключил зажигание и посмотрел вверх.

Это был Кит, темневший на фоне снега, стоявший с широко расставленными ногами и с большими канистрами в каждой руке.

– Привет, – пробормотал Эллери. – Вижу, вы снова приняли человеческий облик. Решили совершить вылазку в мир людей, Кит?

– Куда-то собираетесь, мистер Куин? – тихо спросил Кит.

– Да. Почему… вы желаете остановить меня?

– Зависит от того, куда вы едете.

– Звучит угрожающе. А если я, допустим, укажу вам, куда идти?

– Говорите все что угодно. Вы не покинете эту землю, пока я не узнаю, куда вы собрались.

Эллери усмехнулся:

– В вас, Кит, есть какая-то наивная прямота, которая располагает. Что ж, не буду ходить вокруг да около. Мы с Торном хотим отвезти мисс Мэйхью обратно в город.

– Тогда все в порядке.

Эллери пристально посмотрел в его лицо – его избороздили морщины от усталости и беспокойства. Кит положил канистры на цементный пол гаража.

– Можете это использовать. Бензин.

– Бензин! Откуда, черт возьми, вы его взяли?

– Допустим, – мрачно произнес Кит, – я выкопал его из старой индейской гробницы.

– Любопытно.

– Вижу, вы починили машину Торна. Не было нужды. Я сам мог это сделать.

– Тогда почему не сделали?

– Меня никто об этом не просил. – Кит повернулся на каблуках и удалился.

Эллери сидел неподвижно, нахмурившись. Потом вылез из машины, подобрал канистры и залил их содержимое в бак. После этого вернулся в автомобиль, завел двигатель и, оставив его урчать, точно большого кота, направился в дом.

Он нашел Элис в ее комнате. Накинув пальто на плечи, она смотрела в окно. Услышав стук в дверь, Элис вскочила.

– Мистер Куин, вы завели машину мистера Торна!

– Наконец-то преуспел, – улыбнулся Эллери. – Вы готовы?

– Да! Сейчас, когда мы уезжаем, я чувствую себя намного лучше. Думаете, нам нелегко придется? Я видела, как мистер Кит нес канистры. В них ведь бензин? Весьма любезно с его стороны. Я не верила, что такой приятный молодой человек… – Она покраснела. Ее глаза сияли впервые за несколько дней, да и голос звучал не так хрипло.

– Может, будет непросто преодолевать заносы, но машина оснащена цепями. Если повезет, у нас все получится. У нее мощный…

Эллери резко замолчал и, замерев, уставился на истертый ковер около своих ног.

– В чем дело, мистер Куин?

– Дело? – Эллери поднял голову и глубоко вздохнул. – Совершенно ни в чем. Бог на небесах, и с миром все в порядке.

Элис тоже посмотрела на ковер.

– Ой… солнце! – Негромко вскрикнув от восторга, она повернулась к окну. – Мистер Куин, снегопад закончился. Вот и солнце появилось на закате – наконец!

– Очень вовремя, – бодро заметил он. – Будьте добры, одевайтесь. Мы немедленно выезжаем.

Эллери взял ее багаж и вышел из комнаты пружинистой походкой, от которой заскрипели старые доски пола. Он пересек коридор и, зайдя в свою комнату напротив спальни Элис, принялся, насвистывая, собирать вещи.

В гостиной стало шумно от прощальных и напутственных слов. Можно было даже подумать, что это обычная семья с нормальными людьми в нормальной ситуации. Элис была весела, словно не оставляла здесь целое состояние, которое могли обнаружить в любое время.

Она поставила сумочку на каминную полку рядом с портретом матери, поправила шляпку, обняла миссис Райнах, нежно чмокнула миссис Фелл в сухую щеку и даже примирительно улыбнулась доктору Райнаху. Потом вернулась к каминной полке, схватила сумочку, посмотрела на осунувшееся лицо Кита и поспешила на улицу, будто за ней гнался сам дьявол.

Торн уже сидел в автомобиле, и его глаза сияли от счастья, словно он получил помилование в тот самый момент, когда смертный приговор должны были привести в исполнение. Торн любовался заходящим солнцем.

Эллери вышел следом за Элис. Чемоданы уже загрузили в машину, и других дел тут больше не оставалось. Эллери сел в автомобиль и завел двигатель.

В дверном проеме появился доктор Райнах.

– Вы ведь уже знаете дорогу – крикнул он. – Поверните направо в конце подъездной аллеи, а затем держитесь прямо. Тут нельзя заблудиться, вы попадете на шоссе примерно через…

Рев мотора заглушил его последние слова. Эллери махнул рукой. Элис, сидевшая рядом с адвокатом, обернулась и нервно засмеялась. Эллери буквально затылком ощущал, как радуется Торн.

Машина осторожно выехала с подъездной аллеи на дорогу и повернула направо.

Быстро темнело. Продвигались они довольно медленно. Большой автомобиль кое-как продирался через снежные заносы, постоянно кренясь, невзирая на цепи. Когда наступила ночь, Эллери включил мощные фары. Он вел машину сосредоточенно, ни на что не отвлекаясь.

Все молчали.

Казалось, миновал не один час, прежде чем они достигли шоссе. Но на широкой дороге, над которой уже поработали снегоочистители, машина ожила, и вскоре они въехали в ближайший городок.

При виде уютных электрических огней, асфальтированных улиц и плотно стоявших зданий Элис вскрикнула от радости. Эллери остановился на заправочной станции и заполнил бак.

– Осталось недалеко, мисс Мэйхью, – успокаивающе произнес Торн. – Скоро мы уже будем в Нью-Йорке. Мост Трайборо…

– Как чудесно быть живой!

– Разумеется, вы останетесь в моем доме. Жена будет рада. После всего этого…

– Вы так добры, мистер Торн! Не знаю, сумею ли я когда-нибудь отблагодарить вас… – Элис помолчала. – Что случилось, мистер Куин? – спросила она.

Эллери повел себя странно. Он остановил машину на перекрестке и что-то вполголоса спросил у патрульного. Тот посмотрел на него и ответил с помощью жестов. Эллери свернул на другую улицу. Он ехал медленно.

– В чем дело? – Элис наклонилась вперед.

Торн сказал, нахмурившись:

– Вы не могли сбиться с пути. Там знак, который сообщает…

– Нет, проблема не в этом, – озабоченно отозвался Эллери. – Я только что кое о чем подумал.

Элис и Торн недоуменно переглянулись. Эллери остановил машину около большого каменного здания с зелеными фонарями у входа и зашел внутрь. Через пятнадцать минут он появился, насвистывая.

– Куин! – воскликнул Торн, не сводя глаз с зеленых фонарей. – Что происходит?

– То, что должно быть закончено. – Эллери развернул автомобиль и направил его к перекрестку. Затем он повернул налево.

– Вы свернули не туда, – нервно проговорила Элис. – Мы оттуда только что приехали. Я в этом уверена.

– И вы совершенно правы, мисс Мэйхью.

Элис откинулась назад, бледная, будто сама мысль о возвращении наводила на нее страх.

– Мы возвращаемся, – объявил Эллери.

– Возвращаемся! – вскричал Торн, выпрямившись.

– Разве мы не можем просто забыть обо всех этих ужасных людях? – простонала Элис.

– У меня упрямая память. К тому же теперь у нас есть подкрепление. Если вы оглянетесь, то увидите, что за нами следует машина. Это полицейский автомобиль, а в нем – местный начальник полиции и группа офицеров.

– Но почему, мистер Куин? – воскликнула Элис. Торн ничего не сказал, он угрюмо сидел, буравя взглядом спину Эллери.

– Потому что, – мрачно ответил Эллери, – у меня есть своя профессиональная гордость. Я стал свидетелем весьма хитроумного фокуса.

– Фокуса?

– Теперь же я и сам побуду фокусником. Вы видели, как исчез дом. – Он усмехнулся. – А я заставлю его вернуться на место!

Они смотрели на него, слишком пораженные, чтобы говорить.

– И потом, – добавил Эллери, и голос его стал жестче, – даже если бы мы и решили закрыть глаза на такую мелочь, как пропавший дом, то не можем не обратить внимания на… убийство.

IV

Черный дом был на месте. Не призрак. Крепкий, прочный, потемневший от времени дом, выглядевший так, словно он и не собирался исчезать. Он стоял с противоположной стороны подъездной аллеи, как и прежде.

Едва повернув на аллею с занесенной снегом дороги, они увидели, как эта громада чернеет на фоне яркой луны, – само постоянство в обычном подлунном мире.

Торн и Элис от изумления потеряли дар речи. Они только разинули рты – немые свидетели чуда даже еще большего, чем недавнее исчезновение дома.

Эллери же остановил машину, спрыгнул на землю, просигналил автомобилю, ехавшему сзади, и бросился по заснеженной поляне к Белому дому, чьи окна ярко освещали лампы и огонь камина. Из полицейского автомобиля выскочили офицеры и побежали, как гончие, за Эллери. Ошеломленные Торн и Элис последовали за ним.

Эллери пинком распахнул дверь Белого дома. В его руке был револьвер, и, судя по тому, как он его сжал, не оставалось сомнений, что барабан заполнен.

– Еще раз здравствуйте, – произнес он, входя в гостиную. – Это не призрак, а сын инспектора Куина во плоти, причем весьма солидной. Или, может, Немезида. Желаю вам доброго вечера. Что, доктор Райнах, никакой приветственной улыбки?

Толстяк замер со стаканом виски, поднесенным к губам. Удивительно, как быстро румянец исчез с его пухлых щек, и они стали серыми. Миссис Райнах захныкала в углу, а миссис Фелл молча уставилась на Эллери. И лишь Ник Кит не выразил изумления.

Он стоял около окна, плотно завернувшись в шарф, и на его лице отразились горечь, восхищение и, как ни странно, облегчение.

– Закройте дверь.

Появившиеся следом за Эллери детективы молча рассредоточились по комнате. Элис подошла к стулу, спотыкаясь и уставившись диковатым взглядом на доктора Райнаха. Раздался тихий звук, и один из детективов бросился к окну, у которого секунду назад стоял Кит. Сейчас это место пустовало, а Кит мчался по снегу к лесу, как огромный олень.

– Не дайте ему уйти! – крикнул Эллери.

Трое мужчин бросились за ним в окно, держа оружие наготове. Прогремели выстрелы, и ночную темноту прорезали оранжевые молнии.

Эллери приблизился к огню в камине погреть руки. Доктор Райнах медленно опустился в кресло. Торн тоже сел в кресло, обхватив руками голову.

Эллери обернулся и произнес:

– Я рассказал вам, капитан, достаточно о произошедшем тут с момента нашего появления, чтобы вам было понятно то, о чем я собираюсь сейчас сообщить. – Коренастый мужчина в форме кивнул. – Торн, прошлой ночью впервые в своей карьере, – продолжил Эллери серьезно, – я признал помощь… Ну, я так скажу всем замешанным в этом необычайном преступлении: если бы не милосердный Бог на Небесах, вы бы преуспели в умысле отобрать наследство у Элис Мэйхью.

– Я в вас разочарован, – заявил толстяк, сидя в кресле.

– Не передать, как это меня расстраивает, – усмехнулся Эллери. – Позвольте же пояснять вам, скептик. Когда мистер Торн, мисс Мэйхью и я приехали сюда, день клонился к вечеру. Наверху, в комнате, которую вы любезно мне предоставили, я выглянул в окно и увидел заходящее солнце. Этот факт, конечно, сам по себе ничего не означал – просто закат. Тривиальная вещь, интересная лишь поэтам, метеорологам и астрономам. Но в этот единственный раз солнце оказалось жизненно важным для человека, ищущего истину… Истинным светильником Божьим, сияющим во тьме. Спальня мисс Мэйхью в тот первый день находилась в противоположной стороне от моей. Если из моего окна виднелся закат, значит, оно выходило на запад, а ее окно – на восток. Пока все нормально. Мы поговорили и отправились спать. На следующее утро я проснулся в семь часов, вскоре после восхода солнца в этот зимний месяц, и что же я увидел? Я увидел, как солнце светит в мое окно.

В камине позади него зашипели угли. Коренастый мужчина в синей униформе обернулся.

– Разве вы не понимаете? – воскликнул Эллери. – Из своего окна я видел закат, а теперь увидел еще и рассвет!

Доктор Райнах посмотрел на него с легкой грустью. На его пухлые щеки уже вернулся румянец. Он поднял свой стакан жестом, странно похожим на приветствие, и сделал большой глоток.

А Эллери продолжил:

– Значение этого неземного свидетельства я осознал не сразу. Однако позднее вспомнил о нем и смутно уловил, что случай, космос, Бог, как ни называй, дает мне подсказку для невероятной загадки дома, исчезнувшего за ночь с лица земли.

– Боже милостивый, – пробормотал Торн.

– Но я не доверял своей памяти. Мне требовалась еще одна демонстрация с Небес, оплот, укрепивший бы мои подозрения. И вот, пока шел снег, пока он закрывал от нас солнце, я ждал. Ждал, когда прекратится снегопад и снова засияет солнце. – Эллери вздохнул. – И когда оно засияло, уже не оставалось сомнений. Я увидел его в комнате мисс Мэйхью, окно которой в вечер нашего прибытия выходило на восток. Но что я увидел в ее спальне этим вечером? Закат.

– Боже милостивый, – повторил Торн, словно не был способен произнести что-либо иное.

– Значит, сегодня окно ее комнаты выходило на запад. Но как это возможно, если в день нашего прибытия оно выходило на восток? Как могло окно моей комнаты смотреть на запад в день нашего приезда, а сегодня – уже на восток? Неужели солнце остановилось или весь мир сошел с ума? Или имелось еще одно объяснение, такое простое, что поражало воображение?

Торн пробормотал:

– Куин, это самое что ни на есть…

– Пожалуйста, позвольте мне закончить. Единственный логический вывод, не противоречащий законам природы и науки, заключался вот в чем: дом, в каком мы находились сегодня, и комнаты, которые мы занимали, казались теми же, что были в день нашего приезда, однако они были другими. Если только все здание не повернулось на своем фундаменте, как игрушка на палочке, что невозможно, это был уже не тот дом. Он выглядел таким же внутри и снаружи, в нем была такая же мебель, ковры, отделка… но это был другой дом. Это был еще один дом, точно такой же, как первый, во всех деталях, кроме одной. Кроме его положения по отношению к солнцу.

С улицы детектив громко сообщил о неудачной погоне, его крик унесло ветром под яркой холодной луной.

– Видите, – мягко произнес Эллери, – как все встало на свои места? Если этот Белый дом, где мы находились, был не тем Белым домом, в каком мы спали в первую ночь, а домом-близнецом, стоящим в другом положении по отношению к солнцу, тогда пропавший Черный дом никуда не исчезал. Он стоял там же, где и всегда. Не он пропал, а мы переехали. Нас перевезли во время той первой ночи на новое место – с таким же лесом, подъездной аллеей и гаражом, где дорога была такой же старой и изрытой, и все было похоже, кроме одного: на месте Черного дома находилась полянка.

Значит, нас, вероятно, перевезли вместе с багажом в этот двойник Белого дома, пока мы спали после приезда. К следующему утру все было воссоздано на новом месте: мы, портрет матери мисс Мэйхью на каминной полке, дыры в наших дверях там, где раньше находились замки́, даже осколки разбитого накануне вечером графина в искусно разыгранной сцене около кирпичной стены камина в первоначальном доме… Все было перемещено в дом-близнец для создания иллюзии, будто мы остаемся на прежнем месте.

– Вздор! – усмехнулся доктор Райнах. – Такая чушь, что отдает фантасмагорией.

– Это было красиво, – заметил Эллери. – Красивый план. В нем была симметрия, отблеск большого искусства. И он запустил длинную цепочку рассуждений, едва я настроился на нужный лад. Что из этого следует? Поскольку нас перевезли ночью без нашего ведома – в то время мы, вероятно, были без сознания. Я вспомнил о двух бокалах, выпитых мной и Торном, в результате чего утром у меня разболелась голова. Значит, в напитки был подмешан легкий наркотик, а их собственноручно сделал доктор Райнах. Доктору нетрудно раздобыть подобные вещества.

Толстяк пожал плечами, бросив взгляд на коренастого офицера. Лицо офицера было бесстрастным.

– Но мог ли доктор Райнах орудовать в одиночку? Нет, это невозможно. Один человек ни за что бы не успел осуществить все задуманное в те недолгие несколько часов – починить машину Торна, перевезти нас на ней, нашу одежду и багаж из Белого дома в его двойник и снова вывести ее из строя; уложить нас в постели, развесить нашу одежду схожим образом, привезти портрет, осколки графина и оставить их в камине; может, захватить и несколько безделушек, которых не хватало в доме-близнеце… Колоссальный труд, даже если бо́льшая часть подготовительной работы была уже проделана до нашего приезда. Это работа целой группы сообщников. Всех, кто живет в этом доме, за исключением, наверное, миссис Фелл, которую в ее состоянии несложно уговорить на что угодно, ведь она смутно воспринимает происходящее.

Глаза Эллери заблестели.

– Итак, я обвиняю вас всех, включая молодого мистера Кита, который благоразумно удалился, в заговоре, имевшем целью помешать законной наследнице состояния Сильвестра Мэйхью вступить во владение домом, в котором оно было спрятано.

Доктор Райнах вежливо кашлянул и похлопал в ладоши, как огромный тюлень.

– Любопытно, Куин! Не припомню, когда был так очарован очевидным вымыслом. Однако в вашей истории есть определенные личные намеки, которые, как бы я ни восхищался ее затейливостью, не могут меня не возмутить. – Он повернулся к коренастому мужчине. – Разумеется, капитан, вы не верите в эту странную историю? По-моему, у мистера Куина помутился разум от пережитого шока.

– Недостойно, доктор, – вздохнул Эллери. – Доказательство моих слов заключается уже в самом факте, что в данный момент мы находимся здесь.

– Будьте добры объяснить подробнее. – Капитан полиции, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я имею в виду, сейчас мы находимся в первом Белом доме. Я привез вас сюда, верно? И могу привезти к дому-близнецу, поскольку теперь знаю секрет данного фокуса. Кстати, после нашего сегодняшнего отъезда все обитатели вернулись в этот дом. Дом-близнец выполнил свою задачу, и они больше в нем не нуждались.

Что же касается географической основы трюка, я отметил, что проселочная дорога, по которой мы ехали, описывает плавную дугу на много миль. Обе подъездные аллеи ведут к ней, и между ними около шести миль, однако дорога делает изгиб, похожий на цифру девять, из-за чего фактически раздваивается и упирается в себя. По прямой расстояние между Белым домом и его близнецом – примерно миля, в то время как по изгибающейся дороге они отстоят друг от друга на шесть миль.

Доктор Райнах вез Торна, мисс Мэйхью и меня сюда в тот день, когда прибыла «Карония», и намеренно миновал почти невидимую подъездную аллею, тянувшуюся к дому-близнецу, и добрался до этого дома. Первую аллею мы не заметили.

Машину Торна специально вывели из строя, чтобы помешать ему пользоваться ею. Водитель автомобиля видит намного больше деталей и ориентиров, чем пассажиры. Кит даже встречал Торна во время его визитов сюда – якобы для того, чтобы указать путь, а на самом деле с целью помешать ему узнать дорогу. А доктор Райнах привез сюда нас троих в первый день. Они разрешили нам уехать сегодня вечером, надеясь, что мы больше не вернемся, и потому что мы выехали из дома-близнеца – того, что ближе к городу. Таким образом, мы не миновали бы другой дом с иной подъездной аллеей и не заподозрили бы неладное. Они знали: мы не заметим, что путь стал немного короче.

– Но, даже принимая во внимание все это, мистер Куин, – произнес полицейский, – я не понимаю, чего эти люди хотели добиться. Вряд ли они рассчитывали вечно вас дурачить.

– Верно! – воскликнул Эллери. – К тому времени, как мы разгадали бы их уловки, они надеялись заполучить состояние Мэйхью и исчезнуть вместе с ним. Разве неясно, что вся эта иллюзия была призвана дать им время? Время без помех демонтировать Черный дом, при необходимости даже сровнять его с землей, чтобы найти спрятанное золото. Уверен, если вы осмотрите соседний дом, вы найдете внутри руины. Вот почему исчезали Райнах и Кит. Они, сменяя друг друга, обыскивали Черный дом, камень за камнем, в лихорадочном поиске тайника, пока мы в двойнике Белого дома пытались объяснить сверхъестественное исчезновение целого особняка. Вот почему кто-то, вероятно наш достойный доктор, выскользнул из дома следом за вами, Торн, и ударил меня по голове, когда я опрометчиво поддался желанию пойти по следам Кита на снегу. Мне нельзя было позволить обнаружить первый Белый дом, поскольку в этом случае вся иллюзия была бы раскрыта.

– А как насчет золота? – поинтересовался Торн.

– Полагаю, – ответил Эллери, пожав плечами, – они его нашли и перепрятали.

– Мы ничего не нашли, – подала голос миссис Райнах, ерзая на стуле. – Герберт, я же тебе говорила…

– Идиотка! – перебил ее толстяк. – Глупая курица.

Милли дернулась, будто ее ударили.

– Если вы не нашли добычу, – резко спросил начальник полиции у доктора Райнаха, – почему отпустили этих людей сегодня вечером?

Толстяк поджал пухлые губы, поднял свой стакан и быстро выпил.

– Думаю, я могу ответить на этот вопрос, – произнес Эллери. – Во многих отношениях это самый удивительный фрагмент всей головоломки. И, конечно же, мрачный и драматичный. Другая иллюзия по сравнению с ним была детской забавой. В нем участвуют два, казалось бы, не сочетающихся элемента – Элис Мэйхью и убийство.

– Убийство! – воскликнул полицейский, напрягшись.

– Я? – растерянно спросила Элис.

Эллери закурил и продолжил:

– Когда Элис Мэйхью приехала сюда в самый первый день, она вместе с нами вошла в Черный дом. В спальне своего отца наткнулась на старую фотографию – вижу, ее здесь нет, значит, она все еще в другом Белом доме, – на которой была снята ее давно умершая мать в молодости. Элис Мэйхью так обрадовалась фотографии, как китайский беженец – тарелке с рисом. Она объяснила, что у нее имелся лишь один снимок ее матери, и тот плохого качества. Элис взяла фото с собой, в Белый дом – в этот дом. И поставила на каминной полке на видном месте.

Полицейский нахмурился, Элис сидела очень тихо, Торн выглядел озадаченным.

А Эллери снова поднес сигарету к губам и произнес:

– Однако, когда сегодня Элис Мэйхью сбежала из Белого дома вместе с нами, она проигнорировала этот портрет, этот драгоценный сувенир, от которого в первый день пришла в восторг! Элис не могла позабыть о нем, например, из-за напряженности момента: она положила свою сумочку на каминную полку рядом с фотографией и вскоре вернулась к полке за сумкой. И при этом даже не взглянула на фото. А ведь его ценность была для нее огромной, по ее же собственным словам. Это единственная вещь во всем доме, которую она хотела оставить у себя. И если Элис взяла снимок сразу по прибытии, то захватила бы его и при отъезде.

– Куин, о чем вы говорите? – воскликнул Торн. Он уставился на Элис, которая сидела, будто вжавшись в стул и едва дыша.

– Я говорю, – ответил Эллери, – что мы были словно слепые. Что подделали не только дом, но и девушку. Что эта девушка не Элис Мэйхью.

Девушка подняла голову после очень долгой паузы, в течение которой никто не шевелился, даже полицейские.

– Я обо всем подумала, – произнесла она со вздохом, причем из ее голоса пропала хрипотца, – кроме этого. А ведь все шло прекрасно.

– Вы ловко одурачили меня, – усмехнулся Эллери. – Та милая сценка в спальне прошлой ночью… Теперь я знаю, что произошло. Ваш драгоценный доктор Райнах пробрался в полночь в вашу комнату, чтобы доложить о ходе обыска в Черном доме и, вероятно, чтобы попросить вас уговорить нас с Торном уехать сегодня – любой ценой. Я случайно проходил по коридору мимо вашей комнаты, споткнулся и с грохотом задел за плинтус. Не зная, кто это может быть и какова цель у незваного гостя, вы оба тут же сымпровизировали… Артисты! Вы упустили шанс проявить себя на сцене.

Толстяк закрыл глаза; казалось, он спит. А девушка пробормотала:

– Не упустила, мистер Куин. Несколько лет я провела в театре.

– Этот сюжет мог придумать лишь злой гений. Вы понимали, что Элис Мэйхью никто в этой стране не знал, и видели ее лишь по фотографиям. К тому же между вами двумя было поразительное сходство, как показали снимки мисс Мэйхью. И вам было известно, что мисс Мэйхью проведет в нашей с Торном компании лишь несколько часов, да и то в основном в сумраке автомобильного салона.

– Боже милостивый, – простонал Торн, уставившись на девушку.

– Элис Мэйхью, – мрачно продолжил Эллери, – вошла в этот дом, и миссис Райнах увлекла ее наверх. И Элис Мэйхью, английская девушка, больше перед нами не появлялась. Вниз спустились вы. Вы, которую намеренно прятали от Торна шесть дней, чтобы он даже не заподозрил о вашем существовании. Вы, кто и придумал весь план – вероятно, когда Торн привез фотографии Элис Мэйхью и ее подробные письма. Вы, которая была достаточно похожа на настоящую Элис Мэйхью, чтобы сойти за нее перед двумя мужчинами, незнакомыми с настоящей Элис. Я, правда, подумал, что вы выглядите как-то по-другому, когда вы спустились на ужин в тот первый вечер; но списал это на то, что вы умылись, причесались и впервые предстали перед нами без шляпки и пальто. Потом, разумеется, чем чаще я вас видел, тем меньше помнил черты настоящей Элис и все больше убеждался, что вы и есть она. Что до хриплого голоса и жалобы на простуду из-за долгой поездки в холодном автомобиле, это была хитрая уловка, придуманная, чтобы скрыть неизбежную разницу между вашими голосами. Единственную опасность представляла собой миссис Фелл, и она дала нам ответ на загадку, когда мы впервые с ней встретились. Мисс Фелл приняла вас за свою дочь Оливию. Потому что вы и есть ее дочь Оливия!

Теперь доктор Райнах потягивал бренди с совершенным безразличием ко всему окружающему. Его маленькие глазки смотрели в какую-то точку в пространстве. Старая миссис Фелл сидела, молча уставившись на девушку.

– Вы даже предупредили эту опасность, велев доктору Райнаху заранее рассказать нам выдуманную историю о «заблуждении» миссис Фелл и «смерти» Оливии в автокатастрофе несколько лет назад. Изобретательно! Бедная пожилая женщина с ослабевшим рассудком была обманута разницей в голосе и волосах – двух весьма характерных чертах. Полагаю, вы поправили свою прическу, когда миссис Райнах привела наверх настоящую Элис Мэйхью и перед вами появилась живая модель… Я мог бы прийти в восхищение, если бы не одно обстоятельство.

– Вы такой умный, – усмехнулась Оливия Фелл. – Что вы имеете в виду?

Эллери шагнул к ней и положил руку ей на плечо.

– Элис Мэйхью исчезла, и вы заняли ее место. Почему? По двум вероятным причинам. Первая – чтобы как можно быстрее увести меня и Торна из опасной зоны, отказавшись от наследства или же уволив нас, на что вполне имела право Элис Мэйхью; в доказательство – ваши громогласные настойчивые требования, чтобы мы увезли вас отсюда. Вторая – намного более важная для плана. Если бы ваши сообщники не сразу обнаружили золото, вы бы по-прежнему оставались для нас Элис Мэйхью. И могли бы распоряжаться домом, как сочтете нужным. Когда бы золото ни было найдено, оно принадлежало бы вам и вашим сообщникам.

Но настоящая Элис Мэйхью исчезла. Чтобы вы, ее двойник, сумели пройти весь долгий путь вступления в права наследства Мэйхью, было необходимо, чтобы Элис пропала навсегда. Чтобы вы могли завладеть ее наследством и жить, наслаждаясь богатством, Элис Мэйхью должна была умереть. Поэтому, Торн, – Эллери крепче сжал плечо Оливии, – я и сказал, что дело не только в исчезнувшем доме. Элис Мэйхью убили.

Тут послышались три эмоциональных возгласа снаружи, а затем они резко стихли.

– Ее убил, – продолжил Эллери, – единственный жилец, которого не было в доме в тот первый вечер, когда на ужин спустилась самозванка, – Николас Кит. Наемный убийца. Хотя все эти люди – соучастники преступления.

– Он не убийца, – раздался голос из окна.

Они резко повернулись. Трое детективов, ранее выскочивших из окна, держались на заднем фоне, наблюдая, а перед ними стояли два человека – мужчина и женщина.

– Не убийца, – повторила женщина. – Они хотели, чтобы он им стал. Но он вместо этого втайне от них спас мне жизнь… дорогой Ник.

