Юрий Никишов

Непонятый «Евгений Онегин»

© Юрий Никишов, 2021

© СУПЕР Издательство, 2021

* * *

Предисловие

Непонятый? Возможно ли такое?

Год за годом шагают двухсотлетние юбилеи пушкинских произведений. Летом 2020 года мы миновали двухсотлетие если не начала творческой истории, то начала предыстории исключительно важного в творческой жизни Пушкина творения. 10 ноября 1836 года поэт писал Н. Б. Голицыну в Крым: «Там колыбель моего „Онегина“…» (подлинник по-французски; Х, 690)[1]. Младенец-богатырь, который будет расти не по дням, а по часам, появится на свет через три года, но в сердце-то поэта дума уже заронилась!

Сколько же за почти двести лет о герое и о книге понаписано!

Это само по себе создает проблему: «„Евгений Онегин“ так хорошо изучен, что трудно высказать какое-нибудь суждение или сделать наблюдение, которое кем-то не было уже сделано и высказано»[2]. Одна из вполне возможных попыток преодолеть обозначенное положение в восприятии популярных произведений — расширение подходов к ним. В. Я. Бахмутский, автор приведенной сентенции, попробовал взглянуть на пушкинское творение сквозь призму поэтики постмодернизма (что-то увиделось, что-то сюда подтянуто). Попытки выйти за грань привычного предпринимались и ранее. «Более столетия пушкинский роман прочитывали на фоне исторического времени, сопоставляя с различными планами внехудожественной реальности. Затем, уже на наших глазах, возобладал структурный подход, и предметом исследовательского интереса сделался поэтический мир „Евгения Онегина“ в его внутренней завершенности. Теперь, видимо, настало время прочесть роман на фоне универсальности, sub specie aeternitatis (под знаком вечности)»[3]. Попытки расширения поля исследований закономерны, им суждено продолжение.

А как быть с проблемами, «хорошо изученными»? Только выбирать те толкования, которые нравятся? А если что-то начато, а не договорено? А если удачно представленные частности (которых накопилось немало) не вписаны в панораму целого, не обрели концептуальный вес? А если продвижению какой-то концепции мешает ей противодействующая? А если какое-то мнение утвердилось не потому, что хорошо мотивировано, а лишь потому, что часто повторяется и стало привычным, да и поддержано исследователями авторитетными? А может, «хорошая изученность» — фикция?

Осмелюсь утверждать: у нас доселе нет целостного представления о заглавном герое романа в стихах, в том числе (и заметнее всего) в осмыслении его «на фоне исторического времени», в сопоставлении «с различными планами внехудожественной реальности». Поставим внятный, принципиальный вопрос: Онегин — что это за тип русской жизни? Современному исследователю по сложившейся традиции надлежит представить предшествующие трактовки, а в итоге поддержать ту, которую он разделяет, или предложить новую. В нашем случае такой оправданный практикой подход дезавуируется уточняющим вопросом (который неоправданно вообще не задавался): на каком этапе работы Пушкина мы пытаемся понять Онегина? Потому что поэт начинал работу над романом с одним героем, продолжил с другим, закончил с третьим! Окажется, что заключения, предлагавшиеся как итоговые, универсальные, съеживаются до частных. Ценных конкретных наблюдений, повторю, накопилось много, но проблему как целое, воспринимавшуюся окончательно решенной, под новым углом зрения надобно решать заново.

Насколько пушкиноведение далеко от решения этой насущной проблемы, свидетельствует тот факт, что остается спорным принципиальный вопрос: Онегин — герой статичный или динамичный? Но решение по теме обычно укладывается в форму голосования (да — нет), вопрос не рассматривается развернуто. Проблему, решенную частично, не корректно выставлять как решенную в полном объеме. А промашка, допущенная в самом начале, делает неустойчивым и все дальнейшее. Лидер советского пушкиноведения Д. Д. Благой в сослагательном наклонении допускал возможность «душевного возрождения» Онегина «и даже — в потенции — выхода из узкого круга частной жизни на политическую арену — сближения с декабристами»[4]. Но — цензура помешала. «„Роман в стихах“ кончается там же, где он начался, — в Петербурге, в „большом свете“. <…> Однако, снова появившись в свете, Онегин в основном остался тем же, чем был, когда ушел из него» (с. 163). Лидер постсоветского пушкиноведения В. С. Непомнящий припечатывает: «Роман движется в глубины души неподвижного героя…»[5].

Что подталкивает исследователей к скептическому ответу? Они находят нужное для себя в тексте романа! В. А. Кошелев главу о главном герое в своей монографии назвал обобщенно: «Русская хандра»; состояние героя подано как для него универсальное. Захандрив в столице, Онегин привез хандру и в деревню. И «„странствие“ не спасает»[6]. На таком основании и вывод жесткий: Онегин «страдает болезнью без излечения» (с. 47)[7].

Но данную версию ставит под сомнение уже простое размышление. Непосредственная работа Пушкина над романом, от первых черновых двух глав (1823) до первого выхода в свет полного текста романа (1833), растянулась на целых десять лет, целую эпоху для динамично развивавшегося поэта! Десять лет подряд провести в дружбе с хандрящим героем — это же угроза самому неизлечимым меланхоликом стать! Прощаясь с героем, Пушкин назовет его своим «спутником странным»: это значит, что и герой на длительном совместном пути с автором менялся вместе с ним. Повнимательнее приглядимся к герою — увидим, что состояние его отнюдь не монотонно.

В пользу динамичного показа героев высказывались взвешенные, объективно точные суждения. Б. Т. Удодов утверждает, что развитие сюжета и характеров главных героев «идет не по замкнутому кругу, а как бы по спирали, что приводит их <героев> не к исходным позициям, а поднимает на качественно новый уровень их личностного развития»[8].

На путь уяснения изменений в главном герое вступил В. А. Недзвецкий, но, к сожалению, на первом шаге и остановился: «Герой конца первой главы и семи последующих отличался от Онегина предшествующих строф первой главы самым разительным образом. „Молодой повеса“, „мод воспитанник примерный“, „проказник“, „забав и роскоши дитя“, способный лицемерить не только с „кокетками записными“, но и перед лицом смерти — вот начальный Онегин. Он еще нимало не напоминает человека с „невольною преданностью мечтам“, „резким, охлажденным умом“, размышляющего с Ленским о важнейших проблемах человечества…, способного „всем сердцем“ полюбить чистого, пусть и восторженного юношу и испытать муки совести после его гибели. Фактически перед нами два разных лица»[9]. «…Онегин из светского „петербургского молодого человека“… преображается в „современного человека“, т. е. тип качественно новой исторической эпохи» (с. 13). А что из себя представляет Онегин как «современный человек»? Только то, что тут декларируется.

Динамизм изображения Онегина как факт многими исследователей признается. Дельные частные наблюдения встретятся. Задача воспроизвести полную картину эволюции главного героя романа остается актуальной.

Нет ответов на многие простые, но и очень важные вопросы. В чем состоит разница (да еще и «дьявольская»!) между романом и романом в стихах? Пушкинская формула в ходу, только ведь в ней постановка, а не решение проблемы! Какова связь между временем художественным и временем историческим? «Евгений Онегин» очень активно работает на иллюзию, что здесь все предстает, «как в жизни». В этом «как» все дело: оно включает акт пересоздания реального в виртуальное: сходство достигается, а копирования нет, оно просто невозможно. Читатель берет готовый результат; исследователь обязан видеть весь процесс.

В «Онегине» динамика времен обретает особое значение: начатое в «мирное» время и отразившее именно его, произведение продолжено после трагедии на Сенатской площади. Уникальность меняющегося замысла еще не оценена по достоинству.

«Наука самая занимательная»

Широко распространено мнение, что власть художника над своим творением заканчивается выпуском его в свет. Напечатанная книга становится всего лишь изделием полиграфической промышленности. (Ныне сочинения все чаще принимают электронный вид). Книга становится текстом, когда она читается, становится актом сознания; произведение — это прочитанный и осмысленный текст. «Письменный литературный текст не содержит в себе ничего, кроме типографских значков. Когда книгу открывают и начинают читать, текст превращается в произведение: в читательском воображении возникает целый художественный мир. Этот мир — ментальное образование: он существует только в читательском воображении, а не в тексте»[10].

Но произведение — это и художественная модель действительности, «книгу творит жизнь»[11]. Д. С. Лихачев, участвуя в дискуссии «Филология: проблемы, методы, задачи», отмечал: «…Над текстом витает еще некий метасмысл, который и превращает текст из простой знаковой системы в систему художественную». Художнику по плечу очень важное: «Понимание текста есть понимание всей стоящей за текстом жизни своей эпохи»[12]. Так возникает еще одна сложная, противоречивая проблема. С одной стороны, нельзя забывать, что произведение — замкнутое целое, созданное по своим внутренним законам; с другой стороны, надлежит рассмотреть контакт произведения с действительностью, которая питала его своими соками. В практическом анализе найти точную меру в соотношении граней искусство — жизнь отнюдь не просто. Не прекращающиеся попытки экспериментировать в области «чистого искусства» идут из спортивного интереса, на любителя.

Произведение не только текст и потому, что в нем и за ним встает личность его творца. Печать личности художника всегда остается на произведении; естественно, что личность не исчерпывает себя в произведении. Так возникает двойная разнонаправленная задача: рассмотреть, как в произведении воплотилась личность творца, что прибавляет это к нашему пониманию художника, — и как наше общее объективное знание о писателе помогает нам понять произведение.

Еще одну особенность «Евгения Онегина» хочется выделить, предваряя анализ романа. Двухвековой опыт пушкиноведения свидетельствует, что Пушкин, гармоничнейший из поэтов, системен в самой сути своего творчества. «Мир Пушкина — система, в которой все есть и все нашло свое точное место»[13], — отметил Б. М. Эйхенбаум. Слово «система» не чуждо и языку самого Пушкина. Стало быть, нет ошибки в изучении пушкинских художественных систем.

Своеобразие художественной системы «Евгения Онегина» обнаруживается в том, что это динамическая система. «Пушкин открывается только в становлении своем, в своем развитии»[14], — отмечает Н. Н. Скатов.

Исключительно важное значение обретает в «Евгении Онегине» читательская ситуация, прежде всего — потому, что роман в очень большом объеме и строится как непринужденная беседа с читателями. Пушкин готов войти в интимно-приятельские отношения со всеми своими читателями, и современниками, и потомками:

Кто б ни был ты, о мой читатель,

Друг, недруг, я хочу с тобой

Расстаться нынче как приятель.

Прости. Чего бы ты за мной

Здесь ни искал в строфах небрежных,

Воспоминаний ли мятежных,

Отдохновенья ль от трудов,

Живых картин, иль острых слов,

Иль грамматических ошибок,

Дай бог, чтоб в этой книжке ты

Для развлеченья, для мечты,

Для сердца, для журнальных сшибок,

Хотя крупицу мог найти.

Пушкин нарочито демонстративен, набрасывая столь широкую, хотя и вполне реальную картину читательских интересов. Поэт исключительно великодушен, отнюдь не замыкаясь в предпочтении читателя-единомышленника. Думается, это не означает, что великодушием поэта нам позволено злоупотреблять. «Онегина» увлекательно читать, совсем не обязательно в роман что-то вчитывать.

Произведение, возрождаясь как таковое уже в сознании читателя, тем самым не может избежать компонента субъективности воспринимающего. Вроде заманчиво было бы опереться на симпатичный критерий: мнение исследователя должно быть непредвзятым, — но он недосягаем. «Непредвзятых» мнений просто не может быть: взятое «пред» — это образование, компетенция, опыт, эрудиция, вкус, мировоззренческая позиция читателя (исследователя). От этого «взятого пред» никуда не деться, да и не нужно деваться: само по себе эстетическое восприятие носит двойственный, субъективно-объективный характер. Все-таки исследователь перед самим собой (не лишнее — и перед своим читателем) должен четко ставить цель, чего он добивается: он желает понять автора — или свою ученость и остроумие намерен показать. Не вижу ничего зазорного, если исследователь призна́ет вторичность своего дела в сравнении с делом художника.

Остроумно о несомненном сказал М. Л. Гаспаров: «Филология трудна не тем, что она требует изучать чужие системы ценностей, а тем, что она велит нам откладывать на время в сторону свою собственную систему ценностей. Прочитать все книги, которые читал или мог читать Пушкин, трудно, но возможно; забыть (хотя бы на время) все книги, которых Пушкин не читал, а мы читали, неизмеримо труднее»[15].

Но нас слишком много, и в такой массе как не найти единомышленников — среди тех, кто и сам не противится стать сочувственником писателя, даже стремится к этому. Так или иначе, исследователь (читатель) неизбежно оказывается перед сознательным или интуитивным выбором. Увы, не переведутся и те, кто жаждет отпустить на волю произвол своих суждений, кого прельщают Моськины лавры («Ай, Моська! знать, она сильна, / Что лает на Слона!»). Но остается и надежда встретить тех, кому потребно понять произведение и его автора.

С кем поведешься, от того и наберешься. Награда за старание обеспечена: «Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная». Простым такое занятие может показаться разве что на первый, поверхностный взгляд. Казалось бы, какие сложности: бери эти мысли да обдумывай их. Ну вот одна, для примера: «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным» (Х, 96). Это — перед изложением мнения о «Горе от ума» Грибоедова. Только ведь Грибоедов не был теоретиком, и законы, над собою им признанные, им не собраны и не изложены в осмысленном порядке. Выполнение такой задачи падает на плечи читателя (исследователя) — и результат оказывается неодинаковым.

Пушкин и сам уводил за собой читателя туда, где ясность изображения становилась проблематичной. 6 февраля 1823 года (в канун работы над «Онегиным») он писал Вяземскому в полемике по поводу концовки поэмы «Кавказский пленник»: «не надобно всё высказывать — это есть тайна занимательности» (Х, 47). Тут многое зависит от чувства меры. Несколько позже Пушкин признает правоту замечаний Вяземского насчет концовки «Пленника»: «это место писано слишком в обрез» (Х, 55). И обратим внимание: поэт допускает колебание в оценке, достаточно ли четко он обозначил свою позицию, но ничуть не равнодушен, как его описание будет принято. И не будем пенять ему за возникающую двусмысленность некоторых выражений: его задача заведомо шире, чем задача говорить внятно.

А вот как позицию поэта понимает В. С. Непомнящий: «…В основе у него — как раз наличие „пустоты“ в том месте, где у других писателей — психологический анализ, описание, подробности и нюансы. …Мы обнаруживаем, что и детали, и нюансы здесь есть, но — не заданные нам автором, а возникшие сами, возникшие у нас в процессе нашего личного вживания в обстоятельства героя — вживания, для которого автор, так сказать, „оставил место“». Странная претензия к писателю! Художники показывают психологическое состояние героев; «анализ» — это уж по ведомству интерпретаторов. Еще более странен разворот внимания читателя к себе любимому: «Сопереживая герою, мы таким образом и его постигаем, и спускаемся в „потемки“ собственной души, получая тем самым возможность познать самих себя, и притом не в мелких, случайных, суетных, проскальзывающих мимо сознания обстоятельствах, не в частных масштабах нашей личной отдельности от иных людей, а в заданном гением масштабе проблемы человека»[16].

Позиция исследователя прямо противоречит позиции художника. Поэт демонстрирует сдержанность изображения — исследователь обнаруживает «пустоту». Нет там пустоты! Есть минимум обозначений, направляющий мысль читателя в нужном автору направлении. Поэт может ошибаться, достаточен ли его минимум для понимания героя или ситуации (в большинстве случаев он достаточен) — исследователю становится интересным не герой, а «возможность познать самих себя», даже «потемки собственной души». Ничего себе подмена! И намеченным путем В. С. Непомнящий готов идти очень далеко: «„Мой Пушкин“ есть прежде всего мой автопортрет» (c. 45). Но для автопортретов существуют другие, специально для того выработанные жанры. Читателю надо непременно выбирать. Ты поступишь как должно, если постараешься понять поэта. Но если в прочитанном проступит каким-то мистическим образом лишь твой автопортрет… Тебе-то самому такое изображение не может не понравиться. Может, сыщешь еще кучку единомышленников. Но судьбе гения тут не позавидуешь.

Вот весьма показательный пример. На последнем свидании с Татьяной в домашней половине княжеского дома Онегин единственный раз видит прежнюю бедную Таню. Зато ее кумир здесь выглядит непривычно — и что понимает она?

Его больной, угасший взор,

Молящий вид, немой укор,

Ей внятно всё.

Перед нами уникальное обобщение, категоричное по форме и неопределенное по содержанию. В нашем языке носители содержания — имена; это существительные (правда — ложь, любовь — ненависть, родина — чужбина) и прилагательные (притягательный — противный, ранний — поздний, умный — глупый). А в приведенной цитате главное слово обобщения ничего не характеризует, не выражает, а только указывает, оно — вместо имени, местоимение. И получается, что кажущееся понятным, предельно ясным «всё» на деле становится безразмерным. Цитату с полным правом на то может использовать, для подкрепления своих рассуждений, исследователь, утверждающий, что Татьяна видит глубину и подлинность онегинского чувства, но со своими притязаниями сюда (используя «всё» как зонтик: если ясно «всё», то и всем!) вклинится и тот, кто считает — Онегин лицемерит по возрождаемым навыкам «науки страсти нежной». Какое истолкование верно, стало быть, только оно и правомерно, вполне четко выявится, если пушкинскую констатацию видеть в контексте. А еще — если сумеем понять позицию поэта: нелегкая и благодарная задача.

Но если контрастные толкования опираются на одно утверждение (вот как здесь: «внятно всё» — и всем?), может, обе стороны правы — наполовину? Такого не может быть. Надо вникнуть в оценки автора: только здесь путь к истине. Эту ситуацию мы в свое время непременно рассмотрим.

Чрезвычайно существенную особенность пушкинской манеры на материале стихотворения «Пир Петра Первого» выделил Л. В. Пумпянский: «Уметь анализировать и перечислять есть главное дело ума. Глупость, опуская все возможные причины, прямо попадается в единственно верную и на вопрос: почему пир в Питербурге? — прямо отвечает: потому что царь мирится с Меншиковым. Это примитивизм. У Пушкина 7 возможных причин и 8-я верная. Почему это так? Потому что размышление должно учесть все причинные обертоны — без этого у решения этиологической темы нет тембра»[17]. Отмеченный принцип художественного мышления Пушкина Л. В. Пумпянский называет принципом исчерпывающего деления. Уместнее именовать этот принцип альтернативным (художнику нет надобности «исчерпывать» деление, да и не нужны остановки для проверки, в какой степени исчерпаны перечни; объем перечня заведомо окажется субъективным); тут суть в том, что намечается не единственное (даже если выставляется сразу реальное, истинное) объяснение, но, рядом с ним, еще серия объяснений возможных, даже если они менее вероятны. Открывается путь увлекательных раздумий, которые вооружают читателя знанием души человеческой; размышления о судьбе героя обогащают его опыт. Итоговые решения не декларируются, путь к истине в ситуации, начертанной поэтом, читатель приглашается проделать самостоятельно.

В нашей стране произошел контрреволюционный переворот, соответственно идеология поменялась кардинально. Но как не отметить парадокс? Методология литературоведения, развернувшись в содержании, по характеру своему ничуть не поменялась. В советские годы надо было отправляться в путь, обогатившись трудами классиков марксизма-ленинизма, теперь — прихватив с собой Библию. Так что исследователь заранее знал (и ныне, если он такого типа, знает), к какому выводу он придет и куда своего читателя приведет. «Новую» методологию уместно назвать методологией вывернутой перчатки. Она проста: меняй в оценках плюсы на минусы (и наоборот), а еще — выводи на передний план то, что замалчивалось, и уводи в тень то, что выпячивалось. А Пушкин удобен, он удивительно широк, так что на любой вкус там что-то найдется. Я попытаюсь придерживаться методологии поиска.

Новое пополнение пушкинистов, похоже на то, настроено решительно, готово посягнуть и на методологию. А. А. Белый вознамерился — не много, не мало — отменить все профессиональное литературоведение (!). Химик по базовому образованию, он поделился и воспоминаниями, как увлекся новыми интересами. Когда-то он как читатель был под впечатлением «некоей симметрии» между «Моцартом и Сальери» и «Выстрелом»: «и там, и тут действуют „гений“ и „злодей“, а конфликт вызван завистью. Явный параллелизм казался залогом того, что раскрытие внутренней логики трагического финала первой и счастливого <?> второй — всего лишь „дело техники“. Только через два десятка лет мне стало понятно, что сходство — чисто внешнее, но эти вещи различны не только по жанру, но и по решаемым задачам»[18].

К слову, если бы представленный здесь тезис был изложен, получилась бы вполне обыкновенная статья, где был бы рассмотрен какой-то материал и сделан вытекающий из анализа вывод. Но тратить два десятилетия на получение не ахти какого вывода слишком не экономно. Автор нашел путь несравнимо эффективнее для себя. Он включает два компонента.

Первый из них — концепция независимого читателя. А. А. Белый всех грамотных, владеющих языком поэта, полагает потенциальными читателями. Из их среды сама себя выделяет группа критиков; она считает себя «авангардом», способным «оценивать художественные произведения и при этом обосновывать свои суждения» (с. 8). Критиков (скопом) А. А. Белый выставляет шарлатанами — за стремление «представить себя как „науку“, своеобразной мимикрией литературоведения под „точные науки“». Литературоведческие работы, по его мнению, «построены по одному типу, предполагающему единство „научного“ принципа, — развития интерпретации из какой-то одной априорной идеи (подсказанной исследователю его опытом и знаниями)» (c. 10).

Эти огульные косноязычные абстракции предназначены для того, чтобы место расчистить: «Посторонитесь! Независимый читатель грядет!» «Это означает (в аспекте нашего разговора), что никто не должен претендовать на то, чтобы указывать личности (!), что она должна читать и что она должна думать о прочитанном. Чужая книга не может заменить собственного рассудка, а мнение духовного наставника не может заменить совесть. Эти положения устраняют в принципе авторитетность критики в глазах читателя, переводят критиков из разряда „авангарда“ на место „такого же, как любой другой“» (с. 9). Борьба за место потому и развязана, чтобы занять его. А тут — не надо ничего обосновывать, какая мысль ни пришла на ум, всякая годится: она же независимая!

Вторая из новаций А. А. Белого — метод спекулятивного круга. «Speculatio — speculation — спекуляция, умозрение. Наряду с вышеуказанными „спекуляция“ имеет значение отвлеченного размышления, предположения, догадки. <…> Но вместе с тем это слово имеет смысл и самой настоящей спекуляции — ложного (не обязательно преднамеренно ложного) объяснения. Иными словами, ученый всегда держит свои теории на подозрении, внутренне ироничен по отношению к своим объяснениям, отчетливо понимая, что природа много богаче его мыслей о ней» (с. 11). Автор сам признается в своих неблаговидных действиях; остается его за цинизм похвалить. Но он не помечает иронию своих спекуляций, всюду категоричен.

Только один пример, к какому результату приводит спекулятивная методология. По А. А. Белому, в сфере «науки страсти нежной» Онегин не уступает «легендарному испанскому соблазнителю. Между Гуаном и Онегиным настолько много общего, что различие в судьбе этих героев приобретает характер различия в решениях Пушкиным одной и той же онтологической проблемы современности. В этом смысле принципиально важно то, что в Гуане происходит „преображение“, в Онегине — нет…» (с.172–173).

Дон Гуану критик безоговорочно верит на слово, хотя герой лукав: «Мне кажется, я весь переродился. / Вас полюбя, люблю я добродетель». Причем герой уклончив («мне кажется»), а его апологет категоричен («происходит „преображение“»). Критика буквально гипнотизирует слово «добродетель».

Лучшая ложь умеет выступать под видом полуправды. Дон Гуан — виртуоз по этой части. Он мог бы преуспеть, ухаживая за прелестной вдовой под маской Дон Диего, но от этой маски отказывается, и даже на глазах Доны Анны: это сущая правда. В награду предлагается верить, что во всех поступках Дон Гуана нет обдуманности и коварства.

Дона Анна, да еще и в растревоженных чувствах, так и поступает. А между тем даже «тут» видно и обдуманность, и коварство. Дон Гуан понимает, что изначально предстать перед вдовой под своим именем невозможно: его имя вдове известно и было бы отвергнуто сразу. Возникает цепочка сближения: монах — Диего — … Обольстить вдову под чужим именем? Нет, обман такого рода Дон Гуану претит. Да и зачем лишать себя шарма острых ощущений? Из ненавидимого (пусть умозрительно) превратиться в любимого — какой головокружительный взлет! К тому же препятствие не так уж усложняет задачу, но делает ее несравнимо пикантнее.

Но в сознании исследователя прочно застряло уверение героя, что он переродился, — и другие факты «независимый читатель» в упор не желает видеть. А вот Онегин о перерождении не говорит; правда, с образом жизни, похожим на донгуановский, он не на словах, а на деле порвал уже в середине первой главы…

Уж кому-кому, а химику должно быть известно: определенные природные вещества надо смешивать расчетливо и аккуратно, а то шарахнет — мало не покажется. А наш бывший химик нашел клад: ай да филология, тут что ни смешивай — чем причудливей, тем экстравагантней. Живенько и настрогал кирпич объемом в 720 страниц — «Пушкин в шуме времени» да под шумок пушкинского юбилея и напечатал, доволен: «Шумим, братец, шумим!» Только и эта смесь взрывчата. Этот взрыв не смертелен, но профессионально неизбежен, — взрыв эмоционального негодования. Иного не заслуживает подход к Пушкину с «независимыми» (от здравого смысла) спекуляциями.

Судьба творческого наследия Пушкина за двести лет каких только испытаний, даже полярных по содержанию, не испытала! Поэт еще на школьной скамье определил свое поприще и был согрет вниманием корифеев русской литературы тех времен. Он занял первое место на русском Парнасе. Но еще при жизни художника ему указывали на счастливых преемников и в лирике, и в прозе, и в драматургии. Кумир Пушкина выстоял. Но и после не переводились желающие бросить поэта с парохода современности. Еще активнее действовали намеренные хоть и задним числом, а все-таки чему-нибудь поучить поэта.

Полагаю, продуктивнее чему-нибудь поучиться у Пушкина: потенциал его мудрости еще не прочерпан. В наше смутное переходное время эта задача наращивает свою актуальность. Суждения о современном литературном процессе пестрят непривычными для пушкинского времени понятиями: постмодернизм, метамодернизм, мейнстрим, нонфикшен, новая архаика. А не покажутся ли достойными новой жизни какие-то из пушкинских новаций? (Но для этого прежде всего надо озаботиться вечным размышлением, для чего на белом свете живет человек).

О композиции этой книги

Белой завистью завидую художникам: у них эта картина запечатлевается в этой форме. Мне хочется понять, что и как рисует художник. Но повторить его путь слитного изображения я не могу: приходится разделять неразделимое, форму и содержание. Соответственно появляется задача накопившиеся за очень многие годы наблюдения (а они постоянно пополняются новыми: пушкинский роман неисчерпаем) изложить в определенной последовательности, т. е. появляется и забота о своей «форме плана». А может она хотя бы частично дублировать композицию произведения? Частично — может. Это иногда и делается.

Д. Д. Благой, основываясь на уважении воли поэта, выраженной им в составленном по предварительном окончании романа оглавлении в составе трех частей и девяти глав, выдвигает «принцип тройственного членения», хотя и отмечает его корректировку парными повторами в связи с вынужденным изъятием первоначальной восьмой главы[19]. М. Л. Нольман в полемике с Д. Д. Благим утверждает, что «композиционная симметрия „Евгения Онегина“ подчинена закону парности, следствием чего явилось и восьмиглавие, и „введение письма Онегина“ в pendant письму Татьяны, и перекличка конца романа с его началом»[20].

Активны наблюдения исследователей над круговым движением повествования в «Евгении Онегине». Л. Г. Лейтон (Чикаго) довел их до логического завершения, предложив графическую круговую композицию романа: кружки с обозначением глав он расположил не в линию, а по кругу; первая и последняя главы даже на рисунке сблизились, сконтактировали[21]. Тут напрашивается аналогия с циферблатом часов, где умозрительно известны границы, а стрелки беспрепятственно их пересекают. Аналогия уместна: «Евгений Онегин» — произведение не для однократного прочтения. Здесь очень многое можно разглядеть только при специальной фокусировке зрения.

Стало быть, надо неизбежно менять ракурс, подстраивая его под соответствующий материал. Для наблюдений над судьбами героев уместнее линейный подход. Однова живем! Наверное, заманчиво было бы прожить первую жизнь в черновике, а потом повторить набело с учетом накопленного опыта, не допуская досадных ошибок. Если бы молодость умела, если бы старость могла!

А одним заходом все не ухватишь. Но что мешает кружить — сколько хочется; лишь бы наблюдения вызывали интерес.

Но слишком симметрично выстраивать работу тоже не годится. Если невозможно соединить анализы содержания и формы, то не будет ничего хорошего, если увлечься содержанием, а форму отодвинуть в неопределенное далеко: без внимания к форме не понять должным образом и содержание. А не позаимствовать ли прием у автора? Поэт ведет повествование о героях, но делает остановки, чтобы поразмышлять о жизни. И нам возможно, вникая в судьбы героев, чередовать это занятие с анализами компонентов формы, чтобы далее опираться на эти анализы. Так — продуктивнее.

ЭТАП ПЕРВЫЙ

Что известно о замысле романа в стихах?

Сведений о замысле «Евгения Онегина» сохранилось очень немного. Кое-что можно почерпнуть из самого произведения.

Самое глубинное свидетельство осталось в финале романа как воспоминание при прощании с заканчивавшимся творением:

Промчалось много, много дней

С тех пор, как юная Татьяна

И с ней Онегин в смутном сне

Явилися впервые мне —

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал.

Уточнение, в какую пору герои будущего романа явились поэту, находим в уже упоминавшемся у нас письме Н. Б. Голицыну; это произошло в Крыму, стало быть, в 1820 году.

В этом мимолетном воспоминании есть признание исключительного значения: о дали свободного романа, не ясно различавшейся в процессе созревания замысла. Прояснилось что-то за три года к началу работы, к 1823 году? «Что-то», несомненно, прояснилось, только сказать об этом конкретнее нет возможности.

У Пушкина нарабатывался опыт, когда сюжеты крупных произведений осмысливались и уточнялись на планах. Этот прием позволил поэту увидеть, что любовный компонент сюжета (герой между любовниц-соперниц, одна из которых, именно желанная, — соперница невольная) продублировался у него в замыслах поэм «Бахчисарайский фонтан» и «Братья разбойники». Пушкин изящно прорисовал эту ситуацию в «Бахчисарайском фонтане», а наработки «Братьев разбойников» уничтожил, сохранив и опубликовав только фрагмент поэмы, который в ее сюжете выполнял роль вставной новеллы. (Очень многое, включая даже фигуру главного героя, изменено именно в работе над планами «Капитанской дочки»).

Тем удивительнее, что Пушкин начал обширное многолетнее повествование, не зная наверняка, где и когда причалит к берегу. Впрочем, И. М. Дьяконов настойчиво утверждает, что предварительный план «Евгения Онегина» существовал и лишь по случайным обстоятельствам не сохранился. Однако попытка исследователя реконструировать этот план по черновым рукописям не эффективна. Зато признаваемая исследователем импровизационность некоторых принципиально важных поворотов сюжета скорее свидетельствует об отсутствии предварительного плана, чем о его наличии. В сущности, воссоздающий план сам зачеркивает полученный результат: «Все это, разумеется, чисто гадательно»[22]. Гипотеза — прием неизбежный и необходимый, но без убедительной мотивировки он обесценивается.

В позиции Д. Д. Благого, который отстаивает идею о гармоничности «Онегина», наблюдается очевидное противоречие. Вроде бы исследователь признает движение замысла произведения, но настаивает: «О четкости и стройности композиции пушкинского романа в стихах наиболее наглядное представление дает то оглавление — план всего романа, — которое набросал себе Пушкин на следующий же день после того, как он дописал последние его строки»[23]. Но план (фактически оглавление), написанный по окончании произведения, нет оснований считать первоначальным планом; однако именно это предлагается концепцией Д. Д. Благого. Убеждение ученого, что «обширный» план «несомненно» существовал «у поэта при первых же его приступах к работе» над романом (с. 27), аргументировано слабо. Отмечается цельность произведения, но обеспечило ее отнюдь не наличие предварительного плана. Еще есть отсылка к предисловию к первой главе с критикой «дальновидных критиков», которые возьмутся толковать о недостатке плана: для Д. Д. Благого само «упоминание о таком плане показывает, что в сознании самого автора он, безусловно, присутствовал уже с первых же шагов его работы…» (с. 27–28). Иронию поэта поймем иначе: критики по одной главе будут судить о плане целого романа, «даль» которого «еще не ясно» различает сам творец!

Не просто понять авторское размышление в концовке первой главы. Пушкин отмечает такую свою творческую особенность: сильное чувство сдерживает в нем творческую активность («я, любя, был глуп и нем»). Поэт надеется на усмирение страстей.

И скоро, скоро бури след

В душе моей совсем утихнет;

Тогда-то я начну писать

Поэму песен в двадцать пять.

Я думал уж о форме плана,

И как героя назову;

Покамест моего романа

Я кончил первую главу…

Поэма объемом песен в двадцать пять — это гомеровский эпос. И не ясно, что имеется в виду: новый замысел поэмы в гомеровском духе, реальный, но не осуществленный (тогда ему и почетное место среди нереализованных замыслов поэта) — или метафорическое обозначение обширного произведения, которое не только задумано, а уже и начато (и даже заканчивается первая песня), и герой не только назван, но и представлен.

Видимо, слово и его суть вступают между собой в непростые отношения. Пожалуй, данные строки грех воспринимать буквально, как серьезное намерение писать поэму в гомеровском духе. «Старца великого тень» вставала в творческом сознании Пушкина в том же значении, что и образ Бояна в сознании автора «Слова о полку Игореве», который чтил опыт великого предшественника, но не мог перенять его стиль, потому что замышлял повествование «по былинам сего времени».

Гомеровские ассоциации постоянны на страницах «Евгения Онегина», начиная с упоминания Зевеса уже во второй строфе романа. Они свидетельствуют, что пушкинская «Илиада», поэма «песен в двадцать пять», не просто обещанное, задуманное, но не осуществленное произведение, а это и есть «Евгений Онегин», создававшийся, вполне естественно, не по замышлению Гомерову, а по деяниям сего времени. Новое время уплотнилось, так что для реализации замысла — в процессе работы — оказалось достаточно трети объема сопоставительного произведения. Его предполагаемый объем указан не категорично, а весьма приблизительно.

Но не будет ли строка «Я думал уж о форме плана» противоречить нашему утверждению, что «Онегин» начат без тщательного обдумывания плана? Нет, конечно. Начать обширное повествование вовсе без дум о плане просто невозможно. «Юная Татьяна и с ней Онегин» — это осколки начальных дум. Но от них еще очень далеко до тщательной проработки плана. Добавлю, что и реализация задуманного — дело очень непростое.

Начальная страница рукописи «Онегина» не имеет заглавия — ни общего, ни конкретного (скажем, «Глава первая»; нумерация глав в черновиках последует, начиная со второй главы). Открывается страница черновой рукописи двумя датами: «9 мая» и «28 мая ночью» — это событие 1823 года. Строка с датами написана тонким пером, мельче последовавшего текста. Цифра 9 вписана, видимо, позже — крупнее и жирно, возможно, закрывая какую-то прежде написанную цифру (или заполняя оставленный для цифры пробел). 9 мая — значимая дата: ее Пушкин помнит, именно от нее ведет отсчет творческой истории романа. По-видимому, в этот день, в третью годовщину его высылки из Петербурга, принято окончательное решение писать роман. Но прошло еще около трех недель, пока намерение воплотилось в действие. 28 мая, когда, надо полагать, реально написаны первые строфы романа, — тоже значимая дата. Только что миновал день рождения поэта. Фантастически роскошным подарком (на этот раз от себя — миру) ознаменовал Пушкин свое двадцатичетырехлетие!

Очень быстро, на полях второй страницы онегинской рукописи, добавляется общее название («Евгений Онегин»), оно сопровождается жанровой пометой: «поэма в …» Недописанное, надо полагать, означало бы цифру объема начатого произведения в каких-то единицах — частях? главах? песнях? Объем первоначально (даже предположительно) не был указан. Жанровое обозначение «поэма» — это вновь отсылка по аналогии к «Илиаде», хотя уже во второй строфе задействовано иное обозначение жанра («С героем моего романа…»).

Наивно было бы полагать, что Пушкин еще к 1823 году, к своему двадцатичетырехлетию, придумал и продумал роман во всех деталях, а потом, как оказалось, десять (!) лет лишь записывал придуманное. Да никакого терпения не хватило бы поэту: это была бы каторга, а не работа! На деле никакой усталости к концу, все та же свежесть дыхания. А ведь Пушкин, автор последних глав, перешагнувший тридцатилетний рубеж («полдень жизни»!), совсем не тот юнец, который начинал роман. И на общественном календаре такие перемены: была пора надежд, а потом произошла трагедия 14 декабря и наступила полоса реакции (тут тоже еще нужно было осмотреться и разобраться).

Каким образом пушкинский роман — в таких условиях — сохранил удивительную свежесть? Ну, есть вопросы, полный ответ на которые и невозможен; произведению приличен аромат тайны, чуда. Частично ответить можно: «Евгений Онегин» — это не просто литературное произведение, но и роман жизни; он развивался и рос вместе с его автором, был его лирическим дневником. В своем развертывании, в своей уникальной творческой истории роман воплотил и этапы духовной жизни поэта.

Творческая история «Евгения Онегина» в двух случаях дает возможность пытаться сопоставить то, что замышлялось, и то, что получилось. Шестая глава вышла из печати с пометой: «Конец первой части»; в силу симпатии поэта к симметрии уверенно делалось предположение, что был замысел окончить роман главой двенадцатой. В свой срок нам потребуется обдумать и этот вариант. Но итоговая точка в рукописи была поставлена после главы девятой. Пушкин набрасывает план издания, разделив роман на три части.

Нам предстоит увидеть, что предполагавшаяся трехчастность оттеняла три этапа духовных поисков героя и вместе с тем три этапа постижения поэтом своего героя. Пушкину не скучно было столько лет писать это произведение: оно само постоянно раздвигало горизонт, создавало новую внутреннюю интригу, которую интересно было разрабатывать. А ведь это указание для читателя: в рамках единого произведения созданы три романа, которые обладают и преемственностью, и серьезными отличиями, своеобразием. Границы указаны поэтом! Это главы начальные (первая — третья), средние (четвертая — шестая), заключительные, те, что оставлены (седьмая и восьмая, с прибавлением «Отрывков из путешествия Онегина»).

Отдельное издание первой главы открывалось предисловием. Нам к нему не раз придется обращаться. Сейчас выделим неожиданное уподобление: «Станут осуждать и антипоэтический характер главного лица, сбивающегося на Кавказского Пленника…» Глава еще только отправляется к читателю, еще не известно, сбудется ли авторский прогноз и действительно читатели обнаружат сходство героев поэмы и романа, причем будут недовольны этим сходством. Авторское уподобление более «сбивается» на прямую подсказку! Ее грех игнорировать.

Получается: авторских суждений о замысле романа немного, а все-таки они есть, и они дают хороший толчок к началу наблюдения. Что интересного увидел поэт в человеке? Как он это изображает? Роман носит имя героя; с героя и начнем.

Предыстория героя

Читателю герой поэтом сразу представлен с высокой аттестацией: «добрый мой приятель». При прощании с героем он удостоен не меньшей приязни, но иной формулой: «мой спутник странный». Что такого в нем интересного, если именно ему было доверено быть спутником поэта половину (!) его творческой жизни?

Тут краткий ответ не продуктивен: ответ на многих страницах этой книги. Ничего не поделаешь: с кем поведешься, от того и наберешься. Пушкин ставил своей задачей во втором послании Чаадаеву (1821): «Учусь удерживать вниманье долгих дум…» — и вполне овладел этим искусством. В «Осени» (1833) он описывает умиротворенное состояние у камина: «а я пред ним читаю / Иль думы долгие в душе моей питаю». Долгие думы неизбежны и необходимы, чтобы всесторонне охватить наблюдаемый предмет.

Но не другое ли тут: о чем размышлять, если пушкинский роман дает серию простых и быстрых вопросов-ответов, если о герое не всё, но многое рассказано. Где родился Онегин? «На брегах Невы». Кто его учитель? «Monsieur l’Abbé, француз убогой». Чему его учили? «Чему-нибудь и как-нибудь». Что из этого получилось? Да — вроде — ничего стóящего.

Действительно, набираются и простые вопросы, на которые и ответы нужны внятные и четкие, как да и нет. Но ведь аксиомы не самоценны; тем не менее это база, на которой строится доказательство самых сложных теорем. Вот и нам предстоит ответить на вопросы важнейшие, к которым и подойти непросто, не то что на них ответить. Что значит «Евгений Онегин» и его герои в духовной жизни самого Пушкина? Почему именно этому произведению отдано более всего времени и творческих сил?

Возникало и сомнение: зачем поэту понадобилось использовать изысканную форму для изображения пустой жизни? Декабрист Бестужев писал поэту: «…Дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов?» Учитывая, что отдельное издание первой главы романа (только ее и успел прочесть критик-декабрист до трагедии 14 декабря) было украшено виньеткой с изображением бабочки, Бестужев обыгрывал пословицу «Из пушки по воробьям не стреляют» (заодно и фамилию поэта) и задавал ехидный вопрос: «…Для чего ж тебе из пушки стрелять в бабочку?»

Онегина воспринимают светским человеком: он был им, но только в дебюте самостоятельной жизни. Сознательно или нечаянно получилось, но поэт по началу не уточняет, сколько времени продолжалась светская жизнь, предыстория Онегина; сюжет романа начинается отъездом героя в деревню. Его история начинается только после разрыва с образом жизни, который был начат вроде бы блистательно.

То, что воспринимается сутью героя, в пушкинском изображении — только проба. Поэту хватило половины первой главы, чтобы очертить предысторию Онегина, а после дана новая завязка, теперь уже истории героя.

Несвобода человека «на свободе»

Герой начинает не с хандры — совсем напротив, с упоенья светской жизнью. Нет ничего удивительного, что он выбрал обеспечиваемый его положением ему предназначенный путь. В детстве, лишенный родительского внимания, Онегин был доверен «убогим» воспитателям и учителям, не привившим ему серьезных интересов и нравственных убеждений. Пример отца служить «отлично-благородно» не оказал на сына решительно никакого влияния. Но, надо полагать, Онегин рано понял привилегии, которые были даны сословию, к которому он принадлежал по рождению.

На свободе, по смыслу слова, человек свободен. Онегин и изначально, и выйдя «на свободу» всего лишь копирует окружающий его образ жизни, т. е. «свободно» выбирает именно то, что ему и предлагают.

С каким идейно-нравственным багажом начинает герой самостоятельную жизнь? Броское сходство Онегина со светской молодежью того времени порождает одну из серьезнейших ошибок в понимании пушкинского героя. Становится незаметным парадокс: все, что сказано о светском образе жизни Онегина, — это вовсе и не об Онегине (т. е. и о нем, конечно, но не более, чем о частном примере): образ Онегина в первой половине главы — это всего лишь способ индивидуализации обобщенного образа — среды, света.

В первой главе постоянно суммарное обозначение: «увидел свет», «свет решил», «сплетни света», «причудницы большого света», бремя «условий света». При ближайшем рассмотрении — не без удивления — можно обнаружить, что в первой главе, хотя ее действие в основном развертывается на людях, преобладает суммарное обозначение людей. Строго говоря, в первой главе только два индивидуальных художественных образа. Прежде всего, это сам автор, а вместе с ним — Онегин; глава (описательно, отчасти сюжетно) и развертывается как биография героя.

Многолюдье первой главы постоянно закрепляется в обобщенных формулах: «Онегин был, по мненью многих… Ученый малый…»; «каждый, вольностью дыша, / Готов охлопать entrechat»; «Всё хлопает»; «Толпа мазуркой занята», «Заимодавцев жадный полк». Итак, с одной стороны — безликое множество, с другой — индивидуальность, личность.

Мы нашли ответ? Ничуть, мы лишь обнаружили проблему…

В начальных строфах Онегин интересен сам по себе, но не только: в картинах жизни героя мы видим общий быт. Установка на обобщенность в первой главе преобладает. Отец Онегина, служивший «отлично-благородно» (выражение казенных служебных аттестатов) — как «все» чиновники. И Онегин поначалу — как «все»: как все «ученые малые», как все ловеласы, как все гурманы, как все «почетные граждане кулис», как все франты, как все завсегдатаи балов. Индивидуальное отличие Онегина (его «счастливый талант») носит количественный, не качественный характер.

Получается: применяя к пониманию героя реалистический принцип социально-психологической обусловленности, т. е. объяснения героя условиями его воспитания и бытия, мы вместо ответа выходим разве что на новые вопросы. Получается: давая характеристику этому Онегину, мы характеризуем не столько Онегина, сколько обычный, общий образ жизни светской молодежи.

С явной механистичностью, как характерное порождение светского образа жизни, устанавливает зависимость человека-героя от окружающей среды Г. А. Гуковский:

«Онегин, как типическое явление, не противоречит своей узкой „светской“ среде, а несет в себе ее воздействие, выражает ее»[24]. На уходящих в прошлое социологических издержках можно было бы не заострять внимания, но вот поновее аналогичный перекос — не на социологической, а на психологической почве. В. С. Непомнящий убежден, что упор на общее в Онегине со светом и есть правильный путь к пониманию пушкинского героя: «Онегин — а точнее, „онегинское“, — это то, от чего автору хотелось бы избавиться»[25]. Напротив: «онегинское» — это то, что в герое самобытно, что позволяет ему встать над уровнем света, а то, что привнесено в него средой, это и есть общее, «светское», не онегинское, и герой имеет силу духа — не от всего, но от многого — избавиться; именно этим он и интересен поэту. «Сопоставляя начала и концы сложной эволюции героя, мы видим, как из типичного светского аристократа, денди, живущего чисто внешней жизнью по заранее расписанным ритуалам, рождается человек с напряженной духовной жизнью»[26].

Поэт с ощутимой долей иронии очертил круг начальных познаний Онегина, однотипный, как у большинства его юных современников.

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Поразительно: на фоне, задаваемом словами «все» и «понемногу», познаниями Онегина можно даже блеснуть (хоть это и немудрено)! Чем же это? Не глубиной знаний, но относительно широкой нахватанностью. Описывая, что знал Евгений, поэт переходит от предмета к предмету, приводит две-три подробности и обобщением заканчивает. Свободно владел эпиграммами, кое-как — выходившей из моды латынью, историю более знал по анекдотам. Видимо, интерес у него был не гуманитарный: «Бранил Гомера, Феокрита…» В ту же связь поставим: «помнил, хоть не без греха, / Из Энеиды два стиха», но тут же — ямба от хорея не мог отличить. (Онегин на память не жалуется, видимо, с ритмом был не в ладах). «Зато читал Адама Смита…» Прибавим: чтобы прослыть знающим, надо еще и уметь себя подать, а Онегин мог «хранить молчанье в важном споре».

Подробнее описаны занятия героя: они ценились в свете выше, чем знания.

Он по-французски совершенно

Мог изъясняться и писал;

Легко мазурку танцевал

И кланялся непринужденно…

Этого достаточно для репутации высокого уровня!

Описания времяпрепровождений героя Пушкин дает компактно, сосредоточенно. Компактно — потому что отбирает типичные занятия и размещает их в пространстве одного дня, выделяя прогулку, обед, театр, занятия туалетом, бал. Сосредоточенно — потому что выделенные занятия описаны неторопливо, с вниманием к подробностям.

Выделим некоторые эпизоды.

В. А. Кошелев задает простой вопрос (полезно задавать такие вопросы, на которые получаются неожиданные ответы!): при описании дня Онегина в первой главе — «в какое время года происходят события?»[27]. Вопрос может вызвать недоумение за очевидностью ответа: зимние детали на виду, они в большом количестве (и в предисловии к публикации первой главы приметное описание поэт отнес к концу, т. е. зиме, 1819 года). Но исследователь обращает внимание, что Онегин отправляется на бульвар (а это Невский проспект![28]), надев широкий боливар, а это (в наших краях) летний головной убор, и он (в тот же день, всего лишь через несколько часов) не очень гармонирует с бобровым воротником, который серебрится морозной пылью.

И тут разыгрывается моя фантазия. Про Онегина сказано, что он «В своей одежде был педант / И то, что мы назвали франт». Его занятия показаны как неразрывная цепочка. Он выезжает на Невский проспект «покамест в утреннем уборе», гуляет там, «Пока недремлющий брегет / Не прозвонит ему обед», к Talon поспешает (все в том же утреннем уборе), обед продолжителен: «Но звон брегета им доносит, / Что новый начался балет» — и Онегин летит к театру. Там он, кстати, разглядывает в лорнет ложи незнакомых дам и остается недоволен их «убором» (а сам еще в утреннем уборе!). Только после недосмотренного балета он едет домой и к балу одевается со всем тщанием. Представить себе, чтобы франт являлся в модный ресторан и даже в театр (!) соответственно не одетым, решительно невозможно. Поэт неторопливо показал героя за туалетом — один раз и более не повторяется; паузы не только не обозначены, но даже затерты; подразумеваемое ничем не выявляет себя. Фразу «Он три часа по крайней мере / Пред зеркалами проводил…» надо понимать как суточное суммарное исчисление этого занятия. Переодевания героя после прогулки и после обеда поэт просто опускает. (Онегин уезжает готовиться к балу, не досмотрев балет, на бал является не к началу, опоздав, но мера опоздания должна быть в рамках приличия; не к разъезду же гостей ему здесь являться, как Репетилову в дом Фамусова). Избирательность изображения — это еще от повествовательного сжатия романтической поэмы, обстоятельность и многообразие описаний — это уже заявка на нечто новое. Это и роман, но роман в стихах: тенденция к лаконизму и стяжению здесь очевидна, но выделенные детали изображаются неторопливо и обстоятельно.

Кроме того, надо учитывать и назначение детали: боливар дан не столько в «костюмном» значении, сколько как знак бравады политическим вольнодумством.

Об этом следует сказать особо. Тут особенно велика опасность подмены понимания художественного изображения пониманием исторической ситуации. В это время, легально и нелегально, активно действовали декабристы. Только вот какая ситуация: сами декабристы еще не знали, что они декабристы. Название им дало событие 14 декабря 1825 года, резонансное в русской истории. Оценки задним числом могут сильно модернизировать понимание предшествующих событий. Пушкин, общаясь с вольнодумцами, не знал, что они — декабристы. Только изнутри в ту пору можно было судить о масштабах и общественном значении этого движения. Справедливо замечает Л. Г. Фризман: «…Место декабристов в русской литературе определилось лишь после 1825 года. Только после восстания стало возможно осмыслить их историческую роль, дать целостную характеристику декабризма как общественного движения»[29]. То, что ранее было на виду, получило у Пушкина точное и принятое определение: «…уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так хорошо выражает libéral, оно прямо русское, и верно почтенный А. С. Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком и с топталищем» (Н. И. Гречу, 21 сентября 1821 года; Х, 27).

В модном ресторане Онегин встречается с Кавериным: вымышленное пересекается с реальным. Встреча условленная, что предполагает между персонажами приятельские отношения. Но за крупицей знания развертывается широкая сфера неизвестного, неопределенного. Для указанной приязни достаточно простой человеческой симпатии на почве умения «сыпать острые слова». Но Каверин — член Союза благоденствия; и был бы возможен вопрос: приобщен ли Онегин к высшим духовным интересам своего приятеля? Только пока на него ответ уверенно отрицательный: Пушкин не знает о таковых интересах. Все-таки отметим в этой связи наличие у Онегина боливара: знак отчетливый и в то же время мягкий.

Вслед за тем по педантизму в одежде Онегин будет назван «вторым Чадаевым». В полемике с Руссо поэт утверждает: «Быть можно дельным человеком / И думать о красе ногтей…»; тем самым строфа безусловно оправдывает щегольство Чаадаева. Но «дельный» ли человек Онегин? Он педант в одежде, потому что боится «ревнивых осуждений»; стало быть, он просто зависит от светского мнения; «дельный» ли он человек — надо заключать из других фактов. Но часто подчеркивалось, что само имя Чаадаева излучает интеллектуальность, бросая и на внешне подражающего ему Онегина оттенок дельности: «чаадаевский покрой фрака предполагал и чаадаевский покрой души!»[30]. Все-таки в уподоблениях разумнее проявлять сдержанность.

В советские годы Г. П. Макогоненко заявлял решительно: «Каверин и Чаадаев — это имена-сигналы: оба они члены Союза благоденствия. Таким образом, связывая Онегина с людьми новых убеждений, Пушкин делает важное историческое и общественное уточнение понятия среды». Вот только тайная деятельность обоих была известна в ту пору немногим. Исследователь это учитывает. Зато, по его мнению, бесспорно роль сигнала выполняло имя поэта: «Пушкин к этому времени был известен всей читающей публике, а значит, и читателям романа, прежде всего как автор вольнолюбивых стихов…»[31].

Это суждение резко одностороннее. А поэт В. Ф. Раевский («первый декабрист») призывал Пушкина: «Оставь другим певцам любовь…» И у нас речь не о поэте-вольнолюбце, таким он в своих автопортретах явится; так что важное определение его взглядов оставим пока в общем виде, без конкретизации.

Бретер, забывший, что он был бретером

Выделим одну деталь из перечня пристрастий Онегина:

И хоть он был повеса пылкой,

Но разлюбил он наконец

И брань, и саблю, и свинец.

Деталь попадала в поле зрения пушкинистов. Фрагмент, по мысли В. В. Набокова, «поражает своей неясностью»[32]. Исследователь все-таки склоняется к тому, чтобы видеть здесь хотя бы смутный намек на дуэльную историю. Категоричен в своих примечаниях С. М. Бонди: «Здесь речь идет о дуэлях»[33]. В. А. Кошелев даже считает Онегина «поднаторевшим в брани», «опытным дуэлянтом»[34].

Иначе понимал деталь Н. Л. Бродский: «…Признание, что Онегин когда-то любил „брань, саблю и свинец“, может быть истолковано как указание на связи статского молодого человека с военными, на его тяготение к кружку военной молодежи»[35]. Связь статского человека с военными подтверждается дружеским общением Онегина с Кавериным, да и в его беседе с мужем Татьяны всплывают «проказы, шутки прежних лет».

Пушкин показывает Онегина мастером избегать конфликтных ситуаций:

Когда ж хотелось уничтожить

Ему соперников своих,

Как он язвительно злословил!

Какие сети им готовил!

Но вы, блаженные мужья,

С ним оставались вы друзья.

Его ласкал супруг лукавый,

Фобласа давний ученик,

И недоверчивый старик,

И рогоносец величавый,

Всегда довольный сам собой,

Своим обедом и женой.

Хоть тут даны зарисовки только мужей, общая картина восстанавливается легко. Портреты подобраны однотипные, откровенно иронические. Без риска ошибки можно предположить, что здесь взяты на прицел браки, основанные на мезальянсе, поэтому читатель заранее готов сочувствовать женам, которым в браке нет радости. С такими «соперниками» нашему герою справиться было легко, имея полный успех у их жен.

Наличие реальных соперников у Онегина надо искать среди таких же ловеласов, каким был он сам, тем более что повод для дуэлей мог быть неожиданным, непредвиденным. «Приятель молодой» мог быть сражен,

Нескромным взглядом иль ответом,

Или безделицей иной

Вас оскорбивший за бутылкой,

Иль даже сам в досаде пылкой

Вас гордо вызвавший на бой…

Когда Онегин в шоке после своего реального рокового выстрела, поэт как будто дает ему время хоть немного прийти в себя и дает обширное отступление, рисуя светские нравы, к которым и Онегин был когда-то причастен.

Приятно дерзкой эпиграммой

Взбесить оплошного врага;

Приятно зреть, как он, упрямо

Склонив бодливые рога,

Невольно в зеркало глядится

И узнавать себя стыдится;

Приятней, если он, друзья,

Завоет сдуру: это я!

Владение героя эпиграммами как оружием не раз отмечается в романе. Онегин умел «возбуждать улыбку дам / Огнем нежданных эпиграмм». Даже поэт заявляет, что не сразу привык «К его язвительному спору, / И к шутке с желчью пополам, / И злости мрачных эпиграмм».

Дуэлям совсем не обязательно было оканчиваться смертельным исходом. Онегин мог извлекать пользу из таких ситуаций. Имел талант «С ученым видом знатока / Хранить молчанье в важном споре» — и слыть умником. Чего доброго, и в бескровных дуэльных историях слыл храбрецом. Кухней дуэльных ситуаций Онегин, безусловно, владел. Если про него сказано, что он «разлюбил» оружие дуэлей, то нет оснований сомневаться: было время, когда он любил утверждать себя посредством дуэльных историй. Был ли Онегин бретером? Несомненно, был. Но и оставил это занятие — в числе других занятий светского человека. В новой жизни о том и забыл. И плохо, что забыл! Если бы не забыл — понимал бы, что своим демаршем против Ленского на именинах Татьяны он создал дуэльную ситуацию и подумал бы о том, как ее разрядить. А он получает от обиженного друга картель совершенно неожиданно для себя и перед лицом торжествующего Зарецкого вынужден сказать, «что он всегда готов». Задним числом будет недоволен собой, но время упущено.

Онегин тяжко переживает то, что он стал невольным убийцей. Это нимало не характерно для бретера, которому отправить человека к праотцам ничего не стоило. Так что отказ Онегина от бретерства означает не только забвение каких-то ритуальных привычек, но глубокое обновление духовного мира, который становится более человечным. Эпизод помогает видеть динамику построения образа. Онегин — и бретер, и человек, забывший о том, что был бретером: прежние замашки вытеснены новыми интересами. Частное тут вполне органично вписывается в панораму целого.

Не слишком ли затянулся наш анализ у Пушкина мельком отмеченного эпизода? Но у поэта все повествование состоит из цепочки беглых описаний, так что частное позволяет понять общее. Пушкиноведение как раз грешит декларативностью вместо анализов. А этот эпизод показательный: на фоне благополучия («Судьба Онегина хранила», оценка света — «очень мил») проступает потенциально драматичное, где высоким принципом защиты чести прикрывается порой неблаговидное соперничество.

«Наука страсти нежной»

Перечень знаний и умений Онегина поэт вершит главным:

Всего, что знал еще Евгений,

Пересказать мне недосуг;

Но в чем он истинный был гений,

Что знал он тверже всех наук,

Что было для него измлада

И труд, и мука, и отрада,

Что занимало целый день

Его тоскующую лень, —

Была наука страсти нежной…

Онегин легко усваивает «уроки» общества (способный ученик!), особенно выбирая те, которые ему нравятся. Пробудился такой интерес рано. Попробуем погрузиться в атмосферу дома, где устраиваются три бала ежегодно. Бал — это ведь не только само мероприятие, но и переполох во всем доме, причем загодя, когда оно готовится, а потом неминуемые разговоры о нем. Подростку нет места в играх взрослых, но отголоски шума в доме доносятся и до детской. Как искрит напряжением ожидания незамысловатое словечко: «И наконец увидел свет»! А «наука страсти нежной» становится самым притягательным из его интересов «измлада».

Как видим, легко установить у Онегина иерархию его ценностей; это категорично делает сам поэт. Расшифровать их содержание много труднее — уже потому, что герой вступает в отношения весьма разнообразные.

Онегин не пренебрегает самыми примитивными связями, когда исключительно физиологические удовольствия покупаются за деньги.

И вы, красотки молодые,

Которых позднею порой

Уносят дрожки удалые

По петербургской мостовой,

И вас покинул мой Евгений.

Покинул… А когда-то услугами «красоток» пользовался.

Пушкин показывает и полярный тип отношений, когда женщины пытаются пленять мужчин полностью в духовной сфере; с них начинается разочарование героя.

Причудницы большого света!

Всех прежде вас оставил он;

И правда то, что в наши лета

Довольно скучен высший тон;

Хоть, может быть, иная дама

Толкует Сея и Бентама,

Но вообще их разговор

Несносный, хоть невинный вздор;

К тому ж они так непорочны,

Так величавы, так умны,

Так благочестия полны

Так осмотрительны, так точны,

Так неприступны для мужчин,

Что вид их уж рождает сплин?

В черновике первой главы была строфа XIII, в печатном тексте опущенная, только обозначенная цифрой. В ней отмечалось, что Онегин умел справляться и с любительницей «о платонизме рассуждать» — внезапной сменой жанра, «нежданной эпиграммой», и смущением говорливой дамы пользовался, чтобы «сорвать торжественный венец».

В принципе понятно: на крайностях далеко не уедешь; что физиология без духовности, что духовность на сплошном платонизме — одно другого стоит. Но есть ведь и приманчивый комплекс.

И он тоже хромает!

Чего ждать от нравов, если браки заключаются по расчету — подчас вопреки своему желанию, волей родителей! Удивительно ли, если «интересные» отношения завязываются вне брака? Но ведь они — не пища, а только придающая кушанью остроту приправа к ней.

Онегин, как видно, не пренебрегал и нетрудными задачами, умел привлечь «благочестивый взор» «вдовы смиренной».

Можно предполагать и спортивный интерес. К такому заключению подталкивает авторское суждение о герое: «Как рано мог уж он тревожить / Сердца кокеток записных!» Тут не вполне ясно, кто в чьи сети попадает. Так или иначе, тут возникает разновидность игры, которая может увлекать, но до поры.

Подробнее всего — аж на две строфы! — растянулось описание посягательств на невинность. Никаких чувств не изведав, Онегин научился вести игру, демонстрируя широчайший набор эмоций, от нарочито сдержанных до самых пылких показных, — все ради того, чтобы «вдруг / Добиться тайного свиданья…» Что потом? «И после ей наедине / Давать уроки в тишине!»

Здесь по примеру пушкинского повествования, включающего остановку сюжетного рассказа и переход к размышлениям на ассоциативные и свободные темы («лирические отступления»), хочется прибегнуть к некоторой аналогии и отвлечься на панегирик в честь нашего великого и могучего, правдивого и свободного языка.

Огромное слово «ЛЮБОВЬ» охватывает весь диапазон отношений, включая физическую и духовную близость. Жизнь пестра, встречается всякое. Счастье, когда любовь взаимна. Бывает и неразделенной. Складываются и отношения односторонние, на основе либо только духовной, либо только физической симпатии. И вот замечательное: наш богатейший язык долго не хотел принимать в свой обиход слово, означающее исключительно физическую близость.

Тут надо иметь в виду литературный язык. Язык разговорный, с бравадой цинизма, имеет полный набор прямых обозначений предметов и действий интимного свойства. Но когда интимное, да еще со злорадством, выволакивается на показ, оно показывает себя непристойным. И языку придает определенный шарм. Поэтому в обиходе такой словесный набор чаще предстает не в прямом значении, а в качестве метафор и вводных слов.

А если происходит падение нравов и ореол тайны тускнеет? Вот оценка французского общества в XVII веке, которую дал Пушкин в неоконченном романе «Арап Петра Великого»: «По свидетельству всех исторических записок, ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени. Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов. Герцог Орлеанский, соединяя многие блестящие качества с пороками всякого рода, к несчастию, не имел ни тени лицемерия. Оргии Пале-Рояля не были тайною для Парижа; пример был заразителен. На ту пору явился Law; алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей».

Французская литература не пропустила случившиеся веяния. Герой такого образа жизни получил название «либертен», образ жизни — «либертинаж». В русской литературе XVIII века появлялись переводы таких произведений, но подражаний не вызвали. В оригинальной литературе сложилась определенная традиция иронично изображать молодых русских людей, побывавших за рубежом и пленившихся только внешним лоском чужих нравов.

Из старины перенесемся вплотную к современности. Как быстро бегут года! Казалось — было совсем недавно, а уже вошло в самостоятельную жизнь поколение, народившееся после того.

Уже весьма далек эпизод культурной жизни, когда рушился «железный занавес» и — воспринималось фантастикой — у себя дома можно было наблюдать телемост между студиями Москвы и Америки. Пока жив, никогда не забуду, как наша милая женщина повергла в шок всю Америку (и, может быть, многих соотечественников, опешивших от неожиданности и не сразу понявших суть дела), когда заявила: «У нас секса нет!» Она была, несомненно, права! У нас и слова такого (вульгарное не в счет) не было, чтобы оно обозначало только физические удовольствия. Конечно, находились и в ту пору такие люди, кто занимался выхолощенными отношениями, ныне (вот когда обозначение понадобилось! да еще под шумок активной порчи языка) получивших в наименование омоним английской шестерки, но сии занятия были меж относительно немногими, а главное — не афишировались. Общественное мнение санкционировало иной образ жизни. Интимные отношения никуда не девались (и детей рождалось более, чем сейчас), но интим, оставаясь интимом, не был самоцелью, а входил компонентом в сложный мир отношений и ощущений, который именовался любовью. Поддерживался культ семьи, причем не формальный, а именно любовью и скрепленный. Понятно, что между достижением половой зрелости и возможностями создать свою семью существует немалый диапазон, но он отнюдь не был потерянным временем, а был временем активного духовного формирования личности.

Научились (опять — но на этот раз безрассудно) у цивилизованного Запада: дурному легко учиться. А там уже мало «свободных», все шире развертывается движение в защиту «нетрадиционных» отношений. Уже кое-где и однополые браки узаконены. Свобода! Права человека! Понадобился все-таки фиговый листок духовности, чтобы прикрыть отношения, сведенные к физиологии, а духовность из которых изгнана или так извращена, что слова «духовность» не заслуживает. Но ведь тогда происходит скатывание к животным инстинктам. Если к ним прибавляется изобретательность, это лишь воровство у человеческой сообразительности, к человечности не имеющее отношения.

Нынешние СМИ перестроились, охотнее всего обсуждают, кто выглядит сексуальнее на гламурных тусовках. Фиксируется в негласном соревновании, кто откровеннее вырядится. Хвастаются количеством своих браков. И в достатке персон, готовых интимное выставлять на показ!

Литературоведение получило импульс на пересмотр классики под новым углом зрения. У И. Немировского скопилось изрядное количество статей о Пушкине. Он решил собрать их в книге, дело житейское. Но статьи получили новое обозначение — главы, книга предстала не как сборник статей, а как монография, как будто жанровое переименование разделов добавило ей цельности. Книге дано наименование «Пушкин — либертен и пророк: Опыт реконструкции публичной биографии» (М.: Новое литературное обозрение, 2018). Поэт припечатан входящим в моду старым-новым термином, что по адресу человека, жизнь отдавшего защищая семейную честь, просто кощунственно.

Был ли Пушкин либертеном? Был. Но только три послелицейских столичных года. При том, что он («француз» по лицейской кличке) этим словом не пользовался. И нам ни к чему пользоваться.

Уроки в тишине

Теперь вернемся к оставленному вопросу, чему учил Онегин молоденьких девиц. Ответ напрашивается: тому самому, чему в публичном русском языке названия не было. Но с такой трактовкой решительно не согласен А. Б. Пеньковский. Он утверждает, что «Пушкин именно здесь дает нам в руки один из ключей к тайне души Онегина, совершенно недвусмысленно и ясно говоря о сугубо головном характере всех его „любовных“ упражнений, в которых ни сердце, ни даже, что особенно важно, плоть не принимали ни малейшего участия!»[36]. Найденный ключ, оказывается, позволяет увидеть целостный образ Онегина; каков же он? «Холодные любовные игры, лишенные не только живого сердечного чувства, но даже и просто чувственности… совершенно несовместимы с „благородством“ его „души“, с его „гордостью“ и „прямой честью“» (с. 175).

Достоинство версии в том, что исследователь не отрешает героя от высоких понятий. Но ведь он знает и другое, что Онегин «в первой юности своей / Был жертвой бурных заблуждений / И необузданных страстей». Только упор делается на то, что герой «пережил это как глубочайшую трагедию, погрузившую его на многие годы в неизбывную всепоглощающую тоску…» Заключение из этой верной (!) констатации странное: герой «не мог предаваться холодному разврату и… сам же недвусмысленно осудил его…» (с. 176). Только ведь прозревший герой в «первой юности» был грешен, вроде как делал то, от чего позже отречется?

Парадокс этой ситуации состоит в том, что исследователь прав, выступая за нравственность подзащитного; вот аргументы его неудачные.

По мнению А. Б. Пеньковского, приятель поэта неопытную девицу учил не техническим приемам «любви», «а вместо этого — … давал ей уроки нравственности» (с. 180). Но потратить столько сил и даже искусства, чтобы соблазнить девицу, а когда она к тому готова, превратиться в блюстителя нравственности, — это двусмысленность какая-то. Ратование за нравственность приемами садизма — это нечто даже не уникальное, а просто небывалое. А. Б. Пеньковский делает попытку объяснить эту экстравагантность: «не любовное свиданье ему было нужно, а нечто совершенно иное — месть» (с. 184). А такое «объяснение» только усугубляет запутанность ситуации. Месть — это же ответная акция на нанесенную обиду. И в чем же виновата перед Онегиным жертва его интриги? Не она его, а он ее выбирает! Это он перед нею виноват, причем дважды: тем, что сначала соблазняет, а потом еще злорадствует над своей жертвой. Тут уж ни о какой чести речи не может быть.

А. Б. Пеньковский выдвинул интересную версию, но обосновать ее не сумел. Начальный опыт Онегина нет ни возможности, ни надобности высветлять, но можно четко разделить на две половинки.

И «красотки молодые», и женщины, ущемленные в своих брачных отношениях, были в жизни героя. Такие связи не афишируются и не осуждаются. Свет руководствуется таким принципом: «Он не карает заблуждений, / Но тайны требует для них». Или на языке просторечия: «Если нельзя, но очень хочется, то можно». Человек знает, что склоняется к греху, но впускает его (за сопутствующие удовольствия) в свою жизнь.

А вот совращение невинных, да еще не единичное — дело скандальное. Но есть основание предположить, что эта акция, подробнее всего изображенная в романе, умозрительная. А. Б. Пеньковский неудачно попытался конкретизировать «уроки» Онегина, но он прав, когда протестует против смакования безнравственности героя. Для подтверждения такой версии достаточно заглянуть в предисловие к изданию первой главы. Здесь поэт поставит себе в заслугу «отсутствие оскорбительной личности и наблюдение строгой благопристойности в шуточном (!) описании нравов». И Онегин умел «шутя невинность изумлять». Тут имеется в виду повествовательная манера пройти в опасной близости к острым ситуациям, ничего прямым словом не называя. Игру намеков иногда приходится расшифровывать. Виртуальное изображение в принципе не копирует реальное, но может стремиться к подобию его, а может и выдавать за действительное придуманное.

И все-таки требуется подтвердить, что воображаемое может заменять реальное. Но разве такое не знакомо Онегину, которого наука страсти нежной привлекала «измлада»? Не детские ли фантазии героя («Как рано мог он лицемерить…»), но в форме реального здесь изображаются? Или Пушкину в его любовной лицейской лирике, когда он еще возрастом не вышел для любовной практики, к тому же при казарменном (и безденежном) образе жизни? А еще можно сослаться на опыт Печорина: «В первой молодости моей я был мечтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне осталось? Одна усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание, исполненное сожалений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книге».

Бессмысленность опасной акции становится очевидной с позиции практики. Надо полагать, начальный «курс обучения» девиц не был рассчитан на длительность, и вот тут что «потом»? Прервать интимные отношения — и продолжать светское общение, как будто ничего не случилось? Или Онегин наметанным глазом выбирал тех, кто заранее был готов к судьбе «кокеток записных»? И на глазах жертвы заводил новую интригу?..

Пушкин солидарно с героем не преувеличивает неосведомленность женщин. В четвертой главе поэт сочтет скучными попытки «Уничтожать предрассужденья, / Которых не было и нет / У девочки в тринадцать лет!» (На этом рубеже девочка становится девушкой; тут природа совершает просветительскую акцию).

Поэт вспоминает о своей любви к балам, был бы готов длить эту любовь, а препятствует этому ущерб, который они наносят нравам: «Верней нет места для признаний / И для вручения письма». Поэт даже, не без скрытой иронии, дает наставления: «Вы также, маменьки, построже / За дочерьми смотрите вслед: / Держите прямо свой лорнет!» Маменьки без напоминаний старались. По принятой норме, девушке не полагалось получать некоторый опыт до замужества…

Мы сталкиваемся и с особенностями повествования романа в стихах: обозначение, изложение существенно преобладает над изображением. Детали не прописываются. Приходится больше доверять логике развития ситуации и авторским оценкам.

Сравним это с описанием более предметным. В черновике седьмой главы были наброски «Альбома Онегина»: они попадали в руки Татьяны, посетившей усадьбу своего кумира. Наброски включают несколько рассуждений на общие темы, а в основном это записи о встречах (публичных) с «одалиской молодой».

Вот самый пылкий ей комплимент:

R. С. как ангел хороша:

Какая вольность в обхожденье,

В улыбке, в томном глаз движенье

Какая нега и душа!

Счастливой в браке R. С. никак не назовешь.

Глядел на мужа с полчаса;

Он важен, красит волоса,

Он чином от ума избавлен.

В возлюбленной Онегин выделяет душу. А вот что сам слышит от нее: «И знали ль вы до сей поры / Что просто — очень вы добры?»

И как в такие отношения бросить камень? Называть их бездуховными?

* * *

Вот теперь попробуем окинуть взглядом начальный этап духовных поисков Онегина.

В чем смысл жизни героя в начале его самоопределения? В той самой жизни, которую ведет герой. Между целью и ее достижением самая малая дистанция. Вероятно, Онегин был счастлив, «сколько мог». То-то многие и воспринимают его едва ли не в качестве эталона светского поведения. Это не по-пушкински. Поэт, приступая в восьмой главе к «дорисовке» Онегина, демонстративно набрасывает строфу, которая и вместила этот самый эталон.

Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто вовремя созрел,

Кто постепенно жизни холод

С летами вытерпеть умел;

Кто странным снам не предавался,

Кто черни светской не чуждался,

Кто в двадцать лет был франт иль хват,

А в тридцать выгодно женат;

Кто в пятьдесят освободился

От частных и других долгов,

Кто славы, денег и чинов

Спокойно в очередь добился,

О ком твердили целый век:

N. N. прекрасный человек.

Но если этот стереотип соотнести с картиной онегинской жизни, выяснится, что ему вполне соответствует только ее начало: в свои восемнадцать (даже не в двадцать) он был (опять же не на выбор «иль», а вместе) и франт и хват (тут именно количественное отличие, «счастливый талант» Онегина). Начало его самостоятельного жизненного пути (который обычно воспринимается опорной основой понимания героя) уместно определить всего лишь как его предысторию.

Не было никаких препятствий к тому, чтобы и далее совершить предначертанное и в итоге оказаться «прекрасным», а не «лишним» человеком. Формальная логика не срабатывает. Герой (как позже героиня) «удирает штуку».

Описание времяпрепровождения Онегина в свете отнесено к концу 1819 года. Герой изображен уже усталым, накануне полного разочарования, которое следом (надо полагать, в начале 1820 года) и наступит.

Образ автора

Чтобы углубить наше первоначальное знакомство с пушкинским героем, надо воспользоваться случаем: у него есть очень интересный для нас приятель, который умеет ему в душу заглядывать.

Образ автора, даже по косвенным признакам, можно усмотреть в любом произведении, но немало таких, где автор представлен непосредственно. «Онегин» начинается строфой, где содержится внутренний монолог героя. А уже вторая строфа делает ясным, что перед читателем рассказываемое произведение. Мы увидели героя изнутри, продолжаем смотреть на него взглядом извне. Но тут же ракурс восприятия изменяется принципиально:

Друзья Людмилы и Руслана!

С героем моего романа

Без предисловий, сей же час

Позвольте познакомить вас:

Онегин, добрый мой приятель…

С кем же и нам выпадает очередь знакомиться? После первой строфы еще не ясно, о ком речь. Тут может быть и некий вымышленный повеса, о нем намерен что-то рассказать анонимный незримый эпический писатель, кому совсем не обязательно представать обозначенным лицом, который все про все знает о своем герое, не удостаивая нас сообщением, откуда взялось это знание. Но тут автор сразу открывает свое лицо: никакой это не аноним, а уже известный читателю поэт. Демонстративно выставляются на вид автобиографические детали: звучит обращение к «друзьям Людмилы и Руслана», дается намек на ссылку и прямым текстом, и косвенным (примечанием «Писано в Бессарабии»). Запев решителен и разве не достоин того, чтобы стать определяющим в понимании образа автора в романе?