В этот миг серая пелена опустилась на лица миссис Фелл, и Оливии Фелл, и миссис Райнах, и дородного доктора. Рядом с Китом стояла Элис Мэйхью. Она походила на девушку, сидевшую около камина, лишь в общих чертах. Теперь, когда их обеих можно было сравнить на близком расстоянии, стали очевидными различия между ними. Элис выглядела измученной и осунувшейся, но вместе с тем и счастливой. И она держалась за руку Ника Кита, плотно сжавшего губы, довольно крепко.

Эпилог

Позднее, когда стало возможно проанализировать удивительные переплетения сюжета, мистер Эллери Куин сказал:

– План был бы совершенно невероятным, если бы не две детали: характер Оливии Фелл и само по себе странное существование этого дома-двойника в лесу.

Он мог бы добавить, что, в свою очередь, и эти детали были бы невозможны, если бы не эксцентричность, заложенная в крови семейства Мэйхью. Отец Сильвестра Мэйхью – отчим доктора Райнаха – всегда был взбалмошным и передал эту черту своим детям.

Сильвестр и Сара, ставшая впоследствии миссис Фелл, были близнецами и постоянно ревновали друг к другу. Когда оба они – в одном и том же месяце – вступили в брак, отец подарил каждому из них по специально построенному дому, которые были одинаковыми вплоть до мелочей. Один он возвел рядом с собственным домом и преподнес миссис Фелл в качестве свадебного подарка; другой построил на принадлежавшем ему участке земли в нескольких милях от первого и подарил Сильвестру.

Вскоре после свадьбы муж миссис Фелл умер, и она переехала к своему сводному брату Герберту. После смерти старого Мэйхью Сильвестр заколотил собственный дом и перебрался в родовой особняк. А дома-близнецы стояли много лет, разделенные всего несколькими милями по дороге, совершенно одинаково обставленные, фантастические памятники эксцентричности Мэйхью.

Двойник Белого дома стоял заколоченный, словно в ожидании злого гения Оливии Фелл. Оливия была красива, умна, образованна и так же беспринципна, как леди Макбет. Именно она убедила остальных вернуться в заброшенный особняк рядом с Черным домом с единственной целью – присвоить состояние Сильвестра Мэйхью. Когда Торн появился с известием о давно потерянной дочери Сильвестра, Оливия осознала опасность для их замыслов и, обнаружив по фотографиям из письма сходство со своей английской кузиной, придумала весь этот хитроумный план.

Очевидно, первым шагом было убрать с дороги Сильвестра. Она подчинила своей воле доктора Райнаха и убедила его убить пациента до приезда его дочери. (Сделанная позднее эксгумация выявила в теле следы яда.) Тем временем Оливия довела до совершенства свои планы по перевоплощению и созданию иллюзии.

Фокус с подменой дома был задуман для Торна, чтобы держать его в изоляции и сбить с толку, пока Черный дом обыскивали в поисках золота. Наверное, этот трюк и не был бы нужен, если бы Оливия не сомневалась в успехе своего перевоплощения.

Фокус был, конечно, проще, чем казалось на первый взгляд. Дом-двойник был полностью меблирован и готов к использованию. Требовалось лишь снять доски, проветрить помещение, убраться и постелить свежее белье. До приезда Элис времени для этой подготовительной работы было достаточно.

Единственный недостаток плана Оливии был чисто объективного характера. Эта дама преуспела бы во всем, но она допустила ошибку, выбрав Ника Кейта для убийства Элис Мэйхью. Кит изначально проник в круг заговорщиков, выдавая себя за отчаянного сорвиголову, готового на все за хорошие деньги. На самом же деле он был сыном второй жены Сильвестра Мэйхью, с которой Сильвестр обошелся так жестоко и оставил умирать в нищете.

Перед своей смертью мать внушила Киту ненависть ко всем Мэйхью, которая в последующие годы лишь росла. И единственным мотивом присоединения Кита к заговорщикам было стремление найти состояние отчима и забрать ту его часть, какую Мэйхью украл у его матери. Кит не собирался выполнять приказ убить Элис. В тот первый вечер он вынес ее из дома под носом у Эллери и Торна не для того, чтобы задушить и закопать в лесу, как велела Оливия, а чтобы спрятать неподалеку в старой хижине, про которую знал лишь он один.

Ему удавалось заносить Элис провизию, когда он участвовал в разграблении Черного дома. Сначала Кит держал ее в плену, не собираясь отпускать, пока не найдет золото, не заберет свою долю и не сбежит. Но, узнав Элис ближе, Кит полюбил ее – и вскоре признался ей во всем.

Сочувствие Элис придало ему смелости. Теперь, прежде всего заботясь о ее безопасности, он убедил Элис скрываться в хижине до тех пор, пока ему не удастся найти сокровище и перехитрить соучастников. Затем они оба намеревались разоблачить Оливию.

Главное в этом деле, как указал мистер Эллери Куин, заключалось в том, что цель всех заговоров и контрзаговоров – золото Сильвестра Мэйхью – оставалось таким же невидимым, каким недавно представлялся Черный дом. Несмотря на самый тщательный обыск помещения и территории возле него, следов сокровищ так и не обнаружили.

– Я просил вас посетить мое скромное жилище, – с улыбкой говорил Эллери несколько недель спустя, – потому что мне в голову пришла идея, которую обязательно нужно проверить.

Кит и Элис недоуменно переглянулись. Торн, впервые за несколько недель выглядевший отдохнувшим и довольным, выпрямился в самом удобном кресле Эллери.

– Я рад, что кому-то что-то пришло в голову, – усмехнулся Ник Кит. – Я ведь бедняк, и Элис тоже небогата.

– У вас нет философского отношения к богатству, – заметил Эллери, – этой характерной черты доктора Райнаха. Интересно, как ему нравится в нашей тюрьме… – Он подбросил в огонь полено. – К настоящему моменту, мисс Мэйхью, наш общий друг Торн практически разобрал дом вашего отца. И никакого золота. Правда, Торн?

– Ничего, кроме грязи, – печально подтвердил адвокат. – А ведь мы растащили этот дом по камешку.

– Вот именно. В общем, есть только два варианта, поскольку я неисправимо категоричен: либо состояние вашего отца существует, мисс Мэйхью, либо нет. Если нет и он солгал, то и говорить не о чем, а вам с вашим драгоценным Китом придется собраться с духом и или согласиться жить в суровой, но благородной бедности, либо сдаться на милость Американской администрации помощи. Но, предположим, состояние действительно было и ваш отец не лгал, и допустим, что он спрятал его где-то в Черном доме. Что тогда?

– Значит, – вздохнула Элис, – оно пропало.

Эллери рассмеялся:

– Не совсем, да и хватит пока с нас исчезновений. Давайте взглянем на проблему иначе. Есть ли что-то, что находилось в доме Сильвестра Мэйхью перед его смертью и чего сейчас там нет?

Торн уставился на него.

– Если вы имеете в виду… тело…

– Не воспринимайте все так буквально, Торн. К тому же ведь делали эксгумацию. Нет, подумайте еще.

Элис медленно перевела взгляд на пакет, лежавший у нее на коленях.

– Так вот зачем вы попросили меня принести его с собой!

– Вы хотите сказать, – воскликнул Кит, – что старикан намеренно сбил всех со следа, утверждая, что обратил свое состояние в золото?

Эллери усмехнулся и взял пакет. Он развернул его и несколько секунд рассматривал большую хромолитографию матери Элис. А затем сорвал заднюю часть рамы. Ему на колени высыпались золотисто-зеленые бумаги.

– Он обратил его в облигации, – пояснил Эллери. – Кто сказал, что ваш отец повредился в уме, мисс Мэйхью? Очень умный джентльмен! Ладно, Торн, давайте оставим этих счастливых молодых людей наедине!

Клэйтон Роусон

Сочетая свои навыки одного из самых известных фокусников Америки и талант писателя-детектива, Клэйтон Роусон (1906–1971) сочинял истории про Великого Мерлини, профессионального фокусника и детектива-любителя. Мерлини держал магазин магических товаров на Таймс-сквер в Нью-Йорке, где его посещал друг-соперник – инспектор полиции Нью-Йорка Гомер Гэвиган – всякий раз, когда того сбивало с толку невозможное на первый взгляд преступление.

О приключениях Мерлини рассказывает его друг, писатель Росс Харт. Про Мерлини написаны четыре романа, два из которых были экранизированы. Фильм «Чудеса на продажу» (1939) – экранизация первого романа «Смерть из цилиндра» (1938). В этом фильме главного героя зовут Майк Морган, и играет его Роберт Янг; режиссером выступил Тод Браунинг. Второй роман Роусона «Следы на потолке» (1939) был взят за основу для фильма «Человек, который не умрет» (1942) – в популярной серии о детективе Майке Шейне – с Ллойдом Ноланом в роли Шейна, который обратился за помощью к профессиональному фокуснику.

Другие книги про Мерлини – романы «Леди без головы» (1940), «Для трупа нет гроба» (1942) и сборник рассказов «Великий Мерлини» (1979).

Также Клэйтон Роусон – под псевдонимом Стюарт Таун – написал четыре новеллы с главным героем по имени Дон Дьяволо.

Роусон был членом Американского общества фокусников и часто писал на эту тему. Он родился в Элирии, штат Огайо, окончил Университет штата Огайо и поработал иллюстратором в рекламных агентствах и журналах, прежде чем занялся писательской деятельностью. Роусон использовал свои обширные знания в области сценической магии для создания романов и рассказов на тему «запертой комнаты» и «невозможного преступления». К тому же он являлся одним из четырех основателей Ассоциации детективных писателей США и придумал ее девиз: «Преступление не платит… достаточно»[78].

Рассказ «С лица земли» впервые был опубликован в 1949 году в сентябрьском выпуске журнала «Ellery Queen’s Mystery Magazine». Впервые в составе сборника он был напечатан в книге «Великий Мерлини» (Бостон, «Грегг-пресс», 1979).

С лица земли

Надпись аккуратным позолоченным шрифтом на двери гласила: «Продаются чудеса», а под ней виднелась знакомая торговая марка «Кролик из шляпы». Внутри за стеклянной витриной, на которой был выставлен самый невероятный ассортимент товаров, какие только можно собрать в одном месте, стоял Великий Мерлини.

Он упаковывал полдюжины бильярдных шаров, несколько букетов цветов из перьев, сковороду для голубей, Веселого Роджера и дюжину карточных колод для клиента, который щелкнул пальцами и небрежно извлек из воздуха необходимое количество пятидолларовых купюр. Мерлини, отпустив покупателя, взял из кассы половинку моркови и вручил ее крупному белому кролику, скептически наблюдавшему за происходящим розовым глазом из двери ближайшего аварийного выхода. Затем фокусник повернулся ко мне.

– Ясновидение, чтение мыслей, экстрасенсорика, – произнес он. – Всё высшего сорта. И всё говорит мне, что вы пришли забрать два билета на «Энни Оукли»[79], этот новый мюзикл, которые я обещал вам достать. Они здесь.

Однако его магические способности как будто слегка ослабли. Мерлини заглянул во все карманы своего пальто, нашел яйцо, трехфутовую веревку, несколько ярких шелковых носовых платков и скомканную телеграмму с надписью: «СРОЧНО НУЖЕН ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА. КОРАБЛЬ ЮНИОНТАУН К ПОНЕДЕЛЬНИКУ. ЗАГАДОЧНЫЙ НЕМО». Затем Мерлини удивленно покачал головой и посмотрел на запечатанный конверт, который выудил из внутреннего нагрудного кармана.

– Это, – насмешливо заметил я несколько саркастично, – не похоже на пару билетов в театр.

– Да, – кивнул он. – Это письмо, которая моя жена попросила отправить неделю назад.

Я взял у него конверт.

– Футах в пятнадцати от вашей двери, около лифтов, есть почтовый ящик. Я не волшебник, но не забуду бросить это туда, когда буду уходить. – Я указал на телеграмму, лежавшую на прилавке. – С каких это пор вы занялись поставкой людей-невидимок? Хотел бы я на это посмотреть.

Мерлини, нахмурившись, взглянул на слоган в рамке: «Нет ничего невозможного», висевший над кассовым аппаратом.

– Вы хотите настоящих чудес, не так ли? Мы гарантируем, что наш человек-невидимка будет незаметным. Но если вы желаете его увидеть, насколько это возможно, то пойдемте туда.

За его кабинетом находилась просторная комната, служившая мастерской, складом и иногда театром. Минуту спустя я стоял там и наблюдал, как Мерлини входит в шкаф в форме гроба в вертикальном положении в центре маленькой сцены. Он повернулся ко мне, улыбнулся и щелкнул пальцами. Два медных электрода в боковых стенках шкафа выплюнули пламя, и жирная зеленая электрическая искра, шипя и извиваясь, выскочила из щели прямо над его головой. Мерлини поднял руки. Яркий поток энергии изогнулся, разделился надвое, закрепился на кончиках его пальцев и исчез, когда он обеими руками взялся за блестящие электроды.

Мгновение ничего не происходило, затем Мерлини начал становиться прозрачным, и через его тело стала просвечивать задняя стенка шкафа. Одежда и плоть медленно таяли, и в итоге остался виден один лишь скелет. Внезапно челюсть шевельнулась, и оскаленные белые зубы пришли в движение, когда раздался голос Мерлини:

– Вы должны попробовать это, Росс. В такой жаркий день, как сегодня, это охлаждает.

Пока он говорил, скелет мерцал и тускнел. Через секунду он исчез, и шкаф показался пустым. Если Мерлини все еще стоял там, он стал невидимым.

– Хорошо, Джипси Роуз Ли[80], – сказал я, – сейчас я увидел последнее слово в шоу со стриптизом.

Я услышал, как позади открылась дверь кабинета, и, оглянувшись через плечо, заметил, как на меня подозрительно смотрит инспектор Гэвиган.

– Вам лучше снова одеться, – добавил я. – У нас гости.

Инспектор оглядел комнату и пустую сцену и снова покосился на меня.

– Если это то, что я думаю…

Он замолчал, когда голос Мерлини, раздавшийся из ниоткуда, со смешком произнес:

– Не торопитесь с выводами, инспектор. Внешность обманчива. Это не шоу со стриптизом, и Росс не сошел с ума и не начал разговаривать сам с собой. Я прямо здесь, на сцене.

Гэвиган взглянул на сцену и увидел, как внутри шкафа материализуется скелет. Инспектор закрыл глаза, потряс головой, затем снова туда посмотрел. Не помогло. Ужасный фантом все еще находился там и казался вполне реальным. Вскоре вокруг него начало формироваться призрачное тело Мерлини, которое обрело плоть. Фокусник усмехнулся, убрал руки от электродов и поклонился, когда плюющийся зелеными искрами разряд энергии опять затрещал над его головой. Над сценой опустился занавес.

– Вы должны радоваться, что это всего лишь иллюзия, – сказал я Гэвигану. – Если бы преступный мир когда-нибудь узнал секрет этого фокуса, вы столкнулись бы с беспрецедентной волной преступности и больше никогда бы не раскрыли ни одного дела.

– Это обновленный фокус Призрака Пеппера, – сообщил Мерлини, выходя из-за занавеса и направляясь к нам. – Я получил больше заказов, чем смогу выполнить. Беспроигрышный карнавальный розыгрыш. – Он нахмурился, взглянув на Гэвигана. – Но вы не выглядите удивленным.

– Верно, – мрачно подтвердил инспектор. – Исчезновение в воздухе может кого-то и позабавить. Но не меня. Особенно когда это произошло в действительности. Не на сцене, а в Центральном парке средь бела дня.

– Да, – произнес Мерлини, – понимаю. Так вот что вас волнует. Хелен Хоуп, хористка, ушла на прогулку на прошлой неделе и не вернулась. Значит, ее по-прежнему нет, как нет никаких зацепок?

Гэвиган кивнул:

– Похоже на дело Дороти Арнольд. За исключением одной детали, о которой мы не сообщили газетам. Бела Зызк.

– Бела как? – уточнил я.

Гэвиган произнес по буквам.

– Невероятно, – усмехнулся я. – Похоже на типографскую ошибку. Вроде Этоаина Шрдлу.

Инспектору, однако, было не до смеха.

– Да, – вздохнул он. – Хотел бы я узнать его настоящую фамилию. Но он клянется, что ее у него никогда не было! И пока мы не можем доказать обратное.

– Откуда он взялся? – спросил Мерлини. – Или он не говорит?

– Он хорошо говорит, – с отвращением ответил Гэвиган. – Даже слишком. И его слова не имеют никакого смысла. Утверждает, что ненадолго прибыл на эту планету – из темной Туманности Антареса. Я встречал в свое время несколько странных сумасбродов, но он переплюнул их всех…

– Хелен Хоуп, – сказал Мерлини, – исчезает с лица земли. А Зызк делает как раз наоборот. Это становится интересным. Какое еще отношение он имеет к ее исчезновению?

– Непосредственное, – заявил Гэвиган. – Неделю назад, во вторник вечером, она отправилась на вечеринку на Парк-авеню к миссис Джеймс Девитт-Смит. Она – еще один кандидат в психиатрическую больницу Белвью. Коллекционирует тибетские статуэтки, средневековые реликвии и чокнутых вроде Зызка. Он находился там той ночью – занимался чтением мыслей.

– Гость из космоса, – кивнул Мерлини, – и к тому же телепат. Я не успокоюсь, пока не пообщаюсь с этим джентльменом.

– Я разговаривал с ним, – буркнул инспектор, – и с тех пор у меня несварение желудка. Он хуже телепата. Он прорицатель. – Гэвиган хмуро глянул на Мерлини. – По-моему, обычно гадалки радуют своих клиентов, предсказывая им удачу?

– Типичное для них поведение, – подтвердил Мерлини. – Зызк поступает иначе?

– Да. Он предсказывает бедствия и катастрофы. По свидетельству дюжины очевидцев, он сообщил Хелен Хоуп, что она исчезнет с лица земли. И через три дня с ней именно это и произошло.

– Понимаю, – заметил Мерлини, – почему вы относитесь к нему с подозрением. Значит, вы вызвали его на допрос и получили не самые вразумительные ответы?

– Невразумительные! – Гэвиган вытащил из кармана несколько машинописных страниц и сердито потряс ими. – Например, его спрашивают: «Каков ваш возраст?» – и слышат: «Зависит от того, какое время вы имеете в виду – солнечное, звездное, галактическое или вселенское». Мерфи из отдела пропавших без вести, который вел допрос, говорит: «Любое время. Просто скажите, сколько вам лет». И Зызк заявляет: «Я не могу ответить на этот вопрос. В подобной формулировке он лишен смысла». – Инспектор с отвращением отшвырнул бумаги.

Мерлини подобрал их, пролистал, а затем прочитал часть стенограммы вслух:

– Вопрос: «Как вы узнали, что мисс Хоуп исчезнет?» Ответ: «Знаете ли вы базовую теорию пятого закона межпространственной реакции?» Мерфи: «А?» Зызк: «Объяснения бесполезны. Вы, вероятно, не имеете ни малейшего представления о том, что я говорю».

– В этом он прав, – пробормотал Гэвиган. – Никто не имеет.

Мерлини продолжил:

– Вопрос: «Где сейчас мисс Хоуп?» Ответ: «За гранью постижимого. Она была вызвана владыками Внешней Тьмы». – Мерлини поднял голову от бумаг. – После этого, полагаю, вы отправили его в Белвью?

Инспектор кивнул:

– Там его неделю держали под наблюдением. И представили отчет, полный восьмисложных зубодробительных словечек, означавших, что он сумасшедший, но безобидный. Я в это не верю. Любой, кто громогласно предсказывает, что кто-то растворится в воздухе в двадцать минут пятого во вторник – что и происходит, – знает об этом больше, чем говорит!

Мерлини было непросто удивить, но даже он моргнул, услышав слова инспектора.

– То есть он предсказал и точное время?

– Да. Швейцар многоквартирного дома заметил, как мисс Хоуп переходила через улицу и направлялась в Центральный парк в восемнадцать минут пятого. И с тех пор никто ее больше не видел. И не говорите, что его предсказание было выстрелом наудачу, попавшим в цель.

– Ладно. Что бы это ни было, это не совпадение. Где сейчас Зызк? Вы не могли держать его под стражей после этого психиатрического заключения?

– Окружной прокурор вызвал его на заседание с судьей Килером и попросил, чтобы Зызка задержали в качестве ключевого свидетеля. – Инспектор вздохнул. – Это дело передали судье Килеру, – пояснил он.

– Что сделал судья? – поинтересовался я. – Отклонил просьбу?

– Нет. Он согласился. Тогда Зызк выдал свое второе предсказание. Как только стражники собрались повести его к выходу, он сделал какие-то забавные пассы руками и объявил, в присущей ему уверенной манере, что Внешняя Тьма поглотит и судью Килера!

– Что в этом плохого? – усмехнулся Мерлини. – Учитывая, как вы всегда относились к Фрэнсису X. Килеру, вряд ли эта перспектива вас расстроит.

– Черт возьми! – возмутился Гэвиган. – Я десятки раз желал судье Килеру раствориться в воздухе, но не хочу, чтобы это произошло именно сейчас. Нам в управлении давно известно, что он берет взятки у банды Кастелли с тех пор, как был назначен судьей. Однако мы ничего не могли поделать. Его хорошо прикрывали. Одно движение в его сторону – и на следующее утро был бы назначен новый комиссар, с понижениями в должности по всей цепочке. Но три недели назад мэр и Килер поссорились, и мы получили прозрачный намек, что вступаться за Килера больше не станут. Тогда мы начали работать сверхурочно, собирая улики, способные отправить его за решетку, как я надеюсь, минимум на девяносто девять лет. Мы боялись, что все может измениться и Килер снова станет неподсуден. А теперь, когда мы почти – но не совсем – готовы прижать его к ногтю, его исчезновение было бы совершенно некстати.

– Ваш приятель Зызк, – заметил Мерлини, – с каждой минутой становится все интереснее. За Килером, надеюсь, следят?

– Двадцать четыре часа в сутки, с тех пор как нам сообщили, что назад не отыграют. – В этот момент на столе Мерлини зазвонил телефон. Инспектор пояснил: – Я получаю ежечасные отчеты о его перемещениях. Скорее всего, звонят мне.

Так и было. Мы с Мерлини наблюдали за тем, как инспектор отвечает на звонок. Гэвиган выслушал собеседника и велел:

– Немедленно удвойте число сотрудников при нем. И докладывайте каждые пятнадцать минут. Если возникнет подозрение, что он собирается на вокзал или в аэропорт, сразу сообщите мне.

Гэвиган повесил трубку и повернулся к нам:

– Килер зашел в Первый национальный банк и провел пятнадцать минут в хранилище. У него с собой чемодан, и несложно догадаться, что́ в нем. Наверняка взятки.

– Я так понимаю, – сказал Мерлини, – на сей раз прогноз Зызка не включал точный час и минуту, когда Внешняя Тьма поглотит судью?

– Да. Он обошел этот момент. Единственное, сказал, что это случится до конца недели.

– А сегодня пятница. У судьи, похоже, есть веские причины желать исчезновения, о которых Зызк может знать, а может и не знать. Были ли у мисс Хоуп подобные резоны?

– Был один, – ответил Гэвиган. – Но не представляю, как Зызк мог об этом узнать. По нашим данным, они не были знакомы до той вечеринки. И вообще мало кто знал об этом. – Телефон снова зазвонил, и Гэвиган потянулся к трубке. – Хелен Хоуп навещал судья Килер в те ночи, когда не возвращался домой к жене!

Мы с Мерлини размышляли над этим сообщением, пока Гэвиган говорил по телефону:

– Да, я еду. Хватайте его, как только он попытается пройти на пути. – Он бросил трубку на рычаг и направился к двери.

– Килер, – бросил он через плечо, – сейчас на Центральном вокзале. В моей машине есть место, на случай если вы захотите поехать.

Ему не потребовалось приглашать нас дважды. Когда лифт спускался вниз, Мерлини задумчиво произнес:

– Если у судьи действительно есть билет на внеземной экспресс с пунктом назначения «Внешняя Тьма», то мы не узнаем, с какого пути отходит этот поезд.

Мы выяснили это достаточно быстро.

Судья исчез всего за две минуты до того, как мы примчались на вокзал и обнаружили там лейтенанта Мэллоя, выглядевшего так, будто его ударили кувалдой по голове. Он был ошеломлен, выбит из колеи и с трудом мог говорить.

Сержант Хикс, плотный пожилой детектив, не обремененный богатым воображением, который также стал свидетелем произошедшего, выглядел не менее ошарашенным.

Обычно отчеты Мэллоя были бесстрастными, точными и наполненными фактами. Но не сегодня. Его первая фраза напоминала начало рассказа наркомана о своих видениях.

– Мэллой, – ледяным тоном перебил его Гэвиган, – вы не пили?

Лейтенант печально покачал головой:

– Нет, но, когда уйду с дежурства, хочу напиться…

– Все ли выходы перекрыты?

– Если бы не были перекрыты, это могло бы вырваться наружу! – ответил Хикс.

Гэвиган обратился к детективу, сопровождавшему нас в его машине:

– Брэди, сделайте обход и перепроверьте. Позвоните в управление, скажите, чтобы сюда прислали больше людей.

– Они уже в пути, – произнес Хикс. – Я позвонил туда сразу после произошедшего. Это было первое, что я сделал.

Гэвиган повернулся к Мэллою:

– Ладно. Успокойтесь и начните доклад заново. Рассказывайте по порядку.

– От этого смысла в нем не прибавится, – вздохнул Маллой. – Килер поймал такси около банка и приехал прямо сюда. Мы с Хиксом были у него на «хвосте». Он спустился на нижний этаж, зашел в бар и заказал двойной бренди. Пока Килер расправлялся с бренди, Хикс вызвал подкрепление с приказом перекрыть все выходы. У них было время сюда добраться. Килер выпил вторую порцию бренди. Затем, когда он направился к выходу на пути, я вышел в центр зала к информационной стойке, чтобы находиться впереди и быть готовым перехватить его независимо от того, к какому пути он повернет. Хикс стоял рядом, собираясь последовать за Килером, если он поднимется наверх. Сначала я подумал, что судья так и поступит, потому что он начал подниматься по эскалатору. Но он остановился здесь, у этой линии телефонных будок, заглянул в справочник, а затем вошел в одну из кабинок. И как только закрыл дверь, Хикс шагнул в соседнюю кабинку слева от Килера. – Мэллой указал на нее. – Ту, на которой написано «Не работает».

Гэвиган повернулся к сержанту:

– Хорошо. Теперь вы продолжайте.

Хикс заговорил, сердито глядя на телефонную будку:

– Дверь была закрыта, и кто-то прилепил на стекло бумажку с надписью «Не работает». Я убрал бумажку, чтобы никто не задавался вопросом, почему я пытаюсь позвонить со сломанного телефона, вошел, закрыл дверь и попытался расслышать, о чем говорил судья. Но он говорил так тихо, что я не мог ничего разобрать. Я вышел из кабинки, вернул бумажку на место и направился обратно к бару, собираясь следовать за судьей, когда он появится. И, проходя мимо, заглянул в его кабинку. Судья разговаривал, держа трубку около самых губ.

– А потом, – продолжил Мэллой, – мы стали ждать. Судья ушел в ту кабинку в десять минут шестого. В пять двадцать я уже занервничал. Подумал, может, он потерял сознание, или умер от удушья, или что-то в этом роде. Ни один человек в здравом уме не задержится в телефонной будке дольше десяти минут, когда температура девяносто[81], как сегодня. И в тот момент, когда я начал двигаться, Хиксу в голову пришла та же мысль. Он находился ближе меня к кабинкам, поэтому остановился прямо перед телефонной будкой и закурил сигарету, что дало ему возможность снова заглянуть внутрь. Тогда я решил, что, вероятно, оказался прав и судья потерял сознание. Спичка, зажженная Хиксом, еще горела, когда он вплотную приблизился к будке и прижал лицо к стеклу. Я снова двинулся с места, а он повернулся и сделал мне знак. – Мэллой помедлил, колеблясь. Затем, тщательно подбирая слова, отчеканил: – Мне безразлично, даже если сам комиссар вызовет меня на ковер, я уверен в одном: я ни на мгновение не отводил взгляда с телефонной будки с тех пор, как в нее вошел судья.

– И я тоже не отводил, – произнес Хикс. – Ни на секунду.

– Я пробежался в толпе пассажиров, – продолжал Мэллой, – остановился позади Хикса и посмотрел через его плечо.

Гэвиган шагнул к закрытой двери кабинки и заглянул внутрь.

– Вы видите ровно то же, что увидел я, – заметил Мэллой. – Вы также можете отправить меня в Белвью для лечения. Все это невероятно. Бессмысленно. Я сам в это не верю. Но именно это и произошло.

Несколько секунд Гэвиган не шевелился. Потом медленно открыл дверь.

Кабина была пуста.

Телефонная трубка свисала с крючка, а на полу валялись очки в роговой оправе, причем одна линза была разбита.

– Очки Килера, – пояснил Хикс. – Он зашел в ту кабинку, и я глаз с нее не спускал. Он так и не появился. И его здесь нет.

– И это, – уныло добавил Мэллой, – еще не всё. Я вошел внутрь, взял телефонную трубку, которой воспользовался Килер, и сказал «привет». Ведь собеседник, с которым разговаривал судья, мог еще оставаться на другом конце провода. – Мэллой замолчал.