Огромное значение авторского начала в «Евгении Онегине» первым отметил Белинский: «„Онегин“ есть самое задушевное произведение Пушкина, самое любимое дитя его фантазии, и можно указать слишком на немногие творения, в которых личность поэта отразилась бы с такою полнотою, светло и ясно, как отразилась в „Онегине“ личность Пушкина. Здесь вся жизнь, вся душа, вся любовь его; здесь его чувства, понятия, идеалы» (VII, 431)[37]. Это классическая формула и по содержательности, и по изяществу. Если личностный опыт в широком значении слова чрезвычайно существен в художественном творчестве, то в «Евгении Онегине» личностное начало пронизывает буквально каждую строку. Автобиографическая основа образа автора отмечалась многократно; ограничусь одной отсылкой: «Мы… нигде — ни в каком-нибудь отдельном пушкинском стихотворении, ни даже во всех них, вместе взятых, — не узнаем о Пушкине так много житейских подробностей, даже почти интимных обстоятельств, как именно в „Онегине“»[38].

Но нередко акценты расставляются по-другому. В. В. Набоков выявляет автобиографический подтекст многих строф, но конечный вывод склоняет в иную сторону: «…В романе стилизованный, а значит вымышленный Пушкин…»[39]. Категоричен В. С. Баевский: «Убедительно обоснованно мнение, что Автор, от чьего лица ведется повествование, написаны лирические и автобиографические отступления, нетождествен Пушкину, то приближается к нему, то удаляется от него. Мы можем сказать, что Пушкин — прототип образа Автора, созданного в романе. Как и обычно, в чем-то персонаж совпадает со своим прототипом, в чем-то расходится с ним. Благодаря этому возникает иллюзия <?>, что в несколько условных литературных формах изображаются события, действительно имевшие место в жизни. Подвижность границы между Пушкиным и Автором делает иллюзию необыкновенно убедительной»[40]. Сходную мысль высказывает Г. Г. Красухин: для него автор в «Онегине» — «не реальный поэт Александр Сергеевич Пушкин, а его романный образ»[41].

При внешней убедительности такой позиции она не решает проблему, а лишь затуманивает ее, поскольку ограничивается констатацией и не дает ответа на коренной вопрос: какова же связь между личностью А. С. Пушкина и его романным образом? Излишне подчеркивать нетождественность поэта и образа: это само собой разумеется; тождества нет в «Онегине», но его просто не может быть ни в одном художественном произведении; тождество исключает один только перевод из материала жизни в формы искусства, ибо одно дело — явление жизни, совсем другое — виртуальное подобие его; образ автора тут в общей структуре творчества ничуть не исключение. Художественный образ по самой своей сути не может быть «равным», «тождественным» живому человеку. След души поэта остается в его «заветной лире», где сохраняется на все время его востребованности (для гениев оно может быть весьма протяженным), но плоть бессмертием не обладает. Можно различать степень условности, которой обладают вымышленный образ, или образ на основе прототипа, или «документальный» образ на реальной био, или автобиографической основе, — тем не менее любой образ несет на себе печать и условности, и обобщенности, и того или иного несоответствия «живому» прототипу. При этом условность образа — не препятствие правде образа. Зато крен на условную сторону образа порождает определенную неловкость: Пушкин ли автор романа — или он пишет его в соавторстве с неким Автором (который В. С. Баевским, и не им одним, обозначается как имя собственное). На деле Пушкин — единоличный автор своего произведения, хотя и создает его действительно с соавтором — самой жизнью.

«Документальный» образ обладает лишь тем отличием от вымышленного, что сам «расшифровывает» свое реальное жизненное содержание. Возникает возможность увлекательных сопоставлений. В нашем случае перед нами жизненная и творческая биография Пушкина, известная по широкому кругу источников, — и ее же творческая трансформация, выполненная самим поэтом на страницах его любимого произведения.

Не возникает проблемы атрибуции биографического материала, когда встречаются прямые, хорошо известные автобиографические факты. С опорой на условность образа автора просто невозможно читать многие фрагменты романа — не таким же, к примеру, варварским способом: «Друзья Людмилы и Руслана <поэмы Пушкина>! / С героем <теперь уже> моего <а не пушкинского> романа / Без предисловий, сей же час, / Позвольте познакомить вас…» Или: «Старик Державин нас <т. е. не А. С. Пушкина и его музу, а поэта и вместе с ним меня> заметил / И, в гроб сходя, благословил». Расцветавшие в садах Лицея известны поименно; какого-то безымянного «Автора» среди них не значится. Совершенно однозначно, что и в этих, и многих других подобных случаях мы имеем дело с достоверными фактами пушкинской биографии. Стало быть, заключение: Пушкин (реальный автор «Евгения Онегина») говорит от имени своего «я» и в тексте романа — вполне оправдан, поскольку подтверждается многими фактами.

Но с позиции автобиографизма автора невозможно воспринимать, к примеру, такую зарисовку в совместном портрете автора и героя:

Я был озлоблен, он угрюм;

Страстей игру мы знали оба:

Томила жизнь обоих нас;

В обоих сердца жар угас…

Ну и как: похоже ли это изображение на реальный облик двадцатилетнего Пушкина, Сверчка из «Арзамаса», участника заседаний «Зеленой лампы», завзятого театрала, заводилу дружеских компаний, наставлявшего друга (в том же 1819 году, которым поэт датирует и описание романа): «Будь молод в юности твоей!» («Стансы Толстому»)? Решительно не похоже.

Подобные расхождения и стимулируют активно развиваемую концепцию, что хотя в образе автора Пушкин воспользовался отдельными фактами своей биографии, но в целом создает условный, обобщенный образ поэта-рассказчика. Между тем приведенный автопортрет стопроцентно достоверен. Только перед нами не Пушкин 1819 года, каким он вроде бы должен был предстать по хронологии романа, а Пушкин 1823 года, каким он начинал писать роман. Рассказчик получает обновляемую возможность писать о том, что его волнует здесь и сейчас. Если мы понимаем причину и повод отступления автора от биографических фактов или, как здесь, сдвиг реальных фактов по шкале времени, то и нарушения достоверности сохраняют биографическое значение! Тут потребно сопоставление изображения с объективными данными, которые предоставит биография автора за рамками его произведения.

Соответствие изображаемого реальному неизбежно подвижно. Но даже изображенное не застывает подобно монументу, а меняет оттенки в зависимости от контекста, в который оно попадает в восприятии читателя.

Человеческие свойства образа автора оказывают самое непосредственное влияние на содержательную сторону произведения. В романе в стихах автор выступает и как информатор и наблюдатель, но он включен и в сюжетное действие как приятель заглавного героя. Даже больше: сюжет романа каким-то образом соотнесен с биографией поэта! Разлука автора с героем получает двойную мотивировку: герой едет в деревню к умирающему дяде (что с историческим временем не связано) — поэт отправлен в необъявленную ссылку на юг (6 или 9 мая 1820 года[42]). А в путешествии своем Онегин навестит поэта в Одессе, причем опять перед разлукой с двойной мотивировкой:

Онегин, очень охлажденный

И тем, что видел, насыщенный,

Пустился к невским берегам.

А я от милых южных дам,

От жирных устриц черноморских,

От оперы, от темных лож

И, слава богу, от вельмож

Уехал в тень лесов тригорских,

В далекий северный уезд…

Но поэт не окован связкой сюжета и своей биографии, к внесюжетному материалу он обращается с полной свободой, избирательно, по мере надобности.

На страницах «Евгения Онегина» автопортрет раздваивается, как и в жизни: перед нами человек — и поэт. Поскольку автор в романе выступает как персонаж, наряду с другими персонажами, поскольку он же является творцом своего произведения, обозначая свое непосредственное присутствие как художник и вновь исчезая из поля зрения читателя, размывая контур лица, можно говорить о лирическом (биографическом) авторе-персонаже в «Онегине», об эпическом незримом и вездесущем повествователе и о переходных лиро-эпических формах выражения авторского присутствия, с совмещением личностных и условно-обобщенных черт. Вычленяясь и обосабливаясь, авторское «я» иногда остается повествовательной условностью, чаще же обретает личностные черты, и перед нами живой образ, поэт и человек. Многофункциональность этого образа несколько притеняет человеческое содержание образа, тем не менее оно вызывает особый интерес. Здесь тоже особую важность сохраняет соотношение автобиографического и условного. Можно вычленить личностное, автобиографическое в образе автора, обособив эти черты от условно-обобщенных, если воспользоваться тем же критерием, каким обычно поверяется правдивость художественного воспроизведения жизни, — критерием практики.

Роман в стихах выпукло показывает нам не только человеческие пушкинские обыкновения, но и формирование творческих принципов. В романе много рассуждений на литературные темы. Они носят характер поэтических деклараций, программны и в силу этого в значении своем далеко выходят за рамки личного опыта. Однако заслуживает внимания, что эти декларации обычно оформлены подчеркнуто личностно, чаще всего именно от лица биографического «я»: «Описывать мое же дело»; «…но я молчу; / Два века ссорить не хочу»; «Но я бороться не намерен / Ни с ним покамест, ни с тобой…»; «Иные нужны мне картины…»; «Таков ли был я, расцветая?» и т. п. Вот еще признание: бывает, что сильное чувство трудно высказать («А я, любя, был глуп и нем»). Даже когда встречается множественная форма «мы», авторское присутствие ощущается весьма резко: «Как будто нам уж невозможно / Писать поэмы о другом…»; «А нынче все умы в тумане, / Мораль на нас наводит сон…» и т. п. В силу данного обстоятельства самые широкие поэтические декларации не теряют личного значения и тем самым выступают в качестве штрихов к характеристике самого поэта, в качестве формы лепки образа автора.

Как быстро усложняется поле нашего внимания! Только возник образ героя — рядом понадобился образ приятеля-автора. И он не прост! Что делать! Хочется понять то, что изображается; то, что изображается, тянет за собой интерес к тому, как оно изображается. Значит, надо вникать и в особенности повествования. Дальше в лес — больше дров!

Казалось бы, что тут особенного: в образе автора соединились черты поэта и человека. Так было и в жизни Пушкина! Между тем в тексте «Онегина» это сочетание приводит к серьезному противоречию.

Можно ли сказать обо всем сразу? Онегин — «добрый мой приятель», «спутник странный». Вот примеры таких универсальных определений. Но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь.

С кем подружился автор? С одетым как dandy? С тем, кто свету «мил»?

Пушкин представляет нам героя своим приятелем, но сближение их произошло не тогда, когда Онегин развлекался в свете, а когда «свергнул» его бремя: «С ним подружился я в то время». Первый раз герой представлен читателю не только порвавшим со светом, но и покидающим столицу.

Впрочем, тотчас мы узнаём и о детстве, и о начальной юности Онегина, но ретроспективно. Только ведь тут у героя совсем другие интересы. Хорошо автору — эпическому анониму: что есть, он то и изображает. А у нас — человек с темпераментом и страстями.

Получается, автору нужно подстраиваться под героя? Но еще лучше, если у автора и героя и очарование светской жизнью, и разочарование в ней совпадают. Тогда очарование дебютом предстает извинительным, а разочарование — поводом для сближения и симпатии.

Но опять нехорошо: нельзя сразу объявлять о грядущей метаморфозе (что означало бы зачеркнуть интерес к половине главы). Однако и нынешняя композиция приводит к тому, что в восприятии многих читателей (исследователей) Онегин не только был, но по интересам и остается светским человеком.

«Евгений Онегин» — книга не для одноразового прочтения.

Реальное и виртуальное

Многофункциональность образа автора создает затруднения в вычленении и обособлении функций, которые выпадают на его долю: они же не выстраиваются в линию, а даны сразу в спутанном клубке. И все-таки выделим главное: образ автора соединяет два мира, реальный — и условный, изображаемый, придуманный, виртуальный.

С. Г. Бочаров отметил «сдвоенный мир» пушкинского творения, в котором парадоксально сходятся разноплановые явления — Романа и Жизни: «действительность, в которой встречаются автор, герой и читатель, — …гибрид: мир, в котором пишут роман и читают его, смешался с миром романа; исчезла рама, граница миров, изображение жизни смешалось с жизнью»[43]. Автор объявляет желание рассказать нам о некоем Онегине, но сам тут же является с узнаваемыми чертами биографии, а своего знакомца представляет читателю добрым приятелем. В конце первой главы поэт описывает свои прогулки с героем по невской набережной в питерские белые ночи. Тут смещения демонстративны: либо «живой» А. С. Пушкин сам становится литературным героем, либо литературный герой перемещается в реальное время и пространство.

Так кто же Онегин? Приятель поэта в жизни — или герой литературного произведения, романа? Конечно, как вариант, пишутся и произведения о реальных героях жизни, но перед нами вымышленный герой, даже не имевший единичного прототипа, однако представлен он как герой жизни.

Это не единственный случай, казалось бы, невозможного сочетания, есть и другие, не менее красноречивые:

Ужель та самая Татьяна,

Которой он наедине,

В начале нашего романа,

В глухой, далекой стороне,

В благом пылу нравоученья,

Читал когда-то наставленья…

Снова такой же вопрос: где происходило свидание: в романе — или в далекой стороне (т. е. в жизни)?

Так — с перемещениями героев из литературной сферы в жизнь и обратно. Но точно так строятся и повествовательные картины. Вот начало главы пятой:

В тот год осенняя погода

Стояла долго на дворе,

Зимы ждала, ждала природа.

Снег выпал только в январе

На третье в ночь. Проснувшись рано,

В окно увидела Татьяна…

Что увидела, далее перечисляется. Тут полная иллюзия конкретности, включая своеобразие погодных условий «того года».

Картина утеплена присутствием героини. Автор и тут принимает эстафету от героини и раздвигает рамки изображения, которые сковывал бы взгляд одного человека, к тому же из окна. Набрасывается ставшая хрестоматийной картинка зимы, опять-таки с поглощающим впечатлением, что рисуется пейзажно-жанровый этюд с натуры. И снова перемена ракурса:

Но, может быть, такого рода

Картины вас не привлекут:

Всё это низкая природа;

Изящного не много тут.

Мы погрузились в атмосферу жизни, а поэт снова перемещает нас в литературную сферу, где сочиняется, а следом комментируется эксперимент на ту пору новаторского литературного описания.

Вот несколько иной случай смещения виртуального в реальный мир. От Ольги повествование переходит к ее сестре, которую звали Татьяна. «Пояснений этот факт, казалось бы, не требует. Так ее родители крестили. Но Автор добавляет: „Впервые именем таким / Страницы нежные романа / Мы своевольно освятим…“. Значит, не родители при рождении назвали, а он, Автор?!! <…> Происходит в высшей степени оригинальное, подобное зигзагу движение с уровня романа — на уровень Автора, уже не рассказчика, а Демиурга, — и вновь на уровень романа»[44]. Со снисходительной улыбкой причислим эту деталь к числу «противоречий», которые автор не хочет исправлять. Хотя какое тут противоречие: родители новорожденную назвали, а выросшую девушку поэт сделал героиней повествования, впервые для себя с таким именем. Но, если угодно, можно шутливо и Пушкина посчитать духовным отцом Татьяны. (Получается — о том же, но с подходом с другой стороны).

Для Пушкина Роман и Жизнь — единый предмет, лишь представляемый то одной, то другой гранью. В названных случаях обнажение обеих граней особенно явственно, однако сдвоенный и совмещенный мир «Евгения Онегина» в отдельных эпизодах демонстрируется, а фактически определяет саму манеру повествования. Видимо, на первых порах поэта и увлекла сама нарочитая легкость перехода явлений жизни на страницы произведения, да еще и создаваемого в стихах.

Эту особенность художественного стиля Пушкина нельзя игнорировать. Само собой разумеется, что Онегин — герой пушкинского романа, да подается-то он как приятель поэта. Это два разных ракурса восприятия, но художник совместил одно с другим. Совмещение разнородного материала (виртуального и принадлежащего реальной жизни) рискованно: каждый исходный источник тянет за собой свои природные признаки. Пушкинский персонаж сетовал: «В одну телегу впрячь неможно / Коня и трепетную лань». У поэта и такая странная парочка (реальность и воображение) везет дружно.

Исследователю повторить такое совмещение чрезвычайно трудно, но терять его из виду никак нельзя. В пушкиноведении чаще предпочитается какой-либо один взгляд.

Но если автор все-таки реален, а его герои виртуальны, сотворены им, то автор (не скрывая, а обнажая это обстоятельство) строит свои отношения с героями как с живыми лицами. Эту особенность пушкинского изображения хорошо выделил Я. С. Билинкис: «…У персонажей „Евгения Онегина“ складывается уже собственная судьба и именно как таковая самому создателю их она не может быть наперед и вполне доступна. Пушкин… словно бы настаивает на том, что многое в его героях, им же на наших глазах сотворяемых, ему не открыто, ибо, сотворенные, они обретают реальность, подобную реальности самой жизни, и становятся как бы независимы от автора. …Пушкин… подчеркивал подвластность созданного им мира объективному движению жизни, объемлющего и самого поэта. …Здесь — начало русского романа XIX в. с его широким, не предусмотренным самоосуществлением жизни возникших в писательском воображении и получающих уже собственную историю персонажей»[45].

Пушкину не обязательно становиться, как в первой главе, героем (участником) сюжетного действия, он и как рассказчик обладает немалыми правами и возможностями. Поэт соблюдает правдоподобие: только он подружился с героем, как судьба их разлучает; соответственно пресекается свое изображение как участника сюжетной истории, что не мешает продолжению повествования. Будет помечена и вторая их встреча.

С. Г. Бочаров завершает свои наблюдения над смешением реального и виртуального обобщением: «Современному глазу… заметно внедрение непретворенного, „голого“ факта, реальной сырой детали в „художественную ткань“; это станет потом интересной и острой проблемой искусства и его основной трудностью: „нос `реальный`, а картина-то испорчена“, — как скажет Чехов о том, что случится, если в лице на картине Крамского вырезать нос и вставить живой. Вторжение сырого материала из мира разрушительно для замкнутого „другого мира“ картины»[46]. Заметим: в воображаемом эксперименте «сырая» деталь нарушает стилистическое целое. У Пушкина иное: заимствованное из другой сферы стилистически полностью преобразуется под общий лад в сфере принимающей. Поэт вырабатывает прием, который будет устойчив: предметы, почерпнутые из реальной жизни, легко и свободно переходят в вымышленный мир произведения и возвращаются в жизнь уже художественными деталями. Реальное не может оставаться самим собой в виртуальном мире, но оно может предстать подобым себе. Открывается возможность через посредство искусства познавать жизнь.

Многофункциональный характер образа автора накладывает на воспринимающего дополнительные обязательства: на виду то, что происходит, а важно понимать, как об этом сообщается. Необходимо учитывать, чей голос мы слышим, — личное мнение поэта, общую сентенцию, с которой он солидарен, или даже чужое суждение, подаваемое со скрытой иронией.

Приведу для пояснения ситуации прозрачный пример. Вторая строфа романа заканчивается таким двустишием о невских берегах: «Там некогда гулял и я: / Но вреден север для меня». Всего две строки — а они дают синтез контрастных стилевых манер. Первую строку пронизывает лирический пафос дорогих сердцу воспоминаний. Заключительная строка пропитана горькой иронией; по форме это мысль автора — «вреден север для меня», но по содержанию (смыслу) — не мироощущение автора: это кто-то иной (из власть предержащих) счел север вредным для поэта и отправил его в южные края — вроде как в творческую командировку. Прочитаем двустишие под одним углом зрения — увидим во второй строке принужденное согласие автора с решением властей. Такой ошибки не делается, поскольку хорошо известны и обстоятельства ссылки, и отношение к ней поэта. Поэтому я и назвал этот пример прозрачным. Но не единично встретятся случаи, когда грань между своим и чужим бывает не слишком очевидной. Маркировка «я» еще не выдает гарантий! Вот такой перед нами автор, которому нужен не просто поглощающий написанное, а размышляющий читатель. Такая позиция рискованная. Она эффектна, когда встречает читателя-сочувственника. Но среди читателей сочувственники не все. Тут и для зоилов простор.

Можно вполне отдавать себе отчет в том, что Онегин и Татьяна подобны живым людям, но они герои литературного произведения, в структуре которого им отведена и определенная функциональная роль, которая тоже заслуживает рассмотрения. «Обозначается художественное „измерение“, в котором Онегин предстает уже не как петербургский денди, не как скептик или фрондер из околодекабристского круга, и даже не как воплощение эпохальных свойств „современного человека“, но как герой „мистериальных“ коллизий. Исторически детерминированный социально-психологический тип окружается ореолом символического смысла»[47].

По-видимому, и в данной проблеме должно видеть ее диалектическую противоречивость. Античные мифологические образы, хотя они создавались во имя объяснения конкретных, доступных даже бытовому сознанию явлений, отличаются значительной условностью и поэтому легко используются, видоизменяясь, в искусстве разных эпох. Хотелось бы лишь заметить, что «мифологичность» по-разному проявляет себя в мире автора и в мире героев. В романе смерть Ленского предсказана не только «чудным» и, как оказалось, вещим сном Татьяны, но и ее же святочным гаданием, которое в поэтическом тексте расшифровано как сулящее утраты, а в примечании еще конкретнее — как предрекающее смерть. Но вот удивительное авторское свидетельство:

Когда бы ведала Татьяна,

Когда бы знать она могла,

Что завтра Ленский и Евгений

Заспорят о могильной сени;

Ах, может быть, ее любовь

Друзей соединила б вновь!

Но ведь в строгом смысле Татьяна «ведает» о предстоящем страшном событии! Ладно бы, если б страшный сон и зловещее предсказание подблюдной песни никак не соотносились с жизнью. Но повод для ссоры друзей возник на ее глазах. Татьяна «до глубины души» «проникнута» онегинским «странным с Ольгой поведеньем». А ведь странное поведенье с Ольгой ровно столько же странно и по отношению к Ленскому. Можно было бы забыть про сон и гаданье при спокойном, обычном течении событий, но как не вспомнить о предзнаменовании (а Татьяна верит «и снам, и карточным гаданьям»!), когда некие странности, связанные с Ленским, волнуют «до глубины души»? Тем не менее Пушкин демонстративно убирает подобные вполне естественные мотивировки: у него Татьяна ничего не ведает, ничего не знает.

Возможно, тут тоже действует психологическая мотивировка, наподобие той, которую встречаем в «Капитанской дочке», где Гринев тоже награжден вещим сном: «Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни». Тут резко отмечено: пророческим сон воспринимается задним числом, при «соображении» с ним странных обстоятельств жизни. Возможно, и Татьяна вспомнит о своем сне вслед за известием о трагедии. Возможно, и в ее скорби по убитому не только симпатия к «брату» и солидарность с сестрой, но и раскаяние, чувство вины совестливого человека, поскольку могла бы предугадать угрозу трагического события и предотвратить его — и не догадалась сделать это.

Так или иначе, но Пушкин стремится исключить мистические мотивировки из поведения своих героев. Он вполне демонстративен: «…жалок тот, кто всё предвидит…» Даже в самом загадочном из его произведений, повести «Пиковая дама», как бы просвечивает бытовое объяснение невероятных событий. В этом смысле в «Евгении Онегине» герои изображены с полной социальной и психологической определенностью.

Судьба героя являет собой предмет диалектически подвижный, который трудно заключить в раму одного понятия. Впрочем, использование одной, единой формулы применительно к Онегину возможно. Ее дал сам поэт, завершая роман: «ты, мой спутник странный…» Необходимо вникнуть в содержание этой важной формулы.

Пушкин рискнул в «Евгении Онегине» явиться перед публикой своим собственным лицом; ему не понадобились посредники, чтобы выразить свои мысли, чтобы высказать суждения о современной ему эпохе. Он обошелся без маскарада с переодеванием для этих целей в костюм вымышленного условного героя. И все-таки есть какие-то мысли, переживания, сомнения, которые выставить на публику стеснительно. Пушкин — Вяземскому, ноябрь 1825 года: «Писать свои Mémoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью, — на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать — braver — суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно» (Х, 148). Вымышленным героям, Онегину в особенности, и отданы некоторые стороны авторского мировосприятия, которые поэт не мог или не хотел выразить от своего лица.

Онегину отдано удивительно много пушкинского, биографического и творческого. Вместе с тем ничуть не обман в заявлении о «разности» между героем и поэтом. В этом сила реалистического искусства. «Часть» автора, отданная герою, обрастает такими деталями и подробностями, что возникает совсем новое лицо, отнюдь не копия отдающего. Если, по библейской легенде, Ева и создана из ребра Адама, то получился не клонированный двойник Адама, а совсем иной человек. Прямая «разность» и тайная близость автора и героя — это не факт для одноразового установления, но процесс, который, я надеюсь, будет интересно наблюдать от первой до последней строки романа.

Но почему Онегин — спутник «странный»? Думается, в этой формуле закрепилась именно необычность отношения автора к герою. Онегину «не повезло». В предшествовавшей Пушкину классицистской трагедии и в современной ему романтической поэме родство автора и героя было обычным: герой представал рупором авторских идей, даже можно сказать — воплощал идеальное в самом авторе и в этом смысле был выше автора. Онегину выпало на долю другое. Отношение автора включает в себя ослабленную традицию романтического преклонения перед героем: «Сперва Онегина язык / Меня смущал…» — но в мягкой, преходящей форме: «…но я привык / К его язвительному спору…» В существе же своем это отношения равных, с оттенком превосходства автора над героем. Об этом писали уже в XIX веке: Пушкин «вложил в Онегина часть самого себя и ввел в его облик некоторые черты своего характера, но он не благоговеет перед изображением, а напротив, относится к нему совершенно свободно, а подчас и саркастически»[48]. Это подтверждает современник: «…Автор в романе Пушкина — положительная параллель к Онегину, то, чем тот мог бы, но не сумел стать. Именно этого своего героя Пушкин и приводит к декабризму, а не Онегина»[49].

Что же получается: поэт представляет героя своим «добрым приятелем» и систематически напоминает читателю об этом, а сам показывает приятеля в не очень выгодном для него свете? Светские шалости, муки кризиса — на его долю, а общение с вольнодумцами — для себя всерьез, для героя — слегка, на периферии жизни? Благородно ли это по отношению к приятелю?

Но ставить такие вопросы — не означает ли это заниматься абстрактным морализированием? Онегин — не просто плод воображения поэта, он — герой жизни. Он дан как личность: тут ни убавить, ни прибавить. И тогда выясняется: Онегин, каким он выведен в романе, не наигранно, а подлинно близок и дорог поэту.

Реалистический герой обладает, несомненно, бо́льшим разнообразием функций, чем герой романтический. В Онегине никак нельзя видеть alter ego Пушкина. Герой постоянно остается собственным лицом, притом даже узнаваемым современниками, которые удостоверили подлинность и даже распространенность данного типа. Но герой сумел принять на себя часть авторского мировосприятия — и сделал это, как «добрый приятель» Пушкина, истинно по-дружески, по-рыцарски, взяв на свои плечи такую именно часть, которую поэту оказалось затруднительно выставить на публику от своего имени. Репутация героя в глазах читателя пострадала. Когда же, по размышлении зрелом, мы приходим к пониманию причины этого явления, мы просто обязаны вернуть Онегину права положительного героя, поскольку сами его недостатки лишены мелочности, а судьба отмечена подлинным драматизмом.

Функциональная роль образа Татьяны контрастна функциональной роли образа Онегина. Если Онегин (при всем том, что он остается положительным героем) — в известной степени негативная параллель к образу автора, то Татьяна дается в традиционном плане отношений автора и положительного героя: это идеальный образ в глазах автора.

Нет ли противоречия в такой позиции? Указанная расстановка героев не дает ли больше оснований для бытующей концепции «суда» положительной Татьяны над отрицательным Онегиным?

Функциональное различие образов Онегина и Татьяны — непреложный факт пушкинского романа, с ним должен считаться любой исследователь. Но факт объясняют по-разному. Если педалировать различие ролей героев, тогда (не вовсе беспочвенно) рождается концепция «суда» — но она искажает реальные отношения героев, психологический облик Татьяны, делает необъяснимой любовь Татьяны к Онегину; обретения концепции (объяснение функционального различия героев) мизерны, накладные издержки (искаженное представление о героях, да и о содержании всего романа) колоссальны. Само художественное пространство романа жестко ограничивается плоской антитезой положительного и отрицательного.

Иное дело, если мы (адекватно самому роману) широко, раздольно представим мир положительных ценностей пушкинского творения. Тогда здесь определятся места и идеалу, но и другим ценностям, утверждаемым с той или иной степенью оговорки. Тогда будет ясно своеобразие живой и подвижной авторской позиции, ее уникальной универсальности.

Поэт часто смотрит на Татьяну влюбленными глазами снизу вверх, но его позиции чуждо идолопоклонство; поэт с беспощадной правдой показывает и уязвимые стороны жизненного поведения любимой героини. Равным образом, критически воспринимая Онегина, Пушкин избегает сатирических тонов, поскольку отрицание героя сопряжено не только с пониманием и объяснением его, но и с утверждением и прямой защитой. Нет надобности замалчивать «спор» между Онегиным и Татьяной, но точно определим местоположение этого «спора»: это спор между «своими».

Восьмая глава открывается развернутым портретом пушкинской музы. Отчасти поэт следует традиции, показывая явление извне некоей богини, покровительствующей искусству и вдохновляющей поэта. Но далее происходят удивительные превращения: муза принимает облик героинь пушкинского творчества. Это творчество динамично, но ничуть не менее стремительны превращения музы. Завершающее превращение неожиданно:

И вот она в саду моем

Явилась барышней уездной,

С печальной думою в очах,

С французской книжкою в руках.

Удивительно, замечательно: на страницах романа муза становится похожей на милую сердцу поэта Татьяну.

Есть и еще один вариант развития этой темы. В «Отрывках из путешествия Онегина» поэт сам сопоставляет два этапа своего творчества — романтический и реалистический. В число символов первого этапа включается «гордой девы идеал», соответствующий женским образам южных поэм. Символ второго этапа объявлен демонстративно, нарочито: «Мой идеал теперь — хозяйка…» Но это сказано с иронией. Облик Татьяны здесь не вспоминается, но нам о нем не следует забывать. По-своему важно и это, что образ Татьяны соприкасается с обликом музы — и отъединяется от него. От этого образ пушкинской героини становится только более многогранным, что соответствует и содержанию образа, также многогранного. Образ Татьяны земной и идеальный; он земной — но не приниженный, не заземленный; он высоко идеальный, но не надземный, сохраняющий живую теплоту. Он доступный — и манящий за собою в даль и в высь.

Понимание особенностей авторского повествования ведет к пониманию существенных проблем творчества. В их числе проблема художественного времени и пространства. Реальный автор втягивает в виртуальное пространство романа множество исторических деталей.

Хронотоп «Евгения Онегина»

Пока Земля наматывает свои круги вокруг Солнца, объективное время для планеты течет неостановимо и равномерно (для живущих предполагая какие-то необозримые протяженности и в прошлом, и в будущем). В художественном произведении время обязательно дозировано и может вмещать разное — и всю жизнь человека, и ее часть, и, бывает, всего лишь один эпизод из жизни. В «Онегине» — от рождения героя до решения автора, даже согласованного с мнением читателя: «За ним / Довольно мы путем одним / Бродили по свету». «Лишнее» время, когда не происходит чего-то для художника примечательного, спокойно опускается. Изображаемое время пульсирует, убыстряется и замедляется; психологическая подоплека понятная: в сознании опаздывающего человека время мчится стремительно, но в ожидании тянется томительно медленно. Память позволяет пережитое повторить заново; тут исправить ничего нельзя, но по-новому расставить оценочные акценты вполне можно.

Художественное время оказывает весьма значительное воздействие на все строение произведения. М. М. Бахтин радикальный переворот в иерархии времен и соответственно в структуре художественного образа связывает с проблемой жанра, с выходом романа в зону незавершенной современности: «Для художественно-идеологического сознания время и мир впервые становятся историческими: они раскрываются, пусть вначале еще неясно и спутанно, как становление, как непрерывное движение в реальное будущее, как единый, всеохватывающий и незавершенный процесс»[50]. Теперь становится обязательным за художественным вымыслом прозревать реальные процессы самой жизни. Возникает и новый предмет наблюдений: таковым становится перекличка художественного изображения с реальными событиями. Это задача непростая, поскольку, кроме прямого отклика, активен отклик опосредованный. Еще важнее — недопустимо отождествлять художественное изображение и явление жизни: подмена одного другим ведет к очень серьезным ошибкам.

Два типа повествования выделяет Д. С. Лихачев: «С одной стороны, время произведения может быть „закрытым“, замкнутым в себе, совершающимся только в пределах сюжета, не связанным с событиями, совершающимися вне пределов произведения, с временем историческим. С другой стороны, время произведения может быть „открытым“, включенным в более широкий поток времени, развивающимся на фоне точно определенной исторической эпохи. „Открытое“ время произведения, не исключающего четкой рамы, отграничивающей его от действительности, предполагает наличие других событий, совершающихся одновременно за пределами произведения, его сюжета»[51].

У Пушкина можно наблюдать интересные случаи преодоления закрытого характера времени даже в произведениях с замкнутым в себе сюжетом. Так, в «Кавказском пленнике» в рамках сюжетного повествования время остается закрытым несмотря на то, что действие происходит в исторически активном времени и пространстве. Однако кавказскую поэму завершает эпилог — и он не дописывает, как было принято, итог происходившего, а вписывает вымышленный и замкнутый в себе сюжет в историческое время.

«Евгений Онегин» — произведение с открытым временем с самого начала, буквально со второй строфы, и до конца: и параллельно с сюжетным временем, и даже с пересечением с ним включаются исторические детали — «гулял» на берегах Невы автор, развертывал свою пеструю панораму волшебный край театра и т. д. С самого начала проявляется и исторический фон. Одно впечатление, если бы изображению героя сопутствовало суммарно-обобщенное (пусть даже и с отдельными индивидуальными штрихами) воспроизведение фона: кокетки записные, блаженные мужья (супруг лукавый, недоверчивый старик, рогоносец величавый), модные жены и модные чудаки, причудницы большого света и т. п. Другое впечатление, когда этот фон конкретизируется: брега Невы, Летний сад, Невский проспект (бульвар), Охта, Мильонная; Чаадаев и Каверин; Фонвизин, Княжнин и Шаховской; Озеров и Семенова; Истомина и Дидло, Дельвиг, Языков, Баратынский и Вяземский. Многочисленные имена собственные задают определенный тон повествованию, благодаря которому становится конкретным, «историчным» и бытовой фон: белые ночи Петербурга, белокаменная Москва со стаями галок на крестах, пыльная Одесса, пейзажи всех времен года северных районов среднерусской полосы, Волга, Кавказ и Крым — все это изображено с полной определенностью и является компонентом еще только складывавшейся реалистической природы пушкинского романа.

Обрисовка исторического фона — это, может быть, самый важный канал связи виртуального с реальным. Это и установление границ для воображения. Их диапазон широкий, и все-таки выдвигается условие не выходить из рамок жизнеподобия.

Только и тут надо стремиться к адекватности. Не в первый и не в последний раз увидели мы новаторский прием. Бывает, что он зарождается не в полном объеме своих возможностей. Остается место для росту. Вот и здесь: исторические реалии вначале выполняют функции фона. Придет время, когда они войдут в повествование как предмет изображения.

Единицы и способы обозначения времени

Когда рассматриваешь предметы вблизи, замечаешь больше подробностей. Какими измерениями времени пользуется Пушкин? «Тому назад одно мгновенье», «минуты две они молчали», «три часа по крайней мере», «день протек», «два дня ему казались новы», «и дни и ночи», «и днем и вечером одна», «утро в полночь обратя», «проснется за полдень, и снова / До утра жизнь его готова», «я каждым утром пробужден», «в час полуденный», «пора меж волка и собаки», «проводишь вечера», «вечер длинный / Кой-как пройдет, и завтра тож, / И славно зиму проведешь», «дней несколько», «хоть редко, хоть в неделю раз», «недели две ходила сваха», «им сулили каждый год», «как наши годы-то летят», «простим горячке юных лет», «два века[52] ссорить не хочу». Те же обозначения обретают метафорический смысл: «его минутному блаженству», «чувствий пыл старинный / Им на минуту овладел», «на миг умолкли разговоры», «час от часу плененный боле», «он вечно с ней», «в минувши дни», «и, может быть, на много дней», «промчалось много, много дней».

Эмоциональная окраска обозначения времени самая разнообразная. Она бывает наполнена глубоким психологизмом. Оба свидания героев начинаются молчаливой паузой, в обоих случаях чрезвычайно красноречивой. Первая пауза краткая: «Минуты две они молчали» (время определяется на глазок, поэтому не «две минуты», а «минуты две»). После непрошеного вторжения Онегина в домашние покои княгини пауза значительна: «Проходит долгое молчанье». Измерение ему противопоказано.

Наряду с конкретными мерами времени у Пушкина мы встречаем весьма многочисленные расплывчатые, неопределенные обозначения, поскольку они не имеют привязки к объективной, общезначимой шкале; счет идет от соседних событий, относительный характер времени заостряется: «давно» (добавляется вопросительная частица — и проступает относительность индивидуальной оценки пласта прожитого — «давно ль»), «недавно», прошедшим вечером «вечор», «сначала», «нынче» («ныне»), «теперь», «мне пора», «тотчас», «вскоре», «рано», отмечаются события однократные «однажды», «впервые», редкие «иногда», «порой», устойчивые «всегда» («завсегда»), повторяющиеся «чаще», «столь же часто», неизменные «вседневно», протяженные «до сих пор», в связке и порознь «бывало» — «после» — «теперь», нечто неизбежное или ожидаемое «наконец», параллельное другому событию «меж тем как», бессрочное «навсегда», не измеряемое «чтоб только время проводить», не уточненное «некогда», «в это время», «в ту же пору», «в те дни», «когда-нибудь», «проходит время» (реально — часы).

Когда в повествовании прием совмещения исторических и сюжетных событий входит в систему, не может не почувствоваться, что детали жизни прочнее связаны с фактором времени. Собственно, все события вокруг нас датированы. Отправной фактор, что художественное время «Евгения Онегина» берет курс на время открытое, был задан сразу связкой сюжетного времени с биографией поэта. Объявлением, что такой выбор сделан осознанно, а не стихийно, послужила датировка основных картин светской жизни героя (проще сказать — описания дня из жизни Онегина) концом 1819 года в предисловии к публикации первой главы.

Пушкину потребно время расчисленное — как привязка к конкретному историческому времени (таких опор немного, тем важнее каждая), но и время незапротоколированное, позволяющее не считать, сколько времени тратится на то или иное действие в жизни. Как уживаются в одной упряжке конь и трепетная лань? Универсальное свойство времени — движение. Остальные подлежат конкретному уточнению.

Поскольку часто задействованы звенья суточного цикла, появляется и прибор — блюститель распорядка: «недремлющий брегет» звонит Онегину обед, потом балет. В деревне ритуальные обряды приспособились к естественным потребностям: «Люблю я час / Определять обедом, чаем / И ужином. Мы время знаем / В деревне без больших сует: / Желудок — верный наш брегет…» В деревне активен еще один хронометр: «на солнце, на часы смотрел…»

Так с суточными циклами. Бытие разнообразно, так что для некоторых обыкновений важнее чисел становились дни недели. Ларина-мать «ходила в баню по субботам». Некоторые совпадения требовали корректировки обыкновения (явно не банным днем обернулась суббота, совпавшая с днем именин дочери).

Заметна (особенно в деревне) роль сезонных циклов. В «Онегине» представлены пейзажи всех четырех времен года. В череде лет помечаются повторяющиеся даты церковного календаря. Они — неотъемлемое явление быта, стало быть, активно включаются в поток времени героев: поэт помечает «мглу крещенских вечеров», другие обыкновения — «настали святки», «на масленице жирной», «в день Троицын». Но и авторское время не чурается таких отсылок. В ироничные размышления о «родных людях» включается напутствие «О Рождестве их навещать / Или по почте поздравлять…»

Как цикл воспринимается сама жизнь! Соответственно помечаются ее этапы: «от самых колыбельных лет», «чуть лишь из пеленок», «в глазах родителей», «чуть из младенческих одежд», «чуть отрок», исчезают предрассужденья «у девочки в тринадцать лет», «младых восторгов первый сон», «в первой юности своей», «исчезло счастье юных лет». Возникает антитеза: «ветреная младость» — «старость сквозь очки», «юным, девственным сердцам» — «в возраст поздний и бесплодный». Поскольку жизнь конечна (на бессмертие души в романе намеков нет), помечается (в стилистическом диапазоне от символа до штампа) неизбежная граница: «И отворились наконец / Перед супругом двери гроба…»; «До гроба ты хранитель мой»; в альбомах «верно клятвы вы найдете / В любви до гробовой доски…»

Особо выделены типовые этапы, уподобляющие жизнь суточному циклу (с той разницей, что «равнодушная природа» накручивает свои круги без устали, тогда как народившимся дано жизни только на один круг).

В озорном стихотворении «Телега жизни» четко, со всей полнотой определены этапы человеческой жизни: «С утра садимся мы в телегу…» — «Но в полдень нет уж той отваги…» — «под вечер…» Рубежи конкретны и универсальны: «утро», возраст совершеннолетия, — восемнадцать (округляя — двадцать) лет, «полдень» — тридцать лет, «вечер» — пятьдесят. Так эти вехи расставлены в эталоне жизни «прекрасного» человека N. N. А «ночная» смерть подобна сну, только без сновидений и пробуждения.

Конкретное применяется к типовому. Первый рубеж — утро дней — возраст совершеннолетия, восемнадцать лет, когда человек выходил из-под опеки родителей и начинал самостоятельную жизнь. Онегин вступает в самостоятельную жизнь «философом в осьмнадцать лет». О Ленском сказано: «Красавец, в полном цвете лет»[53], но немножко авансом, ему (на сюжетном старте) «без малого» «осьмнадцать лет». Вторая отметка — полдень. «Ужель мне скоро тридцать лет?» «Так, полдень мой настал, и нужно / Мне в том признаться, вижу я». (Пушкин осознанно заглядывает в свое недалекое будущее упреждающим взором, он пишет это в 28 лет).

А ведь сталкиваются принципиально различные — субъективный и объективный — подходы к изображению времени! Но так оно и бывает в жизни. Человек — существо волевое, он сам пытается устроить свою жизнь. Но он может лишь встроить ее в не им заведенный миропорядок, где ведется неумолимый счет времени, на который волей-неволей приходится оглядываться. Он и делает это — где старательно, где безразлично, как получится.

Поскольку подчас вся жизнь охватывается единым взором, возникает возможность сравнения индивидуальной и типовой судьбы, сопоставления поколений. Редкостной представлена жизнь Ленского, в котором детская привязанность переросла в пылкую, единственную любовь: «Ах, он любил, как в наши лета / Уже не любят; как одна / Безумная душа поэта / Еще любить осуждена…» Устойчив в своих привычках Ларин — «в прошедшем веке запоздалый». Говорится о забаве, которая «достойна старых обезьян / Хваленых дедовских времян».

Пушкин помечает даже наличие таких часов, которые в реальности не существуют; это плод человеческого умозрения: «Онегин выстрелил… Пробили / Часы урочные…» (Державин извлекал подобный смысл из гулких напольных часов: «Глагол времен! металла звон! / Твой страшный глас меня смущает…»). На этой констатации остановимся: тут возникает интересная, но другая проблема (кстати, возникавшая в разговорах Онегина и Ленского — «судьба и жизнь»).

Пушкин часто показывает движение времени зримо — через внешнее изменение предметов. При этом активно используются приемы изображения пространства, заимствованные у живописцев, — понятия плана, первого, второго, заднего (в пушкинской «Деревне» заимствование буквальное: «Здесь вижу…» — «За ними…» — «Вдали…»). Во временном аспекте приближение к предмету и удаление от него означает изменение меры времени, от минутной до протяженной, длиною в жизнь. Понятно, что и в восприятии мы переходим от зрения к умозрению.

Приведу самый колоритный фрагмент.

Увы! на жизненных браздах

Мгновенной жатвой поколенья,

По тайной воле провиденья,

Восходят, зреют и падут;

Другие им вослед идут…

Так наше ветреное племя

Растет, волнуется, кипит

И к гробу прадедов теснит.

Придет, придет и наше время,

И наши внуки в добрый час

Из мира вытеснят и нас!

Не шуточка — в какие временные дали устремляется мысль поэта! Время жизни поколений уподоблено мгновениям! В таком мелькании ничего рассмотреть нельзя. Но поэт, высказав общую мысль, повторит ее, замедлив темп, применительно к судьбе одного поколения: тут уж мы заметим по одну сторону — прадедов, по другую — внуков.

А как глубоко опускает свой взор Пушкин? Крайняя веха — в таком сетовании: «О люди! все похожи вы / На прародительницу Эву…» (От сотворения мира Пушкин ведет здесь счет не впервые. 13 июля 1825 года, сообщая Вяземскому о работе над «романтической трагедией», поэт выписывает ее название: «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и Гришке Отрепьеве писал раб божий Александр сын Сергеев Пушкин в лето 7333, на городище Ворониче»). А в другую сторону, в будущее? «Со временем (по расчисленью / Философических таблиц, / Лет чрез пятьсот)…» (Пожалуй, современная цивилизация технически движется с опережением начертанного поэтом «графика»).

У человека нет возможности выбирать для своей жизни историческое время себе по душе, дело случая, какое кому достанется. «Счастлив, кто посетил сей мир / В его минуты роковые!» — воскликнул Тютчев. (Сумасшедший ритм, который ныне обрело движение времени, роковыми минутами не обделяет никого, а из своего не скудеющего запаса норовит выдать и не единожды). Что человеческий век конечен, ведал и герой: «Я знаю: век уж мой измерен…» Зато мысль человеческая (пока она бьется) в мгновение ока преодолевает любые ограничения времени и пространства. К тому же человек получает в наследство сокровища культуры минувших поколений. И про Онегина сказано: «дней минувших анекдоты / От Ромула до наших дней / Хранил он в памяти своей». А его приятель-творец ставил целью «в просвещении стать с веком наравне». Так что скупые рамки человеческой жизни умозрительно могут расширяться.

Обилие форм обозначения времени, активность отсылок к соседним событиям, характерными для закрытого времени, определяют (до поры) ход повествования в «Онегине»; здесь открытое и закрытое время свободно чередуется. И если в конце повествования возрастает роль открытого времени, то тут надо видеть не произвол поэта, а перемены самого исторического времени под влиянием важного события.

Потоков времени два

«Евгений Онегин» — произведение с открытым временем. Знак открытого времени романа — обилие исторических деталей: поэт как будто распахивает окна и двери, чтобы мы видели: его герои действуют не в условном, обобщенном, абстрактном, а вполне в конкретном, «этом» времени и пространстве. Пространство узнается по описанию: это столица на брегах Невы. Время обозначено в предисловии к публикации первой главы. Соответственно образ героя надо воспринимать в рамках конкретно-исторического времени 1819–1825 годов.

Тут мы выходим на проблему отнюдь не частного характера. Использование двух временных измерений — это общее свойство литературных произведений, основанное на иллюзии, что совершается какое-то жизненное событие и после, с большим или меньшим временным промежутком, оно запечатлевается в произведении. Воспоминание (у художника-то воображение) становится подобным свидетельскому показанию. В момент повествования, для усиления эмоциональности, изложение часто принимает другую форму, манеру «репортажа», когда действие развертывается с иллюзией присутствия рассказчика — и вместе с ним читателя — на месте и во время действия.

Если повествование ведет эпический (незримый, анонимный) рассказчик, разрыв между временем действия и временем рассказа о нем может не обозначаться; это устанавливается по факту. Пушкин — рассказчик удивительный: он умеет обозначить свое лицо даже и в эпическом по форме повествовании.

Сюжет «Бахчисарайского фонтана» основан то ли на давнем историческом событии, то ли на легенде о нем; поэт рисует событие. Понятно, что он не мог быть свидетелем события: оно возрождается в его сознании. Но Пушкин посетил Бахчисарай и «забвенью брошенный дворец». Так в поэму добавляется второй, личный сюжет. Интересно, что посещение дворца Пушкиным описано и прозой в письме к Дельвигу; большой отрывок из письма был опубликован в альманахе друга и начиная с третьего издания поэмы добавлен к печатавшейся в приложении к поэме выписке из книги И. М. Муравьева-Апостола «Путешествие по Тавриде». Пушкин дает возможность сравнивать описание мемуариста, непосредственное впечатление автора и поэтический рассказ.

Пушкин и поэму пробовал начать личным сюжетом:

Бахчисарай! Обитель гордых ханов,

Я посетил пустынный твой дворец.

Факту посещения поэтом места действия отводилась роль своеобразной мотивировки к написанию поэмы. Но углубление в замысел показало: поэтическое переживание сильнее, чем непосредственное впечатление.

В итоге поисков поэма начата строгим эпическим тоном. Дается четкая картина; эпический повествователь не утруждает себя объявлением, из каких источников он почерпнул знание о том, что происходило здесь когда-то в старину.

Но каков поэтический темперамент Пушкина! Ему трудно сохранять маску безликого анонимного рассказчика! И вскоре он проговаривается. Портрет красавицы Заремы рисуется адресно направленным: «Вокруг лилейного чела / Ты косу дважды обвила…» Но прямое обращение к натурщице предполагает присутствие говорящего!

Прямого включения автора-повествователя ждать остается уже недолго.

Настала ночь; покрылись тенью

Тавриды сладостной поля;

Вдали, под тихой лавров сенью

Я слышу пенье соловья…

Любопытно, на каком месте рассказа это произошло. Описывается общий быт Бахчисарая! «Простых татар спешат супруги / Делить вечерние досуги». Миновало много лет. Опустел и пришел в забвенье ханский дворец. А быт простых татар не переменился, его наблюдал поэт. Время описания тут особенное, как будто остановившееся, и поэт смело опускает свое «я» в момент основного (давнего) события, рисуя с натуры то, что (аналогичное) видел много лет спустя.

Вскоре исторический сюжет сменяется авторскими мемуарными воспоминаниями. Тут необычное: равнодушные, оттертые личным переживанием непосредственные впечатления соседствуют с поэтическим ностальгическим стремлением вновь посетить эти места. Этот мотив дает опору итоговому импульсу: передается эстафета путнику беспредельных будущих времен.

…Всё чувство путника манит,

Когда, в час утра безмятежный,

В горах, дорогою прибрежной,

Привычный конь его бежит

И зеленеющая влага

Пред ним и блещет, и шумит

Вокруг утесов Аю-дага…

Давно уже конные путешествия ушли в историю, теперь путников перемещают моторы; но нескончаем манящий плеск волн вокруг утесов Аю-дага. И нескончаема прелесть пушкинских стихов.

Вот такой уникальный зигзаг во времени совершает в этой поэме поэтическая мысль Пушкина: от давних легендарных веков к пушкинской современности — и безграничному будущему.

В поэмах «Полтава» и «Медный всадник» разделяется историческое и современное одной фразой: «Прошло сто лет». Но конструктивные различия в поэмах весьма существенны.

В «Полтаве» исторический сюжет монолитный, а завершает его эпилог с ответом на вопрос, «что ж осталось» от персонажей поэмы, когда «их поколенье миновалось». Форма авторского присутствия своеобразна. Она косвенна и проявляется в повышенной эмоциональности рассказчика. Встречается (как в «Бахчисарайском фонтане») и адресация к «ты», предполагающая присутствие говорящего («Мария, бедная Мария…»). Особенное обозначение авторского присутствия встречаем в кульминации описания Полтавской битвы: «Но явно счастье боевое / Служить уж начинает нам»; «Тесним мы шведов рать за ратью…»; «Ура! мы ломим, гнутся шведы». В этом общем «мы» соединились непосредственные участники битвы — и наследники их победы (через сто лет, через сколько угодно лет): духовное единство такого рода не знает дистанции времени.

Особый фрагмент поэмы — «Посвящение». С содержанием поэмы оно никак не связано и во многом загадочно. Единственное несомненно — посвящение адресовано женщине. Пушкин не пожелал открыть лицо адресата — на то его святая воля. Если не ограничиваться внешним восприятием текста, а проникнуть в его суть, мы поймем, что здесь поэтом движут не воспоминания, а происходит кардинальная переоценка ценностей. Чувства, которое передается словами: «Одно сокровище, святыня, / Одна любовь души моей», — не было в прошлой жизни поэта. Видимо, его еще нет и в настоящем, но оно возникает как мечта, как цель, как критерий ценности. Достоверность поэтического переживания не определяется сличением, что было и чего не было в жизни: поэтическое переживание не менее достоверно, чем переживание биографическое; нет надобности требовать тождества между одним и другим.

Подчеркнуто интимный, доверительный тон «Посвящения» бросает свой отсвет на всю — эпическую по своему характеру — поэму. Столь трепетно обнаживший свое самое сокровенное поэт уже не может восприниматься безликим анонимным эпическим повествователем: личное присутствие поэта ощутимо не только в отмеченных косвенных формах, но всюду.

Обретенный опыт позволил удивительно выстроить оказавшуюся последней на творческом пути поэму «Медный всадник». Поэме предпослано «Вступление» — о том, как была задумана новая столица, а через сто лет «юный град» «вознесся пышно, горделиво». Основной фрагмент «Вступления» вполне может восприниматься гимном великому городу. Но девяносто одной строке пролога неожиданно противостоят пять заключительных строк:

Была ужасная пора,

Об ней свежо воспоминанье…

Об ней, друзья мои, для вас

Начну свое повествованье.

Печален будет мой рассказ.

Да какая может быть печаль в преславном городе! А ее пророчит параллелизм. На берегу пустынных вод чудотворец видит «приют убогого чухонца». Спустя сто лет мы видим приют убогого чиновника. Выходит: за что боролись, на то и напоролись. Между тем такое следствие тоже прогнозировалось в поэме: «он» стоял, «дум великих полн», — тот, кто будет злобно грозить ему, долго заснуть не может «в волненье разных размышлений». В принципиальную разницу великих дум и разных размышлений здесь вникать не место, а она не гарантирует, но делает реальным бунт, даже если он бессмысленный.

Внешнее присутствие рассказчика в тексте поэмы незначительно, но в нем и не было надобности, поскольку все повествование авторизовано, это «мой рассказ». Тут уж и не различить, что это: лироэпос или эпосолирика.

В «Евгении Онегине» сюжетное и авторское («лирическое») время не совпадают. В романе явлен зримый и действующий рассказчик, сам поэт, со своей реальной биографией, да еще и с предположением, что она известна читателю и по другим, внероманным источникам. Осознанно выбран способ повествования, когда взор поэта охватывает разом два времени — время сюжетного действия и время повествования о нем; вполне естественно, что между ними существует зазор. Хронология сюжетных событий в «Онегине» обозначенно отставала от времени работы над ними. В работе над первыми главами разрыв был вроде небольшой — три года, а следствие значительно.

В пушкинском романе два временных потока. С одной стороны, «расчисленная» хронология сюжетных событий. Сюжетное, или эпическое, или «онегинское» время стремится к строгой последовательности; основные события приходятся на 1819–1825 годы, т. е. охватывают семь лет.

Но в романе есть и второй поток, условно говоря, авторское, или лирическое время: 1823–1830 годы, то время, в которое создавалось произведение. Удивительное совпадение: в авторском времени тоже семь лет (впрочем, доработка последней главы в 1831 году добавляет отсылок к самым новым событиям). Проблема обретает особую остроту в финале романа: сюжетное время не пересекает исторического рубежа 14 декабря, хотя и остановлено в дразнящей близости к нему, но Пушкин полромана пишет уже в последекабрьское время. Это не частного значения факты: вне учета отмеченных обстоятельств невозможно верное понимание и образа героя, и образа автора, а значит, и всего содержания романа.

Чего бы требовала логика критика-педанта? Если ты берешься конкретно-исторически изображать героя, изволь таким же изобразить и автора, коли этот образ автобиографичен. Чего бы такое условие предполагало? Пушкину понадобилось бы вспоминать, каким он был когда-то, какие события его волновали, о чем он думал. Не велика дистанция между выбранным временем действия (1819) и началом работы поэта над романом (1823) — четыре-три года, но для динамично развивавшегося поэта, да к тому же на крутом повороте его судьбы, она огромна. Пушкин жил другими интересами; вспоминать, какими (уже оставленными) интересами он жил (и не ради себя, а ради лиц, с кем общался), он предпочел в создававшихся в ту же пору автобиографических записках (к сожалению, сожженных, дабы не умножать число жертв, после трагедии 14 декабря). Роман в стихах создавался с непосредственностью лирической поэзии. У Пушкина была потребность отдаваться воспоминаниям, но постоянно отгораживаться воспоминаниями от забот современности было бы сущей нелепостью.

В сумму примет, составивших «дьявольскую разницу» между романом в стихах и прозаическим романом, входит и то существенное обстоятельство, что поэт, исторически конкретно изображая своего героя, не захотел восстанавливать собственные уже перегоревшие настроения тех лет, но взамен их — с той же самой исторической конкретностью и вместе с тем непосредственностью лирического стихотворения — воспроизвел свои переживания периода создания произведения.

Важное наблюдение сделал Г. П. Макогоненко: «Автор-поэт и герои живут в разных временных измерениях. Онегин и Татьяна — в прошлом, недавнем, правда, но все же в прошлом… Автор-поэт раскрывался прежде всего в настоящем, в момент написания романа… Важнейшей особенностью свободного романа стало раскрытие и образа автора-поэта в развитии, в динамической эволюции»[54]. Это верное в существе своем выделение двух временных потоков требует тем не менее и конкретизации, и дальнейшего осмысления функции времени в романе.

В пушкинском романе с большой подвижностью и непринужденностью повествовательное время пульсирует между двумя потоками: настоящим временем героев (для автора оно прошедшее) и настоящим временем автора. Два временных потока движутся поступательно, параллельно, с разной скоростью, попеременно убыстряясь и замедляясь. В «онегинском» времени наиболее замедлен насыщенный событиями 1820 год. В движении авторского времени есть своя последовательность: Пушкин оговорил свое пребывание в Петербурге, Кишиневе и Одессе, в деревне, возвращение в свет. Дистанция между сюжетным временем и временем работы над соответствующими эпизодами минимальна в 1823 году (три года), в 1826 году достигает шести лет, в конце работы сокращается до пяти. Всегда, естественно, авторское время опережает «онегинское». Возникает иллюзия полной осведомленности автора во всем, что происходит с героями.

Пушкин развертывает перед читателем даль свободного романа: от недавнего прошлого через свое настоящее к неясно различимому будущему. И мы забываем, что опыт автора опережает опыт героев, что с высоты привычной временной дистанции автор «знает» продолжение судеб героев. Мы верим той непосредственности, с которой поэт вводит нас в свою творческую лабораторию, увлекаемся подлинностью картин русской жизни, хотя автор не скрывает, что рассказывает придуманный литературный сюжет. Эмоциональное подкрепление за счет непосредственности поведения и переживаний героев, которые — по собственному восприятию — действуют не в прошлом, а в настоящем, тоже помогает забыть, что «онегинское» время «отстает» от авторского.

Сюжет — привилегия эпического повествования (и драматического действия). Но сюжетные события не просто происходят, о них рассказывается; в «Онегине» функция рассказывания не только осуществляется, но афишируется и демонстрируется. Это накладывает отпечаток на структуру времени. Иллюзорно-реальное время в романе подчеркивает свою иллюзорность, литературную условность, что придает движению времени повествовательную игривость, известную свободу. Если импульсивность свойственна движению сюжета, то еще более импульсивность явлена в самой манере повествования: сюжетные паузы нередко создаются искусственно за счет включения авторских монологов; на стыках рассказа и беседы возникают замысловатое взаимодействие временных планов.

Противостояние прошлого, «онегинского» времени настоящему, авторскому — фактор объективный. Поэт это противостояние не подчеркивает, по мере возможности даже старается загладить, но с ним вынужден считаться. Про Зарецкого отмечено: «здравствует еще доныне». «Доныне» — помета времени рассказа, а понадобился этот персонаж по ходу развития сюжета; «постсюжетная» деталь, к персонажу относящаяся, горькая: в гибели Ленского (что — по первому чтению — читателю еще не известно) велика вина его секунданта, чистый, наивный юноша погиб, а пошлость продолжает «здравствовать».

Вот более прихотливая вязь времен. По сюжету письмо Татьяной уже написано, не перечитанное («страшно перечесть») сложено, но даже еще не запечатано (будет и запечатано). Но этот в бытовой практике минутный эпизод тут осложнен намеком на нелегкое психологическое состояние героини, порождающее ее нерешительность. Поэт воспользовался невольно возникшей паузой и разорвал описание фактически динамичного эпизода обширной беседой с читателем, посвященной письму героини, включив сюда сообщение: «Письмо Татьяны предо мною…» (Реакция самая естественная: оно фактически перед ним, поскольку им и создается). В минутную сюжетную паузу вместились годы, разделяющие событие и рассказ о нем; незаполненным пробелом остается история, каким образом адресованное герою письмо оказалось в руках автора (спишем этот факт на то, что поэт и его герой — добрые приятели). Значительность временной паузы подчеркнута таким рассуждением: «Доныне гордый наш язык / К почтовой прозе не привык». Но четко обозначенная дистанция между временем события и временем повествования о нем тут же, рядом, неуловимым для глаза движением стирается. Воспроизведение перевода (одновременно — поэтического переложения) письма Татьяны совершенно снимает противостояние временных планов: как нечаянно еще не отправленное никуда письмо попадает в руки автора, так и от момента, когда письмо Татьяны, спустя годы, лежит перед поэтом, мы совершенно незаметно возвращаемся к моменту, когда письмо еще не отослано и не запечатано: «Татьяна то вздохнет, то охнет; / Письмо дрожит в ее руке…»

Постоянно совершая непринужденные путешествия в пространстве и во времени, поэт увлекает за собой читателя: «Мы лучше поспешим на бал…»; «Теперь мы в сад перелетим…» Время повествования охотно отъединяется от времени действия, но любит и (виртуально) объединяться с ним.

Удостоверение поэта о расчисленности времени в романе по календарю не голословно, но его нет надобности абсолютизировать, растягивая до применения ко всякому, даже мелкому эпизоду. К историческому времени даны четкие отсылки, но повествованию комфортно в естественной для быта обобщенности и неопределенности. Все встанет на свои места, если мы отдадим должное композиционно определяющему, доминантному, в основном линейному потоку сюжетного времени вместе с причудливо взаимодействующим с ним потоком авторского времени; наряду с этим отметим и пересечения указанных двух потоков с внероманным временем «потока жизни». На местах пересечений возможны временные завихрения, повествовательная вязь здесь особенно затейлива. Внимательный глаз вполне может разобраться в этих хитросплетениях. Накапливаемый опыт вооружает читателя, каждая ситуация, каждый эпизод требует к себе непредвзятого, свежего отношения. Но надо соблюдать и меру: есть устойчивая основа, отклонение от нее ее не опрокидывает, свобода не перерастает в произвол.

И это ли не парадокс в богатом на парадоксы «Евгении Онегине»! Рукопись первой главы отправлена в печать в конце октября 1824 года. В феврале 1825 года глава увидела свет.

Поэт никак не мог предвидеть, какое событие, потрясшее Россию, произойдет к концу этого года; а оно в новом свете представило и события Отечественной войны. Вот в какое грозное время понадобилось вписывать «мирного» Онегина. Пушкин справился с этой невероятно трудной задачей. Пока сюжетное время с временем историческим конфликт не обозначило.

Перекличка исторического и виртуального времен в «Евгении Онегине» — реальность. Только надо чуждаться карикатуры. Пушкин пишет роман в стихах, а не хронику семи лет. Он не окружал себя календарями, на листах которых делал просчитанные пометки о каждом (большом и малом) событии своего романа. Нескольких отсылок было достаточно, чтобы установить связь художественного (вымышленного) повествования с историческим временем, а в основном повествование вполне комфортно держится на относительных, неотчетливых пометах, которые в романе преобладают. Это означает, что произведению с «открытым» временем не зазорно пользоваться приемами, характерными для произведений с временем «закрытым», опираясь на временные переклички между соседствующими эпизодами, причем их связка оказывается безотносительной к времени историческому.

«Чувства в нем остыли»

Но надобно вернуться к заглавному герою. Уже на первом этапе судьба Онегина совершает резкий, неожиданный поворот в сторону:

Но был ли счастлив мой Евгений,

Свободный, в цвете лучших лет,

Среди блистательных побед,

Среди вседневных наслаждений?

Ответ на заданный вопрос дается отрицательный…

Адекватно прорисовывается отношение к герою людей его окружения. Когда Онегин «как все», он принят благосклонно: «Свет решил, / Что он умен и очень мил». В деревне он не как все, соответственно получает прозвание «фармазон». При возвращении в свет Онегин «безмолвный и туманный», «для всех он кажется чужим». Онегин мог быть в глазах света «прекрасным человеком», но реально был им только в начальном звене самостоятельной жизни.

А в глазах поэта? Соотношение общего и частного — предмет его размышлений: «Достойна высокой оценки судьба человека, нарушающего общую норму. Онегин, на которого Пушкин перенес слова Вяземского „и жить торопится, и чувствовать спешит“, Татьяна, которая „в семье своей родной казалась девочкой чужой“, — вот подлинные герои произведений Пушкина этого времени. Следование общим законам жизни, конечно, приносит счастье, но подлинной ценностью обладает судьба необычного человека»[55].

Онегин тороплив, только хватает он то, что поближе, и уходит время на осознание и разочарование; так что герой оказывается человеком позднего духовного развития. Обезличенность начального портрета героя отнесем к материалу, которым оперирует поэт: обезличенность — норма жизни, утверждаемая светом; ее представляет «прекрасный человек» N. N. Но для Онегина наступает отрезвление. Будем настойчивы: только в этот момент он становится героем пушкинского романа.

Проблема героя и обстоятельств вполне применима к пониманию Онегина, только ее нельзя понимать упрощенно, вульгарно, механистически. Человек — не воск, мягкий и податливый. Человек неизбежно испытывает давление обстоятельств, но он же обладает возможностями активного самоопределения. Было бы неверным полагать, что личность проявляет себя только в сопротивлении обстоятельствам. Есть наследие многовековой культуры человечества: зачем ее отбрасывать, заново изобретая велосипеды? Человек, входя в самостоятельную жизнь, ориентирует себя в мире накопленных духовных ценностей, принимая одни, отвергая другие.

Онегин начинает с приятия не самых высших, а потребительских установлений общества, и общество принимает его с полной любезностью. Спустя (не уточняем сейчас — какое) время герой перерастает средний уровень общества, тянется к идеалу, не находя его, наконец, добровольно покидает свет. Не будем спешить с утверждением, что Онегин теперь не просто «на свободе», а обретает действительную свободу; это требует проверки; но можно говорить о наступлении поры, когда обстоятельства перестают управлять характером, а жизненную энергию направляют внутренние здоровые силы личности. Процесс развития не завершен, многое, в том числе и смутная тоска по идеалу, протекает еще интуитивно. В Онегине нет основательности, согласно которой внутренняя жизнь искала бы упорядоченности, строгой осмысленности. В нем много внутренней терпеливости, подспудной надежды, что и так все образуется, нечто вроде расчета на осмеянный Пушкиным русский «авось» — «шиболет народный». Онегин избалован тем, что как будто все складывается само собой («Судьба Евгения хранила…»). По смерти отца он пассивен перед напором заимодавцев, словно «предузнав издалека / Кончину дяди-старика», охотно поселяется в деревне, которую не искал; в этом смысле Онегин весьма зависим от обстоятельств — даже в момент наибольшей внешней независимости от них. Пассивность натуры Онегина подтачивает его сопротивляемость обстоятельствам. И все-таки герой оказывается способным сделать решительный шаг.

Нет ничего удивительного в начальном образе жизни Онегина, удивительнее его разочарование. «Блестящий юноша, он был увлечен светом, подобно многим, но скоро наскучил им и оставил его, как это делают слишком немногие» (VII, 457), — писал Белинский.

Г. А. Гуковский полагал, что Онегин «типичен как порождение среды, а не как борец против нее»[56]. Он, конечно, не борец против «света». Но он уже в первой главе «отступник бурных наслаждений». Это — разрыв героя со своей средой, разрыв устойчивый и основательный. Явно вопреки пушкинскому тексту идет утверждение, что Онегин «не противоречит своей узкой „светской“ среде». Напротив, он ведет себя так, как и подобает именно романтическому герою, — бунтует! Протест скрыт, поскольку Онегин, бунтуя, не бежит в далекие края, а становится затворником своей столичной модной кельи. Иначе говоря, романтический конфликт ищет внешнего выражения, здесь он носит внутренний характер. Но самоизоляция Онегина, «отступника» света, не менее значительна, чем бегство романтических героев «на природу». Кстати, и Онегин попадает «на природу» (а позже на экзотический юг), но он отчужден и в новой среде; это подчеркивает глубину его конфликта с обществом. «…Пушкин преодолевает самые корни романтического решения этой коллизии. Осознание противоречий героя, того, что, убежав от общества, он не может убежать от самого себя, вернуло творческую мысль поэта к „брегам Невы“»[57].

Итак, сформированный по образу и подобию среды, герой поднимает против нее бунт. «Сохраняя верность тем или иным принципам социального строя, герой оказывается человеком, бесконечно более широким, чем это следует из комплекса среды и воспитания»[58].

Онегин последователен в своих решениях. За разочарованием следует поступок: «Причудницы большого света! / Всех прежде вас оставил он».

После XXXVI строфы, после авторского вопроса: «Но был ли счастлив мой Евгений?..» — перед нами «новый» Онегин, точнее сказать — собственно Онегин.

Опять возникает вопрос: в чем теперь смысл жизни Онегина? Ответ может быть кратким, по контрасту: если раньше смысл жизни составляла сама эта жизнь, в полном ее объеме, то теперь все прежнее отвергнуто, а нового ничего не обретено. Наступил период разочарования, горький и мучительный.

Такова первая глава («быстрое введение»), довольно странная в том отношении, что действие ее не содержит почти никаких завязей на будущее. Онегин вырастает, выходит «на свободу», обретает смысл и цель жизни — и терпит полный крах. Вялые попытки нового самоопределения («хотел писать», «читал, читал») ни к чему не приводят. Даже непреходящие ценности — качества его натуры — парализуются, нейтрализуются непреходящими утратами: бесперспективностью, «душевной пустотой». Незаурядный светский юноша, Онегин прошел путь «бурных заблуждений»; острый ум открыл ему призрачность счастья бездуховных наслаждений; его жизненные позиции начисто разрушены.

Первая глава дает лишь чисто сюжетную завязку: по стечению обстоятельств Онегин получает богатое наследство и поселяется в деревне. Не Онегин выбрал деревню, она его выбрала. Такой сюжетный ход ровным счетом ничего в себе не таит, он может лишь дразнить воображение неопределенностью и загадочностью, тем более что никакого духовного обновления, по первым деревенским впечатлениям, деревня Онегину не обещает.

Пушкин сразу называет состояние героя: «Хандра ждала его на страже…» Но что это такое, понять не так-то просто.

О причине недуга

Среда объясняет в Онегине очень многое, однако нисколько не объясняет самое главное — причину его разочарования в успешно (по виду) начатой светской жизни. Приходится искать ее самостоятельно. Можно видеть психологическую мотивировку разрыва Онегина со светом: это «резкий, охлажденный ум», образованность Онегина, добытая, разумеется, не в результате поверхностного домашнего обучения, а в результате систематического самостоятельного чтения: «Чтение — вот лучшее учение» (Х, 593), — напутствовал Пушкин младшего брата; наконец, безошибочное понимание людей как своеобразный дар Онегина, свидетельствующий об умении героя извлекать позитивный опыт даже из бесплодной «науки страсти нежной».

Общий духовный кризис начинается у героя на личной почве («Причудницы большого света! / Всех прежде вас оставил он…»), но приводит к разрыву всех связей: герой становится скептиком и затворником. По обстоятельствам обрываются связи и со столичными вольнолюбцами. Все-таки изображение дружеской встречи с Кавериным можно считать свидетельством, что Онегин был причастен к политическим разговорам своего времени, надо полагать — в легальной форме.

Удивительна переакцентировка значений многих деталей в романе. Исторические реалии в первой главе последовательно включаются в бытовой план — но потихоньку начинают жить своей жизнью, обнаруживают многогранность, получают возможность восприниматься под другим углом зрения, включаться в иные системы. Они отрешаются от быта и становятся историей.

След общения с вольнодумцами в душе Онегина не стирается; духовная жизнь героя весьма динамична; в ней постоянно происходит смена акцентов. Попробовали бы мы, увлеченные изображением Онегина как приверженца «науки страсти нежной», игнорировать его дружбу с петербургскими вольнодумцами — а как объяснить реформу в пользу крестьян, которую проведет Онегин в своей усадьбе?[59] Впрочем, В. В. Набоков поступок героя воспринимает просто как индивидуальный акт человеколюбия. Так ли? Онегин не расположен к эмоциональным порывам, он человек рационального склада. Это идейный герой, и без внимания к его убеждениям представления о нем будут явно неполными.

Серьезное у Пушкина не обходится без шутки. Поэт прибегает даже к «физиологическим» мотивировкам:

Затем, что не всегда же мог

Beef-steaks и стразбургский пирог

Шампанской обливать бутылкой

И сыпать острые слова,

Когда болела голова…

Тут к пресыщенности добавляется простое переедание. Желудок здесь выступает барьером на пути чрезмерных гастрономических увлечений.

Мы делаем попытку найти объяснение отказу Онегина от стереотипа светской жизни, исходя из представления о личности героя и его поступках. Событие-то уж очень важное. Хотелось бы получить ответ из уст поэта, приятеля героя. Кажется, он готов пойти навстречу естественному любопытству читателя.

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора…

Браво, браво! Поэт как будто предугадал наш вопрос и готов дать прямой ответ; слово «причина» вынесено в рифму и звучит звонко, запоминается. Но что это? Речь поэта становится затрудненной, почти косноязычной:

Подобный английскому сплину,

Короче: русская хандра

Им овладела понемногу…

Курьез: на ходу упрощая громоздкую фразу, поэт… меняет тему разговора! Обещано отыскать причину — автор демонстративно сворачивает в сторону, ограничивается констатацией явления.

Без преувеличения, перед нами уникальный фрагмент пушкинской поэзии. Одно дело — черновики: там стремительная пушкинская мысль далеко не всегда сразу ловит нужное слово; но далее наступает этап кропотливой обработки черновика. Здесь же перед нами не черновик (хотя композиционное построение рассуждения найдено уже в черновике), а беловой текст: он-то зачем имитирует сырой текст, с поправками на ходу?

Пушкин, конечно, демонстрирует не косноязычие, а виртуозность своей поэтической мысли. Он четко обозначает проблему, но не дает простой и ясный ответ. Зачем поэту лишать героя загадки? Правда, отпал бы повод многих споров о герое. Только вместе с поводом съежился бы и интерес к герою…

Когда к Онегину прицепилась хандра?

И все-таки можно воспользоваться пушкинской подсказкой, которая уже в самом начале попадалась нам на глаза: в предисловии к отдельному изданию первой главы поэт сам указывал на сходство Онегина с героем поэмы «Кавказский пленник». Исследователи подсказкой поэта воспользовались, преемственные связи «Евгения Онегина» с первой южной поэмой отмечались многократно. «От „Кавказского Пленника“ расходятся лучи, с одной стороны, к „Цыганам“, где будет поставлена, но иначе решена та же философская проблематика, а с другой — к „Евгению Онегину“, где тот же в принципе характер получит социально-историческое освещение»[60]. «В реалистическом романе характер героя будет показан с куда большей глубиной, от его истоков и в движении, в окружении социальных обстоятельств. Но в основе своей это будет тот же характер („Людей и свет изведал он, и знал неверной жизни цену…“). Так же как будущий сюжет „Онегина“ уже смутно прорисован в „Пленнике“, хоть и на условном экзотическом фоне»[61]. Пленник — «смутный и наивный прототип Онегина»[62].

Однако сходство героев двух произведений обычно лишь констатируется, для чего авторского указания было более чем достаточно. Пушкинское удостоверение непререкаемо авторитетно, но его требуется развернуть, конкретизировать, тем более что тип героя в «Евгении Онегине» не просто повторялся: он осмысливался и разрабатывался заново и во многом по-другому.

Впрочем, кажется, что и отсылка к поэме «Кавказский пленник» не слишком внятно объясняет Онегина, поскольку разочарованность Пленника, а особенно его холодность перед пылкой любовью черкешенки и смутная тоска по прежней жизни, в которой вроде бы не на что опереться, показаны весьма неотчетливо. Пушкин сам был неудовлетворен обрисовкой героя: «…Кого займет изображение молодого человека, потерявшего чувствительность сердца в несчастиях, неизвестных читателю…» (черновик письма Гнедичу 29 апреля 1822 года). В том же черновике письма поэт отметил и жанровое отличие изображения героев. «Обронив однажды, что „характер главного лица“ в „Кавказском пленнике“ „приличен более роману, нежели поэме“, Пушкин будто обещал уже, что попробует такой роман написать. Этим романом и был „Евгений Онегин“»[63].

И все-таки относительно Пленника Пушкин высказался прямо и четко, пусть не в поэме, а в письме В. П. Горчакову: «Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи 19-го века» (Х, 42). Но кризис и тут противоестествен и потому остается загадочным. Очень важно, что ранняя хандра воспринимается не индивидуальной причудой: Пушкин видит здесь явление, характерное «для молодежи 19-го века», может быть, даже преувеличивая распространенность такой странности.