– И что? – воскликнул Гэвиган. – Рассказывайте всё. Кто-нибудь ответил?

– Да. Кто-то произнес: «Это конец пути, лейтенант». И повесил трубку.

– Вы не узнали голос?

– Узнал. В этом и проблема. Это был… голос судьи Килера!

Повисла тишина.

Потом Мерлини негромко спросил:

– Вы уверены, что это был его голос, Мэллой?

– Я больше ни в чем не уверен! – воскликнул лейтенант. – Но если бы вы когда-нибудь слышали Килера – он говорит как простудившаяся лягушка, – вы бы его ни с кем не спутали.

– Мерлини, – глухо проговорил Гэвиган, – либо Мэллой с Хиксом спятили, либо это единственная в мире телефонная будка с двумя выходами. Ее задняя стенка сделана из листового металла и облицована цельным мрамором, но если в одной из боковых стенок есть незакрепленная панель, Килер мог перебраться в пустую кабинку, телефон в которой якобы не работал…

– Якобы не работал… – пробормотал Мэллой. – Так вот оно что! Надпись была фальшивая. Этот телефон не был включен, и его голос… – Мэллой поспешил в соседнюю кабинку. Снял трубку, бросил пятицентовик и подождал гудка. Он нахмурился, потряс трубку и повторил снова. Но это телефонное устройство определенно не работало.

Через пару секунд спустя Мерлини сообщил об еще одном изъяне в версии инспектора.

– Здесь, – заявил он после быстрого, но тщательного осмотра обеих кабин, – нет выдвижных панелей и откидных, съемных секций, люков или любых других форм потайного выхода. Боковые стенки представляют собой цельные листы металла, тонкие, однако без следов повреждения. Задняя стенка еще прочнее. Тут только один выход – дверь, в которую вошел наш исчезнувший судья.

– И он не появился, – снова встрял сержант Хикс. Он повторялся, как сломавшаяся грампластинка. – Я ни на секунду не отрывал глаз от этой двери. Даже если бы он превратился в человека-невидимку, как в фильме, который я видел однажды, ему все равно пришлось бы открыть дверь. А она не открывалась. Я не отводил взгляда…

– Итак, – задумчиво произнес Мерлини, – наш человек-невидимка умеет проходить и через закрытые двери. В общем, он призрак. Что вызывает еще один вопрос. Кто-нибудь из вас заметил, что на этих разбитых очках есть несколько пятен, которые похожи на… кровь?

– Да, но только не говорите, что в кабинке находился кто-то еще, кто пристрелил Килера, – проворчал Мэллой, – ведь это означает уже двух невидимок…

– Если может быть один человек-невидимка, – усмехнулся Мерлини, – то их может быть и двое.

Гэвиган сказал:

– Мерлини, то устройство, которое вы демонстрировали, когда я приехал… Оно примерно того же размера и формы, как эта телефонная будка. Я хочу знать…

Фокусник покачал головой:

– Мне жаль, инспектор, но данный метод не сработал бы здесь, в таких условиях. Тут какой-то иной трюк. Случай Килера даже примечательнее. Ему следовало бы стать фокусником, а он зря тратит время в суде. Или он все-таки стал им? Интересно, сколько денег он пронес через лимб[82] в своем чемодане? – Он помолчал и добавил: – Полагаю, более чем достаточно, чтобы послужить мотивом для убийства.

На этой зловещей ноте расследование забуксовало. Это был самый безнадежный тупик, с каким я когда-либо сталкивался. И он становился все бессмысленнее с каждой минутой. Брэди, вскоре вернувшись, сообщил, что к тому времени, когда Килер покинул бар, все выходы с вокзала были перекрыты, и никто из детективов не видел никого похожего на судью.

– Пусть сотрудники остаются там до особого распоряжения, – велел Гэвиган. – Вызовите еще подкрепление – столько людей, сколько вам нужно, – и начните обыскивать вокзал. Пусть проверят каждый дюйм. И все телефонные будки. Если Мэллой действительно слышал голос Килера, значит, судья находился в одной из кабинок, и…

– Знаете, инспектор, – перебил его Мерлини, – этот случай во всех смыслах выдающийся. Тут есть еще одна невероятная деталь.

– Какая именно?

– Голос в телефоне. Только послушайте. Если Килер не повесил телефонную трубку, когда Мэллой и Хикс увидели ее, исчез, а затем появился в другой кабинке и попытался позвонить по этому номеру, то линия была бы занята. Он не мог бы установить связь. А если судья повесил трубку на рычаг, то сумел бы позвонить по этому номеру, но кто-то должен был находиться здесь, чтобы поднять трубку и оставить ее в том положении, в каком она была найдена. В общем, в итоге получаются два человека-невидимки.

– Хорошо бы вы тоже исчезли, – едко произнес Мэллой.

– Не надо так! – возразил Мерлини. – Вы говорите прямо как Зызк.

– Этот парень пожалеет, – мрачно заявил Гэвиган, – что узнал про судью Килера.

Однако предсказание инспектора не сбылось. Когда через двадцать минут Зызк по его приказу был доставлен в полицейском автомобиле на место происшествия и узнал об исчезновении судьи Килера, он был весьма доволен.

У звездного гостя из космоса ожидаешь увидеть три глаза или зеленые волосы. Однако Зызк в этом отношении разочаровывал. Это был невысокий пухлый человек в мятом сером костюме. У него были бледно-голубые глаза – всего два, – казавшиеся еще бледнее за бифокальными очками в золотой оправе, волосы цвета слабо заваренного чая и проплешина на макушке.

Держался он, однако, весьма уверенно, и в его высоком тонком голосе звучали надменные, властные нотки, намекавшие на то, что мистер Зызк намного могущественнее, чем кажется на первый взгляд.

– Я предельно ясно выразился, – обратился он к Гэвигану, – что меня ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя беспокоить между пятью и семью часами по звездному времени. Вы прекрасно об этом знаете, инспектор. Объясните, почему эти идиоты не послушались. Немедленно!

Едва ли существовал более быстрый способ довести инспектора до кипения. Взгляд, который Гэвиган бросил на низенького человечка, мог бы сломать и счетчик Гейгера. Он открыл рот. Но обжигающе-ядовитых слов, которых я ожидал, не последовало. Гэвиган закрыл рот и сглотнул. Похоже, он потерял дар речи.

А Зызк еще подлил масла в огонь.

– Ну, – сказал он, нетерпеливо постукивая ногой. – Я жду.

В груди у Гэвигана начал нарастать гул, и за секунду до взрыва его эмоций Мерлини спокойно спросил:

– Как я понимаю, мистер Зызк, вы умеете читать мысли?

Зызк, еще в образе римского императора, метнул на него уничижительный взгляд.

– Да, – ответил он. – И что с того?

– Для телепата, – заметил Мерлини, – вы задаете много вопросов. Полагаю, вы должны знать, зачем вас сюда привели.

Гость из космоса ничуть не смутился. Он пристально посмотрел на Мерлини, потом на Гэвигана и прикрыл глаза. Прижал ко лбу кончики пальцев. И улыбнулся.

– Понятно. Судья Килер.

– Килер? – Гэвиган изобразил удивление. – А что с ним?

Но одурачить Зызка не удалось. Он покачал головой:

– Не пытайтесь меня обмануть, инспектор. Это глупо. Судья исчез. Его забрала Внешняя Тьма, как я и предсказывал. И сейчас вы, разумеется, меня отпустите.

– Я… я что?

Зызк развел руками:

– У вас нет выбора. Разве только вы решите признать, что я, сидя в тюремной камере, окруженной стальными прутьями, заставил судью Килера исчезнуть с лица земли одной лишь силой воли. Но, поскольку это невозможно для вашего ограниченного земного разума, у меня есть неопровержимое алиби. Всего хорошего, инспектор!

И маленький человек действительно начал уходить. Детективы, стоявшие по обеим сторонам от него, были настолько удивлены его обращением с инспектором, что Зызк успел удалиться на шесть футов, прежде чем они встрепенулись и схватили его.

Неизвестно, существовали ли в реальности упоминаемые им таинственные силы, но его способность лишать Гэвигана дара речи была, безусловно, самой что ни на есть сверхъестественной. Инспектор открыл рот, но снова ничего не сумел произнести.

Мерлини спросил:

– Значит, вы признаете, что несете ответственность за исчезновение судьи?

Зызк, усмехнувшись, покачал головой:

– Я это предсказал. Помимо этого я ничего не признаю.

– Но вы знаете, как он исчез?

Маленький человечек пожал плечами:

– Естественно, обычным образом. Но только адепт не ниже седьмого уровня способен это понять.

Внезапно Мерлини щелкнул пальцами и выхватил из воздуха блестящий серебряный доллар. Он переложил его в левую руку, сжал ладонь в кулак и протянул ее в сторону Зызка.

– Возможно, судья Килер исчез вот таким образом. – Мерлини медленно разжал пальцы – монета исчезла.

Зызк моргнул. Казалось, в его непробиваемом спокойствии впервые возникла чуть заметная брешь.

– Кто ты? – медленно спросил он.

– Адепт, – торжественно ответил Мерлини, – восьмого уровня. Который полагает, что вы не тот, за кого себя выдаете. – Он опять щелкнул пальцами, чуть ли не под носом у Зызка, и серебряный доллар вновь возник из ниоткуда. Фокусник протянул его Зызку. – Давайте проведем испытание, – предложил он. – Покажите, как вы посылаете его обратно во Внешнюю Тьму, из которой я его вызвал.

Зызк нахмурился, и взгляд его стал жестким.

– Он исчезнет, – заявил он, подняв руку и быстро начертив в воздухе загадочный символ, – вместе с тобой!

– Скоро? – уточнил Мерлини.

– Да. Прежде чем пробьет девять, ты предстанешь перед владыками Внешней Тьмы в далеком Антаресе. И там…

Терпение Гэвигана лопнуло, и он совершил собственное чудо. Подрагивающим пальцем он указал на человечка и прорычал заклинание, которое возымело мгновенный эффект:

– Уведите его отсюда!

Два детектива, сопровождавшие Зызка, поспешили вместе с ним свернуть за угол – и исчезли.

Гэвиган повернулся к Мерлини.

– Разве мало нам одного чокнутого, чтобы вы тоже вели себя как безумец?

Фокусник усмехнулся:

– Не спускайте с меня глаз, инспектор. Если я пропаду, как и было предсказано, вы сможете увидеть, как это проделал Килер. Если же нет, на месте действия обнаружится Зызк, и в его речах появится больше смысла.

– Это невозможно! – выразил Гэвиган.

Насколько я мог судить, не только в словах Зызка не имелось смысла. Люди инспектора перерыли весь Центральный вокзал, и единственными следами судьи Килера, какие удалось найти, были разбитые очки на полу телефонной будки. Гэвиган был настолько растерян, что не придумал ничего другого, кроме как приказать обыскать все заново.

Похоже, и у Мерлини не возникло идей получше. Он прислонился к стене напротив телефонной будки и мрачно уставился на нее. Мэллой и Хикс выглядели такими усталыми и подавленными, что Гэвиган велел им обоим идти домой и отоспаться.

Час спустя, когда и второй обыск не принес никаких результатов, Гэвиган внезапно приказал лейтенанту Дорану принять командование, повернулся и зашагал прочь.

Мерлини встрепенулся.

– Инспектор, – спросил он, – куда вы направляетесь?

Гэвиган, нахмурившись, обернулся.

– Куда-нибудь, – ответил он, – где нет телефонных будок. У вас появились какие-нибудь предложения?

Мерлини шагнул вперед.

– Да, одно есть. Давайте поедим.

Судя по виду инспектора, едва ли он мог удержать в желудке что-либо, кроме куриного бульона, однако он рассеянно кивнул. Мы сели в машину Гэвигана, и Брэди повез нас через весь город, остановившись, по указанию Мерлини, перед зданием Уиллистона.

– В этом районе нет ни одного приличного ресторана, – заметил инспектор. – Почему…

– Не спорьте, – отозвался Мерлини, выходя из автомобиля. – Если последнее предсказание Зызка сбудется, это будет моя последняя трапеза на земле. Я хочу поесть здесь. – Он пересек тротуар и приблизился к сияющей зеленым и пурпурным цветами неоновой вывеске: «Кафе Джонсона. Открыто всю ночь».

Мерлини вдруг стал вести себя почти так же странно, как Зызк. Я прекрасно знал, что для своей последней трапезы он выбрал бы какое-нибудь иное место. И, хотя Мерлини утверждал, что голоден, он заказал лишь крекеры и тарелку супа. Причем горохового, который терпеть не мог.

Затем, вместо того чтобы сесть в углу, где мы могли бы спокойно поговорить, он предпочел столик прямо в центре зала. И даже выбрал за нас наши места.

– Вы садитесь там, инспектор. А вы тут, Росс. И подождите меня минуту, я сейчас вернусь. – Мерлини повернулся, шагнул к двери, через которую мы вошли, и исчез за ней.

– Полагаю, – сказал я Гэвигану, – он захвачен какой-то идеей.

Инспектор усмехнулся:

– Или тараканами в голове. – Он мрачно взглянул на телячью отбивную в своей тарелке.

Мерлини не было минут пять. Вернувшись, он не стал садиться, а наклонился над столиком и спросил:

– У кого-нибудь из вас есть пятицентовик?

Я нашел в кармане монетку и протянул ему. Гэвиган спросил с подозрением:

– Разве вы не хотели поесть?

– Мне надо позвонить по телефону, – объяснил фокусник. – И поскольку надо мной нависло предсказание Зызка, я попрошу вас обоих проследить за мной. Смотрите в окно вот на ту кабинку – вторую справа. И не сводите с нее глаз ни на секунду. – Он взглянул на свои наручные часы. – Если я не вернусь сюда ровно через три минуты, начинайте поиски.

Мне не понравились его слова. Гэвигану тоже.

– Подождите, – начал он, – вы ведь не собираетесь…

Но Мерлини уже ушел. Он направился к входной двери, и инспектор привстал со стула, словно собираясь последовать за ним. Однако, выглянув в окно, остановился. Это окно было торцевое и выходило на аркаду в здании Уиллинстона.

Из окна был виден двадцатифутовый участок стены дома напротив, а вдоль него тянулся ряд телефонных будок.

Я посмотрел на настенные часы над окном как раз в тот момент, когда Мерлини скрылся за дверью. Он сразу же появился в аркаде за окном, направился ко второй кабинке справа и вошел внутрь. Дверь закрылась.

– Мне это не нравится! – воскликнул я. – Через три минуты будет ровно…

– Тихо! – попросил Гэвиган.

– Ровно девять часов, – закончил я. – Крайний срок по версии Зызка!

– Он один не справится, – заметил Гэвиган. – Вот что, не спускайте глаз с этой будки. А я выйду на улицу и постою около двери. Когда время истечет, присоединяйтесь ко мне.

Я услышал, как его стул заскрипел по полу, когда он вставал, но не отвел взгляда от кабинки за окном, в которую вошел Мерлини. Я видел дверь и тусклый отсвет изнутри.

Ничего не происходило.

Секундная стрелка настенных часов двигалась беспрерывно, но слишком медленно. Без пяти секунд девять я поднялся и ровно в девять начал действовать. Вышел через дверь, повернул налево и обнаружил Гэвигана прямо около входа в аркаду. Он наблюдал за будкой.

– Ладно, – не поворачивая головы, сказал инспектор, – пошли.

Мы вместе поспешили вперед. Гэвиган рывком распахнул дверь второй кабинки. Свет в ней уже погас.

Внутри покачивалась на шнурке телефонная трубка.

В кабинке никого и ничего не было.

Кроме одного. Я нагнулся и поднял с пола… блестящий серебряный доллар Мерлини.

Гэвиган выругался, оттолкнул меня, шагнул в будку и взял трубку. Его голос звучал нетвердо, когда он произнес в телефон одно-единственное слово:

– Алло.

Приблизившись к нему сзади, я услышал ответ. Голос Мерлини, говоривший странные фразы.

– Слушайте внимательно и не задавайте пока вопросов. Я в Бронксе, Астория-авеню, 1462-12. Запомнили? Астория 1462-12. Килер здесь – и убийца! Поспешите!

От этого последнего слова у меня по спине забегали мурашки. Затем я услышал щелчок, и соединение прервалось.

Гэвиган секунду стоял неподвижно, держа в руке замолкшую трубку. Затем его эмоции вырвались наружу. Он резко тряхнул трубкой и снова выругался:

– Черт возьми! Прервалось!

Я нашел пятицентовик и бросил его в щель. Возглас Гэвигана превратился в невнятное бормотание, когда он услышал гудок и яростно ткнул пальцем в циферблат.

Чуть позднее приказы Гэвигана были переданы патрульным машинам в районе Астория-авеню. А мы с инспектором бежали по улице к его автомобилю. Брэди увидел, что мы приближаемся, завел мотор и, как только мы сели в салон, помчался, словно на реактивном двигателе. На красный свет он свернул на Пятую авеню, и мы понеслись по городу под завывание сирены.

Если бы Зызк находился с нами и озвучивал мрачные предсказания о том, что мы направляемся прямо к Жемчужным вратам[83], я бы сразу ему поверил. Мы несколько раз оказывались в паре дюймов от этого пункта назначения, когда с ревом мчались через Нью-Йорк в потоке машин.

Нужный адрес мы нашли легко. Перед зданием припарковались три полицейские машины, а на крыльце были двое офицеров. Один сидел на полу, спиной к стене, держась за окровавленную руку. В двери виднелось два круглых пулевых отверстия. Когда мы бежали по дорожке, из задней части дома раздался выстрел, и второй офицер выбил ногой стекло в окне и пролез через проем с пистолетом наготове.

Когда мы проходили мимо раненого, он сообщил:

– Дверь нам не открыли. Но когда мы попытались выломать ее, кто-то начал стрелять.

Этот кто-то все еще стрелял. Гэвиган, Брэди и я проникли через окно. Офицер, бежавший впереди, был в кухне и палил из-за косяка задней двери. Из темноты снаружи полыхнул ответный выстрел, и полицейский выстрелил в направлении этой вспышки.

– Думаю, я попал в него, – сказал он. Затем выскользнул через дверь, быстро пересек крыльцо и спустился вниз по ступенькам. Брэди последовал за ним.

Карманный фонарик Гэвигана выпустил тонкий луч света. Инспектор начал обходить кухню и остановился, уловив за дверью какое-то движение. Мы увидели третьего человека в форме, который сел на пол крыльца, взглянул на кровь на своей штанине и выругался.

Фонарик инспектора высветил открытую дверь подвала. И там, внизу, около вырытой могилы мы нашли судью Килера. С проломленной головой.

Но Мерлини не было в доме. И только через пять минут, когда мы открывали чемодан Килера, он подошел к нам. Мерлини посмотрел на вывалившиеся деньги и ценные бумаги и произнес:

– Вижу, вы успели сюда добраться, прежде чем это тоже исчезло.

– Но вы только что приехали, – сказал Гэвиган. – Я слышал шум такси.

Мерлини кивнул:

– Таксист отказался игнорировать светофор, в отличие от вашего водителя. Вы нашли судью?

– Да. И мне хотелось бы знать, как из всех адресов в Нью-Йорке вам удалось достать из своей шляпы именно этот?

Темные глаза Мерлини блеснули.

– Это было просто. Как я уже говорил, исчезновение Килера означало появление двух невидимок. Как только узнал, кто был вторым, я нашел его адрес в телефонном справочнике.

– А вы исчезли тоже с помощью двух невидимок? – поинтересовался я.

Мерлини усмехнулся:

– Нет. Я немного усовершенствовал фокус судьи и справился один.

Гэвиган был уже сыт загадками по горло.

– Мы нашли тело Килера, – зловеще прорычал он, – рядом с разрытой могилой. И если вы не прекратите…

– Извините, – сказал Мерлини, когда между его пальцами таинственным образом возникла зажженная сигарета. – Как фокусник я жалею, что придется раскрыть столь искусный трюк, как Великая телефонная будка. Но если это необходимо… Что ж, все началось, когда Килер понял, что ему пора исчезнуть. Он знал, что за ним следят.

Было ясно, что, если они с Хелен Хоуп попытаются покинуть город любым из обычных способов, их сразу схватят. Единственным шансом было пропасть так же внезапно и бесследно, как судья Кратер[84] и Дороти Арнольд. Подозреваю, что первое предсказание Зызка об исчезновении мисс Хоуп навело Килера на эту идею. Во всяком случае, именно оно послужило толчком.

– Я так и думал, – кивнул Гэвиган, – в этом замешан Зызк.

Мерлини покачал головой.

– Боюсь, вы не сможете предъявить ему никаких обвинений. Он был замешан в деле, но не догадывался об этом. Один из самых тонких приемов манипуляции, используемых фокусником, известен как «принцип случайной марионетки». Он так все поворачивает, что неподготовленный зритель действует как сообщник, порой этого даже не сознавая. Вот как Килер использовал Зызка. Судья построил свой трюк с исчезновением на его предсказаниях и использовал их как отвлекающий маневр. Однако Зызк не предполагал, что играет эту роль.

– Зызк – обманщик, – заявил Гэвиган. – Он намеренно вводит людей в заблуждение.

– Нет. Как ни странно, он вполне искренен, – возразил Мерлини. – Ни один шарлатан не стал бы давать столь подробных предсказаний. Он действительно верит, что Хелен Хоуп и судья Килер исчезли во Внешней Тьме.

– Псих, – пробормотал Гэвиган.

– И, – добавил Мерлини, – на данный момент это большая проблема для любого психиатра. Зызк видел, как два его пророчества сбылись полностью и с поразительной точностью, поэтому никогда не поверит в то, что произошло в действительности. Я спровоцировал его на предсказание о моем исчезновении, чтобы продемонстрировать ему, что он тоже ошибается. Если Зызк не узнает, что я исчез в нужный срок, это может поколебать его веру в свою магическую силу. А если узнает, то моя «терапия» будет иметь неприятные последствия: при виде меня он решит, что я свой собственный близнец или же астральный двойник, которого наколдовала полиция, чтобы его дискредитировать.

– Если вы не закончите с психоанализом Зызка, – нетерпеливо произнес Гэвиган, – то полиция выдвинет обвинение в сокрытии информации по делу об убийстве. Сосредоточьтесь на этом. За Хелен Хоуп не было слежки, и ее исчезновение вполне объяснимо. Она просто вышла, даже не взяв зубной щетки, чтобы предсказание Зызка выглядело правдоподобным, и села в самолет до Монтаны, или Мехико, или до какого-то другого места, где Килер должен был встретиться с ней позднее. Но как испарился Килер? И не несите чепухи о двух невидимках.

Мерлини усмехнулся:

– Тогда нам лучше сначала разобраться с моим исчезновением. Для этого использовался только один человек-невидимка и, главное, множество телефонных будок. – Затем, прежде чем Гэвиган возмутился бы, он отбросил флер загадочности и заговорил серьезно: – В кафе вы с Россом сидели за тем столиком и на тех местах, какие выбрал я. В окно вы видели, как я вошел в ту телефонную будку, которую предусмотрительно назвал второй справа. Точнее, ее можно было назвать – увиденная в окно второй справа. Но ряд телефонных кабинок тянулся за пределами окна – и вашего поля зрения. На улице находились не шесть, а девять кабинок, и та, в какую я вошел, была на самом деле третьей по счету.

– Вы имеете в виду, что, когда я снаружи наблюдал за второй кабинкой и Росс изнутри следил за третьей, мы думали, будто смотрим на одну и ту же?

– Да. Нет нужды обманывать чувства, если по ложному пути можно направить разум. Вы видели то, что видели, но считали, что видите другое. Вы вошли во вторую будку, и это…

– То есть мы обыскали не ту телефонную будку? А вы в это время были в соседней?

Мерлини промолчал.

– Но ваш серебряный доллар, – вмешался я, – и телефонная трубка…

– Были, – усмехнулся он, – тем, что мошенники называют «убедителями» – состряпанными уликами, которые как будто доказали, что вы вошли в нужную кабинку, предотвратили любые сомнения и удержали вас от осмотра других кабинок, просто хотя бы для проформы.

Тут я все понял.

– Когда вы в первый раз вышли из кафе, прежде чем вернуться с просьбой одолжить пятицентовик, пятак, вы оставили доллар во второй кабинке.

Мерлини кивнул:

– И позвонил. Я набрал номер второй будки. И когда начались гудки, я шагнул во вторую кабинку, снял трубку с крючка, бросил на пол серебряный доллар, а затем поспешил обратно к нашему столику. Обе трубки были сняты и готовы к разговору.

– А когда мы заглянули во вторую кабинку, вы находились в соседней, в трех футах от нас, и говорили по телефону Гэвигану, что вы в Бронксе?

– Я вышел после вашего ухода. Это обычный принцип сценической магии. Зрители не видят, как исчезает монетка, кролик или девушка, поскольку на самом деле те исчезают либо до, либо после того, как фокусник притворяется, будто заколдовал их. Зрители смотрят очень внимательно – но не в нужный момент.

– Подождите минутку, – попросил инспектор. – Ведь вы сказали, что Килер один не сумел бы справиться с телефонным трюком. Он и не мог. Мы с Россом наблюдали за вами, лишь когда вы во второй раз вышли из кафе. Но за Килером следили в течение недели.

– И, – добавил я, – Мэллой и Хикс не могли просчитаться, перепутать кабинку на вокзале и осмотреть не ту. Весь ряд кабинок постоянно был перед их глазами.

– Они не просчитались, – произнес Мерлини, – они просто не считали. Осмотренная нами будка была пятой с правого конца ряда, но ни Маллой, ни Хикс так ее не называли.

Гэвиган нахмурился:

– Они сказали, что Килер зашел в кабинку справа от той, на которой была надпись «не работает». И телефон в соседней кабинке действительно не работал.

– Да, но Килер не заходил в кабинку рядом с той, телефон в которой мы обнаружили неисправным. Судья шагнул в кабинку рядом с той, на какой была надпись «Не работает». Это не совсем одно и то же.

Гэвиган и я одновременно воскликнули:

– Табличку перевесили!

– Дважды, – уточнил Мерлини. – Первый раз – когда Килер находился в баре. Второй человек-невидимка – невидимка, потому что никто за ним не наблюдал, – перевесил ее на одну кабинку вправо. И когда через несколько минут Килер вошел в кабинку справа от той, на какой висела табличка, в действительности он был через кабинку от будки, телефон в которой не работал. И тогда в дело снова вступил наш второй человек-невидимка. Он зашел в кабинку с надписью «Не работает», разбил об пол вторую пару очков, заранее измазанных кровью, и набрал телефонный номер кабинки судьи. Килер ответил, и человек вышел, не повесив трубку. Это был самый изящный способ мистификации из всех виденных мною за долгое время. Кто бы мог подумать, что он звонил из будки, на которой было ясно написано «Не работает»?

Осторожно, словно опасаясь услышать ответ, инспектор спросил:

– Он проделал все это, когда Мэллой и Хикс вместе наблюдали за кабинкой? И не видели его, потому что он был невидим?

– Нет, не совсем так. Он был невидим, потому что его никто не подозревал.

Я все еще не понимал.

– Но, – возразил я, – единственный человек, который подходил к кабинке рядом с той, где был Килер…

На крыльце послышались тяжелые шаги, а потом Брэди произнес с порога:

– Мы нашли его, инспектор! За кустами по другую сторону стены. Мертв. И знаете, кто это…

– Теперь знаю, – прервал его Гэвиган. – Сержант Хикс.

Брэди кивнул.

Гэвиган обратился к Мерлини:

– Ладно, значит, Хикс был продажным копом и лжецом. Но не Мэллой. По его словам, он неотрывно смотрел на эту телефонную будку. Как Хиксу удалось незаметно вернуть табличку «Не работает» обратно на прежнюю кабинку?

– Он сделал это, когда Мэллой не наблюдал уже так пристально, после того, как решил, что Киллер исчез. Мэллой увидел, как Хикс заглянул в кабинку, изобразил удивление и поманил его рукой. Эти действия вместе с более поздним заявлением Хикса о том, что будка уже была пуста, заставили Мэллоя подумать, будто судья исчез раньше, чем на самом деле. Однако Килер еще находился в кабинке, когда Хикс заглянул внутрь. Этот тот же трюк со временем, который использовал и я.

– Не могли бы вы, – проворчал Гэвиган, – перестать читать лекции по теории иллюзий и просто объяснить, когда Хикс перевесил эту табличку?

– Хорошо. Помните, что Мэллой сделал дальше? Он стоял возле информационной будки в центре зала и побежал к телефонам. Он сказал: «Я пробежался среди пассажиров». Конечно, ему пришлось бежать среди пассажиров. В семнадцать двадцать на вокзале полно народу, а он торопился. Мэллой не мог бежать быстро и ни на мгновение не спускать глаз с Хикса и телефонной будки – тогда бы он с кем-нибудь столкнулся. Но Мэллой не предполагал, что пристальное наблюдение за кабинкой в тот момент так уж важно. Он решил, что черное дело свершилось – Килер уже исчез.