Вот истинное истолкование причины хандры Онегина. Ответ неполон, возбудитель болезни и здесь не указан; зато диагноз поставлен предельно четко. Яснее о причинах сказать и затруднительно, поскольку речь идет о явлении как будто самозарождающемся и в силу этого беспричинном, внезапном.

Поставим простенький (и очень непростой) вопрос: «Каков возраст героя?» Первая глава дает внятный ответ: «Всё украшало кабинет / Философа в осьмнадцать лет». Правда, это указание стертое: помечен типовой возраст совершеннолетия, когда юноша выходил «на свободу» (и обустраивал свой кабинет). Это начало самостоятельной жизни, у Онегина вполне удачное. Удельный вес указания повысится, если мы найдем ответ на уточняющий вопрос: как долго продолжалась светская жизнь Онегина от ее начала до момента, когда героем овладела хандра?

(Тут я слышу недовольный голос знатоков: зачем задавать пустые вопросы? Надо открыть четвертую главу, там сказано… До четвертой главы доберемся. Но мы еще не все в первой главе разглядели).

Постоянное внимание поэт уделяет соответствию поведения человека его возрасту. Можно даже выделить сквозной поэтический мотив с широким диапазоном значений.

Первая глава содержит неожиданный ответ; разочарование настигает Онегина очень быстро: «рано чувства в нем остыли», «Красавицы не долго были / Предмет его привычных дум…»; поэта и его приятеля-героя «ожидала злоба / Слепой Фортуны и людей / На самом утре наших дней». Последняя метафора особенно красноречива. Оценим ее экспрессию: тут не просто «на утре», а с усилением — «на самом утре». Получается, что хандра привязалась к герою в те же восемнадцать, когда он оказался «на свободе».

Подчеркнутая в первой главе молодость Онегина — важнейшая предпосылка для сравнения его с Кавказским пленником. Именно на этом фоне отчетливо проступает главная черта, типологически сближающая его с Пленником — ранняя разочарованность Онегина в обыкновенном светском образе жизни. Она тем неожиданнее, поскольку ничто не предвещает крутых перемен в его судьбе.

Сопоставление поэмы и романа заставляет говорить как о сходстве, так и о различии, не столь явном в психологическом облике героя, но демонстративно резком в способах его изображения. У романтических героев предыстории нет; разочарованность Пленника выведена за рамки сюжетного повествования, дана в форме предельно сжатой и обобщенной ретроспекции. И в романе в стихах предыстория героя выведена за рамки сюжета, который начинается отъездом Онегина в деревню! Но предыстория занимает половину главы. Рассказ о герое берет истоки буквально от его рождения. Неторопливое романное повествование с обилием (сравнительно с поэмой) подробностей оказалось необходимым, чтобы многосторонне обозначить нестандартный характер.

Мотивировка разочарованности Онегина в светской жизни отнюдь не менее туманна, чем и разочарованности Пленника. Фактически читатель сам пробует объяснить Онегина: условия его воспитания и бытия действительно позволяют понять в нем многое, кроме важнейшего — причины его хандры; в первой главе она романтически не мотивирована.

Об Онегине мы получаем представление преимущественно по описаниям того, чем он занят, какие предметы его окружают. Второй содержательно важный источник — система оценок и суждений из уст приятеля-поэта. Одно с другим связано пока еще не слишком органично.

Главная причина онегинской хандры по первому решению (входившему в первоначальный замысел!) — это немотивированная, неожиданная в молодом человеке «преждевременная старость души». Однако обертонами идет целая серия попутных, дополнительных замечаний, которые создают о герое существенно иное впечатление.

Понимание ряда эпизодов зависит от читательских акцентов. Вот авторское свидетельство: «Как он умел казаться новым, / Шутя невинность изумлять…» Названное действо предполагает определенный опыт, формируемый временем. Еще резче: «Как рано мог уж он тревожить / Сердца кокеток записных!» Подчеркнем в этой фразе «кокеток записных» — и вновь получаем отсылку к существенному жизненному опыту героя. Правда, строго говоря, в авторской логике больше оснований подчеркнуть «Как рано…»: выясняется, что Онегин пользуется не благоприобретенным опытом, а своим природным даром, «счастливым талантом». И все-таки несмотря на то, что в авторской логике эпизод должен прочитываться как преуспеяние в «науке страсти нежной» со стороны талантливого новичка, обертоны, побочные мотивы повествования не теряют своего значения, они накапливаются и готовят контрастную мотивировку: онегинская хандра — результат неспешного опыта, пресыщенности.

Авторские замечания не отвергают эту версию, а работают на нее. Похождений героя оказывается много: они предполагают трату времени. И хандра овладевает героем не вдруг, не внезапно, а «понемногу».

И поэт идет на прямое уточнение! Он пишет: «Измены утомить успели; / Друзья и дружба надоели…» А ведь это принципиально иная мотивировка хандры героя — указание на пресыщенность.

В свете молодости героя эти мельком брошенные замечания нельзя не признать курьезными. Пресыщенность наступает внезапно, фактически в те же осьмнадцать лет, когда Онегин оказался «на свободе», для пресыщенности просто никакого времени нет. На поверку авторское суждение оказывается перспективным и становится основой реалистической мотивировки эволюции героя, что и будет развито, но много позже — в четвертой главе.

Таков «онегинский» вариант использования стилевого приема альтернативного мышления: преждевременная старость души — или пресыщенность. Он виртуозен, гибок, широк, поучителен и как литературный прием, и как путь познания человека. Роль его в неторопливом композиционном развертывании «свободного романа» велика: развитие сюжета получает возможность идти не по жесткому, от начала до конца заданному направлению, но — редкий случай — существенно менять это направление, опробовать не предусматривавшийся ранее вариант, учитывать изменение замысла поэта.

Чем своим автор поделился с героем?

Знание Пушкина-поэта помогает понять некоторые особенности повествования в «Евгении Онегине». Онегина «наука страсти нежной» волновала «измлада»? А собрания сочинений Пушкина открывает послание «К Наталье»: это первое дошедшее до нас стихотворение пробующего перо поэта. По жанру — любовное послание. Автору — четырнадцать (а может, еще тринадцать лет, если стихотворение написано в первой половине 1813 года). В таком возрасте начинать рассказывать любовные истории — не рановато ли? Но юный отрок заявляет:

Все любовники желают

И того, чего не знают.

На помощь приходит опыт старших, книжный опыт. Помогает и собственное воображение.

Между тем вырабатывается прием изображения и выражения! Б. П. Городецкий (опираясь на наблюдения З. Венгеровой) определяет, что Пушкин активно использует традиции французской эротической поэзии, которые заключаются «в искусстве „дать все понять, ничего не называя, прикрывая грубость сюжетов поэтичностью образов, юмором положений, игрой полунамеков“…»[64]. Принцип намекнуть, ничего прямо не называя, привлекателен для Пушкина: ему приятно остановиться в опасной близости к пикантным моментам (в «Монахе»: «И он… но нет; не смею продолжать»). О фигуре умолчания четко сказал сам поэт:

В молчанье пред тобой сижу.

Напрасно чувствую мученье,

Напрасно на тебя гляжу:

Того уж верно не скажу,

Что говорит воображенье.

Экспромт на Огареву

Однако находится возможность сказать, даже и женщинам, всё, что хочется, не отступая от деликатности.

Игра на острых ощущениях возводится в принцип. Пушкин и как читатель ценит «в резвости куплета / Игриву остроту» («Городок»). Совсем юный, «неопытный» поэт прозорливо угадывает, что недоговоренность сильнее действует на воображение, оставляя простор для самостоятельного движения мысли.

Обратим внимание еще на один повествовательный прием. А. А. Ахматовой казались излишними даже не персонажи, а упоминания о них. Она цитирует фрагмент из «пестрого фараона», который мечет перед влюбленным Онегиным его воображение.

То видит он врагов забвенных,

Клеветников и трусов злых,

И рой изменниц молодых,

И круг товарищей презренных…

Исследовательница замечает: «Разве это не пушкинские воспоминания? Никаких презренных товарищей у пустынного Онегина мы не знаем. Каверин? Автор романа? В никаком кругу этот нелюдим[65] как будто не вращался»[66]. Ахматова приводит параллели из пушкинского «Воспоминания» (1828) и элегии «Погасло дневное светило» (1820), заключая: «Пушкину для Онегина ничего не жалко — он даже отдает ему собственных „изменниц молодых“» (с. 188).

Что касается главного, удостоверения близости поэта и героя, надо, безусловно, согласиться (ведь они показаны приятелями). Кое-что необходимо уточнить. Парадоксально, что и у самого Пушкина «младые изменницы» появились в поэзии не тогда, когда были предметом общения и воспевания, а задним числом, после расставания с ними: в пору общения они просто именовались иначе — «прелестницы». Но точно так же и с Онегиным: задним числом — «рой изменниц молодых», в пору общения — «кокетки записные», «причудницы большого света». Так что поэт отдает герою не своих «изменниц молодых», а свой поэтический прием разного именования (разной оценки) того, что на глазах, и того, что извлечено из памяти. Подарок не менее ценный!

И не только о частностях тут речь: Пушкин «дарит» герою серьезные мировоззренческие принципы. Поэт по крайней мере уважительно относится ко всем этапам жизни, поскольку ни один не обделен своими духовными ценностями: «Зевес, балуя смертных чад, / Всем возрастам дает игрушки…» («Стансы Толстому»). Их и надобно ценить; следование возрастной норме — поведение достойное:

Всё чередой идет определенной,

Всему пора, всему свой миг;

Смешон и ветреный старик,

Смешон и юноша степенный…

К Каверину

Выделена юность как пора, наделенная радостями жизни наиболее щедро, к тому же всеми разом, да все еще и в новинку.

Но поэта интересуют и всяческие отклонения от нормы. В Лицее, когда многие впечатления доступны ему еще только умозрительно, приходит на выручку литературный опыт. В стихах лицеиста встречаем миф об Анакреоне, когда великий сладострастник и в старости не желает расставаться с привычками юности: «Он у времени скупого / Крадет несколько минут» («Гроб Анакреона»). Многого нельзя — но хоть что-нибудь! «Старец пляшет в хороводе…» Если разобраться, это «кража» внутреннего характера: перераспределение собственных возрастных обыкновений.

Эта ситуация психологически более понятна, когда человек держится за прежние привычки, от которых возраст повелевает отвыкать. Но Пушкину ведом и поступательный ход, когда человек упреждающим образом отказывается от насущных радостей, предпочитая ценности еще предстоящего этапа. Таков адресат «Стансов Толстому»: «Философ ранний, ты бежишь / Пиров и наслаждений жизни…» Вот наставление ему:

До капли наслажденье пей,

Живи беспечен, равнодушен!

Мгновенью жизни будь послушен,

Будь молод в юности твоей!

Но бывают ситуации еще сложнее, когда декларируется одно, а сердце слушается не деклараций, а своего произвола. Такое приключилось с Пушкиным перед выпуском из Лицея, с осени 1816 по весну 1817 года. В основе — обыкновенное взросление, Пушкин на пороге восемнадцатилетия, подросток становится юношей. Но этот природой установленный переход, который чаще протекает в спокойных эволюционных формах, в импульсивном Пушкине принял взрывоопасный характер. Можно ли сказать открытым текстом: мне очень хочется иметь подругу, но при казарменном образе жизни ее просто нет? Над тобой только посмеются. Но юноша уже умеет мыслить поэтически, ему помогает воображение. Да есть у меня подруга! Только мы в разлуке. Неважно, по какой причине; мало ли их бывает в жизни? А разлука — чувство тягостное…

Нужно подчеркнуть: внешне жизнь Пушкина не переменилась; даже чуткий Пущин никаких перемен в поведении друга не замечает. Но заканчивается по общему лицейскому ритуалу день, Пушкин уединяется в своем 14-м нумере — и текут элегии.

Тоже характерная деталь: Пушкин уже активно печатается в журналах, но очень редкие стихи из элегического цикла были опубликованы при жизни поэта: он выговаривается для самого себя!

Только один раз поэт осенью обозначил срок разлуки — «до сладостной весны». Но чем дальше, тем отчетливее разлука воспринимается бессрочной. В лицейских стихах уже проигрывался вариант — клин вышибается клином: не получается одна любовь, можно попробовать другую. Но так могли поступать персонажи стихов поэта, себя он проверяет единственной любовью.

Движение поэтической мысли в элегиях можно уподобить колебанию большого маятника, ход которого отсчитывает не просто бытовое время, но время жизни. Движется маятник, теряя скорость, к верхней точке — и кажется, силы иссякают; еще чуть-чуть — и маятник сломается, пресечется жизнь. В песне поэта начинают звучать жалобы.

Счастлив, кто в страсти сам себе

Без ужаса признаться смеет…

Элегия

Страшно слышать такие слова из уст влюбленного, который сам не может воспринимать свою страсть «без ужаса». А как не ужасаться, если «цвет жизни сохнет от мучений!» Источник ужаса не внешний (недосягаемость объекта любви), а внутренний, поскольку неутоленная страсть воспринимается разрушительной. И тогда возникает надежда уже не на счастье — хотя бы на то, чтобы «в сердце злых страстей умолкнул глас мятежный». Надежда несбыточна, и в резерве остается только упование на смерть-избавление.

Но маятник начинает обратное движение, набирается скорость — и сквозь жалобы прорывается ликование:

Мне дорого любви моей мученье —

Пускай умру, но пусть умру любя!

Желание

Потому и пришла ассоциация с маятником, что в элегическом цикле колебания между восторгами и отчаянием ритмичны и повторяются многократно. Но восторги призрачны, а отчаяние реально. Наблюдения над прожитой жизнью, размышления над ее перспективами безотрадны.

Происходит нечто неожиданное и страшное. В сознании молодого человека исчезает средняя (зрелая и самая значительная!) часть жизни, начальная с конечной соединяется напрямую!

Ты мне велишь пылать душою:

Отдай же мне минувши дни,

И мой рассвет соедини

С моей вечернею зарею!

Стансы (Из Вольтера)

А вот восклицание в послании «Князю А. М. Горчакову» (1817): «Твоя заря — заря весны прекрасной; / Моя ж, мой друг, — осенняя заря».

Интимные стихи Пушкина позволяют лучше понять Онегина. Если его (через сходство с Пленником) Пушкин назвал человеком с преждевременной старостью души, то становится хотя бы слегка намеченным изображение такого героя: такое состояние придумал себе сам поэт!

Накапливаясь, отчаяние разряжается в послании «Князю А. М. Горчакову» серией предельно заостренных вопросов:

Ужель моя пройдет пустынно младость?

Иль мне чужда счастливая любовь?

Ужель умру, не ведая, что радость?

Зачем же жизнь дана мне от богов?

Такие вопросы какое-то время можно носить в сердце, но беспредельно — нельзя. Слишком они жгучи. Тут действительно выбор всего лишь из двух: или сердце разорвется от перенапряжения, либо вопросы надо решить.

Пушкин решил вопросы. Преодоление кризиса, как и его возникновение, произошло не на путях творческого поиска, а на путях биографической жизни. Пока поэт ломал голову над сложнейшими вопросами, умозрительно решить которые было бы чрезвычайно трудно, вплотную приблизились два тесно взаимосвязанные события: заканчивался срок обучения в Лицее, открывалась перспектива самостоятельной жизни. Приближение выпуска, предстоящее расставание с лицейскими товарищами вывело Пушкина из состояния психологического шока.

Но пережитое (пусть чисто умозрительно) поэт будет помнить; это все всерьез, не литературная игра. Даже происходит своеобразная рокировка. Поэт как будто запрещает себе мыслить в том же направлении, создав автопародию в послании «Мечтателю» (1818). Здесь упреки адресованы недальновидному поэту, кто находит «наслаждение» «в страсти горестной», кому «приятно слезы лить»: страдания оставляют слишком глубокий след. Но преждевременная старость души как явление не перестает волновать Пушкина, и он наделяет ею вымышленных героев, сначала Пленника, а потом и Онегина.

И приходится констатировать: поэт столкнулся с неразрешимой задачей! Как рисовать молодого литературного героя, который соединил свой рассвет с вечерней зарею? Психологически это антипод человеку обыкновенного развития, а можно ли увидеть внешние различия? Ага: говорят, глаза — зеркало души. Что ж, «горячий» или «холодный» взгляд «температуру» души передать может, а как добраться до содержания забот души? Не приходится сомневаться: Пушкин на этапе весеннего рассвета жизни испытал горечь осеннего заката. Внешнего отпечатка эта саднящая боль души не оставила; да и как оставлять физические знаки, если душа невидима?

Лирику хорошо: ему изображение тайны сердца доступно. Эпик о жизни может знать не меньше, но ему надо внутреннее обнажить через внешнее, через действие. Пушкин то и делает! У него герой, успешно начавший светскую жизнь, стал отступником света. Потому что им овладела преждевременная старость души: вот задумка поэта. Читателя такое объяснение озадачивает и не привлекает. Хандра: упрощая, обозначает состояние героя поэт. Без восторга принимается. С тем и остаемся, с констатацией, без объяснения. Получить хоть какое-нибудь объяснение и позволяет аналогия с переживаниями автора.

Под тяжестью кризиса

Обстоятельства ссылки Пушкина более драматичны, чем может показаться. Произошло конфликтное столкновение поэта с «самолюбивой посредственностью» (Белинский). Удивительно: конфликт прогнозировался лицейскими стихами («Уж Мевий на меня нахмурился ужасно…» — «К Жуковскому», 1816; «Как рано зависти привлек я взор кровавый / И злобной клеветы невидимый кинжал!» — «Дельвигу», 1817). Между прочим, Пушкин совершенно не внемлет собственным остережениям, в общении простодушен без всякого разбора, не проявляет ни малейшей осторожности. Но — сбылось.

И вот первый тяжкий удар. К весне 1820 года по Петербургу распространилась гнусная сплетня, что Пушкина за его крамольные с точки зрения властей стихи высекли в тайной полиции. Легко понять чувства поэта, когда до него дошла эта кощунственная весть; трудно представить степень его страдания. Отголоски этих чувств — в черновике оставленного неотправленным письма к царю; оно написано пять (!) лет спустя после драматических событий (подлинник по-французски) — а сколько тут кипения страстей!

«Необдуманные речи, сатирические стихи обратили на меня внимание в обществе, распространились сплетни, будто я был отвезен в тайную канцелярию и высечен». Пушкин рассказывает о своих намерениях пресечь сплетни, в итоге он пришел к такому решению: «Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне, как к преступнику; я надеялся на Сибирь или на крепость как на средство к восстановлению чести» (Х, 617).

Дважды за одну вину не наказывают; реальное наказание (ссылка) перечеркивало бы злые сплетни.

Несмотря на официальный характер письма, сомневаться в его абсолютной биографической достоверности не приходится: все изложенное, включая упоминание о нарочитой дерзости поведения, подтверждается. Более того, вне учета указанных здесь мотивировок просто нельзя понять ни поступков, ни лирических медитаций, они неизбежно должны восприниматься по меньшей мере странными. В театре, прилюдно, Пушкин демонстрирует портрет Лувеля, убийцы наследника французского престола, с надписью «Урок царям». «Таким же образом он во всеуслышание в театре кричал: „Теперь самое безопасное время — по Неве идет лед“. В переводе: нечего опасаться крепости»[67]. «Перевод» Пущина (ему принадлежит это свидетельство) точен, но есть и подтекст: Пушкин как будто подсказывает властям акцию с помещением его в крепость. Наконец, главный эпизод этой истории: вызванный к генерал-губернатору Петербурга Милорадовичу, Пушкин своей рукой в его кабинете написал тексты крамольных стихов, которые жандармы не смогли бы заполучить при обыске. Б. С. Мейлах трактует поступок поэта как хитрый ход, направленный к предотвращению преследований: когда Пушкин «вызвался» записать «крамольные» стихи «в присутствии Милорадовича, это был весьма умный ход, спутавший планы тайной полиции. Конечно, Пушкин не переписал для Милорадовича всех своих антиправительственных стихотворений…»[68] Послание Чаадаеву 1821 года, даже мысли о самоубийстве в черновом письме к царю — все это Б. С. Мейлах объясняет паническим страхом поэта перед ссылкой. Но отвел ли Пушкин угрозу ссылки великодушием перед Милорадовичем? Нет. Чего же стоят восхищения исследователя демаршем, который не достиг цели?

Пушкин не боялся ссылки, а — поставленный клеветниками в невыносимые обстоятельства — провоцировал ссылку: понятие чести было для него превыше всего. Наряду с этим как не отметить: хотя Пушкину в его отчаянном положении довелось испытать крайне напряженные состояния, его практическое поведение было осмотрительным, авантюризм поэту не свойствен. Вот почему в поступке поэта перед Милорадовичем просвечивает двойная установка. Поэт сознательно идет на великодушие, и оно оценено (Пущину пересказали реплику Милорадовича, сказанную по-французски: «Ах, это по-рыцарски»[69]). Милорадович заступился за Пушкина перед царем. Но Пушкин не мог не понимать крамолы сообщаемых им стихов. Отсюда двойной расклад установки: власть воспринимает поэта как преступника, ссылка обеспечена (совсем не радостный факт, но выбора нет, поскольку нет другого пути пресечь сплетни), однако великодушие поэта умеряет вину — отсюда искомая мягкость наказания (поэту достаточно факта, но его не манят ни крепость, ни Сибирь, ни Соловки). Этого Пушкин добился: официально его даже в ссылку не отправляли, а чиновника по министерству иностранных дел просто перевели из столичной в южную канцелярию того же ведомства, что, естественно, не воспринималось акцией поощрения.

Пушкин выбрал ссылку сам: подтверждают это его поэтические признания. В первом же «южном» стихотворении (элегии «Погасло дневное светило…») находим очень понятное в рассматриваемом контексте, а вне его загадочное заявление, дважды повторенное: «Я вас бежал…» Как может написать такое невольник, убывший из столицы с подорожной «по казенной надобности»? Может — если он воспринимает себя бунтарем, добровольно оборвавшим прежние связи. Этот мотив повторится и в 1821 году, сначала в стихотворном фрагменте письма к Гнедичу: «Твой глас достиг уединенья, / Где я сокрылся от гоненья / Ханжи и гордого глупца…» — затем в послании «К Овидию», где Пушкин назовет себя — «изгнанник самовольный». Мотив возвратится воспоминанием в восьмой главе «Евгения Онегина»: «Но я отстал от их союза / И вдаль бежал…»

Если человек страдает за убеждения, будучи не поколебленным в них, он переносит страдания твердо и гордо. Пушкин имел все основания воспринимать ссылку не как внешнюю кару, но как добровольный разрыв со светской чернью: отсюда его стойкость и непреклонность. Перед отбытием в ссылку Пушкин был с прощальным визитом у Карамзина, заступавшегося за поэта перед царем. Пушкин был вынужден обещать два года не писать против правительства (что давало бы друзьям повод ходатайствовать о возвращении поэта в Петербург), но это не добровольное обязательство, и поэт нисколько не чувствовал себя связанным словом. Именно в первые два года Пушкин был дерзок, в 1821 году написано едва ли не самое решительное политическое стихотворение «Кинжал» (фигурировавшее в протоколах допросов декабристов).

И все-таки ссылка слишком значительное жизненное событие, которое не могло не отразиться не только на отдельных мотивах творчества, но и на самом характере творчества. Резко конфликтная ситуация вынуждала и к суровой переоценке ценностей.

Вторую годовщину ссылки поэт отметит памятной записью. Пройдет и третий год: власти о нем как будто забыли. Пушкин напомнит о себе прошением об отпуске, но даже в краткосрочном отпуске ему будет отказано. Время все расставит на свои места, «изгнанник самовольный» почувствует себя тем, кем и был, — «ссылочным невольником». В Кишиневе Пушкин службой не занимался, в Одессе Воронцов, приласкавший поэта при первой встрече, потребовал от него чиновничьего служения.

Личные невзгоды переживались с подчеркнутой остротой, потому что усугублялись напряжением исторической обстановки. В материалах, предназначенных для десятой главы романа (главы «не для печати»), рисуется такая обобщенная картина:

Тряслися грозно Пиренеи —

Волкан Неаполя пылал,

Безрукий князь друзьям Мореи

Из Кишинева уж мигал.

Нигде борцы за свободу успеха не имели.

Именно тогда, когда ссылка сделалась невыносимой, когда и осозналась как ссылка, а не добровольный разрыв со светом и поиск освежения под небом полуденным, общественные перемены к худшему стали солью на рану. Рана же в сердце поэта открылась из-за того, что со всей остротой встали вопросы, верны ли лозунги, за которые поэт боролся и за свою борьбу пострадал. Именно потому, что Пушкин не был сторонним созерцателем, а был политическим ссыльным, был борцом за свободу против тирании, вставшие перед ним общие политические проблемы приняли обостренно личный характер. Он, признанный поэт, многое потерял, он вдали от друзей, от литературной среды, от журналов и издателей, а во имя чего? Если цель возвышенна и благородна, но недостижима, то не напрасна ли жертва?

Звоночек сомнений прозвучал уже в 1821 году и повторялся с нарастанием. Общественная ситуация, как ее воспринимал Пушкин, продолжала ухудшаться. 1 декабря 1823 года в письме А. И. Тургеневу Пушкин в ответ на желание адресата «видеть оду на смерть Наполеона» выписывает из нее «самые сносные строфы», заключая: «это мой последний либеральный бред, я закаялся и написал на днях подражание басне умеренного демократа Иисуса Христа (Изыде сеятель сеяти семена своя)…» Приводимая евангельская строка взята Пушкиным в качестве эпиграфа к стихотворению «Свободы сеятель пустынный…»

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды,

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя —

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

Во всем пушкинском поэтическом наследии вряд ли найдется другое стихотворение с таким суровым, даже мстительным отрицанием. Такова реакция на прозрение, что благородный порыв наткнулся на глухую стену не просто непонимания, но отчуждения, прямой враждебности. С предельной ясностью выражено отношение к своим вольнолюбивым стихам, «либеральному бреду»: поэт зарекается их писать, «чести клич», как ему кажется, более не прозвучит. К тому, что сделано, отношение двоякое: поэт не отказывается от своих порывов в их содержании, они в его восприятии по-прежнему «живительное семя». Но они осознаются несвоевременными, преждевременными, тем самым, при всем их обаянии, обреченными на гибель.

Пушкин проницательно определяет причину поражений европейских революционно-освободительных движений: они совершаются кучкой благородных заговорщиков при безучастности и даже отчужденности народов, во имя свободы которых заговоры учиняются. Пассивная покорность народов обессиливает восставших, обессмысливает их порыв.

Европа — при активном воздействии России — входила в полосу политической реакции: это прочитывалось со всей определенностью. Чем же мучительны для поэта его свидетельские показания? Тем, что понижение общественного тонуса размывает критерии ценностей.

Обозревая безрадостную как европейскую, так и отечественную обстановку, Пушкин делает личный выбор. К 1824 году относится последнее из поэтических пушкинских посланий к Чаадаеву — «Чаадаеву. С морского берега Тавриды». Первая часть описывает развалины храма Дианы в Крыму (разрушенного землетрясением), славит, на основе греческих мифов, «святое дружбы торжество». Вторая часть решительно переиначивает известное послание «К Чаадаеву» 1818 года:

Чедаев, помнишь ли былое?

Давно ль с восторгом молодым

Я мыслил имя роковое

Предать развалинам иным?

Но в сердце, бурями смиренном,

Теперь и лень и тишина,

И, в умиленье вдохновенном,

На камне, дружбой освященном,

Пишу я наши имена.

Больно читать эти строки. Какой крутой разворот позиции! Какая огромная смысловая дистанция между метафорическими «обломками самовластья» и реальным камнем из развалин храма, когда-то сооруженного, по легенде, в честь дружбы! А слово подкрепляется поступком: политическая лирика Пушкина сходит на нет. Сравним: поэт не чувствовал себя связанным обязательством два года ничего не писать против правительства, которое против его воли вырвал у него Карамзин; теперь решение принимается самостоятельно.

О том, насколько напряженным было состояние поэта, свидетельствует единственный в его жизни авантюрный поступок. Пушкин попытался воспользоваться двусмысленностью решения правительства: его же не отправляли в ссылку, просто был перевод по службе. Он пишет прошение об отставке! Подоплека: получает свободу — и вольным возвращается в Петербург!

Пушкин понимал, что у него мало шансов, но и последние рухнули по стечению обстоятельств: на стол высокого начальства практически в одно время легли три документа, вместе с пушкинским прошением донос Воронцова с просьбой перевести куда-нибудь нерадивого чиновника, а еще выписка из перехваченного полицией атеистического письма поэта (в последнем случае он нарушил свое обыкновение: «Сноснее нам в Азии писать по оказии»).

Пушкин получил отставку, но не получил свободу и был отправлен теперь уже в действительную ссылку — в деревню под полицейский и религиозный надзор. К тому же ссылка была бессрочной — до очередного царского повеления.

Политическая подоплека духовного кризиса Пушкина очевидна. Но огонь, вспыхнув, быстро охватил все здание. Кризис вызрел как раз к началу работы над романом в 1823 году. Его кульминация и программа — стихотворение «Демон». Оно симметрично распадается на две равные по объему части. В первой изложена система воззрений юного поэта. Она включает универсальное по ширине обобщение: «все впечатленья бытия», которое следом поясняется перечнем выбранных предметов: взоры дев, шум дубровы, пенье соловья, возвышенные чувства, свобода, слава, любовь, вдохновенные искусства. Во второй части обозначена контрастная система нигилизма, которой владеет «злобный гений» (так оформляется голос внутренних сомнений). Она тоже безразмерно широкая: не заслуживает одобрения «ничего во всей природе», конкретизирующий перечень сведен к минимуму, зато выделены вершинные ценности: «не верил он любви, свободе».

В стихотворении нет ответов на очень важные вопросы: преуспел ли в своей агрессии «злобный гений»? Обратил ли он поэта в свою веру (точнее — в свое безверие)? Посеял ли сомнение, не искоренив веры? Сохранил ли поэт свои опоры? В «Демоне» ситуация нарочито оставлена открытой. В контексте пушкинского творчества, если судить по результату, ответы на возникающие вопросы возможны, и они, пожалуй, неожиданны. Большинство объявленных предметов поэзии (впечатленья бытия, природа, возвышенные чувства, любовь, вдохновенные искусства) не только выстояли, но и упрочили свое значение. Чувствительный удар претерпела, но удержалась в сфере ценностей слава. Может даже возникнуть вопрос: что же это за кризис, если эстетический идеал выдержал натиск скептицизма? Но таков итог, а бой за сохранение идеала был мучительным, ожесточенным, длительным.

На политическом фланге наблюдаются наиболее значительные потери. Гордое и емкое слово «свобода» ужало свое значение настолько, что чуткий к слову поэт поискал синонима, различая личное и общественное наполнение понятия. Об этом с предельной ясностью сказано в черновике письма А. И. Казначееву, управителю воронцовской канцелярии (июнь 1824 года, подлинник по-французски): «Единственное, чего я жажду, это — независимости (слово неважное, да сама вещь хороша); с помощью мужества и упорства я в конце концов добьюсь ее» (Х, 598–599). Именно на данном отрезке этот синоним в письмах Пушкина устойчив. Мечтая получить денег за «Онегина», Пушкин заключает: «…я не шучу, потому что дело идет о будущей судьбе моей, о независимости — мне необходимой» (Вяземскому, апрель 1824 года; Х, 70); «За что ты меня бранишь в письмах к своей жене? за отставку? т. е. за мою независимость?» (ему же, 15 июля 1824 года; Х, 78).

Пушкину было ведомо иное, возвышенное значение слова «свобода» («Хочу воспеть Свободу миру…»). Для себя поэт закрепляет редуцирование понятия синонимом «независимость». Демон не верил свободе — и частично преуспел в своем влиянии на поэта, но не до конца: от борьбы за свободу в общественном смысле в новой ситуации приходилось отказываться, но внутренняя потребность свободы оставалась неискоренимой.

Чтобы верно понимать размышления Пушкина, необходимо знать жизненные обстоятельства, с которыми они связаны. Комментируя быстрое охлаждение Онегина к деревенским впечатлениям, поэт выставляет это как одно из проявлений «разности» между собой и героем. Между тем развернутое авторское рассуждение с попыткой действительного противопоставления себя, поэта, герою воспринимается мистификационным:

Я был рожден для жизни мирной,

Для деревенской тишины:

В глуши звучнее голос лирный,

Живее творческие сны.

Досугам посвятясь невинным,

Брожу над озером пустынным,

И far niente мой закон.

Я каждым утром пробужден

Для сладкой неги и свободы:

Читаю мало, долго сплю,

Летучей славы не ловлю.

Не так ли я в былые годы

Провел в бездействии, в тени

Мои счастливейшие дни?

Цветы, любовь, деревня, праздность,

Поля! Я предан вам душой.

Всегда я рад заметить разность

Между Онегиным и мной…

Мы настолько привыкаем (с полным основанием!) доверчиво относиться к пушкинскому слову, что и эти слова берем на веру. Утверждения поэта абсолютно категоричные, итоговый вопрос носит подчеркнуто риторический характер, а между тем ничто здесь не соответствует действительности. Эти строки написаны поэтом-горожанином, за плечами которого не было сколько-либо основательного опыта сельской жизни. Ничто не меняет его последующий опыт. Пушкин не был рожден «для деревенской тишины». В процессе работы над первой главой он не вел так пылко изображенного образа жизни, безделье (far niente) никогда не было законом жизни поэта (хоть и выступало в роли поэтической маски в юношеских посланиях). «В былые годы» он не проводил счастливейших дней «в бездействии, в тени». Откуда однотонность идиллической картины сельского уединения, тогда как в «Деревне» (1819) сходное миропонимание рушилось под напором жизни? Неимоверным испытанием явились для поэта и последующие годы михайловской ссылки. «…Пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское… Давно бы надлежало мне быть в Петербурге. <…> Мне не до „Онегина“. Чёрт возьми „Онегина“! я сам себя хочу издать или выдать в свет. Батюшки, помогите» (Х, 157), — писал Пушкин Плетневу в марте 1826 года.

И все-таки как неуместны в пушкиноведении торопливые выводы! Вот мы натолкнулись на весьма колоритный факт — и что же, надо просто отвергнуть достоверность биографического переживания в указанной строфе (и начале следующей)? Ничуть не бывало! Фрагмент мистификационен как описание образа жизни, но он реален и достоверен как поэтическая декларация. Поэт «подружился» именно с разочарованным героем — и неспроста: началу работы над романом аккомпанирует «Демон», декларация самого острого и продолжительного духовного кризиса Пушкина, когда подверглись строгой проверке все духовные ценности его поэзии. Первая глава и дает ответ на один из вопросов, поставленных в стихотворении. «Злобный гений» не хочет благословить «ничего во всей природе». Юного поэта волновали «шум дубровы, / И ночью пенье соловья…» Теперь мы можем рассудить, что клятва поэта: «Поля! я предан вам душой», — это ответ «злобному гению». Перед его искушением поэт устоял. Особый вопрос, что, начиная с Лицея, природа лирически Пушкина волнует мало, что пылкие поэтические декларации постоянно превышают реальные отклики на впечатления от природы, — остается фактом, что природа неизменно остается в числе высоких духовных ценностей; на фоне «Демона» такое подтверждение очень весомо. Вот теперь заключим, что само по себе биографическое начало — не плоское, а объемное, многогранное, как многогранно предстает сама личность художника-творца. При этом поэтическое шире собственно биографического, духовный мир не скован узкими телесными рамками. Вот почему явно противоречащий фактам пушкинской биографии автобиографический этюд на фоне пейзажа в концовке первой главы достоверно биографичен — как поэтическое переживание, как элемент духовной жизни.

Будем держать в сознании облик автора (по его биографическим данным) — другими глазами будем видеть то, что изображено в романе. Увидим то, на что вряд ли обратили бы внимание.

Парный портрет автора и героя

Возникает устойчивое впечатление, что Онегин настолько погружен в собственный внутренний мир, что вовсе не замечает окружающего его мира. Вот пример.

Онегин едет на бульвар,

И там гуляет на просторе,

Пока недремлющий брегет

Не прозвонит ему обед.

«Гуляет на просторе…»[70]. Воистину, ему просторно на бульваре: как будто он тут один-одинешенек; ни встреч, ни наблюдений, ни эмоций — ничего[71]. Пушкинский герой, если опереться на понятия современных психологов, — типичный интроверт.

Онегин на самом деле замкнут в себе и не любопытен. Но многое зависит и от манеры авторского повествования: необычайно широкая по своему диапазону (и в эпизодах весьма разнообразная), авторская речь не ставит задачей передать процесс мышления героев, воспроизвести непосредственную диалектику души, с комплексом переживаний. В повествовательной манере романа гибкой и подвижной является прежде всего авторская интонация.

Но Онегин (он же ведет светскую жизнь) часто рисуется и на фоне других лиц, впрочем, чаще обозначенных лишь силуэтно. Исключение доступно образу автора: тут показано общение духовное. Выделим сцену сближения автора и героя, их прогулки белыми петербургскими ночами по набережной Невы.

Воспомня прежних лет романы,

Воспомня прежнюю любовь,

Чувствительны, беспечны вновь,

Дыханьем ночи благосклонной

Безмолвно упивались мы!

Как в лес зеленый из тюрьмы

Перенесен колодник сонный,

Так уносились мы мечтой

К началу жизни молодой.

Велик соблазн иронично воспринимать указание, что поэт и его герой «мечтой» уносятся «к началу жизни молодой»: оба от этого самого начала ушли еще совсем не далеко. Парадокс и в том, что жизнь Онегина от самого рождения перед нами как на ладони: здесь не все показано, но вроде ничего и не утаено; в этой жизни нет отрадной полосы, куда можно было бы погружаться воспоминаниями; в «начале жизни» Онегина «не было ничего мечтательного и поэтического»[72]. Но ведь перед нами не портрет героя, а парный портрет поэта и героя: у поэта было за плечами нечто неизгладимо вечное (несколько позже Пушкин и «каторжную нору» Пущина осветит «лучом лицейских ясных дней»). И еще: здесь требуется пренебречь бытовыми деталями и «начало жизни» понимать в философском плане (можно ведь обдумывать и неиспользованные — соответственно, в романе не обозначенные — варианты влечений).

Отмечая способность Онегина умозрением заменять поступок, припомним ситуацию умозрительных совращений героем юных девиц: в этом свете она не покажется слишком фантастической.

Остается признать, что авторское указание на сходство Онегина с Кавказским пленником — по первому замыслу — вполне основательно. В исходном моменте Онегин представляет собой тот же самый типаж, что и Пленник: человек с «преждевременной старостью души», охваченный немотивированной романтической разочарованностью в жизни (и тем оба близки поэту, раньше их пережившему в прошлом нечто подобное). Онегин похож на Пленника и тогда, когда устремляется «мечтой / К началу жизни молодой»: у Пленника вроде бы в истоках тоже нет ничего отрадного, а поди ж ты — воспоминания довлеют даже над живым (привлекательным!) чувством.

Отношение поэта к его первой южной поэме неоднозначное: поэма начинает цикл южных романтических поэм, во многом носит новаторский характер — Пушкин любил ее («…отеческая нежность не ослепляет меня насчет „Кавказского пленника“, но, признаюсь, люблю его сам, не зная за что; в нем есть стихи моего сердца», — говорится в черновике письма Гнедичу 29 апреля 1822 года; Х, 508) и в то же время судил о недостатках поэмы едва ли не резче, чем его друзья, высказывавшие критические замечания. В письме к В. П. Горчакову (1822) мнение выражалось категорично: «Характер Пленника неудачен; доказывает это, что я не гожусь в герои романтического стихотворения» (Х, 42). Неожиданным здесь является удостоверение автобиографического характера героя поэмы. Выясняется: даже при почти полном отсутствии внешних совпадений в биографиях автора и героя между ними может возникнуть тайная внутренняя близость.

Должное надо отдать и автобиографическим краскам в портрете Онегина. Это ведь не просто акварель (за отсутствием еще в ту пору фотографии) себе на память. Герой сам по себе или в духовном родстве с автором — это обобщение типических явлений в жизни (лично близких поэту). Преждевременное взросление ведомо Пушкину (элегический цикл поэта-лицеиста конца 1816 — начала 1817 годов), это явление, им наблюдаемое («Стансы Толстому», 1819). Начало взросления переживается Пушкиным вовремя и реально (1821: «Кокетке», «Алексееву», «Приятелю»). В письме Дельвигу 23 марта 1821 года поэт пускает в ход своеобразнейшую метафору: «под старость нашей молодости» (Х, 23).

Онегин нарочито дан человеком со своей особенной судьбой, не повторяющей судьбу поэта. Их объединяет только в самом широком смысле общность среды, принадлежность к одному поколению. Они родились в разных местах, и выросли в семьях разных, и воспитание у них иное и т. д. Все основания оговорить «разность» между Онегиным и автором.

А наряду с этим какая удивительная общность героя и автора! Об органической связи автора и героя в первой главе выразительно писал Е. Е. Соллертинский: первая «глава лишь внешне посвящена Онегину, внутренне же в ней идет параллельное развитие персонажа, пожалуй, не менее важного, чем Онегин, — автора романа, рассказчика, современника и в какой-то мере участника событий. Площадь этой главы не распределена между ними поровну или как-либо еще. Вовсе нет — они оба развиваются друг в друге: то Онегин вдруг приоткроется в каком-то сокровенном размышлении автора, то автор мелькнет на фоне бала, разделив чувства своего героя, то протянется прямая параллель между ними в как будто невзначай брошенном „мы“, порой очень значительном»[73].

Картина будет более рельефной, если мы, увидев сходство изображаемых, отметим и их различие. Такой широты подхода в пушкиноведении мне не встречалось. Возможно, подсознательно ощущалась неэтичность самой задачи: как можно углубляться в сопоставление несопоставимого? С одной стороны тут первый поэт России, с другой — не очень щедро наделенный талантами виртуальный персонаж… Боюсь, что именно такое восприятие, даже и неосознанное, влияло на формирование негативного отношения к Онегину. Между тем с полным основанием мы можем сопоставлять изображение персонажей, имея в виду не биографического Пушкина, а включенный в повествование образ автора, «я» текста.

Тут обнаружится неожиданность: герой оказывается решительнее, чем поэт. Разочаровавшись в светском способе прожигания жизни, Онегин последователен в разрыве с подобным образом жизни. Этого не видят, соответственно не признают критически воспринимающие героя исследователи. Поэт хотя бы в мягкой форме отдает дань традиции: на романтического героя, личность крупную и своевольную, было принято смотреть взглядом снизу вверх. Есть такой ракурс и в изображении Онегина:

Сперва Онегина язык

Меня смущал; но я привык

К его язвительному спору,

И к шутке с желчью пополам,

И злости мрачных эпиграмм.

Привычка уравняла отношения автора и героя!

Как сказывается на восприятии героев то обстоятельство, что они предстают перед читателем не на равных? Единственный источник наших сведений о вымышленном Онегине — текст романа и авторские суждения о герое за его пределами. Автор, помимо того, что он создатель произведения, еще и явлен в нем как персонаж. Тут он сопоставим с героем. Но он же не перестает быть человеком с биографией, создателем многих других произведений. Невозможно забыть об этом! И не надо забывать: что такое преждевременная старость души, нагляднее показано в пушкинской лирике. Противопоказано только подменять иными материалами изображение романа.

С учетом этих соображений все-таки приходится признать, что изображение героя, каким бы оно ни было широким, все равно оказывается несколько сплюснутым в сравнении с изображением персонажа, который еще известен нам и по другим источникам. Не потому ли обозначена бόльшая резкость и категоричность в отречении от соблазнов светской жизни у Онегина, чем у автора, который декларирует отречение, но продолжает многим любоваться?

Кроме того как не вспомнить особенность первоначального замысла: на Онегина обрушилась преждевременная старость души, «равнодушие к жизни и ее наслаждениям»; такой процесс и не мог быть длительным.

Надобно учитывать и такое обстоятельство. Пушкину претит указующий перст классицистов. Ему интереснее рисовать проблемную ситуацию, в которой выбор героя не декларируется, а обозначается. Позиция автора остается последовательной и четкой, но читателю надлежит понять ее по косвенным деталям. А поэт не прочь даже и провоцировать читателя.

Несколько обгоняя сюжетные события, хочу поддержать М. Л. Гаспарова в его проницательном противопоставлении авторского решения читательским ожиданиям: «Вот Евгений Онегин получил письмо от Татьяны. Чего ждали первые пушкинские читатели? „Вот сейчас этот светский сердцеед погубит простодушную девушку, как байронический герой, которому ничего и никого не жаль, а мы будем следить, как это страшно и красиво“. Вместо этого он вдруг ведет себя на свидании не как байронический герой, а как обычный порядочный человек — и вдруг оказывается, что этот нравственный поступок на фоне безнравственных ожиданий так же поэтичен, как поэтичен был лютый романтизм на фоне скучного морализма. Нравственность становится поэзией — разве это нам не важно?

А теперь — внимание! Пушкин не подчеркивает, а затушевывает свое открытие, он пишет так, что читатель не столько уважает Онегина, сколько сочувствует Татьяне, с которой холодно обошлись. И в конце романа восхищается только нравственностью Татьяны („Я вас люблю… но я другому отдана“), забывая, что она научилась этому у Онегина. А зачем и какими средствами добивается Пушкин такого впечатления — об этом пусть каждый подумает сам, если ему это интересно…»[74].

В этом замечательном размышлении есть серьезная неточность. Пушкин отнюдь не затушевывает свою позицию, а прямо ее выставляет на вид, поскольку четвертой главе романа предпосылает эпиграф (из Неккера): «Нравственность в природе вещей» (подлинник по-французски). Но парадоксально, что перед этим он сам провоцирует отношение к Онегину как к безжалостному байроническому герою:

Татьяна, милая Татьяна!

С тобой теперь я слезы лью;

Ты в руки модного тирана

Уж отдала судьбу свою.

Погибнешь, милая…

Открываясь Онегину, Татьяна серьезно рисковала. Она могла погибнуть, и если не погибла, то потому, что перед ней ее кумир не был соблазнителем.

Так что главное наблюдение М. Л. Гаспарова не только не слабеет, а увеличивает свою силу. Читатели не просто поддаются своему своеволию, но якобы следуют прямой (а фактически провокационной) подсказке автора, тогда как воля его обозначается в эпиграфе. В основе такого читательского (и распространенного исследовательского!) субъективизма — недооценка решительности Онегина в его разрыве со светским образом жизни. В сознании многих в деревню приезжает все тот же светский лев. Переход героя от демонстративного нарушения приличий на позиции нравственности остается незамеченным!

А почему Пушкину понадобилось оговаривать своего героя, именуя его «модным тираном»? Потому что ему нужен вдумчивый читатель, который автору только на слово не верит. Доверяй — но наблюдай и размышляй!

Тут еще раз откроем предисловие к первой главе. Пушкин сообщает, что у него уже готовы «несколько глав» (реально в черновике таковых три; создание беловых рукописей поэт не датирует). Далее — неожиданность: «Писанные под влиянием благоприятных обстоятельств, они несут на себе отпечаток веселости…» (по аналогии с «Русланом и Людмилой»). Обстоятельства названы благоприятными откровенно издевательски в адрес тех, кто их устроил. Еще поэт прогнозирует, что «дальновидные критики» станут осуждать «некоторые строфы, писанные в утомительном роде новейших элегий, в коих чувство уныния поглотило все прочие» (V, 427). Включая веселость!

Вот такая задачка встает перед нами: как найти синтез обозначенных крайностей? Ведь веселость и уныние — это действительно крайности, противоположные полюса психологических состояний.

Пушкинские элегические настроения отчетливы и в грусти по Петербургу, который кем-то сочтен «вредным» для поэта. Они и в грустном расставании с театром, знаковым увлечением автора. На каком-то душевном сломе строится заключительная строфа воспоминаний о театре. Первые семь строк — целая серия набегающих друг на друга вопросов, исполненных темпераментного пафоса, взволнованных восклицаний:

Мои богини! что вы? где вы?

Внемлите мой печальный глас:

Всё те же ль вы? другие ль девы,

Сменив, не заменили вас?

Услышу ль вновь я ваши хоры?

Узрю ли русской Терпсихоры

Душой исполненный полет?

В сущности, ничто не мешало ответить если не на все, то на многие вопросы утвердительно. Никто (и сам поэт) не считал ссылку вечной. Надежда на возвращение в Петербург была неясной во времени, но не прерывалась. Следовательно, новая встреча с театром была несомненной. А между тем грусть овевает мечту поэта! Последующие семь строк строфы заполняет единственный вопрос, обращенный к самому себе. Но откуда тут усталая, онегинская интонация?

Иль взор унылый не найдет

Знакомых лиц на сцене скучной,

И, устремив на чуждый свет

Разочарованный лорнет,

Веселья зритель равнодушный,

Безмолвно буду я зевать

И о былом воспоминать?

Пожалуй, дело не в том, что изменятся лица на сцене. Новое артистическое поколение вовсе не обязательно должно быть хуже старого. Пушкин спокойно относился к мысли о смене поколений. Во второй главе поэт свяжет ее с судьбой своего поколения: «Придет, придет и наше время…» Поэт принимает это как должное, без тени злорадства по адресу внуков, вытесняющих стариков. Таким образом, конечно же, грусть поэта объясняется не столько тем, что переменится сцена, но преимущественно тем, что переменится он сам: именно эта перемена лишит, угадывает поэт, театральные встречи былого очарования.

То, что предполагалось, — осуществилось. В седьмой главе, где рассказывается о холодном приеме Татьяны в московском обществе, появляется новая строфа о театре; здесь замечанием в скобках «(Что было также в прежни леты, / Во время ваше и мое)» поэт удостоверяет: театр тот же. Поэт стал другим. Он предчувствовал это и об этом в первой главе грустил.

А вслед за элегией расставания с театром идет элегия расставания с балами и светскими красавицами. Наконец, все вершится итоговой элегией:

Погасший пепел уж не вспыхнет,

Я всё грущу; но слез уж нет,

И скоро, скоро бури след

В душе моей совсем утихнет…

Итак, целая цепочка утрат и расставаний. Отчасти это возрастное. Поэт проходит определенный рубеж и остро чувствует, что возврата к прошлому нет и не будет. Перед нами двадцатичетырехлетний Пушкин, по-прежнему молодой, но тем не менее прощающийся со своей юностью. Возрастное возмужание совпало со ссылкой и расставанием с родными местами — отсюда на страницах не только грусть, но и горечь.

И вновь встретим неожиданность! В своем повествовании поэт следует за героем по пятам: это его голос, его интонации мы слышим в повествовании. При этом «страсти» автора нельзя назвать «необузданными»; они как раз усмиренные и отчасти перегоревшие; но темперамент поэта неудержим. Онегин дан в одном состоянии, уже утомленным, накануне полного разочарования. Он равнодушно читает в постели записочки-приглашения, бесстрастно гуляет по бульвару и обедает в ресторане, зевает в театре и… но автор не уточняет, как чувствует себя Онегин на бале. Следуя за своим героем, автор все время остается как бы в его тени. И как раз именно это постоянное прикрытие героем позволяет автору строить свой исключительно темпераментный рассказ. Онегин равнодушен, но «Стразбурга пирог нетленный / Меж сыром лимбургским живым / И ананасом золотым» объективно прекрасен.

Перед померкшими домами

Вдоль сонной улицы рядами

Двойные фонари карет

Веселый изливают свет

И радуги на снег наводят:

Усеян плошками кругом,

Блестит великолепный дом… —

эта картина пленительна.

Первая глава омрачена острым столкновением поэта со светским обществом, клеветой «друзей», усугубившей драматизм ссылки. Конфликт носит универсальный характер. Исключение делается для узкого круга избранных лиц. Кстати, таков же Онегин, с кем автор «подружился» в пору его резкого отступничества от всяких, в том числе и лучших, проявлений светской жизни.

Человеческий автопортрет Пушкина в первой главе двойствен. Он сочетает живые, теплые, достоверно рельефные черты и нарочитую деформацию, вплоть до мистификационных оттенков.

Подчас поэт выглядит мрачнее своего приятеля: «Я был озлоблен, он угрюм». Буквально следом автор и герой как будто меняются местами:

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит

Призра́к невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований.

Того змия воспоминаний,

Того раскаянье грызет.

Чего ждать после такого нагнетения страсти? «Всё это часто придает / Большую прелесть разговору». И только-то! Тут поэт как будто гасит напряжение.

Элегия разочарования в настроениях Пушкина неожиданно совместилась с элегией расставания. К 1823 году, к началу работы над «Онегиным», острота обиды сглаживалась, зато чувство утраты обострялось. «Писано в Бессарабии», «писано в Одессе» — напоминает поэт читателям, подчеркивая свое разъединение с Петербургом, о котором пишет. Впрочем, конфликтные отношения не забыты; тем не менее решающее значение принадлежит не самому факту конфликта, но тону, которым об этом повествуется.

Увы, на разные забавы

Я много жизни погубил!

Но если б не страдали нравы,

Я балы б до сих пор любил.

В «увы» — открытый вздох сожаления. Но тут же через сослагательное наклонение, через оговорку происходит смягчение разочарования. И вдруг внезапный взрыв. Уже не в прошедшем, а в настоящем времени:

Люблю я бешеную младость,

И тесноту, и блеск, и радость,

И дам обдуманный наряд;

Люблю их ножки…

А потом снова возвратится мотив и утрат, и разочарования. Но потому, что и разговор ведется на далекой дистанции, которая скрадывает противоречия предмета и добавляет ему очарования, и потому, что автор в известной степени «шутя» говорит о своей разочарованности и охладелости, авторская ирония в первой главе больше озорна, чем сокрушительна; Пушкин пожалеет, что назвал себя в предисловии к первой главе сатирическим писателем.

Тут выяснится, что известную нерешительность отречений можно наблюдать и в лирике Пушкина. Уже в 1818 году поэт публикует послание «Прелестнице» с самым решительным осуждением героини, а позднее (хотя и с оговорками) расточает похвалы героиням того же типа («Дорида», «Дориде»). Стало быть, «онегинский» автопортрет всего-навсего правдив! Разница между поведением автора и героя обретает психологический характер.

Еще важное обстоятельство: и герой, и автор изображены находящимися в зоне кризиса. И тут сходство рука об руку с различием. Напомню, что начало работы Пушкина над «Евгением Онегиным» состоялось практически одновременно с «Демоном», манифестом периода кризиса. Но Пушкин уже убедился, что поэт не может творить при потере идеала. Поэтому он не отрекается механически от былых духовных ценностей, но каждую подвергает строгому разбору. Мы видели, что чувствительнее всего удар пришелся по кумиру свободы. Кумир любви (в числе других ценностей) Пушкин от нападок Демона уберег. Даже больше! Поэт не меняет образ жизни, оставаясь убежденным холостяком. Соответственно он не ищет подруги жизни, довольствуясь временной близостью, «краденой» любовью. Он пробует одухотворить плотские отношения, хотя они не выходят из круга «науки страсти нежной». Проступает двусмысленность в самом начале описания этого занятия. С легкой иронией поэт перечисляет успехи Онегина в усвоении опыта светской жизни. По инерции ждешь иронии и тогда, когда речь заходит о его главном интересе, а он и заключается в этой самой науке. Но тут нас ждет резкая перемена интонации:

Которую воспел Назон,

За что страдальцем кончил он

Свой век блестящий и мятежный

В Молдавии, в глуши степей,

Вдали Италии своей.

Вот так: «наука», которую заранее хотелось бы назвать бесплодной, вдруг, освященная именем Овидия, предстает достойной воспевания, того, чтобы ей посвящать жизнь, даже рискуя благополучием.

Но тут не будет лишним попутное замечание. Овидию принадлежит лирическая поэма «Наука любви» (современный перевод выполнен М. Л. Гаспаровым). Античный автор прямо объявляет, что пишет «о дозволенном блуде». Пушкин, чуткий к слову, для науки обольщения жалеет громкого слова, пользуется эвфемизмом, но — теплым, и все-таки у него наука не любви, а «страсти нежной».

Известный этюд о ножках в первой главе кончается мотивом разочарования («Но полно прославлять надменных…»); этюд построен по закону антитезы, и решительное «но», ее знак, взгляд на предмет с другой стороны, как и полагается, врывается не мотивированным, не подготовленным, внезапным. Внутренняя разработка темы динамична. Мотиву разочарования отведено полстрофы, тогда как мотиву упоения — четыре строфы (три полных и две половинки). Начало этюда элегично: это воспоминание об утраченных (причина не поясняется) ценностях.

Исчезло счастье юных лет —

Как на лугах ваш легкий след.

И — первый эмоциональный взрыв: уже не в прошедшем времени, в настоящем бурная вспышка страсти.

Дианы грудь, ланиты Флоры

Прелестны, милые друзья!

Однако ножка Терпсихоры

Прелестней чем-то для меня.

Она, пророчествуя взгляду

Неоценимую награду,

Влечет условною красой

Желаний своевольный рой.

Люблю ее, мой друг Эльвина,

Под длинной скатертью столов,

Весной на мураве лугов,

Зимой на чугуне камина,

На зеркальном паркете зал,

У моря на граните скал.

Описание предмета раздвигается вширь. Начало своей конкретностью, избирательностью могло подтолкнуть к поиску адресата, теперь нарочитая обобщенность исключает персонификацию героини (героинь). Встретившееся имя собственное — имя литературное, условное (оно бытовало и в лирике поэта), и можно определить лишь тип героини: это прелестница. Чувство, которое испытывает к ней поэт, названо словом: «Опять тоска, опять любовь!..» Ведь прорвалось сюда и придерживаемое высокое прямое слово! Получается: первая глава «Онегина», рисующая разочарование героя в легковесных увлечениях, в то же время не противостоит, а примыкает к «Кавказскому пленнику» и «Бахчисарайскому фонтану» установкой на одухотворение чувственного.

Финал этюда усугубляет игру временами. Вновь подчеркивается, что речь идет о воспоминании.

Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Стало быть, снова напоминается об утраченных ценностях. Но дело в том, что утрата не гасит, а распаляет огонь страстей.

Нет, никогда средь пылких дней

Кипящей младости моей

Я не желал с таким мученьем

Лобзать уста младых Армид…

<…>

Нет, никогда порыв страстей

Так не терзал души моей!

Далее все-таки будет сказано об «увядшем сердце», только кровь в нем способна зажигаться, выходит, что никакого увядания на деле нет, если кровь кипит, если страсти терзают душу. Герой разочарован в игре страстей («рано чувства в нем остыли…»), поэт принужденно солидаризируется с ним, говорит о своем разочаровании — и сохраняет силу страсти.

Мы пробуем рассмотреть парный портрет автора и героя в концовке первой главы. Отметили и сходство их, и различие. Сличаются не только собственно человеческие качества светских людей, хотя и этому придается значение. Пушкин даже к описанию добавил канву рисунка и попросил брата найти художника для профессионального воспроизведения рисунка, но с условием, чтобы фигуры были размещены «в том же положении» (поэт — лицом к Петропавловской крепости). Картинки к роману были созданы и помещены в «Невском альманахе». Художнику показалось интереснее изобразить поэта в фас, а не в профиль, но разворот позы удостоился едкой эпиграммы портретированного.

В этом сугубо частном и даже фактически «постороннем» эпизоде увидим нечто знаменательное: образ автора-поэта выделяется не только своим содержанием, но и приемом изображения: у него очень много опосредований с миром. Вот и на канве рисунка: для позы героя-персонажа достаточно дружелюбия к партнеру. Для поэта оказался необходимым подтекст, который задает Петропавловская крепость.

Возможно, в несовпадениях между личностью поэта и художественным автопортретом первой главы еще сказываются рецидивы романтической поэзии, активно прибегавшей к маскам поэта. Может быть, поэтому образ поэта еще сохраняет черты то ленивого баловня судьбы, эпикурейца, то элегического воздыхателя, хотя уже обозначился и отход, расставание с этими обликами. Но и при несовпадениях перед нами Пушкин и именно Пушкин, но не обобщенный образ.

Пушкинское лицо угадывается в первой главе не только по автобиографическим приметам. Пожалуй, еще существеннее характерное мироощущение. В одном из зрелых своих стихотворений поэт даст чеканную формулу: «Мне грустно и легко; печаль моя светла…» В этой формуле — квинтэссенция пушкинского отношения к миру.

Мы часто забываем, насколько трудна была жизнь поэта. А забываем потому, что видим Пушкина в его произведениях. А здесь — «мне грустно и легко…» Или как в первой главе «Онегина»: «Я всё грущу: но слез уж нет». И закрадывается невольное ощущение: значит, беды были невелики, если с ними легко удавалось справиться. Как раз наоборот: великим было мужество поэта; именно оно дало ему силу выстоять, не сломаться под тяжестью невероятно трудных жизненных испытаний. Выстраданное мужество подсказывало гордые строки — «печаль моя светла…» Так что у Пушкина и контрастные состояния, веселье и элегическое уныние, умеют контактировать.

Итак, образ автора при наличии доминанты (автобиографической основы и выстраданного оптимизма) подвижен, и амплитуда колебаний весьма значительна. Но удивительно и то, что мерцает оттенками, казалось бы, недвижный текст!

В начале романа, в полном соответствии с состоянием «охлажденного» Онегина («Нет: рано чувства в нем остыли…») поэт показывает «охлажденность» и своего собственного чувства. Доверчивая исповедь Ленского перед Онегиным комментируется автором снисходительно: «Обильный чувствами рассказ, / Давно не новыми для нас». Это состояние выражено и в обобщенном виде: признается неизбежным приход людей «под знамя / Благоразумной тишины»; такие духовные старцы любят слушать «страстей чужих язык мятежный», подобно старым инвалидам, прилежно внимающим «рассказам юных усачей».

Между тем создававший начальные главы романа Пушкин был еще очень молод; в изображении ранней охлажденности поэта есть оттенок бравады или литературной моды, над чем сам поэт подшутит в конце шестой главы:

Ужель и впрямь и в самом деле

Без элегических затей

Весна моих промчалась дней

(Что я шутя твердил доселе)?

В свете последнего признания волей-неволей необходимо переосмыслить меланхолические сетования первой-второй глав. И приходится признать, что никакой шутки, даже намека на шутку в них при первом чтении не воспринимается: внешне разговор ведется основательно, серьезно. Можно сказать больше: никакой шутки и не было в первом автопортрете. Поэт наделил героя преждевременной старостью души, состоянием, которое ему самому было ведомо изнутри.

Но старый текст, вроде бы строго определенный, вдруг начинает менять смысл. Текст, который, казалось бы, неизменен, обретает новые оттенки, получает новую жизнь! При повторном чтении благодаря перекличке деталей обозначается лукавая улыбка там, где она и не предполагалась (где ее первоначально, вероятно, и не было). Читатель мудреет: не всякое слово в художественном тексте надо принимать в его буквальном смысле. Слово емко, многозначно; надо вникать в него, сопоставлять с другими утверждениями, соразмышлять вместе с поэтом. Признаваясь в мистификации, поэт воспитывает в читателе активное отношение к слову. Обнаружение розыгрыша ничуть не умаляет доверия к авторским рассуждениям: просто открывается их многомерность, стереоскопическая объемность. Меланхолия начального портрета не отменяется полностью, она лишь приобретает новый вид и значение. В самой возможности (и необходимости) многократного обращения к деталям текста кроется источник неиссякаемой свежести романа в стихах.

Об «истинном романтизме»

В советские годы в центре внимания теоретиков была проблема творческого метода и литературных направлений; соответственно «Евгений Онегин» рассматривался как произведение, где, наряду с «Горем от ума» Грибоедова, формировались принципы реалистического искусства. Ныне проблема метода отброшена как чуждое наследие. Критика пестрит другими обозначениями: постмодернизм, метамодернизм, мейнстрим, нонфикшен, новая архаика и т. п. Реализм тут не в почете. Но если проблема существует (применительно к классике — вне сомнения), нет надобности от нее отмахиваться. Возвращаясь к ней, совсем не обязательно прибегать к вульгарному социологизму и другим издержкам былого.

Литературный процесс многослоен не только из-за большого числа участников, среди которых встретятся и сторонники контрастных позиций. Творчество поэта-профессионала не вытягивается в линию, где до сих — одно, а далее совсем другое. Параллельно трем (!) главам романа в стихах Пушкин создает романтические поэмы «Бахчисарайский фонтан» и «Цыганы». Соответственно обширное произведение в чем-то совершенно новое, в чем-то перекликается с иными параллельными. Содержательная прямая преемственность романа с поэмой «Кавказский пленник» уже отмечалась.

Пушкин писал брату (январь-февраль 1824 года) о читательском впечатлении одного из тех, кто познакомился с первой главой еще в рукописи: «Не верь Н. Раевскому, который бранит его — он ожидал от меня романтизма, нашел сатиру и цинизм и порядочно не расчухал» (Х, 66). Раевский действительно «порядочно не расчухал», поскольку не увидел в Онегине характерного романтического героя. Но правда и то, что его романтизм уже прикрыт чем-то таким, чему еще и названия нет. Пушкин чувствует эту новизну. Еще не порывая с классическим романтизмом, он вскоре введет новое понятие — «истинный романтизм». А к концу десятилетия поэт поддержит предложенное И. Киреевским понятие — «поэзия действительности». История закрепит для обозначения нового явления термин «реализм».

Онегин несет явные черты романтического сознания, когда поднимает бунт против обыкновенного образа жизни светской молодежи. Таков он и в состоянии духовного кризиса, переживая преждевременную старость души. Романтичен и групповой портрет вместе с автором, когда мы видим героя в белую ночь на невской набережной «с душою, полной сожалений».

Но буквально на третий день пребывания героя в деревне в его мировосприятии происходят значительные перемены. Возникает дополнительный контраст: обычно лоно природы — органичная питательная среда мировосприятия романтиков, здесь же она выявляет антиромантический настрой души героя. Впрочем, онегинский «резкий, охлажденный ум» прокламировался ранее; здесь мы видим его проявление.

Два дня ему казались новы

Уединенные поля,

Прохлада сумрачной дубровы,

Журчанье тихого ручья…

Описание дано как бы из-за плеча Онегина, передано его состояние («ему казались»), но состояние героя изображено слогом автора: это его стилистика, его эпитеты («уединенные», «сумрачной»), его оксюморон (журчанье — «тихого» ручья). И тут же интонация меняется:

На третий роща, холм и поле

Его не занимали боле…

Исчезает стилистически окрашенное слово, появляется «простое и прямое, „голое“ слово»[75]. Повествование отражает онегинский практический склад ума.

Описание онегинской усадьбы в начале второй главы также дается авторским романтизированным взглядом; в первой строфе оно завершается картиной запущенного сада, названного приютом задумчивых дриад. Можно с уверенностью сказать, что сознание Онегина, чисто практическое сознание, воспринимает мир без поэтических украшений; никаких дриад, ни, мягче, их приюта в обретенном саду он, конечно, не находит. Таким образом, одна и та же действительность по-разному воспринимается в зависимости от внутреннего психологического склада героя и автора. М. М. Бахтин указывал на характерные для романа зоны «диалогического контакта» автора с героем: «Автор видит ограниченность и неполноту еще модного онегинского языка-мировоззрения… но в то же время целый ряд существенных мыслей и наблюдений он может выразить только с помощью этого „языка“, несмотря на его историческую обреченность как целого»[76].

Приведенные здесь факты раздвигают зону «диалогического контакта», выявляют и такую возможность, когда онегинский практицизм судится с позиции оставленного (или оставляемого) романтического сознания.

Переход от романтического к реалистическому мировосприятию в сознании Онегина, показанный в конце первой главы, оказывается бесповоротным. Намеченные перемены делают возможной контрастность изображения Онегина в сопоставлении с Ленским, что оговорено особо: «Волна и камень, / Стихи и проза, лед и пламень / Не столь различны меж собой». На фоне Ленского особенно заметны произошедшие с Онегиным метаморфозы. Совсем исчезает романтическая мечтательность, на первый план выходит обозначенный еще в первой главе скептический (трезвый, практический, т. е. антиромантический) склад ума. Стремительно нарастает душевный опыт героя: рядом с Ленским Онегин выглядит и возрастом старше его (хотя — по первому счету — они почти ровесники; Ленскому «без малого» осьмнадцать лет, Онегину, после года светской жизни и затворничества, — девятнадцать). Роль онегинской антитезы романтическому сознанию приобретает исключительное значение.

Возрастание реалистической характерности героя не означает разрыва генетических связей его с романтическими предшественниками. Пушкиным фактически разрабатывается основная ситуация романтической поэмы: герой из цивилизованного мира перед лицом «естественного» человека. Романтическая поэма заостряет противостояние героя и героини, роман в стихах — сглаживает, но общая суть сохраняется. «Инерцию романтических приемов в обрисовке характера главного героя»[77] С. А. Фомичев отмечает в некоторых черновых вариантах исповеди Онегина. В сцене свидания не только в черновом, но и в окончательном виде можно наблюдать не умозрительно косвенное, а непосредственно текстуальное подтверждение сходства Онегина с Пленником.

Онегинская речь индивидуальна, а вместе с тем создается впечатление, будто герой подслушал монолог своего предшественника и пользуется им как конспектом, очень близко, иногда почти буквально повторяя целый ряд его аргументов.

Оба героя уступают пальму духовного первенства женщине:

Пленник

Онегин

Забудь меня: твоей любви,

Напрасны ваши совершенства:

Твоих восторгов я не стою.

Их вовсе недостоин я.

Дублируется признание, что встреча с героинями произошла не вовремя, опоздала: ее исход мог быть иным:

Несчастный друг, зачем не прежде

Скажу без блесток мадригальных:

Явилась ты моим очам,

Нашед мой прежний идеал,

В те дни, как верил я надежде

Я верно б вас одну избрал

И упоительным мечтам!

В подруги дней моих печальных…

Оба героя констатируют омертвение души:

Но поздно: умер я для счастья

Мечтам и годам нет возврата;

Надежды призрак улетел…

Не обновлю души моей…

Следствие тоже одинаково: перед наполненными огнем страсти героинями герои ощущают себя живыми мертвецами, и это ощущение для них мучительно. Есть и разница: Пленник говорит о реально испытываемых чувствах, опыта Онегина достаточно, чтобы прогнозировать нежелательную ситуацию.

Как тяжко мертвыми устами

Поверьте (совесть в том порукой),

Живым лобзаньям отвечать

Супружество нам будет мукой.

И очи, полные слезами,

Улыбкой хладною встречать!

Начнете плакать: ваши слезы

Не тронут сердца моего,

А будут лишь бесить его.

Наконец, оба героя демонстрируют плохое, по крайней мере — одностороннее знание женской души, пророча влюбленным в них женщинам новую любовь и забвение прежней; оба прогноза не сбываются:

Пленник

Онегин

Не долго женскую любовь

Сменит не раз младая дева

Печалит хладная разлука;

Мечтами легкие мечты…

Пройдет любовь, настанет скука,

Красавица полюбит вновь.

Полюбите вы снова…

Прямое сходство ряда моментов в двух исповедях — последний знак генетического родства героев поэмы и романа в стихах. Продолжение параллелей невозможно: исповедь Пленника — кульминационный финал, за которым следует быстрая развязка, и это типично для романтической поэмы. Вопрос: «Что сталось с Пленником потом?» — сугубо умозрительный, это не предмет повествования (в поэме нет опоры и для читательского прогноза). Развитие Онегина продолжается — и идет непроторенными путями. Нет полного совпадения и в основах исповедей. Оба героя отравлены первыми уроками любви-сладострастья. Но Пленник не может вырваться из тесных рамок этого опыта, воспоминаниями героя повелевает «тайный призрак» — и добивает его душу окончательно. Тяжким оказывается груз первого опыта и для Онегина, но герой предстает более жизнестойким, его душа не очерствела окончательно, не потеряла способности к возрождению. Исповедь Пленника сбивчива и мало объясняет импульсы его поведения. Исповедь Онегина психологически мотивирована. Кроме того, сам внутренний мир Онегина неизмеримо более широк, кроме интересов любви он вбирает в себя и иные ценности.

Зато Пушкин уже в первой главе делает попытку обрисовать характер сложный, неоднозначный. И если романтическая «загадочность» является компонентом этого характера, то для изображения Онегина (в отличие от романтического Пленника) это не доминанта. Сопоставим две сцены, в романе находящиеся в близком соседстве. Вот Онегин вместе с поэтом погружен в воспоминания: оба «чувствительны». Вскоре герой попадет в деревню и отнесется к ней весьма прозаически. Все-таки есть основание воспринимать данную подвижку не столько как противоречие, сколько как пусть еще не вполне органично явленное многообразие души, что можно рассматривать как важный аванс именно реалистического изображения героя. Такая тенденция в последующем повествовании будет крепнуть, что и позволяет воспринимать роман флагманом реализма.

Для понимания Онегина становится важным не столько событийный ряд его жизни, сколько содержание его внутреннего мира; возникает необходимость продолжить установление этапов его духовной эволюции.

На переходе к «деревенским» главам «Евгения Онегина» весьма существенно изменяется сама повествовательная манера Пушкина. Меняется художественное пространство. В первой главе оно постоянно ограничено — сетками городских улиц и набережных, интерьерами кабинета, ресторана, театра, дворцовых зал. Теперь пространство раздвигается безмерно: пред нашими глазами раздолье лесов, полей и дорог. Меняется сам ракурс восприятия. Раньше мы постоянно видели крупным планом героя и то, что его окружает. Конечно, и тогда точка зрения была подвижной. «Онегин полетел к театру…» Хоть герой движется стремительно, но мысль поэта вообще неудержима. Пока Онегин доберется («долетит»!) до театра, мы вместе с поэтом уже оказываемся там и до появления героя успеваем выслушать взволнованный авторский монолог о театре, и погрузиться в атмосферу ожидания театрального действа, и увидеть волшебный танец Истоминой. Лишь после этого явится (долетит) Онегин: мы будем наблюдать героя и вместе с тем то, что только что видели глазами поэта, продолжаем видеть — глазами героя. «Сопереживательный» ракурс не исчезнет в «деревенских» главах, но он потеснится в масштабах своего применения, уступая место контрастному, «эпическому» ракурсу восприятия.

Обращение к широкому, раздольному пространству вносит коррективы в движение времени. Летят годы и в первой главе: на наших глазах резвый и милый ребенок превращается в юношу, начинающего самостоятельную светскую жизнь, заканчиваются жизненные пути его отца и дяди. Но ход лет фактически не заметен; для движения времени первой главы более существен суточный звон онегинского брегета. Понятно, что дней, подобных описанному, было много, и все-таки удельный вес одного дня онегинской жизни в первой главе исключителен. В «деревенских» главах продолжает развертываться последовательное повествовательное время, синхронизированное с естественным хронологическим актом жизни героев, но счет времени разнообразнее. Поэт не отказывается от суточного измерения, поскольку оно входит в естественный цикл (причем не упускает случая поиронизировать над брегетом).

Люблю я час

Определять обедом, чаем

И ужином. Мы время знаем

В деревне без больших сует:

Желудок — верный наш брегет…

Но поступательный ход времени здесь ощутимее. Суточный ритм органично переходит в ритм времен года. Полет времени воспринимается стремительным. В сущности, при описании быта Лариных дается описание их дня, в параллель описанию дня Онегина, но сходство практически незаметно, важнее становится различие: ларинские дни нечувствительно мелькают, и акцент переносится именно на динамику и повторяемость. Чай, ужин, сон; потужить, позлословить, посмеяться с соседями; блины на масленице, посты, ежедневный квас, качели, хоровод, молебен; вся жизнь, как размеренные качели.

Но повествование регулярно отмечает завихрения циклического времени, где счет отнюдь не на сутки и даже не на года:

Увы! на жизненных браздах

Мгновенной жатвой поколенья,

По тайной воле провиденья,

Восходят, зреют и падут;

Другие им вослед идут…

С какой космической высоты надо обозревать происходящее, чтобы мгновениям уподоблялись жизни поколений!

Вторая глава раздвигает круг героев: в повествование входят Ленский и Ларины, в том числе Татьяна. «Линия Онегина отделяется от линии автора-поэта, возрастает роль эпического начала произведения»[78]. Образ Онегина оттесняется и новыми героями: в плане-оглавлении (1830) вторая глава названа (в честь Ленского) «Поэт», третья (в честь Татьяны) — «Барышня».

Примечательное явление: Ленский и Татьяна — герои с характерным романтическим мировосприятием. Не очередной ли парадокс: для реалистического произведения — не слишком ли много романтиков? Но, во-первых, реалистическому изображению подвластно все, что встречается в жизни, а романтический стиль поведения знаков не только для литературных героев, он бытует в жизни, во-вторых, романтики не на одно лицо, каждый индивидуален.

К слову, отметим такую деталь. Когда на возвратном пути после визита к Лариным Онегин, обмолвившись, спросил: «Скажи: которая Татьяна?» (надо было спросить, которая Ольга или, в своей стилистике, Филлида: он же ее ездил посмотреть), Ленский озадачен: «Да та…» Тут смысл: нашел о ком спрашивать. Это значит, что Татьяна в его сознании не живет, он ее совсем не замечает. А Татьяна в сознании своем жениха сестры уже полагает братом. Ладно, спишем на любовь: влюбленный возле своей Оленьки в упор никого не видит. Все равно: просто Татьяна душой добрее.

А почему бы Ленскому не дружить с Татьяной: пусть они не успели породниться, но ведь они — «родня» душой, оба — романтики!

Дружба не состоялась, наверное, потому, что сам романтизм разнообразен, многогранен (иначе зачем бы Пушкину понадобилось удваивать тип романтика?).

И Ленский и Татьяна — оба книжники. Конечно, Ленский ориентирован на немецкую философскую литературу (он «с душою прямо геттингенской» и «поклонник Канта»), а Татьяна — на французские сентиментальные книги; эту-то разницу, признавая ее, можно не преувеличивать; в конце концов, и Ленский читает Ольге вслух нравоучительные романы, вероятно, те же самые, которые читаны Татьяной.

Главное различие — в соотнесенности чтения и жизни. Книжный мир Ленского с жизнью сопрягается плохо. Этот мир чист, возвышен, благороден, что и рождает читательскую симпатию к герою. Но каждый раз, как только этот мир соприкасается с жизнью, герой попадает в комическое положение.

Другое дело — Татьяна. Сильный ум Татьяны осознает опасность отрыва мечты от реальности, вследствие чего Татьяна остается хозяйкой положения. Народная основа характера героини, которую нет основания идеализировать, тем не менее обнаруживает свои достоинства и несомненное преимущество в сравнении с отвлеченно-книжной мечтательностью Ленского.

Метафора: Ленский и Татьяна — брат и сестра — в глазах Татьяны содержит истину. Однако в конечном счете обнаружится: эти брат и сестра по духу — не родные.

Ленский

В системе образов «Евгения Онегина» главенствующее положение занимает образ автора: духовная эволюция Пушкина предопределяет принципиальные основы содержания романа. В центре внимания поэта — четверо главных героев, связанных любовными, дружескими, семейными отношениями. Герои первого плана — Онегин и Татьяна. Образы Ленского и Ольги занимают явно аккомпанирующее положение и прежде всего выполняют сопоставительную функцию, давая выразительное боковое освещение при изображении главных героев. Вместе с тем в них вложено особое, собственное содержание, не заменимое ничем: это необходимое добавление в широко развернутую панораму жизни в пушкинском романе.

Да, есть в романе и такой парадокс: идейные разговоры с главным героем ведет не столько автор, сколько юноша Ленский. Но этот парадокс может найти своеобразное обоснование. У автора для подобных целей есть другой «партнер» — читатель, и автор отнюдь не упускает своей возможности. Ленский тянется к Онегину, потому что тот единственный, кто «в пустыне» «мог оценить его дары». У автора и Онегина подчеркнута внутренняя близость и сосредоточенность на одном, общем состоянии, только времени на общение им выделено немного. Онегин и Ленский во всем «различны меж собой», широко и показано это «все».

Характеристика Ленского по контрасту «дорисовывает» Онегина; Ленский — второй по значению из мужских (вымышленных) образов романа. Художественная структура изображения этого героя состоит, в общем виде, из двукратных авторских характеристик (при первом представлении героя и при расставании с ним) и — между ними — непосредственного изображения с дополнительным авторским комментарием к нему.

Пушкин колебался в определениях Ленского; варианты характеристик подробно изучены пушкиноведами; основной тенденцией отброшенных вариантов было «укрупнение», приподымание героя: «Крикун, мятежник и поэт» (вариант строфы VI второй главы); Ленский мог быть «повешен, как Рылеев» (опущенная XXXVIII строфа шестой главы); исследователи указывают на цензурный характер ослаблений печатного текста. Однако нет надобности всюду видеть жупел цензуры; изменения могли носить чисто эстетический характер перехода от излишней конкретности к большей обобщенности.

Известные авторские колебания в оценках Ленского получают неожиданное обоснование тем обстоятельством, что сама натура героя крайне неустойчива: это определенность неопределенного.

С максимальным насыщением эта особенность натуры Ленского раскрывается в авторском размышлении о гипотетической судьбе героя:

Быть может, он для блага мира

Иль хоть для славы был рожден…

……………………………

А может быть и то: поэта

Обыкновенный ждал удел.

Кажется просто невероятным, чтобы были возможными столь полярные варианты. Правда, говорят, что от великого до смешного всего лишь один шаг; но здесь великое и смешное предстают резкой альтернативой. При всей контрастности несовместимых вариантов они годятся для выбора оба.

Психологическая определенность Ленского удивительно своеобразна и интересна. Ленский — впечатлительный человек. Он «рощи полюбил густые», он растроган у могилы Дмитрия Ларина, он с отрочества «Ольгою плененный». Однако внешний мир, оказывающий столь ощутимое воздействие на Ленского, преобразуется в его сознании до полной неузнаваемости. Луна (круглая и глупая на глупом небосклоне, в восприятии Онегина) превращается в «небесную лампаду», «простой и добрый барин» Ларин именуется цитатой из Гамлета «Poor Yorick», заурядная Ольга становится «девой красоты». Он с ранних лет любит и «был любим… по крайней мере / Так думал он, и был счастлив»; он поэт и «пел любовь, любви послушный»; «Что ни заметит, ни услышит / Об Ольге, он про то и пишет…» Но Ленский пишет не мадригалы, не идиллии, из-под его пера «текут элегии рекой». Пушкин явно льстит своему герою, удостоверяя, что они «полны истины живой…» Реальный мир в стихах Ленского преобразуется, как и в самом сознании:

Он пел разлуку и печаль,

И нечто, и туманну даль,

И романтические розы;

<…>

Он пел поблеклый жизни цвет,

Без малого в осьмнадцать лет.

Тут только одно совпадение: Ленский романтик в жизни и романтик в творчестве; романтическая условность одинаково свойственна Ленскому — поэту и человеку. Белинский писал о Ленском: «Действительность на него не имела влияния: его радости и печали были созданием его фантазии» (VII, 470).

Вместе с образом Ленского, поэта-романтика, входит в роман тема романтизма. Пушкин неоднократно дает оценку его стихам, говорит об их содержании и жанрах. Предсмертная элегия Ленского воспроизведена на страницах романа.

Совершенно неожиданным выглядит замечание поэта, что он в стихах Ленского романтизма «нимало» (!) не видит. Как раз есть все основания воспринимать элегию Ленского как характернейшее романтическое произведение. Создается впечатление, что Пушкин не желает компрометировать само понятие «романтизм». В таком предположении есть резон: «Романтизма Пушкин здесь (в элегии Ленского. — Ю. Н.) не видел потому, что он хотел называть романтизмом (истинным романтизмом) манеру и метод „Бориса Годунова“»[79], — отмечает Г. А. Гуковский.

Ленский писал «темно и вяло». По мысли Пушкина, не романтизм таков, вернее — истинный романтизм не таков. Однако присмотримся к «процитированной» Пушкиным элегии Ленского. Можно, не без удивления, обнаружить, что стилистика элегии вовсе не чужда стилю пушкинской речи в романе. В элегии: «бдения и сна / Приходит час определенный…» В авторской речи: «Пробили Часы урочные…» Продолжим параллельное цитирование. «А я — быть может, я гробницы / Сойду в таинственную сень…» — «завтра Ленский и Евгений / Заспорят о могильной сени…»; «Придешь ли, дева красоты, / Слезу пролить над ранней урной…» — «Бывало, ранний ветерок / Над этой урною смиренной / Качал таинственный венок»; «И память юного поэта / Поглотит медленная Лета, / Забудет мир меня…» — «Или над Летой усыпленный / Поэт, бесчувствием блаженный, / Уж не смущается ничем, / И мир ему закрыт и нем?..»

Здесь подчеркнуты буквальные совпадения слов и выражений в речи героя-поэта и автора-поэта. Но можно обильно цитировать пушкинский текст, где нет буквального тождества, но есть полная внутренняя близость со стилем элегии Ленского. Только один пример из массы аналогичных:

Его страдальческая тень,

Быть может, унесла с собою

Святую тайну, и для нас

Погиб животворящий глас,

И за могильною чертою

К ней не домчится гимн времен,

Благословение племен.

Здесь обильны аналогичные стилю Ленского «искусственные, условно-поэтические слова и обороты»[80]. Впрочем, почему именно стилю Ленского? Он ничем особенно не оригинален; это общий стиль романтиков. Почему же он так щедро использован в стиле самого Пушкина, автора реалистического романа?

Вероятно потому, что романтизм и его стиль — вовсе не чуждое Пушкину явление. И в особенности стиль. Романтизм терял свою былую притягательность в глазах Пушкина не сразу, а постепенно. Прежде всего утратили свою ценность принципы оценочной функции метода с субъективистским противопоставлением идеала грубой действительности. Следом претерпела изменение познавательная функция метода: избранное и исключительное уступили место обыкновенному и повседневному. Дольше всего в поэтическом обиходе Пушкина оставался изысканный стиль романтиков, «жреческий» язык для особо посвященных, с обилием эмблем, дающих предмету перифрастическое описание, лишь намекающих на предмет, указывающих на него. Такой стиль, приподымающий предмет, отвечал развитому чувству изящного в поэте. Высокая патетика перифрастических сочетаний вполне гармонирует со скорбным пафосом рассуждений автора по поводу безвременной гибели героя, использование романтического стиля становится возможным и эффективным.

Однако не в том только суть дела, что внешний мир весьма существенно трансформируется в сознании Ленского, но и в том, что сама эта трансформация подвижна и неустойчива. Он с детских лет знает Ольгу, но вот она не догадывается отказать настойчивым танцевальным приглашениям Онегина — и прежнее «знание» опрокидывается:

Возможно ль? Чуть лишь из пеленок,

Кокетка, ветреный ребенок!

Уж хитрость ведает она,

Уж изменять научена!

Новая встреча — и новая метаморфоза:

Исчезла ревность и досада

Пред этой ясностию взгляда,

Пред этой нежной простотой,

Пред этой резвою душой!..

Однако, простив Ольгу, Ленский и не думает вернуть доброе отношение к приятелю. Перифразы Ленского в его раздумьях об Онегине («развратитель», «червь презренный, ядовитый») и об Ольге («лилеи стебелек», «двухутренний цветок») настолько манерны и далеки от жизни, что «переводятся» на язык жизни автором:

Всё это значило, друзья:

С приятелем стреляюсь я.

Просто фантастично, чтобы «кокетка, ветреный ребенок» и «двухутренний цветок» могли идти совсем рядом, а ничего, идут; самые резкие шарахания Ленского психологически мотивированы, психологически достоверны. Но вдруг в новом свете мы начинаем воспринимать начальную характеристику, данную автором из-за плеча Онегина: «ум, еще в сужденьях зыбкой»: обнаруживается ее весомость. Неустойчивость жизненной позиции Ленского превращает его в весьма ненадежного партнера: он слишком податлив на неуправляемые эмоции. И — очередной парадокс: зыбкость Ленского (не только в суждениях, но и в поведении) сочетается если не с упорством, то с упрямством. «Вечно вдохновенный взор» — одна из форм такого упрямства, но не единственная.

Конечно, Онегин не встретил Ленского «ясностию взгляда»: «Враги стоят, потупя взор». Он не сделал никаких попыток принести свои извинения. Но и Ленский не потребовал от Онегина, как-никак приятеля, никаких объяснений — ни перед вызовом, ни перед выстрелом. Почему-то боязнь общественного мнения вменяется в вину одному Онегину. Автор объективнее; горестный обобщенный упрек: «Но дико светская вражда / Боится ложного стыда», — адресован обоим бывшим приятелям. Горячность Ленского, его неумение воспринимать вещи в их реальном значении, легкое смещение из одной крайности в другую, а также и упорство в светских предрассудках — немалые предпосылки разыгравшейся трагедии.

Трагический финал судьбы Ленского питает, активирует чисто человеческое соучастие. С другой стороны, примечательно свидетельство Вяземского: «Когда Пушкин читал еще не изданную тогда главу поэмы своей, при стихе:

Друзья мои, вам жаль поэта —

один из приятелей его оказал: „Вовсе не жаль!“ — „Как так?“ — спросил Пушкин. — „А потому, — отвечал приятель, — что ты сам вывел Ленского более смешным, чем привлекательным. В портрете его, тобою нарисованном, встречаются черты и оттенки карикатуры“. Пушкин добродушно засмеялся, и смех его был, по-видимому, выражением согласия на сделанное замечание»[81].

В связи с изображением Ленского следует вернуться к изображению Онегина: изображение героев во взаимосвязях — принцип пушкинского повествования.

Прелюдией к исходу дружбы Онегина и Ленского служит горестное авторское замечание: «Так люди (первый каюсь я) / От делать нечего друзья». Признавая высокий авторитет пушкинского слова, но опасаясь скрытой иронии (над читателем), проверим истинность этого замечания. Так ли уж «от делать нечего» сближаются герои романа? Нет ли тут более основательных причин? Как-никак, между героями много общего. Онегин отваживает от себя соседей, и Ленскому «господ соседственных селений» «не нравились пиры». Ленский тотчас выделяет Онегина как человека, который «в пустыне» один «мог оценить его дары», и Онегин в своей жизни анахорета делает исключение для Ленского. Оба они, люди широко образованные и идейные, представляют прямой контраст окружающему «соседству». Уже в одном этом — объективное условие их естественного сближения.

Однако трагедия этой дружбы заранее предопределена, только вряд ли бессодержательностью отношений, которая вытекала бы из замечания «от делать нечего друзья»: все-таки есть в этом замечании оттенок иронии над читателем, все-таки есть в нем оттенок сквозного для романа стремления не афишировать истинно высокое и смягчить впечатление от последующей строфы с перечнем важнейших тем идейных разговоров новых приятелей. Трагедия дружбы — в чрезмерной разности героев.

Сперва взаимной разнотой

Они друг другу были скучны;

Потом понравились; потом

Съезжались каждый день верхом,

И скоро стали неразлучны.

Дружба новых приятелей полностью держится на снисходительности Онегина. Пушкину понадобилось даже внести определенные поправки к портрету «охлажденного» Онегина первой главы («Сноснее многих был Евгений…»). В этой поправке нет противоречия. Просто открываются новые грани бесконечно богатой натуры, обнажаются скрытые, доселе дремавшие силы.

Пока «ум, еще в сужденьях зыбкой, / И вечно вдохновенный взор» были новы для Онегина, он мог быть снисходительным и удерживать «охладительное слово»; вряд ли это могло продолжаться бесконечно. Онегин и так уж встает над эгоистическим складом своей натуры, что тоже не могло продолжаться долго, и на страницах романа мы видим, как Онегин срывается — дважды.

В первый раз он не прячет «охладительное слово», когда друзья возвращаются от Лариных. Онегин раздражен, казалось бы, посторонним, совсем пустяковым обстоятельством: боится — «брусничная вода / Мне не наделала б вреда». Думая о себе, он вовсе не думает о друге и нисколько не щадит его чувств, весьма неделикатно отзываясь об Ольге.

В чертах у Ольги жизни нет.

Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне:

Кругла, красна лицом она,

Как эта глупая луна

На этом глупом небосклоне.

Если разобраться, Онегин в раздражении допускает явный перехлест. В том нет жизни, кто в ней разочарован. Это не про Ольгу, которая «всегда как утро весела». Она из тех, про которых говорится в народной приговорке — кто с выраженьем на лице, хотя всего-то выражает на лице, что сидит он на крыльце.

Второй раз Онегин прямым образом сердит на Ленского за его намеренный или по небрежности обман: Ленский заверил друга, что на именинах будут только свои, а там оказался целый уездный съезд.

Можно с уверенностью сказать, что Онегин никак не предполагал всех последствий своего поступка, когда взялся дразнить Ленского. И именно в этом его главная вина. «Не по злобе, а по небрежности погубил Ленского Онегин»[82].

Непреднамеренность творимого зла и обнажает со всей беспощадной наглядностью черствость души, неумение и нежелание думать за других и о других. Здесь Онегину явно не хватает умения сказать «охладительное слово» себе самому. Эгоизм одного, нерассудительность другого — и бывшие друзья встали у роковой черты.

Дружба Онегина и Ленского не бессодержательна, не покрывается авторской формулой «от делать нечего», но она внутренне конфликтна по причине «взаимной разноты» приятелей. Она держится до поры на односторонних уступках Онегина. «Вечно вдохновенный взор» Ленского — признак отнюдь не меньшего эгоизма с его стороны. Авторская же формула «от делать нечего друзья» вдруг получает неожиданный вес как раз потому, что у героев при наличии общих разговоров не обнаруживается общего дела.

Ленский вызывает двойственное авторское отношение. В герое немало возрастного и, так сказать, профессионального, что представляет для Пушкина пройденный им этап. Отсюда и чувство превосходства, но и чувство сожаления, ибо закономерное движение вперед не означает только накоплений и обретений, но и связано с неизбежными утратами; удовлетворение приобретенным преобладает, но и сожаление временами вспыхивает и обостряется.

Разнится и отношение к герою среди исследователей. В глазах В. А. Кошелева Ленский — прежде всего поэт, причем автор находится под влиянием раннего варианта рукописи. Соответственно усиливается вина Онегина, посмевшего поднять руку на поэта… Даже в своем итоговом замечании исследователь сохраняет оптимизм: «Ленский ведь еще ребенок — а из каждого ребенка всегда что-нибудь получается»[83].

Отношения Онегина с Ленским иначе рассмотрел М. О. Гершензон. Исследователь допускает ряд преувеличений, например, ставя Ленского на одну доску с сельскими обывателями-помещиками и даже ниже их, считая, что «Ленский хуже их», «труп, как они, но подрумяненный молодостью, поэзией, геттингенством»[84], иначе говоря, воспринимая реальностью то, что Пушкиным изображается лишь как один из гипотетических вариантов судьбы Ленского. Тем не менее М. О. Гершензон проницательно улавливает, как подспудно, интуитивно накапливается неприятие Ленского и со стороны Онегина, и со стороны Татьяны. Автор по праву подчеркивает, что сон Татьяны носит пророческий характер, и восклицает: «Как странно: их (главных героев. — Ю. Н.) счастье спугнуло появление Ольги и Ленского» (с. 108). Развивая эту мысль (правда, уже на предельном заострении), исследователь полагает, что Онегин «непременно соединился бы» с Татьяной, «если бы ему не предстоял в эти дни пугающий пример, карикатура того же соединения: пошлый роман Ленского с Ольгой» (с. 108). И в «мальчишеской выходке» Онегина против Ленского М. О. Гершензон усматривает «глубокие корни», почему «дело сразу приняло такой серьезный оборот. Иначе Онегин не допустил бы дуэли, он, как взрослый, успокоил бы обиженного ребенка; и, даже допустив дуэль, он обратил бы ее в шутку. Но чувство темное, сильное, злое направляло его руку…» (с. 107).

Вероятно, рассуждения М. О. Гершензона следовало бы освободить от преувеличений, но большая доля истины в них, несомненно, содержится.

Вслед за Ленским и в связи с ним входит в повествование Ольга. Ольга исчерпывающе определена автором в одной строфе, посвященной ее портрету, портрету внешнему и психологическому одновременно; несколько дополнительных штрихов дорисовывают этот портрет, сам по себе настолько ясный, что не возникает желания комментировать его.

В связи с Ольгой возникает и еще одна проблема, которая не является проблемой пушкинского романа, но возникает объективно, если продумывать следствия изображенных в романе фактов.

Таково уж универсальное свойство романа — панорамы русской жизни: многое из того, что здесь лишь намечено, может развернуться в самостоятельное исследование жизни. Что было бы, если бы Татьяна ответила Онегину «да», — разве это не одна из тем «Анны Карениной» Толстого? Строфа («А может быть и то: поэта / Обыкновенный ждал удел») о варианте судьбы Ленского — разве это не зерно «Обыкновенной истории» Гончарова? Названные произведения — именно самостоятельные исследования жизни, со своей проблематикой и своими героями; берется лишь самый факт, что создание Пушкина проходило через творческое сознание и Гончарова и Толстого.

Проблема, которая имеется в виду, не поставлена и в последующем развитии литературы: это тема ответственности избранницы поэта, а может быть, и ответственности поэта за свой выбор. Эта тема не возникала в пору работы над романом в личном плане перед холостым тогда Пушкиным; она еще не подкреплялась и иным жизненным опытом, в частности Дельвига, неудачная женитьба которого сыграла роковую роль в преждевременной кончине поэта.

В романе отмечено, что любовь Ленского, благодаря к тому же легкой податливости юного поэта на внушение и самовнушение, оказывает прямое влияние на его творчество:

Поклонник славы и свободы,

В волненье бурных дум своих,

Владимир и писал бы оды,

Да Ольга не читала их.

Зато, вероятно, в ином случае, когда Ленский «Что ни заметит, ни услышит / Об Ольге, он про то и пишет», он рассчитывает на определенную благосклонность своей героини. Впрочем, автор не солидарен разделять даже такую скромную идиллию:

Случалось ли поэтам слезным

Читать в глаза своим любезным

Свои творенья? Говорят,

Что в мире выше нет наград.

И впрямь, блажен любовник скромный,

Читающий мечты свои

Предмету песен и любви,

Красавице приятно-томной!

Блажен… хоть, может быть, она

Совсем иным развлечена.

Отчетлива ирония в адрес вдохновенного Ленского, не лучшим образом распоряжающегося своим поэтическим даром.

Откуда возникает такое устойчивое ощущение, что в гипотетической судьбе Ленского более вероятным был бы второй, «обыкновенный» вариант? Наверное, к тому много причин, но одна из них — что рядом с Ленским Ольга. Ольга… но о ней распространяться нет надобности; пусть она дарит себе на здоровье счастье своему улану и сама будет счастлива… сколько может. Ее портрет очень мил, но автору он надоел безмерно; и право же, юной деве невдомек, что поэтический дар жениха годится не только для того, чтобы заполнять листки ее альбома. На редкость однотонная Ольга («Всегда скромна, всегда послушна[85], / Всегда как утро весела…») ко всему прочему пользуется негласно присвоенным правом повелевать своим женихом; останься она с Ленским, она бы помогла «охладеть» пылу его души. Опять-таки это не означает, что Ленскому, женись он на Ольге, был бы заказан героический путь, но он непременно означал бы конфликтную ситуацию в семье; и в этом случае, признавая возможность такого пути, приходится счесть его менее вероятным. И, несомненно, иным было бы наше ощущение гипотетической судьбы Ленского, если бы с ним была другая подруга, допустим, условно говоря, Татьяна.

И все-таки разговор о Ленском хотелось бы закончить не на этой минорной ноте. Образ Ленского — важный этап в развитии и становлении пушкинского гуманизма.

Пушкин формировался в атмосфере бесконечных войн, в которых дворянин, по понятиям чести, должен был смело участвовать. Смерть на поле брани воспринималась почетной, ее безвременность лишалась оттенка трагичности. Пушкин — свидетель революционных потрясений: неизбежное кровопролитие не смущает поэта и воспринимается естественным. Пушкин приемлет индивидуальный террор («Кинжал»). Предельно заострены строки «Вольности»:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Для осознания самоценности человеческой жизни время еще не пришло, до идей Достоевского о невозможности строить светлое здание на трупе хотя бы одного ребенка еще далеко.

Определенные изменения в миропонимании Пушкина происходят в связи с событиями 14 декабря. Здесь гибель и страдания людей предстают ужасными, лишенными романтического ореола.

Пушкин не теряет мужества («В надежде славы и добра / Гляжу вперед я без боязни»), он в высокой степени обладает умением воспринимать явления в их диалектической противоречивости. Однако важно выделить новые элементы в сознании Пушкина. Совершенно замечательно, что роман в стихах тоже отразил мировоззренческие перемены в душе поэта.

Ю. Н. Чумаков[86] обратил внимание, что в «Евгении Онегине» упоминается о множестве смертей, причем и совсем краткие и более развернутые сообщения даются будничным тоном, не вызывая никаких эмоций. Таковы все сообщения, кроме одного: исключение представляет описание смерти Ленского.

Действительно, наблюдается парадокс. Проходит перед нами юный герой — и неуклонно за симпатией к нему тенью следует ирония. Но звучит роковой выстрел — и тон повествования меняется. Изображение смерти юного поэта дано развернуто и обретает пафос реквиема.

Нельзя пройти мимо такого обстоятельства. Шестая глава создавалась в 1826 году. Это горький год, год следствия, а потом и расправы над декабристами, год томительного ожидания Пушкиным решения собственной участи. Не потому ли трагические тона шестой главы — это не только конкретика судьбы персонажа, но мировоззренческая акция самого автора? Шестая глава с эпиграфом (по-итальянски): «Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не трудно. Петр.» (сокращенное слово — Петрарка, автор цитируемых строк; а может, вместе с тем, и намек: Петроград?[87]) вписывается в большой и сложный процесс, в итоге которого Пушкин получает право поставить себе в заслугу деяние — «милость к падшим призывал» (в более широком варианте — «милосердие воспел»).

Татьяна

Представление сестер Пушкин начинает с портретов, и кажется, что эти портреты контрастны: Ольга — красавица, а Татьяна внешне не очень привлекательна, ее красота не внешняя, а внутренняя, духовная. Это ошибочное впечатление. Что портреты сестер противопоставлены — факт очевидный, но в характере этого противопоставления надо разобраться.

Приведу важный фрагмент, который может быть прочитан по-разному, в зависимости от того, как расставить логические ударения.

Прочитаем так:

Итак, она звалась Татьяной.

Ни красотой сестры своей,

Ни прелестью ее румяной

Не привлекла б она очей.

Вот и аргумент, что Ольга — красавица, а Татьяна не очень.

Прочитаем иначе:

Итак, она звалась Татьяной.

Ни красотой сестры своей,

Ни прелестью ее румяной

Не привлекла б она очей.

Стало быть, Татьяна внешне красива, но по-своему[88].

Равноправны ли эти прочтения? Ну, если читатель своеволен и прихоть свою возводит в принцип, то ему аргументы не указ; если же стремиться сообразовать свое впечатление с пушкинским, то единственно верным надо признать второе. Красота Ольги и Татьяны разная, и красота Татьяны — выше.

Красота Ольги очевидная, но она — кукольная и тотчас скомпрометирована поэтом:

…но любой роман

Возьмите и найдете верно

Ее портрет: он очень мил,

Я прежде сам его любил,

Но надоел он мне безмерно.

Красота Татьяны явная, хотя поэт избегает демонстративных заявлений. Сразу же выделена духовная незаурядность героини, и она создает ореол, который окружает и портретные, внешние черты. Но накапливаются детали. В ночи, отданной письму, «Сорочка легкая спустилась / С ее прелестного плеча…» И еще:

Задумавшись, моя душа

Прелестным пальчиком писала

На отуманенном стекле

Заветный вензель О да Е.

Правда, это детали тоже неоднозначного толкования. Есть принцип: если женщину нельзя назвать красавицей, умей выделить и похвалить в ней хоть что-нибудь красивое. Может, и тут подобное — вот плечико, пальчик… Но нет. Отдельные штрихи портрета Татьяны Я. М. Смоленский попытался собрать воедино — получилось «не так уж мало»: «Перед нами бледноликая тоненькая (в VII главе московские девицы ее находят… „бледной и худой“), скорее девочка, чем девушка, с темными („темнеющими“) печальными очами и диковато-грациозными („лань лесная“) движениями. Томная головка („головушка“) склоняется к прелестному плечу; лицо отражает малейшие движения души (страх, радость, смущение, усталость и т. д.), тонкие (дрожащие при волнении) руки с прелестными пальчиками; милые маленькие ножки… Со всем этим обликом гармонирует нежный („нежней свирельного напева“) голосок» (с. 89–90).

Этого действительно «не так уж мало», но Пушкин, хотя и проявляя сдержанность, не обходит и обозначения целого. Предваряя изложение письма, поэт, проговариваясь, называет свою героиню «красавицей моей». «Младые грации Москвы» рассматривают Татьяну очень придирчиво, обнаруживая и какие-то (устранимые) недостатки, но в целом находят ее «очень недурной». Наконец, итоговое представление героини. Правда, оно предваряется оговоркой: «Никто б не мог ее прекрасной / Назвать…» Однако далее следует такая сценка:

Беспечной прелестью мила,

Она сидела у стола

С блестящей Ниной Воронскою,

Сей Клеопатрою Невы;

И верно б согласились вы,

Что Нина мраморной красою

Затмить соседку не могла,

Хоть ослепительна была.

«Клеопатру Невы» духовностью не возьмешь: потребно и внешнее обаяние. Оговорки, которые все-таки сопровождают портрет Татьяны, нуждаются в точной оценке. Красота хоть Ольги, хоть Нины Воронской типовая. Красота Татьяны индивидуальна, и она незаурядна, как и в целом личность героини. На первый план поэт выдвигает духовный облик героини.

В галерее пушкинских женских образов образу Татьяны принадлежит особое, исключительное место. В поэзии Пушкина противоборствуют два типа героинь: «прелестница», «вакханка», «демоница» — и «несравненная», «смиренница», Мадона. Это противостояние обозначилось рано, еще с Лицея. Когда Пушкин вышел «на свободу», на первый план выходит образ «прелестницы». Образ «несравненной» не развенчан, но оказался отодвинутым в запасники памяти. Образ «прелестницы» вызывает к себе двойственное отношение: то манит к себе, то резко разочаровывает.

Своеобразная кульминация этого противостояния — поэма «Бахчисарайский фонтан». Вроде бы здесь в противостоянии героинь победу над прелестницей одерживает смиренница. Однако победа Марии, даже невольная, показана умозрительно, тогда как сердечное тепло поэта отдано побежденной, Зареме. Доказательство находим на страницах «Евгения Онегина». В публикуемых «Отрывках из путешествия Онегина» поэт, с сожалением утраты, вспоминает свою молодость:

Таков ли был я, расцветая?

Скажи, фонтан Бахчисарая!

Такие ль мысли мне на ум

Навел твой бесконечный шум,

Когда безмолвно пред тобою

Зарему я воображал…

В последней строке ритмически укладывалось бы имя Марии, а по смыслу было бы уместно именно оно, но поэт отдал дань сердца прелестнице.

Есть еще выразительный симптом. Поэма «Бахчисарайский фонтан» закончена Пушкиным осенью 1823 года, об отсылке рукописи Пушкин сообщает Вяземскому 4 ноября. Поэт возвращается к работе над уже начатым романом в стихах, именно в ноябре пишутся строфы, посвященные Ольге. И — неожиданность: портрет Ольги строится на тех же деталях, что перед тем портрет Марии, и тут же иронически понижается. Но ирония в адрес Ольги рикошетом достает и Марию!

Портрет Ольги «мил», но «надоел» поэту, потому что заемен, литературен. Только ответ получается слишком простым, неадекватным. Много позже, в 1828 году, поэт пишет «Полтаву»: здесь портрет героини сплошь на романтических штампах, но они поданы без тени иронии. С другой стороны, если поэт ироничен к литературности портрета Ольги, почему же он те же краски использовал в портрете Марии (в «Фонтане»), а не поискал оригинальных? Как знать! Возможно, дело в том, что образ смиренницы возвращается на приоритетное место не сразу, рывком, а постепенно. Роль образа Марии в этом процессе значительна. И окончательной победы этого типа ждать пришлось совсем немного.

Позвольте мне, читатель мой,

Заняться старшею сестрой.

Свершилось! На страницы пушкинской поэзии выходит, без сомнения, самый пленительный образ. И принципиально, что образ вводится в повествование на демонстративном противопоставлении его литературной традиции (в том числе и собственной), он с самого начала глубоко оригинальный.

Представление Татьяны Пушкин начинает с комментария к выбору имени героини.

Ее сестра звалась Татьяна…

Впервые именем таким

Страницы нежные романа

Мы своевольно освятим.

Пушкинское слово бывает функционально неодинаковым. Здесь сколько угодно прямых и точных обозначений, исчерпывающих содержание предмета; авторитет таких обозначений непререкаем. Но часто поэт имеет дело с предметом сложным, многозначным; здесь слово схватывает какую-то одну сторону предмета; нужно видеть это и не растягивать смысл таких слов до универсального значения.

Пример перед нами. Пушкин действительно «впервые» (и единично) вводит в свою поэзию имя Татьяны. А вот попытки извлечь из этого реального факта нечто большее некорректны. В. А. Кошелев показал, что литературным это имя становится не впервые, а нередкие трактовки этого имени как простонародного сильно преувеличены[89].

Уже самим представлением читателю героиня выделена. Взятая высокая нота не опустится до самого конца.

Рисунок судьбы Татьяны, на первый взгляд, контрастен: на фоне резких зигзагов судьбы Онегина он воспринимается стабильным, последовательным. Впрочем, по крайней мере один перелом судьбы бросается в глаза; он настолько крут, что сам поэт (правда, со ссылкой на Катенина) признал «слишком неожиданным и не объясненным» «переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме». (В скобках можно заметить, что это суждение вызвано пропуском первоначальной восьмой главы, но смирение Пушкина перед претензией Катенина нарочито: пропущенная глава посвящалась путешествию Онегина, но вовсе не объяснению перемен в Татьяне)[90].

Мир Татьяны, несомненно, более устойчив, и сами изменения имеют характер не столько приобретения новых черт и качеств, сколько переакцентировки постоянных компонентов; тем не менее эти изменения существенны.

Как и в судьбе Онегина, в судьбе Татьяны есть возможность выделить предысторию: все то, что предшествовало ее встрече с Онегиным и что сформировало ее характер.

Доминанта личности Татьяны состоит в том, что она являет собой тип романтического мировосприятия. Татьяна живет преимущественно в иллюзорном, созданном ее воображением мире. С миром реальным она поддерживает лишь необходимые бытовые отношения.

Отнюдь не редкое включение имени пушкинской героини в контекст с понятием «романтизм» принимает обычно отчетливый смягчающий оттенок: Татьяну вроде бы и называют романтической героиней, но тем не менее среди романтиков отводят ей особое место[91]. Дело в том, что одинаково звучащий эпитет «романтический» бывает образован от двух существенно различающихся понятий — «романтизм» и «романтика». В первом случае имеется в виду человек романтического мировосприятия, во втором — человек повышенной мечтательности, эмоциональности, устремленный к идеалу. В разговоре о Татьяне чаще встречается второе значение эпитета. Вернее утверждать, что образ Татьяны Лариной романтичен в полном объеме содержания этого понятия.

Романтизм — это не только тип художественного сознания, реализуемый в сфере искусства. Это и тип жизненного поведения, причем наблюдается полная аналогия между поведением реальных людей и родственных им литературных героев: Татьяна прямым образом строит свою жизнь по книжным образцам. Источником романтизма Н. А. Гуляев считает «субъективные стремления людей ко всему возвышенному и благородному», а характерными чертами романтического мировоззрения — субъективизм мышления, отрицание существующей действительности и противопоставление ей мира, творимого фантазией[92]. Разумеется, конкретный материал художественного образа дает возможность уточнений и детализации.

Романтический стиль — это не только сознательно выбранный способ поведения, но и предрасположенность натуры. Поведение Татьяны несет черты странности «от самых колыбельных дней». «Как лань лесная боязлива», она не умеет ласкаться к родителям, чуждается детских забав, сторонится даже сверстниц, но и наедине не общается с куклами, т. е. избегает приготовления «к приличию» уклада жизни взрослых. «Серьезное поведение в детстве, отказ от игр — характерные черты романтического героя»[93], — свидетельствует Ю. М. Лотман.

Юной Татьяне свойственны и другие романтические черты: «задумчивость», высокоэмоциональное отношение к природе и (последнее по счету, но первое по важности) особый стиль чтения: «Ей рано нравились романы; / Они ей заменяли всё…» Важное слово тут произнесено — замена. Выясняется: в жизни Татьяны есть два мира — реальный и книжный (идеальный). Как это происходит? Понятно: когда человек книжку читает, он и живет в мире книги. Но тут другое, большее: Татьяна продолжает жить в мире книжных образов и тогда, когда просто живет! Романы заменяют Татьяне всё не потому, что Татьяна много времени проводит за книгами, но потому, что она продолжает книжно мыслить и в остальное время.

В жизни Татьяны много предпосылок романтического поведения; стиль чтения создает решающее качество — романтическое «двоемирие». Слово не для Татьяны придумано, это термин, объясняющий своеобразие романтизма. Романтики резко критически воспринимают действительность и противопоставляют ей мир воображения. С помощью мечты романтики переносятся в будущее или погружаются в прошлое, в дорогие воспоминания. Но от реальности уйти нельзя. Поэтому возникает совмещение, наложение одного на другое («двоемирие»). Писатели-романтики изображают явления как жизнеподобные, но если присмотреться, можно обнаружить, что фактически изображается мир мечты.

Возьмем совсем простую сценку: «Она любила на балконе / Предупреждать зари восход…» Солнцу, небосклону, ветру, деревьям, цветам нет никакого дела, наблюдают за ними или нет. «Равнодушная природа» — сказано в одном из стихотворений Пушкина. Но Татьяна, наблюдая движение утра, одухотворяет природу, наделяет ее своей поэтичностью и лиричностью. Она не просто внимает картинам, а ведет с ними диалог. Она не переживает, а сопереживает. Вот чем объясняется, что можно говорить о «двоемирии», в котором и которым живет Татьяна, хотя внешне Татьяна живет обыкновенной жизнью.

В. А. Кошелев выделяет значимый фрагмент романа:

Она по-русски плохо знала,

Журналов наших не читала

И изъяснялася с трудом

На языке своем родном,

Итак, писала по-французски.

«Чисто бытовое недоумение» остается: «И как сумела она овладеть французским языком — для того, чтобы на нем свободно разговаривать, надобно, по крайней мере, с детства жить в его атмосфере…»[94]. В шутку предложу версию: Татьяне достались остатки французомании ее матери; реально же такая деталь не прописана. Кто учил Татьяну французскому — вопрос открытый. Выделенное явление В. А. Кошелев (как и Ю. М. Лотман) истолковывает единственно верно: дело «не в Татьяне — дело в несформированности самой русской „почтовой прозы“, в том, что русский „метафизический язык“ еще не сложился…»[95]. На это не раз сетует и Пушкин.

Что касается владения Татьяной бытовым русским языком, тут, настаивает В. А. Кошелев, сомнений быть не может. И свой вопрос в эпизоде гадания: «Как ваше имя?» — Татьяна произносит, конечно, без французского акцента. Свободным, выразительным русским одарил поэт Татьяну в ее отповеди Онегину.

Любя реальные рассветы, бродя по реальным паркам, полям, лугам, лесам, Татьяна живет в иллюзорном мире. Ей мало «друга», ей нужен непременно герой, книжный герой. Кого она полюбила? Скучающего русского помещика — соседа Онегина? И да, и нет. Появлению героя предшествует мечта о герое. «Душа ждала… кого-нибудь, / И дождалась… Открылись очи; / Она сказала: это он!» Сама вспышка любви в Татьяне — это результат узнавания идеального в реальном: «Ты чуть вошел, я вмиг узнала…» И знаменитое письмо Татьяны придумано прежде, вычитано прежде, чем написано: в «опасной книге» Татьяна находит

Свой тайный жар, свои мечты,

Плоды сердечной полноты,

Вздыхает и, себе присвоя

Чужой восторг, чужую грусть,

В забвенье шепчет наизусть

Письмо для милого героя…

Совершенно изумителен этот сплав «своего» и «чужого», когда в «чужом» видится «свое», но и «свое» даже не ищет собственного проявления, а довольствуется «чужим»[96].

Романтический тип поведения Татьяны — следствие ее натуры, но не побочных обстоятельств. Задумчивость и мечтательность нельзя рассматривать как своего рода компенсацию непривлекательной внешности или физического нездоровья: Татьяна внешне обаятельна и вполне здорова — обыкновенно встречает зиму, выбегая первым снегом «умыть лицо, плеча и грудь», в крещенский вечер выходит во двор «в открытом платьице». По всей вероятности, Татьяна вполне принадлежит к типу провинциальных барышень, про которых Пушкин сказал в стихах: «Но бури севера не вредны русской розе»[97].

Романтический мир Татьяны — это действительно самая суть героини, ее натура. «Двоемирец» живет в иллюзорном, им самим созданном мире. Но тут надо заметить, что, во-первых, иллюзорный мир не вовсе отстранен от мира реального и вбирает в себя его черты, «элементы», а во-вторых, уходя в иллюзорный мир, человек не может вовсе порвать связи с миром реальным, с которым ему надо поддерживать, как минимум, бытовые отношения.

Отдадим должное словам поэта: «Она в семье своей родной / Казалась девочкой чужой». Не будем преувеличивать значения этих слов и трактовать их как конфликтные отношения Татьяны с семьей. Напротив, по всей вероятности, «сельская свобода» обеспечивала Татьяне право на странности ее поведения, что в ответ вызывало чувство приязненности, благодарности. Да и в «слезах заклинанья», которыми мать молит Татьяну выйти замуж, нет принужденья, а есть — в меру обыкновенного житейского сознания — забота устроить судьбу девушки; вспоминая этот эпизод, Татьяна корит за неосторожность себя, но в ее словах нет упрека в адрес матери. Единство уклада семьи подчеркивает и та деталь повествования, что собирательное «Ларины», «они» — обычное обозначение романа.

Итак, в жизненном поведении юной Татьяны резко отчерчена двойственность. Двойственностью отмечено уже ее бытовое поведение, в нем есть черты странности (Татьяна замкнута, стремится к уединению, не умеет ласкаться к отцу и матери), с другой стороны, в ней нет, как ныне скажут, комплекса неполноценности; ее свободу на некоторые странности окружающие не стесняют, зато и Татьяну не тяготит ритуальность бытового поведения. Выделяется ее внутренняя жизнь. «Всё» ей заменяют романы. Наедине сама с собою она живет на манер книжных героинь, в мечтах своих преобразуя окружающую ее действительность.

Даже главный контакт юной Татьяны с миром реальным — общение с природой — носит в высшей степени идеализированный характер: она сама отдает природе свои пылкие переживания. Реальные явления бытия выступают в роли катализатора эмоциональных движений души.

Впрочем, к сказанному необходимо дополнение-поправка. Онегин замечает и выделяет ум Татьяны: «…с такою простотой, / С таким умом ко мне писали…» Незаурядный ум Татьяны выявляется уже в том, что она осознает свою оторванность от реального мира; этим вызвано ее признание Онегину: «Вообрази: я здесь одна, / Никто меня не понимает…» Немудрено: в окружении Татьяны действительно нет подобных ей книжников, бытовых контактов с родными ей явно мало, ей холодно в ее подзвездном одиночестве. Девушка предчувствует невозможность длительного существования в одиноком мире воображения и необходимость возвращения на землю. Вот почему ее письмо отразило вполне практичные желанья:

Души неопытной волненья

Смирив со временем (как знать?),

По сердцу я нашла бы друга,

Была бы верная супруга

И добродетельная мать.

В сущности, Татьяна и предугадала свой дальнейший путь.

Кто подсказал ей этот путь: пример старой няни? А, может быть, матери? Да, няня дает урок смирения, жизни по принципу: «Так, видно, бог велел». Но то же самое было и в судьбе матери: «…не спросясь ее совета, / Девицу повезли к венцу». То и другое отнюдь не было чем-то исключительным. Татьяна выросла в такой обстановке, в такое время, когда и быт крестьянства, и быт дворянства (последнее почему-то не принято брать во внимание[98]) — по разным причинам, но со сходством в конечных результатах — устроен был таким образом, что браки чаще всего заключались по каким-то умозрительным соображениям, вовсе не учитывавшим интересов любви. «Татьяна выходит замуж, повторив судьбу своей матери и няни: это тождество противоположных судеб»[99].

В положении Татьяны мало выбора, и все-таки она пытается выбор осуществить. Ее сознание отнюдь не лишено практичности, она вынуждена считаться с тем, что наиболее вероятное для нее — безропотно исполнить долг, т. е. быть верной супругой и добродетельной матерью — вне зависимости от того, кто и при каких обстоятельствах станет ее супругом. Однако девичье воображение Татьяны заполнено иной мечтой, разбуженной французскими книжками, но питаемой силой и страстью поэтической романтической души. Юная Татьяна поры своей встречи с Онегиным живет как раз не по «народной правде», совсем наоборот! Она бунтует, она вопреки бытовым правилам приличия (зато в подражание героиням «своих возлюбленных творцов») первая пишет письмо Онегину.

В финале романа Пушкин назвал Татьяну — «мой верный идеал». Но более всего «идеально» Татьяна поступает именно при первом нашем знакомстве с нею: она отвергает все условности, она не желает подчиняться нормам и традициям окружающей ее жизни, она полностью отдается во власть охватившего ее чувства — что может быть естественнее, духовнее, поэтичнее? Это — идеал.

Истоки жизненного пути Татьяны контрастны онегинским. Именно в своих истоках Татьяна максимально независима от внешних обстоятельств, растет так, как подсказывает ей ее натура, причем само собой оказывается, что в ее натуре нет эгоизма и очень много отзывчивости и самоотверженности. Быт Лариных довольно примитивен, но тонкость и деликатность Татьяна занимает из книг, а в доме черпает чрезвычайно необходимую человеку толику взаимной приязни. Очень рано просыпается ее воображение, питаемое вначале страшными рассказами «зимою в темноте ночей», а потом — французскими романами. К ней рано приходит ощущение идеала, который подсказан, разумеется, книжками, но в полном ладу с влечением собственной чистой души.

Духовный мир Татьяны сформировался очень рано и как бы весь сразу. Теперь проще судить, почему это так. В жизни Татьяны преобладает духовное начало. Онегинская мысль обобщает опыт; Татьяне личный опыт не обязателен; с помощью книг ее мысль объемлет весь мир. В ее сознании высокое место принадлежит идеалу: благодаря ему отсекается мелкое и мелочное, Татьяна распахнута высокому и светлому.

Само наличие идеала в душе человека может иметь разные следствия. У натур эгоистических это может приводить к капризной неудовлетворенности (у Крылова есть басня «Разборчивая невеста»). В Татьяне нет эгоизма; наличие идеала становится стимулом самовоспитания: идеалу нужно соответствовать.

Означает ли сказанное, что Татьяна совершенно свободна от обстоятельств? Нет, разумеется, и понимает это она сама. Уже отмечалось, что Татьяна предвкушает неизбежность одиночества, если она продолжит жить по книжным законам, поскольку все окружающие живут иначе: так добровольно возникает внутренняя установка смирить со временем «души неопытной волненья».

Судьба упасла Татьяну от непременно мучительной роли разграничения — в процессе практического знакомства — идеального и неидеального в избраннике: испытание неидеальным выдерживает не всякая любовь. В Онегине очень много от идеального книжного героя во вкусе Татьяны, но далеко не все; поэт оговаривает специально: «Но наш герой, кто б ни был он, / Уж верно был не Грандисон». «Неграндисоновское» в Онегине, конечно же, чувствительно задевало бы Татьяну, и все про все знающий Онегин это хорошо понимает:

Что может быть на свете хуже

Семьи, где бедная жена

Грустит о недостойном муже

И днем и вечером одна;

Где скучный муж, ей цену зная

(Судьбу, однако ж, проклиная),

Всегда нахмурен, молчалив,

Сердит и холодно-ревнив!

Онегин проницательно угадывает опасность, где неопытный глаз ее не различает, проверка идеалом — трудное испытание. «Недостойный муж» может обладать многими достоинствами, но они теряют значение, поскольку в целом человек недотягивает до идеала. Напротив, выражение «цену зная» удостоверяет высокую идеальность человека, с которым, однако, неидеальному человеку по-своему трудно.

Такова Татьяна периода ее предыстории, до встречи с Онегиным. Содержание второго цикла духовной жизни Татьяны, или первого этапа собственно «истории» героини, определяется ее любовью к Онегину. Здесь нет резких перемен: напротив, любовь лишь выявляет все дремавшие качества героини.

Но тут нам придется сделать большую повествовательную паузу. В подражание творцу? Он ведь тоже свел героя и героиню в ларинском саду — и закруглил третью главу, испросив у читателей разрешения «погулять и отдохнуть». Только какое «отдохнуть»! Вернувшись к описанию свидания, Пушкин очень многое поменял и в психологическом портрете героя, и в сюжете.

У нас двойная задача: понять, что и как изображает поэт. Чтобы лучше увидеть героев, надобно уяснить художественные приемы, которые использовал автор для их воплощения.

«Минуты две они молчали». Мы выслушаем их, но пока попросим затянуть молчание: нам нужно во многом разобраться.

ЭТАП ВТОРОЙ

Четвертая глава как рубеж творческой истории романа

Важный рубеж творческой истории «Евгения Онегина» приходится на михайловскую осень 1824 года, когда поэт приступает к работе над четвертой главой.

2 октября 1824 года Пушкин окончил в черновике третью главу «Евгения Онегина», а 10 октября — «Цыганы». Он тут же начинает четвертую главу. В конце октября принимается ответственное решение: Пушкин посылает Плетневу первую главу романа для напечатания. В психологическом отношении октябрь 1824 года предельно напряжен, вызрела ссора с отцом. Но поэт несгибаем. Он активно работает, и работа греет душу.

В романтических поэмах для выпуклой обрисовки сталкиваются типологически резко различные герои (это требует и расширения пространства, поскольку кто-то из героев перемещается из привычной в экзотическую среду). У Пушкина «Цыганы» исчерпали подобную ситуацию («Но счастья нет и между вами, / Природы бедные сыны…»). Теряет смысл внешняя антитеза героев. Поэт осознал, что движение художественной мысли может быть направлено внутрь героя. Мир человека предстает неисчерпаемым, непредсказуемым. Роман в стихах дал блестящую возможность реализовать новый поворот творческого замысла. Полная обрисовка судеб романтических героев (в поэмах) составила в романе лишь его большую экспозицию.

Роман в стихах четвертой главой виртуозно принял эстафету от романтической поэмы. В финале «Цыган» поэт выходит на острую психологическую проблему: знает ли человек сам себя? Вопрос кажется излишним: если от других людей человек может в душе своей таить какие-то секреты, то от самого себя у него не может быть секретов; для себя человек духовно прозрачен, секреты просто некуда спрятать. Видит человек свою душу насквозь; однако возможны ошибки самопознания. Так получилось с Алеко. На худший случай герой твердо припасает компенсацию — наслаждение местью. Он и поступил, как было предрешено, но насладился ли мщением? В финале мы видим Алеко в состоянии шока: он сам, без подсказки со стороны, ужаснулся содеянным.

Избирательная структура романтической поэмы не вместила изображение прозревшего героя; роман в стихах успешно, без подсказки со стороны, решил такую задачу. Допускает ли ошибку самопознания Онегин? Но уже сказано: «В любви считая-сь <себя считая> инвалидом…» Что станется с этим «инвалидом»? Как человеку угадать свои потенциальные возможности, которые неведомые ему обстоятельства окажутся способствующими реализовать?

Мы привыкли воспринимать четвертую главу романа в стихах в том виде, в каком она напечатана. Здесь она начинается солидным рядом цифр, означающих пропущенные строфы. Строфы эти известны, а четыре из них были поэтом даже напечатаны в журнале именно как отрывок из «Евгения Онегина». Это — авторский монолог, обличающий легковесные нравы светского общества; VII строфа, текстуально начинающая главу, — его завершение. Удостоверив солидарность героя с этими размышлениями, поэт вторично (в сжатой форме) излагает предысторию Онегина, отмечает волнение, охватившее героя при получении письма Татьяны, и приглашает читателя в сад, где произошла встреча героев.

VI том Большого академического издания, где собраны все сохранившиеся варианты и где есть раздел «Варианты черновых рукописей», искажает композиционную структуру начального текста. В томе напечатаны «варианты», которых не было в тетрадях Пушкина: это сконструированные на основе черновика первичные (созданные не автором, а издателями) беловые рукописи, ориентированные на окончательный текст (варианты представлены подстрочными сносками). И композиция черновых глав повторяет композицию печатного текста. Этот произвол редакторов особенно чувствителен именно в подаче главы четвертой.

Знание творческой истории четвертой главы очень многое добавит к пониманию ее, да и романа в целом.

Закончив черновик третьей главы, на том же листе (ПД 835, л. 20 об.) поэт набрасывает полторы строки для главы четвертой:

[Я знаю: ] {вы ко мне} писали

[Не отпирайтесь — ]

Без особой паузы приступив непосредственно к четвертой главе, Пушкин начинает работу, как задумал, с сюжетного эпизода, со сцены свидания. Монолог Онегина в печатном тексте начинается только XII строфой. Именно эта (ставшая потом двенадцатой!) строфа начинает черновик главы.

Но излагается эпизод не повествовательный, он содержит исповедь героя. Эпизод оказался очень трудным для исполнения. В окончательном тексте монолог Онегина состоит из пяти строф. В черновике таких (необработанных) строф много больше, текстуальные различия настолько велики, что образуют несколько несовместимых подходов.

Описательный текст, который (в обработанном виде) в печатном тексте открывает четвертую главу, первоначально был фрагментами исповеди Онегина: он подавался как мотивировка полного разочарования героя в любви. В черновике субъект речи обозначен непоследовательно.

Встречается обращение к друзьям, характерное для слога автора («Сказал я только-то друзья» — VI, 335). Но в конце обширного фрагмента вновь оказывается очевидным, что излагается монолог Онегина: герой после язвительных выпадов против женщин как будто спохватывается, что говорит это не по адресу, и делает оговорку — возможны исключения («И вы живой тому пример» — VI, 342). Оговорка не спасает: Татьяне совсем ни к чему выслушивать пространный рассказ о былых «подвигах» ее кумира.

В исповеди героя дается прямое объяснение охлажденности (потери чувствительности), общей в Онегине с Кавказским пленником. Онегин откровеннее Пленника, он даже заявляет: «Я жертва долгих заблуждений / Разврата пламенных <?> страстей» (VI, 342). Психологически это тоже не убедительно: неприлично форсить, представая жертвой разврата перед скромной девушкой.

С. А. Фомичев замечает: «Прояснить творческую историю четвертой главы отчасти помогает смазанная помета на левом поле л. 52: „Sottise et Impertinence“ (Глупость и Нахальство). Это, по всей вероятности, авторская оценка получившейся у него вначале исповеди героя»[100].

Вслед за сценой в саду поэт сразу же ставит вопрос, что было следствием свиданья. Уныние Татьяны замечено матерью и соседями, тут же между ними возникает идея о ярмарке невест; эпизод слишком форсирован, он будет сохранен, но перенесен в главу седьмую (в печатном тексте четвертой главы о желаемом замужестве Татьяны соседи толкуют «меж собою»). План поездки зимний, что дает толчок к написанию предшествующих осенних картин; в окончательном тексте эти строфы сдвинуты, перестают быть автономными зарисовками, срастаются с бытом Онегина. После пейзажных картин поэт, чтоб душу успокоить, заглядывает, как проводит дни счастливая парочка.

Влекомый сюжетом, Пушкин продолжает обдумывать монолог Онегина, вклинивая для него в рукопись еще несколько строф, на этот раз близких к окончательному тексту.

И вдруг, совершенно неожиданно, в рукописи появляется значительный по объему автобиографический фрагмент о жизни поэта в Одессе. До сих пор ассоциативная связь авторских «отступлений» с сюжетным повествованием была весьма ощутимой. Здесь связи с сюжетом нет. Прямой связи нет. Связь есть, но иная. Об этом после.

Непосредственно после «одесских» строф Пушкин не возвращается к сюжетному повествованию (оно уже доведено до картины «трудов» Ленского над страницами альбома Ольги и дополнено строфами исповеди Онегина с угадываемыми контурами печатного текста), а записывает композиционный план начала главы. В черновике строфы не нумеруются, но тут поэт нумерует одиннадцать строф, к некоторым делая лишь отсылки («Чем меньше…», «В начале жизни…»), обрывая записи значком etc <и т. д.>. (Видимо, эти строфы первоначально были набросаны где-то не в тетради). Некоторые записи подробнее. Они переходят в заново создаваемые строфы исповеди Онегина. Любопытно, что в этот поэтический текст вставлен набросок в прозе: это программа монолога героя, которая следом будет реализована (так поэт поступил и в работе над заключительной частью письма Татьяны). Поэтический текст будет еще дорабатываться, превращаясь в беловик, но композиционное решение (и только теперь!) определилось вполне.

Начальный черновик четвертой главы при обработке получает серьезные изменения, и не только композиционного плана. Открывавший главу мотив очарования женщинами и разочарования в них из монолога героя теперь четко переадресован автору (хотя по содержанию своему воззрения типологичны; будет помечено, что их разделял и герой). Наиболее резкие откровения героя («жертва разврата») поэт перенес в предваряющую авторскую характеристику приятеля, смягчая их: «Он в первой юности своей / Был жертвой бурных заблуждений / И необузданных страстей». Сходство Онегина с Пленником оставлено, но в итоге выполнено мягко, не декларативно, не броско; его заметит только внимательный взгляд.

Когда в конце октября 1824 года Пушкин отсылает в столицу первую главу для публикации, четвертая глава уже пишется: в рабочей тетради четыре страницы заполнены набросками исповеди Онегина (после чего вклинивается черновик стихотворной вставки в письмо к Плетневу, сопровождавшее посылку рукописи). Близкое соседство этих событий (начала работы над четвертой главой и отсылки в печать главы первой) таит загадку. Четвертая глава образует крутой поворот в творческой истории романа, дает новый облик, казалось бы, уже четко прорисованному герою: в какой степени осознанным на этом этапе было это решение?

В первой главе (и в первом замысле) Пушкину был нужен молодой герой с преждевременной старостью души, которая обозначилась «на самом утре» его дней. Однако рядом с новыми молодыми героями, Ленским и Татьяной, Онегин выглядит старше их. И Пушкин делает такую поправку! Но как и когда?

Уже вторая строфа четвертой главы в начале черновика начинается утверждением: «Я жертва долгих заблуждений», а концовка ее содержит обобщение: «[Убил я]», «{Провел я много много} дней», «Так [я провел] [дней]»; «дней» поправлено: «лет» (ПД 835, л. 29 об.). «Много дней» — это одно, «много лет» — совсем другое. Этот фрагмент свидетельствует: Пушкин начинает четвертую главу уже с намерением прибавить возраста главному герою, но намерение это пока еще неотчетливое, не обрело уточнения (формы решения).

Решение принято при обновлении композиционного плана главы. Здесь (под цифрой 6) дается такой текст:

Так точно думал, мой Евгений

Он в [первой] бурной юности своей

Был жертва долгих забл<уждений>

И необ<узданных> —

Так погубил он [10] 8 лет —

Утратя — (ПД 835, л. 70 об.)

Это решение окончательное, оно закрепляется в печатном тексте: «Вот как убил он восемь лет, / Утратя жизни лучший цвет». (Указание будет учтено, когда придет пора позднейшей пометы: «Дожив без цели, без трудов / До двадцати шести годов…»; таким Онегин предстает к началу путешествия). «Восемь лет» — это совсем не то, что «не долго» в первой главе. В четвертой главе — не случайная обмолвка, а результат серьезного переосмысления всей биографии героя. Фактически дана новая мотивировка хандры Онегина. Две мотивировки первой главы исключают друг друга: «рано чувства в нем остыли» — «друзья и дружба надоели»; они несовместимы, стало быть, они даны на выбор. В атмосфере первой главы акцент приходился на раннюю (преждевременную) старость души. Теперь получается, что хандра настигла Онегина в двадцать пять (около двадцати шести) лет; это ближе не к «утру» («самому утру»!), а к «полудню» жизни. Из мотивировок первой главы по-прежнему приходится выбирать. Теперь акцент переносится на более естественный, долгий путь развития героя, финалом которого становится пресыщенность.

Когда Пушкин отсылает первую главу для публикации, он не поправляет «устаревшие» детали ее, хотя, вероятно, уже знает, но еще «не ясно», интуитивно, что роман получает новое направление, другую перспективу развития героя. Но от читателей-педантов уже в первой главе был воздвигнут заслон: «Пересмотрел всё это строго: / Противоречий очень много, / Но их исправить не хочу». В очередной раз поэту оказала добрую услугу альтернативность его художественного мышления: стремление дать явлению не единственное объяснение, а непременно несколько, на выбор. С высоты четвертой главы в предыстории Онегина на первый план выдвигается пресыщенность героя. И выясняется, что брошенное когда-то на этот счет как будто мельком замечание вдруг усиливает свое значение. Оно подкрепляется и бытовыми зарисовками; похождения героя не мимолетны; скорректировать новую обрисовку характера как будто даже потребовало и бытовое правдоподобие. Указание на раннюю разочарованность героя осталось в тексте, но оказалось затертым; кто обращал на это внимание? Сколько лет изучается творческая история романа, а такое принципиальное решение поэта остается незамеченным.

Сохранилась исходная ситуация: герой, по виду счастливо начавший желанную для него и обычную для людей его круга жизнь, разочарован в ней. Изменилась мотивировка: она стала понятной, психологически более естественной, даже более правдоподобной. Новая мотивировка не отменяет не только содержания конфликта героя со светом, но и его остроты.

Пушкин рисует образ героя так, как природа создает человека: с запасом сил, с большими потенциальными возможностями, которые — все — реализоваться не могут, непредсказуемо, какие именно реализуются. Конечный результат зависит от выбора промежуточных решений. Данные на выбор, детали получают возможность переакцентировки своего значения; так открывается возможность существенной корректировки первоначального замысла.

Нельзя сказать, что все поправки пошли на пользу художественному изображению; на стыках этапов эволюции героя это особенно заметно. Удлинение светской жизни Онегина делает психологически более убедительным изображение предыстории. Зато на встречи поэта и героя времени не осталось! Им сопутствует летний пейзаж, что подчеркнуто: «Как часто летнею порою…» Однако летом 1820 года встречи поэта и героя невозможны: Пушкин отправлен в ссылку в начале мая, т. е. накануне лета. Получается — умозрительно поэт продлевает петербургский этап своей жизни. Да ведь встречи-то все равно виртуальные; ориентация на открытое время категорична, но тут поэт не отказался от свободы в изображении подробностей, добавив к воспоминаниям воображение. Отступление от «истины факта» не носит принципиального характера.

«Долгий» путь светских развлечений дает простор разнообразным занятиям Онегина, слишком стесненным в первой главе. Но его резкий разрыв с прежним образом жизни выглядел эффективнее; захотел — и сделал; герой представал решительнее приятеля-автора, который и осуждал «науку страсти нежной», и ностальгически ее воспевал. Объяснив перемену образа жизни у героя его пресыщением, поэт растянул и процесс расставания с прежними обыкновениями. Если в первой главе лицемерие героя, может быть, гасится, компенсируется страстью, азартом, темпераментом, то в четвертой главе ретроспективная строфа о былых занятиях принимает едва ли не сатирический тон:

В красавиц он уж не влюблялся,

А волочился как-нибудь;

Откажут — мигом утешался;

Изменят — рад был отдохнуть.

Он их искал без упоенья,

А оставлял без сожаленья,

Чуть помня их любовь и злость.

Так точно равнодушный гость

На вист вечерний приезжает,

Садится; кончилась игра:

Он уезжает со двора,

Спокойно дома засыпает

И сам не знает поутру,

Куда поедет ввечеру.

Дописывающее строфу сравнение иронично рисует героя, но одобрительный смысл строфы сохранен: погоня за низкопробными увлечениями оборачивается душевной пустотой. Вместо удовлетворения таким образом жизни появляется недовольство собой.

От преждевременной старости души не осталось и намека. Теперь Онегин рисуется изрядно утолившим даже детские и юношеские желания и вовремя созревшим. Но хандру как настроенческое состояние и осадок пресыщенности он с собой в деревню привез. Перед восторженным юнцом Ленским он предстает инвалидом любви.

Датировка событий романа

Для связи вымышленного повествования с временем историческим необходимо хотя бы одно жесткое авторское указание. Таковое у поэта есть в предисловии к публикации первой главы: опорное событие ее (день Онегина) происходит в конце 1819 года. Герой здесь показан равнодушным, накануне полного разочарования, так что дата однозначно воспринимается знаком завершения светской жизни. Исследователи дождались и четвертой главы с четким измерением протяжения светской жизни героя: восемь лет. Творческая история романа (по первому замыслу поэту нужен герой, рано остывший) не учитывается. Первая глава вошла в окончательный текст без поправок возраста духовного инвалида, каким герой посчитал себя. Общий расчет последующих событий делается возможным, безотносительно к пониманию предыстории героя.

Датировка сюжетных событий уже производна и устанавливается легко, что исследователи (Р. В. Иванов-Разумник, Н. Л. Бродский, С. М. Бонди, Ю. М. Лотман) с незначительными вариациями и проделали. Летом 1820 года Онегин поселяется в унаследованной от дяди деревне. Тогда же он знакомится с Ленским, посещает Лариных, получает письмо от Татьяны, происходит их свидание. В конце четвертой главы изображена затянувшаяся осень того же 1820 года. Далее идут расчисленные в прямом смысле слова события: именины Татьяны — 12 января, картель бывшему другу 13 января, дуэль и гибель Ленского — 14 января 1821 года. Вскоре Онегин уезжает в Петербург, а «июля третьего числа» отправляется в трехлетнее путешествие по России, финал которого — посещение Пушкина в Одессе в 1824 году. Без Онегина летом 1821 года Татьяна посещает его усадьбу. В конце декабря 1821 или в начале января 1822 года Ларины уезжают в Москву, осенью 1822 или первой зимой 1823 года (т. е. в январе — феврале) Татьяна выходит замуж. Примерно в августе 1824 года происходит встреча Онегина с Татьяной-княгиней (как раз к этому времени Татьяна замужем «около двух лет»). Зиму 1824–1825 года Онегин проводит взаперти у себя дома. Действие романа завершается свиданием Онегина с Татьяной, на которое герой едет еще в санях, но уже по талому снегу (это конец марта — начало апреля 1825 года).

Еще один след расчисления находим в сохранившихся строфах главы «Странствие». Здесь описывается встреча автора и героя в Одессе: по биографии Пушкина ее можно датировать только 1824 годом. Если отсылку поэта «спустя три года, вслед за мною» соотносить с биографией автора (Пушкин был в Крыму в 1820 году), то она противоречит приведенной расчисленности хронологии романа. Но речь идет об Онегине, так что и счет надо вести по фактам его биографии. В публикуемых «Отрывках из путешествия…» отмечено, что после трех лет блужданий (1821 + 3 = 1824) Онегин оказывается в Бахчисарае, вошедшем в заглавие поэмы Пушкина, после чего и поспешил (адресно) на встречу с поэтом.

Вроде бы все складно получается, но благостность этой картины нарушает целая серия анахронизмов.

В конце первой главы Пушкин счел возможным открыть читателю тайные мечты о побеге за границу: «Придет ли час моей свободы?» (Пример многозначности текста. Строки пишет «ссылочный невольник», перед властями он мог бы оправдаться: мечтаю об окончании ссылки). Это — действительные переживания поэта, но они возникли в ссылке на юге; Пушкин это обстоятельство специально подчеркивает, оговаривая в примечании к данным строкам: «Писано в Одессе».

Мечты о побеге не были оставлены в Михайловском, где жил поэт, когда печатал первую главу; в романе же они отнесены к моменту разлуки автора и героя:

Онегин был готов со мною

Увидеть чуждые страны;

Но скоро были мы судьбою

На долгий срок разведены.

Причина этой разлуки, с одной стороны, условно-сюжетная (Онегин едет к умирающему дяде по его вызову в деревню), с другой — реально-биографическая (поэту выпадает на долю ссылка); по второму факту датировка эпизода строго обязательная, однозначная: это 1820 год. И получается: писано в Одессе, пережито в Одессе, но в тексте романа реальное чувство поэта смещено во времени, перенесено в финал его петербургского периода жизни.

Интересный историко-бытовой комментарий к первой главе дает М. Филин: множество подлинных исторических реалий относится не к 1819 году, но к году пушкинского появления «на свободе» — к 1817-му. Именно тогда вошли в моду «двойные лорнеты» и «боливар», именно в сезонах 1816 и 1817 годов блистала Истомина (тогда как в 1819 году она оказалась в тени). Любопытна и такая подробность: зимой 1819 года Каверина не было в Петербурге. Колорит Коломны, петербургской окраины, где поселился после Лицея Пушкин, исследователь отмечает в таких повествовательных деталях, как «васисдас» и «барабаном пробужден». По поводу сдвига реалий с 1817 на 1819 год автор делает обоснованный вывод: «Нехитрая мистификация (коих множество в творчестве поэта) была призвана смягчить автобиографические краски полотна»[101].

Анахронизмы не только в первой главе. А. Е. Тархов приводит значительный факт, что Татьянин день (как все твердые даты, он «кочует» по дням недели) приходился в обозримые годы на субботу в 1824 году и, согласно метеорологическим сообщениям тех лет, именно осень 1823 года была затянувшейся: снег выпал только в январе![102] Кстати, Ю. М. Лотман приводит встречный факт: «Реальная погода осенью 1820 — зимой 1821 года не совпадала с пушкинским описанием: снег выпал исключительно рано, 28 сентября 1820 г.»[103]. Факт красноречив, но не уникален, он — один из аналогичных и свидетельствует лишь об одном: по причинам, важным для автора, а не для публики, Пушкин перенес реалии 1823–1824 года на 1820–1821 год по сюжетному построению романа.

Исключается гипотеза, что анахронизмы — результат незрелого использования принципа историзма: в финале романа, когда историзм мышления поэта, несомненно, укрепляется, становится вполне осознанным принципом, когда конкретно прорисовывается и уточняется исторический фон романа, когда повествование выводится на исторический рубеж 1825 года, — анахронизмы отнюдь не исчезают. Н. Л. Бродский отмечал, что Онегину приписано чтение романа Манзони, вышедшего в 1827 году (во французском переводе — в 1828 году)[104]. Ю. М. Лотман указывает на анахронизм детали «С послом испанским говорит»: посол Испании прибыл в Петербург в 1825 году, а не в 1824, по хронологии эпизода. Отмечая ориентацию седьмой главы на типологическую персоналию «Горя от ума», Ю. М. Лотман подчеркивает изменение тона: «это Москва после 14 декабря 1825 г., опустевшая и утратившая блестящих представителей умственной жизни»[105].

Любопытно, что анахронизмы, рассеянные по всему роману, наиболее густы в первой и последней главах. Обе главы, по месту действия, столичные. Не тут ли и разгадка: дается отсылка к фактам, которые на виду у множества людей, только так они и становятся заметными. Самый броский «деревенский» (по сюжету) анахронизм («снег выпал только в январе») — не местечковый, погодная аномалия случилась широкой.

Вторжением позднейших реалий сюжету придан отблеск эпохи после 14 декабря, той эпохи, в которую Пушкин заканчивал роман. И касается это не только деталей повествования. «…Начав писать роман о преддекабрьской эпохе и „высчитав по календарю“ его события, Пушкин писал его последние главы после разгрома декабристов, когда в столичном обществе уже безраздельно господствовала победоносная „светская чернь“. И это отразилось на образе Онегина: он „дорисован“ по впечатлениям реакционной эпохи. От этого его обобщающее значение стало только глубже и шире»[106].

К сюжетным хочу добавить и иные датировки. Исследователей заинтересовала дата рождения Онегина. Механизм ее определения простой, аналогичный сюжетному расчислению. Опорная авторская дата — 1820 «кризисный» год. Вычитаем восемнадцать лет до совершеннолетия и восемь лет свет светской жизни. Н. Л. Бродский полагает, что «Онегин родился около 1796 г.»[107]. Такого же мнения придерживается С. М. Бонди[108]. В. В. Набоков называет датой рождения героя 1795 год[109]. Ту же дату поддерживает Ю. М. Лотман[110].

Дату рождения Онегина пробует точнее детализировать М. В. Строганов. Он считает возможным учесть отсыл к фамилии (Онега — северная река). Исследователь опирается на традицию выбирать имена новорожденных с ориентацией на святцы. В соответствии с ореолом фамилии берутся только зимние именины Евгения: они «приходятся на 13 декабря, 21 января, 12, 18 февраля и 7 марта»[111]. Стало быть, дата рождения пушкинского героя располагается между серединой декабря 1794 и началом марта 1795 года. Если учитывать, что истинный «отец» героя — Пушкин и это он выбирал имя и фамилию, то версию исследователя нет надобности (да и нечем) опровергать, но нечем и подтвердить.

Арифметика вроде как подсказывает раннюю дату: 1820–26=1794.

Но исследователи, вслед за упущением Пушкина, «потеряли» год деревенской (с небольшим добавлением петербургской) жизни героя, с лета 1820 года до «июля третьего числа» 1821 года, когда он отправляется путешествовать. Прибавка года жизни Онегина перед путешествием соответственно опускает дату рождения в 1793 год. Герой, который по первому замыслу был двумя годами моложе поэта, становится заметно старше его, и это не на пользу изображению их отношений. Позитивный итог переделки несомненен, но и без накладок она не обходится.

Менее результативно пытаются определить возраст Татьяны. В тексте романа изображение Татьяны сопровождается только указанием общего характера: героиня молода. Современные СМИ идут на хитрость. Они активно излагают версию, где Таня возрастом еще совсем девочка. Версия совершенно натянутая, СМИ на ней не настаивают, но охотно излагают и тем самым пропагандируют (чего доброго, и сторонников находят).

Порезвившись на экзотической версии, склоняются к версии единственной: тут опора на авторский источник. Это письмо поэта Вяземскому 29 ноября 1824 года, где Пушкин пробует защитить письмо Татьяны, в котором его друг находит места, где смысл «не совсем точен»: «тем более истины в письме; письмо женщины, к тому же 17-летней, к тому же влюбленной» (Х, 88). Итак, поэт сам определил возраст Татьяны: 17 лет. Но Татьяна — старшая сестра. Каков же тогда возраст Ольги? 16? 15? А Ольга показана в канун свадьбы…

Видимо, указание письма, несмотря на его конкретность, разумнее понимать в обобщенном значении: просто молодо-зелено. У попытки точного определения возраста сестер нет значительного эффекта, а накладка налицо. Вполне достаточно воспринимать их молодыми.

Когда и как расчислял поэт время по календарю?

Первое полное издание романа (1833) включило восемь глав, примечания, «Отрывки из путешествия Онегина». Довольно странно выглядит 17-е примечание. Оно содержит сетование поэта на то, что «в прежнем издании, вместо домой летят, было ошибкою напечатано зимой летят (что не имело никакого смысла)». Да уж, мудрено было предположить, что друзья-соседи, приехав к Лариным на колесах, возвращались тем же вечером в санях. Пушкин иногда сердился на опечатки, иногда обреченно терпел их как неизбежность. Но выпадом против опечатки (или описки) пушкинское замечание воспринимать нельзя (оно превращалось бы в минус-прием; опечатки исправляют — и дело с концом; пушкинское примечание — роману-то жить да жить — увековечило одну из них вместо того, чтобы всего лишь оставить ее в ныне раритетном издании). Поэт прямо адресует свою поправку критикам, которые явную нелепость приняли за истину, обвинив автора в анахронизме. Примитивный уровень критики отмечен и еще в некоторых примечаниях и других пушкинских репликах.

Однако и выпадом против прямолинейных критиков 17-е примечание не ограничивается, а завершается утверждением принципиальным и емким: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю». Это уже демонстративное признание времени «Евгения Онегина» открытым: виртуальное повествование заявляет о своей ориентации на время реальное.

Но не слишком ли расширительно такое толкование? Не проще ли оно и скромнее? Будем вглядываться в детали — увидим, что Пушкин (по мере продвижения романа) строже относится к стыковке крупных единиц времени (годов), чем мелких (единиц суточного цикла).

Сентенция 17-го примечания уже почти двести лет остается предметом осмысления пушкиноведов. Но ни разу не возникал сопутствующий вопрос: если в романе время расчислено по календарю, то когда это сделано? Возможные варианты ответа: а) изначально, при обдумывании плана задуманного произведения; б) в процессе работы; в) по завершению работы, при составлении примечаний. Первый и третий варианты ответа уместно отклонить. Первый — потому что Пушкин отправился в долгий путь без предварительно обдуманного плана: роман сам создавал (меняющуюся!) интригу, которую интересно было разрабатывать. Третий отпадает сам собой: когда роман закончен, его хронологию уже поздновато расчислять (тем более, что роман отдельными главами уже печатался), это возможно лишь зафиксировать, что и сделано в 17-м примечании.

Остается второй вариант ответа — в процессе работы; ответ четкий, но требующий уточнений, поскольку работа растянулась на многие годы, значительно больше, чем по пушкинскому подсчету, тоже не маленькому (7 лет, 4 месяца, 17 дней). Предпосылки привязки сюжета к историческому времени — заметная с самого начала роль исторического фона и включение в число действующих лиц поэта, человека с известной читателям «датированной» биографией.

Первая помета «расчета» броская: опорное событие первой главы помечено концом 1819 года в предисловии к ее изданию (вышла в свет в феврале 1825 года). При всех переменах и уточнениях эта веха оставлена незыблемой.