Когда Мэллой мчался к нему через толпу, Хикс просто сделал два шага влево и уставился на телефонную будку, на которой висела табличка «Не работает». И украдкой переместил левой рукой эту табличку на одну кабинку влево – обратно к будке, где телефон был неисправен. Оба действия заняли не более одной-двух секунд. Когда Мэллой прибыл, «будка рядом с той, что не работает» была пуста. Килер исчез во Внешней Тьме, просто неподвижно сидя и не шевелясь!

– И он действительно исчез, – приизнес Гэвиган, – выйдя из соседней кабинки, как только сказал свою реплику Мэллою по телефону.

– В то время как Мэллой, – добавил Мерлини, – все еще таращился на телефон. Даже если бы он повернулся к двери, то увидел бы лишь плотного Хикса, предусмотрительно вставшего прямо перед ним и закрывшего обзор. А потом Килер выбрался из вокзала.

Все выходы охранялись, кроме одного, достаточно большого, чтобы через него проехало полдюжины поездов!

– Понятно, – буркнул инспектор. – Килер выбрался через выход, который должен был охранять сам Мэллой, сел в поезд прямо перед тем, как он тронулся, а через десять минут уже вышел на Сто двадцать пятой улице.

– Которая, – продолжил Мерлини, – расположена недалеко от дома Хикса, где мы сейчас находимся и где Килер собирался прятаться до тех пор, пока копы, заведенные им в тупик, немного не ослабили бы бдительность. Да, судья был большой выдумщик. Кому бы в голову пришло искать его в доме полицейского, который должен был за ним охотиться?

– После чего, – подхватил я, – он изменил бы стрижку или сбрил усы, присоединился к мисс Хоуп, и они зажили бы счастливо на его нечестно нажитые деньги. Занавес.

– Так предполагалось по сценарию, – кивнул Мерлини, – но судья Килер не учел пару мелочей. Он забыл, что человек, только что исчезнувший с лица земли и не оставивший следов, является идеальной потенциальной жертвой. А чемодан, набитый деньгами, – это искушение, которому никогда не следует подвергать продажного полицейского.

– Забывчивость опасна, – заметил я. – Хорошо, что у меня отличная память.

– А у меня возникло предчувствие, что с нас обоих могут снять скальпы, – зловеще проговорил Мерлини. – Я только что вспомнил, что, когда мы покидали магазин…

Он был прав. Я так не отправил письмо миссис Мерлини.

Крейг Райс

Крейг Райс (1908–1957) была одной из самых любимых и успешных авторов детективов в Америке с 1930-х по 1960-е годы. Она прославилась в том числе благодаря иронии, которую привносила в свои детективные истории.

Реальные тайны урожденной Джорджианы Энн Рэндольф Крейг были вполне под стать интригам в ее произведениях. Из-за огромной популярности в 1940-х и 1950-х (она стала первым автором детективов, появившимся на обложке журнала «Тайм») у нее часто брали интервью, но писательница была так же откровенна, как агент под прикрытием из ЦРУ. Как был создан ее псевдоним – это вопрос, на который не нашлось ответа даже после безвременной кончины Райс более шестидесяти лет назад, и до сих пор он открыт. Столь же туманным был вопрос и о ее браках, о числе которых остается лишь догадываться. Райс выходила замуж минимум четыре раза, однако не исключено, что всего браков семь; то, что у нее было множество романов, не подлежит сомнению. У Райс было трое детей.

Райс родилась в Чикаго, где провела бо́льшую часть жизни; родители уехали в Европу, когда ей было всего три года, поэтому ее воспитывали другие родственники. Она работала на радио и занималась связями с общественностью, но мечтала стать певицей и сочиняла стихи и художественные романы, не имевшие успеха. Вскоре Райс переключилась на детективные произведения – и здесь добилась впечатляющих результатов.

Пожалуй, больше всего Райс известна благодаря серии романов с адвокатом Джоном Дж. Мэлоуном. Поначалу он был прописан как друг эксцентричной пары – симпатичного, но глуповатого агента по связям с общественностью Джейка Джастаса и его состоятельной невесты Хелен Брэнд. В ящике картотечного шкафа Мэлоуна под закладкой «Личное дело» хранилась бутылка виски. Но, несмотря на кажущуюся безответственность, он пользовался безоговорочной поддержкой друзей, в том числе Джастасов, Мэгги Кассиди – его секретарши с нерегулярной зарплатой – и капитана полиции Дэниела фон Фланагана из чикагского отдела по расследованию убийств. Первый роман о Мэлоуне вышел в 1939 году и назывался «Восемь лиц за три года», впоследствии в серии появилась еще дюжина книг.

Рассказ «Сердце его разорвалось» впервые был опубликован в 1943 году в мартовском номере журнала «Ellery Queen’s Mystery Magazine»; в составе сборника он был напечатан в книге «Имя Мэлоун» (Нью-Йорк, «Пирамида», 1958).

Сердце его разорва́лось

Джон Дж. Мэлоун тряхнул головой. Хотел бы он выкинуть эту навязчивую мелодию из головы – ну или хотя бы вспомнить остальные слова.

Когда мимо старой тюрьмы

Проезжаю на поезде скором…

Раздражающий мотивчик привязался к нему с трех часов ночи, когда он услышал эту песенку в исполнении уборщика бара «Ангел Джо».

Это показалось плохим предзнаменованием, и ему стало не по себе. А может, ему стало не по себе из-за дешевого джина, на который он перешел между двумя и четырьмя часами. В любом случае, из-за чего бы это ни было, Мэлоун чувствовал себя скверно.

– Держу пари, ваш клиент сегодня счастлив, – сердечно сказал охранник, ведя его к камере смертников.

– Вероятно, – проворчал Мэлоун. И напомнил себе, что тоже должен быть счастлив. Но он не был. Наверное, именно близость к тюрьме угнетала его. Джон Дж. Мэлоун не любил тюрьмы. Он жизнь посвятил тому, чтобы его клиенты туда не попадали.

Тогда надзиратель мне мягко сказал…

Опять эта песня! Откуда взялась следующая строка?

– Что ж, – продолжил охранник, – говорят, вы еще ни разу не теряли клиента. – Видимо, он решил, что не помешает расположить к себе такого толкового человека, как Джон Дж. Мэлоун.

– Пока нет, – отозвался Мэлоун. Однако с нынешним клиентом он был весьма к этому близок.

– Вы проделали большую работу, собрав улики, чтобы начать новое судебное разбирательство, – тарахтел охранник. Может, Мэлоун, с учетом его влияния, сумел бы выбить для него более выгодную должность. – Ваш клиент, конечно, был на седьмом небе, услышав об этом прошлой ночью! Точно был.

– Это хорошо, – уклончиво сказал Мэлоун.

Однако дело было не в уликах. Просто опытный адвокат должен знать пару-тройку любопытных фактов из личной жизни судьи. Теперь до суда нужно было успеть собрать те улики, но сейчас это волновало его меньше всего. К тому времени он наверняка уже выяснит, что же произошло. Мэлоун тихо напел себе под нос. Да, он поет следующие строки!

Надзиратель мне мягко сказал:

Он был слишком уж молод для смерти,

Перерезав веревку, мы сняли его…

Джон Дж. Мэлоун попытался вспомнить рифму к слову «смерти». Круговерти, поверьте… Затем отпустил несколько возмущенных замечаний об авторе песни, осознал, что вступает в камеру смертников, и замолчал, смущенный. В этом тюремном блоке Мэлоун обычно вел себя как на похоронах. Он снял шляпу и вошел внутрь.

И в этот момент разразился ад. Двое заключенных в блоке начали громко кричать. Раздался оглушительный сигнал тревоги, и сирена снаружи отозвалась отвратительным воем.

По коридору бежали охранники, и Джон Дж. Мэлоун машинально рванул вместе с ними к очагу волнения – четвертой камере слева.

Прежде чем адвокат добрался туда, один из охранников успел открыть дверь. Другой быстро перерезал блестящую новую веревку, на которой повис заключенный, и опустил обмякшее тело на пол.

Шум снаружи стал еще громче, но Джон Дж. Мэлоун почти ничего не слышал. Охранник перевернул тело, и Мэлоун увидел молодое, простоватое лицо Пола Палмера.

– Он повесился, – произнес один из охранников.

– Будучи моим клиентом? – сердито отозвался Мэлоун. – Повесился… – Он чуть не сказал «черт возьми», но снова вспомнил, что находится в камере смертников.

– Эй! – взволнованно воскликнул другой охранник. – Он жив! У него сломана шея, но он еще дышит.

Мэлоун оттолкнул охранника и опустился на колени рядом с умирающим. Голубые глаза Пола Палмера медленно открылись, в них мелькнуло выражение полной растерянности. Его губы разомкнулись.

– Не разорва́лось, – прошептал Пол Палмер. Казалось, он узнал Мэлоуна и уставился на него. – Не разорвалось, – повторил он.

И после этого умер…

– Вы правы, я буду участвовать в расследовании, – сердито сказал Мэлоун и пнул мусорную корзину начальника тюрьмы Гаррити. – Из-за вашего неэффективного способа управления тюрьмой я лишился клиента. – «И к тому же солидного гонорара», – печально напомнил он себе. Ему еще не заплатили, и теперь предстояла долгая тяжба с адвокатом, занимавшимся имуществом Пола Палмера и не пожелавшим вести его защиту. Мэлоун порылся в кармане, нашел три смятые купюры и горстку мелочи. Теперь он жалел, что ввязался в ту игру в покер на прошлой неделе.

Унылый кабинет начальника тюрьмы был переполнен. Мэлоун огляделся, узнал помощника начальника, тюремного врача – представительного седовласого мужчину по фамилии Диксон, – охранников из камеры смертников и охранника, проводившего его внутрь, – его звали Бауэрс, – высокого, плосколицего и долговязого.

– Он повесился, – недоуменно говорил Бауэрс, – сразу после того, как узнал, что будет новый суд.

Мэлоун размышлял над тем же.

– Может, он не получил мою телеграмму? – сухо предположил он.

– Я сам ему ее вручил, – уверенно заявил Бауэрс. – Буквально прошлой ночью. Никогда в жизни не видел такого счастливого человека.

Доктор Диксон откашлялся, и все повернулись в его сторону.

– Бедняга Палмер был психически неуравновешенным, – печально сказал доктор. – Полагаю, вы помните, что несколько дней назад я рекомендовал перевести его в тюремную больницу. Когда я навестил его прошлой ночью, он казался чрезмерно, истерически радостным. Однако сегодня утром был явно подавлен.

– Вы имеете в виду, что Палмер был чокнутым? – с надеждой спросил надзиратель Гаррити.

– Ничего подобного! – возмутился Мэлоун. Если допустить намек, что Пол Палмер был душевнобольным, то плакали пять тысяч долларов. – Он был более здравомыслящим, чем кто-либо в этой комнате, за исключением, может, меня.

Диксон пожал плечами:

– Я не говорил, что он безумен. Просто Палмер был подвержен смене настроения.

Мэлоун обратился к доктору:

– Скажите, у вас была привычка навещать Палмера в его камере пару раз в день?

– Да, – кивнул тот. – Он страдал от серьезного нервного расстройства. Приходилось время от времени давать ему успокоительные средства.

Мэлоун усмехнулся:

– Вы имеете в виду, что Палмер страдал от воздействия трезвости впервые с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать лет.

– Называйте это, как хотите. К тому же вы наверняка помните, что у меня был определенный личный интерес.

– Верно, – медленно произнес Мэлоун. – Он собирался жениться на вашей племяннице.

– Никто не был так счастлив, как я, узнав о новом суде, – продолжил доктор. Он перехватил взгляд Мэлоуна и добавил: – Нет, у меня не было причин проносить с собой веревку. Особенно когда Палмер получил шанс оправдаться.

– Послушайте, – раздраженно вмешался начальник Гаррити, – я не могу сидеть сложа руки, слушая всю эту чушь. Я должен сообщить о результатах расследования. Где, черт возьми, он взял эту веревку?

Наступило молчание, а затем один из охранников предположил:

– Может, у парня, которого впустили к нему прошлой ночью.

– Какого парня? – рявкнул начальник тюрьмы.

– Но как же… – Охранник в замешательстве запнулся. – У него был приказ от вас впустить его. Его звали Ла Серра.

Мэлоун ощутил внезапное покалывание вдоль позвоночника. Джорджи Ла Серра был одним из парней Макса Хука. Какая связь может быть между Полом Палмером, светским львом, и крупным боссом азартных игр?

Начальник тюрьмы Гаррити тоже узнал это имя.

– Да, – кивнул он. – Вероятно, так оно и было. Но сомневаюсь, что мы сможем это доказать. – Он на мгновение замолчал и внимательно взглянул на Мэлоуна, словно провоцируя его на ответ. – В отчете будет сказано, что Пол Палмер раздобыл веревку пока не установленным способом и совершил самоубийство, находясь в состоянии помешательства.

Мэлоун открыл рот – и снова закрыл. Он знал, когда его обставляли. Во всяком случае, временно обставляли.

– Ради всего святого, – произнес он, – опустите про помешательство.

– Боюсь, это невозможно, – холодно заявил Гаррити.

Мэлоун сдерживался уже из последних сил.

– Ладно, – кивнул он. – Но я начну свое расследование обстоятельств его смерти. – Мэлоун усмехнулся: – Позволить гангстеру тайком протащить веревку к парню в камере смертников! – Он взглянул на доктора Диксона. – А у вас, старый лис, за полгода было два побега из тюремной больницы. – Мэлоун снова пнул мусорную корзину, на сей раз далеко отшвырнув ее. – Я выведу всех на чистую воду! Я – именно тот, кто может это сделать.

Доктор Диксон быстро произнес:

– Мы заменим «состояние помешательства» на «подавленное состояние».

Но Мэлоун был уже в бешенстве. Он сделал последнее, многословное заявление по поводу личной жизни Гаррити и, возможно, его сомнительного происхождения, а уходя, так хлопнул дверью, что статуэтка Честера А. Артура[85], стоявшая на столе начальника тюрьмы, разлетелась вдребезги.

– Мистер Мэлоун, – тихо сказал Бауэрс, когда они шли по коридору, – я обыскал камеру, после того как убрали тело. Тот, кто тайно пронес веревку, пронес еще и письмо. Я нашел его спрятанным в матрасе, а матрас меняли вчера, и никакого письма там не было. – Он помолчал и добавил: – И веревки прошлой ночью там быть не могло, потому что ее негде было бы спрятать.

Мэлоун взглянул на конверт, который протянул ему охранник, – дорогая светло-серая бумага и надпись «Полу Палмеру» на лицевой стороне, выведенная изящным почерком.

– У меня нет при себе наличных, – произнес адвокат.

Бауэрс покачал головой.

– Мне не нужны баксы. Но примерно недели через три откроется вакансия помощника начальника тюрьмы.

– Ты ее получишь, – пообещал Мэлоун. Он взял конверт и сунул его в свой внутренний карман. Потом, после паузы, нахмурился и предупредил: – Но смотри в оба и держи рот на замке. Поднимется большая шумиха, когда я докажу, что Пол Палмер был убит…

Симпатичная темноволосая девушка в приемной Мэлоуна подняла взгляд, когда он открыл дверь.

– Мистер Мэлоун! – воскликнула она, – я прочитала в газете. Мне очень жаль.

– Не бери в голову, Мэгги, – сказал он. – Нет смысла плакать о потерянных клиентах. – Он направился в свой кабинет и закрыл дверь.

Судьба обошлась с ним весьма скверно, вероятно, из-за какого-то неясного мотива личной неприязни. Мэлоун ведь очень рассчитывал на этот гонорар в пять тысяч баксов.

Из ящика картотечного шкафа с закладкой «Личное» он достал початую бутылку виски, налил себе, отметив, что там осталась всего одна, и расположился на потертом красном кожаном диванчике, чтобы все обдумать.

Пол Палмер был молодым дружелюбным простоватым пьяницей из обеспеченной семьи, чье унаследованное богатство передали в доверительное управление его дяде, который считался самым большим скрягой в Чикаго. Деньги должны были передать ему на тридцатилетие, примерно через пять лет, или же после смерти дяди, Картера Брауна. «Глупое соглашение, – размышлял Мэлоун, – хотя адвокаты богачей часто делают глупости».

Дядя Картер весьма ограничил траты молодого человека, но тот как-то справлялся. Затем Пол встретил Мадлен Старр.

Мэлоун закурил сигару и уставился сквозь дым. Семья Старр была вполне светской, но несостоятельной. К тому же опытный в этих делах Мэлоун сразу учуял душок взяточничества. Дядя Мадлен, вероятно, извлекал неплохую прибыль из своего назначения тюремным врачом.

Мэлоун вздохнул – иногда жаль, что он адвокат, – и мысленно переключился на Мадлен Старр. Сирота с крошечным доходом, который она увеличила, работая моделью в магазине эксклюзивной одежды – модный и социально приемлемый способ заработка. У нее были большие запросы. Мэлоун за милю узнавал девушек с большими запросами.

«Она должна быть чертовски бедной, чтобы захотеть выйти замуж за Палмера, – размышлял Мэлоун, – и чертовски красивой, чтобы заполучить его. Что ж, именно такой Мадлен и была».

Но была еще одна особа, от которой требовалось откупиться. Лилиан Клэр, тоже прелестная девушка. Симпатичная и достаточно умная, чтобы потребовать солидную сумму за то, чтобы свадьба Старр и Палмера обошлась без скандала.

Мэлоун печально покачал головой. На суде всё выглядело неважно. Пол Палмер повез свою невесту в ночной клуб и доставил обратно в ее квартирку незадолго до полуночи. Он и так был подшофе, а после того, как посетил еще три-четыре бара, стал сильно пьяным. Затем Пол нанес визит Лилиан Клэр, которая утверждала позднее на суде, что он пытался уговорить ее, безуспешно, снизить запрашиваемую компенсацию и выпил весь виски в доме. Она вызвала для него такси, и Пол отправился домой.

Никто не знал, когда именно Пол Палмер вернулся в большую мрачную квартиру, которую делил с дядей Картером. У слуги был выходной. И именно слуга обнаружил на следующее утро, что Картер Браун убит выстрелом в лоб из оружия Пола Палмера, а сам Пол в одежде пьяно храпит в своей кровати.

Все было против него, вздохнул Мэлоун. Мало того, что все присяжные были трудолюбивыми бедняками, которым очень хотелось обвинить богатого молодого бездельника в убийстве, так они еще и оказались слишком честны для подкупа. В общем, судебный процесс стал самой большой его неудачей. А теперь еще и это.

Но Пол Палмер ни за что бы не повесился. Мэлоун был уверен. Пол никогда не терял надежды. А сейчас, когда назначили новый суд, уж тем более. Он хотел жить.

Это убийство. Но каким образом его совершили?

Мэлоун сел, потянулся, достал из кармана бледно-серый конверт, переданный ему Бауэрсом, и снова перечитал записку:

«Мой дорогой Пол!

Передаю тебе эту записку таким способом, потому что я в ужасной беде и опасности. Ты нужен мне, никто другой не может мне помочь. Я знаю, что состоится новый суд, но даже еще одна неделя промедления может стать роковой. Неужели нет никакого выхода?

Всегда твоя,

М.».

Мэлоун рассудил, что «М.» – это Мадлен Старр. И писать на такой бумаге вполне в ее стиле.

Он посмотрел на записку и нахмурился. Если это Мадлен Старр тайком передала записку своему возлюбленному, не отправила ли она и веревку с тем же посыльным? Или веревку принес кто-то другой?

Мэлоун решил побеседовать с тремя людьми. Во-первых, с Мадлен Старр; во-вторых, с Лилиан Клэр. Ну и, наконец, с Максом Хуком.

Он направился в приемную, остановился на полпути и произнес вслух:

– Однако это невозможно. Если кто-то втайне пронес веревку в камеру Пола Палмера и Пол повесился, это не убийство. А это наверняка убийство. – Он смотрел на Мэгги, словно не видя ее. – Черт возьми, никто не мог попасть в камеру к Полу и повесить его!

Мэгги сочувственно взглянула на него. Благодаря долгому опыту сотрудничества она знала ход мысли своего начальника.

– Продолжайте размышлять, и решение придет.

– Мэгги, у вас есть деньги?

– У меня есть десять долларов, но я не могу одолжить их вам. К тому же вы еще не заплатили мне за последнюю неделю.

Адвокат пробормотал что-то о неблагодарных и бессердечных девицах и выскочил из офиса.

Требовалось что-то решить с деньгами. Мэлоун мысленно пробежался по списку потенциальных кредиторов. Единственным возможным вариантом был Макс Хук. Но нет, когда в последний раз он занимал у Хука, то нарвался на неприятности. Кроме того, он собирался попросить игорного босса о другом одолжении.

Мэлоун отправился по Вашингтон-стрит, свернул за угол, зашел в бар «Ангел Джо» и загнал его владельца в дальний угол зала.

– Обналичьте для меня чек на сто долларов и подержите его у себя до следующей недели, – Мэлоун быстро подсчитал в уме, – до четверга?

– Конечно, – ответил Джо. – Рад оказать вам услугу. – Он достал десять десятидолларовых купюр, пока Мэлоун выписывал чек. – Хотите, я вычту из этого ваш счет?

Мэлоун покачал головой:

– Я заплачу на следующей неделе. И добавьте к счету двойной виски.

Отодвинув пустой стакан, он услышал голос чернокожего уборщика, доносившийся из задней комнаты:

А повесили парня за ваши дела,

Вы же знали, что грех это тяжкий,

Но не знали, что сердце его разорва́лось…

Голос внезапно стих. Мэлоун подумал о том, что надо позвать певца и попросить его спеть песню целиком. Но нет, сейчас на это не было времени. Может, позднее. И адвокат вышел на улицу, напевая мелодию.

Что там прошептал Пол Палмер в свою последнюю минуту? «Не разорва́лось», – вспомнил Мэлоун, нахмурившись. У него возникло странное чувство, что между теми словами и этой проклятой песней есть какая-то связь. Или просто ирландское воображение снова сбивало его с толку?

– «Но не знали, что сердце его разорва́лось…» Однако если что и повредилось, то это шея Пола.

Мэлоун поймал такси и велел водителю ехать в фешенебельный «Апарт-отель» на Лейк-Шор-драйв, где жил Макс Хук.

Игорный босс был велик в двух отношениях. Он получал прибыль от всех шулерских игорных заведений в округе Кук и от большинства законопослушных. И он был горой плоти: более шести футов ростом[86] и в три раза толще, чем полагалось при его росте. Макс Хук был совершенно лысым, а на лице застыло выражение безмятежности, как у херувима.

Его гостиная выглядела как произведение искусства из позолоты и парчи, которое портил лишь огромный поцарапанный стол с откидной крышкой, стоявший в углу. Макс Хук повернулся и сердечно улыбнулся адвокату:

– Рад тебя видеть! Что будешь пить?

– Виски, – ответил Мэлоун, – и я тоже рад тебя видеть. Только это не совсем светский визит.

Однако он знал, что лучше приступить к делу уже после того, как принесут напитки (Макс Хук пристрастился к розовому шампанскому). Макс любил именно такую последовательность. Когда виски было выпито и игорный босс прикурил тонкую (и, кажется, ароматизированную) сигарету в розовом мундштуке, адвокат перешел к сути.

– Полагаю, ты читал в газетах о том, что случилось с моим клиентом, Палмером, – произнес он.

– Я никогда не читаю газет, – отозвался Макс Хук, – но один из моих парней сообщил мне. Трагично, да?

– Трагично – не то слово, – вздохнул Мэлоун. – Он не заплатил мне ни цента.

Макс Хук приподнял брови.

– Вот как? – Он машинально потянулся к зеленой жестяной коробке в левом ящике стола. – Сколько тебе нужно?

– Нет, нет, не в этом дело. Я просто хочу знать, не передал ли один из твоих парней – Малыш Джорджи Ла Серра – тайком ему веревку, вот и все.

Макс Хук казался удивленным и немного обиженным.

– Мой дорогой Мэлоун, с чего бы, по-твоему, ему это делать?

– За деньги. Если он действительно так поступил. Неважно, я просто хочу знать.

– Можешь поверить мне на слово, – произнес Макс Хук, – он не совершал ничего подобного. Джорджи Ла Серра передал записку от некой молодой леди мистеру Палмеру, по моей просьбе… пришлось немного напрячься, чтобы получить разрешение начальника тюрьмы. Однако уверяю тебя, никакой веревки он не проносил. Даю слово, а ты ведь знаешь, что я честный человек.

– Ну, я просто спросил, – пробормотал Мэлоун.

Массивный гангстер действительно всегда говорил правду. Если он сказал, что Малыш Джорджи Ла Серра не проносил тайком веревку, значит, тот этого не делал. Вряд ли Малыш Джорджи имел подработку на стороне. Как часто отмечал сам Макс Хук, он внимательно присматривал за своими парнями.

– Еще один вопрос, если не возражаешь, – продолжил адвокат. – Почему молодая леди отправила записку через тебя?

Макс Хук пожал огромными плечами.

– У нас есть кое-какие дела. Если конкретнее, она должна мне крупную сумму. Как и большинство корыстных людей, она любит азартные игры, но ей не особенно везет. Когда она сказала мне, что единственный шанс получить эти деньги – доставить записку, я, естественно, согласился.

– Ты ведь не знал, что в той записке?

Макс Хук был потрясен до глубины души.

– Мой дорогой Мэлоун! Ты же не думаешь, что я читаю чужие письма?!

Нет, решил Мэлоун, Макс Хук, вероятно, не знал. И, не прочитав записку, игорный босс не имел представления, в какой «ужасной беде и опасности» оказалась Мадлен Старр. Но адвокат решил уточнить, просто на всякий случай.

– В беде? – переспросил Макс Хук. – Нет, кроме того, что ее жениха приговорили к смерти, я не слышал ни о каких других неприятностях.

Мэлоун пожал плечами, встал и направился к двери. Затем внезапно остановился.

– Слушай, Макс, ты не знаешь слова к мелодии, которая звучит вот так? – Он негромко напел.

Макс Хук нахмурился, а потом кивнул.

– Да. Конферансье в одном из моих заведений обычно пел ее.

Он, прижавшись к решетке, стоит В

своей новой тюремной одежде…

– Извини, – после паузы добавил Макс Хук, – это все, что я помню. Наверное, эти две строчки засели у меня в голове, потому что они напомнили о том, как я впервые попал за решетку.

Уже в такси Мэлоун пару раз пропел эти две строчки. Рано или поздно он мог бы восстановить всю песню. Но Пол Палмер не прижимался к решетке. Он был повешен на водопроводной трубе.

Будь неладна, дважды неладна эта песня!

Было уже восемь часов вечера, а Мэлоун еще не ужинал, да и не ощущал голода. У него возникло мрачное подозрение, что он не захочет есть, пока не распутает это дело. Когда такси остановилось на следующем светофоре, Мэлоун подбросил монетку, чтобы решить, кому позвонить сначала – Мадлен Старр или Лилиан Клэр, и Мадлен победила.

Он вышел из такси перед небольшим многоквартирным домом на Уолтон-плейс, расплатился с водителем и зашагал по тротуару, когда из дверей дома вышел высокий седовласый мужчина. Мэлоун узнал Орло Физерстоуна – юриста, занимавшегося имуществом Пола Палмера, хотел скрыться, но понял, что не успеет, и наконец принял вид любезный и при этом удивленный.

– Я как раз собирался выразить мисс Старр свои соболезнования, – произнес он.

– На вашем месте я бы оставил ее в покое, – холодно отозвался Орло Физерстоун. У него было четкое представление о том, каким должен быть юрист, и Мэлоун этому представлению не соответствовал. – Я навестил ее только потому, что я в некотором смысле как второй отец для нее.

Если бы такие слова сказал кто-то другой, подумал Мэлоун, это потребовало бы разъяснений. Но в устах Орло Физерстоуна все звучало вполне естественно. Мэлоун сочувственно кивнул:

– Трагическое происшествие, да?

– Определенно. Лично я не могу поверить, что Пол Палмер решился на подобное. Когда я посещал его вчера, он казался жизнерадостным и полным надежд.

– Вы… посещали его вчера? – небрежно проговорил Мэлоун. Он достал из кармана сигару и принялся осторожно скручивать ее.

– Да. По поводу завещания. Ему нужно было подписать его. К счастью для нее, – он указал на дом, где жила Мадлен Старр, – он так и поступил. Он всё оставил ей, разумеется.

– Ясно. – Мэлоун со второй попытки зажег сигару. – А вы не думаете, что Пола Палмера могли убить?

– Убить! – Орло произнес это слово так, словно оно было непристойным. – Абсурд! Ни один Палмер никогда не был убит.

Мэлоун посмотрел, как Физерстоун садится в сверкающий «Кадиллак», и быстрым шагом направился в сторону Стейт-стрит. Большой лимузин проехал мимо него в тот момент, когда он добрался до угла; машина повернула на север, на Стейт-стрит, и остановилась.

Мэлоун задержался у газетного киоска, чтобы увидеть, как Орло Физерстоун выбрался из автомобиля, пересек тротуар и подошел к аптеке. Секунду подумав, Мэлоун последовал за ним и остановился около табачного киоска, откуда открывался хороший обзор на телефонную будку по соседству.

В кабинке Орло Физерстоун сверился с маленькой записной книжкой, затем снял трубку, опустил в щель пятицентовик и начал набирать номер. Мэлоун внимательно наблюдал. ДЕЛ – 9-6-0… Это был номер Лилиан Клэр.

Адвокат проклял все звуконепроницаемые телефонные будки и направился в бар на противоположном углу. Он занервничал.

После рюмки двойного виски и половины второй он пришел к обнадеживающему заключению, что, когда посетит Лилиан Клэр этим вечером, сумеет выведать у нее причину, почему из всех людей именно Орло Физерстоун позвонил ей сразу после расставания с невестой покойного Пола Палмера. Третья рюмка придала ему сил для разговора с самой невестой.

Когда Мэлоун поднимался на лифте в ее квартиру, ему в голову пришла еще одна обнадеживающая мысль. Если Мадлен Старр унаследует все деньги Палмера, то, вероятно, получить свои пять тысяч баксов ему будет не так уж сложно. Наверное, он даже сможет забрать их на этой неделе. Мэлоун напомнил себе, когда Мадлен открыла дверь, что на сей раз он не сглупит из-за хорошенького личика.

Квартирка Мадлен Старр была крошечной, однако обставленной со вкусом. Все в ней было недорогим, но стильным и безупречно вписывающимся в интерьер, даже гравюра Ван Гога над миниатюрным камином. Мадлен Старр тоже была безупречна.

Высокая, со стройной фигурой, от которой Мэлоун заморгал, хотя уже неоднократно восхищался ею в зале суда. Гладкие бронзово-каштановые волосы были аккуратно уложены, а на бледном лице отражались спокойствие и собранность. Безмятежная, изысканная, учтивая. У Мэлоуна возникла мысль, что, если он попытается пристать к ней, она не станет кричать. Мадлен была в черном халате. Очевидно, это вполне отвечало ее представлениям о трауре.

Мэлоун быстро произнес приличествующие случаю слова соболезнования и после этого спросил:

– В какой ужасной беде и опасности вы находитесь, мисс Старр?

– Что вы имеете в виду? – удивилась она.

– То, что вы написали в своей записке Полу Палмеру.

Мадлен посмотрела на него и заявила:

– Я надеялась, что ее уничтожат.

– Так и будет, – галантно заверил Мэлоун, – если вы захотите.

– Она у вас с собой?

– Нет, – солгал Мэлоун, – в сейфе моего офиса. Но я вернусь туда и сожгу ее. – Он не уточнил, когда именно.

– Знаете, это не имело никакого отношения к его смерти?

– Конечно, нет, – кивнул Мэлоун. – Вы ведь не посылали ему еще и веревку, верно?

Мадлен уставилась на него.

– Как ужасно с вашей стороны…

– Мне очень жаль.

– Мне тоже жаль, – произнесла она. – Я не хотела грубить. Естественно, я нервничаю. – Мадлен сделала паузу. – Могу я предложить вам выпить?

– Можете, – откликнулся Мэлоун, – и я соглашусь.

Он наблюдал за Мадлен, пока она разливала изрядное количество скотча и небольшую долю содовой по двум бокалам, задаваясь вопросом, как скоро после смерти жениха ее можно смело приглашать на свидание. Хотя, наверное, она не сказала бы «да» сомнительному адвокату по уголовным делам. Мэлоун взял бокал, выпил половину и подумал: «Кто это сомнительный?»

– Мистер Мэлоун! – воскликнула Мадлен. – Вы же не верите, что моя записка имеет к случившемуся какое-либо отношение?

– Разумеется, нет. Эта записка придала бы ему сил жить и вдохновила на попытку выбраться из тюрьмы. – Мэлоун подумывал поднять вопрос о своем гонораре в пять тысяч долларов, но решил, что сейчас не время. –  Хорошо, что вы сможете вернуть долг Максу Хуку. Не надо быть у него в должниках.

Мадлен внимательно посмотрела на него и ничего не ответила. Мэлоун допил скотч и направился к двери.

– Однако есть одна деталь, – произнес он, взявшись за дверную ручку. – Это «ужасная беда и опасность», в которой вы находитесь. Вы бы лучше рассказали мне. Я мог бы помочь.

– Нет, – возразила Мадлен. Она стояла очень близко, и ее духи начали опасно смешиваться с выпитыми им виски и скотчем. – Нет. Сейчас никто не может мне помочь. – Мадлен опустила голову. – Знаете… девушка… одна в целом мире…

Мэлоун почувствовал, как краснеют его щеки. Он открыл дверь и произнес:

– О. – Просто «О».

– Минуточку, – попросила она. – Почему вы задавали все эти вопросы?

– Потому что, – так же быстро ответил Мэлоун, – я подумал, что ответы могут пригодиться – на случай, если Пола Палмера убили.

Это, повторял он себе, спускаясь в лифте, даст ей пищу для размышлений.

Мэлоун поймал такси и назвал адрес многоквартирного дома на улице Гёте, где жила Лилиан Клэр. В вестибюле он задержался, чтобы позвонить одному видному политику и убедиться, что он дома. Было бы неловко столкнуться с этим политиком в гостях у Лилиан Клэр.

Это тоже хорошая квартира, решил Мэлоун, когда стройная горничная-мулатка впустила его внутрь. Большие мягкие диваны и стулья в модернистском стиле, зеркала и встроенный бар. Хотя и не такая милая, как Лилиан Клэр.

Она была симпатичной, невысокой и чуть полноватой, с вьющимися светлыми волосами и обескураживающе искренним взглядом.

– Мистер Мэлоун, – воскликнула Лилиан. – Я всегда хотела с вами познакомиться.

У него возникло приятное ощущение, что, если бы он пощекотал ее, совсем чуть-чуть, она бы захихикала.

Лилиан сделала ему напиток, зажгла сигару, села рядом на самый большой и роскошный диван и спросила:

– Объясните мне, как, черт возьми, Пол Палмер раздобыл эту веревку?

– Не знаю, – ответил Мэлоун. – Может, вы ее прислали, запеченную в кекс?

Она посмотрела на него с упреком.

– Вы же не думаете, будто я хотела, чтобы он покончил с собой и позволил этой ужасной женщине унаследовать все деньги?

– Она не такая уж и ужасная, – заметил Мэлоун. – Тем не менее это тяжело и для вас. Теперь вы не сможете подать на него в суд.

– Я и не собиралась, – усмехнулась Лилиан. – Не хотела, чтобы от меня откупались. Я просто подумала, что это может отпугнуть ее от него.

Мэлоун поставил свой стакан, она вскочила и наполнила его снова.

– Вы были влюблены в него? – спросил он.

– Не говорите глупостей! – Лилиан снова устроилась рядом. – Он просто мне нравился. Он был слишком привлекательным, чтобы такая женщина вышла за него ради денег.

Мэлоун кивнул. Комната начала плыть – не сказать, что это было неприятно, – перед его глазами. Наверное, ему все-таки следовало поужинать.

– И все же, – произнес он, – вы не сами это придумали. Кто-то надоумил вас попросить денег.

Лилиан слегка отстранилась.

– Ерунда!

– Ладно. Скажите мне только одну вещь…

– Я скажу вам одну вещь, – перебила она. – Пол не убивал своего дядю. Не знаю, кто это сделал, но это был не Пол. Потому что я отвезла его домой той ночью. Да, он приходил ко мне повидаться. Однако я не вызывала ему такси, а сама отвезла и отвела в его комнату. Меня никто не видел. Уже почти рассвело. – Лилиан сделала паузу и закурила. – Я заглянула в комнату его дяди, желая убедиться, что меня никто не заметил, а его дядя был мертв. Я никому не сообщила, потому что не хотела впутываться в это дело сильнее, чем уже впуталась.

Мэлоун резко выпрямился.

– Ясно, – произнес он возмущенно и немного сипло. – Вы могли бы предоставить ему алиби, а сами позволили осудить его.

– Зачем было беспокоиться? – безмятежно отозвалась Лилиан. – Я знала, что он нанял вас в качестве адвоката. Зачем ему было алиби?

Мэлоун толкнул ее спиной на подушки дивана и раздраженно посмотрел на нее.

– Хорошо, – кивнул он. – Но я о другом хотел спросить. Зачем старик Физерстоун звонил вам сегодня вечером?

Плечи Лилиан напряглись под его руками.

– Он только что пригласил меня на ужин, – сообщила она.

– Вы лжете, – беззлобно сказал Мэлоун. И провел пальцем по ее ребрам. Лилиан хихикнула. И тогда он ее поцеловал…

«Столько времени потеряно, – укоризненно говорил себе Мэлоун, – а ты так и не узнал ничего, что стоило бы потраченных усилий». Пол Палмер не убивал своего дядю. Но Мэлоун был уверен в этом с самого начала, и в любом случае сейчас эта информация бесполезна. Мадлен Старр нуждалась в деньгах, и теперь она получит крупное наследство. Орло Физерстоун был в дружеских отношениях с Лилиан Клэр.

Сидя за столиком, Мэлоун опустил подбородок на скрещенные руки. В три часа ночи бар «Ангел Джо» представлял собой унылое и почти безлюдное место. Теперь адвокат понимал, что ему следовало бы поужинать. «Ничто, – подумал он, – не вылечит от хандры, кроме хорошей выпивки, долгого сна или внезапной смерти».

Вероятно, он так и не выяснит, кто убил дядю Пола Палмера и почему. Никогда не узнает, что случилось с самим Полом Палмером. В конце концов, Пол повесился. Никто другой не мог проникнуть в камеру. Дать человеку веревку, на которой можно повеситься, – это еще не значит совершить убийство.

Нет, он, похоже, никогда не узнает, что случилось с Полом Палмером, и не добудет свои пять тысяч долларов гонорара. Но кое-что он сумеет сделать: узнать слова этой песни.

Мэлоун попросил выпивку, уборщика и гитару для уборщика. А потом откинулся на спинку стула и стал слушать.

Когда мимо старой тюрьмы

Проезжаю на поезде скором…

Это была длинная и довольно бессвязная баллада, потребовавшая двух рюмок для уборщика и еще двух для Мэлоуна. Адвокат слушал, припоминая отдельные строчки.

А повесили его поутру,

Перед тем говорил лишь о вас он.

И шериф взял блестящий свой нож,

Перерезал тугую веревку.

«Грустная история», – подумал Мэлоун, допивая вторую рюмку. Сейчас он скорее предпочел бы «Мою дикую ирландскую розу». Но он крикнул Джо, чтобы тот принес еще выпивку, и продолжил слушать.

А повесили парня за ваши дела,

Вы же знали, что грех это тяжкий,

Знали – сердце его разорвалось,

Леди, леди, зачем его сдали…

Мэлоун вскочил. Вот строчка, которую он как раз пытался вспомнить! Что прошептал Пол Палмер? «Не разорва́лось».

Теперь Мэлоун знал.

Он нырнул за стойку, открыл кассовый ящик и достал пригоршню пятицентовиков.

– Ты пьян! – возмущенно воскликнул Джо.

– Возможно, – радостно отозвался Мэлоун, – и это неплохо. Но я знаю, что делаю.

С третьей попытки он опустил в щель монетку, набрал номер Орло Физерстоуна и подождал, пока пожилой адвокат не выберется из постели и не ответит на звонок.

Потребовалось десять минут и еще несколько телефонных звонков, чтобы убедить Физерстоуна, что нужно поднять Мадлен Старр с кровати и совершить трехчасовую поездку в тюрьму прямо сейчас. Еще десять минут ушло на то, чтобы разбудить Лилиан Клэр и упросить ее присоединиться к вечеринке. Затем Мэлоун позвонил по междугородней связи шерифу округа Стейтсвилл и предложил ему заехать в тюрьму и задержать убийцу.

Вскоре Мэлоун направился к двери. Когда он добрался до нее, его окликнул Джо:

– Совсем забыл, у меня есть кое-что для тебя! – Джо порылся в кассовом аппарате и вытащил длинный конверт. – Твоя милая секретарша искала тебя по всему городу, чтобы передать это. В конце концов, она оставила это у меня. Понимала, что рано или поздно ты здесь появишься.

– Спасибо, – сказал Мэлоун, взял конверт, взглянул на него и поморщился. «Первый национальный банк». Заказное письмо. Он помнил, что у него перерасход средств, но…

Может, есть еще шанс достать эти пять тысяч баксов?

Поездка в тюрьму Стейтсвилла оказалась не такой уж утомительной, несмотря на то, что Орло Физерстоун прохрапел бо́льшую часть пути. Лилиан, как котенок, прижалась к левому плечу Мэлоуна, а правой рукой он сжимал ладонь Мадлен Старр. Но прибытие – незадолго до семи утра – получилось удручающим. Ранним утром, в легкой туманной дымке, тюрьма выглядела хуже всего.

Кроме того, Мэлоун был не в восторге от того, что ему следовало сделать.

Обстановка в кабинете начальника тюрьмы Гаррити была еще более удручающей. Там собрались: сам начальник, холодно и воинственно смотревший на Мэлоуна; Мадлен Старр и ее дядя, доктор Диксон, казавшийся слегка раздраженным; Орло Физерстоун, выглядевший усталым; заспанный и скучающий шериф округа, сонная и подозрительная Лилиан Клэр и удивленный охранник Бауэрс.

Все эти люди, как понял Мэлоун, ожидали, когда он достанет кролика из шляпы. И он сообщил:

– Пола Палмера убили.

Начальник Гаррити удивленно спросил:

– Стайка фей прилетела к нему в камеру и обвязала его шею веревкой?

– Нет, – ответил Мэлоун, закуривая. – Сначала преступник предпринял первую попытку убить Пола – путем подставы. Он убил дядю Пола Палмера по двум причинам, одна из которых заключалась в том, чтобы отправить Пола на электрический стул. Это почти удалось. Но я добился для него нового судебного разбирательства. Тогда убийца испробовал другой метод, быстрый, – и он сработал.

– Вы сумасшедший, – заявил Орло Физерстоун, – Палмер повесился.

– Я не сумасшедший, – возмущенно возразил Мэлоун, – я пьяный. Есть разница. А Пол Палмер повесился, поскольку думал, что не умрет и сможет сбежать из тюрьмы. – Он посмотрел на Бауэрса и попросил: – Приглядывайте за всеми этими людьми, кто-то может сорваться с места.

– Я не понимаю! – воскликнула Лилиан Клэр.

– Сейчас поймете, – пообещал Мэлоун. Глядя на Бауэрса, он начал быстро говорить: – Все это было организовано тем, кто был корыстолюбив и нажил себе долги. Кто знал, что Пол Палмер слишком много выпил и не помнит ничего о случившемся в ночь убийства его дяди, и кто был достаточно близок к Полу, чтобы иметь ключ от его квартиры. Этот человек вошел в дом и убил дядю из пистолета Пола. И, как он планировал, Пола Палмера судили и признали виновным и казнили бы на электрическом стуле, если бы ему не попался умный, опытный адвокат.

Мэлоун бросил сигару в урну и продолжил:

– Тогда было назначено новое судебное разбирательство. И преступник, желавший смерти Пола Палмера, убедил его в необходимости побега из тюрьмы. А другой человек показал ему, как можно устроить побег, притворившись, что повесился, и будучи переведенным в тюремную больницу… Посмотри на нее, Бауэрс!

Мадлен Старр бросилась на доктора Диксона.

– Будь ты проклят! – закричала она, побелев. – Я знала, что ты не выдержишь и заговоришь. Но ты ничего больше не скажешь…

Раздалось три выстрела. Один – из маленького пистолета, который был у Мадлен в кармане, и два – из служебного револьвера Бауэрса.

Потом в кабинете стало очень тихо.

Мэлоун медленно пересек комнату, взглянул на два тела и печально покачал головой.

– Может, оно и к лучшему, – заметил он. – Они наверняка наняли бы другого адвоката.

– Все это хорошо, – сказал шериф округа Стейтсвилл, – но я пока не понимаю, как вы догадались. Хотите еще пива?

– Не откажусь, – отозвался Мэллоун. – Это было нетрудно. Мне подсказала песня. Знаете такую? – Он напел несколько тактов.

– Конечно, – кивнул шериф. – Называется «Тюрьма Стейтсвилла». – Он спел первые четыре строки.

– Будь я неладен, – вздохнул Мэлоун. Бармен поставил на стол два стакана пива. – Принесите еще двойной джин-тоник, – сказал ему адвокат.

– Мне тоже, – добавил шериф. – При чем тут песня, Мэлоун?

Мэлоун ответил:

– Она была как ручка арифмометра, приятель. Понимаете, о чем я? Вы записываете много данных, которые нужно сложить, и ничего не происходит, а потом кто-то поворачивает ручку, и все складывается в то, что вы хотите узнать. Видите, как легко?

– Не уверен, но продолжайте.

– У меня были все факты, я выяснил все, что надо, но не мог сложить это воедино. Мне нужна была ручка, эта песня. – Он говорил тихо, допивая джин. – Пол Палмер сказал перед смертью: «Не разорва́лось». И выглядел ужасно удивленным. Я долго не понимал, что он имел в виду. Потом услышал эту песню еще раз – и понял. – Он спел пару строк: – И шериф взял блестящий свой нож, Перерезал тугую веревку. – Мэлоун пропел дальше: – А повесили парня за ваши дела, вы же знали, что грех это тяжкий, Но не знали, что сердце его разорвалось, Леди, леди, зачем его сдали… – Он закончил на грустной ноте.

– Любопытно, – усмехнулся шериф. – Только я слышал по-другому: «Только бедное сердце его разорва́лось».

– То же самое. В общем, песня повернула ручку на арифмометре. Услышав ее снова, я понял, что имел в виду Палмер под словами «Не разорва́лось».

– Его сердце? – услужливо подсказал шериф.

– Нет, веревку.

Мэлоун махнул рукой бармену и сказал:

– Еще два того же. – Затем обратился к шерифу: – Палмер ждал, что веревка разорвется. Надеялся, что она будет специально перетерта так, чтобы он упал на пол невредимым. Тогда его могли бы перевести в тюремную больницу, откуда за последние полгода было совершено два побега. Пол Палмер должен был бежать, поскольку возлюбленная написала ему, что она в ужасной беде и опасности, – та самая возлюбленная, из-за показаний которой его признали виновным.

Мадлен Старр нужны были его деньги, – продолжил Мэлоун, – но не нужен был сам Пол. Таким образом, убийство ею дяди Брауна преследовало две цели. Оно высвободило деньги Пола и подставило его самого. Используя бедного старого Орло Физерстоуна, Мадлен внушила Лилиан Клэр мысль потребовать с Пола крупную сумму, чтобы у того возникла нужда в наличных. Все шло как по маслу, пока я не спутал карты, добившись для Пола нового судебного разбирательства.

– Наверное, не предполагалось, что у вашего клиента появится такой толковый адвокат, – заметил шериф, потягивая пиво.

Мэлоун отмахнулся от комплимента.

– Может, ему следовало бы выбрать получше. В любом случае Мадлен и ее дядя, доктор Диксон, все уладили. Она отправила записку Полу, чтобы он решился сбежать из тюрьмы. И тогда доктор Диксон сказал Полу, что можно устроить побег с помощью трюка с веревкой. Это выглядело бы так, будто Пол Палмер покончил жизнь самоубийством в приступе депрессии. Только у него был хороший адвокат, и Пол успел ему сказать: «Не разорва́лось».

Мэлоун посмотрел в свой пустой стакан из-под джина и погрузился в молчание.

Зазвонил телефон – кто-то угнал грузовик на Спрингфилдском шоссе, – и шериф ушел. Оставшись один, Мэлоун уронил пару слезинок в свое пиво. Лилиан Клэр вернулась в Чикаго с Орло Физерстоуном, который действительно пригласил ее на свидание, без всякой задней мысли.

Мэлоун напомнил себе, что он совсем не спал, голова раскалывается, и на остаток от сотни Джо можно было просто вернуться в Чикаго. И еще это письмо от банка, вероятно угрожающее повесткой в суд. Он достал его из кармана и вздохнул, вскрывая.

– Придется взглянуть правде в глаза, – сказал Мэлоун бармену. – И принесите мне еще двойной джин-тоник.

Он выпил джин и достал из конверта заверенный чек на пять тысяч долларов с пометкой из банка о том, что Пол Палмер распорядился об оплате. Оно было датировано днем накануне его смерти.

Мэлоун протанцевал к двери, протанцевал обратно, чтобы расплатиться с барменом и поцеловать его на прощание.

– Вы в порядке? – с тревогой спросил тот.

– В порядке? – воскликнул Мэлоун. – Да я счастливый человек!

Более того, он только что вспомнил концовку этой песни. И радостно напевал ее, направляясь по улице к железнодорожной станции:

Когда мимо старой тюрьмы

Я проеду на поезде скором,

То махну лишь рукой и громко скажу:

Я больше сюда не приеду.

Не приеду я больше сю-да!

Мэнли Уэйд Уэллман

Мэнли Уэйд Уэллман (1903–1986) начал сочинять в 1920-х годах, а к 1930-м продавал рассказы ведущим журналам в жанрах хоррора и мистики: «Weird Tales», «Wonder Stories» и «Astounding Stories». В первом журнале у него выходили рассказы сразу в трех сериях одновременно.

В одной серии главным героем был Сильвер Джон, также известный как Джон Исполнитель Баллад, – менестрель из глубинки с гитарой с серебряными струнами. А две другие серии относились к непростому поджанру мистического детектива, сочетающего элементы сверхъестественного с расследованиями Джона Танстоуна, нью-йоркского плейбоя и авантюриста, и с рассказами пожилого судьи Кита Хилари Персиванта. Рассказы этой третьей серии автор сочинял под псевдонимом Ганс Т. Филдс.

Его «Звезда для воина» стала лучшим рассказом года по версии журнала «Ellery Queen’s Mystery Magazine» в 1946 году, опередив рассказ Уильяма Фолкнера, написавшего впоследствии по этому поводу гневное письмо Фредерику Дэннею – главному редактору журнала. Другие значимые награды Уэллмана включают: премию за жизненные достижения от Общества мировых писателей-фантастов (1980) и Общества британских писателей-фантастов (1986), а также Всемирную премию фэнтези за лучший сборник «Ожидание худшего» (1975).

В жанре детектива Уэллман написал романы «Двойная жизнь» (1947) – новеллизацию фильма Джорджа Кьюкора, «Найди моего убийцу» (1947) и «Школа тьмы» (1985), действие которого происходит в научной среде.

Несколько рассказов Уэллмана были адаптированы для телевидения, в том числе «Долина была тихой» – для телесериала «Сумеречная зона» (1961; название для эпизода было изменено на «Тихую долину»), «Над дьяволом не смеются» – для телесериала «Ночная галерея» (1971) и двух эпизодов телешоу «Тушите свет»: «Яма для любопытных» (1951) и «Школа для неговорящих» (1952).

Уэллман сочинил также и комиксы и подготовил первый выпуск «Марвелл» для издательства «Фосетт паблишерс». Когда «Ди. Си. комикс» подали в суд на «Фосетт» за плагиат их персонажа Супермена, Уэллман дал показания против «Фосетт», и «Ди. Си.» выиграли дело после трех лет судебных разбирательств.

Впервые рассказ «Убийство среди фокусников» был опубликован в 1939 году в декабрьском номере журнала «Popular Detective».

Убийство среди фокусников

Секуторис, известный фокусник и иллюзионист, сверкнул белыми зубами между жесткой бородой и щетинистыми усами, улыбаясь гостям. Полный, энергичный и без седины, несмотря на пятьдесят с лишним лет, в вечернем костюме огненного цвета, который ему очень шел, он играл главную скрипку в гостиной Мэджик-Мэнор – своего миниатюрного замка, окруженного морем.

Пятеро гостей, четверо мужчин и женщина, тоже были фокусниками. Четверо из них считались лучшими в профессии после Секуториса. Трое мужчин надели строгие черные костюмы, четвертый – твидовый. На стройной женщине было облегающее шелковое платье лимонного цвета с глубоким вырезом.

– Если есть жизнь после смерти и если мой дух вернется, – продолжил Секуторис дискуссию, – он скажет слово, чтобы дать вам знать.

– Какое слово? – спросил Хью Дрексел.

Молодой Дрексел был газетчиком, а не профессиональным фокусником. Но благодаря своему увлечению трюками он получил работу по написанию мемуаров Секуториса в качестве писателя-призрака[87]. Что, в свою очередь, позволило этому высокому молодому блондину с волевыми чертами лица посещать подобные собрания.

– Я скажу «свободен». «Свободен!» – Звучный голос Секуториса произнес это слово с ликованием. Фокусник помолчал и язвительно добавил: – Наверняка Уиггинс продаст информацию какому-нибудь медиуму в день моей смерти. Вы, остальные, должны будете разоблачить его, если он так поступит.

Мало у кого хватило бы дерзости задеть чувства Аружа – лучшего жонглера огнем[88] в Америке, вспыльчивого смуглого человека, заявлявшего о своем арабском происхождении, хотя ходили слухи, будто он был нью-йоркским беспризорником по фамилии Уиггинс. Именно он не позаботился об официальном костюме.

– Сколько раз, – пронзительно воскликнул Аруж, – я просил не называть меня Уиггинсом?!

– Сотни, – усмехнулся Секуторис без тени смущения. – Но разве это не твое имя?

– Ты сменил свое имя для сцены, не так ли? – с вызовом проговорил Аруж. – А если я назову тебя Деливуком?

– Не возражаю. Деливук – это достойная фамилия в моей родной Венгрии.

Внезапный порыв ветра пронесся над домом, а затем раздался шум больших волн, набегающих на скалу в гавани Беннингтон, на которой располагался Мэджик-Мэнор.

– Этот ветер предвещает бурю, – заметил старый Рохейм.

Худой, лысый и мрачный, как мумия, Рохейм всегда изъяснялся обдуманно и четко. Поговаривали, что он проходил обучение сценической магии у Робер-Удена во Франции. Однако его дружба с Секуторисом вызывала пересуды, поскольку чернобородый «Король наручников» женился, а затем развелся с дочерью Рохейма, которая после этого умерла.

– Если начнется шторм, – сказал Секуторис, гостеприимно улыбаясь, – вы все должны остаться ночевать. Будет небезопасно плыть на катере в такую погоду, в темноте.

– Мы тебя потесним, – пробормотал Стефан Деливук, сводный брат Секуториса.

Более известный как Стефано, Деливук был худым и неприметным и выглядел потрепанным даже в вечернем костюме. Один критик однажды назвал его более искусным, чем Секуторис, хотя тот и затмевал его артистизмом.

– Конечно, мы, мужчины, можем спать где угодно, – продолжил он, – но Кэсси… – Он улыбнулся женщине в лимонном платье, которая кивнула ему.

Кэсси, как ее называли на сцене, была урожденной Зитой Льюиссон. Она была красавицей-цыганкой с облаком черных, как грозовая туча, волос. Хью Дрексел не мог оторвать от нее глаз. Как, впрочем, и Секуторис. Даже жгучий взгляд старого Рохейма порой задерживался на ней.

– Я не могу остаться, – быстро сказала она. – Мне нужно идти, пока не поздно. Одолжи мне катер прямо сейчас, Секуторис.

Тот пожал плечами.

– Погода может и проясниться – это всего лишь начало вечера. Еще полчаса до колдовской полуночи. Как насчет выпивки?

Он щелкнул пальцами в сторону темного алькова. Вокруг ниши вспыхнула бахрома крошечных огоньков, и за ними материализовалась фигура Роже, лысого слуги Секуториса, с подносом, полным коктейлей. Он прошел в гостиную под аплодисменты.

– Старый трюк, – пренебрежительно усмехнулся Аруж, однако взял напиток. – Огоньки, чтобы мы не могли заглянуть внутрь, и отодвинутая панель, из которой появился Роже.

– Верно, – признал Секуторис. – А вот новый.

Он взял колоду карт из серванта и выбрал королей и тузов.

– Не трогай, – произнес он. – А то скажешь, что я пометил. Подумай о карте, Уиггинс, просто подумай.

Перетасовав восемь карт, Секуторис положил их «рубашкой» вверх на середину стола.

– Теперь коснись четырех, – велел он.

Аруж, пренебрежительно поморщившись, так и сделал. Секуторис убрал указанные им карты.

– Теперь еще две, – добавил Секуторис, и осталось две карты. – И еще одну, – продолжил он и в третий раз убрал карту, к которой прикоснулся Аруж. На столе лежала одна карта.

– О какой ты подумал? – спросил он.

– Туз червей, – пробормотал Аруж.

Секуторис медленно перевернул оставшуюся карту лицевой стороной вверх. Это был туз червей.

– Десять долларов за этот фокус, – предложил Стефано.

– Я бы не дал за него ни цента, – усмехнулся Аруж.

– Уиггинс не дал бы ни цента, даже чтобы увидеть, как в Верховном суде играют в солдатиков, – заметил Секуторис, посмеиваясь, затем покачал головой в ответ на вопрос Стефано. – Не продается, старина. Я завещал тебе все свои вещи, включая фокусы. Подожди, пока я не умру.