И все-таки на наш вопрос, когда в романе время расчислено по календарю, ответ вначале получается растянутым: май 1823 — октябрь 1824 года. Это время работы над первой главой. Пушкин датирует работу только над черновой рукописью; беловая рукопись не датируется. Мне не известно, когда написано предисловие к публикации главы. Потому и дата расчисления растянутая.

Итак, счастливый (успешный, удачный) отрезок светской жизни Онегина по первому замыслу укладывается в один год, именно 1819-й. В конце года мы видим героя уже усталым, в канун (или в начале) его кризиса.

Тут надо учитывать ряд обстоятельств. На ту пору Пушкин не воспринимает эти годы какими-то исключительными — годы как годы. Как водится, они «в полосочку», т. е. с чередованием светлых и темных полос. Для поэта они овеяны ностальгическими воспоминаниями о начале собственной самостоятельной жизни («уносились мы мечтой / К началу жизни молодой»). Они омрачены разрывом со светской чернью («Я вас бежал…»). Перемены зрели. Пушкиноведение упорно не хочет видеть, что поэт начинал роман совсем с другим героем, чем продолжит и закончит. Онегин в первой главе молод, на два года моложе поэта. Пушкин лишь слегка для себя и героя разводит вступление в самостоятельную жизнь.

Обозначив в предисловии к главе пересечение сюжетного и исторического времени, Пушкин этим пока что и удовлетворен. Он не стремится теснее синхронизировать время сюжетное, частное с временем историческим, общим. В первой главе это, быть может, особенно заметно. Светские похождения Онегина занимают всего лишь год, а приключений много, они разные, ясно, что им тесно. А на дружбу автора и героя отведено вообще только полгода, причем описываются их частые прогулки по набережной Невы в белые ночи, которых ссыльный Пушкин в 1820 году уже не увидел.

В творческой истории «Евгения Онегина» исключительное значение обретает осень 1824 года и весь 1825 год. Номер один творческих забот Пушкина в это время трагедия «Борис Годунов». Роман в стихах пишется урывками долго, до осени (о знаменитом чтении «Годунова» самому себе Пушкин пишет Вяземскому в начале ноября; освободились руки для завершения четвертой главы). А принципиальное решение уже принято. Внесена поправка: Онегин тратит на светскую жизнь не год, а восемь лет. До этого художественное время романа, пожалуй, рановато именовать расчисленным; точнее назвать его датированным. Зато теперь оно расчисляется в буквальном смысле. На размытом фоне отчетливее становятся внятные (расчисленные для героя и подтверждаемые для автора) отсылки: философ «в осьмнадцать лет», «на самом утре наших дней», «вот как убил он восемь лет», «Ужель мне скоро тридцать лет». В путешествие Онегин отправляется, «Дожив без цели, без трудов / До двадцати шести годов» (восемнадцать до совершеннолетия плюс восемь светской жизни). И путешествие скорректировано так, чтобы герой успел навестить поэта в Одессе в канун его деревенской ссылки. Но все-таки в расчислении времени, мы отметили это, Пушкин допускает ошибку: он потерял год онегинской жизни, который складывается из деревенской жизни и второго (недолгого) пребывания в столице после злосчастной дуэли; к путешествию и набегает год. Так что было бы точнее сказать: дожив до двадцати семи годов. И ритмически в строку помещалось. Втискивать этот год в восьмилетие светской жизни было бы некорректно.

Заслуживает упоминания, что фактически одновременно (февраль 1825 года) публика узнала из первой главы о привязке биографии героя к историческому времени (уже усталость к концу 1819 года), а в черновике четвертой главы автор пришел к необходимости биографию героя расчислить заново. Произошло это не по внешним, а по внутренним причинам. Изменился ракурс. Работая над исповедью Онегина, Пушкин новым взглядом, изнутри, увидел то, что описал в первой главе, и понял, что предыстория героя в один год не укладывается. Оставив финалом конец 1819 года, поэт поменял один год на восемь.

Теперь отметим: это произошло в конце 1824 — начале 1825 года. Пушкин никак не мог предполагать, что произойдет в ближайшем декабре, как это грядущее событие отразится на судьбе героя, потребовав новых поправок, да и на всем содержании романа. Поэт вряд ли учитывал всю серьезность временной подвижки. Возможно, еще казался легким переход от реального в виртуальное, особенно в сфере быта. Онегин сблизился с Ленским («Съезжались каждый день верхом»)? А пошли серьезные разговоры — на скаку их вести неудобно; поправимо: «стали неразлучны». Опять же времена года скоротечны. Будут и конные прогулки неудобны:

Скакать верхом в степи суровой?

Но конь, притупленной подковой

Неверный зацепляя лед,

Того и жди, что упадет.

(Из письма Вяземскому 28 января 1825 года: «Пишу тебе в гостях с разбитой рукой — упал на льду не с лошади, а с лошадью: большая разница для моего наезднического честолюбия»). И тут есть выход: «едет Ленский», да не верхом — «на тройке чалых лошадей».

Иначе говоря, проблема легко решается, когда меняются однородные предметы. И годы могут лететь незаметно. Но среди них встречаются особенные.

По первому счету временная окраска была нейтральной на всем протяжении онегинской жизни. Год рождения героя по первому счету нетрудно высчитать: 1820–18=1802. Онегина по малолетству глубоко не затрагивали события 1812 года. А вот поправленное начало восьмилетней светской жизни героя попадает на время для того неудобное, 1812 год. Как грозные исторические события все-таки вошли в роман, это тема особая.

Хронологические новации

Анахронизмы романа замечали и сторонники конкретно-исторической версии, но относились к ним снисходительно: да, есть исключения из правила, но правило важнее. Однако совокупными усилиями исследователей накопилось столько фактов, что массой своей они стали колебать традиционную концепцию. В. С. Баевский счел невозможным «представлять время в „Евгении Онегине“ в виде темпоральной стрелы, равномерно градуированной, которую можно приложить к стреле большого исторического времени между 1795 и 1825 гг.»[112]. Но исследователь при всей своей категоричности непоследователен, поскольку признает «поразительную конкретность, настойчивость исторического мышления Пушкина в „Евгении Онегине“» (с. 213). И в своей обобщающей монографии В. С. Баевский обстоятелен в критике «традиционного подхода», но вместо демонстрации достоинств релятивистского подхода повторяет формалистическую накладку на роман типологии времен (у Пушкина все есть!): бесконечное в конечном, прошедшее повествовательное, нравоописательное циклическое бытовое время в прошедшем повествовательном, прошедшее историческое время, нравоописательное циклическое бытовое время в прошедшем историческом, настоящее время повествователя, будущее время[113].

Полагая Пушкина прототипом образа «Автора», ученый настаивает, что «соразмерять движение времени в романе с биографией прототипа невозможно, ошибки в этом случае неизбежны» (с. 323). Предлагается следующее: «Пушкин, разумеется <!>, рассчитывал, что образ автора романа будут проецировать на его собственную личность и биографию. Но биография поэта предстает при таком проецировании обобщенно, а не как формулярный список со строго размеченными датами и итинерарием» (с. 324–325). Остроумно, конечно, применять «формулярный список» к судьбе Пушкина, службой не занимавшегося (хотя на службе некоторое время числившегося). Но если апеллировать к биографии, то у любого человека она строго документирована (в документы иногда проникают ошибки, не все документы доходят до потомков, но это особая ситуация). Когда Пушкин пишет, что расцветал в садах Лицея и в оном получил благословение Державина, когда предстает автором «Руслана и Людмилы» и поэтом-профессионалом, то это не вызовет возражений даже у биографа-формалиста. К слову, пушкинская отсылка к этому отрезку его биографии нарочито неопределенная: «Там <на брегах Невы> некогда гулял и я…». Лишь намек художественно выразителен. Он легко расшифровывается даже теми читателями «Онегина», кто не шибко эрудирован.

Отношение сторонников новой концепции времени к пушкинскому тексту оставляет желать лучшего. В. С. Баевский как факт временно́го противоречия рассматривает стыковку в движении времени в конце четвертой и начале пятой глав. Здесь картина «красных летних дней» меняется наступлением ранней, затем поздней осени; строфа XLII рисует приход зимы. А потом внезапное начало шестой главы: «В тот год осенняя погода / Стояла долго на дворе…» Исследователь полагает, если понимать картины четвертой главы «как изображение определенного отрезка „естественного“ времени, противоречие с началом следующей главы примирить без величайших натяжек невозможно»[114]. Специфику времени в четвертой главе он определяет как нравоописательное циклическое бытовое время в прошедшем повествовательном, однако оно, по мнению автора, не согласовано с другим: «Исследователи хронологии романа обычно видят здесь лишь один виток, полагают между приездом Онегина „в деревню дяди“ и отъездом его в путешествие один год. Но строфы „идиллического“ цикла главы IV могут обозначать и более нежели один годовой круг» (с. 213).

Исследователь напрасно драматизирует анализируемое явление. Он явно преувеличивает «противоречия» в стыковке четвертой и пятой глав: «вроде бы сперва настала зима со снегом и морозами, а потом „осенняя погода Стояла долго на дворе“» (с. 212). У Пушкина иное: «И вот уже трещат морозы / И серебрятся средь полей…» Обрывая фразу каламбуром, поэт недорисовывает картину, но смысл ее ясен: морозы нешуточные, трещат, но снега нет; серебрятся предметы, покрытые инеем. В конце строфы еще одна деталь: «Мелькает, вьется первый снег, / Звездами падая на брег». В черновике поэт пробовал продолжить «И покрывает…», но тут же вычеркнул эту фразу. Первые снежинки, «звездами», порознь различимые, — это, конечно, не «зима со снегом». В четвертой главе дан не многократный, а единый цикл, в один круг. Изображается лето, потом осень — с пометой «стоял ноябрь уж у двора». Будет назван январь — «третье в ночь»: это звенья одной цепи. Что морозы в свой срок сковали воду и голую землю — в том нет ничего исключительного. Затянулось межсезонье: морозы пришли, а снега нет; и осень уже не осень, и зима еще не зима. Вот когда снег (не снежинки — настоящий) выпадет, тогда и вырывается торжествующее: «Зима!» (Татьяна видит «поутру побелевший двор»; накануне он не был белым). Не рядовые погодные условия изображены в стыке четвертой и пятой глав, но «величайших натяжек» в возможности видеть здесь единый цикл, конечно, нет.

Позиция В. С. Баевского поддержана В. А. Кошелевым[115]. И все-таки она не приемлема именно в силу своей неотчетливости: вроде бы признается историческая конкретность пушкинского романа, но делается это несфокусированно, расплывчато. Однако джин выпущен из бутылки: стоило усомниться в традиционном времяисчислении, как запестрели попытки расчислить внутреннюю хронологию романа по-новому.

Для сторонников традиционной версии устойчивая опорная отправная дата — это авторское отнесение кульминации действия первой главы к концу 1819 года. Для «реформаторов» отправная дата — именины Татьяны «в субботу», а конкретнее — в субботу 1824 года. Дата жизни правит бал в художественном произведении! Такое может быть: на 1812 год и 14 декабря 1825 года хотя бы эхом отзовутся строки «Евгения Онегина». Но что за событие — природные аномалии… Да природа изобретательна, каждый год выкидывает что-нибудь новенькое (впрочем, зима 2018/2019 года в точности, с поправкой на новый стиль, повторила пушкинское описание: снег выпал только в январе, причем ночь в ночь!).

Перерасчислил онегинскую сюжетную хронологию В. А. Кожевников[116]. По его версии, Онегин родился в 1798 или 1799 году, «на свободу» выходит в 1815 году. (В этом году правительство запретило иезуитские пансионы, чем исследователь и объясняет резкое слово поэта: «Monsieur прогнали со двора»; правда, Онегин воспитывался не в пансионе, а на дому, и мотивировка у Пушкина иная, внутренняя: «юности мятежной / Пришла Евгению пора…»; выросло дитя, учителя-воспитатели ему более не требуются). После восьми лет светских развлечений Онегин (решением исследователя — летом 1823 года) поселяется в деревне. Именины Татьяны — в субботу 12 января 1824 года. Путешествие Онегина исследователю пришлось затянуть: он отправляет туда героя летом 1824 года, а возвращает только в 1830 году. Исследователь к концу совершенно снимает дистанцию между временем действия и временем повествования о нем.

В. А. Кожевников как комментатор выделил много колоритных реалий, использованных Пушкиным в восьмой главе. Но растяжка сюжетного времени с 1815 до 1830 года, а еще ориентир на субъективно подобранные исторические реалии ни к чему хорошему не приводят. Досадно, что разрушается особая интимность, сохраняющая правдоподобие, в отношениях поэта и его героя. Исследователю понадобилось чем-то занять Онегина с конца 1919 по лето 1823 года: «Итак, Онегин „задержался“ в Петербурге и — по воле автора <?> — отправился в деревню летом 1823 года»[117]. Пушкин (да еще со своим отбытием на юг) в Петербурге героя не задерживает, это делает, в угоду своей концепции, исследователь.

Герой и автор объединены в парном портрете первой главы — и разлучены судьбою. В разлуке они не общаются (хоть Онегин и умел «в конце письма поставить vale», но в сохранившихся черновых строфах «Путешествия» сказано: «Онегин никогда со мною / Не хвастал дружбой почтовою…»). В выпущенной восьмой главе намечалась и новая встреча — в 1824 году, в Одессе. Что-то нет никаких намеков на встречи автора и героя в столице в 1830 году. Какие же они приятели, если бы не возобновили общение! Равно как не обозначено и личное знакомство поэта с его любимой героиней: ужели бы Пушкин не засвидетельствовал уважение доброй «законодательнице зал», если бы то позволили его биографические обстоятельства? К бедной Татьяне В. А. Кожевников вообще относится безжалостно. Мать вывезла дочку на один сезон, а исследователь растянул Татьянину «ярмарку» аж на три сезона. В этом случае «слезы заклинания», с которыми Ларина молит упрямую дочь, получают непривлекательный оттенок: «Ты что, дочка, совсем разорить нас хочешь?» И Татьяне приходится соглашаться на брак…

А. А. Аникин отправляет Онегина в путешествие летом 1824 года. Исследователь весьма озаботился, чтобы «не сорвать» встречу героя и поэта в Одессе в 1824 году, а потому заставил героя вспомнить о приятеле не в Бахчисарае, а в Нижнем Новгороде. Макарьевская ярмарка проводилась с 15 июля по 15 августа. Онегина пришлось принудить поспешить, чтобы он, отметившись на открытии ярмарки, успел застать в Одессе отбывавшего в деревенскую ссылку Пушкина. Чувствуя известную натяжку, исследователь даже извиняется: «В такой хронологической версии расхождение с реальной биографией Пушкина если и есть, то, прямо скажем, минимальное: можно ли было герою за две недели добраться от Нижнего до Одессы? Но, конечно, это расхождение в днях, а не в годах, и главное, оно не ощутимо внутри текста и не противоречит его стилистике»[118]. Непонятно, для чего фактография переименована в стилистику. Но это терминологические мелочи. А вот «внутри текста» все перевернуто. Главный курьез: каким это образом Онегин получает информацию, понуждающую его поспешить на встречу с Пушкиным в Одессу? Маршрут путешествия Онегина, даже во включаемых в печатный текст «Отрывках…», прописан четко: после Нижнего Астрахань — Кавказ — Крым — Одесса. Исследователь прописанный поэтом маршрут спрямляет, называя эту процедуру «не ощутимым» «расхождением», а время путешествия (у автора четко: три года) сокращает. Так что исследователю расхождение не только в днях, но и в годах нипочем!

Пушкин датирует типовой день Онегина, описанный в первой главе, концом 1819 года, делая это в предисловии при публикации главы. В. Старк торжествует: приведенный им «расклад внутреннего календаря романа не соотносится с заявлением 1825 года в предисловии к изданию Первой главы», так ведь «в полных изданиях романа 1833-го и 1837 года уже нет упоминания о действии Первой главы как относящемуся к концу 1819 года…»[119]. Какие-то заявления на самом деле уточнялись. В переписке с Бестужевым Пушкин посетовал, что назвал себя в предисловии сатирическим писателем. «Большое стихотворение», окончание которого не гарантировалось, оказалось оконченным. Но нет оснований подверстывать к устаревшему датировку действия первой главы. В академических изданиях (в дополнительных разделах) предисловие печатается.

Непростителен просчет, когда отождествляются время историческое, реальное и время художественное. По этой причине не годится в качестве опоры для пересчета хронологии нагрузка на снег, выпавший только в январе. Пушкин очень широко использует детали, почерпнутые в жизни, но он не копирует жизнь. Таковое попросту невозможно, ибо формы жизни переводятся в формы искусства; литература — вторая (иная!) реальность. В. А. Кожевников констатирует: в 1824 году «первый снег быстро растаял; заморозки сменялись (и не раз!) продолжительными оттепелями, и в декабре было пасмурно и слякотно… Снег же, ставший постоянным покровом до конца зимы, выпал как раз в ночь со второго на третье января 1824 года»[120]. Еще конкретнее, с отсылкой к сводке погоды из «Санкт-Петербургских ведомостей», воспроизводит ситуацию А. А. Аникин: «вокруг 30 декабря — пасмурно, снег с дождем, температура по Реомюру от -2 до +8. И так до 2 января 1824 года, когда уже минус 9–10° R, устойчивый снег»[121]. Спасибо за информацию! А вот вывод неверен: «Думается, Пушкин точен и в описании зимы 1823/1824 года» (с. 10). Пушкин воспользовался только одной реальной деталью, датой установления снежного покрова. Но межсезонье у него изображено литературно, вымышленно. Я уже отмечал: поэт рисует устойчивые морозы, на оттепели и намеков нет. Литературный характер описания понижает его роль как свидетельского опорного хронологического факта.

Беда с этим снегом уже давнего века. Несколько надежнее отсылка к «субботним» именинам. Но и с «субботними» именинами не так уж просто и очевидно. Каким мерам времени отдает предпочтение поэт? Мелким и неотчетливым: они естественнее сопрягаются с бытом. Такое предпочтение можно иметь в виду, когда размышляем о выборе Пушкиным для Таниных именин дня недели. Мы имеем дело не с заранее принятым твердым решением, а с выбором, принимаемым на ходу; решение не носит императивного характера. Реформаторы онегинского календаря сразу день недели проецируют на год: ага, четверг — это так, если суббота — эдак. Куда как больше оснований предположить, что, выбирая меж четвергом и субботой, Пушкин не утруждал себя расчетами, на какой год намеченные к описанию именины придутся. Так что и реформаторы зря старались.

И не будем гадать, почему Пушкин склонился к такому-то выбору: вдруг да и угадаем; только как подтвердить, что мы действительно угадали, а не приписали поэту свои заключения? Во всяком случае категоричность исследователей неадекватна раздумчивости поэта.

Получается, что у исследователей были добрые намерения защитить писательское реноме Пушкина, заслонить поэта от упреков за анахронизмы, переходящие в прямые ошибки, а на деле поэту приписываются собственные, даже более серьезные огрехи, прямые натяжки. А нельзя расчисление хронологии превращать в самоцель, отрывая от вопросов характерологии, системы образов, психологизма и пр.

Есть «уступчивая» поговорка: «Назови хоть горшком, только в печь не ставь». А не лучше ли нечто, не являющееся горшком, и не называть горшком? Не лучше ли в понимании художественного времени в пушкинском романе сдержаннее обходиться с понятием «анахронизмы»? В романе встретятся и анахронизмы, но чаще это два ряда отсылок к реалиям; один ряд обслуживает ход сюжетного времени, другой — время авторского рассказа о героях. Противопоказано лишь по датировке реалий датировать сюжетные события. Пушкин широко черпает детали жизни и вправе разместить их по исторической канве повествования, как ему удобно. Тут вымысел не враждует с реалиями, а реалиями подкрепляет достоверность (правдоподобие) вымысла.

Говорят — сколько людей, столько и мнений. Привести их к общему знаменателю невозможно. Журнальные сшибки неизбежны. Все-таки для ограничения субъективизма можно выдвинуть такой критерий: только мнения, трактовки, интерпретации, которые естественно вытекают из текста и способны его объяснить, могут претендовать на право считаться объективными. Пушкин заслуживает такого уважительного к себе отношения.

Связи двух потоков времени

Потоки авторского и сюжетного времени в романе образуют весьма прихотливое сплетение. Мерой времени, шкалой отсчета времени выступает хронологическая канва онегинского сюжета: «Когда же юности мятежной / Пришла Евгению пора…»; «С ним подружился я в то время»; «Но скоро были мы судьбою / На долгий срок разведены. / Отец его тогда скончался»; «В свою деревню в ту же пору / Помещик новый прискакал…»; «Меж тем Онегина явленье / У Лариных произвело / На всех большое впечатленье…» и т. п.

Интересно отметить, что не сюжетное событие привязывается к историческому, а, наоборот, историческое к сюжетному. Наиболее выразительный пример встречается в «славной хронике» так называемой десятой главы: «Властитель слабый и лукавый… Над нами царствовал тогда» (царствовал — когда Онегин путешествовал).

Параллельно сюжетному времени мерой отсчета может выступать и авторское время: «Там некогда гулял и я…»; «В те дни, когда в садах Лицея…»; «Итак, я жил тогда в Одессе…» Эти косвенные хронологические приметы могут соотноситься с сюжетом (на берегах Невы автор «гулял» в том числе и вместе с героем) и, подчеркивая свою автономию, быть безотносительными к нему («в садах Лицея…»).

Сюжетное — доминантное — время движется поступательно и последовательно, оно ориентировано на время историческое. Апелляция сюжетного, условного художественного времени (литературной абстракции) к времени историческому ощущается даже там, где нет надобности искать конкретных связей художественного с историческим; даже в обобщениях не утрачивается присутствие реального. Я. М. Смоленский заметил: «В пушкинском романе время не просто расчислено по календарю, оно каким-то образом оживлено. Мы ощущаем его реальное течение в последовательной смене времен года и суток; слова и строфы, связанные с описанием времени, опять-таки сами приобретают отпечаток этого времени»[122].

Однако, как и везде в «Онегине», здесь нельзя довольствоваться истиной в первом приближении. При вглядывании в предмет обнаруживаются отклонения от правил. Не синхронизирован темп сюжетного и естественного времени в эпизоде путешествия Онегина: не потому ли в печатном тексте оно и подано в «отрывках»? Оно стремительно, герой нигде не задерживается, картины перед ним мелькают, томительные для героя три года в авторском изложении спрессованы (даны только летние впечатления, нет смены времен года; впрочем, на юге погодная динамика не очень колоритна). Есть другие несогласованности темпа разных потоков времени.

В движении авторского, лирического времени значительно больше свободы, непринужденности, прихотливости. Авторские рассуждения развертываются чаще всего как непосредственное, «сиюминутное» переживание, однако тут надо разбираться: форма не прямо выражает содержание; состояние, принадлежащее прошлому, может изображаться как непосредственное состояние поэта (такова первая глава), в формах настоящего времени может воплощаться лишь творческое, но не «биографическое» переживание поэта; переходы между реальным и воображаемым, между пережитым и переживаемым необозримы.

В «Онегине» довольно часто возникает прогнозирование ситуации: часть прогнозов сбывается. О будущем думает Татьяна («По сердцу я нашла бы друга…»), и хотя степень участия сердца, по обстоятельствам, сильно уменьшилась, но не устранена совсем: как-никак сватались к ней и деревенские женихи, а в Москве до генерала на Татьяну обращают внимание еще двое — «какой-то шут печальный» и старик в парике; так что истина в словах Татьяны: «Все были жребии равны…» — не абсолютна, и элемент выбора в ее решении присутствовал. Самый удивительный случай прогноза — смерть Ленского от руки Онегина, приснившаяся Татьяне. Прогнозы касаются сюжетных ситуаций. Совет Лариной «пристроить девушку» (глава седьмая) «меж собою» соседями был обговорен еще в главе четвертой (в черновике — даже и с Лариной). Атмосфера прогноза пронизывает авторское повествование. Устремленность в будущее окрашивает беседы поэта с читателем, принимая и личный характер («Укажет будущий невежда / На мой прославленный портрет…»), и обобщенный. При этом Пушкин опирается на повторяемость человеческого опыта, используя тот факт, что молодежь заново овладевает уроками жизни, уже многократно освоенными в череде поколений («Его пример другим наука…» — читаем уже в первой строфе романа); прошлое, настоящее и будущее в таких рассуждениях сугубо относительны, зависят от субъекта восприятия.

Мистификационный прогноз в строфе XV третьей главы отмечает Л. С. Выготский: «…Пушкин дает ложное направление своему роману, когда оплакивает Татьяну, которая отдала свою судьбу в руки модного тирана и погибла. На самом деле погибнет от любви Онегин»[123].

Атмосфера прогноза в «Онегине» продиктована стремлением преодолеть дистанцию между сюжетным и авторским временами и по инерции, набранной этим движением, выйти и в абсолютное будущее. Но и прогноз должен знать меру и пределы, ибо «жалок тот, кто все предвидит…»

Значимого наполнения противостояние сюжетного и авторского времен не имеет; напротив, важна устремленность настоящего, где объединяются онегинское и авторское время, в неясно различимое (и для героев, и для автора) будущее. Характерностью повествования делается перспектива, незавершенность.

И совершенно оправданным становится неожиданный обрыв повествования «в минуту, злую» для героя, накануне очень важных для эпохи общественных событий. Образ Онегина оставлен недорисованным. Он навсегда затаил в себе загадку. На нее возможны разные ответы, зато однозначность ответа исключается. Даль свободного романа осталась разомкнутой. Да и такой ли уж ясной представлялась судьба героя автору?

Время авторского бытия когда сливается, когда обособляется и противостоит сюжетному. Например, в пятой главе поэт отмечает единство своего и героев деревенского уклада жизни («Мы время знаем / В деревне без больших сует»), а в концовке шестой главы, «оставляя» героев в деревне, он говорит об омуте светской жизни, в котором ему доводится купаться.

Там, где главенствует авторское время, возникает ощущение пространственности, исторической перспективы. Отобранные из минувшего, высвеченные прожектором художественной мысли, события частной жизни героев предстают как существенные проявления духовной жизни общества. «Забегание» опыта автора особенно существенно тем, что авторское время, в отличие от сюжетного, перешло рубеж 14 декабря. По этой причине в последних главах «Евгения Онегина» нарастает трагизм; роман нередко и по праву сопоставляется с произведениями эпохи безвременья, а его главный герой рассматривается в ряду «лишних людей» 30–40-х годов.

Но чаще авторское время стремится так или иначе, в том числе не прямым, а косвенным образом, слиться с сюжетным временем; «чужому», давнему сообщается «свое», близкое. В результате возникает удивительная конкретность романа. Достигается она разными путями. В начале работы Пушкин был оторван от Петербурга, о котором писал в первой главе, и от деревни, о которой писал во второй. А Петербурга — очень хотелось. Не этим ли объясняется теснящая сатиру особая элегическая тональность первой главы? «Вдруг изменилось всё кругом». Авторское время стало удивительно перекликаться с онегинским[124]. «Деревенские» главы романа, с третьей (частично) по шестую, создавались в деревне же, в Михайловском. Седьмая глава, наполненная расставаньем с деревней и переносящая повествование в Москву, написана по обновленным московским впечатлениям (не потому ли так свежо звучит: «Но в них не видно перемены…»). Путешествие Онегина вобрало в себя и странствия автора. Дописанная в Болдине последняя глава напитана свежими петербургскими наблюдениями и переживаниями. Интересные установления неожиданных реалий восьмой главы, вроде малинового берета Татьяны, сделаны в работах Анны Ахматовой. Обаятельное ощущение непосредственности повествования — важное свойство сближения авторского времени с онегинским.

Пушкину вовсе не чужда карамзинская «сопереживательная» интонация. Когда мы читаем: «Татьяна, милая Татьяна! / С тобой теперь я слезы лью…» — мы не замечаем, что «с тобой теперь» — оксюморон. «Теперь» — в данный момент повествования. Но это «теперь» объединяет не только то, что случилось «перед сим» (рассказывается о завершившемся эпизоде), но даже и «после»: героиня в томлении, но и надежде еще не льет слез, но поэт их пророчит и «теперь» разделяет с героиней то состояние, которое еще только могло бы ожидать ее. Прошлое, настоящее и будущее — все это, равно как реальнейшее творческое переживание, объединяющее пережитое и рождаемое воображением, спрессовалось в одной фразе: «С тобой теперь я слезы лью».

Когда в финале Онегин берет в руки книгу или журнал, он не столько читает, сколько размышляет:

Он меж печатными строками

Читал духовными глазами

Другие строки. В них-то он

Был совершенно углублен.

Но то, что извинительно для влюбленного героя, недопустимо для исследователей пушкинского творчества. Попытка расчисления календаря сюжета по датам исторических реалий и по фактам авторского времени не вносит ясность в решение проблемы. Это результат чтения романа «духовными глазами».

«Дьявольская разница»

Пушкинская формула «роман в стихах» схватывает нечто весьма существенное, наиболее броское и емкое. Разумеется, самая содержательная формула не в силах вместить все, обычно многообразные, жанровые признаки.

Фраза Пушкина о «дьявольской разнице» между романом в стихах и романами, которые обычно пишутся прозой, в пушкиноведении не только прижилась, но и затрепана частым употреблением, однако отнюдь не было активным стремление осознать, в чем именно состоит эта разница, как будто пушкинская формула сама по себе исчерпывает поставленную проблему. Мы уже видели, что констатация — это еще не решение проблемы, а всего лишь постановка ее. Остается актуальной двойная задача: понять, чем стихотворное повествование отличается от прозаического в принципе — и как это отличие достигается стихами Пушкина.

В пушкинской формуле полны смысла обе составляющих: и то, что жанр определяется как «роман», и то, что этот роман «в стихах». Было бы ошибкой преуменьшать «дьявольскую разницу» между романом и романом в стихах, но не меньшая ошибка — принижение романной основы произведения; разницу можно почувствовать лишь при установлении сходства.

В пушкиноведении чаще расставляются односторонние акценты. Еще Ю. Н. Тынянов отдавал предпочтение «словесному плану» романа перед «планом действия»[125]. Подобная позиция получила распространение и развитие. Интересная мысль высказана С. Г. Бочаровым: «Единство романа „Евгений Онегин“ — это единство автора; это, можно сказать, „роман автора“, уже внутри которого заключен „роман героев“, Онегина и Татьяны»[126]. Это суждение справедливо, если иметь в виду содержательную сторону романа, колоссальную роль личностного начала в «Онегине», то, о чем писал еще Белинский. Если же иметь в виду композиционную структуру произведения, в строгом значении понятия, то вернее будет сказать, что «роман автора» входит внутрь «романа героев»: автор ведет повествование о героях и попутно (хотя и весьма широко) развертывает повествование «о времени и о себе».

Реже, но в истолкованиях произведения встречается иной крен. «Стилистическое построение „Евгения Онегина“ типично для всякого подлинного романа»[127], — утверждает М. М. Бахтин. Действительно, к «Онегину» могут быть отнесены фундаментальные опоры бахтинской концепции романа: многоголосие (диалогичность) романа, контакт с незавершенной современностью, смеховая фамильяризация мира. Вместе с тем заслуживает оговорки, что М. М. Бахтин не принимает во внимание стихотворную природу «Евгения Онегина», при всем том, что специально подчеркивает различие стихий поэзии и прозы.

Пушкин предельно точен во всем, что касается литературного творчества; но ведь можно видеть и его двойное жанровое обозначение столь важного для него произведения: в тексте «Евгения Онегина» устойчиво наименование «роман» («С героем моего романа», «И тем я начал мой роман», «Покамест моего романа», «Страницы нежные романа», «В начале нашего романа», «И даль свободного романа»), но синонимично встречается и обозначение «поэма» («Как будто нам уж невозможно / Писать поэмы о другом…»). В письмах у Пушкина другой крен: «Онегин» почти монопольно именуется поэмой. В двойном обозначении заключен определенный смысл. Надо полагать, «романное» и «стихотворное» начала образуют в жанровом строении «Онегина» своеобразные полюса, они и задействованы оба, а «слитного» термина не существует.

Несмотря на возможность относительного разделения жанровых признаков «Евгения Онегина», видимо, главный структурообразующий момент создается за счет «диалога»[128] жанровых тенденций. В. Г. Одиноков отмечает: «Пушкинский роман <автор имеет в виду жанр в целом, не отдельное произведение> синтетичен, он объединяет не только различные романные формы и модификации этих форм, но смело сопрягает элементы других жанров. Поэтому подчас трудно провести границу между романом в строгом смысле этого слова и не романом»[129].

Романное начало в той или иной степени проникает на все уровни произведения. Так, автору тесно в добавочных рамках выявления, какими бывают «лирические отступления», и он включает себя в действие в качестве персонажа.

Можно говорить лишь о тенденции, где более заметна одна из составляющих. Романное начало предопределяет строй повествовательных картин. За Пушкиным остается слава певца среднерусской, украинской, кавказской и таврической природы. Вместе с тем достойно удивления, что в его поэзии довольно скупо представлена пейзажная лирика. «Зимний вечер», «Кавказ», «Обвал», «Зимняя дорога», «Зимнее утро», «Осень» и еще немногое — вот весьма скромный пейзажный островок в широком море пушкинской лирики. Кроме того, в каждом из названных стихотворений пейзажная тема не является единственной и осложнена другим художественным заданием. К примеру, «Зимнее утро» — менее всего выражение непосредственного впечатления, но прежде всего реализация давнего намерения вступить в творческое соревнование с Вяземским, о чем было сказано на страницах «Онегина»: «Но я бороться не намерен / Ни с ним покамест, ни с тобой, / Певец финляндки молодой!» «Покамест» не был намерен бороться с Вяземским (и Баратынским), спустя некоторое время такое намерение пришло — и было реализовано в «Зимнем утре». Стихотворение и должно рассматривать как факт поэтического соперничества, но не как непосредственную пейзажную зарисовку.

Но Пушкин — действительно певец природы. Дело, однако, в том, что многие хрестоматийные строки, запомнившиеся в детстве как стихотворения, мы после не без удивления обнаруживаем в тексте «Евгения Онегина», в поэмах Пушкина. Получается, что именно эпик воссоздает столь памятные картины природы, точно и рельефно воспроизводя фон, на котором действуют его герои. «Лирически» природа волнует Пушкина мало. Великолепие пейзажей всех времен года в «Онегине» по-своему подтверждает активность здесь романного, эпического начала. Здесь как тенденция выделено романное начало, с той же не полной определенностью можно обнаружить фрагменты, соотносимые с лирическими жанрами, более всего с дружескими посланиями и элегиями. Но в увлечениях надо соблюдать меру.

«Евгений Онегин» — роман, но писанный стихами. И это не роман в сочетании с лирическими фрагментами. Здесь задействовано множество приемов, понятий, компонентов, которые наличествуют и в прозе, и в стихах; естественно, все они получают свою разновидность.

Сюжет

В романе сюжетное действие весьма несложно, сеть авторских рассуждений чрезвычайно разветвлена и может быть признана главным (или сопоставимым) источником энциклопедизма романа. Белинский, изложив на полстраницы сюжет, заключил: «Вот и все содержание „Онегина“. Многие находили и теперь еще находят, что тут нет никакого содержания, потому что роман ничем не кончается» (VII, 444). Простота сюжета компенсируется, с одной стороны, художественно — изяществом построения, с другой — содержательно: углублением в тайны души человеческой и расширением повествования за счет изображения фона действия. Тем не менее часто не замечают опасности роль сюжета недооценивать.

Будем исходить из реального: пушкинская манера повествования в «Евгении Онегине» постоянно раздваивается. Поэт рассказывает о своих героях (в этом смысле — они посредники в размышлениях поэта о жизни), но поэту посредники и не обязательны, об очень многом он говорит с читателем напрямую, от своего лица, сам выступая героем своего стихотворного романа. Две эти формы взаимно дополняют друг друга, сливаясь в цельную картину жизни. Почему две, а не какая-то одна? Потому что каждая обладает своими незаменимыми достоинствами, и вместе они эффективнее, чем порознь. Различаясь формой, оба приема повествования бьют в одну цель. В конечном счете «Евгений Онегин» — результат пушкинских «Ума холодных наблюдений / И сердца горестных замет»: все содержание романа объемлется образом автора (по этой причине несомненно рациональное зерно в позиции исследователей, отдающих приоритет авторскому началу). Но в данном случае речь идет о конструктивном соотношении двух линий повествования.

Как возник роман в художественном сознании поэта? Есть ответ в тексте:

Промчалось много, много дней

С тех пор, как юная Татьяна

И с ней Онегин в смутном сне

Явилися впервые мне —

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал.

Тут речь идет еще о смутном сне на крымской земле в 1820 году: герой и героиня (имена они обретут после) явились в замысле-первотолчке вместе — и зерно творческого замысла дало росток, которому было суждено развиться в редкостное плодоносное древо русской литературы. В реализованном тексте романа герой предстает первым; лишь во второй главе включается в повествование героиня (и тоже пока отдельно, сама собой); только в третьей главе пути героев пересекаются. Но действие пошло, и конструктивно именно оно определяет движение романа.

А чем роман кончился? Ответ простой — решением автора (даже «согласованным» с мнением читателя):

И здесь героя моего,

В минуту, злую для него,

Читатель, мы теперь оставим,

Надолго… навсегда… За ним

Довольно мы путем одним

Бродили по свету. Поздравим

Друг друга с берегом.

Итак, нам представлен герой — роман начался, мы расстаемся с вполне прорисованным героем — роман кончился.

Что главное в структуре композиционного строя «Онегина», в сочетании сюжетного повествования с системой авторских рассуждений? Конечно, сюжет. Возникает надобность уточнять особенность этого сюжета — ослабленный, замедленный, пунктирный и т. п. (Но только не «лирический»: сюжет — прерогатива эпоса и драмы, последовательность события, действия. Иногда возникает соблазн по аналогии назвать сюжетом движение авторских размышлений в стихах, но метафорический оттенок такого значения термина очевиден). Содержательная емкость и разветвленность авторских рассуждений очевидна, само число их решительно отделяет «Евгения Онегина» от «строгих» эпических произведений: «Если бы убрать из „Евгения Онегина“ лирику, то роман потерял бы половину своего обаяния»[130]. При всем том именно эпизоды сюжета обеспечивают движение романа в целом и служат фундаментом, основой для монтажа рассуждений. «Композиционной основой „Онегина“ является повествование о событиях. Автор влечется вперед не ходом ассоциаций, а „логикой“ своего материала. Вот почему с большой поправкой надо принимать авторскую оценку своего произведения как „рассказа несвязного“»[131].

Если мы поймем сюжет как доминанту повествовательной структуры, будет легко установить роль и место авторских рассуждений, а также заменяющих повествовательный сюжет звеньев лирического вкрапления, параллельного пунктира сопутствующих рассуждений и т. д. Тем самым мы уясним эпическую, романную основу композиции «Онегина», что нисколько не препятствует установлению модификации повествования, осуществленного в стихах.

Видимо, возможны разные подходы в восприятии данной структуры, в зависимости от того, где будут поставлены акценты. Совершенно ясно, что содержательный уровень глав, может быть, в большей степени реализуется не в сюжете внешнем, а в «сюжете» внутреннем, в таком материале, к которому понятие «сюжет» применяется уже расширительно. Не следует ли исходить именно из главного и в определении композиционной структуры романа?

Художественной форме повествования необходимо отдать должное. Микродозу внешнего сюжета романа в первой главе можно изложить одной фразой: Онегин поехал — и приехал в деревню; но хотя сообщение об этом разорвано, оно начинает — и завершает главу, внешний сюжет создает конструктивную основу, фундамент, на котором прочно стоит сложная и объемная содержательная система главы. Вот почему так важен сюжет и романная, эпическая основа «Евгения Онегина».

Содержательная (очень высокая) роль «лирического» начала не совпадает с его подчиненным местом в структуре повествования. Все-таки без реального (эпического) сюжета пушкинский роман рассыпается. Подтверждение дает сама творческая история произведения. Сохранившиеся четверостишия из так называемой десятой главы читаются как связный текст! Но фрагмент, даже большой, так мог быть построен — глава без сюжета не состоялась.

Известно: где сюжет, там можно выделить экспозицию, завязку, развитие действия, кульминацию, развязку. Есть сюжет в «Онегине», соответственно обнаруживается и эта композиционная схема, но она весьма своеобразна. Рассмотрим только экспозицию.

Возьмем для сравнения «Мертвые души» (жанр которых автор парадоксально обозначил поэмой; но изначально это жанр эпический): здесь в экспозиционной первой главе в порядке первого представления картина дана широчайшая. Разумеется, основательно представлен главный герой (уделено внимание и его слугам), подробно описан губернский город, охарактеризованы общие нравы его жителей, выделена чиновная верхушка. Мало того, мы повстречаемся и с тремя из пяти «портретируемых» помещиков; даже Плюшкин (о котором Чичиков узнает лишь в конце визита к Собакевичу) прогнозируется проявленным уже в первой главе любопытством Чичикова ко всякого рода аномалиям.

Пушкин же отнюдь не спешит с «парадом героев». Первая глава «Онегина» тоже экспозиционна (в письме к Бестужеву 24 марта 1825 года поэт назвал главу «быстрым введением»), она сосредоточена на портрете главного героя, но зато полностью показывает его предысторию (упоение светской жизнью) и, как потом выяснится, почти исчерпывает (с прибавлением только самого начала деревенской жизни) изображение первого этапа его истории, этапа хандры как внешнего выявления преждевременной старости души. Концовка главы служит экспозицией к основному (деревенскому) сюжетному звену. А здесь Пушкин не воспользовался для представления новых лиц такой благоприятной возможностью, как уездный съезд по случаю похорон онегинского дяди, ограничившись беглым, неиндивидуализированным сообщением, уместившимся в половине строфы:

К покойнику со всех сторон

Съезжались недруги и други,

Охотники до похорон.

Покойника похоронили.

Попы и гости ели, пили

И после важно разошлись,

Как будто делом занялись.

В. В. Набокова «с детства» беспокоил вопрос: «Как могло случиться, что соседи Онегина, Ларины, не присутствовали на похоронах и поминках, ощутимое эхо которых, как кажется, встречается в Татьянином сне (глава Пятая, XVI, 3–4), когда она слышит крики и звон стаканов „как на больших похоронах“?»[132]. Если бы литературные герои были живыми людьми, они, точно, встретились бы на похоронах. Только для Онегина (в его зоне ведется здесь повествование) все гости на одно лицо, ни к кому он не присматривался. Для Татьяны такая встреча была бы событием, только героиня еще не включена в повествование. Экзотично и некрасиво знакомить романтичных героев на поминках. Ради особенной атмосферы первой встречи при визите Онегина Пушкин на поводу житейского правдоподобия не пошел.

Между тем всего лишь полстрофы описания похорон в полной мере выполнили роль романной экспозиции — но по законам повествования в стихах: четко заявлена поэтическая тема соседства, которая будет подхвачена и активно развита во второй и третьей главах. Преобразование темы в групповой портрет будет отложено до содержательно аналогичной (но с другим, «заздравным» эмоциональным знаком) сцены съезда гостей на именины Татьяны (заметим, что именно в пятой главе демонстративно акцентируется эпический склад повествования).

Роман в стихах противостоит поэмам Пушкина, но противостоит не контрастно — обновляя, но и заимствуя некоторые приемы изображения. В фундаментальном труде, посвященном истории романтической поэмы, В. М. Жирмунский особо отмечал ее композиционные основы: «В композиционном отношении романтическая поэма сохраняет традиционные особенности жанра, освященные примером Байрона и Пушкина, — вершинность, отрывочность, недосказанность»[133].

Большой интерес представляет широко цитируемая В. М. Жирмунским рецензия Вяземского (1827) на «Цыган», где пылко пропагандируется подобный композиционный стиль подспудно в противопоставлении его новому стилю «Онегина»! Вот фрагмент этой рецензии: «Как в были, так и в сказке мы уже не приемлем младенца из купели и не провожаем его до поздней старости и наконец до гроба, со дня на день исправляя с ним рачительно ежедневные завтраки, обеды, полдники и ужины. Мы верим на слово автору, что герой его и героиня едят и пьют, как и мы грешные, и требуем от него, чтобы он нам выказывал их только в решительные минуты, а в прочем не хотим вмешиваться в домашние дела…»[134].

На фоне рассуждений друга Пушкина (уже знакомого с началом «Онегина»!) особенно колоритно проступает повествовательный стиль романа в стихах. Пушкин не повел своего героя до старости или хотя бы до женитьбы, но он заставил читателя приять младенца из купели. Что касается ежедневных завтраков, обедов и прочих пирований, отметим гиперболу Вяземского: ежедневные застолья в литературе просто невозможно изобразить (нет надобности изображать). Пушкин поступил иначе: он подробно описал один, взятый на выбор, типовой день жизни столичного денди (потом описал деревенский день анахорета, даже в двух разновидностях, летней и осенней). Ежедневные повторения не показываются, лишь подразумеваются и прямо удостоверяются («и завтра то же, что вчера»).

К слову, Пушкин только избранный обед подробно описывает, а о завтраках и ужинах не более, что упоминает. Но и в натюрморте обеденного стола можно заметить пробелы. «Еще бокалов жажда просит / Залить горячий жир котлет…» Котлеты уже в желудке, а в натюрморте не значились…

С деревенскими обедами еще скромнее. Онегинский обед назван довольно прихотливым, но не детализируется, названа только бутылка светлого вина. (О судьбе унаследованного от дяди строя бутылок с наливками ничего не сообщается). Сигналом к обеду может служить приезд Ленского: для него припасена мерзлая бутылка благословенного вина.

А из одесских пирований описан только деликатес — устрицы (только одним деликатесом сыт не будешь; к тому же они не каждый день бывают).

Очень избирательно фиксируются бытовые заботы. На фоне поэтики романтической поэмы подробностей у Пушкина явный преизбыток, на фоне построения неторопливого прозаического романа их, порою чувствительных, очевидная недостача, обнаруживается дефицит деталей (на то и повествование в стихах). «…Улаживание дел по наследству — отца и дяди — должно же занять хоть сколько-нибудь времени…»[135] — настаивает А. А. Аникин. Пушкин же росчерком своего пера, призывая на помощь Зевеса, моментально вводит своего приятеля в дядино наследство, минуя описание обязательных бюрократических процедур, которые ему художественно не нужны, а в результате (вот и исследователь признает) «роман никак не создает ощущения суеты, скорее, наоборот, вся его музыка отражает неспешное течение жизни» (с. 9), кстати, как раз потому, что в романе предметов, выбранных для изображения, немного, им не тесно.

Хандра, поэт, барышня: а ведь это сюжетные звенья, выраженные назывными существительными, в «домашних» названиях глав «большой» экспозиции романа. Но это предполагает и определенный — описательный — тип повествования: оно принимает вид цепочки описаний («Описывать мое же дело»!).

В «Евгении Онегине» сюжет выполняет связующую конструктивную роль — это так, но в романе в стихах все-таки иначе, нежели в прозе. Вот один из важнейших компонентов первой главы — описание дня Онегина. Многое сюда поместилось, и наконец-то мы вместе с героем попадаем на бал. Тут-то герою, исповеднику науки страсти нежной, есть где разгуляться! Что имеем? Автор вытесняет героя — вплоть до момента, когда, уже утром, полусонным Онегин отправляется домой. Отдается предпочтение описанию героя, а не показу его в действии: так экономнее. Если разобраться, и невозможно в одно описание вместить весь разнообразный опыт героя; тут ниточки потянут множество просто обвальных историй, в которых легко было бы запутаться. В первой главе сюжет описания вытеснил сюжет действия. А тут притаился блистательный парадокс. Рассказчик, не пряча своего лица, меняет угол зрения. Читателей он призывает поспешать на бал, но бал помечает только мельком. Выделен «великолепный дом», где в окнах мелькают профили «и дам и модных чудаков». Не густо конкретных описаний.

Кругом и шум и теснота;

Бренчат кавалергарда шпоры;

Летают ножки милых дам…

Но меняется тон! Для поэта описываемый образ жизни по обстоятельствам утрачен, а потому ностальгически воспевается…

К слову, для седьмой главы (для посещения Татьяной усадьбы Онегина) Пушкин готовил интересную вставку — «Альбом Онегина». Но этот альбом вместил записи из серии «разное» (их немного), а в основном представляет собой дневник одного романа, где фиксируются публичные встречи. Проникновение героини во внутренний мир ее кумира поэт сумел показать иным способом, эффективнее, чем страницы альбома.

Внутренний сюжет глав фактически представляет цепочку описательных эпизодов. Тут все значимо: и качество описаний, и характер связи эпизодов.

Сошлюсь на пример, глубоко прокомментированный М. О. Гершензоном. Исследователь восхищался емкостью поэтической детали: когда Татьяна, изнемогая от нетерпенья, ждала ответ на свое письмо, она была «с утра одета». Колоритнейшая деталь! Так она насыщена содержанием, что косвенно обрисовывает и обыкновенный, «затрапезный», нарушенный в описываемое утро быт. Действительно, быт помещиков был устойчив: утренние часы отводились домашним заботам, когда к обеду, когда после обеда можно было ждать гостей (ср. вопрос Онегина Ленскому: «…где ты / Свои проводишь вечера?»). Соответственно и одевались — по-домашнему или парадно. Да, Татьяна «с утра одета», т. е. одета так, чтобы было прилично встретить гостя (да еще дорогого!), потому что влюбленная, полагает исследователь, «с уверенностью ждала — не ответного письма от Онегина, а самого Онегина…»[136]. Да, она не ошиблась: Онегин явился лично. Но… не с утра, а в отведенные для визитов часы (даже позже Ленского). Сравним: влюбленный Онегин явился для решительного разговора в неурочный час, «с утра», чтоб другие визитеры не мешали разговору.

Того же, надо полагать, сама, не признаваясь себе в этом (и Пушкин деликатно не касается этих тайных, словом не выраженных желаний), Татьяна и ждала в деревне.

Но возьмем и прямой, а не подспудный вариант. Татьяна, по крайней мере утром, могла ждать и письменного ответа: записочка (скажем, с уведомлением о дате и часе визита, а может, и места свидания вне дома) могла быть послана в любое время, в том числе и с утра (как и ее письмо). Но для чего Татьяна «одета» с утра? Приличие не устанавливало формы одежды для чтения письма. Вспомним Онегина первой главы: тот, равнодушный к содержанию, читал записочки-приглашения вообще в постели. А теперь рассудим: могла ли Татьяна позволить себе взять в руки письмо от любимого, будучи одетой небрежно, по-домашнему? Вот почему она «с утра одета»: и по случаю тайно ожидаемого раннего визита, но и по случаю возможного получения письма. Чисто и возвышенно чувство Татьяны: она не может позволить себе какого-нибудь бытового послабления.

Но наступают перемены, которые в определенный момент кажутся невероятными. Вот картина, открывшаяся взору Онегина:

Княгиня перед ним, одна,

Сидит, не убрана, бледна,

Письмо какое-то читает…

Письмо не «какое-то» — не от третьих лиц, не деловое: это одно из трех онегинских писем (свидетельство тому: «тихо слезы льет рекой…»). Эмоциональности героини не убыло, но утраты несомненны: Татьяна позволяет себе брать в руки письмо любимого, будучи «не убрана», что невозможно было в деревне.

Интересно отметить, что цитируемое описание служит подготовкой авторскому утверждению, что теперь в княгине трудно не узнать «прежней Тани». Да, она та же — и в чем-то неузнаваемо переменившаяся, повзрослевшая.

Попробуем понять слова Татьяны: «Онегин, я тогда моложе, / Я лучше, кажется, была…» Пожалуй, есть основание воспринимать это признание героини не слишком всерьез (для Онегина-то она «лучше» стала именно сейчас). Допустим, с момента общения героев несколько перевалило за четыре года, что в переломном возрасте и на повороте судьбы воспринимается очень значительной полосой, но в нашем сознании Татьяна была и остается молодой, так что «моложе» (по аналогии и «лучше») выглядит едва ли не расчетом на опровержение. И все же это не так. Татьяна знает, что говорит.

В строгом смысле Татьяна не нарушает норм приличия: она нарушает некую заповедь, ею же для самой себя установленную, — и совестится нарушения сама, и говорит об этом с предельной искренностью. Тут нет места для нашего злорадства, но больше оснований для извлечения урока высокой требовательности к себе. Но для духовного совершенствования, для сохранения духовности как важно чувствовать рядом достойного партнера, как трудно сохранить этот уровень, будучи предоставленной самой себе, да и перемещенной совсем в иную ситуацию.

В простой речи повторы одного слова оставляют неприятное ощущение монотонности, назойливости. Помогает избегать этого наш богатейший язык, щедрый на синонимы. В поэтической речи осознанное дублирование слова образует особый художественный прием — анафору (единоначатие). Повторы могут быть выразительными не только в началах строк.

Но день протек, и нет ответа.

Другой настал: всё нет, как нет.

Бледна как тень, с утра одета,

Татьяна ждет: когда ж ответ?

Дублируется «нет», дублируется «ответ», да еще и в разных падежных формах, тем самым подчиняя себе рифмовку всего четверостишия. С какой эмоциональной силой передается зацикленность Татьяны на одном желанном и страшном ожидании!

Фраза «с утра одета» получила должный резонанс. А вот деталь не меньшей художественной силы — а оставленная незамеченной. Тут вернемся к возникавшему у нас вопросу: с кем (по своему разумению) имеет дело Татьяна на последнем свидании: с истинно влюбленным человеком или с ловеласом, вернувшимся на позицию «науки страсти нежной»? Или, другими словами, как понять пушкинское утверждение: «Ей внятно всё»?

Исповедь Татьяны многократно была предметом наблюдений исследователей. Но оставлена без внимания предшествующая ей молчаливая зарисовка:

Княгиня перед ним, одна,

Сидит, не убрана, бледна,

Письмо какое-то читает

И тихо слезы льет рекой,

Опершись на руку щекой.

Который раз Татьяна читает это письмо? Да она уж наизусть его, наверное, помнит! А эмоции — как в первый раз: слезы — рекой… Это слезы по когда-то возможному, но несбывшемуся счастью. Если бы такое письмо получить в деревне! Эта сцена — яркое свидетельство, насколько дороги Татьяне ее воспоминания, а ее чувство живо несмотря на то, что запрятано. Она и в исповеди признàется в своей любви. Так что в исповеди можно слышать все оттенки чувств, но камертоном служит именно мелодия любви.

Слезы «рекой» — знак только веры в любовь Онегина. А если, напротив, Татьяна прозревала бы недобрый умысел ухажера? Тогда ей не было бы надобности хранить письма Онегина. Ладно, случилось такое, захотелось перечитать. Обида на максимуме может выговариваться со слезой в голосе. Вот уж глаза при этом останутся сухими, сердитыми, если не злыми. А Татьяна глядит на Онегина «без гнева».

Почему слезы Татьяны над письмом Онегина оставались незамеченными исследователями? Упущен сильный, категоричный аргумент в пользу версии, что героиня адекватно понимает героя. Происходит это из-за недооценки роли сюжета, который корректируется стихотворной формой. Тут тесное соседство двух картин, наложение второй на первую (внезапный переход из формы заочного общения с героем в личное свидание). Первая картина дана не полностью, мы сразу видим финал. Вторая картина начинает разворачиваться на глазах читателя: это и перетягивает внимание читающего. Получилось так, что поэт ответил на вопрос прежде, чем ситуация его подсказала. Тут «перевернутая» логическая связь: сначала следствие («слезы льет»), а о причине сказано потом («я вас люблю», но уже безнадежно). Фрагментарный сюжет как будто соткан из цепочки описаний, и важна каждая деталь! Восстановим связь прямую — безошибочно поймем авторскую позицию, которая недвусмысленна: поэт дает возможность читателю ситуацию обдумать, но ясно обозначает и свою позицию: Татьяна любит Онегина, верит в его не наигранную, а подлинную любовь, горько жалеет, что она опоздала, а теперь когда-то возможное счастье невозможно.

Общая тенденция такова: поэт охотно подключает к описанию новые детали; удостоенные внимания детали лаконично обрисовываются; поэт не медлит с эмоциональным обобщением.

О синхронизации деталей времени года и даже суточного времени у поэта пока что мало заботы. Присмотримся к фону, на котором поэт изображает сердечное томление Татьяны (в эпизоде третьей главы).

Настанет ночь; луна обходит

Дозором дальный свод небес,

И соловей во мгле древес

Напевы звучные заводит.

Татьяна в темноте не спит

И тихо с няней говорит…

Трели соловья здесь не могут служить пометами времени (весны): это параллель влюбленности героини в ту ночь, когда будет написано ее письмо. Онегин-то появился здесь среди лета и не с визита к Лариным начинает; прежде ему надо было еще с Ленским сойтись (соловьи к визиту знакомства умолкнут).

Точнее колорит времени (это уже к концу лета, когда к вечеру заметно понижение температуры) отражен в день свидания, хотя это всего лишь второй день после письма: Татьяна, «на стекла хладные дыша»,

Прелестным пальчиком писала

На отуманенном стекле

Заветный вензель О да Е.

Парадоксально, что в число примет создаваемого романа поэт в посвящении включает «небрежный плод моих забав…» А в итоговой адресации заканчиваемого творения повторено:

Чего бы ты за мной

Здесь ни искал в строфах небрежных,

<…>

Живых картин, иль острых слов,

Иль грамматических ошибок…

Диапазон читательских предпочтений здесь обозначен весьма широко. Только иронично можно представить желание поэта потрафить всем, зато разностильность охваченного материала надо взять на заметку.

Стык эпизодов заслуживает внимания отдельного.

О пластике переходов

М. Л. Нольман, фиксируя только крайние, контрастные состояния героев, допускает, на мой взгляд, преувеличение, совсем отрицая пластику переходов: «„Сверхзадача“ романа — не последовательное взаимодействие, а принципиальное соотношение человеческих „характеров“ и внешних „сфер жизни“. Отсюда незаполненный разрыв „мироощущений“ первой и последней глав, опущение „переходов“»[137].

В известном смысле исследователь прав: Пушкин действительно опускает «переходы» от одного состояния образа к другому, равно как и от эпизода повествования к смежному. Но переходы опущены по законам поэтического творчества: деталям не противопоказано взаимодействовать между собой на расстоянии. Пауза между двумя повторами образа по-прежнему оставляет ощущение отсутствия переходов, но пауза смягчается, пластика переходов реализуется не непосредственно в поэтическом тексте, а в восприятии читателя.

Так возникает своеобразная пластика романа в стихах, отличная от непосредственно развертываемой пластики прозаического романа. Можно рискнуть уподобить ее реализации словесного поэтического образа, крови и плоти поэзии. Наиболее распространенной формой такого образа выступают сравнения и метафоры. Описываемые предметы и действия обладают множеством свойств. У разных, решительно непохожих предметов и действий вполне может оказаться сходное свойство. Именно оно воспринимается достаточным, чтобы метафора, ради усиления выразительности, присвоило слово, обозначающее целое сравниваемого предмета или действия, а не отдельный совпадающий признак. Мысля метафорами, поэт передает изображаемому предмету или явлению свойства или признаки других предметов или действий; как правило, между тем и другим устанавливается связь неожиданная, неочевидная; обнаружение подобного рода связи во многом и есть поэтический способ познания мира. Высокое напряжение образа создается за счет преодоления неочевидным сходством очевидной разницы сопоставляемых предметов.

Присущую роману в стихах пластику можно показать даже на тех самых примерах, которые М. Л. Нольманом приводятся в качестве пояснения закона парности, «рифмы ситуаций», лишенных связующих звеньев. Однако отмеченное исследователем поочередное явление героев перед партнером в качестве носителя внеличной силы скреплено единством сопутствующего сравнения. Убедимся:

…прямо перед ней,

Блистая взорами, Евгений

Стоит подобно грозной тени,

И, как огнем обожжена,

Остановилася она.

Вот так молния блеснула и опалила Татьяну. Будет и гром, только ждать его приходится долго, до конца восьмой главы:

Она ушла. Стоит Евгений,

Как будто громом поражен.

Просто удивительно: Онегин «поражен» громом той же самой молнии, которой блеснул его собственный взор. И на непомерном для естественной молнии расстоянии, и в более чем солидном промежутке времени.

Все-таки остается фактом, что содержанию эпизода Пушкин уделяет больше внимания, чем стыковке эпизодов.

Теперь отметим удивительную особенность повествования. Пушкин не уделяет внимания тщательной прорисовке мелких эпизодов, равно как и связке между ними. Зато он очень старателен в подгонке крупных блоков, какими являются главы.

Самую плотную связь наблюдаем между главами пятой («Именины») и шестой («Дуэль»). Строфа XLV пятой главы рисует терзания Ленского из-за недружественной провокации Онегина.

Не в силах Ленский снесть удара;

Проказы женские кляня,

Выходит, требует коня

И скачет. Пистолетов пара,

Две пули — больше ничего —

Вдруг разрешат судьбу его.

Тотчас, в следующей строфе, фиксируется, что Онегин, заметив уход обиженного, доволен своей авантюрой, теряет интерес к Ольге. Но кончается «бесконечный котильон», идут на ужин, устраиваются на ночлег, один Онегин отправляется «спать домой». Иными словами, в строфе видим самое непосредственное продолжение описания изображаемого события. Но это не очередная строфа главы пятой, а первая — главы шестой. Концовки строфы XLV, где упомянуты пистолетов пара и две пули, достаточно, чтобы на все последующее ложился отсвет надвигающегося трагического события, которое дает название следующей главе («Поединок»).

Хочется еще привести чрезвычайно выразительный пример.

Но наконец она вздохнула

И встала со скамьи своей;

Пошла, но только повернула

В аллею, прямо перед ней,

Блистая взорами, Евгений

Стоит подобно грозной тени,

И, как огнем обожжена,

Остановилася она.

Минуты две они молчали,

Но к ней Онегин подошел

И молвил…

Нужно очень хорошо помнить текст, чтобы тотчас обнаружить подвох в цитате: процитирован не сплошной текст, а смонтированы начало заключительной XLI строфы третьей главы и начало XII строфы главы четвертой. Кстати, лишь продолжение цитирования выявило бы несовпадение порядка рифм онегинской строфы. Два сюжетных эпизода состыкованы идеально, без малейшего зазора: даже микропауза в «минуты две» молчания развертывается на глазах читателя. Смонтированный текст вполне может восприниматься как целостный по содержанию. Более того, таким он был и по форме — в черновике, где строфа, ставшая двенадцатой, начинала главу.

Однако в обработанном тексте единый сюжетный эпизод разделен. В концовке XLI строфы поэт испросил у читателя разрешения «и погулять и отдохнуть», закончил главу, а в четвертой главе описание свидания предваряется обширным авторским рассуждением, переходящим в косвенный монолог Онегина, вторичным (отчасти переосмысленным) изложением предыстории героя и короткой сюжетной связкой. Сюжетная пауза отсутствует, повествовательная пауза объявлена, она чрезвычайно значительна. Однако отвлечение завершается — и сюжетное повествование продолжает строго последовательное движение.

Л. Г. Лейтон (Чикаго) показал скрепы, которыми соединены все соседние главы. Это либо сюжет (третья-четвертая главы — сцена свидания, пятая-шестая главы — картина именин), либо поэтический мотив или предмет описания (первая-вторая — скука Онегина, вторая-третья — мотив бессмертия поэзии, четвертая-пятая — тема зимы, шестая-седьмая — предмет описания «могила поэта»). «Каждая глава закончена, но не закрыта, т. е. продолжается, повторяется, протягивается к следующей главе. Главы связаны друг с другом повествовательными показателями, то мотивом, то повторением, то контрастом, но всегда спирально. Таким образом, структура романа в целом развивается от начала до конца и обратно в начало по круговому ходу, основанному на очень сложной системе структурных приемов»[138].

Есть несомненные различия между стыками глав с прочной опорой на сюжет и стыками, где повествование закругляется, обозначается пауза в рассказе.

Сюжетная линия шестой главы завершается описанием могилы Ленского. Она не на кладбище (убитого на дуэли полагали самоубийцей) — под соснами на берегу ручья. «Там пахарь любит отдыхать», жницы черпают кувшинами воду. Картина дана в форме повествовательного настоящего времени, но совершенно ясно, что эпизоды последовательно сменяют друг друга по-разному: в романе они разделены месяцами, а в жизни циклично повторяются из года в год; у могилы чередой идет бессмертная жизнь. Ход этой жизни заведен задолго до появления могилы и продолжается, не смущаясь ее появлением[139]. Циклический характер времени здесь отчетлив, подчеркивается он и в следующей строфе: под памятником весной пастух плетет лапоть, здесь останавливается приехавшая провождать лето горожанка.

Начало седьмой главы ориентировано на распространенную в романе антитезу «бывало» — «ныне». Однако в отличие от типичных случаев подключения к сюжетному рассказу ретроспекций устойчивая формула имеет здесь особое наполнение. «Бывало» — не когда-то давно, а в непосредственное продолжение остановленного сюжетного действия, в первую весну по смерти юного поэта. «Ныне» — вообще многозначно: во-первых, это момент нового сюжетного эпизода, во-вторых, — момент повествования о нем. Тут-то и заключено «противоречие». Сюжетные эпизоды состыкованы плотно, пауза исключена ценою искажения смысла: следующий сюжетный эпизод, замужество Ольги, совсем недалеко по времени отстоит от предыдущего, смерти ее первого жениха. Зато момент рассказа в концовке шестой главы нарочито отделен от события: поэт пообещал досказать историю героев, «но не теперь». Вернувшись к повествованию, он ведет его в манере «репортажа», что предполагает присутствие автора на месте и во время действия. В конце шестой главы разрыв между событием и повествованием о нем подчеркнут (многократные круги циклического времени и укладываются в реальные рамки противостояния времени события и времени повествования о нем), в начале седьмой главы такой разрыв снят, даже притенен.

Шестая глава кончается, седьмая начинается картинами весны. На календаре героев паузы нет: для них это весна текущего года. Когда мы погружаемся в душевный мир Татьяны, переживаниям героини аккомпанирует летний пейзаж — к нему естественным введением воспринимается начальный весенний пейзаж. Фактически здесь две весны: «сюжетной» весне корреспондирует «авторская» весна, где бегло рисуется циклическая внесюжетная жизнь. Горожанку-наездницу, провождающую в деревне лето, привлекает одинокая могила. Она читает «Простую надпись — и слеза / Туманит нежные глаза». Отъезжает в раздумии:

«Что-то с Ольгой стало?

В ней сердце долго ли страдало,

Иль скоро слез прошла пора?

И где теперь ее сестра?

И где ж беглец людей и света,

Красавиц модных модный враг,

Где этот пасмурный чудак,

Убийца юного поэта?»

Со временем отчет я вам

Подробно обо всем отдам.

Обещание выполняется. Вновь показана могилка, воспроизводится надпись на ней:

«Владимир Ленский здесь лежит,

Погибший рано смертью смелых,

В такой-то год, таких-то лет.

Покойся, юноша-поэт».

Для того, чтобы задавать вопросы, пришедшие на ум наездницы, мало читать эту надпись (тут сказано только о юном поэте); надо читать главы пушкинского романа. Почему бы и не случиться такому? А в описании никакой путаницы: просто мы, читатели, перемещаемся из сюжетного времени в авторское и обратно.

Ритм и роль детали

Александр Блок заметил: «Всякое стихотворение — покрывало, растянутое на остриях нескольких слов. Эти слова светятся, как звезды. Из-за них существует стихотворение». Поэт признает и «темные» стихи, где опорные слова «не блещут». «Хорошо писать и звездные и беззвездные стихи, где только могут вспыхнуть звезды или можно их самому зажечь»[140].

Отсюда вытекает, что чтение стихов — это особого рода искусство. Надо уметь выделять опорные слова, надо уметь улавливать связь между ними: еще раз отметим, что пластика описания в стихах совсем иная, чем в прозе.

Вот то, что Блок ценил в стиле Пушкина: «Простота, строгость, совершенство форм и какая-то одна трудно уловимая черта легкого, шутливого и печального отношения к миру…»[141]. И — контрастно: поэта нового века раздражали «стихи, в которых есть размеры, рифмы и подражательность всем образцам… но нет главного, то есть поэзии…» (с. 295)[142]. Своим зорким взором поэта Блок увидел то, что сознательно культивировал Пушкин. В черновом наброске 1828 года «О поэтическом слоге» (еще не печатавшемся во времена Блока), защищающем проникновение в поэзию просторечий, Пушкин высказывает мысль чрезвычайно значительную, широкую, далеко выходящую за рамки узкой темы, обретающую принципиальное значение: «Мы не только еще не подумали приблизить поэтический слог к благородной простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность, поэзию же, освобожденную от условных украшений стихотворства, мы еще не понимаем» (VII, 58). Скромно по форме выражена эта мысль, от лица «мы». Тут придется внести поправку: то, что еще было чуждо общему вкусу публики, уже ведомо ему, поэту Александру Пушкину, причем не как пожелание себе на будущее; прием уже прошел обкатку в творческой практике. При этом отказ от привычных «напыщенных» украшений компенсируется дополнительными индивидуальными украшениями, которые вариативны, разнообразны.

«Онегин» (за исключением одной вставки) написан четырехстопным ямбом. Но за спиной ямбов и хореев стоят (изредка) двухударные спондеи и (обиходные) безударные пиррихии: ритмика становится переливчатой, взрывая монотонность. Сравним два четверостишия. Они уже привлекали нас своим содержанием, сейчас выделим ритмику.

Служив отлично-благородно,

Долгами жил его отец,

Давал три бала ежегодно

И промотался наконец.

Мы читаем не стопами, а словами. Здесь ритмически энергичное начало идет к замедлению: в первой строке три словесных ударения, во второй — четыре, в третьей — три, а в четвертой — только два. Когда в конце нанизываются на нить строки обильные безударные слоги и появляется слово «наконец», то просвечивает каламбур: наконец-то и строка в финале четверостишия окончилась. Ритмика тут в полном соответствии с содержанием описания: рисуется образ жизни, который сам по себе сулит неизбежный крах, неопределенно долго крах отодвигается, но и неумолимо вершится «наконец» (даже интонационное замедление не спасает)[143].

Другое четверостишие:

Вот мой Онегин на свободе;

Острижен по последней моде;

Как dandy лондонский одет —

И наконец увидел свет.

Здесь то же самое непритязательное словечко «наконец» врывается в поэтическую строку экспрессивно, передавая нетерпение героя приобщиться к заманчивому образу жизни. «Постороннее» (в смысле — непоэтичное) обозначение переполнено психологическим содержанием и уже сулит жизнь, полную «бурных заблуждений / И необузданных страстей». Происходит это именно по законам поэтической речи. Поэту не нужно прописывать связки: он дает штрих — и другой; соединить штрихи в целостный рисунок должно воображение читателя.

В художественном тексте безотносительно к жанру роль художественной детали высока. Вспомним хотя бы две картины весеннего дуба в восприятии Андрея Болконского. Отдадим художественному приему должное, но и при этом за деталью в стихотворном тексте оставим исключительное место.

Не кончаются дискуссии, истинно ли влюблен Онегин в Татьяну-княгиню или ищет «соблазнительной чести» флирта, который был лестным для него когда-то. В ход идут самые разнообразные аргументы. Нам понадобится психологический этюд, который поможет глубже понять героя. Но чтобы получить искомый ответ, не достаточно ли опереться на маленькую деталь? После неожиданной и ошеломляющей встречи с Татьяной Онегин покидает раут в смятении. Он анализирует (разносторонне!) обуревающие его чувства: «Досада? суетность? иль вновь / Забота юности — любовь?» И он не спешит с решением! Он может сетовать на себя за то, что упустил возможность счастливой любви. Он проверяет, не суетность ли поселилась в его сердце. Полагаю, если бы Онегин обнаружил в себе недобрые чувства, он не стал бы преследовать Татьяну. Зато итоговое решение принимается твердо: «Сомненья нет: увы! Евгений / В Татьяну как дитя влюблен…» Это сравнение тоже встречается не впервые. В третьей главе с его помощью любовь Татьяны противопоставлялась интригам светских кокеток:

Кокетка судит хладнокровно,

Татьяна любит не шутя

И предается безусловно

Любви, как милое дитя.

Применительно к Татьяне сравнение воспринимается органичным: в ту пору героиня фактически вся еще милое дитя. Применительно к многоопытному Онегину, который в любви считался «инвалидом», сравнение неожиданно, но оно выявляет непреднамеренный, непосредственный, истинный характер его любви. «Как дитя» в данном контексте подобно, по методологии Блока, сверкающей звезде, острию, на котором держится покрывало стихотворного фрагмента, но сияние этой звезды надо усмотреть и оценить читателю.

Поэтические детали такого рода — надежные опоры для весьма серьезных наблюдений.

Сила детали в романе умножается благодаря перекличке деталей, благодаря приему «рифмы ситуаций». Будем слышать негласный диалог опорных слов — больше поймем в произведении.

Содержательная ступенчатость первой главы «Онегина» замкнута красивым композиционным кольцом. Начинается повествование сообщением о рождении героя «на брегах Невы», а кончается напутствием идти «к невским берегам» «новорожденному творенью»: Онегин как будто рожден дважды: сначала физически, потом как образ художественно. Поэт демонстративно, вопреки царской немилости, вместе с героем возвращал себя, пусть только виртуально, в неласковую столицу. Для поэта адресация к времени, что за рамками повествования, неуклонна и регулярна, поскольку от там живет.

Нас ждет «рифма» ситуации: когда-то герой и автор гуляли на брегах Невы, им выпадает случай побродить «по берегам эвксинских вод». И новая разлука, вновь по обстоятельствам поэта, которому был назначен для жительства «далекий северный уезд» под присмотром власти и церкви.

В конце — восклицание поэта, адресованное читателю: «Поздравим / Друг друга с берегом». Это — далеко не единственная перекличка начала и конца, замыкающихся на кольцо: бытовая деталь возвращается многозначительной метафорой. Здесь она означает завершение весьма длительного труда, момент радостный и печальный одновременно: «Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний. / Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?» В стихотворении («Труд»), адекватно содержанию, тоже соединяются контрастные объекты: размышление (рацио) анализирует сложные эмоции.

Остается открытым вопрос: нужны ли размышлению наглядные, зримые ассоциации? В сознании поэта, поскольку «берег» — образ для романа сквозной, более вероятно, что зримая ассоциация присутствовала. Подтверждает это сравнение, которое сопровождает возвращение Онегина в столицу: «Он возвратился и попал, / Как Чацкий, с корабля на бал». Сравнение это подчеркнуто ассоциативно и метафорично. Грибоедовский герой, конечно, и за морем побывал, но в Москву отправился не «с корабля», средь зимы, когда всякая навигация окончилась. Онегин, может, и поплавал накоротке по Черному морю, но в столицу явился явно посуху. Это не помешало В. А. Кожевникову, чтобы продлить путешествие Онегина до 1830 года, отправить героя из Одессы в Петербург вплавь вокруг Европы; метафору было угодно понять в прямом значении.

Повторение художественного приема вносит свою лепту в подкрепление ритмического строя романа. Вот повествовательный прием: подключение к сквозной, стержневой линии повествования новых, побочных линий, расширение поля зрения. Главный герой представлен читателю таким, каким он будет — уже на наших глазах — участвовать в действии. В первой-второй строфах романа мы слышим и видим героя, мчащегося в пыли на почтовых в деревню. Тотчас после первого представления поэт погружается к самым истокам биографии Онегина, дает концентрированный итог воспитания и образования героя. Затем монотонный светский образ жизни героя воспроизводится не в поступательном движении, но статично — через подробный рассказ об одном характерном дне из жизни Онегина. «Большая» экспозиция первой главы вбирает в себя не только предысторию героя, но и первый этап его собственных поисков, отклоняющихся от движения толпы, — первый его духовный кризис периода петербургского затворничества. Возвращение при последовательном повествовании к тому моменту жизни героя, с которого пошел рассказ, специально оговорено замечанием в скобках: «И тем я начал мой роман». Таким образом, отчетлив петлеобразный рисунок представления героя: от состояния, которое переживает герой в начале основного сюжетного действия, делается резкое погружение на полную глубину ретроспекции, затем происходит неторопливое возвращение к исходному моменту повествования, после чего продолжается сюжетный рассказ.

Удивительно, что «петлеобразный» рисунок включения ретроспекций выдерживается строго. «Как только повествование подходит к новому персонажу, месту действия, к новой теме, так обычно следует более или менее обстоятельный исторический экскурс»[144]. Так вводятся в повествование и Ленский, и Татьяна, и даже многие из второстепенных персонажей: старушка Ларина, няня (с тем отличием, что о ее прошлом рассказывает не автор, а она сама), Зарецкий. Заглавный герой имеет лишь то преимущество, что его предыстория рассказана наиболее подробно, развернута на целую главу, остальные экскурсы компактнее, концентрированнее. В рассказе о второстепенных персонажах используется своеобразная антитеза «бывало» — «ныне».

За пределами такой структуры совсем немногое. Несколько штрихов из биографии Ольги сообщается косвенно — в рассказе о Татьяне; но заурядная Ольга и лишена в романе отдельно выделенной биографии. Рассеяны сведения из биографии Ларина-отца, но «натурой» он и не представлен. Притом именно Ольга и ее отец на редкость монотонны, они лишены развития. То, что с ними «бывало», вполне исчерпывается тем, что показано в «сиюминутном» движении романа.