– Стефано очень нужны новые трюки, – шепнул Дрексел Кэсси, – но Секуторис не поможет, даже с этим маленьким приемом.

– И он все упоминает о смерти, – прошептала она. – Перешел бы от слов к делу.

– Он вам не нравится, верно? – спросил Дрексел.

Она кивнула:

– Я ушла из его шоу, потому что он стал слишком… дружелюбным. Теперь он опять взялся за старое.

В ее прекрасных темных глазах мелькнуло презрение.

Секуторис, не замечая, что его обсуждают, отпирал дверь шкафа[89].

– Хотите посмотреть на мой аппарат для шоу в новом сезоне? – предложил он гостям и, зайдя внутрь, начал снимать с полки сверкающие вещи.

С внезапным смехом Аруж бросился вперед, захлопнул дверь шкафа и торопливо повернул ключ. В его глазах светился озорной восторг.

– Ну, Секуторис! – крикнул он. – Ты мастер побега – посмотрим, как ты убежишь отсюда!

Изнутри донесся настойчивый стук.

– Открой, – приглушенным тоном попросил Секуторис.

– Нет, это ты открой! – Аруж усмехнулся, глядя на присутствующих.

– Тебе это просто так с рук не сойдет, Уиггинс! – зловеще пообещал Секуторис, стуча все громче.

– Послушайте, – вмешался Стефано, – мне небезразличны трюки моего брата. Не хочу, чтобы вы видели, как он убегает.

– Если он сбежит, – заметил Рохейм.

– Еще как сбегу! – прорычал изнутри Секуторис.

– Мы можем дать ему десять минут, – предложил Рохейм.

– Секуторис! – крикнул Аруж, вынимая ключ из замка. – У тебя есть десять минут, чтобы выбраться, – если сможешь.

Они прошли в соседнюю комнату, и маленький жонглер бросил ключ на стол. Интересующиеся в основном своей профессией гости вновь заговорили о работе. Они обсуждали иллюзии, публику, триумфы – как вдруг комната погрузилась во тьму.

– Бурные ветры и волны пережимают эти легкие провода, – объяснил Стефано. – Но он зачем-то все равно построил дом здесь, на скале!

Пытаясь нащупать в темноте выключатель, Дрексел наткнулся на стол и коснулся ключа, который положил сюда Аруж. На секунду ему захотелось шутки ради бесшумно прокрасться в гостиную и освободить Секуториса. Но зачем помогать тому, кто раздражает Кэсси? Дрексел отодвинулся от стола, сунув ключ в карман. «В любом случае шутка удалась», – решил он.

За его спиной кто-то щелкал выключателем. Голоса вокруг жаловались на темноту, и тут наконец стало светлее. Роже вошел в комнату с двумя свечами в подсвечнике, и при этом освещении лица гостей превратились в странные маски.

– Как вы думаете, долго ли не горел свет? – спросила Кэсси, стоявшая рядом с Дрекселом.

Рохейм достал часы и поднес к глазам.

– Секуторис заперт уже по меньшей мере пятнадцать минут, – ответил он и взял подсвечник у Роже. – Где ключ?

– У меня, – ответил Дрексел, и Роже повел их в гостиную.

Свечи отбрасывали на стену и потолок странные пляшущие тени, когда гости столпились возле двери шкафа. Она была по-прежнему заперта на ключ.

– Сдаешься, Секуторис? – ехидно крикнул Аруж.

Из шкафа не донеслось ни звука.

– Наверное, он сбежал оттуда и теперь подстерегает тебя где-то в тени, – предположил Стефано.

Аруж торопливо огляделся, а остальные рассмеялись. Но в смехе их ощущалась легкая нервозность.

– Его не видно, – произнес Дрексел. – Давайте откроем.

Он вставил ключ в замок, повернул – и, как большая бутылка, сорвавшаяся с полки, Секуторис выпал из шкафа и с глухим стуком рухнул лицом вниз…

Из Беннингтона прибыл полицейский катер и остановился около самой двери, потому что прилив покрыл скалу до фундамента Мэджик-Мэнор. Гости маленького замка, собравшись у входа, едва могли разглядеть огни материка. Лил сильный дождь, превращавший волны в черные клубки.

Из кубрика появилась высоченная фигура и шагнула к двери. С огромного дождевика и фетровой шляпы струилась вода.

– Гринстэд, отдел по расследованию убийств, – представился промокший мужчина. – Кому принадлежит этот дом?

– Он принадлежал фокуснику Секуторису, – ответил Стефано. – Это тот, кто умер и по поводу которого я звонил в полицию.

Гринстэд снял свою мокрую шляпу, и они смогли получше рассмотреть его широкий рот, густые брови и нос с горбинкой.

– Здесь есть кто-нибудь из его родных? – спросил он.

Роже повернулся и молча удалился в глубь дома.

– Ближайший родственник – это я, – сообщил Стефано. – Я его сводный брат.

Гринстэд прошел в гостиную и снял простыню с неподвижного тела в углу. Он всмотрелся в бородатое лицо Секуториса, его искаженные черты, пурпурный шрам на горле, измятый красный костюм.

– Задушен, – хрипло заключил он.

Дрексел протянул ему пару соединенных металлических колец, которые лежали на столе.

– Это ножные кандалы из его кабинета, – объяснил он. – Секуторис использовал их в своих выступлениях. Один из них сжимал его шею.

Гринстэд взял кандалы.

– И вы их сняли? – раздраженно воскликнул он.

– Разумеется, я их снял. – Я пытался реанимировать его – делал ему искусственное дыхание.

– И все остальные, конечно, хватали эти кандалы, – проворчал детектив. – Покрыли их отпечатками. Как, по-вашему, я смогу поймать убийцу?

– Убийцу? – удивилась Кэсси, вздрогнув. – Он был убит?

– Нет, леди, – усмехнулся Гринстэд. – Эти железяки просто подкрались к нему сами по себе и ласково обвились вокруг шеи.

В широко распахнутых глазах Кэсси мелькнул страх.

– Я думала, вероятно, самоубийство…

– Невозможно. – Тяжело опустившись на колени, Гринстэд коснулся макушки мертвеца указательным пальцем. – Видите этот синяк? Он не смог бы сам себе его поставить, не нырнув во что-нибудь головой вперед. Нет, кто-то ударил его по голове, затем защелкнул кольцо на горле, и он задохнулся.

Детектив натянул простыню на тело.

– Вы, сводный брат, – обратился он к Стефано, – расскажите мне обо всем.

Пока Стефано говорил, детектив быстро записывал в блокнот. Затем он обошел замок, заглянув во все уголки гостиной, кабинета, кухни-мастерской и комнаты, где иногда спали Секуторис и Роже. Вскоре Гринстэд пригласил в кабинет Дрексела.

– Я начну с вас, – мрачно объявил он.

Дверь закрылась, и они сели. Гринстэд взял телефон и набрал номер.

– Убийство, шеф, – сказал он в трубку, когда ему ответили. – Не вернусь до завтра. Погода отвратительная. – Он повесил трубку и повернулся к Дрекселу. – Этот сводный брат сказал, что вы газетный репортер. Что вы здесь делаете?

Дрексел объяснил, и Гринстэд кивнул.

– Значит, Секуторис был королем наручников? – сказал он после паузы. – Не были ли кандалы подделкой?

Дрексел взял со стола кольца, изучил их и встряхнул.

– Вряд ли, – ответил он. – Секуторис не нуждался в фальшивках. Настоящие кандалы просто падали с него, когда он этого хотел. Похоже, он действительно был нокаутирован, иначе скинул бы и эти.

– Сколько времени нужно фокуснику, чтобы взломать замок?

– От двух минут и дольше, в зависимости от того, насколько он опытный. А Секуторис был лучшим со времен смерти Гудини.

– Сколько времени прошло между тем, как погас свет, и тем, как принесли свечи? – спросил детектив.

– Примерно восемь.

– В это время кто-то отпер дверь шкафа, вырубил Секуториса, нацепил кольцо ему на шею, снова запер дверь и вернулся сюда, – произнес Гринстэд и поджал губы. – Мог ли кто-нибудь, кроме Секуториса, взломать замок, сделать всю работу и снова запереть шкаф в темноте, и так быстро?

– Не знаю.

Дрексел утаил информацию о том, что прежде Кэсси была ассистенткой Секуториса.

– Где вы взяли ключ, чтобы отпереть шкаф?

– Ну, с этого стола, куда его положил Аруж, – ответил Дрексел.

Гринстэд сменил тему.

– Теперь об этом Стефано. С фокусами своего брата он добился бы большого успеха, вместо того чтобы просто сводить концы с концами, да?

– Верно.

Детектив сделал записи в своем блокноте.

– Можете идти, – сказал он и, открыв дверь, позвал Стефано: – Заходите, сводный брат!

Дрексел сел рядом с Кэсси, а Стефано вошел в кабинет. Присутствующие старались не смотреть на прикрытое простыней тело в углу, и их лица при свете свечей были бледными и напряженными. Обрывки беседы чередовались с неловкими долгими паузами.

Наконец Гринстэд снова открыл дверь.

– Позовите того маленького парня, который запер Секуториса! – крикнул он. Аруж встал и шагнул в кабинет.

После ухода Аружа снова воцарилось молчание.

– Вы не видели мой новый фокус с портсигаром? – неожиданно спросил Рохейм, и все вздохнули с облегчением, благодарные за отвлечение от мрачных мыслей.

Худой старый иллюзионист вытащил из кармана серебряный портсигар и передал его для осмотра.

– Кто-нибудь мог бы одолжить мне сигарету? – произнес он.

Кэсси протянула ему длинную фиолетовую сигарету с золотым тиснением. Рохейм зажал ее между двумя половинками портсигара и коснулся кончиком свечи, стоявшей на столе.

– А теперь затяжка, – сказал он, и из портсигара вырвалось облачко дыма. – И еще одна, – добавил он, и снова возникло облачко.

– Хитро! – воскликнул Стефано, забыв о своем страхе. – Я дам вам пять долларов за трюк.

– И я приму, – отозвался Рохейм. – Я нарисую для вас схему корпуса, покажу секретные мехи. Но разве у вас не будет всех нужных фокусов, куда лучше, чем этот, ведь брат оставил вам все свои секреты?

– Проклятие, и правда! – воскликнул Стефано.

Дрексел удивился: неужели он действительно об этом забыл?

– Входите, Рохейм, – прогремел Гринстэд, отпустив Аружа.

Воодушевленная трюком старого фокусника, Кэсси заняла место Рохейма и развлекалась с его портсигаром, когда Гринстэд вызвал ее.

Дрексел взял портсигар, оставленный на столе. Он изучил его, надеясь обнаружить скрытный механизм, а затем внимательно осмотрел фиолетовую сигарету. Она показалась такой же экзотической, как сама девушка. Дрексел сделал затяжку. Табак был слегка приправлен розовыми духами.

Гринстэд вызвал слугу Роже последним.

– Скучали по мне? – спросила Кэсси, стараясь выглядеть веселой, когда села рядом с Дрекселом.

– Очень. – Он ткнул тлеющий кончик сигареты в пепельницу.

– Вам не нравятся мои модные сигареты? – поинтересовалась она, а потом рассмеялась. – Признаться, мне тоже. Они просто для форсу.

Дрексел поймал косой неприязненный взгляд Рохейма и поразился этой вспышке враждебности. Рохейм ревнует? Дрексел знал, что любовь стариков порой самая яростная, потому что безнадежная.

Из кабинета вышел Гринстэд с конвертом в руке.

– Подойдите поближе, – велел он. – Вот завещание Секуториса. Можно прочитать его прямо сейчас, а не ждать всяких юристов. Я должен раскрыть это дело.

Его тон был грубовато-официальным, когда он сел за стол. Два мерцающих пламени от свечей рисовали причудливые фигуры на стенах, словно там собрались призраки.

– Роже достал это для меня из сейфа, – сообщил Гринстэд, кивнув на конверт. На нем было написано:

«В случае моей смерти условия моего завещания, прилагаемого к настоящему документу, должны быть зачитаны вслух моему сводному брату Стефану Деливуку, моему доверенному слуге Аарону Роже и мисс Зите Льюиссон в присутствии ответственных свидетелей».

– Что его завещание делает в этом морском курятнике? – усмехнулся Дрексел.

– Это копия, сэр, – пояснил Роже. – Оригинал, конечно, находится у его нью-йоркских адвокатов.

Гринстэд разорвал конверт и вытащил сложенный лист бумаги.

Дрексел, устроившись в кресле около полуоткрытой двери шкафа, посмотрел вниз, в темную нишу, где Секуторис встретил смерть. Его внимание привлекло светлое пятнышко на полу. Он быстро огляделся. Все остальные слушали, как Гринстэд читал официальное вступление к завещанию. Рука Дрексела потянулась вниз, пальцы нащупали предмет и вытащили его.

Это был окурок фиолетового цвета с золотым тиснением и ароматом розы!

Дрексел не осмелился посмотреть на Кэсси или остальных. Гринстэд монотонно зачитывал копию завещания:

«Все мое имущество, за исключением конкретного наследия, упомянутого ниже, я завещаю своему сводному брату Стефану, известному как Стефано; в частности, передаю ему все устройства, используемые в моих сценических фокусах и иллюзиях, с моими запечатанными блокнотами, содержащими описания их использования».

Дрексел еще держал окурок, который Рохейм использовал в фокусе с портсигаром. Украдкой он сравнил его с тем, что нашел в шкафу. Они были идентичны, за исключением того, что второй был испачкан красной помадой – помадой Кэсси.

Она выкурила сигарету и обронила окурок в шкаф, в котором умер Секуторис. И Кэсси знала приемы Секуториса по взлому замков!

По спине Дрексела пробежал холодок, когда он сунул окурки в карман пиджака. Он почти не вслушивался в хриплый голос Гринстэда, пока его вдруг не поразила одна фраза:

– «Я завещаю Зите Льюиссон, известной как Кэсси, Мэджик-Мэнор, расположенный на скале в гавани…»

– Подождите! – резко перебил его Стефано. – Почему, Кэсси, мой брат оставил тебе дом?

– Если уж и ты не знаешь… – усмехнулся Аруж.

– Какое вы имеете право?!! – воскликнула Кэсси, и Дрексел начал подниматься со стула.

– Тихо! – призвал к порядку Гринстэд и продолжил: – «Аарону Роже я завещаю сумму в пятьсот долларов, и если он предъявит какие-либо еще претензии к моему имуществу, ссылаясь на родство или иные обстоятельства, я прошу вскрыть прилагаемый запечатанный документ и обнародовать его содержание. Если он согласится с условиями данного завещания, тогда я прошу, чтобы указанную бумагу сожгли нераспечатанной».

– Где бумага? – официальным тоном спросил Аруж.

– Вероятно, с оригиналом завещания, – ответил Гринстэд. – Мы разберемся с этим позднее.

– Нет! – Роже вскочил. Он был бледным. – Я призываю всех в свидетели того, что я принимаю условия! Пусть бумага будет сожжена.

– На вашем месте, – сказал детектив, – я бы и не пытался ничего утаивать.

– Тогда я расскажу вот что, – задыхаясь, пробормотал Роже. – Этот запечатанный документ касается моего рождения. Это секрет, и Секуторис заставлял меня делать все, что хотел, угрожая раскрыть его. – Он повысил голос: – Моя мать достаточно настрадалась и без…

– Похоже на мотив убийства, – заметил Стефано, и Роже, замолчав, злобно уставился на него.

– Позвольте мне сделать собственные выводы, – произнес Гринстэд, складывая документ. – Таково его завещание. Кто-нибудь хочет что-нибудь добавить?

– Да, – кивнул Рохейм, поднимаясь. И наставил свой костлявый указательный палец на Дрексела. – Обыщите этого человека! – Все дружно обернулись. – Я видел, как он поднял что-то с пола шкафа и спрятал в карман. Секуторис умер в этом шкафу. Если мистер Дрексел что-то нашел, он должен это предъявить.

– Вам показалось, – возразил он.

– Если вы что-то нашли, то отдайте! – велел Гринстэд.

Дрексел позволил детективу обыскать его карманы и вытащить два окурка. Глаза Рохейма сверкнули.

– Они принадлежат Кэсси, – вставил Аруж, вытянув тонкую шею, чтобы лучше видеть.

Дрексел сделал слабую попытку оправдаться.

– Ну, я восхищаюсь Кэсси, – произнес он, чувствуя себя глупо. – И хотел оставить себе сувенир…

– Полагаю, он взял его из портсигара Рохейма, – сообщил Стефано, указав на один окурок. – На другом есть помада. Наверное, она его выкурила.

– Тогда она, очевидно, уронила его в шкафу, – заявил Рохейм.

Щеки Кэсси вспыхнули.

– Ничего подобного я не делала! – возмутилась она. – Я курила повсюду, но не приближалась к шкафу. Только когда Секуторис зашел и когда он… – она запнулась, – выпал.

– Вы действительно считаете, что она сумела бы одолеть такого сильного мужчину, как Секуторис? – спросил верный Дрексел.

– Он был ошеломлен, – напомнил Гринстэд. – Она могла бы нанести удар этими железяками – они достаточно крепкие, чтобы нокаутировать и боксера Джо Луиса. – Он посмотрел на шкаф. – Странно, я не заметил там этот окурок.

– Почему мой брат завещал тебе дом? – снова требовательно спросил Стефано у Кэсси.

– Мы с ним когда-то дружили. – В ее голосе звучало раздражение. – Он мечтал о тихом местечке, где можно было работать над новыми фокусами, отдыхать и устраивать вечеринки. Я помогала ему проектировать Мэджик-Мэнор. Ему не хватало денег, и я одолжила достаточно, чтобы начать строительство. Он не сумел вернуть мне долг сразу – вы знаете, как деньги утекали у него сквозь пальцы, – и включил меня в свое завещание.

– Если вы дружили, почему ты покинула его шоу? – Глаза у Стефано блестели.

– Он… – Кэсси запнулась, смутившись, – ну, он всегда предлагал… он пытался заставить меня выйти за него замуж…

– Не оскорбляй моего покойного брата! – яростно крикнул Стефано. И обратился к Гринстэду: – Почему бы вам не арестовать ее?

Дрексел больше не мог сдерживаться. Он прыгнул на Стефано и ударил его кулаком в подбородок. Обвинитель Кэсси пошатнулся, затем опомнился и бросился на Дрексела. Однако пропустил удар и упал на колени после еще одного тумака. Когда он поднялся, Гринстэд быстро встал между ними и схватил двоих мужчин за воротники, словно бойцовых собак, и удерживал их, несмотря на сопротивление, на расстоянии вытянутой руки.

– Дрексел – ее сообщник, – прохрипел Стефано. – Он ревновал…

– Ты дешевый мошенник! – крикнул Хью Дрексел. – Ты вешаешь это на Кэсси, потому что она сказала правду о твоем приставучем брате!

– Прекратите! – велел Гринстэд. И развел их в противоположные стороны. – Еще одна такая сцена, и я уложу вас обоих, – не думайте, что я не смогу! – Он повернулся к Кэсси. –  Если вы не сумеете объяснить эту историю с окурками, мне придется задержать вас.

– Не произносите ни слова, Кэсси, – поспешно посоветовал Дрексел. – Пусть за вас говорит адвокат. Гринстэд, вы уверены, что дверь шкафа нельзя было открыть без ключа?

– Так это выглядит, – кивнул Гринстэд. – А что?

– Ну, когда погас свет, я взял ключ. И не выпускал его из рук, пока он снова не оказался в замке. Если вам нужно кого-нибудь арестовать, арестуйте меня!

Дрексел размышлял, когда Гринстэд, уставший после часа бесплодных расспросов, оставил его одного в кабинете. Сидя за письменным столом, он уставился на полки с наручниками и другими предметами, на фотографии Гарри Гудини, иллюзиониста Гарри Келлара и фокусника Буатье де Кольта в рамках, на трепещущий огонек свечи на столе перед ним.

Он не признал вину и не проявил достаточной настойчивости, доказывая свою невиновность. Он выиграет для Кэсси хотя бы несколько часов, чтобы она успела выстроить линию защиты, прежде чем приступит к самозащите.

«Но как, – думал он, – дверь шкафа могла быть открыта, а Секуторис убит?» Единственный вариант – кто-то быстро и вслепую взломал замок. До Секуториса можно было добраться лишь одним способом.

Или нет?

«Дурак!» – обругал себя Дрексел.

Это был дом фокусника. Если Секуторис сам его проектировал, то, несомненно, дом был устроен как большой шкаф с секретами, ловушками, замаскированными выходами и тому подобным. Та темная ниша, откуда появился Роже с коктейлями, должна была послужить подсказкой.

Дрексел встал, взял свечу и шагнул к стене, отделявшей кабинет от гостиной. И начал по ней постукивать.

Судя по звуку, стена была сплошной. Дрексел добрался до задней части шкафа, и в этом месте, разумеется, стена оказалась полой и зазвучала глухо. Дрексел осмотрел ее сначала вплотную, а затем с расстояния в два шага.

Он увидел, что обои были уложены вертикальными полосками шириной около сорока пяти дюймов. И опять стал постукивать – по каждой полоске в задней части шкафа. На протяжении одной полоски – ни больше ни меньше – стена отзывалась глухо. Дрексел потрогал ее края. Эта полоска не перекрывала другие слева и справа, но имела небольшой зазор, похожий на черную линию, нарисованную чернилами.

Вытащив перочинный нож, Дрексел вонзил лезвие в линию. Оно вошло в обои на глубину в четверть дюйма. Он ткнул пальцем в получившееся отверстие. Там была не штукатурка, а стеновая панель, которая, вероятно, покрывала деревянный каркас, предназначенный для безопасного перемещения.

Вероятно, здесь находится тайный ход в шкаф. Прямо как в триллере. Только фокусник мог придумать его и построить. Именно через этот ход убийца… Но кто был убийцей?

Кэсси помогала проектировать Мэджик-Мэнор. Она наверняка знала об этой панели, но Дрексел решительно отбросил эту мысль. Роже, конечно, тоже знал. Очевидно, и Стефано, и Рохейм. Может, секретом поделились и с Аружем, или он, например, сам догадался, как и Дрексел.

Он снова посмотрел на панель, тщетно пытаясь найти кнопку, выступ, где скрывалась бы пружина, или достаточно широкую щель, через которую можно было бы заглянуть внутрь. Единственными отметинами были два темных пятна неправильной формы, они могли появиться от частого надавливания потными ладонями. Они как раз находились на высоте плеч. Дрексел надавил на них, но без результата.

Дверь гостиной открылась, и он повернулся к вошедшим Гринстэду и Рохейму.

– Что вы задумали? – поинтересовался детектив.

Дрексел нетерпеливо поманил его к себе.

– Смотрите, вот как убийца сработал без ключа! Видите, как установлена панель? Секуторис намеревался выбраться этим путем. Но кто-то знал об этом и поджидал его. Он-то и ударил Секуториса, тот привалился спиной к двери шкафа, а потом задушил его с помощью кольца.

Дрексел говорил взволнованно, забыв, что его подозревают в том самом преступлении, которое он описывает.

Гринстэд наклонился пониже, все осмотрел и кивнул.

– Вы все знаете об этом секретном ходе, не так ли? – спросил он, и забывчивость Дрексела улетучилась.

– Да, – вздохнул он. – Полагаю, в Линкольна стрелял тоже я.

Рохейм положил свою костлявую руку на мощное плечо детектива.

– Если мистер Дрексел знает, то разве не могли узнать и остальные? – произнес он. – Позвольте мне испробовать свой метод.

– Этот старик утверждает, что он гипнотизер, – объяснил Гринстэд Дрекселу, – и что под его чарами любой скажет правду. Не хотите ли попробовать, чтобы доказать свою невиновность?

– Разумеется, нет, – презрительно ответил Дрексел.

– Другие согласились, – многозначительно заявил Рохейм детективу. – Позвольте начать с Кэсси.

– Ладно, – кивнул Гринстэд.

Дрексел начал возражать, но вскоре замолчал, уставившись на причудливые тени в углах кабинета. Зачем Кэсси согласилась на гипноз? Почему Рохейм так настойчиво предлагал свою помощь? Дрексел не знал ответов.

Через несколько секунд в кабинет под руку с Рохеймом вошла Кэсси. Судя по ее медленным, механическим движениям и застывшему выражению лица, она уже была в трансе. Следом за ними шли Гринстэд с Аружем и Стефано.

– Кэсси, – монотонно проговорил Рохейм, – ты меня слышишь?

– Да, – прошептала она.

– Тебе знако́м этот дом?

– Я помогала его проектировать.

– Ты помнишь шкаф, где нашли тело Секуториса?

– Да.

– Сколько ходов ведет в этот шкаф, Кэсси?

– Два, – выдохнула она. – Один видимый, а второй скрытый.

Кто-то ахнул. Гринстэд жестом призвал к тишине.

– Ты знаешь скрытый ход, Кэсси?

– Да.

– Покажи нам.

Она медленно повернулась лицом к стене, где была панель, и направилась к ней. Рохейм не отставал от нее. Кэсси положила свои тонкие руки на темные пятна и провела вверх по стене. Панель поднялась, как оконная рама, и исчезла в углублении под потолком. Открылась внутренняя часть шкафа.

Рохейм щелкнул пальцами около уха Кэсси и пронзительно свистнул. Она глубоко вздохнула, словно просыпаясь. Уставилась в черную нишу. Закричала и через секунду, побелев, рухнула на пол. Рохейм с торжествующим видом повернулся к Гринстэду.

– Ну? – усмехнулся он. – Разве она невиновна?

Дрексел выскочил вперед и поднял Кэсси. Держа ее на руках, он яростно уставился на гипнотизера.

– Занавес! – бросил он и уложил Кэсси на диван.

Аруж схватил со стола графин с вином, и Дрексел влил немного в рот Кэсси. Она застонала и пошевелилась, а потом открыла глаза.

Дрексел повернулся к Рохейму и гневно выпалил:

– Твой крик про окурки не подействовал, поэтому ты ввел ее в транс! Конечно, придя в себя и заглянув в этот темный шкаф, она упала в обморок! Любая переутомленная женщина упала бы. Если ты знал, что она скажет правду под гипнозом, почему не спросил ее прямо, не она ли убила Секуториса?

Дрексел угрожающе навис над стариком. Рохейм посмотрел на него; он был напряжен, но не от страха.

– Ты знал, что она оправдается, – продолжил Дрексел, – и не мог этого допустить. Потому что ты сам убил Секуториса!

Рохейм покачал головой.

– Нет, – медленно и с вызовом ответил он.

Кэсси села.

– Посмотрите, – тихо пробормотала она. – Тело исчезло.

Все взгляды устремились в угол, где лежал мертвый Секуторис. Сейчас там была лишь смятая простыня.

– Свободен! – внезапно раздался ликующий возглас. – Свободен!

И из тени выступила фигура – крепкая, солидная, в вечернем костюме цвета пламени.

– Можно войти? Хотя странно – просить разрешения войти в собственную гостиную.

Тогда они все поняли. Это голос Секуториса звучал из уст облаченного в пламя видения. Между щетинистыми усами и бородой мелькнули белые зубы. В сверкавших глазах отчетливо читалась издевка.

Присутствующие, похолодев, отпрянули от призрака. Дрексел схватил Кэсси за руку и крепко сжал. Рохейм начал бормотать молитвы.

– Вам интересно, почему я здесь, – продолжал голос Секуториса. – Еще вам любопытно, кто меня убил. Хотя один из вас точно знает. Не хочет ли этот человек сознаться, прежде чем я расскажу?

Все молчали. Сверкавшие глаза призрака остановились на Аруже.

– Не жалеешь, что запер меня, Уиггинс? Твой вечер был испорчен, и ты, в конце концов, меня не унизил. Я совершил самый зрелищный побег в своей карьере. Но ты не дал бы мне ни цента и за этот трюк, верно, Уиггинс?

– Не называй меня Уиггинсом! – крикнул Аруж.

Ответом стал тихий смешок. Бледное бородатое лицо обернулось к Дрекселу.

– Сомневаешься? – спросил голос Секуториса. – Ты действительно пытался помочь мне с этим искусственным дыханием? Или только, скажем так, тянул время?

– Я сделал все что мог, – прошептал Дрексел пересохшими губами. – Хотя этого оказалось мало.

– Да, мало.

Взгляд призрака скользнул к Кэсси.

– Все еще боишься, дорогая?

– Никогда я тебя не боялась, Секуторис. – Она говорила уверенно, но крепко держалась за руку Хью Дрексела. – Только отвергала.

– Отвергала? – Казалось, ему было неприятно это слышать. – Ты затаила на меня злобу?

– Не на мертвого.

Призрак грустно улыбнулся и устремил взгляд на Рохейма.

– Ты стар, – мягко проговорил он. – Ты готов расстаться с жизнью?

– Я не убивал тебя, – громко сказал Рохейм.

– Почему же ты сделал все, чтобы подставить Кэсси?

Рохейм посмотрел в глаза Секуторису.