«Петлеобразный» композиционный рисунок сохраняется и при включении авторских бесед с читателями: невзирая на количество, объем и характер «лирических отступлений», «повествование опять возвращается на оставленную дорогу и именно на то место, с которого автор ушел в сторону…»[145]. Еще одна «рифма», добавляющая повествованию изящество и стройность: повторы ритмичны, рисунок их включения придает повествованию дисциплинированность, строгость, а неистощимая виртуозность вариаций преодолевает опасность однообразия.

Сквозной поэтический образ может использоваться как средство характеристики героя. Внешняя неактивность Онегина, его покорность обстоятельствам находит выражение в таком любопытном авторском обозначении состояния героя, как сон наяву. К слову, Онегин неоднократно показан спящим обыкновенным образом, без метафор: «Спокойно спит в тени блаженной / Забав и роскоши дитя». Даже в утро дуэли «Онегин спит себе глубоко», без сновидений. Лишь однажды, после неожиданной встречи с Татьяной на рауте, «Мечтой то грустной, то прелестной / Его встревожен поздний сон». Снов своего приятеля Пушкин нигде не пересказывает. Но понятием «сон», применительно к Онегину, поэт регулярно обозначает состояние бодрствования, когда человек отдается во власть дум и даже обстоятельств; сознанием он фиксирует происходящее, но выпускает возможность активного вмешательства, противопоставления своей воли тому, что совершается. Это состояние может быть приятно человеку (тогда, естественно, не возникает желания его прерывать), но оно властвует над ним даже тогда, когда неприятно.

Сны наяву Онегин видит в экстремальных обстоятельствах. Получив письмо Татьяны, «в сладостный, безгрешный сон / Душою погрузился он». Во время дуэли отмеченное состояние переживают оба соперника: «Как в страшном, непонятном сне, / Они друг другу в тишине / Готовят гибель хладнокровно…» Особенно настойчиво подчеркивает поэт это состояние Онегина, когда герой влюблен: «Та девочка… иль это сон?..»; «Что с ним? в каком он странном сне!», «И постепенно в усыпленье / И чувств и дум впадает он…»

Для контраста отмечу, что Татьяна (чей «чудный» сон подробно рассказан в романе) фактически, в силу романтического характера своего мировосприятия, тем и занимается, что видит сны наяву, поскольку живет миром грез, поскольку перестраивает в своем воображении реальный мир на книжный лад; тем не менее ее привычное состояние поэт снами не именует. В чем дело? Вероятно, в том, что Татьяна остается хозяйкой положения. Она позволяет себе фантазировать, но она вольна остановить полет воображения, «смирить» «души неопытной волненья»; она не спит, а действует по своей воле.

Впрочем, однажды и бодрствующее состояние Татьяны именуется сном — когда она вырвана из привычного деревенского мира и еще не определилась в городском, когда она пассивно покорствует обстоятельствам. В общении с московскими «младыми грациями»

…Таня, точно как во сне,

Их речи слышит без участья,

Не понимает ничего…

Но это состояние для Татьяны временно, нехарактерно. Она активно определит себя в новой жизни, и состояние сна наяву исчезнет.

Несколько в ином значении понятие «сна» Пушкин довольно часто делает обозначением творческого процесса: это особое состояние художника, когда явь и фантазия (воображение) сливаются, когда в духовном мире автора живут и действуют его герои, когда оформляются его грезы и мечты. «В смутном сне» впервые явились поэту юная Татьяна и с ней Онегин. Состояние творческого сна дорого поэту, он его бережет, о нем мечтает:

В глуши звучнее голос лирный,

Живее творческие сны.

Дни, проведенные «в глуши», поэт вспоминает в концовке шестой главы, вспоминает за то, что они были

Исполнены страстей и лени

И снов задумчивой души.

Сны такого рода — привилегия поэта:

И вы, заветные мечтанья,

Вы, призрак жизни неземной,

Вы, сны поэзии святой!

Поэтический образ у Пушкина обладает возможностями эволюции, неистощимой игры оттенками. В «Онегине» интересны сам переход значения образа из прямого в переносный, раздвоение эмоционального содержания на утверждение и отрицание, обогащение смысла образа в связи с переадресовкой его разным персонажам. Окончательное содержание образ обретает только в контексте: «…Слово реально существует, получает свою интонацию и выразительность только во фразе, а не взятое в отдельности…»[146].

«Метафороподобный» стиль повествования, обязанный своим рождением жанровой доминанте не романа, но романа в стихах, проникает в «Онегине» на разные уровни художественной структуры. Жанровая тенденция романа в стихах не отменяет и не замещает жанровой тенденции романа, но серьезно видоизменяет ее.

Лирическое стихотворение по необходимости концентрированно, это обеспечивает ему высокий эмоциональный заряд. Пушкин прежде всего поэт-лирик — и остается поэтом, когда выступает как прозаик, драматург, историк, критик. Следы влияния его лирического дарования можно видеть в самых разных его творениях. При этом Пушкин широк в своих интересах, касаясь разнообразных предметов. Он считает нужным рассматривать предмет с разных сторон. Романное и стиховое начала в «Евгении Онегине» — опоры радуги, позволяющие увидеть весь жанровый спектр произведения.

Обозначим еще одно свойство романа в стихах: чрезвычайно активную роль рассказчика. В «типовом» романе можно встретить повествование от первого лица — в случае, когда рассказчик предстает главным героем описываемых событий; возникает своеобразная мотивировка осведомленности рассказчика. В принципе же собственно роману приличествует анонимная интонация всеведающего, но скрытого эпического повествователя (хотя в искусстве всегда сыщутся демонстративные нарушения принятых обыкновений).

Многофункциональность образа автора создает затруднения в вычленении и обособлении этих функций: они же не выстраиваются в линию, а даны сразу в спутанном клубке.

Метафороподобный стиль повествования уводит поэта очень далеко, вплоть до фрагментов тайнописи. А. А. Кунарев полагает: «Одной из задач филологии… является обнаружение потаенных смыслов в, казалось бы, совершенно прозрачных с точки зрения массового сознания строчках»[147]. Исследователь действительно берет на вид простейший бытовой пример:

Вот бегает дворовый мальчик,

В салазки жучку посадив,

Себя в коня преобразив… —

и угадывает движение мыслей поэта. Сейчас в Петербурге такие события! От тяжких переживаний отвлекают светлые воспоминания: именно их захотелось отобразить. Арзамасское братство! И вносится правка. Первоначально в рукописи было: «В салазки брата посадив…», что вполне соответствовало бытовому правдоподобию. А появилась жучка, только теперь это отнюдь не приученная к такому катанию дворовая собака, а Жуковский, глава памятного поэту общества. В стихе «Вот бегает дворовый мальчик…» комментатор замечает дядюшку поэта — ВОТа, арзамасского старосту. Понятно, что новое прочтение дается не взамен традиционному, буквальному, но в дополнение к нему: текст оказывается емким.

Прием расшифровки «потаенного» текста требует осторожности. Правомерность гипотезы А. А. Кунарева не вызывает сомнений. В подтверждение — факт жизни, о котором Пушкин сообщает Вяземскому в конце августа 1831 года: «20 августа, день смерти Василия Львовича, здешние арзамасцы поминали своего старосту ватрушками, в кои воткнуто было по лавровому листу. Светлана произнесла надгробное слово, в коем с особенным чувством вспоминала она обряд принятия его в Арзамас» (Х, 293). Значимое в жизни норовит и косвенно проникнуть в художественный текст!

Субъективные домыслы в понимании пушкинских текстов тоже встречаются, но отвлекаться на их рассмотрение не будем.

Реальное и виртуальное

Обозначенная проблема имеет общее значение для художественного творчества и уже попадала в поле нашего зрения: придуманное, существующее только условно воспринимается подобным живому, реальному. Здесь мы возвращаемся к проблеме, чтобы увидеть особенное в приеме, когда он применяется в стихотворной форме.

Стихотворная форма условность удваивает: в обычной жизни (исключение — экспромты поэтов) мы стихами не говорим, и если стихотворная речь конструируется искусственно, надо учиться понимать ее конструкции, уважать остроту зрения художников.

У позднего Пушкина есть стихотворение «Подражание арабскому» с такой концовкой: «Мы точь-точь двойной орешек / Под единой скорлупой». Скажут: что тут особенного, дан образ на основе прежнего опыта. Но ведь здесь об источниках информации речи нет. Показан целостный, неразбитый плод. Проникающий взгляд поэта не слабее рентгена.

Мы наблюдали множество лаконичных, но метких и точных зарисовок. Не только из них состоит описание. Поэт не все выговаривает сам, иначе был бы он моралистом и доктринером. Многое рисуется лишь намеком (остальное дорисовывает воображение читателя). А самое главное — далеко уводит метафороподобный стиль стихотворного повествования: описывается одно, а понимать нужно и это, и другое, то, что стоит за этим описанием. Здесь, пожалуй, наиболее показательна вся сцена первого свидания.

Отметим прежде, что Онегин с визитом явно припозднился. Припомним типовую сценку быта Лариных.

Под вечер иногда сходилась

Соседей добрая семья,

Нецеремонные друзья,

И потужить и позлословить

И посмеяться кой о чем.

Проходит время; между тем

Прикажут Ольге чай готовить,

Там ужин, там и спать пора.

И гости едут со двора.

Поздний гость появился к такому ритуальному действию:

Разлитый Ольгиной рукою,

По чашкам темною струею

Уже душистый чай бежал…

Время помечено здесь и прямо: «Смеркалось…» (солнышко село, поздновато для первого свидания!), но время на этом как будто застыло. Достоверностью хронотопа Пушкин здесь пренебрегает.

Состояние и поведение Татьяны, когда она в окно увидела въезжавшего во двор Онегина, рациональному объяснению не поддается. Убежала в парк. Если разобраться, можно понять, куда и как убежала Татьяна. А не мудрствуя: вдоль основной для этого направления аллеи до поворота к любимой скамейке, на которой наверняка сиживала с книжкой. (В Тригорском установили туристический объект — скамью Онегина, хотя ее скамьей Татьяны точнее было бы именовать).

Вообще-то здесь нарушено правило (для художников пресное): форма должна соответствовать своему содержанию. Что составляет содержание эпизода? Шоковое состояние Татьяны. Свой путь к любимой скамейке она совершает интуитивно, дорогу она не разбирает, ноги сами приводят сюда. Аллеи, похоже, игнорирует — не удивительно: она же выросла в этом саду, ей каждый кустик знаком; могла и целиной, напрямую, ноги сами привели ее, куда надо. Только на скамье пришла четкая мысль: «Здесь он! здесь Евгений! / О боже! что подумал он!» И снова эмоции топят мысль… Именно эмоциям и нужно сопереживать, уважая деликатность поэта.

В описании встречаются фрагменты, где форма (именно стихотворная форма!) превалирует над содержанием. Концовка строфы изящна, но по законам стихотворного построения: «И задыхаясь на скамью / Упала…» И «упала», конечно, гипербола, просто знак полностью истраченных (не только от бега, но и от волнения) сил. Тут оказывается кстати ритмическая двойная (и строчная, и строфическая) пауза: успокаивайся, выравнивай дыхание.

(Паузу заполняет и бытовая деталь: аккомпанемент песен девушек, собирающих ягоды; им приказано петь, чтобы барской ягоды «уста лукавые не ели». Вот только, выдержав здесь колорит времени года, Пушкин нарушает колорит времени суток. Ягоды собирают с утра, а не вечером, чтобы что-то оставить на десерт, другое отправить на варенье и прочие заготовки. А тут потребовалась выразительная деталь быта, она и вставлена; на время внимание не обращается).

Пушкин безотчетность пробега Татьяны показывает метафорически: как будто она дороги не различает, а он эту дорогу и описывает. Но ведь описывается не прогулка с вниманием к тому, что окружает. До того ли сейчас Татьяне? Так что описание идет на резком контрасте: рельефно четкое внешнее — и полное безучастное к нему внутреннее состояние героини.

А еще у поэта уже выработалось обыкновение новую тему начинать в новой строфе. Вот он полстрофы и дописывает перечнем, что минует Татьяна. А в половину строфы много поместилось, в том числе явно лишний «лесок»: лесок и усадебный парк несоединимы. Как он сюда попал? Если посчитать «прототипом» усадьбы Лариных усадьбу соседок в Тригорском, не подскажет ли что такая деталь: в черновиках первоначальной восьмой главы («Странствие») упоминалась «тень лесов тригорских», надо полагать, чем-то памятных поэту.

Было бы неверным предположение, что небрежности проникают в торопливый черновик, да и застревают там. Можно сравнить. Вот печатный текст из строфы XXXVIII третьей главы с описанием не контролируемого разумом забега Татьяны:

Татьяна прыг в другие сени,

С крыльца на двор, и прямо в сад,

Летит, летит; взглянуть назад

Не смеет; мигом обежала

Куртины, мостики, лужок,

Аллею к озеру, лесок,

Кусты сирен переломала,

По цветникам летя к ручью,

И задыхаясь на скамью

Упала…

А вот первоначальный набросок (полужирным шрифтом я выделил слова и фразы, вошедшие в печатный текст):

[Татьяна] прыг [нрзб] сени

[нрзб]

С крыльца на двор [и <нрзб>]

B сад [летит летит летит]

[Нрзб] взглянуть назад

Не смеет мигом обежала

{Извивы} [куртины] [нрзб]

[<Нрзб>, мосток] <нрзб>

[Куртины липовый лесок]

[и обломала] [упала]

[к ручью]

и [на скамью]

Как видим, на доработку оставлено очень многое, а более всего это относится именно к перечню предметов. Лесок намечался липовым, что саду не противопоказано (но все равно размером смущает). Читателю привычнее воспринимать описание как таковое, а оно предстает нарочитым, психологическое его насыщение не воспринимается. Поди догадайся, что главное тут не то, что в тексте, а в том, что за ним.

В конце и вовсе курьезная деталь: «Кусты сирен переломала, / По цветникам (?) летя к ручью…» В кусты тут не было надобности забираться, да и цветники топтать. Ничего подобного, конечно, не было. Гипербола описания означает совсем другое: так изображается беспамятство состояния Татьяны.

Онегин — человек рационального склада. Прискакал он на своем донском жеребце, в дом не вошел. Ему же с Татьяной, а не с гостеприимной хозяйкой нужно поговорить! Отправился в сад, рассчитывая на то, что девушка его приезд заметит. (А может, во дворе увидел убегающую в сад девушку). Пошагал по прямой аллее, никуда не сворачивая. Тут и остановился. Дождался. Свидание состоялось.

Возвращаются как будто новым маршрутом «вкруг (?) огорода». Еще одна странность? Ведущую к дому аллею вкруг (!) огорода не прокладывают. У Пушкина это не садово-парковая новация, к ходовому в поэзии слову нашлась простая и редкая, неожиданная рифма: огорода — свобода. Гордое слово «свобода» — активное в поэзии этого времени, а тут оно попадает в явно сниженный бытовой контекст, где его достают стрелы иронии. Тут наглядно: не содержание ищет форму, а форма подчиняет себе содержание.

Потом «Явились вместе, и никто / Не вздумал им пенять на то…» Это списано на сельскую свободу, но ведь и она должна иметь пределы. Возвращались бы с прогулки Ленский с Ольгой — дело привычное. А тут — всего лишь при втором визите героя — возвращается парочка (по времени-то даже по темну) — и никаких вопросов? Из чувства деликатности не тотчас, после — у матери к дочери и у Ленского к приятелю тоже?

Я отмечаю явные пробелы на стыках или странные связки эпизодов не с целью злорадства над погрешностями поэта, но с целью показать избирательность его изображения. Поэт очень упорно работал над содержанием исповеди Онегина, обстоятельства свидания очерчены несколькими штрихами, а многие бытовые подробности опущены. Стихам противопоказаны болтливость, скатывание в ритмизированную и зарифмованную прозу. Этого было бы не избежать, если натурально выписывать все подробности.

О несогласованности в комедии «Горе от ума» писал Н. К. Пиксанов и, обобщая, давал зрителям добрый совет: «если художественное создание прекрасно в основном, такие несообразности только оттеняют глубокую правдивость целого произведения. Художественная культура зрителя состоит в том, чтобы не шокироваться трепещущейся от толчка декорацией, изображающей гранитную стену, входить в условности актерской игры, воспринимать известные данные не по грубой их реальности, а как условности, как символы». И все же исследователь добавляет: «Однако та же художественная культура позволяет более чутко воспринимать и недостатки пьесы, что не вредит, а только интимнее делает понимание творчества. …несообразности не так существенны. Они не нарушают ни психологической правды, ни логической композиционной схемы»[148].

Романтический принцип выказывать героев только в решительные минуты, реализуемый в поэмах, Пушкин распространяет и на изображение бытовых эпизодов в романе: выделяет главное, какие-то объяснения (существенные, на иной взгляд) опускает, связки прорисовывает бегло и далеко не везде тщательно.

Небольшой объем лирических стихотворений позволяет видеть монолитность шедевров. Но невозможно представить, чтобы пять тысяч с лишним онегинских строк были написаны на одном (шедевральном!) уровне: обширное повествование требует волнообразно колеблемой интонации. Вплоть до удивительного: то, что Пушкин именует небрежностью, по-своему участвует в формировании художественности «Евгения Онегина», создавая блеклый фон, на котором и становятся заметными, броскими изысканные образы.

Противоречия как форма текста

Заканчивая первую главу романа в стихах, Пушкин озадачил читателей весьма экстравагантным заявлением:

Пересмотрел всё это строго:

Противоречий очень много,

Но их исправить не хочу.

Это не позднейшая вставка: авторское решение принято уже в работе над черновой рукописью.

Противоречия (оплошности, оговорки) встречаются не только у неумелых авторов, но изредка и у крупных мастеров, тут с авторов особого рода спрос, по разряду невнимательности. Есть такая оплошность и в «Онегине»: после обильного именинного обеда у Лариных «гремят отдвинутые стулья» (гремят отодвигаемые стулья, отодвинутые «грома» не производят; этот факт я подхватил школьником от своего учителя). Пушкин писал брату в начале января 1823 года:

«…Должно бы издавать у нас журнал Revue des Bévues <Обозрение промахов>. Мы поместили бы там выписки из критик Воейкова, полудневную денницу Рылеева, его же герб российский на вратах византийских… Поверишь ли, мой милый, что нельзя прочесть ни одной статьи ваших журналов, чтоб не найти с десяток этих bévues…» (Х, 44). Но в «Онегине» пушкинское заявление о противоречиях имеет в виду не подобное, оно демонстративно. Замечание поэта относится отнюдь не только к тексту первой главы: и в последующем автор не пожелал «исправиться».

Большинство читателей, даже если кого-то останавливает необычное пушкинское заявление о том, что он «не хочет» исправлять противоречия, не воспринимают его всерьез, полагают шуткой поэта. Но совокупными усилиями вдумчивых пушкинистов установлено, что пушкинское замечание не шутка, противоречий, порою очень серьезных, набирается довольно много. Однако эта (необходимая) работа выполнена в основном на констатационном уровне. Не ставилась цель осмыслить необычное явление, не только пополнить коллекцию тех или иных отдельных противоречий, но и понять, почему этим странным вкраплениям вверены права полноценного текста.

Противоречия в «Евгении Онегине», хоть их и можно, и приходится именовать одним словом, разнородны, разнотипны. Начать с простого, очевидного. Роман в стихах, объемное произведение, долго находился в работе. При этом обширное лиро-эпическое повествование осуществлялось (вновь в этом убеждаемся) без заранее продуманного и проработанного плана, на удивительном доверии к жизни, способной уточнить и скорректировать повествование. Иного не могло быть! Мы уже обнаружили кричащий факт, как Онегин за полгода сюжетной жизни повзрослел на восемь лет. Но в строгом значении слова это явление следует именовать изменением замысла, хотя и это обозначение внешность противоречия сохраняет. Мы спотыкались, попадая на анахронизмы, большинство из которых анахронизмами не являются, а вливаются в разные потоки авторского и сюжетного времени, хотя и встретятся собственно анахронизмы, реальные факты, но размещенные не на своем месте, а по усмотрению автора (но и здесь надо видеть не оплошность поэта, но его осознанный умысел). Художественный смысл важнее фактографии!

Художественные детали в «Евгении Онегине» разноплановы. Основная их часть и предназначена для того, чтобы их сопоставлять, увязывать друг с другом: тогда воссоздается пластичная цельность повествования. Но набирается и немалая группа деталей, которые экспрессивны и хороши каждая на своем месте, зато если столкнуть их — обнаруживается их несовместимость. Обнажаются «противоречия».

Выделим, может быть, самое броское из таковых. Кому принадлежит «автограф» письма Татьяны? В романе два разных ответа на этот вопрос. В третьей главе сообщается:

Письмо Татьяны предо мною;

Его я свято берегу,

Читаю с тайною тоскою

И начитаться не могу.

В восьмой главе утверждается иное. Онегин узнает — и не узнает Татьяну: «Ужель та самая Татьяна, / <…> / Та, от которой он хранит / Письмо…»

Есть соблазн объяснить это противоречие несогласованностью в растянувшейся на много лет работы. Конечно, за такой срок много чего можно забыть. Но продолжающейся работе сопутствует создание беловой рукописи, подготовка к печати и публикация ранее написанных глав: это очень активное освежение памяти. Так что здесь противоречие уместнее объяснить жанровым характером произведения — «романа в стихах». Выделенные фрагменты подобны лирическим стихотворениям: каждый на своем месте, каждый по-своему выразителен.

Третья глава к времени создания фрагмента восьмой главы была уже опубликована, вносить поправку поэту было не с руки. А не попробовать ли, разумеется, мысленно, поправку сделать, удалив процитированное четверостишие? Чего добьемся? Будет одним противоречием меньше. Что потеряем? Едва ли не самое сокровенное признание поэта в его любви к героине. Чувствительная могла бы быть потеря! Тут заметим, что письму Татьяны автор посвящает вовсе не только это четверостишие, а целых десять строф, существенную часть третьей главы, которая (вместе со второй главой) несколько короче остальных. В таком контексте наша потеря несколько компенсировалась бы; все равно — четверостишие на месте, это самая звонкая нота финала фрагмента, посвященного письму Татьяны, и в этом значении неприкосновенна.

«Онегинский» фрагмент тоже ценен, и не только тем, что восстанавливает фактическую достоверность, но более того — тем, что несет важную психологическую нагрузку. В деревне письмом Татьяны Онегин взволнован, «живо тронут был». Но письмо, а следом и свидание, не имело для него решительного следствия, не привело к крутому повороту его жизни. Когда Онегин покидал деревню, он брал с собою самое необходимое: письмо могло быть просто забыто, могло быть отправлено в камин — а вот сохранено, чем-то дорого. Теплая деталь, помогающая понять, что припоздавшая любовь Онегина к Татьяне — это и не вполне новое чувство, а пламя, вспыхнувшее от сохранившихся горячими прежних угольков, в свое время до огня не разгоревшихся.

Корректировка замысла происходила не только на широком пространстве романа. В. В. Набокова удивляло несоответствие начала второй главы ее продолжению. Сначала утверждается: «Богат, хорош собою, Ленский / Везде был принят как жених…» — и выразительный пример приводится. С другой стороны, обобщается, что Ленский не имел «охоты узы брака несть». А вскоре мы узнаем, что Ленский, «чуть отрок», был уже «Ольгою плененный…», и отцы им прочили венцы, герою, оказалось, вовсе не чуждые. В. В. Набоков замечает по поводу представления Ленского как жениха: «Это место звучит фальшиво, поскольку ранее было сказано, что Ленский избегал своих соседей-помещиков. Тем более (согласно строфе XXI) все, бесспорно, знали, что Ленский был влюблен в Ольгу». Комментатор делает неожиданное, но убедительное предположение: «Кажется, что здесь Пушкин еще не разработал план о существовании некой Ольги Лариной»[149] (хотя она появится уже в той же главе). Видимо, так оно и было. Что заглавный герой встретит героиню, это задумывалось изначально, еще «в смутном сне». Так что Ленский вначале и предоставлен сам себе. И вдруг у Татьяны обнаруживается сестра, ей находится сюжетная роль. Что делать поэту? Выбрасывать колоритнейшую сценку уездных нравов? Да, устранялось бы сюжетное противоречие. Пушкин вычеркивать этот эпизод не стал: очень выразительно показан здесь «обычай деревенский», да и некая Дуня, которая пищит, а не поет, колоритна. Грех невелик, добавилось еще одно противоречие из числа тех, которые поэт видит, но исправлять не хочет (то, чего многие и не замечают).

В романе все-таки встречаются и авторские (немногие) поправки-уточнения. Во второй главе при описании сближения Онегина с Ленским охлажденному заглавному герою добавляется чувствительности — с мотивировкой: «правил нет без исключений». В первой главе захандривший Онегин

Отрядом книг уставил полку,

Читал, читал, а всё без толку…

<…>

Как женщин, он оставил книги,

И полку, с пыльной их семьей,

Задернул траурной тафтой.

Но строгое обобщение не подтверждается: далее Онегин показан читателем систематическим. Под давлением новых фактов поэт делает прямую, хоть и принужденную поправку («несколько творений / Он из опалы исключил»), и этот прецедент должен послужить уроком для читателя.

Противоречия — лишь крайний предел концентрации многослойности, которая заложена в природу художественного слова, поэтического в особенности.

Наблюдения над противоречиями в «Евгении Онегине» некорректно сводить к перечню серии житейских несоответствий. Художественная логика, похоже на то, отличается от житейской логики. Попытаемся понять, почему Пушкин не хотел исправлять противоречия, — поймем, что данное явление обладает правами полноценного текста со своими ресурсами выразительности.

Эпическая муза

Пушкин дописывал последние строфы четвертой главы, когда пришла весть о трагедии на Сенатской площади. В тяжелом 1826 году решалась судьба декабристов и в связке с нею — судьба самого поэта. Письма деревенского затворника полны тревоги. Удивительно: время не способствует вдохновению, а «Онегин» дает такой необходимый творческий импульс — в 1826 году написаны (в черновике) две главы, пятая и шестая. Это настоящий рывок в творческой истории романа!

Пушкин проявляет незаурядную силу воли, не позволяя себе расслабляться. Но можно отметить и благоприятный момент творческой истории. Пушкин фактически успел завершить трудно рождавшуюся четвертую главу. Пятая и шестая главы в «домашнем» обиходе получили названия «Именины» и «Поединок». Здесь на опорную роль выдвинулись сюжетные мотивы. Воображению вышло легче рисовать картины, естественно сменяющие друг друга. Реквием по Ленскому эмоционально оказался созвучным реальному современному настроению поэта.

Следующая (предпоследняя) глава седьмая оканчивается строфой, включающей, что отмечают в своих комментариях Н. Л. Бродский и Ю. М. Лотман, пародийный зачин, открывавший поэмы классицистов. Но такова форма, а по содержанию здесь идут и отнюдь не шутливые строки:

Благослови мой долгий труд,

О ты, эпическая муза!

И, верный посох мне вручив,

Не дай блуждать мне вкось и вкрив.

Такое размышление и по содержанию не подходило к началу повествования; оно обещано намерением, принятым в пятой главе:

С изменой юности моей

Пора мне сделаться умней,

В делах и слоге поправляться,

И эту пятую тетрадь

От отступлений очищать.

«Пятая тетрадь» от отступлений на самом деле основательно очищена, более, чем остальные. Но тут необходимо сказать о возникшем пробеле нашего знания творческой истории романа. Пушкин сохранил онегинские черновики печатавшихся глав — кроме концовки черновика главы пятой и полностью черновика шестой главы (кроме дописанной позже концовки). Надо ли сомневаться, что там было (наверное, не мало) того, что оказалось «очищенным». В рукописи, конечно, не обошлось без рисунков на полях… Утрату отмеченных черновиков надо причислить к списку чувствительных невосполнимых потерь.

Объявленная сдержанность коснулась именно пятой главы. В последующих главах «отступлений» не меньше (разве что восьмая глава плотнее насыщена повествовательным материалом).

Тревожным и минорным настроениям поэт противопоставил упрямство. Свой принцип он обозначил в письме Плетневу (март 1826 года): «…держусь стоической пословицы: не радуйся нашед, не плачь потеряв». Поэт находил способы сохранять бодрость.

В пушкиноведении отмечалось, что, вынося «вступление» в концовку седьмой главы (предокончания романа!), Пушкин следует за Стерном, его романом «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Мне хочется обратить внимание на принципиальную разницу. У Стерна композиционный сдвиг — прием формальный, знак своеволия рассказчика, которым он хвастается. У Пушкина, при всех пародийных оттенках, прием содержателен, а в силу этого размещен на своем месте! Строфа вбирает в себя и то, что всерьез характерно для вступления. Переакцентировка повествования во второй половине романа под покровительство эпической музы очевидна. Благодарная муза дала поэту возможность не заморозить, а продвинуть ход романа.

Обновление значительно. Открытое время романа на значительном протяжении создавало фон действия, влияя на формирование стиля, но повороты сюжета определяла личная ориентация героя. Теперь открытое время, наращивая силу, становится смыслообразующим компонентом. Вот почему делается выбор эпической музы. И понадобилось новое вступление в концовке седьмой главы — для второй половины романа (по первому замыслу), или для последней трети (по «болдинскому» оглавлению), или, в ином композиционном построении, для завершения печатного текста. Эмоциональное напряжение героя остается значительным и значимым, но возрастает сюжетообразующая роль обстоятельств.

Об этом надо будет сказать особо, а пока заметим: выдвижение эпической музы на опорную роль художественно подкрепляется очередным композиционным кольцом — «сдвинутое» вступление в концовке седьмой главы прогнозируется в начале шестой главы: «Вперед, вперед, моя исторья!». (Это и реальное сюжетное начало главы «Поединок» в четвертой строфе; первые три строфы дописывают ставшие злосчастными «Именины»). «Моя история» сулит Большую историю концовки романа.

О жанровой разновидности «Евгения Онегина»

Поскольку «Евгений Онегин», при всех оговорках и уточнениях, все-таки роман, возникает еще один аспект изучения. Роман — форма чрезвычайно емкая, поэтому выделяется много жанровых разновидностей. Шире распространен взгляд, что «Онегин» кладет начало активному и плодотворному для русской литературы социально-психологическому роману, далеко продвинувшемуся в прозе. Но исследователям хочется чего-то новенького! С. А. Фомичев выдвигает такую гипотезу: «Евгений Онегин» был задуман как роман-путешествие — потому что «в роде Дон-Жуана…»[150]. Цитируемая пушкинская фраза — из первого сообщения о новой работе (из письма Вяземскому 4 ноября 1823 года, где дано и жанровое определение).

К любой пушкинской фразе нужно относиться всерьез. «Онегин» начат еще под впечатлением байроновских творений, где сталкиваются типологически контрастные персонажи, где избираются ситуации, экзотические в глазах читателя. Но учтем: байроновский «Дон-Жуан» — роман в стихах и как роман — произведение емкое. Сюжет определен скитанием героя, но в произведении множество и других компонентов: не к ним ли относится пушкинская аналогия? Еще учтем, что через два года поэт, в полемике с Бестужевым по поводу опубликованной первой главы, заявляет категорично: в «Дон-Жуане» «ничего нет общего с „Онегиным“». С. А. Фомичев этот факт помечает, но неколебимо стоит на своем: если Пушкин мечтал о часе своей свободы, а Онегин был готов совместно «увидеть чуждые страны», то вот он, первоначальный план! Исследователь книжку посвящает движению замысла, но никакого движения не показывает: «После возвращения из ссылки Пушкин предпринимает постоянные, но безуспешные попытки выехать за границу…» (с. 100), причем личных причин для этого как будто и не было — захотелось уточнить маршрут путешествия Онегина. С сожалением констатируется: «Романа „в роде Дон-Жуана“ роковым <!> образом не получалось: путь русскому поэту на Запад был закрыт, хотя мысль о путешествии в то время по-прежнему его волновала» (с. 104). Странной получается творческая история «Евгения Онегина» в трактовке С. А. Фомичева: мечталось все время об одном, а между делом написалось (помимо воли автора?) совсем о другом!

Роман-путешествие противопоказан структуре «Евгения Онегина». Путешествие стало бы парным, где автор и герой мешали бы друг другу, тем более и потому, что образ автора создавался на автобиографической основе.

На реальное движение замысла указал С. Г. Бочаров: «в ходе работы над „Онегиным“ происходила переориентация с Байронова „Дон-Жуана“ как первоначальный опорный образец на „Адольфа“, что отразилось в знаменитой характеристике „современного человека“ в 7-й главе…»[151].

Своеобразие жанра «Евгения Онегина» проще определять (логичнее с этого начинать) через характеристику эпических и лирических компонентов. Но надо учитывать и то, что в произведении эти слагаемые существуют не автономно, лишь чередуясь друг с другом: соединяясь и взаимодействуя, контрастные начала создают своеобразное третье.

Пояснить это явление хотелось бы такой аналогией. В романе Джека Лондона «Мартин Иден» герой, впервые попавший в аристократический особняк, с удивлением рассматривает живописную картину: смотрит вблизи — видны лишь беспорядочные мазки краски, а на расстоянии они сливаются, обретая картинную предметность. Но так происходит и с «Онегиным», даже если взять нечто конкретное, для примера — конструктивную основу. Несомненно, она романная, сюжетная. Но посмотрим на нее же вблизи — увидим, что она пористая: это детали соединены по законам поэтической речи, без внешней переходной пластики.

Важное обстоятельство подчеркнул Ю. Н. Чумаков: поэт «не просто написал роман в стихах, но вынес жанр в подзаголовок: роман должен читаться, как читается лирическое стихотворение, и эта ориентировка читателей… составляет всю „изюминку“ восприятия текста»[152]. Но тут же следует добавление: «Сказанное не означает, что читателям запрещается переживать за Евгения и Татьяну как за живых людей, равно как и обсуждать их коллизии и перипетии. Это всегда было, есть и будет. Однако надо помнить, что при этом ситуация романа, пройдя через несколько незаметных для сознания интеллектуальных операций, уже переведена из поэтического мира стихов в мир жизненных реалий и конфликтов. В результате подобной транспозиции, внутреннего перевода из одной реальности в другую, стихотворное осуществление „Онегина“ как бы вычеркивается, не оставаясь даже фоном» (с. 7). Отсюда следует: «Евгений Онегин» — произведение не для однократного прочтения. Тут и многоаспектность проблематики. Тут и неисчислимое количество элементов поэтики. Когда-то интересно рассматривать компоненты крупно, порознь. Не менее интересно наблюдать синтез.

В. А. Недзвецкий хорошо вписывает пушкинский роман в литературный процесс, показывая, что «Онегин» наследует не прозаической, а поэтической традиции. Опыт мировой литературы убеждает, что «художественное прозаическое слово, в том числе романное, не предшествует стихотворной художественной речи, но зарождается в ее лоне, на основе уже содержащихся в ней разнородных семантических потенций и тенденций»[153]. Еще скромнее опыт прозаической художественной русской литературы. «Предшествовавший „Онегину“ прозаический русский роман (А. Измайлов, Б. Т. Нарежный)… не удовлетворял собственно эстетическим требованиям, так как его авторы, в своей основе просветители и рационалисты, видели в нем прежде всего „нравоучение“, а не явление словесного искусства. В то же время русская поэтическая речь насчитывала ко времени „Онегина“ столетие своего развития, была многожанровой и разностилевой. Это давало ей возможность преобразовывать ее с учетом тех изобразительно-выразительных задач, которые диктовались и новизной главных лиц пушкинского произведения…, и обыкновенно-прозаическим характером действительности в целом» (с. 6).

Исследователь видит сложность рассматриваемого явления («…„Евгений Онегин“, написанный не в прозе, но в стихах, оказался своеобразным жанровым оксюмороном…»), но делает и четкий вывод: «Быть может, „Онегин“ вообще не роман, но, как полагали некоторые исследователи, некий лиро-эпический гибрид? Однако в нем есть по меньшей мере три силы, образующие именно роман, а не эпическую или лирическую поэму: его центральные персонажи — Онегин и Татьяна, предмет изображения и характер действия» (с. 3). Жанровое определение пушкинского произведения я разделяю; к суждениям о героях еще придется вернуться.

Теперь мы обратимся к наиболее динамичным компонентам произведения.

«Пора пришла, она влюбилась»

Психологизм изображения героев, при обычной для Пушкина скупости использования приемов и красок, с самого начала на самом высоком уровне.

История их любви — наилучший материал, чтобы судить о характере этого психологизма. Мнения исследователей на редкость противоречивы. Причина разнобоя объясняется несовершенством методологии. Как можно приходить к противоположным суждениям, опираясь на один и тот же текст произведения? Такое случается, если факты берутся выборочно и приносятся в жертву концепции, подминаются ею. Полностью исключить субъективный элемент восприятия невозможно; ограничить, подчинить его установке на объективность необходимо. Для этого требуется брать факты не избирательно, но в их совокупности, более того — во взаимодействии. Особое значение приобретает анализ и оценка альтернатив.

Можно ли анализировать такое тонкое чувство, как любовь? Попытаюсь заняться этим деликатным делом, хотя понимаю его рискованность, памятуя иронию Белинского: «Во-первых, вопрос, почему влюбился, или почему не влюбился, или почему в то время не влюбился, — такой вопрос мы считаем немного слишком диктаторским… Кто в любви отвергает элемент чисто непосредственный, влечение инстинктуальное, невольное, прихоть сердца… тот не понимает любви. Если б выбор в любви решался только волею и разумом, тогда любовь не была бы чувством и страстью» (VII, 460). Полностью принимая это рассуждение, все-таки оставляю проблему: в любви человек проявляет свой характер, свою натуру; мы получаем возможность не только уточнить, но и проверить сложившиеся представления о герое.

В возникновении чувства в героине очень силен книжный источник. «Ей рано нравились романы; / Они ей заменяли всё…»

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой;

Давно сердечное томленье

Теснило ей младую грудь;

Душа ждала… кого-нибудь…

Об отчетливом книжном оттенке чувства Татьяны строго писал Л. С. Выготский: «…Любовь Татьяны везде изображена как воображаемая любовь, везде подчеркнуто, что она любит не Онегина, а какого-то героя романа, которого она представила на его месте… Пушкин ведет прямую линию к указанию на вымышленный, мечтательный, воображаемый характер ее любви. В сущности, по смыслу романа Татьяна не любит Онегина, или, вернее сказать, любит не Онегина; в романе говорится, что раньше пошли толки о том, что она выйдет замуж за Онегина, она тайком слышала их… Онегин был только тем кем-нибудь, которого ждало воображение Татьяны, и дальше развитие ее любви протекает исключительно в воображении…»[154].

Есть очень большая правда в этом наблюдении, однако полезно вовремя остановиться; иначе начнется полет уже собственного воображения. Любовь Татьяны остается двойственной по своему побуждению. Книжный ее источник сомнению не подлежит; соглашаюсь с Л. С. Выготским, что само наличие книжности в чувстве Татьяны является одной из причин «катастрофы» этой любви.

С другой стороны, тоже верно, что книжность чувств Татьяны — не только характерность, но и неизбежность внутреннего мира пушкинской героини. Об этом пишет Ю. М. Лотман: «…Татьяна конструирует свою личность в соответствии с усвоенной ею системой выражения… Ее собственная личность — жизненный эквивалент условной романтической героини, в качестве которой она сама себя воспринимает… Привычные нормы построения сюжета романа становятся для Татьяны готовым штампом осмысления жизненных ситуаций… Строится перевернутая система: вместо „искусство — воспроизведение жизни“ — „жизнь — воспроизведение искусства“»[155].

Противоречие здесь существует, но оно диалектически разрешимо: «Татьяна любит искренно, а воображает себя героиней прочитанных романов, она в любовном бреду шепчет наизусть письмо Онегину, изливая свои неподдельные чувства, а слова берет „выписные из романов“»[156]. Татьяна подражает героиням французских романов, но это не умаляет искренности ее чувств; если первое относится к форме ее чувствований, то второе — к их содержанию.

Но все-таки и роль героя в духовном выявлении Татьяны трудно переоценить. В финале Татьяна задает Онегину очень непростой вопрос: «Не правда ль? Вам была не новость / Смиренной девочки любовь?» В позднем укоре героини звучит нотка уязвленной гордости: Татьяна знает, что она и была (не то, что стала) богаче, нежели только смиренная девочка. И все-таки «слово найдено», и в нем если не вся правда, то большая доля правды. До встречи с Онегиным Татьяна в общем-то лишь смиренная девочка. Конечно, она выделяется в среде своих сверстниц, это отнюдь не заурядная уездная барышня, вроде своей младшей сестры. Но само богатство ее натуры таится еще в потенциальном виде. Духовные задатки героини реализованы именно благодаря герою. Именно встреча с Онегиным позволила выявиться и развиться свойствам натуры Татьяны, которые, запрятанные в глубинах души, могли бы там и заглохнуть под воздействием бытовых жизненных обстоятельств и под добровольным усилием смирить души неопытной волненья. Как Онегин начинается не с успехов в «науке страсти нежной», а с отступничества от светских развлечений, так Татьяна начинается не с сопереживания рассветам и французским романам, а с любви к герою.

Верно писал В. В. Сиповский: явление героя внесло «в ее жизнь мучительное сознание контраста между пошлостью жизни в провинциальной „глуши“ и теми чувствами, которые она осознала с появлением Онегина…»[157]. Это беглое замечание пушкиниста давних лет заслуживает большего концептуального веса. Одним только своим появлением Онегин производит переворот в душе Татьяны, выявляет героиню, побуждает ее поступать идеально.

Татьяне не будет дано вкусить счастья взаимной любви. Но и не давший ей счастья Онегин оказал мощное воздействие на всю ее жизнь. Это тем проще, органичнее, что в книжном, романтическом сознании Татьяны на первом плане ее внутренняя духовная жизнь. Нужен лишь толчок — дальнейшее протекает в мире воображения, фантазии.

Книжное, т. е. отчасти наносное, и подлинное, не заемное удивительно органически уживаются, соединяются в духовном мире Татьяны. Однако способствует этому нестандартному синтезу немаловажное обстоятельство. Онегин литературным героям не особенно подражает, но он настолько незауряден, что достоин стать сам литературным героем: он и стал героем пушкинского романа.

Для контраста почерпнем прецедент в той же семье Лариных. Мать Татьяны, в бытность свою девицей, тоже жила книжными (неважно, что заемными у подруги) мечтами. Однако, хотя и досадуя, она довольно быстро «смиряется» с прозой жизни; привычка вполне заменяет ей счастье, и книжные мечтания выветриваются совершенно. Татьяне повторение пути маменьки не угрожает, прежде всего в силу значительности своей натуры, а отчасти, несомненно, и потому, что она встретила Онегина. «Обыкновенный» путь развития совершает не только госпожа Ларина, но и ее «Грандисон», некогда «славный франт, / Игрок и гвардии сержант». Онегину свойственна «неподражательная странность», он натурой похож на книжного героя, и Татьяна это видит. Реализация столь обаятельного соединения книжного и натурального в чувстве Татьяны стала возможной именно при условии, что «ее» герой в себе самом тоже соединяет книжное и натуральное.

Визит Онегина — колоссальной важности событие для Татьяны. «И в сердце дума заронилась: / Пора пришла, она влюбилась».

От Татьяны исходит инициатива признания в любви, причем случается это в исключительных обстоятельствах: объяснению предшествует единственная, мимолетная встреча героев.

Несмотря на столь быстрое развитие событий, зарождение любви Татьяны не происходит мгновенно. Все сопутствующие обстоятельства заслуживают обдумывания. Не приходится сомневаться, что появление Онегина в деревне наверняка обсуждалось в семье Лариных («Но говорят, вы нелюдим…» — это, конечно, эхо таких предшествовавших разговоров), но Онегин (просто как странный сосед) не проходит через сознание Татьяны до того момента, пока он сам не посетит Лариных (иная ситуация — в пушкинской «Барышне-крестьянке»: там героиня сама находит возможность познакомиться с соседом, слухи о котором растревожили ее воображение). Пусть мимолетно, но Онегин предстал перед Татьяной: думы о герое пробуждает лишь непосредственное обаяние его личности.

Но даже это еще не все. «Догадливее» Татьяны оказываются соседи:

Меж тем Онегина явленье

У Лариных произвело

На всех большое впечатленье

И всех соседей развлекло.

Пошла догадка за догадкой.

Все стали толковать украдкой,

Шутить, судить не без греха,

Татьяне прочить жениха…

Отнюдь нельзя сказать, что эти досужие разговоры лишь мешают развитию чувства героини: напротив, их надо воспринимать как один из источников его зарождения:

Татьяна слушала с досадой

Такие сплетни; но тайком

С неизъяснимою отрадой

Невольно думала о том…

Вот так: думала «о том», а не «о нем», т. е. сначала «о том», но после «о нем», а дальше — уже исключительно о нем…

После этого — новый цикл интенсивного чтения. Книги, конечно, читаны и раньше — «теперь» они озарены новым светом.

Между тем в письме Татьяны история зарождения ее любви представлена совершенно иначе:

Ты чуть вошел, я вмиг узнала,

Вся обомлела, запылала

И в мыслях молвила: вот он!

У меня, конечно, нет намерения уличать Татьяну в неточностях, в невольном желании предстать перед героем в более выигрышном положении. Тут иное: самопознание человека и его познание со стороны существенно между собой отличаются. Одно дело — объективный ряд фактов, другое — отражение этого ряда в сознании. В восприятии факт существует не сам по себе, но только вместе с отношением к нему. Память подвижна, она растягивает и спрессовывает время, меняет местами главное и не главное. В письме Татьяны нет неправды, но правда ее души не совпадает с фактографией событий. Опять же значимы помощь поэта и стихотворная речь: сразу дается главное, растекаться в подробностях нет надобности.

Внимание к таким разночтениям — психологический урок самопознания и познания души человеческой.

И все-таки крайне незначительный опыт непосредственного общения героев вынуждает поставить вопросы. Какова в отношениях Онегина и Татьяны степень знания героев друг о друге? Есть ли в этих отношениях элемент ошибки?

Татьяна очень мало знает своего героя. Неоткуда взяться знанию: одна мимолетная встреча да окольные слухи — вот, до поры, и все источники этого знания. И в письме своем она почти с равным вероятием спрашивает: «Кто ты, мой ангел ли хранитель, / Или коварный искуситель…» Конечно, она очень надеется на первое и гонит саму мысль о втором, но она действительно не знает, кто он. Но там, где не хватает определенного знания, безошибочно действует интуиция, и вот где обнаруживаются достоинства «стихийной» жизни Татьяны. В письме Татьяны «сердце говорит», и оно — не ошибается.

Почему Онегин не ответил на любовь Татьяны?

Мы вторгаемся в область, где много интуитивного и нет места рационализму. Любовь (мы говорили об этом) — это не брак по расчету, а чувство, оно проявляется непроизвольно. Вот если вызревает конфликтность отношений, наступает и пора размышлений; они могут распространяться во всю ширь, им нет запрета задним числом выходить и в область зарождения чувств.

В своей отповеди Татьяна, по-женски упирая на первую причину, ситуацию явно упрощает: «Я вам не нравилась…» Героиня ошибается (или нарочита, поскольку это не признание, а отповедь). Нравилась, и не слегка, а в высокой степени![158].

И вдруг — письмо! Оно воспринимается как событие:

«…получив посланье Тани, / Онегин живо тронут был…», «в сладостный, безгрешный сон / Душою погрузился он». Воображение Онегина в сильной степени задето Татьяной. В «минуты две» молчания на свидании вместилось не только смятение Татьяны, но и волнение Онегина. Подмечает Р. М. Миркина: «Евгений говорит свое „нет“, но он отнюдь не равнодушен». «Через весь монолог Онегина проступает признание, что встреча и для него серьезна и значительна» (с. 21). Онегин не мог удержаться и от сердечных признаний:

Когда б семейственной картиной

Пленился я хоть миг единой, —

То верно б, кроме вас одной,

Невесты не искал иной.

<…>

Нашед мой прежний идеал,

Я верно б вас одну избрал

В подруги дней моих печальных…

Его слова: «Я вас люблю любовью брата / И, может быть, еще нежней», — вряд ли кокетство перед влюбленной девушкой. Гораздо вероятнее, что это не приготовленное заранее, а невольно, под влиянием обстановки свидания и обаяния Татьяны вырвавшееся признание (которое противоречит его же максиме «учитесь властвовать собою»)[159]. И чуть позже, на именинах, «девы томный вид, / Ее смущение, усталость / В его душе родили жалость…»

Не хватило самой малости: «Привычке милой не дал ходу…», а то бы тлеющий огонек заполыхал жарким пламенем. Но ходу привычке не было дано — самым категорическим образом. Сладостный сон души развеялся.

Здесь хочется в параллель привести творческий эпизод из лирики Пушкина в пору, когда он душой уже склонился к семейному образу жизни, но еще не определился с избранницей. В альбомной записи «Ек. Н. Ушаковой» (1827) вспоминается детское заклинание, прогонявшее бесов, — и применяется по неожиданному адресу:

Но ты, мой злой иль добрый гений,

Когда я вижу пред собой

Твой профиль, и глаза, и кудри золотые,

Когда я слышу голос твой

И речи резвые, живые,

Я очарован, я горю

И содрогаюсь пред тобою

И сердца пылкого мечтою

«Аминь, аминь, рассыпься» говорю.

Почему же заклинанием потребовалось прогонять не наваждение, а живое, искреннее очарование? Но его было более чем достаточно для любовной игры — и (для нас остается неясным — почему) чего-то не хватало, чтобы чувству дать разгон. Тогда поэт становится ответственным за свое поведение и считает за благо отступить.

Не прописано, какими словами сдерживал себя Онегин, но автор в своей жизни поступает аналогично тому, как, опережая его, поступил его герой.

Неожиданно и странно, что «следствие свиданья» существенно и для Онегина, хотя Татьяне он говорит решительное «нет». Понять это позволяет «противоречие», включенное у нас в список таковых и заключающееся в двойном ответе на вопрос, кому принадлежит «автограф» письма Татьяны? Онегин хранит не нужное ему письмо! Деталь помогает понять позднюю влюбленность Онегина, которая, оказывается, не вдруг, нечаянно-негаданно охватывает героя. И выявляет нарочитость предположения Татьяны, что ухаживанием за дамой высокого положения Онегин добивается «соблазнительной чести».

Фактов расположения Онегина к Татьяне так много, к тому же они весьма значительны, что вполне закономерен наш вопрос: почему Онегин «привычке милой не дал ходу»? Ведь, по преобладающему мнению, он скучает, хандрит, а тут судьба посылает ему такой редкостный подарок — любовь явно незаурядной девушки, обаяние которой ему ведомо. «…Осуществившийся между героями драматический сюжет, в котором они потеряли друг друга, как бы взят в кольцо неосуществившимся идеальным возможным сюжетом их отношений»[160].

Перед Онегиным стояла нелегкая необходимость объяснить свою холодность на свидании с Татьяной, да еще и не обижая девушку. Первоначально (в черновике) герой был откровенен до цинизма; былая беспринципность привела к полному разочарованию в каких бы то ни было отношениях с женщинами. Но уже на стадии черновика монолог создается заново. Теперь Онегин сдержан, сух, только излагает факты, констатация преобладает над объяснением: я не таков, кого вы искали; я ни на миг не пленяюсь семейственной картиной; я не создан для блаженства; он больше отрицает, чем утверждает. А кто же он такой? Над этим вопросом еще предстоит мучиться Татьяне.

Почему Онегин, — будучи с Татьяной правдивым, честным, — не пожелал развеять вокруг себя ореол таинственности? Не объяснил, почему он не создан для блаженства? Вроде как стремление к блаженству происходит само собой, возникает самым естественным образом; у всех по-своему, но у всех! Онегин отчасти вынужденно лукавит. А как сказать правду, что-то вроде «Я жертва разврата»? В черновике подобное даже пробовалось, но вымолвить такое перед влюбленной девушкой немыслимо. И Онегин остается загадкой для Татьяны. Но прибавим еще неожиданное предположение: сам Онегин пока не знает, как именуется то состояние, которое он реально переживает. Не знает потому, что и для поэта еще не настал момент, когда будет «слово найдено».

Второй этап духовного обновления героя

Четвертая глава предстала весьма насыщенной и сюжетными эпизодами, и авторскими размышлениями. Начинается она этюдом о женщинах: в основном тексте сразу дается его итог, пропущенные строфы печатаются в приложении. К этюду примыкает вторичное изложение предыстории героя с важной поправкой: Онегин внезапно повзрослел на восемь лет. Далее поэт приглашает читателей в сад, где уже (в концовке третьей главы) герои встретились. Следует исповедь, в трактовке героя, или проповедь, в трактовке автора (да и героини). Паузу между описаниями встречи героев и следствием свидания уместно заполняет авторское размышление на тему «Кого ж любить?» — о трудностях встретить человека, родного по душе. Картина сердечных страданий героини подталкивает поэта к описанию «счастливой любви». Но любовь Ленского к сестрице-пустышке, равно как и его творчество, не покидающее страниц альбома Ольги, обретает едва ли не пародийные черты. Однако само обращение к стихам персонажа позволяет Пушкину откликнуться на статью Кюхельбекера о лирических жанрах.

Тут поэт как будто спохватывается: что-то он своего приятеля совсем забыл.

А что ж Онегин? Кстати, братья!

Терпенья вашего прошу:

Его вседневные занятья

Я вам подробно опишу.

Повторяется прием, опробованный в первой главе: описывается один взятый на выбор день, но сюда помещается то, что позволяет судить о его вседневных занятиях. Добавлю: и настроение этого дня надо понимать как устойчивое состояние героя.

Я приведу пушкинское описание, а к моим читателям (буде такие найдутся) обращусь с просьбой. Хоть я не сомневаюсь, что поэтический текст вами читан-перечитан, но попытайтесь прочитать его снова со всем вниманием, как будто в первый раз.

Онегин жил анахоретом;

В седьмом часу вставал он летом

И отправлялся налегке

К бегущей под рекой реке;

Певцу Гюльнары подражая,

Сей Геллеспонт переплывал,

Потом свой кофе выпивал,

Плохой журнал перебирая,

И одевался…

Прогулки, чтенье, сон глубокий,

Лесная тень, журчанье струй,

Порой белянки черноокой

Младой и свежий поцелуй,

Узде послушный конь ретивый,

Обед довольно прихотливый,

Бутылка светлого вина,

Уединенье, тишина:

Вот жизнь Онегина святая;

И нечувствительно он ей

Предался, красных летних дней

В беспечной неге не считая,

Забыв и город, и друзей,

И скуку праздничных затей.

Когда описание завершается обобщением, как тут не споткнуться о совершенно неожиданные заявления: жизнь Онегина — «святая» (не в религиозном значении, имеется в виду достойный земной смысл), он предается ей «нечувствительно», «в беспечной неге» (т. е. хандра не томит). Очень интересно замечание насчет скуки праздничных затей. Будни — постоянные, праздники — изредка. На фоне однообразных будней праздники и воспринимаются как нечто яркое. Тут это яркое зачеркнуто как несущественное. О тусклых буднях и речи нет. Но это означает, что найдено что-то такое, что превосходит редкие примитивные праздничные радости и, отменяя праздники, наполняет будни чем-то высоким, придающим жизни смысл.

Достойно удивления, что важное пушкинское представление героя в четвертой главе очень редко привлекало внимание исследователей, да и у них удостаивалось лишь беглых замечаний. Новое состояние Онегина заметил Г. П. Макогоненко, но объяснил его всего лишь как обретение «радости понимания природы» и приобщение героя к идее народности[161]. Обновление героя увидел В. И. Глухов, но объяснил его вовсе наивно: «Онегин должен был <?> увлечься… жизнью на лоне природы» под влиянием прочитанных книг[162]; но тогда неясно, почему Онегин прошел через начальный этап скуки в деревне: ведь книги, привезенные в деревню, читаны и ранее. А ведь уже было сказано, как отрезано: «На третий роща, холм и поле / Его не волновали боле». Это — если любование пейзажами самоцельно. Другое дело, если, бродя ставшими знакомыми тропинками, погружаться в свои мысли. Когда находится какая-то дельная, то и окружающие картины выглядят приятнее.

Необходимо заявить решительнее. Эмоциональный знак состояния Онегина кардинально изменен! Само слово-спутник «скука» демонстративно изгоняется. А как же быть с целым потоком сообщений? Пометы о скуке героя щедро рассыпаны на пространстве первой, второй и третьей глав романа, которые энергично писались в 1823–1824 годах, в зените духовного кризиса поэта. Уже в конце первой главы сказано, что новизны деревенских впечатлений Онегину хватило только на два дня, «Потом увидел ясно он, / Что и в деревне скука та же…» И вторая глава подхватывает заявленный мотив: «Деревня, где скучал Евгений…» Героя не смущает убогость наследуемой усадьбы, «Затем что он равно зевал / Средь модных и старинных зал». Сакраментальное слово произносит сам герой, удивляясь, что находит Ленский у Лариных: «Да скука, вот беда, мой друг». Не скучает ли Онегин больше обычного, осведомляется у него Ленский при возвращении от Лариных («Нет, равно», — следует равнодушный ответ)[163]. Слухи о скуке Онегина доходят до Татьяны: «Но говорят, вы нелюдим; / В глуши, в деревне всё вам скучно…»

Картина получается однозначная и более чем определенная. Назойливые упоминания о скуке отшельника отменить нельзя, но их, в свете обновления души героя в четвертой главе, достаточно плотнее сдвинуть туда, где им и место, — в самое начало поселения Онегина в наследуемой усадьбе.

Активность внутренней жизни — вот средство преодоления кризиса в душе героя. Деревня становится новым этапом в жизни Онегина не с первых дней, а чуть позже, после появления нового соседа, Ленского, который в свою деревню из туманной Германии «в ту же пору» прискакал. Беседы с новым приятелем и дают мощный толчок внутренней жизни Онегина. Вновь плодотворно срабатывает привычный перу поэта принцип альтернативного мышления. С высоты четвертой главы вдруг засияла путеводными лучами первоначально промелькнувшая без особого следа строфа XVI второй главы. «Меж ими всё рождало споры / И к размышлению влекло…» — отмечает поэт. Далее темы бесед перечисляются. «Племен минувших договоры…»: всеобщий интерес к истории в те годы активно стимулировался выходом в свет томов «Истории государства Российского» Карамзина. «Плоды наук…» — безгранично широкое понятие; к тому же частные вопросы легко переходят и в проблему возможностей просвещения вообще, острую в эти годы для самого поэта. «Добро и зло…» — основные понятия этики; они важны сами по себе, но не менее важны на стыке с другими сферами — науки, политики, хозяйственной деятельности; обрести критерии разграничения добра и зла — решить важнейшую мировоззренческую проблему. «И предрассудки вековые…»: романтическое искусство (Ленский — поэт-романтик) установило эстетическую ценность народного творчества, проявило интерес к преданиям, легендам, обрядам, суевериям старины. «И гроба тайны роковые…»: вопросы смертности человека или бессмертия его души связаны с широким кругом вопросов религии и атеизма. «Судьба и жизнь…»: кто хозяин человеческой жизни — сам человек или некая вне его находящаяся сила?

Это те же вопросы, что и в размышлениях о роковых тайнах гроба, только не по «ту», а по «эту» сторону. Наконец, Пушкин заканчивает универсальным обозначением: «Всё подвергалось их суду». «Тематика… бесед полностью совпадает с кругом тех вопросов, которые стояли перед наиболее передовыми людьми того времени»[164], — утверждает Н. Л. Бродский. Прибавлю: исчислен круг так называемых «вечных» вопросов, на которые просто обязан искать ответы каждый думающий человек. И дело не в содержании ответов: таковые будут индивидуально варьироваться. Само размышление на подобные темы, когда возникает к ним подлинный интерес, — нескучное дело.

Достойно внимания, что отсекаются побочные обстоятельства, которые могли бы дополнительно скрашивать жизнь героя. Изменение состояния Онегина происходит на фоне «красных летних дней». Но тут же поэт фиксирует, что «наше северное лето» быстротечно, «мелькнет и нет», переходит к описанию осени и нарочито сгущает краски. Пушкинские признания в любви к осени широко известны; не на слуху, что случилось это не изначально. «Весной, при кликах лебединых, <…> Являться муза стала мне». Зато осенние ассоциации долгое время были печальными. Четвертая глава романа отразила первоначальную тенденцию. Осень здесь удостоена минорных восклицаний. На целую строфу развернута серия откровенно ироничных советов «кой-как» заполнить однообразное медленное время. (Впрочем, это барская проблема; кому круглый год дел невпроворот <как и поэту!>, скучать некогда: «На нивах шум работ умолк» — «В избушке распевая, дева / Прядет, и, зимних друг ночей, / Трещит лучинка перед ней»). Тем показательнее, что Онегин не скучает даже глухой осенью, когда «приближалась / Довольно скучная (для всех!) пора». Именно после авторского восклицания: «В глуши что делать в эту пору?» — следует описание умиротворенного состояния Онегина.

Прямым Онегин Чильд Гарольдом

Вдался в задумчивую лень:

Со сна садится в ванну со льдом,

И после, дома целый день,

Один, в расчеты погруженный,

Тупым кием вооруженный,

Он на бильярде в два шара

Играет с самого утра.

Правда, тут желательно еще акценты верно расставить. Если они на бильярде — скука Онегина получает гротесковое выражение. Но кий в руках героя — просто небольшой стимулятор внутренней энергии. Это не спортивное увлечение: Онегин вряд ли считает, сколько шаров он забил сегодня в сравнении с тем, сколько забил вчера. Главным надо, конечно, признать первое: «в расчеты погруженный». И это, в свою очередь, не означает буквальное (один из ироничных советов — «проверяй расход»); расчеты — надо читать: раздумья. Указание на сосредоточенную духовную жизнь героя — факт чрезвычайной важности.

Еще обратим внимание на такую деталь. Состояние Онегина не единожды именуется ленью. То же — в рассматриваемом эпизоде: «Прямым Онегин Чильд Гарольдом / Вдался в задумчивую лень…» А в первой главе отмечалось, что в период увлечения светской жизнью для Онегина «наука страсти нежной» была тем главным, «Что услаждало целый день / Его тоскующую лень…»

А теперь самое интересное. Эпитет «задумчивая лень» примерялся поэтом к состоянию героя в первой главе: он встречается там в вариантах черновой рукописи. Но он был примерен — и отвергнут, и вот пригодился в четвертой главе.

Есть разница: тоскующая — и задумчивая лень? Конечно: первый эпитет не только экспрессивнее, но и несет отчетливый оттенок негативного, неприятного содержания. И разве не парадокс: в первой главе описывается состояние Онегина, которому он по добровольному выбору души отдается со всем азартом молодости, но его лень — тоскующая. Тут нет противоречия. Просто поэт чуть-чуть опережает события, поскольку знает, что увлечение героя светской жизнью (в первой трактовке) непродолжительно, что близок кризис. Вот почему в упоении уже просвечивает тоска.

В четвертой главе состояние героя по-прежнему именуется ленью. Поделом: Онегин верен своей пассивности. И все-таки теперь лень мечтательная, она лишена томительности и терпкости. Попутно замечу, что Пушкин, еще с Лицея, прошел этап, когда «лень» и «ленивец» употреблялись не в осудительном, а в утвердительном смысле; теперь в иерархию его ценностей вошло понятие «труд»; герою поэт, вполне всерьез, передает нечто из арсенала им самим уже оставленных ценностей.

Но и здесь поэт как будто специально не делает изображение слишком ясным. Там, где много сказано, он притеняет сокровенное иронией. Само сближение соседей предварено ироничным замечанием автора, что их дружба возникает «от делать нечего», и к авторской иронии должно отнестись с доверием (она прогнозирует драматический финал недолгой дружбы героев). Зазвучало звонкой нотой исчисление идеологических споров Онегина и Ленского — тут же следует ограничительное понижение: «Но чаще занимали страсти / Умы пустынников моих». Там, где легко можно было бы сделать уточняющий акцент, поэт уводит повествование в сторону: в четвертой главе непосредственная картина встречи героев дана в сниженном плане; разговор минует высокие материи, носит сугубо бытовой характер, Ленский замкнут на мыслях об Ольге. (Этот фрагмент писался уж точно после вести о 14 декабря; для разговоров о высоких материях время наступало явно неподходящее. Впрочем, надо считаться и с повествовательными возможностями жанра. Исчисление тематики разговоров уместилось в строфу — и благо. В прозаических романах развернутые интеллектуальные диалоги героев — прием обычный. Но в романе в стихах невозможно представить себе главу, состоящую из философского разговора).

На последующих страницах романа один раз мы увидим-таки «деревенского» Онегина скучающим:

Заметив, что Владимир скрылся,

Онегин, скукой вновь гоним,

Близ Ольги в думу погрузился,

Довольный мщением своим.

Однако очевидна разница: здесь скука чуть-чуть по привычке, но главным образом порождена ситуацией, «бесконечным» котильоном, к тому же смягчена («довольный мщением своим») и теснится надежным и привычным способом («в думу погрузился»).

Существеннее, что преодоление кризиса в деревенский период жизни Онегина не получило завершения. Катастрофа дуэли сводит новые обретения на нет. Новое состояние Онегина тотчас фиксируется в авторском перифразе в начале седьмой главы: «Отшельник праздный и унылый…»

Не послужит ли эта деталь итоговым аргументом в пользу концепции неизменно скучающего Онегина? Нет. Можно с полной категоричностью говорить, что деревенская жизнь героя скукой начинается и даже не скукой, а тоской заканчивается. То и другое бесспорно, только путь героя нет надобности спрямлять: между началом и концом есть еще и зенит, и он важен, поскольку образует самостоятельный этап духовной жизни героя.

Разительная перемена в состоянии Онегина объясняется переменами его бытия. В седьмой главе поэт приглашает читателя побывать

В деревне, где Евгений мой,

Отшельник праздный и унылый,

Еще недавно жил зимой

В соседстве Тани молодой,

Моей мечтательницы милой…

Однако соседство Тани молодой сугубо формально (герои не общаются), оно не заполняет духовной жизни героя, не то, что — до поры — соседство Ленского.

Но пусть скука и в более высокой концентрации — тоска обрамляют, берут на кольцо деревенскую жизнь Онегина: срединному взлету нужно отдать должное. Читая «Евгения Онегина» и обдумывая прочитанное, надо очень многое держать в памяти, оценивать каждую деталь с разных сторон, пытаясь вписать эти детали в цельное представление; неизбежна корректировка первоначальных впечатлений. Давайте воспользуемся доверием поэта, который связующие узлы оставил на осмысление читателя. Учтем и своеобразие работы Пушкина над романом: многое обдумывалось в самом процессе создания произведения, все акценты заранее расставить было невозможно, а задним числом давать слишком внятные разъяснения поэту не захотелось.

Не похоже ли это наблюдение на обнаруженные В. С. Непомнящим «пустоты» в описаниях поэта? В констатации сходство есть; выводы контрастны. В. С. Непомнящий считает, что художник допускает читательский произвол в заполнении этих «пустот». Полагаю, достойный читатель стремится понять авторский замысел.

Подчеркнем: деревня — чрезвычайно важный этап в жизни Онегина. Здесь герой в полный рост: и в блеске скептического ума, и с душевной черствостью. Здесь он наиболее естествен и находит замену счастью.

Хронологически деревенский период жизни Онегина весьма краток, умещается в половину года. Сюжетно же это самый пространный эпизод, вся сердцевина повествования, со второй по шестую главу, и даже седьмая глава, без Онегина, продолжает (через описание его опустевшего кабинета) рисовать деревенского Онегина. И заявку на «деревенскую» тему содержит уже экспозиционная первая глава. Но тем самым понять героя центральных глав, основного объема романа, не просто привычно скучающим и хандрящим, а живущим полнокровной и внутренне насыщенной духовной жизнью означает качественно иное представление о пушкинском герое и общем рисунке его эволюции.

В четвертой главе перед нами новый герой, на новом этапе своих поисков. Главное — вытеснена и отторгнута хандра. Герой занялся осмыслением важнейших мировоззренческих проблем.

А как объяснить частный вопрос: обновление духовных поисков Онегина началось с его споров с Ленским, почему же вторая глава показывает героя в зените его деревенской хандры? Ну, мировоззренческие подвижки не одномоментно происходят. Есть и более серьезная причина: Онегин преодолевает свой духовный кризис тогда, когда свой затяжной кризис (1823 — лето 1825) преодолевает Пушкин!

Поэт одолел наваждение Демона

Преодоление кризиса — это процесс, обозначившийся цепочкой знаменательных фактов.

Т. Г. Цявловская полагает, что параллельно первой книге стихотворений в 1825 году Пушкин готовил нелегальный сборник политических эпиграмм[165]: оживление политической активности поэта исследовательница связывает со следствием визита Пущина. Это не просто факт творческой биографии: заживляется самая острая рана на уровне политической позиции, а это заметный знак преодоления кризиса.

15 мая 1825 года 1825 года написано послание «Козлову. По получении от него „Чернеца“». Концовка носит личный характер:

Недаром темною стезей

Я проходил пустыню мира.

О нет, недаром жизнь и лира

Мне были вверены судьбой!

Ощущение «недаром» прожитой жизни невозможно без прочной опоры в этой жизни.

19 июля 1825 года Пушкин вручил А. П. Керн адресованное ей послание «К *** („Я помню чудное мгновенье…“)». Если женский образ стихотворения оставлен в таинственной дымке романтических формул, то о судьбе поэта сказано с предельной конкретностью. Пушкин выделил три этапа своей творческой биографии: и «бурь порыв мятежный», и томительные дни «в глуши, во мраке заточенья». Теперь — новый этап: «Душе настало пробужденье…»

К лету 1825 года написана элегия «Андрей Шенье».

Павший в бурях французской революции поэт показан человеком твердым, непреклонным. Таков он, сам излагающий свое кредо.

Приветствую тебя, мое светило!

Я славил твой небесный лик,

Когда он искрою возник,

Когда ты в буре восходило.

Перед мысленным взором Шенье проходят эпизоды борьбы за свободу. Его не смущает жалкий, даже обратный результат истраченных усилий, он верит в конечное торжество справедливости. Шенье видит искажение мечты о свободе, но предрекает неизбежность ее грядущей победы. Впрочем, скажем определеннее: противостоят не позиции французского и русского поэтов, противостоит позиция Пушкина 1825 года его же позиции 1823 года. Потому Пушкин и пишет о Шенье, что сочувствует ему, и воображаемые мысли героя разделяет сам.

Всякое сравнение хромает, говорит пословица. Чтобы они хромали меньше, полезно видеть не только сходство сравниваемых предметов, но и их различие. Пушкин в «Сеятеле» свои свободолюбивые идеи оценил как «живительное семя», теперь эта метафора выявила свою ограниченность. У семян злаков одноразовая всхожесть, начавшийся процесс нельзя застопорить, тем более повернуть вспять, проросшие не вовремя, в неподходящей среде семена гибнут. У многоразово всхожих семян свободы иная судьба: они могут гибнуть, они могут даже дать уродливый плод — но они могут оставаться живительными и возрождаться многократно.

Подлинная книга становится достоянием многих поколений. Увы, среди них повторяются и «потерянные поколения», но вновь приходят люди, чьи сердца способны распахнуться навстречу призывам поэта. В этом смысле не имеет значения, когда сеять, — можно и «до звезды», потому что настанет срок — и она взойдет, и тогда в ее лучах казавшиеся безжизненными зерна обнаружат свою жизнестойкость. Мертвое возродится в живом, и эта череда бесконечна.

Историческая элегия Пушкина стала самым отчетливым актом преодоления длительного кризиса: именно здесь кризис не просто отодвигался, вытеснялся за счет обретения иных ценностей, но в полном смысле преодолевался, поскольку рушились сомнения на самом болезненном направлении мировоззренческих поисков. Преображающая сила искусства, дающая опору преодолевать все невзгоды, — это та сила, которая помогла Пушкину разорвать путы своего (по обстоятельствам) затянувшегося кризиса.

О главном сказал сам поэт, десять лет спустя возвратившись в Михайловское, в стихотворении «Вновь я посетил…» В черновой редакции, не вошедшей в окончательный текст стихотворения, говорится:

Но здесь меня таинственным щитом

Святое провиденье осенило.

Поэзия, как ангел утешитель,

Спасла меня, и я воскрес душой.

Почему о спасении поэзией идет речь? Пушкин выбрал поэтическое поприще еще в Лицее, а не в Михайловском. Но Пушкин не преувеличил роли поэзии в своем духовном воскрешении. Именно в 1824–1826 годах пушкинская поэзия выходит на качественно новый уровень, становится поэзией реалистической. Одно с другим связано: обновление художественной системы сопровождалось и выходом на новые мировоззренческие, в том числе и политические рубежи. Ведь искусство — это способ познания мира.

Что уже совершенно замечательно, «Евгений Онегин» тотчас же, с оперативностью лирики («Я помню чудное мгновенье…» и «Андрей Шенье»), отразил преодоление кризисного состояния.

В 1825 году с непосредственностью лирического стихотворения написаны автобиографические строфы о жизни в Одессе. Они не сразу обрели свое место в романе. В 1827 году они были опубликованы как отрывок из седьмой главы «Евгения Онегина», но место им определилось не в седьмой, а в первоначальной восьмой главе. Поэт дорожил «одесскими» строфами. Лишенный возможности опубликовать всю главу, поэт включил эти строфы в печатный текст романа в составе «Отрывков из путешествия Онегина», где они составляют добрую половину их объема.

Композиционное построение большей части отрывка — это подробное описание дня из жизни автора. «…„День“ интересен сам по себе, но содержательность эпизода значительно повышается при сопоставлении с „Днем Онегина“ из первой главы»[166], — замечает исследователь; можно добавить, что в четвертой главе дано обстоятельное описание дня (даже в двух разновидностях — летней и осенней) деревенской жизни Онегина. Но тем самым образ жизни автора и героя встают между собою в прямую связь, и сопоставление делается необходимым.

В быте автора и героя обнаруживается очень много общего.

Бывало, пушка зоревая

Лишь только грянет с корабля,

С крутого берега сбегая,

Уж к морю отправляюсь я.

Онегин в Петербурге не купался: прежде всего — описан зимний день; но, видимо, и климат, и образ жизни купание исключали. В деревне Онегин и встает рано, и начинает день купанием.

С восточной гущей кофе пью.

«Кофей кушал» (по словам ключницы Анисьи) и Онегин, разве что без восточной экзотики.

Иду гулять.

Онегин гуляет «на просторе» петербургского бульвара, прогулки входят в его деревенский быт.

Далее — ресторан, с главной приманкой — устрицами «от цареградских берегов». В жизни поэта — Отон, в столичной жизни Онегина — Талон. Поэту нужны «шум, споры» «ребят без печали» — Онегина ждет в ресторане Каверин. Но есть показательная разница, причем не только в сервировке стола: поэт вынужден помнить про «грозный счет», а Онегин беспечен, хотя его петербургское существование материально весьма зыбкое.

Но уж темнеет вечер синий,

Пора нам в оперу скорей…

Таков же маршрут Онегина. И в театре для обоих привлекательна не только сцена:

А только ль там очарований?

А разыскательный лорнет?

А закулисные свиданья?

А prima donna? а балет?

А ложа, где, красой блистая,

Негоциантка молодая…

Онегин, уезжая переодеться к балу, не дожидается конца балета. «Ребята без печали» не только ждут финала, но и, расходясь, на улицах «ревут речитатив». Онегин развлекается на балах всю ночь. Одесса после оперы «тихо спит».

Чрезвычайно широкое повторение однотипных деталей само по себе вызывает интерес. Любопытно, что городской быт автора включает черты как городского, так и деревенского быта героя. Тем примечательнее разница. Она отнюдь не внешняя — что онегинский быт дан подробнее, а авторский — лаконичнее, что есть некоторое несовпадение деталей. Разница в атмосфере самого описания, в характере авторской иронии. В первой главе важен общий мотив разочарования, готовящий принципиальный вопрос: «Но был ли счастлив мой Евгений?..» — с отрицательным ответом на него. «Одесские» строфы несут просветленный характер, полны жизнерадостностью, беззаботностью юности. То, что раньше подавалось с оттенком разочарованности, теперь предстает в дымке пленительного очарования. Пушкин «воскрес душой», преодолев кризис, — и не стал ждать, когда сюжет романа даст удобный случай выразить свое новое состояние: он выразил его тотчас, без внешней связи с сюжетным повествованием. Фрагмент сразу же попросился на бумагу как знак преодоления поэтом его затяжного кризиса! В этом все его значение, а потому можно признать второстепенным и вторичным вопрос об оптимальном месте фрагмента в композиции романа.

Умиротворенное состояние Онегина даже в глухую осеннюю пору — явление того же самого порядка. Хочется привести совсем маленькую деталь. Строфа, начинающая описание летнего дня Онегина, в беловой рукописи имела такую концовку:

И одевался — только вряд

Вы носите такой наряд.