– Моя дочь умерла, потому что ты ее бросил. Мог ли я хорошо относиться к этой другой женщине, в которую ты влюбился? – На его виске пульсировала жилка. – Я пытался сделать ее виновной, подбросив окурок и заставив под гипнозом раскрыть тайну шкафа. – Голос старика задрожал. – Я… я ее ненавидел. Я хотел… причинить ей боль. Но я не убивал тебя.

Теперь все взгляды были устремлены на Стефано.

– Брат, ты рад, что унаследовал мои трюки?

– Н-нет, – пробормотал Стефано с несчастным видом.

– Хватит ломать комедию!

Голос Секуториса утратил насмешливый оттенок и приобрел стальную твердость. Сверкавшие глаза властно смотрели на присутствующих. И, словно под порывом ледяного ветра, люди прижались плотнее друг к другу. Секуторис вытащил из-за спины правую руку. Он сжимал два металлических кольца.

– Сегодня эти железки подвели меня. Но больше не подведут.

Одно кольцо раскрылось в его руке, как пара челюстей.

– Мне известно, кто убийца, и он знает, что я знаю! – прогремел голос Секуториса. – Убийца будет задушен – и не вернется из мира мертвых!

Пламя свечи дрожало, на стене и потолке мелькали тени.

– Сейчас! – проревело существо в одежде огненного цвета.

Рука подняла кольцо. Секуторис сделал шаг вперед. Второй.

Затем раздался крик. В воздухе замелькали чьи-то ноги и руки. Гринстэд удовлетворенно кивнул и протиснулся вперед. В его огромных руках корчился и трепетал Аруж.

– Нет, нет! – завопил обезумевший от страха жонглер. – Не отдавайте меня ему!

– Значит, это совершили вы, – заявил ему Гринстэд.

– Я не мог больше выносить его оскорблений! – Аруж развернулся, вцепившись в пиджак детектива. – Однажды он запер меня в этом шкафу на час, а потом, смеясь, выпустил через панель. Он забыл – а я помнил. – Его слова хлынули бурным потоком. – Заперев его нынешним вечером, я знал, что он выключит свет с помощью секретного выключателя внутри шкафа. Когда он это сделал и вышел в кабинет за панелью, я ждал его там с дубинкой, а потом защелкнул кольцо…

Он рухнул, едва не потеряв сознания. Гринстэд усадил его в кресло.

– Моя работа выполнена, – произнес мужчина в одежде цвета пламени уже другим голосом. Он отклеил бороду, усы и снял парик со своей лысины.

– Роже! – хором воскликнули все.

– Да, – кивнул Гринстэд. – Роже рассказал мне, как дублировал своего хозяина в трюках с побегами и тому подобным, в гриме, в нужном костюме и копируя его голос. В общем, я попросил его помочь. Когда он выступил с этими кольцами, я стоял сзади и наблюдал. Все вы были сильно напуганы, но лишь маленький Аруж попытался бежать. И я схватил его.

Присутствующие одновременно начали что-то говорить, бурно жестикулируя. Все, кроме Кэсси и Дрексела. Они подошли к окну – он обнимал ее за плечи – и увидели, что с рассветом шторм стих.

Возможно, это Гарри Гудини, желавший передать особое кодовое слово из загробного мира, вдохновил на подобную мечту Секуториса. Бесси Гудини, вдова Гарри, ждала шесть лет, надеясь услышать девичью фамилию своей свекрови на спиритическом сеансе. Но так и не услышала.

Мэджик-Мэнор приютил своеобразных гостей, но всякое сборище фокусников немного пугает наблюдателей, не имеющих отношения к их мирку. Спросите хотя бы администратора отеля, принимавшего слет фокусников! И если вы увидите человека в смирительной рубашке, свисающего вниз головой с какого-нибудь здания и отчаянно пытающегося освободиться, – это верный признак того, что в городе проходит слет фокусников. Отведите взгляд, перейдите на противоположную сторону улицы и вспомните о Секуторисе – тут тоже может произойти «убийство среди фокусников»!

Корнелл Вулрич

Заслуженно прославившийся как один из талантливейших создателей триллеров XX века, Корнелл (Джордж Хопли) Вулрич (1903–1968) за свою долгую и плодовитую писательскую карьеру пробовал себя во многих литературных жанрах.

Его первый роман «Плата за вход» (1926) был написан в романтическом жанре, как и второй, «Дети Ритца» (1927), получивший премию в размере 10 000 долларов (ошеломительная по тем временам сумма) от журнала «College Humor magazine» и компании «First National Pictures», которая два года спустя сняла по роману фильм. Следующие четыре книги Вулрича также были написаны в романтическом жанре и стали так популярны, что критики сравнивали его с Ф. Скоттом Фицджеральдом.

В 1920–1930-х годах журналы охотно покупали прозу Вулрича в самых разных жанрах, включая юмористические произведения, вестерны, приключенческую литературу и, наконец, с 1934 года – подлинный конек – истории в жанре нуара, за которые его по праву почитают и сегодня. Многие из его лучших произведений, которые он сочинял под своим настоящим именем Корнелл Вулрич и под псевдонимами Уильям Айриш и Джордж Хопли, легли в основу кинофильмов, в том числе «Невеста была в черном» (1940, экранизировано Франсуа Трюффо в 1967), «Леди-призрак» (1942, написано под псевдонимом Айриш, экранизировано в 1944), «Это должно было быть убийство» (1942, экранизировано Альфредом Хичкоком под названием «Окно во двор» в 1954), «Черное алиби» (1942, экранизировано под названием «Человек-леопард» в 1943), «Черный ангел» (1943, экранизировано в 1946) и «У ночи тысяча глаз» (1945, экранизировано в 1948).

Романы и повести в жанрах нуара и триллера, которые Вулрич создавал в течение четырех десятилетий, принесли ему заслуженную славу одного из величайших мастеров криминального жанра, однако он сочинял и детективные истории с детально продуманными сюжетами. Вулрич написал три рассказа на тему «тайны запертой комнаты»: «Пронзительный смех» (1938), название у которого лучше, чем сюжет; «В комнате что-то не так» (1938), ставший образцом мастерства и опубликованный в «Golden Age Detective Stories»; и данная история, интригующая с самого начала и, возможно, самая захватывающая в его писательской карьере.

Рассказ «Убийство в автомате» был опубликован в 1937 году в августовском номере журнала «Dime Detective Magazine»; впервые в составе сборника был напечатан в книге «Ночная паутина» (Нью-Йорк, «Харпер и Роу», 1971).

Убийство в автомате[90]

Нельсон протиснулся в заведение через вращающуюся дверь в сорок минут первого ночи, его коллега Сарецки следовал за ним. Они отошли в сторонку и оглянулись. Место выглядело забавно. Почти на всех маленьких белых столиках стояли порции еды, но за ними никто не ел. В углу собралась целая толпа, плотная и жужжащая, как пчелиный рой. Один или двое забрались на стулья, по-журавлиному вытянув шеи и пытаясь увидеть поверх голов тех, кто находился впереди.

Толпа расступилась, и сквозь нее протиснулся полицейский.

– Отойдите назад! Отойдите от этого стола, вы все! – велел он. – Здесь не на что смотреть. Человек умер, вот и все.

Он встретил двух копов на полпути между толпой и дверью.

– Вон там, в углу, – пояснил он. – Несварение желудка, я полагаю. – И пошел с ними.

Толпа снова расступилась, теперь уже перед троими.

На стуле перед одним из маленьких белых столиков сидел мертвец, рядом были врач скорой помощи, санитары и менеджер заведения.

– Мертв? – уточнил Нельсон у врача.

– Да. Мы приехали слишком поздно. – Он шагнул ближе, чтобы никто из толпы не подслушал. – Лучше отправить его в морг и сделать вскрытие. Думаю, все дело в его еде. У него на подбородке белая полоска, а под лицом недоеденный сандвич, приправленный, возможно, чем-то не тем. Вот почему я связался с вами. Спокойной ночи, – любезно произнес врач и принялся прокладывать себе локтями путь из толпы, а двое санитаров последовали за ним.

На улице машина скорой помощи громко лязгнула колесами, свернула за угол и умчалась прочь.

Нельсон сказал полицейскому:

– Подойди к двери и никого отсюда не выпускай, пока мы не найдем тех троих, кто сидел с ним за этим столом.

– Наверху есть небольшой балкон, – сообщил менеджер. – Может, перенесем его туда, чтобы не оставлять тут у всех на виду?

– Да, скоро перенесем, – кивнул Нельсон, – но не сейчас. – Он посмотрел на стол. На нем было четыре порции еды, по одной с каждой стороны. К двум из них едва притронулись. Третья была съедена, и остались только грязные тарелки. Четвертая же была скрыта распростертой на ней фигурой: одна рука вытянута, а другая безвольно свисает вниз.

– Кто тут сидел? – спросил Нельсон, указав на одну из недоеденных порций. – Будьте добры, сделайте шаг вперед и назовите себя.

Никто не пошевелился.

– Вы, – Нельсон повысил голос, – отсюда не выйдете, пока у нас не появится возможность допросить троих человек, сидевших с ним за столом в то время, когда все произошло.

Какой-то мужчина начал пятиться из толпы. Женщина, минуту назад громко заявлявшая о своем желании вернуться домой, обвинительно указала на него пальцем:

– Вот он… вот этот человек там сидел! Я отчетливо его помню. Он врезался в меня со своим подносом как раз перед тем, как сесть.

Сарецки взял мужчину за руку и вывел вперед.

– Никто не причинит вам вреда, – сказал Нельсон, увидев его бледное лицо. – Только не усложняйте дело.

– Никогда раньше я не видел этого человека, – заныл мужчина, словно его уже обвинили в убийстве. – Я просто сел на первый свободный стул… – Не желая страдать в одиночку, он указал на кого-то в толпе: – Он тоже был за столом! Если уж задержали меня, так задержите и его!

– Именно это мы и собираемся сделать, – сухо произнес Нельсон. – Подойдите сюда, – велел он новому свидетелю. – Итак, кто ел спагетти справа от него? Как только мы это выясним, остальные смогут пойти домой.

Собравшиеся возмущенно оглядывались в поисках непослушного свидетеля, из-за которого их задержали. Но на сей раз никто не смог с уверенностью показать на него. Наконец вперед протиснулся уборщик в белой униформе и обратился к Нельсону:

– Он вышел из заведения сразу после случившегося. Я взглянул на этот стол за минуту до того, как все произошло, и он уже закончил есть, ковырял в зубах и просто занимал место.

– Ну, он не так хитер, как полагает, – заметил Нельсон. – В любом случае мы его разыщем. Остальные могут освободить помещение. И не называйте полицейскому около двери фальшивые фамилии и адреса, а то наживете себе неприятности.

Помещение быстро опустело: инстинкт самосохранения у большинства людей сильнее, чем любопытство. В заведении остались лишь два соседа по столу умершего мужчины, менеджер, персонал и два детектива.

Прибыл помощник судмедэксперта в сопровождении двоих мужчин и провел краткое предварительное исследование. В это время Нельсон допрашивал двух свидетелей, уборщика и менеджера. И получил кое-какую информацию.

Этот человек был хорошо известен персоналу и считался эксцентричным. Каждый вечер он приходил в одно и то же время, незадолго до закрытия, и всегда брал себе одну и ту же еду – кофе и сандвич с болонской колбасой. Данный заказ не менялся уже шесть месяцев.

Остатки, которые уборщик уносил с того места, где сидел мужчина, всегда были одинаковыми. Менеджер подтвердил это. Примерно неделю назад мужчина даже поднял шум, потому что сандвичи с колбасой закончились еще до того, как он пришел. Менеджер был вынужден напомнить ему, что здесь все продается в порядке живой очереди и нельзя заказывать еду заранее. Человек около разменной стойки, которого также расспросил Нельсон, добавил пару штрихов к портрету посетителя. Другие хорошо одетые клиенты меняли у него по полдоллара, самое большее долларовую купюру. Этот же, в своей потрепанной шляпе и потертом пальто, приносил десять и иногда даже двадцать баксов.

– Значит, скряга, да? – уточнил Нельсон. – Они всегда умирают на куче денег.

Мужчину перенесли, а также убрали недоеденный сандвич.

Помощник судмедэксперта сообщил Нельсону:

– Полагаю, тут дело по вашей части. Я могу ошибаться, но, похоже, этот сандвич приправлен цианидом.

Сарецки, осматривавший одежду мужчины, сказал:

– Его звали Лео Авраам, вот адрес. Между прочим, в правом ботинке у него было спрятано семьсот долларов наличными, а в левом – триста. Хочешь, я пойду туда и все выясню?

– Лучше я пойду, – ответил Нельсон. – А ты останешься здесь и приберешься.

– Ладно.

Вощеная бумага от сандвича осталась лежать под стулом. Нельсон поднял ее, завернул в бумажную салфетку и сунул в карман. От автомата было всего несколько минут ходьбы до дома, где жил Авраам, – старого запущенного здания без лифта.

Нельсон вошел в вестибюль, но нужного имени не оказалось в списке. Сначала он подумал, что Сарецки ошибся или был введен в заблуждение какой-то бумагой, где указывался адрес мужчины. Нельсон позвонил в звонок с надписью «Суперинтендант»[91] и спустился ко входу в подвал. Появилась полная светловолосая женщина в старом свитере и домашних тапочках.

– Не подскажете, в этом доме живет кто-нибудь по фамилии Авраам? – спросил Нельсон.

– Это мой муж – он суперинтендант. Сейчас его нет дома, но скоро должен вернуться.

Нельсон и сам не понимал, почему сразу не рассказал ей о случившемся. Наверное, хотел получить представление об окружении Авраама в обыденной обстановке.

– Можно мне войти и немного подождать? – спросил он.

– Почему бы нет? – равнодушно отозвалась женщина.

Она повела его по пустынному, неосвещенному подвальному коридору, заставленному мусорными ведрами, в желто-зеленую комнату с крошечным газовым фонарем. Каким бы старым ни было это здание, в нем провели электричество. И тут, в подвале, тоже. С потолка свисал шнур, заканчивавшийся пустой розеткой. Он был вне зоны досягаемости. «Этот человек точно был скрягой, – подумал Нельсон. – Разгуливать со штукой баксов в кармане и жить вот так!»

Он не мог не посочувствовать женщине.

К еще большему своему удивлению, Нельсон заметил, что на газовой плите с одной конфоркой в углу кипит кофейник. Он задался вопросом, знает ли она, что каждый вечер муж балует себя закуской с кофе вне дома?

– Как вы думаете, куда он ушел? – поинтересовался Нельсон, усаживаясь в скрипучее кресло-качалку.

– Каждый вечер в это время муж ходит к автомату в двух кварталах отсюда, чтобы выпить кофе, – ответила женщина.

– Но почему он идет и тратит деньги, хотя бы мог выпить кофе прямо здесь, дома?

На ее лице мелькнула искра обиды, но это была подавленная обида, которая давно уже превратилась в смирение. Женщина пожала плечами:

– Для себя ему не жаль. Он говорит, что ходит туда, потому что там светлее. Но на меня и детей не потратит и лишнего цента.

– У вас есть дети?

– Они мои, а не его.

Нельсон уже успел рассмотреть девочку и мальчика помоложе, застенчиво выглядывающих из другой комнаты.

– Что ж, – произнес он, вставая, – жаль, что приходится вам об этом сообщать, но с вашим мужем произошел несчастный случай в автомате, миссис Авраам. Его больше нет.

Выражение усталой апатии сменилось испугом.

– Цианид – что это?

Она тяжело выдохнула, когда он ей сказал.

– Были ли у него враги? – спросил он.

Миссис Авраам ответила с предельной простотой:

– Никто не любил его. Но никто и не ненавидел.

– Вы знаете какую-либо причину, по которой ваш муж мог бы покончить с собой?

– Он? Никогда! Муж крепко держался за жизнь, как и за свои деньги.

«В этом была доля правды, – признал Нельсон. – Скряги нечасто совершают самоубийства».

Девочка боязливо пробралась в комнату, держа за руки за спиной.

– Он… он умер, мам?

Женщина молча кивнула.

– Тогда мы можем это включить? – Девочка протянула руку – она держала электрическую лампочку.

Нельсон был тронут, несмотря на жесткий характер.

– Приходите завтра в полицейское управление, миссис Авраам. Там есть сумма наличных, на которые вы можете претендовать. Спокойной ночи.

Нельсон вышел на улицу и с лязгом захлопнул дверь подвала. Окна рядом с ним вдруг слабо осветились, и стал виден силуэт женщины, стоявшей на стуле.

«Странный дом», – подумал детектив, покачав головой, и побрел по тротуару.

Было уже два часа ночи. В автомате было темно, когда Нельсон к нему вернулся, поэтому он направился в управление. Там допрашивали менеджера и работника, который приготовил сандвичи и выложил их в ячейки торгового автомата.

Капитан, шеф Нельсона, сказал:

– Звонили из лаборатории и сообщили, что в сандвиче полно кристаллов цианистого калия. Также они проверили остатки батона, болонской колбасы, из которых был приготовлен сандвич; нож, разделочную доску и обрезки в мусорном ведре – все это мы им отправили, – и все чисто. В кухне заведения явно не было небрежности. Значит, цианид попал в этот сандвич со стороны покупателя. Он покончил с собой или был убит кем-либо из посетителей.

– Я только что был у него дома, – произнес Нельсон. – Это не самоубийство. Люди не тревожатся о счетах за свет, если собираются свести счеты с жизнью.

– В этом что-то есть, – кивнул капитан. – Мой опыт подсказывает, что скупость – просто извращенная форма инстинкта самосохранения, чрезмерное цепляние за жизнь. Выбор этого средства тоже не в характере скряги. Цианид дорогой, и его не продали бы человеку вроде Авраама просто по его просьбе. Значит, убийство. Вы, парни, должны разыскать третьего соседа Авраама по столу. Сделайте это как можно быстрее.

По тем крохам информации, которые удалось получить у уборщика и двух других соседей Авраама, составили его фотопортрет. Это был плотный смуглый мужчина в светло-коричневом костюме. Он первым занял место за тем столиком и первым закончил есть, но задержался. Время от времени оглядывался через плечо и ковырял в зубах. Около его ног под столом стояла небольшая черная сумка или кейс для образцов. Оба посетителя уверенно на это указывали. Они ударились о сумку, когда садились, и, таким образом, ее заметили.

Наклонялся ли он к сумке после их появления, открывал ли ее и вытаскивал ли что-нибудь оттуда?

Судя по воспоминаниям обоих – нет.

Может, Авраам вставал из-за стола, оставив сандвич на пару секунд без присмотра?

Опять же нет. Все произошло очень быстро. Авраам с шумом развернул сандвич, откусил большой кусок, проглотил, не жуя, пару раз судорожно вздохнул и ничком повалился на стол.

– Значит, сандвич отравили около автомата – я имею в виду место, откуда забирают еду, – а вовсе не за столом, – сказал Сарецки Нельсону наедине. – Наверное, он на минуту отложил сандвич, пока ждал кофе.

– Нет, – возразил Нельсон. – Ты забыл, что сандвич был завернут в вощеную бумагу. Как мог кто-то развернуть его и снова завернуть, не привлекая внимания Авраама? И если мы подозреваем парня с сумкой, а капитан, по-моему, хочет, чтобы мы его подозревали, то он уже сидел за столом и ел, когда пришел Авраам. Откуда он мог заранее знать, за какой стол он сядет?

– Тогда как яд попал на сандвич? Откуда взялся?

– Нам платят за то, чтобы мы выясняли подобные мелочи, – сухо напомнил Нельсон.

– Это не мелочи, – возразил Сарецки.

– Ты рассуждаешь как дилетант. Ты уже довольно давно в полиции и должен знать, как «живучи» привычки, как сложно от них избавиться или скрыть их. Обыватели считают детективную службу чем-то вроде работы фокусника, достающего кроликов из шелковой шляпы. Они не понимают, что все взрослые люди несвободны: они связаны по рукам и ногам крошечными, безобидными привычками и от этого становятся уязвимыми. У нашего третьего соседа есть привычка перекусывать в полночь в общественных местах. У него есть привычка ковыряться в зубах после еды, задерживаться за столом, постоянно оглядываться через плечо. Прибавь к этому плотное телосложение, смуглый цвет лица – и он у нас в кармане! Чего еще ты хочешь – чтобы на него направили прожектор?

Сорок восемь часов спустя сам Сарецки, несмотря на все свои опасения, нашел третьего соседа в другом автомате, с кейсом для образцов и почти в тот же час, и привел на допрос! Уборщик и два свидетеля без колебаний опознали его, пусть даже сейчас он был в сером костюме.

По его словам, его звали Александр Хилл.

– Чем вы занимаетесь? – спросил капитан.

Хилл побледнел. Его кадык дернулся, и мужчина с трудом смог ответить:

– Я… я продавец в фармацевтическом концерне.

– А! – выразительно произнесли двое из трех полицейских. В его кейсе нашлись только зубные порошки, аспирин и лекарства от головной боли.

А Нельсон, обыскав Хилла, решил: «Это слишком просто. И он очень напуган и беззащитен для преступника. Появился здесь без всякой подготовки. Виновный хорошо бы подготовился, все продумал. А на нем лица нет. Поведение невиновного».

– Как получилось, что все клиенты остались на месте в тот вечер, а ты поспешил сбежать? – грозно спросил капитан.

– Не знаю. Это произошло так близко от меня, что, наверное, я… занервничал.

«Это необязательно признак вины», – подумал Нельсон. Но он должен был участвовать в допросе, поэтому набросился на Хилла:

– Ты занервничал, да? Почему? Как ты узнал, что это был не просто сердечный приступ или переедание? Может, ты послужил причиной случившегося?

– Нет! Нет! – воскликнул Хилл. – Я не занимаюсь ничем подобным! Я ничего такого не ношу…

– Так ты знаешь, что это было? – надавил на него Сарецки. – Откуда? Мы тебе не говорили.

– Я… я прочитал об этом в газетах на следующее утро, – пробормотал Хилл. Об этом действительно писали в газетах, признал Нельсон.

– Ты не тянулся к нему за чем-нибудь? Держал руки при себе? – продолжил Сарецки. И затем без паузы добавил: – А как насчет сахара?

Подозреваемый явно терял почву под ногами.

– Я его не употребляю! – жалобно выдавил он.

Сарецки только того и ждал.

– Не ври нам! – крикнул он и замахнулся на подозреваемого. – Сегодня вечером я наблюдал за тобой десять минут, прежде чем подошел. Ты высыпал полсахарницы в свою чашку! – Он ударил Хилла кулаком в челюсть. Бедолага упал вместе со стулом. Собственный страх все глубже топил его.

«Мы пошли не по тому следу, – мысленно повторял Нельсон. – Это просто одно из случайных совпадений. Продавец лекарств случайно сел за тот же столик, за которым Авраам отравился цианидом!» Тем не менее он знал, что не раз и не два к электрическому стулу пристегивали людей за одно лишь подобное совпадение. Присяжные не смогут такое проигнорировать.

Вскоре капитан отвел Нельсона в сторону и шепнул:

– Иди к нему домой и хорошенько поройся там, пока мы держим его здесь. Если сумеешь обнаружить что-нибудь припрятанное – больше нам ничего и не нужно. Он рассыплется, как колода карт. – Он взглянул на съежившуюся на стуле фигуру. – Он пробудет у нас до утра.

«Этого я и опасаюсь, – подумал Нельсон, выходя. – А потом что у нас будет? Ровно ничего». Он был не из тех копов, которые предпочли бы засадить невиновного, чем вообще никого. Нельсон хотел арестовать настоящего преступника – или никого. Последним, кого он видел, был капитан, снимавший пиджак, – действие явно угрожающее, и несчастный Хилл причитал: «Я этого не делал, я этого не делал»…

Хилл был холостяком и жил в маленькой однокомнатной квартирке в Верхнем Уэст-Сайде. Нельсон открыл дверь ключом Хилла, включил свет и принялся на работу. За полчаса он успел перевернуть все вверх дном. И не нашел ни крупинки цианида, ни следа других веществ, кроме тех, что уже были обнаружены в кейсе. Разумеется, Хилл мог что-то приобрести либо через свою фармацевтическую фирму, либо у аптек, с какими сотрудничал. Нельсон отыскал список аптек и прихватил с собой, чтобы проверить на следующий день.

Вместо того чтобы сразу вернуться в управление, он, поддавшись порыву, направился в обход – мимо дома Авраама – и увидев горевший в окнах подвала свет, позвонил в звонок.

Вышла девочка, а за ней ее брат.

– Мамы нет дома, – объявила она.

– Она гуляет с дядей Ником, – сообщил мальчик.

Сестра резко повернулась к нему:

– Мама велела нам никому об этом не говорить!

Нельсон услышал указания, которые миссис Авраам дала детям, так ясно, будто сам находился в то время в комнате:

«Если тот человек снова придет, не говорите ему, что я встречаюсь с дядей Ником!»

В конце концов, дети бесхитростны. Они рассказали Нельсону бо́льшую часть того, что он хотел выяснить, даже не сознавая, что делают.

– Он не совсем ваш дядя, верно?

Вздох удивления.

– Откуда вам известно?

– Ваша мама собирается выйти за него замуж?

Оба согласно кивнули:

– Он будет нашим новым папой.

– Как звали вашего настоящего папу – позапрошлого?

– Эдвардс, – гордо ответили дети.

– Что с ним случилось?

– Он умер.

– В Детройте, – добавил мальчик.

Нельсон задал им еще один вопрос:

– Можете назвать его полное имя?

– Альберт Дж. Эдвардс.

Он дружески подтолкнул их.

– Ладно, дети, идите спать.

Нельсон вернулся в управление и на свой страх и риск послал телеграмму в Бюро демографической статистики Детройта. Сотрудники тем временем все еще жестко допрашивали Хилла, но он пока держался.

– Ничего не нашел, – сообщил Нельсон. – Только этот список аптек, с которыми он сотрудничает.

– Я хочу предъявить ему горсть соды или нечто подобное – притворимся, будто нашли его товар. Погляжу, получится ли расколоть его, – произнес капитан. – Он оказался крепче, чем я предполагал. Поработай сегодня с утра с этим списком аптек. Может, он пытался приобрести у них цианид или что-то в этом роде.

Вскоре капитан приказал тайно вывезти Хилла через черный ход в отдаленный участок, чтобы обойти закон, регулирующий продолжительность содержания арестованного под стражей до предъявления обвинения. Копам не хватало улик, чтобы предъявить обвинение, но отпускать Хилла они не собирались.

Тут Нельсон отмочил штуку, больше удивившую его самого, нежели заключенного. Остановившись в коридоре возле Хилла, ожидавшего «Черную Марию»[92], он шепнул ему:

– Держись крепче, а не то пропадешь!

Но Хилл был слишком измучен даже для того, чтобы осознать его слова.

Утром Нельсон находился в отделении, когда миссис Авраам пришла за деньгами, и с интересом наблюдал за ней. У нее был тот же вид усталой покорности судьбе, что и вечером, когда он сообщил ей печальную новость. Она приняла деньги от капитана, расписалась в получении и безучастно отвернулась, держа их в руке. Капитан, как и собирался, провернул одну из своих маленьких уловок – нарочно удержал одну из стодолларовых купюр, чтобы посмотреть на ее реакцию.

На полпути к двери она с тревогой обернулась и поспешила обратно.

– Джентльмены, тут, вероятно, ошибка! Здесь… здесь сверху стодолларовая купюра! – Миссис Авраам торопливо пролистала пачку. – Они все стодолларовые! – в ужасе воскликнула она. – Я знала, что он прячет деньги в ботинках – по ночам он клал их под подушку, – но думала, может, пятьдесят, семьдесят долларов…

– В его ботинках была тысяча, – сказал капитан, – и еще тысяча зашита в пальто.

Женщина выпустила деньги, ухватилась обеими руками за край его стола и сползла на пол. Им пришлось сбегать за кувшином воды, чтобы привести ее в чувство.

Нельсон задал себе вопрос: что, черт возьми, с ним происходит и какие еще ему нужны доказательства, чтобы убедиться, что миссис Авраам не знала о богатстве мужа? «И все-таки, – сказал он себе, – как ты отличишь настоящий обморок от притворного? В обоих случаях люди закрывают глаза и падают наземь, в чем же разница?»

Нельсон поспал три часа, а потом проверил фармацевтический концерн, на какой работал Хилл. Фирма не занималась цианидами или любыми другими ядовитыми веществами, и у Хилла был хороший послужной список. Нельсон провел утро за просмотром списка аптек, которые делали заказы через Хилла, и снова ничего не обнаружил. В полдень он с этим закончил и вернулся к автомату, где произошло убийство, – не поесть, а поговорить с менеджером. Фактически сейчас Нельсон работал одновременно над двумя делами – официально для капитана и в частном порядке для себя. Узнай об этом капитан, у него бы наверняка случился припадок.

– Не могли бы вы позвать того уборщика, который находился в нашем управлении в ночь убийства? Я хочу забрать его примерно на полчаса.

– Вы же из полиции, – пожал плечами менеджер.

Уборщик переоделся в свою обычную одежду, и они вышли.