В черновике первоначально поэт написал:

И одевался [но уже]

[Не как в местечке Париже]

Эти полторы строки он сразу же вычеркнул и заменил. Понимал, что заменит их, а созоровал и написал, просто для себя, для минутной усмешки. Своим хорошим настроением поэт и с героем поделился.

Тут уместно остановиться и осмотреться. Мы вышли на материал, который метафизику не осилить; потребно диалектическое умение видеть единство и борьбу противоположностей. Проклятое Михайловское и спасительное Михайловское: таков диапазон эмоциональных состояний Пушкина.

Вяземского ужаснула весть о деревенской ссылке поэта; он расценил это чрезмерное наказание бесчеловечным убийством. Он не уверен, что выдержать испытание способна «одна деятельность мыслей». Для этого «должно точно быть богатырем духовным» (А. И. Тургеневу 13 августа 1824 года).

Пушкин стал таким богатырем. Он понимал, что создает не просто очередные произведения; он в своем творчестве поднимается на новую ступень: «Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить» (Н. Раевскому, июль 1825 года; Х, 610; подлинник по-французски).

Двойная ситуация в деревенской (ссылочной) жизни — тяжкая и целительная — таит возможность путаницы оценок, если они даются без уточнений. Пушкин упорно вынашивает вариант бегства за границу. Обдумывает нелегальный вариант под видом дворового человека соседа-студента Вульфа. Пробует и легальный вариант: испрашивает позволение выехать за рубеж под предлогом лечения аневризма. Власти в выезде отказывают. Жуковский, обеспокоенный здоровьем друга, готов прислать опытного хирурга в Псков. Пушкин раздосадован: «Ах, мой милый, вот тебе каламбур на мой аневризм: друзья хлопочут о моей жиле, а я об жилье» (Вяземскому, 13 сентября 1825 года; Х, 141).

В другом письме к нему Пушкин сравнивает жизнь в российской глухомани и в краях цивилизованных: «Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство» (Х, 161). Эмоциональный перехлест этого рассуждения очевиден. Выверенное заключение находим позднее в полемике поэта с Чаадаевым: «…клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал» (Х, 689; подлинник по-французски).

Я привел эти факты потому, что они не посторонние для понимания «Евгения Онегина». Сетуя на «глухое Михайловское», Пушкин делает отсылку: «В 4-ой песне „Онегина“ я изобразил свою жизнь…» (Х, 161). В этом неожиданном признании поэт допускает ошибку-преувеличение. Подобные ошибки пестрят в обиходе пушкинистов. Берутся предметы или явления, включающие противоречивые стороны, выбирается реальное, но однобокое свойство, оценка его распространяется на понимание предмета или явления в целом; естественно, она оказывается однобокой. Поэт и герой однотипные, но все равно разные даже в первой главе: один «озлоблен», другой «угрюм». Мало того, их пути разводит «судьба»: одного она лишает светской жизни и наряду с разочарованием он ощущает горечь утрат; другой добровольно разрывает отношения со светом, поскольку, испробовав все удовольствия светской жизни, он разочарован в них. Эти описания выполнены в минорной тональности, но и минор разный. В четвертой главе поэт поделился с героем не своей очень понятной меланхолией, а немалыми духовными обретениями, мировоззренческой бодростью. Их настроения выравниваются в мажорной тональности.

«Одесские» строфы, которые в черновике четвертой главы первыми в романе обозначили новое состояние Пушкина, оказались вынесенными в самый конец печатного текста. Читатель о новом мировосприятии поэта узнает раньше: оно пронизывает весь финал романа.

В шестой главе — в личном плане — особенно важна концовка с ее основной мыслью — «полдень мой настал». Глава написана в 1826 году, строфы о полудне добавлены 10 августа 1827 года. Пушкин получил (относительную) свободу, ему двадцать восемь лет. Всего-навсего четыре года прошли с той поры, как был начат «Онегин». Но ведь Пушкин еще в первой главе прощался с юностью, чувствуя отчетливо свое возмужание. То же переживание возникает уже вторично. Повтор понадобился отчасти потому, что поэт ощущает приближение тридцатилетнего рубежа, возрастной вехи весьма значительной. Между прочим, Пушкин обгоняет время и «полдень» жизни, тридцатилетие, психологически переживает еще за два года до его наступления («Ужель мне скоро тридцать лет? / Так, полдень мой настал…»). И все-таки вторичное прощание с юностью вызвано более всего изменением эмоционального к ней отношения, переоценка происходит не столько на психологической, сколько на идейной основе. Юность поэта оказалась отделенной целой пропастью — 14 декабря и кровавой, безжалостной расправой над декабристами, которых Пушкин называл «друзьями, братьями, товарищами». В первой главе звучит элегическое разочарование. В шестой главе поэт прощается с юностью благодарно: «Но так и быть: простимся дружно, / О юность легкая моя!»

Просветленная атмосфера вторичного обращения к юности омрачается в начале седьмой главы: здесь картина весеннего обновления природы навевает мысль о невосполнимых потерях: «Мы помним горькую утрату, / Внимая новый шум лесов…» Нет надобности искать аллюзию и делать попытку конкретизировать, какую «горькую утрату» имел в виду поэт. «В этих стихах нет явной политической темы, но они связаны с политикой очень глубоко, так как выраженное в них новое мироощущение внутренне определялось общественными предпосылками»[167]. В данных строках важна сама эмоциональная тональность повествования. А завершается отрывок опять-таки воспоминанием о юности, и вновь оно, драматизированное горечью утрат, предстает светлым и дорогим:

Быть может, в мысли нам приходит

Средь поэтического сна

Иная, старая весна…

Несмотря на личностный, даже интимный характер нового обращения к юности, утверждение «Прежней мне печали жаль», тем более на фоне сатирического обличения «омута» светской жизни в концовке шестой главы, обретает публицистическое звучание. Память об утратах и благодарность юности за полноту жизненных впечатлений создает мощную эмоциональную волну.

Определяющим и главным в перемене отношения к юности делается тот факт, что юность осталась за роковой чертой 14 декабря. Но юность Пушкина — это не только дань эпикурейским наслаждениям, это, что более важно, участие в идейных исканиях вольнолюбивой дворянской молодежи, жажда отчизне посвятить души прекрасные порывы. В силу расчлененности психологического и поэтического автопортрета прежде сказано о первом, но будет сказано и о втором — и не намеком, а полным голосом: в финале романа, так неторопливо подготовленном изменением эмоционального тона. Но об этом — в свой черед.

Когда слово было найдено

Как соотносится пробуждение души поэта с работой над романом в стихах? Четвертая глава начата в середине октября 1824 года, закончена в черновике 3 января 1826 года, т. е. находилась в работе четырнадцать с половиной месяцев: это долго. Но творческого простоя не было, а Онегина оттеснил Годунов.

Для поэта его герой интересен по-прежнему как психологический тип, не как герой времени. Но при этом выясняется, что путешествие в глубины человеческой души оказывается увлекательным и нескончаемым. Усиление и углубление психологизма — самое существенное завоевание средних глав романа в стихах.

Хотя в средних главах романа сохраняется приоритет психологического изображения героев, просто за счет свойственной реализму полноты и определенности усиливается, начинает проясняться социальный аспект характеристики. В беседах Онегина и Ленского вполне можно видеть процесс становления мировоззрения, несомненно, оппозиционного официальному.

Внешняя сдержанность Онегина ничуть не оставляет праздным его ум. Деревенскую жизнь героя никак нельзя назвать бессодержательной. Этому он обязан напряженной работе мысли.

Не будем переоценивать значения новой онегинской позиции. Сам Пушкин, повинуясь голосу правды, не преувеличивает суть умозрительной оппозиции героев. Во-первых, она прервана внезапной (хотя по-своему закономерной) ссорой друзей и ее трагическим исходом. Во-вторых, она не получает какого-нибудь существенного выхода и закрепления. «Праздные» разговоры Онегина остались разговорами, не превратившись в статьи или книги. Автор лишь однократно подвел героя к намерению писать, так-таки и «не позволив» ему реализовать намерение. Оценим даже нереализованную попытку — хотя бы как указание на существенный жизненный опыт, воспринимаемый достойным внимания других людей. Отметим и то, что редко кому удается выразить общественное мнение, зато среда, где бродит это мнение, всегда значительно шире. Онегин — массовидный жизненный тип, и не будь подобных ему людей в жизни, труднее было бы понимать смысл происходящего выдающимся мыслителям и художникам эпохи. Вот почему, подходя к пушкинскому роману конкретно-исторически, мы должны по достоинству оценить, казалось бы, отвлеченное умствование его героев.

Преодоление Онегиным духовного кризиса не означает ослабления драматизма повествования, которое уже усложнилось, обрело несколько линий. Благодушие Онегина лишь контрастно усиливает и подчеркивает терзания Татьяны: неизменная любовь поэта к своей героине, его пылкое сочувствие ей определяет эмоциональный тон повествования. А в последующих главах обретает драматизм и сюжет романа.

Нет ничего странного в том, что осознанию предшествует изображение. Но здесь можно видеть и особенность работы поэта над романом в стихах — без предварительного плана: не просто записывается заранее придуманное, а происходит неостановимое познание героя и углубление в его характер. Завершающий штрих сделан поздно, в тексте письма Онегина к Татьяне, написанном 5 октября 1831 года (это последняя документированная дата в работе над завершением романа; прежде в беловой рукописи было лишь сообщение об онегинских письмах).

Онегину перед Татьяной пришлось дважды раскрывать смысл своей деревенской жизни, объясняя, что он поставил выше предлагаемой ему любви, — на свидании и в письме. Ко второй встрече он лишился ценностей, которыми обладал, и свою деревенскую позицию осознает ошибочной.

Я думал: вольность и покой

Замена счастью. Боже мой!

Как я ошибся, как наказан!

Тут весьма любопытно то, что в деревне Онегин не знал, как именуются ценности, которые сделались его духовной опорой и заслонили собой любовь.

Между тем сама формула на правах романтической эмблемы широко бытовала в русской поэзии. В усеченном виде («покой») она активна уже в творчестве поэтов XVIII века, означая состояние, когда человек в ладу сам с собой, когда совесть санкционирует намерения и поступки. «Покой» — утверждаемая ценность в лицейской лирике Пушкина. В полном виде формула впервые возникает у поэта в знаменитой оде «Вольность», в итоговом обращении к владыкам; здесь она имеет акцентированно высокое общественное содержание:

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Рылеев («Пустыня») пишет об уединенной жизни юного поэта:

С ним вместе обитают

Свобода и покой.

Та же формула встречается у Языкова. Например, в девятой из цикла «Песни»:

Бродя по городу гурьбой

Поем и вольность и покой.

Тот же мотив варьируется Языковым в послании Н. Д. Киселеву:

Младый воспитанник науки и забавы

Бродя в ночной тиши, торжественно поет

И вольность, и покой, которыми живет.

А в послании «Е. А. Баратынскому» Языков даже обобщает: «Свобода и покой, хранители поэта…»

Формула переходит и к преемнику Пушкина Лермонтову; но здесь она обозначает не обретенное состояние, а только цель, мечту о нем:

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Да и Пушкин на последнем отрезке своей жизни написал: «На свете счастья нет, но есть покой и воля» — когда у него уже не было ни покоя, ни воли.

Онегинское жизненное кредо не лишено эгоистического содержания, однако им не ограничивается. Предполагается главное: духовный поиск, критическая переоценка ценностей, напряженная работа ума. Столь широкий контекст онегинской формулы придает вес духовным поискам героя, уточняет их общественное русло.

Но почему «вольность и покой» провозглашается заменой счастью? Неужели нельзя объединить: вольность и покой — да еще и счастье в придачу? Тогда проблема выбора отпадает, а жизнь получается прямо райская…

Что ж, попробуем нафантазировать розовую картинку. Одним свадебным поездом наши герои, Онегин с Татьяной и Ленский с Ольгой, едут венчаться, а далее на той же тройке чалых лошадей Ленский приезжает к Онегину не один, а с молодой женой. Сестры нашли бы меж собой общий язык, и кто бы мешал породнившимся мужчинам попивать свое винцо да беседовать о важных материях? Красиво? Только неизбежны накладки. Холостой Онегин отвадил от себя всех соседей (кроме — реально — Ленского, да еще, по голословному утверждению, Зарецкого); семейному человеку не избежать визитов соседского многолюдья. Что останется от вольности и покоя?

Природа бывает щедра к человеку, но что-то даст, а другое отымет (по пословице: кто много хочет, тот мало получит). Проблема выбора неизбежна.

Приходилось выбирать и Пушкину. Выбор не был легким. В письме Плетневу перед отъездом в Болдино поэт сетует на уже сделанный выбор: «Чёрт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостию, которой я был обязан богу и тебе» (Х, 238). (Богу — за талант, другу — за прибыльное для автора издание его трудов). Но — решение было принято, и Пушкин прошел свой путь мужественно, наперед зная о терниях на этом пути.

Умиротворенный образ жизни был обретен Онегиным, как оказалось, весьма ненадолго (если уточнять — на полгода). Конец душевному покою Онегина положила ссора и следом дуэль с Ленским. Обычно Онегину (и ему одному!) ставится в вину, что он спасовал перед «общественным мнением». Мысль бесспорная, только очень уж легко тут впасть в примитивизм, а следовательно, исказить содержание пушкинского романа.

Простой вопрос: много ли мы знаем литературных героев, отказавшихся от дуэли? Один пример на ходу: пушкинский же Сильвио из «Повестей Белкина». И резко бросаются в глаза два момента: во-первых, глубина унижения, сопряженного с отказом от дуэли, во-вторых, наличие у Сильвио сверхидеи, которая и помогла ему пройти сквозь унижения. У Онегина такой сверхидеи не было. Сама по себе «пружина чести» нимало не предосудительна.

Надо признать, что мысль Онегина — по привычке — просто ленива, герою (исключая этап увлечения «наукой страсти нежной») не свойственна быстрота реакции. Дуэль отнюдь не была фатально неизбежной. Сам Онегин отдает себе отчет в том, что «мог бы чувства обнаружить, / А не щетиниться, как зверь», что «должен был обезоружить / Младое сердце». И Ленский не исключал отказа Онегина от дуэли: «Он всё боялся, чтоб проказник / Не отшутился как-нибудь, / Уловку выдумав и грудь / Отворотив от пистолета». Даже когда дуэлянты сошлись за мельницей, альтернатива еще была: «Не засмеяться ль им, пока / Не обагрилась их рука, / Не разойтись ли полюбовно?..» Именно потому, что Онегин мог бы не убивать Ленского, но убил, Пушкин и назовет его «убийцей».

Онегин свое невольное преступление переживает очень тяжко. Растревоженная совесть гонит его из деревни.

Оставил он свое селенье,

Лесов и нив уединенье,

Где окровавленная тень

Ему являлась каждый день…

Даже в письме к Татьяне Онегин не может не упомянуть о трагическом событии. Фразы тут, конечно, обтекаемые, выдержан тон светской вежливости, но суть дела не меняется: Онегин понимает, что дуэльная история его не красит, но промолчать о ней он чувствует себя не вправе.

Недвижный юноша предстает перед его глазами, когда «перед ним воображенье / Свой пестрый мечет фараон».

Не будет преувеличением сказать, что на дуэли Онегин получил свою тяжелую рану. Эта рана не физическая, а духовная; герою от этого не легче. Дуэль положила конец короткому, но самому комфортному периоду исканий Онегина. Понятно, что происходит. Формула «вольность и покой» хороша в полном ее объеме. Но разрушен покой — и вольность вырождается в «постылую свободу». Описывая момент прозрения в Онегине, поэт роняет прогнозирующую фразу: «В тоске сердечных угрызений…» Слову «тоска» суждено отныне (но только с этого момента) стать спутником героя.

Тут для нас может быть интересной такая ситуация. Высший этап духовных поисков Онегина приходится на деревню. Наиболее точное и глубокое осмысление сути обретений, выведение их на уровень мировоззренческой формулы сделано задним числом (что вполне оправдано психологически). Возможно ли для многократно читавших роман использование формулы для понимания «деревенского» Онегина, когда состояние им уже было обретено, но емкое слово для его определения еще не применялось?

Попробуем взять пример автора! Опорой для понимания героя формула сделана поэтом поздно, при подготовке к печати последней, восьмой главы. Вводить ее в уже опубликованный текст поэту было не с руки. Зато в рукописи восьмой (и последней) главы появилось значимое изменение. Вот Онегин на первом визите к Татьяне-княгине.

Упрямо смотрит он: она

Сидит покойна и вольна.

Пока в беловую рукопись еще не было вставлено письмо Онегина (было только упоминание о его письмах), строка читалась иначе: «Сидит небрежна и вольна»[168]. Несомненно, что поправка внесена под влиянием формулы, включенной в текст письма. Но по ходу повествования Татьяна письма еще не получала! Поэт знает, что получит, и в своем описании использовал важную формулу заблаговременно. В состояние Онегина героиня вникала. А что поняла? Об этом особый разговор.

Онегин глазами Татьяны

Любовь Татьяны к Онегину показана как чувство самое естественное, неизбежное. Выросшая на французских книжках про любовь, она ждала встречи с подобным героем.

И дождалась… Открылись очи;

Она сказала: это он!

Любовь Татьяны скопирована с книжных героинь — и уникальна в том смысле, что зарождается только на основе эмоций и интуиции. Сюжетный узел романа на время и образует попытка героини понять своего кумира. Познание героя проходит три этапа: от вопроса письма «Кто ты…», где ответ дается только наугад, к пониманию его «яснее» и к завершающей констатации «ей внятно всё».

Письмо Татьяны написано в экстремальной ситуации, после единственного визита героя. Татьяна не знает, что поводом для визита был не интерес познакомиться с соседями, а всего лишь желание увидеть ее сестру, избранницу Ленского. Увидел. Не понравилась. Более в этом доме и не появляется.

Намерения Татьяны чисты и благородны, но она очень мало знает своего героя. Неоткуда взяться знанию: окольные слухи да одна мимолетная встреча — вот, до поры, и все источники этого знания. И в письме своем она почти с равным вероятием спрашивает: «Кто ты, мой ангел ли хранитель, / Или коварный искуситель…»[169]. Конечно, она всей душой надеется на первое и гонит страшную мысль о втором, уповая на защиту: «Но мне порукой ваша честь…» Конечно, Татьяна сильно рискует: у искусителя нет заботы о чести. (Онегин ей попеняет: «Не всякий вас, как я, поймет…»). Но кроме непосредственного (минимального) знания есть и опосредованное. Об этом можно судить по реплике: «Ты чуть вошел, я вмиг узнала…» Совершается чудесное превращение: перед нею оживший герой ее любимых книг! Увы, тут же поэт поясняет для читателей и не имеет возможности объяснить это героине: «Но наш герой, кто б ни был он, / Уж верно был не Грандисон». Онегин — не копия таких героев, но он — фигура значительная, он и стал героем пушкинского романа! Татьяне не хватает знания, но развита интуиция, обнаруживаются достоинства «стихийной» жизни. В письме Татьяны «сердце говорит», оно не застраховано от промаха, но в главном не ошибается.

Поступок Татьяны, ее письмо к Онегину, своей смелостью исключителен. Не шутка — сметь объявить: «То в вышнем суждено совете… / То воля неба: я твоя…» Безмолвно вздыхать можно и на расстоянии; Татьяна идет навстречу любимому.

Онегин замечает и выделяет ум девушки: «…с такою простотой, / С таким умом ко мне писали…» Незаурядный ум Татьяны выявляется уже в том, что она осознает свою оторванность от реального мира; этим вызвано ее признание Онегину: «Вообрази: я здесь одна, / Никто меня не понимает…» Немудрено: в ее окружении действительно нет подобных ей книжников, бытовых контактов с родными ей явно мало, ей холодно в ее надзвездном одиночестве.

Что особенно важно, ум Татьяны предчувствует невозможность длительного существования в одиноком мире воображения и необходимость возвращения на землю. Вот почему письмо отразило вполне практичные желанья:

Души неопытной волненья

Смирив со временем (как знать?),

По сердцу я нашла бы друга,

Была бы верная супруга

И добродетельная мать.

В сущности, здесь предугадан реальный дальнейший путь. Но только лишь обозначился такой вариант, он торопливо и решительно отвергается: «Другой!.. Нет, никому на свете / Не отдала бы сердца я!» Можно свидетельствовать: Татьяна произносит слова клятвы и, хотя клятве, как оказалось, назначено было быть невостребованной, остается ей верна. Для других вход в ее сердце замурован.

Сознание Татьяны показывается открыто религиозным: она молитвой услаждает «тоску волнуемой души», помогает бедным. В таком ореоле воспринимается избранник; в своем письме Татьяна приходит к этому, поначалу предпочитая эвфемизмы: «То в высшем суждено совете…», «То воля неба: я твоя…»; наконец — прямо: «Я знаю, ты мне послан богом…» Татьяна послушна воле Бога, но напрямую Бог с человеком не общается; остается читать знаки его повеления. Татьяна это и делает: «Судьбу мою / Отныне я тебе вручаю…» Это все равно, что уповать на Бога, ведь Татьяна видит в Онегине его посланца. Возможна ли ошибка в таком прочтении знака судьбы? Конечно. Татьяна принимает решение по неполным данным, о герое у нее смутное представление. Отсюда сомнение. Хочется, чтобы избранник оказался ангелом…

Но вот какая метаморфоза. Вера не требует доказательств или хотя бы подтверждений. Тут вера и знание — синонимы («Я знаю, ты мне послан…»). Если человек, не лукавя, говорит, что он верит, — что здесь истинно? То, что человек верит, и это неопровержимо. Что же касается содержания веры, оно, пока не получило подтверждения (или опровержения) практикой, остается субъективным. Человеку хочется подкрепить свое слабое субъективное: так легко сделать это посредством упования на волю Бога. Но получается, что это человек (в выгодном для себя свете) сам озвучивает волю Непостижимого…

В положении Татьяны мало выбора, и все-таки она пытается выбор осуществить. Ее сознание отнюдь не лишено практичности, она вынуждена считаться с тем, что наиболее вероятное для нее — безропотно исполнить долг, т. е. быть верной супругой и добродетельной матерью — вне зависимости от того, кто и при каких обстоятельствах станет ее супругом. Однако девичье воображение Татьяны заполнено иной мечтой, разбуженной французскими книжками, но питаемой силой и страстью поэтической души. Юная Татьяна поры своей встречи с Онегиным живет как раз не по «народной правде», совсем наоборот! Она бунтует, она вопреки бытовым правилам приличия (зато в подражание героиням «своих возлюбленных творцов») первая пишет письмо Онегину.

Собственно «история» Татьяны целиком определяется любовью к Онегину; любовь лишь выявляет все дремавшие качества героини.

«Следствие свиданья» затрагивает Татьяну чрезвычайно чувствительно. На протяжении четвертой и пятой глав Татьяна не раз попадает в поле зрения читателя. Но ее душевные страдания изображены приглушенно, в полном соответствии с последующей авторской характеристикой: «Татьяна изнывала тайно…» Тем не менее четко дано понять: любовь героини неугасима, хотя никаких надежд на ответное чувство она не питает.

Что было следствием свиданья?

Увы, не трудно угадать!

Любви безумные страданья

Не перестали волновать

Младой души, печали жадной;

Нет, пуще страстью безотрадной[170]

Татьяна бедная горит…

Татьяна смиряется с горестным ощущением, что ее любовь к Онегину — безответна. У нее нет никакой иллюзии, никакой сознательной надежды. Но сила любви, полностью бескорыстной любви такова, что даже отсутствие надежды на взаимность не может не только убить, но даже ослабить эту любовь.

«Нежданное» появление Онегина на ее именинах перевернуло Татьяне всю душу. Какие контрастные впечатления! Тут бесценный ей подарок:

Он молча поклонился ей,

Но как-то взор его очей

Был чудно нежен. Оттого ли,

Что он и вправду тронут был,

Иль он, кокетствуя, шалил,

Невольно ль иль из доброй воли,

Но взор сей нежность изъявил:

Он сердце Тани оживил.

Онегин как будто напрямую откликается на ее письменную просьбу: «Я жду тебя: единым взором / Надежды сердца оживи…»

А вслед за тем Онегин расточает знаки внимания ее сестрице…

У Татьяны уже была бессонная ночь, отданная ее письму. Такой же выдалась ночь после злосчастных именин. Как связать поведение Онегина воедино?

Его нежданным появленьем,

Мгновенной нежностью очей

И странным с Ольгой поведеньем

До глубины души своей

Она проникнута; не может

Никак понять его; тревожит

Ее ревнивая тоска…

Татьяне очень трудно сделать выбор, и все-таки загадочное поведение Онегина на ее именинах побуждает несчастную видеть в своем кумире коварного искусителя: это же серьезный толчок к разочарованию в нем. Любовь Татьяны слишком горяча, чтобы остыть от первого же удара. Но следом Онегин предстал убийцей жениха ее сестры: ко всему прочему это исключило возможность видеться (да вскоре он вообще покинул деревню). Время тут могло выполнить разрушительную для любви роль.

Осудительные нотки проходят через сознание Татьяны!

Она должна в нем ненавидеть

Убийцу брата своего;

Поэт погиб… но уж его

Никто не помнит…

Сказано точно: «должна» ненавидеть — не потому, что хочется ненавидеть. Мягкая натура героини делает ее неспособной к выполнению миссии судьи.

Мне скажут: Татьяна реально судит Онегина — во время их последнего свидания. Да, было и такое:

И нынче — боже! — стынет кровь,

Как только вспомню взгляд холодный

И эту проповедь…

Эмоции нешуточные: годы прошли, а кровь стынет при одном воспоминании! Но дальше что? Ожесточение промелькнуло — и исчезло, как будто и не было его:

Но вас

Я не виню: в тот страшный час

Вы поступили благородно.

Вы были правы предо мной:

Я благодарна (!) всей душой…

«Суд» случился — но вышел оправдательным. К этому можно прибавить, что герой и героиня как будто соревнуются в своем великодушии. И Онегин на первом свидании заявлял: «Примите исповедь мою: / Себя на суд вам отдаю».

Тут нет ничего наигранного, все искренно. Эмоциям позволяется обладать автономией, быть непроизвольными и разными. Неукоснительно решение, и оно великодушно.

В деревне Татьяна упускает повод для разочарования в своем кумире: сила любви героини такова, что и в обиде она не может противиться своему чувству и приемлет Онегина даже оступившимся! «То воля неба: я твоя…» — писала она. Только что он вновь блеснул своим неотразимым обаянием, но обнажил и коварство. Татьяна не отвергает героя, а подтверждает признание!

«Погибну, — Таня говорит, —

Но гибель от него любезна.

Я не ропщу: зачем роптать?

Не может он мне счастья дать».

Интересно: Татьяна будто услышала голос человека, который больше всех ее любит, голос поэта, еще в первую пору влюбленности героини (я уже цитировал этот фрагмент со страшными словами: «Погибнешь, милая…»).

О том, что авторское сопереживание принадлежит к разряду не сбывающихся прогнозов, писал Л. С. Выготский:

«…Пушкин дает ложное направление своему роману, когда оплакивает Татьяну, которая отдала свою судьбу в руки модного тирана и погибла. На самом деле погибнет от любви Онегин»[171]. Однако извлечем из наблюдаемой ситуации максимум. Да, прогноз не сбывшийся, Татьяна не погибла. Но прогноз должен быть правдоподобным. В чем это подобие правды (а лучше — часть правды)? Татьяна могла погибнуть, была готова погибнуть, и если не погибла, то потому, что Онегин (перед Татьяной) не был ни искусителем, ни развратителем. Это правда героинь сентиментальной литературы…

Познание Онегина Татьяной продвинулось в заочной встрече с ним в его опустевшей усадьбе; это важнейший рубеж духовного развития героини[172].

И начинает понемногу

Моя Татьяна понимать

Теперь яснее — слава богу —

Того, по ком она вздыхать

Осуждена судьбою властной…

Фраза «понимать яснее» действует гипнотически. Что парадоксально — она полностью соответствует действительности. Вот только исследователи отправляются искать уточнения на неверном пути.

Сравним. В письме Татьяны: «Кто ты, мой ангел ли хранитель, / Или коварный искуситель…» В обобщающем размышлении (по форме от автора): «Сей ангел, сей надменный бес, / Что ж он?» Заменено только личное местоимение адресата; все остальное — чистый перифраз, с сохранением вопросительной интонации. Где же добавление ясности?

Правда, следом идет обширный перечень определений героя (все они недоброжелательны по отношению к Онегину), но все — в форме вопросов, а не утверждений.

Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

В пушкиноведении очень сильна тенденция нравоучительного противопоставления Татьяны Онегину. Ю. М. Лотман вовсе снял пушкинский знак вопроса и все предположения включил со знаком плюс: «Онегин — „подражанье“, „пародия“, „ничтожный призрак“, „Москвич в Гарольдовом плаще“»[173]. На вопрос, поставленный в романе: «Уж не пародия ли он?», И. М. Дьяконов отвечает торопливо и безапелляционно: «разумеется: „Да, пародия“»[174]; аргументы при этом почитаются излишними.

А тут легко допустить ошибку! В данном эпизоде автор предстает просто повествователем (которому — в том числе и здесь — приходится излагать и чужие мнения), и это маркировано: «Москвич в Гарольдовом плаще». Почему — москвич? Онегин «родился на брегах Невы», на этих же берегах «гулял» с приятелем-автором; поэту ли об этом забыть? Это связи Лариных тяготеют к Москве, в их «зоне» и Онегин, как всякий горожанин, попадает в москвичи. Между прочим, наличие в перечне даже одной заведомо неточной детали не понуждает и все остальные подозревать в неточности, но наличие хотя бы одной неточной детали — знак, что и весь перечень бездумно, без проверки принимать не следует.

Надобно считаться с тем, что откровенно неточная деталь перечня маркирует: хотя перечень дается в форме авторской речи, излагается не авторское, а чужое мнение. Авторское отношение к герою совпадает с отношением героини — и выражено в описании героини (строфой ранее!). Можно утверждать вполне уверенно то, что в пушкиноведении каким-то образом обходится. Лучше узнав Онегина, Татьяна не разочаровалась в нем: если бы разочаровалась, значит, разлюбила бы, а она продолжает любить его. «Яснее понимать» означает для нее не разъединение, а сближение с ее героем.

Несмотря на прямое признание Татьяны-княгини в сохраняющейся ее любви к Онегину в пушкиноведении активна гипотеза о ее разочаровании в герое. Основа гипотезы — неприязнь исследователей к персонажам представленных в кабинете Онегина книг.

Отталкивание от собственных размышлений, даже если они разумны сами по себе, рискованны: они могут плохо накладываться на анализируемый текст. С. М. Бонди находит роковую ошибку Татьяны, когда она делает «неверный, скороспелый вывод о причине сходства Онегина с героями прочитанных ею поэм и романов. Она решает, что Онегин просто в своих чувствах и действиях копирует этих героев, подражает им, строит свою жизнь по литературным образцам»[175]. Я не принимаю это предположение, хотя чувствую его силу: человеку свойственно экстраполировать на других собственные обыкновения, и если Татьяна живет по нормам книжных героев, почему бы ей не допустить, что и Онегин берет в пример — только других героев из других книг. Пушкин, продолжает ученый, иного мнения о герое. «Между тем Татьяна твердо убеждена в правильности своего вывода, и это делает ее положение совершенно безнадежным: она не может разлюбить Онегина и в то же время знает, что это человек, недостойный ее любви, ничтожный подражатель литературных образцов, пародирующий в своем поведении героев модных романов…» (с. 34). Но последнее суждение и делает всю гипотезу нереальной. Татьяна — идейный человек, и у нее ум с сердцем в ладу. Невероятно, чтобы Татьяна любила, если бы ум ее это запрещал.

У Онегина репутация неважная по многим параметрам, не исключение — и читательский. Был эпизод, когда герой пробовал превратить чтение в способ борьбы с хандрой. Результат? «Отрядом книг уставил полку, / Читал, читал, а все без толку…» В самоцельном чтении толку мало, но и то поэт будет вынужден внести поправку: «несколько творений / Он из опалы исключил…» А далее Онегин предстает читателем систематическим. Свидетельствует ключница, показывая Татьяне барский кабинет: «Здесь почивал он, кофей кушал, / Приказчика доклады слушал / И книжку поутру читал…» Онегин не только перечитывал любимые книги. Можно судить о его разведочном чтении! Летом герой начинал день купаньем, «Потом свой кофе выпивал, / Плохой журнал перебирая…» «Перебирая», когда попадалось неинтересное; так ли был равнодушен, встречая интересное?

Среди исследователей много людей любопытствующих, которые собранные Онегиным книги сами читали и неприязнь к их героям испытали непосредственно. А как быть современным молодым читателям, которые вряд ли потянутся к таким ныне вышедшим из активного круга чтения книгам? Им надо верить поэту: по пушкинскому изложению эти герои не могут нравиться людям с позитивными ценностями жизни.

А теперь вопрос самый естественный: Онегину нравились ли герои хранимых им книг? Предполагаю, что такой вопрос мог не возникать из-за очевидности ответа: конечно, нравились; иначе зачем их надо было привозить с собой и держать в кабинете[176]? Но возможна иная оценка: книги могли иметь свой вес — за постановку важных проблем, и это не индульгенция их героям.

Между тем основы такого понимания заложены еще в критике Белинского, писавшего по поводу осознания Онегиным своего сходства с героями любимых книг: «Это еще более говорит в пользу нравственного превосходства Онегина, потому что он узнал себя в портрете, который, как две капли воды, похож на столь многих, но в котором узнают себя столь немногие, а большая часть „украдкою кивает на Петра“.

Онегин не любовался самолюбиво этим портретом, но глухо страдал от его поразительного сходства с детьми нынешнего века. Не натура, не страсти, не заблуждения личные сделали Онегина похожим на этот портрет, а век» (VII, 454–455). Кстати, тут содержится и ответ на вопрос, почему Онегин — не подражатель книжным героям. Подражать можно тогда, когда тянешься за героем, как за идеалом. Онегин угадывает свое сходство с героями, подражать которым ему — по размышлении — не хочется (он и порвал с таким образом жизни); уловить с ними объективное сходство — значит обнаружить свойства глубокого, честного ума.

Татьяна, конечно, с азартом читает сами онегинские книги. Но она находит не косвенный, а прямой путь к возможности видеть душу манящего и загадочного для нее человека! «Хранили многие страницы / Отметку резкую ногтей»; на полях «она встречает / Черты его карандаша».

Везде Онегина душа

Себя невольно выражает

То кратким словом, то крестом,

То вопросительным крючком.

Вопросительный крючок — знак сомнения, а не одобрения. Как раз все эти пометы вряд ли отдалили Татьяну от того, кто завладел ее внутренним миром. Даже напротив: они не усилили разочарование до критической точки, а укрепили не исчезавшее очарование героя. «Яснее понимать» означает не разъединение, а сближение героев.

Татьяной, думается, верно было понято главное. И новый — уже не романтизированный, а реальный — Онегин не мог ее разочаровать, он стал для нее проще и понятнее. «Идеализация героя кончилась, но вера в его человеческое достоинство осталась, осталась и любовь»[177].

Привычная интуиция Татьяны (человеческое свойство, не дар небесный) идет впереди ее рассудка — и в очередной раз не обманывает ее… «Не может он мне счастья дать». Вот и сказаны героиней уже в ночь после именин очень важные слова. Емкая фраза позволяет по-разному расставить акценты. Выделим ключевое слово «счастье». Оно понималось Татьяной как высшая награда жизни, но за недоступностью теряет теперь значение цели жизни. Это ведет к ослаблению волевого импульса. Тогда начинает звучать: он не может дать… К чему это приведет? «…я другому отдана».

Пушкин сохраняет верность принципам своего повествования. Вновь убеждаемся: он не желает давать готовые решения, а, с изящной подсказкой, оставляет ответы на возникающие вопросы на додумывание и выбор читателей.

Заранее неизвестно, какие потенциальные способности в человеке разовьются, а какие заглохнут: это зависит от сопутствующих обстоятельств, от непредсказуемых промежуточных шагов. В романе в стихах ситуация усугубляется. Самопознание персонажей не может обгонять авторские решения, а поэт начал обширное повествование без предварительно обдуманного плана, на доверии к жизни, способной скорректировать план. Не просто записывается заранее придуманное — происходит неостановимое познание автором героя, углубление в его характер.

Мудрено было Татьяне «ясно» понять Онегина, если сам герой еще не знал, как именуется состояние, которое он переживал.

Татьяна (конечно же, надеясь на лучшее) в своем письме все-таки учитывала возможность двойной реакции героя:

Надежды сердца оживи,

Иль сон тяжелый перерви,

Увы, заслуженным укором!

Но скорее это акция вежливости. Онегин предстал перед ней в его обаянии — и не порадовал взаимностью. Умом она понимает: он поступил с нею «благородно»; тем не менее считает его выбор несправедливым. Сердце страдает, но поправить этим ничего нельзя. Довольно абстрактные объяснения героя вряд ли были ею поняты. Душа Онегина открылась ей (хотя бы приоткрылась) в его покинутом кабинете. Нет надобности преувеличивать это знание. Татьяна, конечно, не могла узреть онегинской формулы (была ли она в ту пору в сознании героя?). Но дело не в словах, а в сути. Она, для которой любовь была главной ценностью жизни, поняла, что любовь — не единственная (вершинная!) ценность в духовном мире каждого человека, бывают иные предпочтения.

Значение онегинской школы для героини абсолютно точно определено Белинским: «Итак, в Татьяне, наконец, совершился акт сознания; ум ее проснулся. Она поняла наконец, что есть для человека интересы, есть страдания и скорби, кроме интереса страданий и скорби любви» (VII, 497).

Именно так! Вот теперь Татьяне станут понятны онегинские слова: «Но я не создан для блаженства; / Ему чужда душа моя…» — раньше они не могли восприниматься иначе, как нелепость, фраза. Выходит, герой перед ней не лукавил: иерархия ценностей индивидуальна и разнообразна. Духовное, хотя и заочное общение Татьяны с Онегиным преобразовало ее любовь. Теперь Татьяна не только поймет, но и примет образ мыслей Онегина — другие «страдания и скорби, кроме интереса страданий и скорби любви», а иначе, по-онегински, «вольность и покой» и опять-таки, по-пушкински, как замену счастью. Образ мыслей героя излагается здесь с помощью последующих авторских уточнений; Татьяна, конечно, думала об этом другими словами; дело не в форме, а в сути.

Если раньше, до этого момента, Татьяна в глубине души, вопреки прямому отказу Онегина от ее любви, даже самой себе боясь признаться в этом, все еще на что-то надеялась (в ночь после именин эта надежда даже выплеснулась наружу), готовая погибнуть, считая гибель от него любезной, то теперь она сознательно и отрешенно переступает черту. Она становится одновременно близкой Онегину и бесконечно далекой от него. Онегин и не подозревал, какую трагическую пропасть между ними он разверзает, предлагая Татьяне любовь брата. Она и стала его сестрой. Но теперь другие отношения между ними невозможны. Татьяна по-прежнему продолжает любить Онегина, но эта любовь задвигается в тайники души, чтобы существовать для нее одной; отныне она исключительно духовна и будет избегать даже малейшего выражения в поступке.

Признав право Онегина на вольность и покой, последовав сама такому выбору, Татьяна освобождает себя от нравственных обязательств перед Онегиным. Теперь, и только теперь, и только поэтому перестает осознаваться как измена любимому брак с другим. Татьяна изменилась не тогда, когда вышла замуж и стала княгиней: это перемены внешние. Их бы тоже не было, если бы в Татьяне перед тем не произошли перемены внутренние. В понимании Татьяны брак без любви не являлся нарушением нравственной нормы: это закрепленное традицией выполнение долга. Выясняется, что и в сознании героини, где-то в запасниках, бытовали другие ценности — брак без любви! Но для этого надо иметь сердце спокойное, а если в нем любовь к другому? Правда, Онегин сам отказался от этой любви и даже советовал полюбить «снова». Татьяну не связывают обязательства перед Онегиным, но тут нужно переступить через собственный внутренний запрет. Теперь смирение «души неопытной волненья» становится возможным. Как Онегин, она будет искать интересы жизни вне любви; будет помнить и завет няни: «Так, видно, бог велел». «Посещения дома Онегина и чтение его книг приготовили Татьяну к перерождению из деревенской девочки в светскую даму, которое так удивило и поразило Онегина» (Белинский, VII, 498).

Татьяна предчувствовала несовместимость идеала и практической жизни. Появление Онегина внесло смятение в ее жизнь, поманило надеждой жить по книжному идеалу, но герой не поддержал ее надежду. Татьяна, обновив идеал, ушла в обычную жизнь, не обольщаясь на ее счет; прежнюю половинку идеала она сохранила в душе своей как согревающий ее огонек.

Если Татьяна идет от книжного идеала к «живой жизни», то Онегин, пресыщенный прозой жизни, мечтает об идеале (и успевает найти идеал в другой сфере); главным образом героев разделяет содержание их поисков, но имеет свое значение и побочное обстоятельство — что счастью героев помешало отсутствие синхронности целей в поисках. Татьяна (любя Онегина!) не ответила на его возвышенную любовь. Любовь Онегина опоздала не только потому, что Татьяна вышла замуж, а еще и потому, что Татьяна изменила свои убеждения.

ЭТАП ТРЕТИЙ

Роман о современности становится историческим романом о современности

Заключительные седьмая и восьмая главы романа образуют принципиально важный рубеж творческой истории произведения: в пушкинском творчестве углубляются принципы историзма. Онегин показан как исторически конкретный человек.

Что не позволило сделать это с самого начала?

Пушкин воспитывался в Лицее, где избранным юношам внушалась идея высокого государственного служения. Идея приживалась в их душах по-разному: из лицейских пушкинского выпуска вышли и верноподданные чиновники, и вольнодумцы. Мысль о высоком предназначении человека в жизни глубоко вошла в сознание Пушкина; тут не обойтись без знаменитых строк, обращенных к Чаадаеву: «И на обломках самовластья / Напишут наши имена!» Это еще не свершение, это лишь мечта, но она громко заявлена.

Чувство причастности к истории людей пушкинского поколения будет оформляться постепенно. Они чуть-чуть опоздали родиться к великому историческому событию:

Вы помните: текла за ратью рать,

Со старшими мы братьями прощались

И в сень наук с досадой возвращались,

Завидуя тому, кто умирать

Шел мимо нас…

Умирать — обретая бессмертие: пример, достойный подражанья.

Пушкинское поколение исторически мужало довольно быстро. Не прошел бесследно пример старших братьев в событиях 1812 года. А вскоре настал час творить историю самим. Исключительная роль в установлении исторической миссии людей, с кем раньше Пушкина связывал быт, принадлежит 14 декабря 1825 года, которым оказались захвачены многие современники, сверстники, личные друзья поэта. К этому движению причастен и сам Пушкин — не личным участием в заговоре, но, что объективно даже более важно, своим поэтическим словом. «Простые» современники, и среди них люди собственного поколения поэта, стали историческими деятелями. Осознание этого факта в принципе укрупнило историческое значение современного в глазах Пушкина. Участие в 14 декабря людей, с кем Пушкин поддерживал бытовые отношения, помогло поэту преодолеть контраст истории и быта, увидеть взаимосвязь исторического и бытового. Казавшаяся с точки зрения романтиков непреодолимой грань между историей и бытом разрушилась.

В 1821–1825 годах Пушкин регулярно и основательно писал автобиографические записки, сожженные после трагедии 14 декабря. О своих записках он вспоминает в «Начале автобиографии» (1834): «Не могу не сожалеть об их потере; я в них говорил о людях, которые после сделались историческими лицами, с откровенностию дружбы или короткого знакомства». Какое бесценное свидетельство! Записки (и к пушкинскому, и к нашему величайшему сожалению) безвозвратно утрачены, но первая глава «Онегина», писавшаяся в ту же пору, осталась. И, надо полагать, позиция автора в романе та же самая, что и в записках. Упоминание Чаадаева и Каверина в бытовом контексте — это знак короткого знакомства поэта с людьми, которые «после» (именно после!) «сделались историческими лицами». Пушкин мог предполагать это: духовные возможности Чаадаева он еще с Лицея оценивал очень высоко. На выпуске из Лицея Пушкин создает надпись к портрету Чаадаева:

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он офицер гусарской.

Ощущается явный контраст между возможностями личности, которые, как теперь говорят, на уровне мировых стандартов, и реальностью, которая пока что скромна. Чтобы реализовать свои богатые возможности, надо еще отчизне посвятить души прекрасные порывы (к чему Пушкин друга и призывал). В 1823 году, в глазах Пушкина, Чаадаев по-прежнему может стать, но еще не стал исторической личностью. (Сравним: мы воспринимаем Чаадаева исторической личностью, но по конечному результату; Пушкин судит о друге еще по результату промежуточному).

Вот теперь можно уточнить, что означает подражание Онегина щегольству Чаадаева (в первой главе). Только это! Нет ничего дурного в подражании изысканным манерам. Но упоминание лишь имени друга Пушкина — уже знак интеллектуала. Для потомков Чаадаев предстанет мыслителем как автор философических писем.

Согласно романтическим представлениям, быт — не почва вхождения в историю; причастность к истории — удел исключительных личностей в надбытовых обстоятельствах. Вот красноречивый пушкинский отзыв (1821): «Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал — отныне и мертвый или победитель принадлежит истории — 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! — завидная участь» (Х, 22). Принадлежать истории — «завидная участь», но это участь немногих, таких, как «персонажи» пушкинских стихов этой поры Овидий, Наполеон, Байрон. Убеждение, что «исторический процесс совершается благодаря усилиям отдельных личностей, благодаря проявлению индивидуальных воль», В. И. Коровин считает «ведущим романтическим тезисом»[178]. «При таком типе осознания действительности о подлинном историзме говорить нельзя»[179], — утверждал Б. В. Томашевский.

К усвоению уроков 14 декабря Пушкин оказался внутренне подготовленным еще накануне восстания. Это связано с преодолением духовного кризиса к лету 1825 года, с мировоззренческим опытом работы над «Борисом Годуновым». «Борис Годунов» и стал первым произведением, где историзм явлен уже в зрелом виде: непосредственным предметом художнического рассмотрения здесь взяты именно движущие силы истории.

14 декабря помогло Пушкину глазами истории взглянуть на свое поколение. Этот шаг оказался плодотворен: он привел к возможности осознать литературного героя как исторического человека. Важен на этом пути опыт «Полтавы». Поэма завершается эпилогом, где задается чрезвычайно существенный вопрос:

Прошло сто лет — и что ж осталось

От сильных, гордых сих мужей,

Столь полных волею страстей?

Новизна подхода состоит в том, что на весах истории взвешивается судьба каждого героя поэмы. Ответ отнюдь не автоматичен и не усреднен, напротив — он дифференцирован. Особое место занимает фигура Петра, царя-преобразователя, чьими усилиями государство шагнуло в будущее: эту заслугу признало потомство («Лишь ты воздвиг, герой Полтавы, / Огромный памятник себе»). Другие действующие лица оставили свой след в истории, заслужив добрую славу (Кочубей) или недобрую память (Мазепа). Мария — не исторический деятель, но и ее имя становится бессмертным в песнях слепого бандуриста, входит в нетленную память народа.

Этот последний случай особенно показателен. Пушкин вырабатывает новую позицию, согласно которой можно воспринимать как исторического любого человека, независимо от его положения. Такая позиция не предполагает уравниловки, не умаляет заслуг крупных исторических личностей. Она не льстит самолюбию человека (все мы, дескать, исторические личности); напротив, она весьма требовательна, ибо придирчиво оценивает реальность исторических заслуг. Наконец, непереоценимое достоинство такой позиции в том, что она универсальна, она может быть использована для оценок людей, которые не имеют претензий (и объективных оснований) считаться историческими людьми. Дело в том, что отрицательный ответ в познании — это тоже ответ! Романтиками такой вопрос и не задавался: их привлекали только признанные фигуры исторических деятелей. Реализм — искусство широкого аналитического подхода, для него представляют интерес корневые, всеобщие связи. Вот почему есть своя польза и в отрицательных ответах на вопрос об историческом уровне жизни «обыкновенных» литературных героев. Дело и в том, что если сам ответ получается легким и быстрым, то он ведет к новой серии вопросов о причинах незначительного результата, и здесь весь смысл размышлений на эту тему.

«Евгений Онегин» — произведение с «открытым» временем с самого начала: отсылки к историческому времени, идущему параллельно с временем сюжетным, здесь ощутимы. Исторические реалии вошли в повествование буквально со второй строфы романа; история как предмет авторских раздумий появляется в седьмой главе: панорама Москвы вызывает важные исторические воспоминания. Вместе с картиной великого московского пожара в седьмую главу «Онегина» входит обновленный принцип историзма. «Новое время пришло с ощущением истории как закономерного процесса, в котором действуют причинно-следственные связи, что породило исторический подход и к современной действительности…»[180].

Работу над седьмой главой Пушкин начал в августе — сентябре 1827 года в Михайловском, причем со сцены приезда Лариных в Москву, и описание Москвы поэт напечатал уже в январе 1828 года в журнале «Московский вестник». В 1827 году исполнялось 15-летие Бородинской битвы. Не это ли событие подтолкнуло Пушкина поспешить и с написанием, и с публикацией фрагмента?

Почему этому повествовательному эпизоду принадлежит столь важное значение? Не потому, что он существен по объему (этюд о ножках в первой главе объемнее), даже не потому, что он дает отсылку к твердой дате, тогда как многие отсылки подвижны (т. е. имеют, пусть небольшие, рамки диапазона, когда год на год похож), но потому, что в роман включается событие, которое постепенно было осознано как эпохальное; таким оно и закрепилось в нашей истории.

Пушкин начинает работу над седьмой главой с такого фрагмента:

Но вот уж близко. Перед ними

Уж белокаменной Москвы,

Как жар, крестами золотыми

Горят старинные главы.

«Вот уж близко» — это восклицание можно воспринимать и как несобственно-прямую речь героев, утомленных долгим путешествием, и как речь автора, сочувствующего — в связи с тем же обстоятельством — своим героям. Выражение «перед ними» конкретизирует точку обзора: картина как будто дана взглядом из возка Лариных. Но повествование идет в форме авторского монолога, почему и можно говорить о соединении точек зрения автора и героев.

Возникшее единение, однако, весьма непрочно. Неожиданно и резко происходит обособление авторского голоса:

Ах, братцы! как я был доволен

Когда церквей и колоколен,

Садов, чертогов полукруг

Открылся предо мною вдруг!

Поворот совершается существеннейший. Предполагалось, что картина дана общая, доступная взорам всех приезжавших в Москву (с северо-запада) и «утепленная» присутствием героев («перед ними»), однако эмоции выражены подчеркнуто личностным образом («предо мною»). Это голос лирического автора, самого поэта, который именно в Москве получил свободу после шести лет затворничества «ссылочного невольника».

Благодаря порыву авторского чувства и сам по себе реальный московский пейзаж на время отстраняется, пространственные ограничения уничтожаются, Москва из реального объекта созерцания превращается в объект раздумий, не зависимый от места восприятия:

Как часто в горестной разлуке,

В моей блуждающей судьбе,

Москва, я думал о тебе!

Переходя от созерцания к обобщению, поэт ощущает сковывающую ограниченность личного голоса, и в финале строфы лирический автор передает эстафету автору лиро-эпическому:

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!

А и непросто далась поэту эта замена: колеблются на весах как равновеликие личное и обобщенное. В черновике было написано: «все чувства рускаго». Поправлено: «для сердца моего». По размышлении, взят за основу начальный вариант[181]. Дорого поэту то и другое! Но личное отношение уже выражено, еще будет выражено, так что здесь голос автора становится выразителем широкого патриотического чувства.

И следует ключевая строфа:

Вот, окружен своей дубравой,

Петровский замок. Мрачно он

Недавнею гордится славой.

Напрасно ждал Наполеон,

Последним счастьем упоенный,

Москвы коленопреклоненной

С ключами старого Кремля:

Нет, не пошла Москва моя

К нему с поникшей головою,

Не праздник, не приемный дар,

Она готовила пожар

Нетерпеливому герою.

Отселе, в думу погружен,

Смотрел на грозный пламень он.

В конкретном описании проступает лик самой Истории: именно она картиной памятного московского пожара вступает на страницы романа. И как душевно это сделано: Москва — моя. Вот и личное общему не помеха. Еще важнее — личное может становиться историческим; «Евгений Онегин», роман о современности, становится историческим романом о современности. Более того: открытое время повествования из фона превращается в обстоятельства, существенно корректирующие виртуальное.

Стремительно нарастал исторический материал в финале «Евгения Онегина», особенно в строфах, относимых к так называемой десятой главе. Сохранившиеся фрагменты наглядно свидетельствуют о том, как сюжету могла бы аккомпанировать история:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

«Грозе двенадцатого года», в «Евгении Онегине» впервые возникшей в потоке авторского времени при включении в роман сюжетного московского эпизода, предназначалось повториться, вновь в потоке авторского времени. Сейчас не будем уточнять, в каком месте это предполагалось сделать. Хотя бы фрагменты крамольных строф, по счастью, сохранились: они дают представление о том, как стремительно нарастала роль исторического фона в концовке романа. Вяземский, которому поэт прочел не обрывки строф, а сами строфы, назвал этот материал «славной хроникой». Хроника эта замечательна: она не констатационная, а аналитическая.

Гроза двенадцатого года

Настала — кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

Но бог помог — стал ропот ниже,

И скоро силою вещей

Мы очутилися в Париже,

А русский царь главой царей.

Любопытно: во втором фрагменте интонация меняется с вариантно-вопросительной на утвердительную, а альтернативность мышления поэта сохраняется: мы очутились в Париже — божьей помощью или «силою вещей»?

А главное — поставлено в прямую связь одушевление людей от защиты Отечества к жажде перемен.

Россия присмирела снова,

И пуще царь пошел кутить,

Но искра пламени иного

Уже издавна, может быть…

Для включения в сюжет изображения этого события была невозможность абсолютная, но оно включено не только в рукописные варианты — даже и в печатный текст романа: увидим и эту косвенную дань уважения «грозе двенадцатого года», породившей и это движение.

Связь двух значимых дат (1812 и 1825) Пушкин осознавал исключительно остро. Поэт не удаляется в прошлое. Он впервые показал, как современность становится историей. С наибольшей очевидностью черты исторического романа придает произведению декабристский финал.

Декабристская проблема «Евгения Онегина»

Отдаю отчет, что только постановка такой проблемы ныне вызовет бурю возмущения. Современному пушкиноведению «надоело» обращаться к декабристской теме в «Евгении Онегине»: это реакция на перегибы пушкиноведения советской поры. У меня нет намерения возрождать догмы советского времени (равно как нет и предубеждения против дельных наблюдений только потому, что они сделаны в советское время). В наше время отношение к революциям приобрело негативный характер в широком диапазоне от скептицизма до резкого неприятия, так что и порицающие оценки движения декабристов сейчас не новость. В ходу мысли о том, каких потрясений России удалось избежать благодаря тому, что Пестеля не допустили до государственного управления.

Я не вхожу в оценку декабризма как явления, мне интересно только отношение Пушкина к его участникам, а оно устойчиво. Историческая оценка?

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Поэт умеет отличать поправимое от непоправимого: «надеюсь на коронацию: повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна» (Х, 164). В итоговом «Памятнике» в число своих заслуг, обеспечивающих ему долгую память в народе, поэт включает: «милость падшим призывал». Это о чем? О том, что всеми силами до конца ратовал за амнистию каторжникам.

Ныне стало модным писать о благодеяниях царей. Вот и тут. Ну, смутьянов — в Сибирь, зато поэту простили его «нехорошие» стихи и высказывания, вернули из затянувшейся ссылки. Правда, тут же (в попутный подарок?) запретили чтения «Бориса Годунова». А еще (в проверку, насколько исправился?) дали поручение написать записку о народном воспитании. Бенкендорф комментировал царское поручение: «…вам предоставляется совершенная и полная свобода, когда и как представить ваши мысли и соображения»; но особо подчеркивалось: «на опыте видели совершенно все пагубные последствия ложной системы воспитания». Каково: «совершенная и полная свобода» — осудить «пагубные последствия»… Это ли не прямое издевательство?

А что Пушкин? Выделю неделовую деталь. Когда поэт называет каторжников друзьями, братьями, товарищами, он делает это в письме к близкому другу, Вяземскому; все естественно, доверительно. Но та же фраза — в тексте для царя! «Вероятно, братья, друзья, товарищи погибших успокоятся временем и размышлением, поймут необходимость и простят оной в душе своей» (VII, 80). Текст перевернут. Теперь эта фраза о тех, кто здесь. Но ведь это значимо! Участников движения правительство распределило по разрядам и соответственно наказало. Проблема исчерпана? Ничуть, считает поэт, ибо дело в идеях. У пострадавших есть родные и близкие (т. е. уцелевшие единомышленники). Какая дерзость: только как надежда (без гарантии, что будет реализована) высказывается предположение, что будет прощена жестокость приговора! Поэт уповает на благоразумие уцелевших, но и умению рассуждать надобно учить, а это как раз сфера воспитания и образования. Установка царя примитивная: служить и не рассуждать. Так что записка поэта удостоилась фраз казенного одобрения, а по сути ему «вымыли голову» (Х, 172).

Преобразование романа о современности в исторический роман о современности, да еще с плохо скрываемым сочувствием оппозиционерам, оказалось задачей невероятной сложности. Она была успешно решена ценой колоссального напряжения.

Роман в стихах дописала жизнь. Разгром декабристов стал исторической вехой, сама жизнь поделилась на до и после 14 декабря. Поначалу роман в стихах создавался как психологическое произведение о странном герое с преждевременной старостью души. Соответственно выделенный Пушкиным как рубежный для героя 1819 год воспринимался просто как реальная и ничем особо не примечательная («теплая» личными воспоминаниями поэта) веха. Теперь выяснилось, что «Евгений Онегин» попал в хронологические рамки исторически важной эпохи, ознаменованной широким общественным движением как следствием патриотического единения нации в Отечественной войне 1812 года; тайные общества декабристов предстали лишь его вершиной; легальный околодекабристский слой был весьма широким.

Декабристская тема романа в стихах — реальность, и нет оснований ее игнорировать. Онегин дорисован «без них», но — с думами поэта о них. Если есть проблема, ее надо изучать! Если мы хотим понять Пушкина, без темы декабристов не обойтись. «Мысли о декабристах, то есть об их судьбе и об их конце, неотступно преследовали Пушкина. <…> Пушкину не надо было их вспоминать: он просто их не забывал, ни живых, ни мертвых»[182], — писала социологизмом не грешившая Анна Ахматова. «После казней и ссылок в 1826 году Пушкин остро пережил новую вспышку чувства солидарности с декабристами»[183], — выделяет Ю. М. Лотман.

Произошло необычное. Предполагаемая, привычная для Пушкина альтернативность (вариативность), так характерная для манеры поэта, для финала романа внезапно сузилась, предстала безальтернативной, именно декабристской: тут сама история не оставила места на выбор, и встречно сработала ориентация романа на «открытое» время.

Такое решение оказывалось слишком терпким в реальной общественной ситуации, а поэт не может от него отказаться: оценим мужество художника. Но Пушкину приходится разграничить общий содержательный пафос романа, его стратегическую установку — и конкретные пути, формы реализации замысла, тактический выбор. Первое выбрано твердо, неуклонно. Второе вынуждено считаться с обстоятельствами, характер которых поэту еще предстояло уяснить. В итоге (при сохранении единства содержательной установки!) можно говорить, как минимум, о четырех вариантах окончания романа.

План-максимум

До поры до времени неясность «дали свободного романа» не томила Пушкина. Поэт сразу же приступал к созданию очередной главы, даже без беловой обработки черновика предыдущей. С февраля 1825 года роман подвигался уже двумя поступательными потоками: поэт (имея солидный творческий задел) приступил к печатанию романа отдельными главами. Оставаясь актом творческого сознания поэта, «Онегин» постепенно становился достоянием читательской публики, актом общественного сознания.

Настало и такое время, когда дорисовка судеб героев оказалась невозможной без ориентации на общий финал романа. Когда же в воображении поэта, хотя бы и смутно, замаячил тот самый «берег», с которым, в конце концов, Пушкин поздравит и себя, и читателя?

Первый факт на пути к обозначившемуся финалу — косвенный — относится к началу 1828 года. 28 марта вышла из печати шестая глава «Онегина» с послетекстовой пометой: «Конец первой части». После шестой главы дорисовка судеб героев оказалась невозможной без ориентации на общий финал романа. Высказывалось обоснованное предположение, что в силу характерной для Пушкина композиционной стройности вторая часть равнялась бы по объему первой, следовательно, был замысел завершить роман двенадцатой главой[184]. Предположение, что за второй могла бы последовать третья (и т. д.?) часть, сугубо умозрительное. В 1835 году Пушкин создает ряд стихотворных набросков как ответ друзьям на просьбу продолжать роман. Хотя прямого отказа на эту просьбу наброски не содержат, ироничный тон изложения просьбы предвосхищает только такой характер авторского решения. Пушкин простился с героем «надолго… навсегда…»

По всей вероятности, на содержание замысла построения романа в двенадцати главах проливают свет известные воспоминания М. В. Юзефовича, восходящие к беседам Пушкина летом 1829 года. По этим сведениям, Онегин попадал в число декабристов или (логичнее не «или», а вследствие чего, ссыльным) погибал на Кавказе[185]; предпочтительнее видеть тут не два варианта судьбы героя, а два этапа одного.

С. Г. Бочаров «декабристские возможности» Онегина оценивает весьма скептически: если бы Онегин и примкнул к движению, то не более, как «праздный человек». Он с явной неохотой упоминает о свидетельстве Юзефовича и старается преуменьшить его значение — «если верить единственному свидетельству…»[186]. Что значит — «если верить»? Одно дело, если бы излагалось мнение безвестного Юзефовича, но тут излагается факт, исходящий от Пушкина. Неверно, что излагается «единственное» свидетельство. Вот основательное подкрепление этой гипотезы. 16 сентября 1827 года Алексей Вульф, тригорский и тверской знакомый Пушкина, делает в дневнике запись о том, как он накануне, 15 сентября, был на обеде у Пушкина в Михайловском. После обеда играли на бильярде. Вульф записывает бесценное суждение Пушкина: «Непременно должно описывать современные происшествия, чтобы могли на нас ссылаться. Теперь уже можно писать и царствование Николая, и об 14-м декабря»[187].

Юзефович писал свои воспоминания в глубокой старости, точности их некоторые исследователи не доверяют. Запись Вульфа сделана по горячему следу. Разумеется, думы Пушкина о возможности писать о 14 декабря не ограничиваются творческими планами «Евгения Онегина»[188], но не приходится сомневаться, что поэт не упустил бы случая использовать декабристский сюжет в историческом романе о современности. В свете записи Вульфа можно относиться как к факту, что осенью 1827 года у Пушкина был замысел «Онегина» в двенадцати главах с включением в сюжет романа декабрьских событий.

Искусство любит парадоксы; но на парадоксы щедра сама жизнь. Едва Пушкин был освобожден из ссылки, как ему пришлось давать должностным лицам показания о крамольных стихах, ходивших по рукам. В томе, где собраны письма поэта, в разделе «Деловые бумаги» печатаются два пушкинских документа, датируемые 27 января и 29 июня 1827 года. Поэт счел этим вопрос исчерпанным, но позже делом заинтересовалось и ведомство Бенкендорфа. Именно в сентябре 1827 года, когда Пушкин столь простодушно в разговоре с Вульфом высказался о возможности писать «об 14-м декабря», закрутилось секретное делопроизводство под таким заголовком: «Дело № 335, первой экспедиции III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1827 года, — „О стихах на 14 декабря, находившихся у студента Леопольдова, и прикосновенных к сему делу 14-го класса Коноплеве и штабс-капитане Алексееве“». Колесо секретной переписки, отвлекаясь на выяснение побочных обстоятельств, двигалось неспешно. Прошел почти год, когда в августе 1828 года было принято определение правительствующего сената. Здесь отмечалось, что вызванный в суд Пушкин пояснил, что заголовок «На 14-е декабря» произвольно дан тому отрывку из его опубликованной в 1825 году элегии «Андрей Шенье», который не был пропущен цензурой; стихи, воспроизводящие эпизод французской революции, написаны ранее 14 декабря и не могут иметь отношения к этому событию. Власти приняли разъяснение к сведению, однако было записано: «Правительствующий сенат, соображая дух сего творения с тем временем, в которое выпущено оное в публику, не может не признать сего сочинения соблазнительным… к распространению в неблагонадежных людях… пагубного духа… Избавя его, Пушкина, от суда и следствия, обязать подпискою, дабы впредь никаких своих творений, без рассмотрения и пропуска цензуры, не осмеливался выпускать в публику под опасением строгого по законам взыскания»[189]. Как видим, на вопрос о возможности писать о 14 декабря ответ со стороны властей был дан более чем красноречивый. К лету 1829 года «первоначальный» план-максимум с намерением включить в финал романа декабристский сюжет окончательно отвергнут, превратился лишь в воспоминание, что и засвидетельствовано М. В. Юзефовичем.

В советские годы этот вариант воспринимался основным, не реализованным исключительно по цензурным условиям. Это явный перегиб, желаемое выдавалось за действительное. Принятое поэтом решение об отказе от этого замысла надобно уважать. Но и демонстративно предавать реальный факт забвению недопустимо.

Тактические варианты

Вторым вариантом финала стала реальная рукопись, завершенная в Болдине, — с прибавлением к опубликованным двух последних глав, восьмой и девятой. 26 сентября 1830 года Пушкин составил оглавление романа в составе трех частей и девяти глав. Поэт воспринимал работу над своим любимым детищем законченной. Этот вариант нам известен не полностью, поскольку завершенным текстом первоначальной восьмой главы мы не располагаем.

Однако обе главы были закончены вчерне. Раздумья о судьбе финала, не исключавшие колебаний и сомнений, продолжали тревожить Пушкина. В проекте предисловия к последним главам (28 ноября 1830 года) он отмечал: «Вот еще две главы „Евгения Онегина“ — последние, по крайней мере для печати…» Получается, что роман самим поэтом стал восприниматься не вполне законченным: не исключалось его продолжение. Но зачем в печати — предисловие жанр публичный — объявлять о варианте «не для печати»? Только ведь это всего лишь проект, затерянный среди черновиков: кому до него дело? А Пушкин хранил многие черновики: тут не способ ли общаться с потомками, кому это будет интересно?

В наброске предисловия есть и другие неожиданности. Отметим главную. Пушкин пишет: «Осьмую главу я хотел было вовсе уничтожить и заменить одной римской цыфрою, но побоялся критики». Тут уже просматривается своеобразный конспект предисловия, которое будет предпослано отдельному изданию последней, восьмой главы и с добавлением — «Отрывкам из путешествия Онегина» в полном издании романа. Иначе говоря, высказывается воистину пророческая мысль, предвосхитившая реальную судьбу финала. И может быть, потому она пророческая, что уже содержит решение, пусть пока неокончательное.

«Осьмая глава» («Странствие») таит загадку: была ли она написана полностью или только частично. Ю. М. Лотман, основываясь на изучении рукописей и рассмотрении «самих сохранившихся строф», усомнился в наличии завершенного текста восьмой главы («Путешествия»). Исследователь полагает: «Видимо, у Пушкина был какой-то обширный, но вряд ли завершенный окончательно текст главы, когда он отказался от мысли о ее полном включении и прекратил работу над ней»[190]. В пользу такого соображения можно добавить ряд аргументов. Прежде всего, это вызывающая удивление легкая готовность Пушкина «осьмую главу… вовсе уничтожить и заменить одной римской цыфрою…» уже в ноябре 1830 года. Настораживает сам параллелизм в работе поэта над двумя главами, восьмой и девятой. Наконец, никто из современников Пушкина такой восьмой главы в полном виде не читал или в чтении поэта не слышал. Катенин, которому мы обязаны сообщением о факте посещения Онегиным аракчеевских военных поселений, сам соответствующих строф не читал: он лишь «слышал… от покойного в 1832-м году»[191] пересказ эпизода, информацию о его содержании — не более того. А. И. Тургенев в письме к брату Николаю от 11 августа 1832 года ссылается на поэтический текст, но оговаривает, что поэт читал ему «только отрывки».

Всего этого так много, что гипотеза о незавершенном характере восьмой главы приобретала бы очертания факта, однако есть и противоречащие ей данные. Во-первых, это упоминавшееся оглавление романа в составе девяти глав. На том же листе Пушкин обозначил даты начала и завершения работы, подсчитал, что писал «Онегина» 7 лет, 4 месяца, 17 дней. Скурпулезность подсчета гарантирует, что поэт полагал включенное в оглавление «Странствие» завершенной главой. Но обе последние главы были в тот момент в черновике; все онегинские черновики еще очень далеки от завершенного текста. Во-вторых, здравица роману в составе девяти глав содержится в одной из заключительных строф, опущенной и частично восстановленной в предисловии к «Отрывкам из путешествия Онегина»: «Я девять песен написал», «Хвала вам, девяти Каменам…» Но этот аргумент не вполне надежный: в черновиках девятой главы этой строфы нет. Не написаны ли эти строки позднее — специально для предисловия к «Отрывкам…»?

Версии о завершенном и незавершенном виде последних глав ничуть не перечеркивают друг друга! Различается не содержание оценок явления, а подход к его пониманию; вот он действительно осуществляется с разных сторон. Пушкин ставил даты окончания работы над главами в черновиках, видимо, считая доработку (создание беловой рукописи) уже делом техническим. Но восьмая глава окончательного текста, по оценке — «готовая в печать», дорабатывалась и в печать проводилась более года! Можно не сомневаться в существовании полного текста «Странствия», но в черновом (значит, в недоработанном) виде; вот полная беловая рукопись главы вряд ли была создана. Можно констатировать, что в Болдине Пушкин достиг желанного берега; в то же время судьба финала романа оставалась неясной. Уже в Болдине начались колебания в возможности и необходимости публикации «Странствия».

Пушкин страстно мечтал вернуть меч пострадавшим «друзьям, братьям, товарищам». Слишком велика была ставка, чтобы терять надежду. Но Пушкин не был рабом иллюзий. Вот почему уже к концу болдинского пребывания возникает мысль о двух вариантах концовки — для печати и не для печати; проект предисловия — достаточное тому подтверждение.

Третий вариант — это финал с исключением восьмой главы и с добавлением главы десятой (вариант «не для печати»). Вяземский записал в дневнике, что Пушкин девятой главой роман «кончает», но «из 10-й, предполагаемой, читал… строфы о 1812 годе и следующих. Славная хроника»[192]. Явное противоречие записи снимается лишь предположением, что Пушкин девятой главой «кончает» роман для публики, а десятую предполагает написать (уже начал писать) «не для печати». (Судьбу так называемой десятой главы романа нам предстоит проследить особо).

Можно уверенно предполагать, что второй и третий вариант по материалу не слишком отличаются, в существенной степени (если не полностью) совпадают: меняется композиционный способ включения в роман этого материала. Вариант с исключением восьмой главы и обозначением ее лишь цифрою проходит в раздумьях поэта; он не слишком удобен. Еще более неудобен вариант с десятой главой, поскольку она оказалась лишенной сюжетного стержня.

Декабристская тема в печатном тексте романа

Вполне вероятно, что Пушкин так или иначе пришел бы к единственному построению финала — тому, который мы и видим в итоговой, опубликованной поэтом конструкции — в составе восьми глав, но с публикацией фрагментов опущенной главы. Опубликован вариант «для печати». Но можно себе представить, что если бы жизнь Пушкина продлилась, если бы ему довелось дождаться чаемого им события — амнистии декабристам (что означало бы исключительно важное в конкретном случае снятие запрета с декабристской темы), то была бы возможна публикация «Отрывков из путешествия Онегина» в расширенном виде, с добавлением того, что пока было «не для печати». Композиционная структура романа прояснилась, поэт приступил к его завершающей отделке и публикации: место возможным добавлениям определилось, но роман — в принципиальном звучании — обошелся и без них.

Попробую аргументировать это, но прежде обратим внимание на острейший парадокс романа. Первые упоминания Пушкина о работе над новым произведением, особенно интенсивные в 1823–1824 годах, буквально пестрят замечаниями, что «Онегина» в печать цензура не пропустит. Вопреки этим опасениям публикация семи глав романа никаких препятствий не встретила (даже когда принятое цензурное разрешение сменилось грифом «С дозволения правительства», знаком царской, или жандармской, цензуры). Получается, что вначале поэт оказался осторожнее самой цензуры.

На таком фоне оценим, что все варианты окончания романа объективно не для цензуры: разница только в степени политической остроты, но не в существе. Включение Онегина в число декабристов (вариант воспоминаний Юзефовича) означало бы непосредственное изображение стана декабристов — задача цензурно не разрешимая. Не цензурен вариант с десятой главой со строками про плешивого щеголя и цареубийственный кинжал. Мотивировка изъятия ряда строф первоначальной восьмой главы, по свидетельству Катенина, — «замечания, суждения, выражения, слишком резкие для обнародования…»[193], прямым словом говоря, именно цензурные соображения.

Пушкин предназначал роман для печати, и автоцензура отвергала некоторые варианты уже на стадии замысла. Но часть терпкого текста была создана просто потому, что это и так хотелось сказать; хотя бы осколки одного фрагмента дошли до нас, сохраненные в криптограмме; отбор, что можно и чего нельзя было напечатать, производился позже, с учетом складывавшейся обстановки. Все равно закономерен вопрос: почему же в пору завершения романа Пушкин так несдержан — не тактически, разумеется, поскольку острые варианты поэт в цензуру не представлял, но хотя бы поэтически, творчески?

Ответ надо искать в самом содержании финала романа: все его варианты носят декабристский характер, разница опять-таки только в степени развернутости и прямоты реализации темы. Вне того или иного освещения декабристской ситуации Пушкин концовки романа не представлял — поэтому он так настойчив, непреклонен, попросту неосторожен. Декабристской темой поэт дорожит, надо полагать, по совокупности причин: по велению долга — как памятью о пострадавших во имя общего блага близких друзьях и по закону художественности: тема декабристов прочно привязывает «исторический» роман о современности к этапному событию новейшей истории. Очень может быть, что упорство поэта подогревается чувством вины перед декабристами за холод строки «Стансов» насчет мятежей и казней. «Стансы» не отменяются: их пафос обращен в будущее, а не в прошлое. Все равно упомянутая строка оскорбительна для декабристского братства. Онегинский финал компенсирует холод «Стансов»: обращенные к пострадавшим друзьям строфы пропитаны живым чувством.

Есть необходимость настаивать: в четвертом, окончательном варианте финала с неизбежным ущербом, но поэт сохранил тему, без которой нельзя было обойтись. Сработала «дьявольская разница» между романом и романом в стихах: роль поэтической темы неизмеримо возрастает. В печатном тексте ту тяжесть, которую несла острая в политическом отношении первоначальная восьмая глава, приняла, пусть в ослабленном виде, итоговая восьмая глава.

Если сюжетно «Евгений Онегин» развертывается как драматическая история любви героев, то содержательно он развертывается как роман идей. В идейном отношении не герой, хотя бы и заглавный, но автор завершает роман и завершает его не в каком-либо ином, но именно в декабристском духе.

Восьмая глава открывается развернутым на шесть строф автопортретом: Пушкин сам определяет вехи своего творческого пути. Сделано это с исключительной обстоятельностью. Поэт блестяще воспользовался находкой уже давнего стихотворения «Наперсница волшебной старины…» (1822), где муза изображалась добрым пестуном и к ребенку являлась в облике веселой старушки-няни, а к отроку — обаятельной прелестницей. Теперь дается развернутый ряд, где муза последовательно принимает облик героинь пушкинской поэзии.

Отношения поэта с музой в восьмой главе предстают и нейтрально, когда не различить, кто ведущий, а кто ведомый: «муза в ней (студенческой келье) / Открыла…»; «в саду моем / Явилась…» Обернувшись Ленорой, единственный раз навязывает свою волю: «Она меня… / Водила слушать…» В иных случаях проявляет свою активность поэт: «Я музу резвую привел…»; «И ныне музу я впервые / На светский раут привожу…» У поэта нет конфликта с его музой, так что обозначения его отношений с музой варьируются или нейтрализуются, но даже у «ведомого» поэта нет отказа от своей воли, насильственного подчинения воле со стороны; тут помечается только инициатива, а шествуют поэт и муза всюду дружно.

Особо хочу выделить очень важное в плане нашего разговора звено автопортрета, строфу III, куда поэт за собой (не наоборот) ведет свою музу.

И я, в закон себе вменяя

Страстей единый произвол,

С толпою чувства разделяя,

Я музу резвую привел

На шум пиров и буйных споров,

Грозы полуночных дозоров:

И к ним в безумные пиры

Она несла свои дары

И как вакханочка резвилась,

За чашей пела для гостей,

И молодежь минувших дней

За нею буйно волочилась,

А я гордился меж друзей

Подругой ветреной моей.