– Вы очень помогли нам с опознанием Хилла, четвертого человека за тем столом, – начал Нельсон. – Конечно, я не рассчитываю, что вы запомнили в лицо всех бывавших там посетителей. Они ведь быстро менялись. Однако вот что я попрошу вас сделать. Идите по этой улице до дома номер сто двадцать один – вон он, виден отсюда. Позвоните в звонок для суперинтенданта. Вы якобы ищете квартиру, понимаете? И при этом внимательно присмотритесь к женщине, которая вам откроет дверь. А потом возвращайтесь и скажите, видели ли вы ее в автомате в ночь убийства или в любое другое время. Не глазейте на нее, просто посмотрите.

Это заняло у уборщика немного больше времени, чем рассчитывал Нельсон. Когда он наконец вернулся к нему, ждавшему за углом, то сказал:

– Нет, я никогда не видел ее в нашем заведении, ни в тот вечер, ни в любой другой, насколько помню. Но не забывайте, я не постоянно нахожусь в зале. Она могла бы сколько угодно приходить и уходить, и я бы ее не заметил.

«Но Авраам бы ее заметил, – подумал Нельсон, – если бы она появилась хотя бы раз». Значит, она туда не приходила.

– Почему вы так долго? – спросил детектив.

– Забавно получилось. Там с ней был молодой мужчина, который раньше у нас работал. Он сразу меня вспомнил.

– Да? – Нельсон замер. – Он находился там в тот вечер?

– Нет, уволился полгода назад. С тех пор я его не видел.

– Кем он работал, делал сандвичи?

– Нет, он, как и я, убирал со столов.

Значит, еще одно совпадение. Однако, напомнил себе Нельсон, если одно совпадение было достаточно убедительным, чтобы подставить под удар Хилла, чем хуже второе? В обоих делах – его и капитана – появились теперь свои совпадения. Осталось лишь выяснить, какое из них было неслучайным.

Нельсон вернулся в управление. Ответная телеграмма из Детройта еще не пришла, но он и не ожидал ее так скоро – это дело требовало времени. Капитан бульдожьей хваткой вцепился в Хилла. Они тайно перевезли его в третье место и удерживали по каким-то техническим причинам, не имевшим никакого отношения к делу Авраама. Трюк с содой не сработал, с сожалением сообщил капитан Нельсону.

– Почему? – удивился тот. – Хилл сразу понял, что это не цианид? Думаю, это важный момент.

– Нет, он не понял. Но стал кричать «Убивают!», пока соду не унесли.

– Тогда, если Хилл с первого взгляда не различает цианид и соду, разве это не доказывает, что он ничего не добавлял в сандвич?

– Ты с нами или против нас? – едко спросил капитан. – Проверяй список аптек, пока не выяснишь, где он это взял. И если мы не сможем установить другой мотив, будем считать таковым нездоровое научное любопытство. Он хотел понаблюдать за последствиями приема яда и выбрал для этого первого попавшегося незнакомца.

– Конечно, в автомате – самой заметной и многолюдной точке питания из всех возможных. В месте, где человеческое обращение с пищей сведено к минимуму.

Нельсон намеренно не подчинился приказу, чего никогда прежде не делал, или, точнее, отложил его выполнение. Он вернулся и начал в одиночку наблюдать за входом в подвал дома Авраама.

Примерно через час коренастый мужчина, похожий на иностранца, поднялся по ступенькам и зашагал по улице. Это, несомненно, был «дядя Ник». Будущий муж миссис Авраам и бывший сотрудник автомата. Нельсон без особых усилий проследил за ним, сел в тот же автобус и вышел на той же остановке. «Дядя Ник» направился в банк, а Нельсон – в табачный магазин через дорогу, вдоль которой находились стеклянные телефонные будки, не мешавшие обзору.

Когда мужчина вышел, Нельсон не стал дальше за ним следовать. Вместо этого он сам заглянул в банк.

– Что этот человек сейчас сделал, открыл счет? Позвольте взглянуть на квитанцию.

Мужчина положил тысячу долларов наличными на имя Николаса Крассина – половину суммы, которую миссис Авраам получила накануне в полицейском управлении. Нельсону не нужно было объяснять, что это никоим образом не указывало на то, что Крассин и она имели какое-либо отношение к смерти Авраама. Деньги по праву принадлежали ей как вдове, и, если она хотела разделить их со своим женихом, это не являлось уголовным преступлением. И все же не было ли здесь более сильного мотива, чем «нездоровое научное любопытство», которое капитан приписал Хиллу? Факт оставался фактом: если бы Авраам был еще жив, она бы не получила денег. Они по-прежнему хранились бы в его ботинках и пальто, где миссис Авраам не могла до них добраться.

Нельсон проверил адрес Крассина, указанный им в банке, и, к удивлению, обнаружил, что он настоящий. Либо эти двое были не очень умны, либо невиновны. Он вернулся в управление в шесть часов и узнал, что ему наконец пришла ответная телеграмма из Детройта. «Ордер на эксгумацию получен в соответствии с запросом тчк Альберт Дж. Эдвардс умер в январе 1936 тчк в свидетельстве о смерти указана причина падение со стальной балки во время работы в строящемся здании тчк вскрытие…»

Нельсон дочитал телеграмму, сложил ее и сунул в карман.

– Ты что-нибудь выяснил? – поинтересовался капитан.

– Нет, но я на полпути этому, – ответил он. Хотя, возможно, думал о собственном деле, а не о том, о каком спрашивал капитан.

Нельсон снова вышел, не сообщив, куда направляется. Он добрался до дома миссис Авраам без четверти семь и позвонил.

Маленькая девочка появилась около входа в подвал. При виде его она пронзительно крикнула:

– Ма, он снова здесь!

Нельсон слегка улыбнулся и двинулся в жилые помещения. Повисшая тишина стала такой ощутимой, что ее, казалось, можно потрогать. В комнате вместе с миссис Авраам и двумя ее детьми ужинал и Крассин в рубашке с короткими рукавами. Нельсон заметил, что теперь у них было не только электричество, но и маленькое радио. Но нельзя же арестовывать людей за покупку миниатюрного радиоприемника. Хотя в комнате было тихо, он украдкой провел по радио тыльной стороной ладони и убедился, что передняя часть устройства нагрелась из-за недавнего использования.

– Надеюсь, я не помешал? – спросил Нельсон.

– Н-нет, садитесь, – нервно ответила миссис Авраам. – Это мистер Крассин, друг семьи. Я не знаю вашего имени…

– Нельсон.

Крассин настороженно посмотрел на него.

– Извините за беспокойство, – продолжил Нельсон. – Я просто хотел задать пару вопросов о вашем муже. В какое примерно время с ним случилось несчастье?

– Вам лучше знать, – заметила миссис Авраам. – Это ведь вы сообщили мне о трагедии.

– Я говорю об Эдвардсе из Детройта – клепальщике, который упал с балки.

Ее лицо посерело, словно воспоминание причиняло боль. На лице же Крассина отразилось удивление.

– Примерно в какое время суток? – повторил Нельсон.

– В полдень, – прошептала она.

– Время обеда… Большинство рабочих берут еду с собой из дома. – Он задумчиво посмотрел на хозяйку. Затем сменил тему, воскликнув:

– Этот кофе вкусно пахнет!

Она одарила его странной, натянутой улыбкой.

– Выпейте чашечку, мистер Нельсон, – предложила она. Он заметил, что ее взгляд на мгновение встретился со взглядом Крассина.

– Спасибо, не откажусь, – кивнул он.

Миссис Авраам поднялась с места. Направляясь к плите, она вдруг набросилась на детей:

– Чего вы тут околачиваетесь? Идите спать. Говорю, сейчас же убирайтесь отсюда! – Захлопнув за ними дверь, она несколько секунд стояла спиной к комнате. Острый слух Нельсона уловил слабый щелчок ключа.

Миссис Авраам обернулась и обратилась к Крассину:

– Ник, будь добр, выйди на улицу и посмотри на печь, пока я наливаю кофе мистеру Нельсону. Если жара спадет, все с верхних этажей сразу начнут жаловаться. Проверь ее.

По спине Нельсона пробежал холодок, когда Крассин встал и бочком вышел из комнаты. Но он сам попросил чашку кофе.

Детектив не мог видеть, как миссис Авраам его наливает, – она стояла спиной к нему около плиты. Но он слышал плеск горячей жидкости, видел движения ее локтей, слышал звон кастрюльки, когда она поставила ее на место. Женщина задержалась в таком положении после того, как чашка была наполнена, спиной к нему, примерно на тридцать секунд. Один локоть слегка шевельнулся. Нельсон прищурился. Одно движение локтем – это слишком мало за тридцать секунд.

Миссис Авраам обернулась, шагнула к столу и поставила перед ним чашку.

– Положите сами сахар? – произнесла она почти игриво. – Кто-то любит сластить побольше, кто-то поменьше.

В центре черной дымившейся жидкости виднелось исчезающее кольцо пены.

Было слышно, как где-то снаружи Крассин разгребает печь.

– Выпейте, пока горячий, – предложила миссис Авраам.

Нельсон медленно поднес кофе к губам, а потом поставил чашку на стол.

– Слишком горячо – обжигает губы. Нужно минутку подождать, пока он остынет, – объяснил он. – А как насчет вас? Я не могу пить один. Это невежливо.

– У меня был свой, – тяжело вздохнула миссис Авраам. Навряд ли что-то осталось.

– Тогда перелейте себе в чашку половину из моей.

– Нет, нет! – воскликнула она. – Подождите, я посмотрю. Да, там еще осталось, вполне достаточно!

Нельсон мог, пока хозяйка отвернулась, как бы случайно смахнуть чашку на пол. Вместо этого он достал из кармана спичку, ногтем большого пальца отломил головку. И бросил ее на разогретую плиту, перед которой стояла миссис Авраам. Спичечная головка бесшумно упала сбоку от нее, и хозяйка ее не заметила. Если бы Нельсон бросил не головку, а палочку, она бы щелкнула при падении и привлекла бы ее внимание.

Миссис Авраам вернулась за стол и села напротив детектива. Послышались шаркающие шаги Крассина, приближавшегося к ним по цементному полу коридора.

– Ну же, не стесняйтесь, пейте! – подбодрила она Нельсона.

В ее улыбке было что-то жуткое, словно мертвая голова ухмылялась ему через стол.

Спичечная головка на плите, нагретая до температуры воспламенения, внезапно вспыхнула с негромким шипящим звуком, на секунду загорелась и погасла. Миссис Авраам подскочила на месте и нервно обернулась. Когда она снова посмотрела на детектива, он уже поднес свою чашку к губам. Женщина тоже подняла свою, наблюдая за ним поверх края чашки. Крассин остановился около самой двери комнаты, и больше звуков с его стороны не доносилось, будто он замер там и чего-то ждал.

За столом же продолжалась игра в кошки-мышки. Нельсон начал шумно сглатывать. Глаза женщины, жадно наблюдавшей за ним поверх чашки, заблестели. Неожиданно ее плечи поникли, и она ничком повалилась на стол, как ее муж в автомате тем вечером, и раздался звон разбившейся чашки.

Нельсон вскочил, опрокинув свой стул. Дверь распахнулась, и вошел Крассин с топором в одной руке и пустым холщовым мешком в другой.

– Я еще не готов к кремации, – заявил детектив и бросился на него.

Крассин откинул ненужный мешок и замахнулся топором. Нельсон нырнул под его руку, схватил топор за древко – между лезвием и ладонью Крассина – и крепко сжал. Другую руку детектив занес как для удара по зубам Крассина, но резко опустил кулак до уровня солнечного сплетения и нанес два удара в корпус, которые сбили противника с ног, – и это почти довершило дело.

А часом позднее в подвальной запертой комнате Алекандр Хилл – или то, что от него осталось, – говорил:

– И вы дадите мне поспать, если я это сделаю? И мои мучения закончатся?

– Да-да! – кивнул изможденный капитан, тыча в него авторучкой. – Почему ты не сделал это еще несколько дней назад? Нам всем было бы легче.

– Впервые вижу такого упрямца, – заметил Сарецки, прополоскав рот водой в углу.

– Что подписывает этот человек? – крикнул Нельсон с лестницы.

– А ты как думаешь, что? – усмехнулся капитан. – Кстати, где ты находился все это время?

– Меня чуть не отравила та же парочка, которая прикончила Авраама! – Нельсон проделал остаток пути вниз, и Крассин спустился рядом, прикованный к нему наручником.

– Кто это? – хором воскликнули капитан и Сарецки.

Нельсон посмотрел на Хилла, сидевшего на стуле.

– Выведите его на несколько минут, – попросил он. – Ему необязательно знать про наши дела.

– Прямо как в сказке, – пробормотал Сарецки. – Нельсон появляется в последнюю минуту и получает всю славу.

Полицейский повел Хилла наверх. Другой коп по просьбе Нельсона развернул небольшой сверток из коричневой бумаги. В свертке лежала маленькая жестяная банка, в которой когда-то хранилось какао. Нельсон перевернул ее, и несколько крупинок беловатого вещества высыпались наружу, наполнив спертый воздух комнаты слабым запахом горького миндаля.

– Вот ваш цианид, – произнес он. – Он был на кухонной полке миссис Авраам. Ее дети, за которыми сейчас присматривают в управлении, скажут вам, что это порошок от тараканов и им велели никогда к нему не прикасаться. Вероятно, она получила его в Детройте еще в прошлом году.

– Это сделала она? – удивился капитан. – Но как? Яд был в сандвиче из автомата, а не в том, что он ел дома. И в тот вечер ее не было в автомате. Она находилась дома, ты сам нам сообщил.

– Да, она была дома, но все равно отравила его в автомате. Смотрите, как это получилось. – Нельсон расстегнул наручники и приковал своего пленника к водопроводной трубе в углу. Затем достал из кармана бумажную салфетку, а из нее – бережно сохраненную обертку из вощеной бумаги, в которую был завернут отравленный сандвич. – Бумага была сложена дважды, один раз с одной стороны, второй раз с другой, – продолжил он. – Вы сами видите. Каждая складка тут двусторонняя. Что это означает? Сандвич достали из бумаги, обработали и снова завернули. Только в спешке миссис Авраам ошиблась и положила бумагу наоборот.

Как я говорил Сарецки, в мелких привычках кроется уязвимость. Авраам был скрягой. Сандвич с болонской колбасой – самый дешевый бутерброд, который продается в автомате. Шесть месяцев он покупал только его. Этот человек в наручниках, Крассин, раньше там работал. Он знал, когда в последний раз за день пополнялись ячейки. Помнил, что именно в это время всегда появлялся Авраам. И, кстати, старик был не дурак. Он ходил в автомат не потому, что там было лучше освещено, а чтобы не съесть отравленную еду дома. Поэтому и питался вне дома.

Что же они сделали? Они его подловили – вот так. Крассин зашел в автомат, купил сандвич с колбасой и отнес его миссис Авраам. Она приправила сандвич ядом, снова завернула в бумагу, и в половине двенадцатого Крассин положил его обратно в карман. Ячейки для сандвичей как раз были заполнены в последний раз за день. До следующего утра больше ничего не стали бы добавлять. Для сандвича с колбасой в автомате есть три ячейки. Крассин опустошил все три, чтобы Авраам не получил ничего, кроме отравленного сандвича. После того, как еду достают, стеклянные желобки остаются приоткрытыми. Вы можете дотянуться до них, не вставляя монету. Крассин положил свой смертоносный сандвич и остался рядом, чтобы никто другой его не взял. Вошел Авраам. Может, он был близорук и не узнал Крассина. Или он его и не знал – я еще не прояснил этот момент. Крассин тихонько отошел. Авраам был скрягой. Он увидел, что можно взять сандвич бесплатно, и решил, что, наверное, что-то не так с механизмом. И быстро схватил его. Вот и все.

Доллары, зашитые в его одежду, – это мотив Крассина. Что же касается миссис Авраам, деньги послужили для нее мотивом лишь отчасти. Во всяком случае, она была прирожденной убийцей. Крассин женился бы на ней, и однажды это случилось бы и с ним. Она избавилась и от своего первого мужа, Эдвардса, в Детройте. Он съел отравленный обед, который она дала ему с собой, сидя на перекладине строившегося здания, и все выглядело так, будто Эдвардс потерял равновесие и разбился насмерть. По моему запросу тело эксгумировали и произвели вскрытие. В этой телеграмме говорится, что даже спустя столько времени в теле обнаружены следы отравления цианидом.

Сегодня вечером я закинул наживку – намекнул, что я ее раскусил. И сказал, что ее кофе вкусно пахнет. Затем поменял наши чашки местами. Миссис Авраам мертва. Я этого не хотел, но выбор встал так, что либо я, либо она. К тому же вы все равно никогда бы не усадили ее на электрический стул. Она была, конечно, психопаткой, но не из тех, кого легко выявить. Она провела бы год в лечебнице, вышла и принялась бы за старое. Это зреет в них, как фурункул, дает ощущение власти над людьми.

А мерзавец Крассин – не сумасшедший. Он сделал это ровно за одну тысячу долларов, ни больше ни меньше, – и знал, что делает, с самого начала. В общем, Крассин вполне заслужил ужин из курицы в камере смертников за счет государства.

– Сфинкс, – проворчал себе под нос Сарецки, пожимая плечами. – Все видит, все знает, все держит при себе.

– Кто воняет?[93] – не понял капитан. – Если кто и воняет, так это мы с тобой. А Нельсон раскрыл дело!

Вопросы для обсуждения:

• Читая этот сборник, узнали ли вы что-нибудь о «золотом веке» рассказов о тайне запертой комнаты, чего раньше не знали? Если да, то что?

• В каком рассказе, на ваш взгляд, была самая сложная головоломка?

• Все ли решения загадок показались вам убедительными?

• Удалось ли вам разгадать какие-либо загадки раньше, чем главному герою? Если да, то какие?

• Какую роль в этих рассказах сыграли значимые приметы того времени? Все ли из них вам хорошо знакомы?

• Не вызывали ли у вас удивления сюжеты, персонажи или обстановка в каких-либо рассказах? Если да, то в каких именно?

• Не напомнили ли вам какие-либо истории сюжеты современных авторов? Если да, то какие именно и о каких современных историях вы вспомнили?

• Как вы думаете, что в свое время сделало этих авторов столь популярными? Как вы полагаете, ждут ли и сегодняшние читатели того же от книг?

Оглавление

Введение 7

Энтони Баучер. В ДРУГОЕ ВРЕМЯ 12

Фредерик Браун. УБИЙСТВО СВИСТУНА 42

Джон Диксон Карр. ТРЕТЬЯ ПУЛЯ 56

Джозеф Коммингс. ОТПЕЧАТКИ ПРИЗРАКА 139

Майнон Г. Эберхарт. ТРЯПИЧНАЯ СОБАКА 158

Эрл Стэнли Гарднер. СТРОГО НАОБОРОТ 185

Маккинли Кантор. ОГОНЕК В ТРИ ЧАСА 223

Ч. Дейли Кинг. СЛУЧАЙ С ГВОЗДЕМ И РЕКВИЕМОМ 237

Стюарт Палмер. ТАЙНА ЖЕЛТОЙ КАНАРЕЙКИ 256

Эллери Куин. ПРИЗРАЧНЫЙ ДОМ 280

Клэйтон Роусон. С ЛИЦА ЗЕМЛИ 354

Крейг Райс. СЕРДЦЕ ЕГО РАЗОРВАЛОСЬ 380

Мэнли Уэйд Уэллман. УБИЙСТВО СРЕДИ ФОКУСНИКОВ 404

Корнелл Вулрич. УБИЙСТВО В АВТОМАТЕ 425

Вопросы для обсуждения 446

Примечания

1

*** Ежемесячная серия из переизданных детективов, многие из которых долгое время были недоступны. – Здесь и далее примеч. пер.

2

** Премия, ежегодно присуждаемая Ассоциацией детективных писателей США, в рамках премии «Эдгар» (англ. Raven).

3

* Премия, названная в честь Эдгара Аллана По; вручается ежегодно с 1954 г. Ассоциацией детективных писателей США.

4

Проводимая раз в два года литературная конференция, посвященная области искусства, называемой нуаром.

5

Французский серийный убийца по прозвищу Синяя Борода из Гамбе. Был обвинен в убийствах 11 женщин, хотя полиция приписывала ему на порядок больше, и казнен.

6

Название ирландской песни, означающее «мой пульс»; в переносном значении – «дорогая», «милая».

7

Автор бестселлера «Атлант расправил плечи».

8

От англ. Whistler – свистун, а также доносчик.

9

Так называют судей Высокого суда Великобритании – из-за цвета мантии.

10

Плеть с девятью «хвостами», обычно с твердыми наконечниками, узлами либо крючьями на концах.

11

Категория адвокатов в Великобритании, готовящих судебные материалы для ведения дел барристерами – адвокатами высших судов.

12

Тюрьма в Великобритании для особо опасных преступников.

13

Широкая непромокаемая одежда (накидка или плащ) с капюшоном.

14

Спасайся кто может (фр.).

15

Имеется в виду «показания против своих сообщников в суде».

16

Уильям Генри Кеннеди и Фредерик Браун – двое английских преступников, повешенных за убийство полицейского при исполнении. Убийцей был Браун, а Кеннеди, находившийся в момент преступления с Брауном в угнанной машине, написал признательное показание, надеясь таким образом избежать казни и получить тюремный срок лишь как сообщник, но в итоге повешенный вместе с Брауном во многом из-за своего же признательного показания.

17

*** Рост 191 см, вес 122,5 кг.

18

** Дешевые массовые литературные журналы, в которых публиковались сенсационные, скандальные или сентиментальные истории. Эти журналы печатались на самой низкосортной бумаге (от англ. pulp – целлюлозная масса из вторсырья, дешевая бумага).

19

* Эти журналы были размером меньше обычных – формата книг в мягкой обложке.

20

Эдвард Д. Хох (1930–2008) – американский писатель, автор более 950 детективных рассказов.

21

В ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии – феи, предвещающие смерть.

22

Имеется в виду реквизит, который медиумы и фокусники используют на своих сеансах.

23

Речь идет о виселице для очередного подозреваемого.

24

Речь идет о нарисованных чулках – в 40-х годах XX века в американских парикмахерских появилась такая услуга – окрашивание ног в цвет нейлоновых чулок специальным красящим составом «жидкие чулки».

25

Первым, кто надел пальто этого кроя, был 4-й граф Честерфилд, в конце XVIII века.

26

Тренировка без выстрела (прицеливание и спуск курка).

27

От англ. Ginger – рыжая.

28

Переговорное устройство.

29

Американская писательница, автор более 40 бестселлеров в жанре триллера и книг для детей и подростков.

30

Антон Мауве (1838–1888) – голландский художник-пейзажист.

31

Карточная игра, популярная в Великобритании и США.

32

Haymow – сеновал, стог сена (англ.).

33

Персонаж американского писателя Микки Спиллейна, нью-йоркский частный детектив.

34

Отсылка к известной фразе У. Шекспира «Весь мир – это сцена» («All the World’s a Stage») из пьесы «Как вам это понравится».

35

Игра слов: слово racket в английском языке имеет несколько значений – и теннисная ракетка, и рэкет (вымогательство).

36

В США есть карточки благодарности за содействие полиции, или, как их еще называют, карточки ухода от ответственности, которые дают возможность избежать наказания за мелкие правонарушения и которые полицейские имеют право давать своим близким и тем, кто оказывает помощь полиции.

37

* Известная улица в Чикаго.

38

Процедурал (или процедурная драма) – жанр литературы или кино, в котором важное значение имеют технические детали решения проблемы. Бывают процедуралы про полицейских, юристов, врачей и т. д.

39

Один из рассказов Агаты Кристи назывался «Красный сигнал» (с его помощью героя предупреждали об опасности).

40

Открытый двухместный автомобиль.

41

Генри Уильям Стигель (1729–1785) – немецко-американский стеклодув и мастер по железу.

42

Раньше в некоторых апартаментах предусматривалось небольшое помещение для телефона, чтобы можно было звонить без помех, наподобие уличных телефонных кабинок со стеклянными дверцами.

43

Джованни Пьерлуиджи да Палестрина (1525–1594) – итальянский композитор, полифонист эпохи Ренессанса.

44

Марка проигрывателя виниловых дисков.

45

«Соблазнение» (фр.).

46

Направление в детективной прозе, где преступник известен с самого начала.

47

Американский писатель, сочинил более сотни рассказов, опубликованных в разных сборниках.

48

Справочник детективной прозы (1951), в котором рассказывается об истории детективного рассказа на примере 106 (позднее эта цифра была увеличена до 125) самых значимых книг в этом жанре, выпущенный Фредериком Даннеем, одним из двух соавторов, писавших под псевдонимом Эллери Куин.

49

Песня Бинга Кросби (1903–1977), американского певца и актера, одного из самых успешных исполнителей в США.

50

Tin Pan Alley (англ.) – собирательное название американской коммерческой музыкальной индустрии.

51

Пятицентовика.

52

Тюрьма строгого режима.

53

*Ранее эктоплазмой называли концентрацию психической энергии медиума, являющейся основой для материализации духа.

54

«Преданье есть: сходили камни с мест, деревья говорили». У. Шекспир, «Макбет», пер. Б. Пастернака.

55

Английская песня, которая была особенно популярна во время Первой мировой войны.

56

Язык народности биквин; на нем говорят около 5000 человек в Нигерии, в штате Тараба.

57

Пассажирский лайнер.

58

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф и поэт. Также отличался массивным телосложением.

59

Лонг-Айленд переводится с английского как «Долгий остров».

60

Цветная литография (разновидность оттиска на бумаге, для создания которой используют печатные плоские формы; появилась в XIX веке).

61

Тканевая или бумажная салфетка, которую кладут на спинки и подлокотники диванов и кресел для предотвращения загрязнения обивки.

62

Основное блюдо (фр.).

63

Строки из стихотворения «Снежная буря» американского поэта Ральфа Уолдо Эмерсона.

64

Сами по себе (лат.).

65

Отсылка к главной героине «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла.

66

Буддийская мантра.

67

Цитата из пьесы «Юлий Цезарь» У. Шекспира. Цезарь считает худобу Кассия подозрительной.

68

Джеймс Крайтон (1560–1582) – шотландский эрудит, необычайно одаренный во многих сферах науки и искусства.

69

Мировая скорбь (нем.).

70

Старинные американские семьи часто гордятся тем, что их род восходит к первым переселенцам.

71

Персонаж пьесы У. Шекспира «Макбет», дух убитого Макбетом былого союзника.

72

Игра слов: фамилия героя – Торн (Thorne), а по-английски thorn – заноза, шип, колючка.

73

В Торе – подземный мир.

74

Вымышленный зал на дне океана, где встречаются злые колдуны, духи и гномы.

75

Фигура, обозначающая падшего ангела и адскую бездну, которая возникла в месте его падения.

76

«Оставь надежду, всяк сюда входящий» – заключительная фраза надписи на вратах ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери.

77

Один из самых знаменитых рыцарей Круглого стола короля Артура.

78

Тут используется американская поговорка «Преступление не платит» – о том, что преступник в итоге не получит выгоды от нарушения закона.

79

Американка, прославившаяся меткой стрельбой на представлениях.

80

Американская артистка бурлеска, известная исполнением стриптиза; ее называли королевой бурлеска.

81

90 градусов по Фаренгейту – это 32,2 градуса по Цельсию.

82

В католицизме – место пребывания не попавших в рай душ, при этом не ад и не чистилище.

83

Райские врата.

84

Джозеф Форс Кратер – судья Верховного суда Нью-Йорка, исчезнувший через несколько месяцев после назначения на пост в 1930 году. Перед исчезновением взял на хранение крупную сумму казенных денег.

85

21-й президент США с 1881 по 1885 год.

86

Выше 183 см.

87

* Автор, который пишет книгу за известного человека на основании рассказов последнего.

88

Также тех, кто жонглирует огнем, называют пойстерами.

89

Имеется в виду реквизит, который фокусники используют в своих выступлениях.

90

Имеется в виду ресторан быстрого питания, где еда и напитки продаются через торговые автоматы.

91

Здесь: управляющий домом, отвечающий за его состояние.

92

Неофициальное название фургонов, которые американская полиция в первой трети ХХ века использовала для транспортировки заключенных.

93

В английском языке слова «Сфинкс» (Sphinx) и «воняет» (stinks) звучат похоже.

Content

Лучшие истории о невероятных преступлениях
Составитель Отто Пенцлер

Введение

Энтони Баучер

В другое время

Фредерик Браун

Убийство свистуна

Джон Диксон Карр

Третья пуля

Джозеф Коммингс

Отпечатки призрака

Майнон Г. Эберхарт

Тряпичная собака

Эрл Стэнли Гарднер

Строго наоборот

Маккинли Кантор

Огонек в три часа

Ч. Дейли Кинг

Случай с гвоздем и реквиемом

Стюарт Палмер

Тайна желтой канарейки

Эллери Куин

Призрачный дом

Клэйтон Роусон

С лица земли

Крейг Райс

Сердце его разорва́лось

Мэнли Уэйд Уэллман

Убийство среди фокусников

Корнелл Вулрич

Убийство в автомате

Примечания