Давайте сравним содержание того, что Пушкин героически провел в печать, с тем, что он не смог напечатать. Приведенную здесь строфу печатного текста и сохранившуюся в полном виде «декабристскую» XV строфу из так называемой десятой главы, где Пушкин самого себя изобразил на сходке заговорщиков.

Друг Марса, Вакха и Венеры,

Тут Лунин дерзко предлагал

Свои решительные меры

И вдохновенно бормотал.

Читал свои Ноэли Пушкин,

Меланхолический Якушкин,

Казалось, молча обнажал

Цареубийственный кинжал.

Одну Россию в мире видя,

Преследуя свой идеал,

Хромой Тургенев им внимал

И, плети рабства ненавидя,

Предвидел в сей толпе дворян

Освободителей крестьян.

Смысл обеих строф чрезвычайно близок. Пушкин печатно сказал и о своем единомыслии с декабристами («С толпою чувства разделяя»), и о широкой популярности своей вольнолюбивой музы («И молодежь минувших дней / За нею буйно волочилась»), и о чувстве полного удовлетворения тем, что в стихах воплотил общие устремления («А я гордился меж друзей / Подругой ветреной моей»): это было давно, да говорится-то об этом на рубеже 1830 года! Вопреки всяким цензурным притеснениям Пушкин прямо и дерзко высказал то, что переполняло его душу и что не высказать он не мог.

Конечно, «потаенная» строфа конкретнее, а печатная — условнее, обобщеннее. Конечно, оба отрывка подходят к одному и тому же событию с разных сторон: в одном случае мы встречаем объективную, конкретную картину действительности, сам поэт вписан сюда как объект, в третьем лице; строфа печатного текста личностная, сказано прежде всего о чувствах поэта, действительность преломляется через индивидуальное восприятие. Конечно, неизбежно ослаблено само звучание: в то, что могли слышать любые уши, теперь надо вслушиваться. И все-таки поражает упорство, с каким Пушкин добился сохранения принципиально для него важного.

Сравнивая «потаенную» строфу и строфу печатного текста, отметим не только превосходство первой над второй, но и взаимное превосходство второй над первой. Дело в том, что «потаенная» строфа иронична, причем ирония ее направлена на объект изображения. Лучше всего об этом свидетельствует обида на поэта «хромого Тургенева», персонажа пушкинского описания, когда А. И. Тургенев сообщил брату-эмигранту посвященные ему строки: тот воспринял именно иронию строфы. Ироничен оксюморон «вдохновенно бормотал». Представление Лунина «друг Марса, Вакха и Венеры» для современного читателя закрыто «высоким» слогом античных имен, но, если разобраться, бытовой эквивалент характеристики не слишком комплиментарен: служака, пьяница и бабник…

Столь явная ирония строфы объясняется просто. Пушкин ведет речь о раннем этапе декабристского движения и начальное либеральное брожение (к которому был сам причастен) оценивает откровенно невысоко. В черновых набросках, относимых исследователями к десятой главе, об этом сказано прямее. «Сначала»

…не входила глубоко

В сердца мятежная наука,

Всё это было только скука,

Безделье молодых умов,

Забавы взрослых шалунов…

Пушкин намечал и переход к изображению нового, высшего этапа декабристского движения: «Дела иные уж пошли»; «И постепенно сетью тайной / Россия…»; «узлы к узлам». Однако картина гребня декабристского движения (которая оправдала бы пророчество «Не пропадет ваш скорбный труд / И дум высокое стремленье») то ли до нас не дошла, то ли и не была создана Пушкиным. Поэтому, оценивая «потаенную» строфу, надо учитывать ее фрагментарность и факт, что фрагмент не дает полного представления о целом — и более: он заведомо односторонен.

В отличие от «потаенной» строфы строфа печатного текста дает суммарное, итоговое отношение поэта к движению декабристов. В ней тоже можно видеть иронию. Но более всего ирония адресована музе поэта и служит средством самозащиты на случай упреков в хвастовстве. Сохраняется и ирония в адрес объекта, но будет правильным, если оценим ее только как чисто словесную форму неизбежного компромисса: в условиях цензурного гнета поэт вынужден был прибегать к осторожным, уклончивым перифразам. Поэт заявляет: «С толпою чувства разделяя…» — учтем, что слово «толпа» в языке Пушкина многозначно; в данном контексте оно не несет пренебрежительного оттенка (сравним: «Толпа мазуркой занята» — «Предвидел в сей толпе дворян / Освободителей крестьян»). Вроде бы отчетлив негативный смысл в эпитете «безумные пиры»; но поэт лишь восстанавливает ситуацию, когда его муза (в оде «Вольность») имела два лика — певицы Свободы и прелестницы; первая ссорилась со своей сестрой — и не могла (а, может, и не хотела) преодолеть ее влияния. (В послании «К Чаадаеву» томительное ожидание «минуты вольности святой» сопровождалось сравнением: «Как ждет любовник молодой / Минуты верного свиданья»; образ явно подсказан легкомысленной «изгнанной» музой-прелестницей). Стилистика не перечеркивает содержания. Отдадим должное пафосной интонации, взволнованному тону строфы.

Итак, в печатном тексте «Евгения Онегина» Пушкин был вынужден ограничиться констатацией причастности своей музы к революционному движению эпохи. По мере стяжения способов разработки декабристской темы личный мотив вышел на первый план. Но он сохранил поэтическую тему, и в этом его принципиальное значение.

Чем поэт нашел возможным поступиться? Во-первых, сюжетным продолжением романа за 14 декабря 1825 года и — соответственно — сюжетно закрепленной декабристской судьбой заглавного героя[194]. Такое продолжение создавало бы и чисто художественные трудности. Показать Онегина (задуманного иначе) в числе декабристов означало бы существенную натяжку, заданность типизировать нетипичное (хотя, в порядке исключения, возможное).

Во-вторых, значительной частью хроники. С этой точки зрения роману, развертывавшемуся как энциклопедия русской жизни, нанесен чрезвычайно серьезный ущерб. Однако сужение или расширение хроники не отменяет самой по себе хроникальной струи повествования (в восьмой главе она приняла более личный характер), и на частные (хотя и большие) потери поэт мог пойти, не поступаясь главным.

Пушкин постарался компенсировать урон. Он оставил зашифрованный текст (по крайней мере — начала) наиболее острых политических строф, как бы демонстрируя будущему читателю не возможный сюжетный финал, но раскрепощенный вариант изображения общественного фона финала романа. Возможно, что это лишь запись начала строф для себя: при случае цепкая память поэта восстановила бы полный объем строф. Торопливый, даже небрежный характер криптограммы не позволяет видеть в ней рукопись, предназначенную для опубликования в качестве финала в иные времена. Поэт отказался от варианта «не для печати», самое главное сумев опубликовать. (От гипотезы, что у Пушкина могло быть намерение в перспективе опубликовать «Отрывки из путешествия Онегина» в расширенном виде, я не отказываюсь, но на нем поставила крест трагическая судьба автора. Академические издания, публикующие свод приложений, по сути и выполняют эту волю поэта).

В печатном же, итоговом тексте Пушкин не мог пойти и не пошел на снятие политической и даже конкретнее — декабристской темы. Она включена в роман через декабристское звено автопортрета. После этого декабристский вариант судьбы героя (с ощущением его известной случайности к тому же) становился совершенно не обязательным.

Продолжение автопортрета после третьей строфы весьма знаменательно: «Но я отстал от их союза / И вдаль бежал…» Причем рукописный вариант этих строк был принципиально иным: «Но Рок мне бросил взоры гнева / И вдаль занес» (VI, 622). Печатный текст острее, исповедально драматичнее. Пушкин восстанавливает действительно пережитое состояние добровольного бегства, а не насильственной ссылки и — мужественно напоминает о периоде кризиса, о тактических разногласиях с декабристами; поэт и в данном случае «строк печальных» не смывает.

Однако не зачеркивает ли строка «Но я отстал от их союза» самый пафос строфы третьей? Может быть, она свидетельствует о преходящем характере вольнолюбивых настроений поэта? Дескать, был период, когда поэт общался с молодежью минувших дней и даже гордился выражавшей их общие идеи музой, но теперь это состояние безвозвратно прошло? Может быть, эта гордость теперь вспоминается иронически — как наивность, которую в зрелые годы необходимо преодолевать? Нет, мужественная и честная строка IV строфы не дает оснований для таких далеко идущих выводов; она воссоздает реальный факт биографии — все, как было в жизни, без ретуши. Доказывает это третье звено — в концовке главы: в нем не было бы надобности, если бы близость с декабристами осталась только в прошлом.

Восьмая глава симметрично заключена в кольцевую рамку авторских размышлений. Начинаясь развернутым поэтическим автопортретом, глава заканчивается теплым лирическим прощанием Пушкина и с читателями, и героями, и любимым литературным трудом. Особо поэт вспоминает сибирских узников:

Но те, которым в дружной встрече

Я строфы первые читал…

Покамест прерву цитату. Строго говоря, поэт нарушает историческую правду: «дружной встречи» не было! И простое дружеское общение по условиям ссылки было невозможно, и переписка отнюдь не идиллична. Рылеев и Бестужев восприняли первую главу более чем сдержанно. Пущин писал поэту об успехе главы, но и это было формой критики, поскольку речь шла об успехе «Онегина» у московских Фамусовых! С какой целью Пушкин отступает от истины? Единственно для того, чтобы в 1830 году сказать о своей приязни к тем, с кем был в сложных отношениях в 1823–1825 годах. В последующих строках эта приязнь явлена еще отчетливее:

Иных уж нет, а те далече,

Как Сади некогда сказал.

Без них Онегин дорисован.

Ссылка на Саади имеет свою историю; приписанная персидскому поэту фраза выносилась Пушкиным эпиграфом к поэме «Бахчисарайский фонтан»: «Многие, так же как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече. Сади». При обработке фразы в поэтическом тексте «Евгения Онегина» произошли существенные изменения: «странствуют» не просто не поместилось в поэтической строке; данный глагол импонировал «странствовавшему» Пушкину поры «Бахчисарайского фонтана» и отброшен как утративший смысл в последекабристскую эпоху. Эпиграф конкретен; онегинский вариант принципиально меняет его содержание. Теперь он читается не иначе, как именно декабристский намек: «Меланхолическое изречение Сади… проникается современной политической трагедией и напоминает о кронверке Петропавловской крепости и нерчинских рудниках»[195].

Этот прозрачный намек — «иных уж нет, а те далече» — прямым образом перекликается с опущенным в автопортрете первой главы и демонстративно (в неподходящих условиях!) восстановленным звеном автопортрета — с описанием «резвой» музы, за которой буйно волочилась «молодежь минувших дней» и которой «гордился» (и продолжает гордиться!) сам поэт. Так все становится на свои места; начальный мотив слегка поколеблен строкой «Но я отстал от их союза» и теперь возрожден как нечто непреходящее.

Декабристский смысл строки «Иных уж нет, а те далече» в новом свете предстал в исследовании В. Е. Ветловской: это пересказ мыслей Цицерона, потерявшего лучших друзей и в условиях укрепляющегося цезаризма приходящего к мысли, что погибшим лучше, чем живым. «Не имея сил ни повлиять на обстоятельства, ни изменить самому себе, Цицерон должен был убедиться в том, что его жизнь, зависящая с некоторых пор от „доброты“ то „этого“, то „того“, — только отсрочка смерти»[196]. Так — через Цицерона — Пушкин исповедовался перед далекими «друзьями, братьями, товарищами».

Взаимосвязь чисто литературных и непосредственно жизненных переживаний в поэзии Пушкина ставит перед исследователем задачу исключительной сложности. Между одним и другим исключен буквализм тождества. Литературное и личное, пересекаясь, может совпадать, но может контрастировать; далеко не всегда одно и другое поддается расслоению. Эта сама по себе диалектически противоречивая ситуация осложняется мерцанием смысла поэтического слова: строки, написанные по конкретному поводу, обретают обобщенное значение; историческая память позднейшего читателя неизбежно расставляет акценты иначе, чем поэт в момент творчества. Но и чуткий художник не может не считаться с емкостью поэтического слова.

Замечательно, что В. Е. Ветловская восстановила конкретный смысл онегинской концовки, понятный подготовленным современникам и оказавшийся затертым огромной дистанцией уровней культурного общения. Но это не означает, что надобно ограничиться этим и только этим уровнем смысла. Конкретность не отменяет обобщенности. Напротив, чем далее, тем пронзительнее звучит именно этот мотив.

Декабристы (пусть не в полном объеме Пушкин разделяет их воззрения и поступки) до конца останутся для него «друзья, братья, товарищи». Он не устанет умолять об амнистии для каторжников, поставив эту, казалось бы, частность себе в заслугу в «Памятнике».

Не ради конъюнктуры поднимаю я эту тему (какая уж тут конъюнктура в наше время). Не потому, что прикипел к теме в советское время. Не отдаю дани зловредной привычке писать наперекор современной моде. Не на косвенных данных строится моя концепция. Стремлюсь адекватно понять произведение Пушкина. В печатном тексте романа есть строки: «Иных уж нет, а те далече…», «Без них Онегин дорисован». Кто «иные», «те»? Без «кого» дорисован Онегин? На эти вопросы исследователю надлежит дать прямой ответ, независимо от личных взглядов и симпатий.

А что, если сопоставить совершенно одинаково построенные утверждения, к тому же включенные в одну строфу? «Но те, которым в дружной встрече…» — «А та, с которой образован / Татьяны милый идеал…» Фразы по форме абсолютно идентичны, а по содержанию контрастно противоположны. Основа связки — в частях речи. Существительные дают предметам имена. Местоимения — вместо имен, они на предмет только указывают. Первая фраза ведет нас, как воспоминание, «на шум пиров и буйных споров»; ныне за нею просвечивают эшафот Петропавловской крепости и сибирские рудники. Вторая совпадает только заданным импульсом движения, но вектор движения решительно не определен. Отсылка к прототипу Татьяны мистификационна. Забавно, конечно, что находились современницы Пушкина, сами себя позиционировавшие на роль прототипа Татьяны (блажен, кто верует). Полагаю, любой ответ тут обречен оставаться мнением, он не может быть успешно атрибутирован. Нарочитая неопределенность отсылки к прототипу Татьяны (вероятнее всего, как и у Онегина, отсутствовавшего) подтягивает к себе и хотя бы слегка маскирует слишком определенные и откровенные признания поэта о подтексте описания. Да ведь Пушкин проводит в печать запретную тему: должен же он был соблюдать хотя бы минимальную осторожность и прикрытие, сходное по форме и отличающееся по содержанию!

Декабристская ситуация в «Онегине» отнюдь не сводится к личным отношениям поэта с пострадавшими на междуцарствии. Драма 14 декабря изменила взгляд Пушкина на человека и историю. Романтический историзм признавал исторические заслуги только исключительных личностей, «властителей дум». Теперь обрушился барьер между человеком просто и исторической личностью.

Декабристы вошли в роман вместе с судьбой автора: политическая окраска его творчества выделена, подчеркнута в заключительном автопортрете. Включение — с чувством полного удовлетворения — в автопортрет восьмой главы упоминания вольнолюбивой музы, а также трогательное прощание с друзьями-декабристами в последней строфе — эти решающие акценты и являются неопровержимыми аргументами в пользу декабристской ориентации печатного текста романа.

Прямые факты воплощения декабристской темы в авторских монологах восьмой главы дополняются косвенными. С. М. Громбах видит декабристский намек в 17-м примечании: «Утверждая, что в его романе „время расчислено по календарю“, Пушкин как бы призывает читателя повторить этот расчет. А расчет неминуемо привел бы к установлению даты заключительной сцены романа — весна 1825 года — года декабрьского восстания»[197]. Действительно, здесь можно видеть (но при добросовестном отношении к фактам!) объяснение, почему декабристская тема не включена в сюжет романа.

Ряд декабристских ассоциаций (некоторые с натяжкой) обнаруживает Н. Н. Фатов. На несомненную, эпиграф к шестой главе, я уже опирался: «Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не трудно» (имя автора, Петрарки, написано сокращенно — Петр., что дает возможность совсем иной отсылки — Петроград). Слова Петрарки (именно в пушкинской редакции) Герцен предпосылает своему мартирологу русской литературы: «…Герцен понял эпиграф к 6-й главе „Онегина“ как непосредственно относящийся к декабристам и другим жертвам николаевского режима…»[198].

В ряд косвенных отголосков декабристской темы можно поставить сожаленье об утраченных идеалах молодости:

Что наши лучшие желанья,

Что наши свежие мечтанья

Истлели быстрой чередой,

Как листья осенью гнилой.

Нет надобности искать здесь прямую декабристскую аллюзию; есть полное основание видеть эмоциональное созвучие. Тема конкретных утрат легко и непринужденно переходит в более широкую философскую тему потерь; но это родственные темы, и связь их не вызывает сомнения.

Политический характер выделенных здесь мест отмечается (к сожалению, порознь) многими исследователями, декабристский их смысл также воспринимается вполне очевидным. Но очевидное почему-то не вызывает удивления! А ведь это факт концептуального значения: на рубеже 30-х годов, вроде бы в пору лояльного отношения к царю, Пушкин отдает глубокий уважительный поклон уходящей в историю эпохе.

Сквозь препоны цензуры

Самое поразительное: как это Пушкин, с осени 1826 года связанный по рукам личной царской цензурой, пусть не очень многое, но абсолютно крамольное сумел опубликовать! Неужели жандармы допустили беспечность и не разобрались в пушкинских намеках? Вникая в подробности творческой истории финала, А. И. Гербстман подчеркнул: поэт ослушался царской воли и опубликовал восьмую главу «Онегина» минуя опеку III отделения[199]. Исследователь установил также, что Пушкин через посредство А. О. Россет представлял на досмотр царю какую-то онегинскую рукопись под названием десятой главы.

Обстановка, в которой Пушкину приходилось принимать окончательное решение о судьбе финала, воспринималась поэтом неустойчивой, подобной «вешней погоде». Ожидание освобождения царем каторжников колебалось между уверенностью и разной степенью надежды; надежда никогда не покидала душу поэта. Но Пушкин не был рабом иллюзий. Не в последнюю очередь именно этим обстоятельством объясняется и многовариантность (но в русле единой, декабристской ориентации!) финала романа. Может быть, сама неустойчивость обстановки питала надежду на поворот событий к лучшему. В сложной борьбе надежд и разочарований, иллюзий и скептицизма побеждает непреклонность Пушкина, скорректированная реализмом его мышления.

Судя по решительности и энергичности действий Пушкина, можно заключить, что окончательное и твердое решение он принял летом 1831 года. Он виртуозно проводит в жизнь свое решение: у него в запасе несколько вариантов, он делает пробные шаги, оценивая обстановку, он готов идти на жертвы, но не поступается принципиально для него важным. Он полностью владеет инициативой.

Пушкин вполне ясно понял, что декабристские строфы готовящейся к изданию восьмой главы крамольны, нецензурны. Поэт рискнул нарушить царскую волю и проводит последнюю главу «Онегина» в печать в обход царской цензуры. Действует он осмотрительно и прежде в качестве пробы публикует в обход личной цензуры царя «Повести Белкина». В письмах к другу-издателю Плетневу он совершенно твердо, неизменно принял решение провести их через «цензуру земскую, не удельную» (11 июля), «простую» (около 15 августа).

Плетнев виртуозно выполнил решение поэта. 5 сентября он информировал Пушкина: «Повести Ивана Петровича Белкина из цензуры получены. Ни перемен, ни откидок не воспоследовало по милости Никиты Ивановича Бутырского». Плетнев изобретательно воспользовался ситуацией: в состав цензурного комитета входили не только (самые свирепые) штатные цензоры, но и профессора университета, к их числу относился и Н. И. Бутырский. Выбирая цензора, Плетнев действовал рискованно и демонстративно. Сведения о Бутырском довольно скупы, но позволяют судить о том, что почтенный профессор вряд ли сочувствовал новаторским исканиям Пушкина и важную услугу ему оказал, вероятнее всего, не ради него самого, но, надо полагать, ради личных отношений с Плетневым (который вел аналогичные курсы в педагогическом институте).

Вероятнее всего, после того как было принято решение идти в обход личной цензуры царя, поздним летом или ранней осенью 1831 года была создана особая экспериментальная рукопись под названием десятой главы и представлена на прочтение царю. Поэт доводил до сведения царя не то, что собирался печатать (иначе глава была бы представлена официальным путем через Бенкендорфа), а то, от публикации чего добровольно отказывался. Развертывая — хотя бы частично — перед царем программу-максимум, демонстрируя готовность идти на уступки, снимая главу восьмую, отказываясь от главы десятой (скорее демонстративно, чем фактически, поскольку главу как таковую он вряд ли писал), поэт тем самым выводил из-под придирчивого контроля главу девятую (ставшую восьмой и последней), а следовательно, сохранял программу-минимум. Игра стоила свеч: девятая глава (ставшая восьмой) декабристскую тему, пусть в ослабленном виде, воплощала.

(Опыт неофициального общения с царем, с сообщением не предназначенных к публикации материалов, повторен Пушкиным, когда он вслед за одобренной «Историей Пугачевского бунта» представил — для сведения царя — «Замечания о бунте». Судьба «Замечаний» иная: они сохранились и ныне печатаются; относительно онегинских материалов остается довольствоваться гипотезами).

В содержании реакции царя сомневаться не приходится: царь и не собирался прощать каторжников, он не мог позволить о них писать. Если поэт демонстрировал сдержанность, она могла быть воспринята благосклонно. Пушкин предвидел (должен был предвидеть!) возможность такой ситуации, на нее и рассчитывал, для того и предпринял встречные шаги.

Поэт достиг цели демаршем с представлением царю условно названной десятой главы: глава восьмая и последняя не вызвала полицейских доносов. А. И. Гербстман обратил внимание на необычную для Булгарина похвалу Пушкину в «Северной пчеле» (что просто демонстративно на фоне пренебрежительного отзыва о седьмой главе): «Это окончание Онегина примирит всякого с автором». Исследователь комментирует эту фразу весьма проницательно: «Значит, Булгарину было известно о замысле такого окончания, которое не примирило бы его с автором! Это вполне вероятно: если о декабристском замысле „Онегина“ было известно Николаю и Третьему отделению, то и его непременный сотрудник по литературной части Булгарин также должен был находиться в курсе дела» (с. 121).

Восьмая (в печатном тексте) глава отличается концентрированностью сюжетного действия. Здесь суммарный итог трехлетнего отсутствия героя, встреча его с Татьяной, влюбленность, письмо к героине, затворничество, наконец, финальное объяснение. «Зеркало» этих событий, те же действия с инициативой героини, развернуты на площади двух глав, третьей и четвертой (в восьмую главу еще добавлены аналогии эпизодов из главы первой). Такая напряженность повествования в восьмой главе притеняет важные политические мотивы, которые мы пометили. Но внешне камерный, интимный характер сюжета главы (в сравнении с иным, хотя бы намеком нам известным содержанием финала) на деле увел ее от официальных нареканий.

Еще не зная, будет ли властями замечено его первое своеволие, поэт делает следующий шаг — пытается узаконить свое уклонение от жандармской цензуры. В середине октября (когда еще только на выходе были «Повести Белкина») Пушкин ультимативно написал Бенкендорфу: «В 1829 году Ваше высокопревосходительство изволили мне сообщить, что государю императору угодно было впредь положиться на меня в издании моих сочинений. Высочайшая доверенность налагает на меня обязанность быть к самому себе строжайшим цензором, и после того было бы для меня нескромностию вновь подвергать мои сочинения собственному рассмотрению его императорского величества» (Х, 299).

В ответе шефа жандармов (в письме поэта была и просьба «о дозволении издать особою книгою стихотворения… напечатанные уже в течение трех последних лет» — Х, 299) была важная для Пушкина информация, которой он впоследствии воспользуется: «…Имею честь Вас уведомить, что никакого не может быть препятствия к изданию особою книгою тех стихов Ваших, которые уже были единожды напечатаны» (XIV, 234). На главный же вопрос Бенкендорф отвечал сухо и строго: «Считаю не излишним заметить Вам, что сколь ни удостоверен государь император в чистоте Ваших намерений и правил, но со всем тем однакоже мне не известно, чтобы его величество разрешил Вам все Ваши сочинения печатать под одною только Вашею ответственностью. Упоминаемое в письме Вашем сообщение мое к Вам 1829-го года относилось к одной лишь трагедии Вашей под названием Годунов, а потому Вам надлежит по-прежнему испрашивать всякий раз высочайшее его величества соизволение на напечатание Ваших сочинений» (далее горькую пилюлю золотит концовка официальной вежливости) «и естьли Вам угодно будет делать сие чрез посредство мое, то я готов всегда Вам в сем случае содействовать» (XIV, 234–235). Адресуясь к Бенкендорфу с фактическим прошением об отмене личной царской цензуры, Пушкин пытается легализовать уже допущенное своеволие, но еще более зондирует возможность издания «Онегина»: только что, 5 октября 1831 года написан текст письма Онегина к Татьяне, нынешняя заключительная глава обрела законченный вид. Поэту особенно теперь нужна была хотя бы относительная свобода действий. Но от представителя власти он получил категорический отказ.

Пушкин потерпел поражение, пытаясь условиться с правительством, добиться от него уступок. Но поэт преуспел в своих обходных маневрах. Он получил нужную для себя информацию от Бенкендорфа. Он довел до сведения царя не то, что собирался печатать, а то, от публикации чего добровольно отказывался. Развертывая — хотя бы частично — перед царем программу-максимум, демонстрируя готовность идти на уступки, снимая первоначальную главу восьмую, отказываясь от главы десятой (скорее демонстративно, чем фактически, поскольку работа далеко не пошла), поэт тем самым выводил из-под придирчивого и подозрительного контроля главу девятую (ставшую восьмой и последней), а следовательно, сохранял программу-минимум. Игра стоила свеч: девятая глава (ставшая восьмой) декабристскую тему, пусть в ослабленном виде, воплощала.

Поэт отважился на огромный риск и сделал воистину героический шаг: лишенный возможности издать главу «Странствие», Пушкин делает восьмой и последней девятую главу и отдает ее не в царскую, а в «земскую» цензуру. Визу на издание 16 ноября 1831 года вновь дает Н. Бутырский. В январе 1832 года глава увидела свет.

Беспримерное мужество поэта, степень его своеволия позволяет оценить факт, что даже в 1854 году, в связи с подготовкой анненковского издания собрания сочинений Пушкина, уже много лет спустя после смерти художника, возникла переписка между министерством просвещения и III отделением императорской канцелярии, в ходе которой было подчеркнуто, что «Высочайшее повеление 1826 г., о рассмотрении сочинений» поэта «Самим Государем Императором, не было отменяемо»; переписка закончилась высочайшей собственноручной резолюцией: «Согласен, но в точности исполнить, не дозволяя отнюдь неуместных замечаний или прибавок редактора»[200]. Какой же силой воли и духа нужно было обладать поэту, чтобы пренебречь «неотменяемым» (о чем прямо объявил поэту Бенкендорф 19 октября 1831 года) царским распоряжением! Могучей была потребность Пушкина видеть окончание любимого произведения только таким, которое отвечало бы и внутренней логике, и идейным устремлениям поэта.

В 1833 году вышло первое полное издание «Евгения Онегина»: оно помечено грифом «С дозволения правительства», знаком личной царской (равнозначно: III Отделения) цензуры; но для восьмой главы, уже однажды напечатанной, жандармская опека была уже не страшна.

Впрочем, своеволие было допущено и тут. Восемь глав уже получили обкатку в печати и потому не вызвали придирок III отделения. Но издание было дополнено «Отрывками из путешествия Онегина». Вошедшие сюда «одесские» строфы тоже уже были напечатаны, но добрая половина «отрывков» печаталась впервые. Какая крамола в них заложена, скажем чуть позже. Жандармы ее не углядели. Спасибо за нерасторопность!

Когда сожжена десятая глава

Обратим особое внимание на такую деталь. Письмо Бенкендорфа о неотменяемости личной царской цензуры датировано 19 октября 1831 года. Вполне основательно предположение, что оно и доставлено курьером в тот же день. Тогда резонно предположить дальнейшее, что именно с ним связана известная пушкинская запись: «19 окт<ября> сожж<ена> X песнь». В этой записи год не указан. Принято считать, что акция совершена в 1830 году. Аргумент в пользу такой датировки единственный: запись сделана в черновике «Метели»; 20 октября датируется беловик повести.

Для первых истолкователей десятой главы проблема даты сожжения ее не была существенной, потому что главные усилия были направлены на расшифровку текста. Между тем гипотеза не осталась частным мнением исследователей: она включена в академические издания сочинений Пушкина и авторитетом таких изданий узаконена. Однако есть все основания признать данную датировку ошибочной.

Во-первых, такая датировка ничего не дает для понимания творческой истории финала пушкинского романа в стихах. Вот что говорится Б. В. Томашевским: «Помета относится, конечно, к 1830 г. Что это было за „сожжение“, трудно теперь догадаться. Во всяком случае какие-то копии этой главы оставались у Пушкина после 1830 г.»[201]. Зачем же сжигать что-то, оставляя об этом памятную запись, и сохранять копии сожженного? Подчистка в архиве памятной записи не заслуживает.

Во-вторых, поэт выражает еще только намерение писать новую главу (проект предисловия — 28 ноября, запись Вяземского — декабрь) — после того, как уже якобы сжег эту главу (19 октября), — но исследователи этот важнейший факт игнорируют, чем ставят телегу впереди лошади. Между тем получить вразумительный ответ на поставленный вопрос вполне можно, если попытаться вписать частный факт в реальную творческую историю произведения.

Материалы для главы дошли до нас (хотя бы частично) в основном в пушкинской криптограмме. Она вполне подтверждает определение Вяземского — «славная хроника».

Одна неясность взаимосвязана с другой, судьба восьмой главы — с судьбой главы десятой. Поворот творческой истории романа (предвосхищенный еще наброском предисловия от 28 ноября 1830 года) оставляет открытым вопрос, писалась ли десятая глава заново, или поэт воспользовался для нее готовыми фрагментами. Отсутствие полной рукописи восьмой главы («Странствие»), огорчительное само по себе, не дает возможности установить генетические связи между восьмой и десятой главами. Сомневаться в наличии таких связей не приходится: фрагмент рукописи «Странствия» сохранил помету «в Х песнь». Вопрос состоит в том, сколь обширны изъятия из «Странствия» для десятой главы.

Надо полагать, они были значительными. Судя по упоминавшемуся письму А. И. Тургенева, глава «Странствие» вбирала материал, ныне печатаемый под названием десятой главы: «Александр Пушкин не мог издать одной части своего Онегина, где он описывает путешествие его по России, возмущение 1825 г. и упоминает, между прочим, и о тебе».

Наиболее решительную гипотезу о заключительной стадии работы Пушкина над финалом романа выдвинул И. М. Дьяконов[202], — что десятой главы как таковой не существовало: материалом для нее послужила нецензурная часть главы восьмой. Эта гипотеза представляется резонной.

Дело в том, что все имеющиеся сведения о восьмой и десятой главах перекрывают друг друга. Сообщение Вяземского — по широте материала — не выходит за пределы сохранившейся пушкинской криптограммы (мы располагаем только фрагментами строф, тогда как Вяземскому довелось выслушать их в полном виде). Сообщение Тургенева отчетливо связывает материал криптограммы с путешествием Онегина. При этом выражение «возмущение 1825 г.» совершенно не обязательно понимать как сюжетное повествование о событиях 14 декабря; оно вполне может быть отнесено к той авторской хронике, которую и цитирует мемуарист, тем более что рассуждение о царствовании «плешивого щеголя» хронологически вполне увязывается с временем путешествия Онегина.

Писалась ли десятая глава специально или (вернее) представляла собой заготовки на основе фрагментов «Странствия» — очевидно, что работа далеко не пошла, была остановлена вначале. При всем том можно решительно утверждать: в Болдине у Пушкина не было ни малейшей надобности сжигать какие-то онегинские материалы как знак поворота в творческой истории романа. В конце октября — начале ноября в душе поэта вновь затеплилась надежда на освобождение сибирских узников. Толчком к этому послужил приезд царя в холерную Москву. 5 ноября Пушкин пишет Вяземскому: «Каков государь? молодец! того и гляди, что наших каторжников простит — дай бог ему здоровье» (Х, 246).

В те же дни Пушкин посылает Погодину для анонимного напечатания стихотворение «Герой». Для нас, потомков, стихотворение интересно прежде всего философским содержанием, размышлением поэта на вечную тему, что есть истина. Историк не может пренебрегать прагматической целью, во имя которой поэт писал и оперативно напечатал «Героя». Стихотворение сопровождено пометой: «29 сентября 1830 Москва». Это дата приезда царя в перепуганную эпидемией белокаменную. В стихотворении Друг и Поэт ведут разговор о Наполеоне, было ли у него сердце. Однако для Пушкина главный и животрепещущий вопрос: есть ли сердце у Николая? Приездом царя в холерную Москву вроде бы дано подтверждение, что у него есть сердце, но подтверждение недостаточное: оно радует, вселяет надежду — и томит ожиданием. Простит царь каторжников — вот прямое доказательство, что есть сердце, и быть царю героем. Без сердца он не герой — тиран. Стихотворение разомкнуто в перспективу; произведение опубликованное, оно оборвано на осколке фразы, потому что жизнь еще не дает ответа на томящий вопрос.

Надежда Пушкина на освобождение каторжников не угасает в нем до конца жизни. Рубеж октября и ноября 1830 года — активный всплеск этой надежды. Но ведь амнистия влекла бы за собой снятие запрета с декабристской темы или хотя бы ограничение запрета. Для «Онегина» это было бы так кстати!

Таким образом, 19 октября 1830 года у Пушкина не было ни повода, ни оснований для сожжения десятой главы. Пожалуй, в этот момент у него даже не было и определенного намерения писать такую главу. Именно в 1831 году для сожжения были и основания, и даже повод.

Разумеется, по-прежнему трудно сказать, какие бумаги в день лицейской годовщины сжег поэт. Может быть, всего лишь ту рукопись, которую он предоставлял на просмотр царю. Может, вместе с ней и еще какие-нибудь материалы. (Возможно, Пушкин не захотел хранить эту «десятую главу». Сохранил бы — потомки стали бы ее печатать, а этот текст создавался как конъюнктурный, не соответствуя авторской позиции). Неизвестно, когда была составлена криптограмма так называемой десятой главы; судя по всему вскоре, но позже: А. И. Тургеневу в декабре 1831 года читались фрагменты главы «Странствие» с включением зашифрованных строф… Сохраним за пушкинской записью ее символическое значение: она означает принятие Пушкиным окончательного решения о составе романа и отказ от его продолжения, равно как и от варианта «не для печати».

Гипотезу о том, что пушкинская запись относится к 1831 году, высказывал А. И. Гербстман[203], но лишь в форме беглой, попутной заметки; гипотеза осталась самоцельной, без концептуальных выводов: опубликованная в периферийной печати, она осталась незамеченной. Показательно, что к логически обоснованному выводу исследователя привело основательное изучение истории публикации финала романа.

Предложим и ответ на вопрос, почему памятная запись сделана на странице прошлогодней рукописи. В 20-е годы Пушкин не вел дневника (соответственно, для того не было и особой тетради); но он оставлял для себя памятные записи, рассеянные по его рукописям. Запись о сожжении сделана на черновике «Метели». Но «Повести Белкина» готовились к изданию летом 1831 года; книга еще не вышла в свет; почему не допустить, что рукописи еще оставались под рукой поэта?

* * *

Итак, финал «Евгения Онегина» носит последовательно декабристский характер. Пушкин сделал несколько шагов к ограничению замысла, первоначально включавшего непосредственную картину движения. Этот вариант отклонен именно на стадии доработки замысла. В процессе работы над завершением романа Пушкин создал открыто декабристский финал — уже не в форме включения в сюжет картины движения, но в форме авторской оценки выдающегося события современной поэту истории: следы этой работы зафиксированы в дошедшей до нас криптограмме (или ее части). Дальнейшее зависело от обстоятельств и обстановки. Пушкин надеялся на смягчение политического климата, на амнистию каторжникам. Он питал иллюзии в отношении царя — и был трезвым мыслителем, не позволял иллюзиям восторжествовать над реальным восприятием людей и фактов. Отсюда колебания в выборе финала. Пушкин предусматривал даже возможность двойной концовки — для печати и не для печати. В этом он, поэт-мудрец, даже не ошибся в сути, хотя и не угадал деталей: обстановка оказалась более суровой; «не для печати» стала «совсем готовая в печать» глава «Странствие». Все-таки это лишь факты творческой истории романа, не больше. Художник сделал выбор, отказался от варианта «не для печати» — и дал читателю законченный текст произведения. Он выполнен не без оглядки на цензуру, но поэт сделал не только все возможное, но даже и невозможное, чтобы игнорировать цензуру, чтобы суметь обойти «удельную» цензуру. Если бы Пушкина не удовлетворял этот вариант, он не спешил бы с публикацией концовки: «Годунова» он предпочел четыре года держать под спудом, ожидая лучших времен (или удобной ситуации), но не стал переделывать текст в неприемлемом для себя духе. «Медного всадника» Пушкин очень хотел видеть напечатанным и даже взялся за переделку рукописи по царским замечаниям, но оставил эту работу, почувствовав, что наносит поэме ущерб чрезмерный. Если бы Пушкина не удовлетворял (не вполне бы удовлетворял) итоговый вариант концовки «Онегина», он сумел бы оставить иной, «не для печати», — для опубликования в другие времена. Такая возможность обдумывалась поэтом, но была им отклонена. Пушкин был художником и законы искусства ставил выше посторонних соображений. Завершенный роман в стихах, любимое детище поэта, вполне соответствует и убеждениям, и художественному вкусу Пушкина.

В окончательном, печатном тексте, который поэт сумел опубликовать в обход «удельной» цензуры, декабристская тема все-таки сохранена — в принципиально важном звене автопортрета и в отдельном прощании с друзьями-декабристами. Несколько фрагментов: строфа III, полторы строки в IV строфе, заключительная строфа восьмой главы… Еще — намеки эпиграфа к шестой главе и 17-го примечания, некоторые другие, менее явные и броские ассоциации. Совсем немногое в сравнении с задуманным и отчасти даже написанным. И все-таки дело в принципе. Зафиксированы три этапа, вся история отношений Пушкина к декабристам. Без скупых декабристских строк концовка «Онегина» выглядела бы совершенно иначе. Наличие их означает реализацию начального замысла финала в полном объеме — пусть с неизбежными потерями, пусть не в том виде, чем предполагалось и даже пробовалось. Пушкин сумел провести в печать то, что объективно было не для печати. Опубликование в подцензурной печати, под пристальным контролем III Отделения объективно нецензурных фрагментов — гражданский подвиг поэта.

Третий этап духовного обновления героя

Как видим, судьба героя — не единственный способ воплощения общественно-политической проблемы. В сюжете декабристской темы нет — и все-таки Пушкин нашел возможность реализовать ее в печатном тексте романа. Но и проблема, как судьба заглавного героя романа связана с крупнейшими событиями истории, существует и поэтому должна быть осмыслена.

Между прочим, и Пушкин (не только его исследователи) попал в затруднительное положение, когда сделал временную подвижку в произведении с открытым временем. По первому замыслу поэта жизнь Онегина никак не проецировалась на события реальной истории. Именно поэтому вначале и нет никаких отсылок к Отечественной войне: для понимания героя они не имели бы значения. В контексте первой главы герой просто молод, возраст его указан точно: «Всё украшало кабинет / Философа в осьмнадцать лет». Онегин не мог бы участвовать в войне по малолетству; но никакой возраст не препятствовал, чтобы историческое событие формировало личность; воспитанный на преданиях об Отечественной войне Герцен был ее ровесником, воспевший героев Бородина (и поставивший их в укор новому поколению) Лермонтов был двумя годами моложе события. Но этой темы нет в начальных главах романа Пушкина, потому что герой был задуман не как общественный человек, но только как психологический тип, и герою с преждевременной старостью души было как-то безразлично, какое время на дворе.

В четвертой главе биография героя (естественно, за счет отбрасывания начала светской жизни героя в прошлое) удлиняется. Теперь героический 1812 год вошел в зону сознательной жизни героя: получается, что Онегин начал светскую жизнь в 1812 году (1820–8=1812; «очевидно, осенью, после изгнания Наполеона из России»[204], полагает С. М. Бонди, щадя репутацию героя). Ю. М. Лотман приводит факты, когда будущие декабристы вступали в армию семнадцати, шестнадцати и даже пятнадцати лет. Однако Онегин, с полным основанием замечает исследователь, «не похож на такую молодежь»[205].

Пробел в биографии героя[206], как он реагировал на события войны, заполнить невозможно: никаких пушкинских знаков для этого нет. Но все-таки, учитывая степень вероятности, не будем делать предположений, роняющих престиж Онегина, такого типа: начиная самостоятельную светскую жизнь в зоне исторического 1812 года, Онегин проявляет себя не как патриот, но всего лишь как паркетный шаркун. Надо полагать, Пушкин, удлиняя биографию героя в четвертой главе (писалось это до обнаружения заговора), по-прежнему исходил исключительно из психологических мотивировок. Он развел совершеннолетие свое и героя двумя годами; они воспринимались современниками, а полное совпадение возраста было ни к чему. Проекция судьбы героя на реально-историческое время, конкретно — на 1812 год никак не входила в творческую задачу поэта, близость начала светской жизни героя к событиям Отечественной войны оказалась случайной и не имела маркирующего характера (в этом эпизоде — и в это время — нет сверки с календарем). К тому же Онегин — не устроитель, а всего лишь участник светской жизни, а само изображение ее в романе соответствует устойчивому, обыкновенному, «мирному» характеру, ничуть не корректируется особенностями исторического (в данном случае — военного или предвоенного) времени.

Разные модели светского поведения Пушкин показал в «Романе в письмах»: «В то время строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы, не снимая шпаг, нам было неприлично танцевать и некогда заниматься дамами. Честь имею донести тебе, теперь это всё переменилось. Французский кадриль заменил Адама Смита, всякий волочится и веселится как умеет». Понятно, какие обыкновения усваивает Онегин (вот Адам Смит достался ему по прежней моде).

С не меньшей уверенностью можно утверждать, что задача конкретизировать исторический фон при изображении героя встала перед Пушкиным, когда он оканчивал роман. Вводя в повествование тему героической Москвы 1812 года, Пушкин делает это от своего лица, в форме ассоциативного так называемого «лирического отступления». С судьбой героя авторское рассуждение никак не связано. Вносить какие-то изменения в биографию героя было бы не очень удобно: это делало бы возвращение к предыстории Онегина, поправляя ее, многократным. К слову, в черновиках седьмой главы пробовалась форма, в принципе позволявшая решить эту проблему, — Альбом Онегина. Но сохранившийся текст — это в основном лирический интимный дневник одного любовного романа героя. Размышлений на общие темы немного, приведу самое любопытное:

В Коране много мыслей здравых,

Вот, например, пред каждым сном

Молись, беги путей лукавых,

Чти бога и не спорь с глупцом.

Апелляция к здравому смыслу не подталкивает героя к активным действиям.

В повествовательном плане включение в роман декабристской темы легче всего достигалось бы сюжетно. Соответствовал ли этому предназначению герой? Об этом будет надобность размышлять, но раньше выяснилось, что этот вариант, возникавший тем не менее в сознании поэта, оказался абсолютно невозможен по цензурным условиям.

Что тут делать, как быть? В идейном плане поэт сделал упор на перекличку эпох. Он воспел героическую Москву 1812 года. Не обязательно было прорисовывать следствие, если показана причина; следствие 1812 года — 1825 год. В биографии героя аналогия не годилась. Пушкин пошел другим путем, не оглядываясь на (в общем-то, непримечательное в этом плане) прошлое героя. Но вновь подчеркнем: пушкинский герой — только временный баловень успехов в вихре света, а потом человек с преждевременной старостью души, отступник света, сделавший себя сам. После трагедии 14 декабря и обнаружения предшествовавшего заговора, завершая роман, дорисовывая героя, Пушкин дает возможность ответить на вопрос, кто же теперь Онегин как тип русской жизни.

Декабристский потенциал героя

Онегин в четвертой главе — это человек околодекабристского круга.

Духовная близость Онегина к декабристам — это и не гипотеза вовсе, а реальность. Онегина никуда не нужно двигать (на пределе — задним числом — зачислять его в декабристы): он реально принадлежит к околодекабристской молодежи. Общественное движение эпохи, завершившейся 14 декабря, было широким: оно включало отнюдь не только исчисляемых сотнями непосредственных активистов тайных обществ. «Легальных вольнодумцев» было много больше, и среди них — сам Пушкин, его друг Вяземский (названный красноречиво «декабрист без декабря»), Грибоедов. Онегин — фигура не столь крупная, это тип массовидный, и тем не менее это личность незаурядная. Куда он качнется, что с ним станется — все это вопросы большой важности: это показатель общественного тонуса. «…Главный герой — словно бы наперекор усилиям автора — предстает в романе как личность незаурядная и крупномасштабная, как человек декабристского круга, а сам роман — как произведение острозлободневное, политически окрашенное»[207].

Между «новаторами» и контрастными по отношению к ним «консерваторами» позиция этого типа людей средняя и потому открытая для критики с обеих сторон. Для «новаторов» они нерешительные «новаторы», для «консерваторов» — не замшелые «консерваторы». И все-таки они на новаторской стороне.

В советские годы исследователям очень хотелось видеть в романе реализованный план-максимум. Виноватили цензуру, которая воспрепятствовала поэту в реализации такого плана. Но увлеченность максимумом помешала по достоинству оценить действительно реализованный план-минимум. Соображения, что декабристская судьба героя обдумывалась поэтом, но в роман не включена, недостаточно, чтобы снять проблему «герой и декабристы». Если поэт свой автопортрет дополнил существенной деталью духовной близости с ними, он не мог совсем отодвинуть в сторону героя-приятеля.

Само прямое заявление: «Без них Онегин дорисован» — пример поразительной емкости пушкинского текста. Прежде всего строка означает буквальное: «без них» — без присутствия в повествовании Рылеева и «ста двадцати друзей, братьев, товарищей». Но (не взамен буквальному смыслу, а в добавление к нему) строка характеризует и особенность внезапной концовки романа в «минуту, злую» для героя: «без них» — без продолжения романа с захватом 14 декабря 1825 года, без десятой главы и даже без последующих (если учесть оставленный замысел построения романа в составе двенадцати глав); Пушкин здесь прощается и со своими нереализованными задумками.

Но ведь применительно к герою сказано и то, что становится реальным и главным: «без них» Онегин дорисован. Это так. Онегина не будет на Сенатской площади, но не потому, что он где-то прогулял событие (как это пытаются досочинить сторонники перерасчисления сюжетного календаря В. А. Кожевников и А. А. Аникин) или идеологически «не дозрел» до декабристов. Потому, что в романе историческое событие еще не произошло, ход сюжетного времени здесь остановлен ранней весной 1825 года. Вот после 14 декабря ответ получился бы однозначный, по факту. У Онегина еще полгода, чтобы осмотреться и определиться. Обрывом повествования в канун важного исторического события Пушкин оригинально реализует свой принцип недосказанности как тайны занимательности.

Размышления о не прорисованной судьбе Онегина не должны замыкаться на гадании, попадет или не попадет герой в число декабристов (утвердительный вариант маловероятен, что и расхолаживает многих думать на эту тему). Но мы должны оценить потенциальные возможности его души. На политические взгляды, на характер Онегина есть надобность взглянуть через призму декабризма: так мы точнее поймем масштаб личности героя. Не завышая его, мы все равно должны будем признать его значительным. Наш ответ не означает попытку дописывания романа за Пушкина, но представление о гипотетической судьбе героя позволяет явственнее увидеть изображенное в тексте, более четко расставить акценты, разглядеть, за что и ратует поэт, еще не проявленные потенциальные возможности героя.

Чтобы стать декабристом, нужно было иметь многое, а по крайней мере — определенные политические убеждения, деятельную силу характера, осознанность цели. Имелось ли все это в Онегине?

На первую часть вопроса ответим утвердительно. Налицо близость Онегина к либеральным политическим идеям своего времени. Было бы слишком опрометчиво смотреть на Онегина как на определившегося декабриста по убеждениям, но вместе с тем в герое нет ничего, что в идейном отношении непримиримо разделяло бы его и декабристов; потенциально он мог сблизиться с ними.

И не только в убеждениях дело. В своих владениях «ярем он барщины старинной / Оброком легким заменил». За это среди соседей прослыл «опаснейшим чудаком». Такую репутацию нужно оценить по достоинству.

Откровенный скептицизм героя не служит препятствием, чтобы считать Онегина оппозиционером. Оппозиционность и Ленского, и Онегина в предисловии к нелегальному сборнику «Русская потаенная литература» отметил Огарев:

«…Чувствуется, что эти люди прежде всего — не друзья правительства и представляют — один вдохновенно, другой скептически — протест против существующего правительственного порядка вещей»[208]. Герцен назвал декабристом только Чацкого: русская литература перед типом декабриста оказалась в долгу — по сложившимся обстоятельствам: вначале декабристы действовали тайно, а потом сама тема попала под строжайший запрет. Точнее ситуацию оценил Огарев. Исследователь так определяет его позицию: «Образ действий Чацкого он связывает не с тактическими установками тех или иных декабристских организаций, а с „энтузиастическим“ мироощущением большинства лучших русских людей всего того этапа жизни, когда назревало первое революционное выступление против самодержавия»[209]. То же можно сказать и о пушкинских героях.

Сложнее ответить на вторую часть вопроса. Очень уж он русский барин, Онегин. «…Труд упорный / Ему был тошен…» Он может зевать целый день, испытывая от этого некоторые неудобства, но не испытывая страданий. Есть у него и такая психологическая особенность: «необузданные страсти» сжигают его изнутри, внешне Онегин малоактивен. От апатичного и вялого Онегина трудно ждать решительных действий.

И все-таки дальнейшая судьба Онегина представляется не безусловной, а именно обусловленной. Перед конечными точками есть еще промежуточные, и от выбора промежуточных зависит тот или иной результат. Путь обновления характера тем более не заказан Онегину, поскольку мы порою и на страницах романа видим героя весьма жизнедеятельным. Даже в светской жизни он бывал стремителен, хотя эта стремительность и автоматизирована: «К Talon помчался», «Онегин полетел к театру», сравнительно медленно «домой одеться едет он», зато на бал снова скачет «стремглав в ямской карете». «Швейцара мимо он стрелой / Взлетел по мраморным ступеням…» Наконец, вяло, полусонный, «в постелю с бала едет он».

Как оживает, наполняется энергией поведение Онегина, когда он обретает цель! Каким разным показан Онегин в пределах одной строфы:

Онегин вновь часы считает,

Вновь не дождется дню конца.

Но десять бьет; он выезжает,

Он полетел, он у крыльца,

Он с трепетом к княгине входит;

Татьяну он одну находит,

И вместе несколько минут

Они сидят. Слова нейдут

Из уст Онегина. Угрюмый,

Неловкий, он едва, едва

Ей отвечает. Голова

Его полна упрямой думой.

Состояние Онегина здесь великолепно передано самим ритмическим движением строфы. Замедленное первое двустишие. Затем стремительность; энергия подчеркнута лаконизмом фраз: только повторяющееся местоимение-подлежащее — и глагол действия (потом даже и с пропуском его): он выезжает — он полетел — он у крыльца. Потом снова с замедлением: «Он с трепетом к княгине входит…» И — резкий слом ритма. Обилие переносов затрудняет речь и гармонирует с драматизмом содержания строфы. Этот угрюмый и неловкий Онегин разительно отличается от гения в науке страсти нежной. А с каким упорством, темпераментом, страстью он преследует Татьяну! Вот строки из строфы беловой рукописи, опущенной в печатном тексте: «За ней он гонится, как тень. / Куда его девалась лень». Поведение Онегина весьма различно в зависимости от того, видит он перед собой цель или она отсутствует.

Эту психологическую особенность Онегина (только по двум главам!) почувствовал Веневитинов: «…Для такого характера все решают обстоятельства. Если они пробудят в Онегине сильные чувства, мы не удивимся: он способен быть минутным энтузиастом и повиноваться порывам души. Если жизнь его будет без приключения, он проживет спокойно, рассуждая умно, а действуя лениво»[210].

Есть необходимость различать темперамент, натуру — и состояние Онегина, увлеченность, настроение. Приступая к изображению последнего испытания героя, поэт ставит вопрос:

«Что шевельнулось в глубине / Души холодной и ленивой?» Что и говорить, замечание важное: душа Онегина — «холодная и ленивая»! Но в ней может что-то «шевельнуться» — и герой становится иным! Взлеты и падения в судьбе Онегина связаны прежде всего с внешними обстоятельствами и вызваны ими, но они необходимо опираются на психологические особенности личности. Деятельность и праздность, чередуясь, свойственны Онегину. Но первое функционально, а второе фундаментально. Из этого — не в пользу героя — соотношения можно вывести некоторое следствие. Противоречия натуры Онегина чреваты драматическим результатом: он остается пассивным в тот момент, когда обстоятельства требуют действия. Но осознавать такое состояние героя доведенным до обреченности нет оснований.

Видимо, условие — обретет ли Онегин цель высокую, гражданскую или она окажется недосягаемой для него — и станет решающим на гипотетическом этапе духовной эволюции героя. Но этот важнейший вопрос навсегда оставлен открытым. Утвердительный ответ не исключается, но не гарантируется. Что из того? Сама возможность поставить данный вопрос — задача увлекательная, рождающая чувство признательности поэту за его великолепное понимание души человеческой и умение легким штрихом обозначить «бездну пространства» этой души.

Есть ли надобность задаваться вопросом: «Что сталось с Онегиным потом?»

Мы вышли на интересную проблему, которая имеет набор конкретных толкований, но нуждается и в принципиальном решении: надо или не надо таковую проблему ставить? Категорично как о факте, но неодобрительно высказывался Ю. М. Лотман: «…Вся история читательского (и исследовательского) осмысления произведения Пушкина, в значительной мере, сводится к додумыванию „конца“ романа. Без этого наше воображение просто не в силах примириться с романом»[211]. Вполне закономерным воспринимает такой подход С. Г. Бочаров: «Произведение, до наших дней „завершаемое“ активностью читателей, это „Евгений Онегин“»[212]. Исследователь уточняет: «Несомненно, не внешняя незавершенность „Онегина“, которой нет, а внутренняя его структура провоцирует на эту работу воображения» (с. 19).

В советские годы роман «дописывали» особенно старательно, поскольку это давало возможность подключить декабристскую тему (с опорой на не реализованное). Ныне с не меньшим старанием эту тему обходят. В. С. Непомнящий, увы, руководствуется двойной бухгалтерией. Фразу поэта из предисловия к первой главе о том, что «большое стихотворение», «вероятно, не будет окончено», исследователь считает «достаточным основанием для того, чтобы исключить из научного рассмотрения домыслы относительно того, „как должен был окончиться роман“, о дальнейшей судьбе героя и пр.»[213]. Но это — категорический заслон для постановки декабристской темы. Зато исследователь ничуть не избегает предположений, которые его по смыслу устраивают; он даже считает обязательным заполнять «пустоты», которые якобы специально для этого оставляет поэт. В. С. Непомнящий в частности проецирует на Онегина, без какой-либо альтернативы, то, что поэт представлял как «обыкновенный» вариант гипотетического пути Ленского: «То, что в шестой главе сказано о мертвом Ленском, — „А может быть и то: поэта Обыкновенный ждал удел… Пил, ел, скучал, толстел, хирел…“ — ведь все это можно <?> отнести к живому Онегину.

У него „обыкновенный удел“ — пить, есть, скучать, хиреть в хандре, ждать смерти — и самому сеять смерть: ведь это не безобидный онегинский дядя, это — кипящая „в действии пустом“ и склонная выплескиваться через край „великая праздная сила“, если говорить словами Достоевского…» (с. 159–160). Безрадостная перспектива. Но исследователь игнорирует, во-первых, пушкинское отношение к Онегину как к приятелю, во-вторых, пушкинское же изображение двух персонажей как людей контрастных, фактически антиподов (в силу чего Онегин просто психологически не мог копировать Ленского). Опять же пошловатый тон в изображении смерти вполне уместен в сатирическом умозрительном рассуждении, но совершенно не приемлем в применении к «живому» персонажу (который отнюдь не одних насмешек заслуживает).

В жизни (= в сюжете) дело может решить подвернувшийся случай, а случай невозможно предусмотреть. По этой причине анализ вариантов оказывается важнее предстоящего выбора. На мой взгляд, в решении этой проблемы на первый план выходит оценка альтернатив.

Именно альтернативно в будущее Онегина пытался заглянуть еще Белинский: «Что сталось с Онегиным потом? Воскресила ли его страсть для нового, более сообразного с человеческим достоинством страдания? Или убила она все силы души его, и безотрадная тоска его обратилась в мертвую, холодную апатию?» Это замечательно точная постановка проблемы, но есть возможность заменить подцензурные намеки критика прямой характеристикой, а также задействовать понятие, появившееся позже: «воскресший» духовно Онегин — это декабрист, убитый безотрадной тоской Онегин — «лишний человек». Белинский внешне отказался отвечать на свои вопросы, но фактически сделал вполне внятный выбор: «Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца? Довольно и этого знать, чтоб не захотелось больше ничего знать…» (VII, 469).

Очень верно оценил движение романа и его сюжетный итог С. Г. Бочаров: «На его свершившийся сюжет мы можем посмотреть как на свершившуюся возможность, которая не исчерпывает всей реальности. Герои больше своей судьбы, и не сбывшееся между ними — это тоже какая-то особая и ценная реальность. И это несбывшееся тоже входит в смысловой итог романа. Оно присутствует здесь как особая тема, как прерывистая „другая линия“…»[214]. И еще важное заключение: «Реальность, включающая в себя богатство возможностей — как иного хода действия и судьбы героев, так и возможностей будущего романа, литературного развития, — вот что такое „Евгений Онегин“» (с. 42).

Логика сторонников перерасчета онегинского календаря (нет события как факта — нет проблемы) — не пушкинская логика. Об этом можно судить, опираясь на непосредственные мысли поэта. В «Путешествие в Арзрум» Пушкин включает размышление, которое чем необычнее, тем интереснее: «Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерской ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в „Московском телеграфе“. Впрочем, уважение наше к славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав славы входит ведь и наш голос». Скажем так, что поэт выдвигает очень трудную проблему. Возникают вопросы. Оставляет ли поэт весьма нелегкую задачу на перспективу — новым поколениям художников или опирается на свой уже опробованный опыт? Как угадать непроявленные способности человека? И это тогда, когда и явленные способности далеко не всегда находят признание! Но таков максималистский принцип поэта, яркое проявление его гуманизма, если угодно — плохо воспринимаемый потомками урок.

Для Пушкина и необычное предстает закономерным. Здесь налицо закрепление перехода от юношеского романтического историзма (с интересом только к признанным историческим личностям) к реалистическому историзму, с определением общественного потенциала любого человека. В «Путешествии в Арзрум» Пушкин доводит эту позицию до предельного заострения, призывая оценивать даже нереализованный потенциал личности.

А сам поэт уже продемонстрировал и художественный образец решения подобной проблемы, когда, расставаясь с погибшим Ленским, начертал два резко контрастных варианта гипотетической судьбы героя, «героический» и «обыкновенный». Такой подход возводится в принцип.

«Героический» вариант даже вызывает сомнения: не слишком ли много выдано Ленскому? И к чему гадания, которые заведомо, по смерти героя, пройдут впустую? Но любопытству поэта пределов не поставлено, ему интересно даже несбыточное, если оно помогает понять сущее. И тут возникают попутные вопросы: а Пушкину — все равно, какой выбор сделает читатель? А у него самого есть свой выбор?

Потянем за тоненькую ниточку… Строфа с героическим вариантом судьбы Ленского трижды включает выражение «быть может». Контрастная строфа начинается: «А может быть и то…» По смыслу, по модальности оба суждения совершенно одинаковы (высказываются лишь умозрительные предположения; в случае с Ленским только таковые уместны), но в первом случае фраза — вводные слова, т. е. не член предложения. Во втором случае та же фраза переводится в сказуемое, т. е. в главный член предложения: по смыслу — то же самое, теми же словами, но по форме — много крепче. Не подсказка ли тут о выборе поэта?

Размышление о гипотетической судьбе Ленского рикошетом задевает заглавного героя пушкинского романа, а он, бывший друг и — увы — невольный убийца, продолжает жить, его-то судьба предполагает жизненное продолжение: каково оно? Именно онегинское, не копирующее вариантов незадачливого друга?

В размышлениях о Ленском есть пропущенная строфа, в печатном тексте обозначенная только цифрой-XXXVIII. Копия строфы (без двух последних строк) сохранилась, «героический» вариант судьбы героя здесь прописан конкретнее:

Он совершить мог грозный путь,

Дабы последний раз дохнуть

В виду торжественных трофеев,

Как наш Кутузов иль Нельсон,

Иль в ссылке, как Наполеон,

Иль быть повешен, как Рылеев.

Знаменитые имена соединены попарно: иноземное с отечественным. Почему-то не обращалось внимание на то, что знаменитости попарно образуют контрастные группы: победителей и побежденных. Но даже и для пары победителей строка «В виду торжественных трофеев» звучит с горькой иронией: героям-то лицезреть трофеи не довелось — русский фельдмаршал скончался после изгнания врага с полей Отечества, английский адмирал пал в сражении, доставившем стране блестящую победу. Знаменитыми могут стать и побежденные. Наполеон отмечен не за успехи полководца, а за страдания ссыльного (как и в оде поэта на смерть опального императора), что и дает возможность поставить ему в пару русского страдальца, «не славой, участью» не только равного, но и превзошедшего знаменитого корсиканца. И эта строфа адресована вниманию потомков! И снова на уме годы 1812 и 1825! А ведь это и новый экивок в Сибирь! И во всех ассоциациях неизменна печаль.

На удивление активный декабристский фон финала романа, выраженный не только намеками, но и прямым текстом, не может быть безотносительным к судьбе Онегина. Фиксация духовной близости пушкинского героя к декабристам ничего не прибавит и не убавит к пониманию движения декабристов. Внимание к потенциальным возможностям заглавного лица позволяет шире и глубже понять его натуру, дает возможность увидеть его причастным к околодекабристскому кругу.

Мы видели, что, представив контрастные варианты возможных путей жизни Ленского, Пушкин тонко обозначил и свой выбор. А, может быть, найдется вполне явственная пушкинская подсказка и относительно гипотетической судьбы Онегина (или даже наметка пушкинского решения этой проблемы)? Пушкин воспользовался преимуществами выбора своей повествовательной манеры. Легко было фантазировать насчет гипотетической судьбы Ленского, просто аналогиями со знаменитостями; все это относилось в неопределенное будущее, а там мало ли какой билет выдаст судьба. Судьба Онегина проецировалась на реальное историческое время. А тут поэт воспользовался выгодной для себя ситуацией: фигуру героя 1825 года он дорисовывал в 1830–1831 годах и фактически проецировал будущее героя на реально наблюдаемое настоящее поэта.

Пушкинский вариант прогноза судьбы героя

У нас есть возможность оценить очень важный фрагмент романа: вопреки всем обыкновениям, уже после примечаний (непременном знаке конца!), в печатный текст романа добавляются «Отрывки из путешествия Онегина».

Путешествие Онегина в советское время чаще всего трактовалось как плодотворное для героя: здесь усматривали основу его духовного возрождения. Такое заключение выводилось умозрительно, желательное выдавалось за реальное.

Онегин (совсем недавно) обрел, казалось бы, устойчивую жизненную позицию: «вольность и покой» заменой счастью. Но убийство друга лишило его покоя, и вольность выродилась в идейно-эмоциональную противоположность, стала «постылой свободой». Но ведь перед нами прямая попытка героя поправить случившийся душевный дискомфорт!

В начале восьмой главы, возвращаясь к Онегину после трехлетнего отсутствия его в повествовании, Пушкин сдержан и даже ироничен:

Убив на поединке друга,

Дожив без цели, без трудов

До двадцати шести годов,

Томясь в бездействии досуга

Без службы, без жены, без дел,

Ничем заняться не умел.

Получается, что и в путешествие он отправился «от делать нечего». Значит, и толкового результата ждать не приходится. Только давайте учитывать, что в восьмой главе и без того слишком много острого для подозрительного глаза; зачем уточнения, усугубляющие опасность? В сохранившихся строфах «Путешествия» об этом сказано иначе:

Наскуча или слыть Мельмотом

Иль маской щеголять иной,

Проснулся раз он патриотом

Дождливой, скучною порой.

Россия, господа, мгновенно

Ему понравилась отменно,

И решено. Уж он влюблен,

Уж Русью только бредит он,

Уж он Европу ненавидит

С ее политикой сухой,

С ее развратной суетой.

Онегин едет; он увидит

Святую Русь: ее поля,

Пустыни, грады и моря.

К такой строфе какая цензура могла бы предъявить претензии? К ней самой — так. А в контексте?

Онегина повела в путешествие цель великая! Он сам отрешается или пытается отрешиться от духовной спячки: «Проснулся раз он патриотом». Вот когда — в духовном плане — пересеклась жизнь Онегина с Отечественной войной, да и другими подвигами Отечества. Героя повело в путешествие не безделье, а желание увидеть «святую Русь»! Если бы вернулся окрепшим патриотом, цензура какой угодно власти против этого не возражала бы. Онегин насмотрелся иного… Не все благополучно на родных просторах!

«…Маршрут, выбранный Онегиным, не случаен и примечателен. В нем ясно видна цель, просматривается определенный умысел. Это путешествие по „горячим точкам“ русской истории, по ее героическим страницам, продиктованное желанием увидеть собственными глазами современное состояние России и оценить ее перспективы»[215]. Особенно это заметно в начале путешествия: Великий Новгород, символ вольнолюбия, Москва, не склонившая гордой головы перед «нетерпеливым героем», Нижний Новгород, поднимавший народное ополчение во спасение отечества, разинские Волга и Астрахань. Современные картины этих знаменитых мест подаются с контрастным эмоциональным знаком. Великий Новгород: мятежный колокол давно утих. Москва, развенчавшая Наполеона[216]: в Английском клобе Онегин слышит «о кашах пренья», молва «его шпионом именует», «производит в женихи» (только этого ему и недоставало). Нижний Новгород, вотчина Минина: меркантильный дух. Волга: Разин жив в песнях бурлаков, да поют-то про удалого атамана рабы, тянущие судно, поют «унывным голосом». В разинской Астрахани Онегин пытается углубиться «в воспоминанья прошлых дней», но… атакован совсем иной ватагой — тучей нахальных комаров и спасается бегством. Итак, все картины эмоционально однозначны.

В том-то и дело, что патриотические чувства отнюдь не укрепляются в Онегине во время путешествия, а как раз подпадают под сокрушающий удар! Порыв героя не только не подкрепляется, но буквально парализуется общественной пассивностью. Онегин надломлен изнутри, психологически, но наблюдаемые обстоятельства не исцеляют, но усугубляют его душевный дискомфорт. Познавательное значение путешествия огромно: герой имеет возможность заключить, что жизнь в исторически активных местах России переменилась — и к худшему: на местах былого величия торжествующе разрастается пошлость. Вот почему роману понадобился дисгармоничный довесок в виде отрывков из путешествия.

Краткую эмоциональную вспышку в герое вызвала-таки экзотика Кавказа, что было помечено черновой строкой: «Онегин тронут в первый раз». Только ведь не любоваться пейзажами отправился Онегин: ему смысл жизни очередной раз понадобилось скорректировать. Виноват ли он, что жизнь обделила его на вдохновляющие впечатления? На невосприимчивость героя сетовать не приходится: он объективно угодил на темную полоску жизни (призывов «Живи на яркой стороне» не дождался).

Подавленным выглядит Онегин и в единственной строфе, подробно передающей его состояние в эпизоде на целебных кавказских водах:

Онегин взором сожаленья

Глядит на дымные струи

И мыслит, грустью отуманен:

Зачем я пулей в грудь не ранен?

Зачем не хилый я старик,

Как этот бедный откупщик?

Зачем, как тульский заседатель,

Я не лежу в параличе?

Зачем не чувствую в плече

Хоть ревматизма? — ах, создатель!

Я молод, жизнь во мне крепка;

Чего мне ждать? тоска, тоска!..

В этом внутреннем монологе Онегина заметна даже нотка ревности; видимые всем и вызывающие сочувствие страдания ранения, или старости, или паралича, или хотя бы ревматизма уступают его «непризнанным мученьям», хотя он еще только на пороге зрелых лет (по внутреннему ощущению «молод», в отличие от преждевременной старости души, одолевавшей его в цвете молодости) и внешне здоров. Нет оснований видеть героя открытым к сочувствию народной жизни: Онегин слишком замкнут в собственных страданиях, чтобы обращать внимание, кроме ревнивого, на чужие.

Путешествие Онегина заканчивается в Одессе посещением поэта. К невским берегам отправляется герой «очень охлажденный, / И тем, что видел, насыщенный…» («охлажденный», не воспламененный).

В восьмой главе итог путешествия подан иронично:

И начал странствия без цели,

Доступный чувству одному;

И путешествия ему,

Как всё на свете, надоели…

Непосредственное описание дает иную мотивировку: в путешествие Онегина повела именно цель, цель высокая, гражданская, патриотическая. Результат противоположный? Но в том повинен не герой, не его слепота, а покривившаяся жизнь; в оценке ее Онегин (в подаче Пушкина!) объективен. И не пресыщенность, а покрепче — отвращение в итоге.

Когда поэт обращается к «дорисовке» героя, он после долгого отсутствия в свете приводит его на светский раут. Следует серия предположений — ответов на вопрос: «Чем ныне явится?» Перечень странный. Суждения об Онегине в основном недоброжелательные, потому и зачеркнуты встречным авторским вопросом: «Зачем же так неблагосклонно / Вы отзываетесь о нем?» Но в перечень включены и определения (патриот, Гарольд), которые ранее встречались в авторской речи. Развернутое пушкинское заступничество за героя заканчивается утверждением:

Предметом став суждений шумных,

Несносно (согласитесь в том)

Среди людей благоразумных

Прослыть притворным чудаком,

Или печальным сумасбродом

Иль сатаническим уродом,

Иль даже Демоном моим.

«Среди людей благоразумных» (!) Онегину тоже предлагается быть таковым. Трудно прогнозировать грядущую судьбу героя, но с полной уверенностью можно исключить вариант этакого благоразумия.

Из негативного перечня повторены (типологически) и даже усилены самые терпкие определения, причем обрушена вся адская субординация: после подобия Сатаны (это вроде бы низшая точка падения) — с неожиданным усилением «даже Демоном моим». Опять в чужие голоса внезапно врывается личное, выстраданное признание: где ж ему еще и быть, как не в завершении перечня (в такой логике понятно и усиление, на первый взгляд странное).

Попробуем понять особенности перечня, когда чужое вбирает исповедально пронзительное личное. Начнем с художественного компонента. Ряд исследователей (В. В. Набоков, М. Л. Нольман, особенно тщательно Ю. Н. Чумаков) отметили художественную закругленность романа в стихах, когда в финале повествования (а завершают роман «Отрывки из путешествия Онегина») перекидывается эмоциональный мостик к его началу, к Кишиневу и Одессе, к Черному морю. Но адекватно важен и содержательный компонент. Начальный портрет Онегина вбирает в себя преждевременную старость души, состояние, ведомое Пушкину изнутри. Разочарования путешествия в финале (композиционно даже после основного текста) отбрасывают героя к ситуации «Демона», манифеста Пушкина периода начала работы над романом. Отсылку к «Демону» в «дорисовке» Онегина отметил Н. М. Фортунатов: «Быть в таком состоянии — значит нести тяжкий крест душевной депрессии, разрушающей личность»[217]. В заметке «О стихотворении „Демон“» Пушкин посчитал закономерным, что «мало-помалу вечные противуречия существенности» рождают в человеке сомнения.

Положение героя тяжелее тяжелого. «Притворный чудак» — это несправедливое чужое мнение, но оно существует и потому автором упоминается: оно добавляет горечи самосознанию героя. Мой Демон — это авторская оценка. У героя нет никакого желания быть таковым, но это реальность, результат давления жизни.

Надо полагать, выход из типовой ситуации кризиса индивидуален, зависит от крепости характера. В свое время Пушкин преодолел искушения Демона. У Онегина меньше шансов выстоять перед агрессией искусителя (у него сейчас нет опоры). Но этот вопрос остается открытым: как измерить неявленный потенциал души?

Не поддадимся соблазну злорадствовать над героем, против которого обернулись все обстоятельства. Напротив, будем благодарны ему: именно такой герой помог поэту разглядеть очень важное жизненное явление и художественно его воплотить.

На календаре героев еще преддекабрьское время, но Пушкин дорисовывает Онегина уже в конце 20-х — начале 30-х годов. Задним числом поэт резче расставляет акценты, показывая общественное равнодушие как косность, противостоящую энтузиазму горстки благородных людей, вознамерившихся преобразовать Россию. Но это не анахронизм; совсем ни к чему ломать онегинский календарь, чтобы увидеть в герое тип, более четко проявленный после 14 декабря.

Пушкин мудро разглядел противоречия своей, только что оставленной позади эпохи. Неоцененный мировоззренческий урок поэта состоит в том, что любой, без исключения, момент исторического развития, взятый на выбор, нельзя красить одним цветом. В любой момент идет борьба нового со старым. Разумеется, условия бывают разные, они благоприятствуют тем или другим устремлениям; эти условия придают эпохе свой колорит, но никогда не исчерпывают оттенков жизни. Россия косная существовала и в эпоху декабристов: одних она устраивала, других подавляла, в декабристах же рождала благородный протест и жажду борьбы за обновление родины. Александр неплохо начинал («Он взял Париж, он основал Лицей»), да кончил Священным союзом и аракчеевщиной. Аракчеевской реакции противостояло широкое общественное движение, но наберется и немало акций, разрозненных, менее сплоченных и организованных, но по-своему героичных, противостоявших николаевской реакции, мрак которой сгустился. Между двумя соседними эпохами, как видим, можно отметить черты сходства и в их плюсах, и в их минусах, но черты сходства не мешают воспринимать эти эпохи контрастными: меняется общественный тонус, иначе расставляются акценты. На формирование личности Онегина в александровскую эпоху оказывает влияние не главная тенденция, а ее побочные тенденции. Это хуже для репутации героя, но это реальность.

Уместно предположить, что отнюдь не одна цензура повинна в том, что Онегин не показан в стане декабристов. Художник, обдумывая финал романа, хронологически оптимально завершил повествование в канун восстания. Судьба героя оставлена открытой! Допустимо думать, что поэт отказался бы от изображения декабристской судьбы героя — по своему решению, не под давлением цензуры. Такая версия, за отсутствием прямых авторских свидетельств, только гипотетична: может быть, слишком резким оказывался разрыв между начальным «бытовым» Онегиным и Онегиным — героем истории, может быть, поэт проницательно угадал потенциальную важность намечавшегося типа для последующей эпохи и не преминул воспользоваться (с поразительной оперативностью!) открывшейся возможностью (тем более что нашел другие пути для реализации декабристской темы — в печатном тексте романа, посредством авторских размышлений в связи с «декабристским» звеном своего автопортрета). Наверное, не совсем надо отбрасывать и цензурные опасения. Авторское решение прочитывается отчетливо: публикуемые «Отрывки из путешествия Онегина» лейтмотивом «тоска!» пророчат герою губительную апатию. И любопытно: хронологически путешествие предшествует его новой встрече с Татьяной, а композиционно размещается на месте эпилога! Путешествие и фактически более относится к гипотетическому варианту судьбы Онегина, к вопросу, что станется с ним «потом».

Потенциальная близость героя к типу «лишних людей» не должна служить препятствием для размышления о степени близости Онегина к декабристам. Цель таких размышлений, подчеркну еще раз, — не в том, чтобы вычислить процент вероятности участия Онегина в декабристском восстании (практически этот вариант маловероятен), но в том, чтобы лучше понять героя, оценить даже и нереализованные возможности его души. Задача небесполезная, поскольку отвечает пушкинской установке; в итоге мы обязаны понять героя как исторического человека, а это и означает взвесить его на декабристских весах. Совсем не требуется подгонка под утвердительный ответ. Отрицательный (или условный) ответ — тоже результат, и это повод для постановки новых вопросов: почему человек с незаурядными способностями обречен на положение «умной ненужности».

А может быть, натяжка уже в том, что для понимания Онегина используется сама декабристская мерка?

Б. Т. Удодов относительно судьбы Онегина делает такой итоговой вывод: «Сопоставляя начала и концы сложной эволюции героя, мы видим, как из типичного светского аристократа, денди, живущего чисто внешней жизнью по заранее расписанным ритуалам, рождается человек с напряженной духовной жизнью»[218]. Однако, по мысли исследователя, такой вывод снимает остроту вопроса, мог или не мог Онегин стать декабристом: «Поскольку главное в образе Онегина — его духовное рождение как человека, не столь уж, видимо, важно, станет ли он декабристом или нет, ибо не декабрист со временем становится целостным человеком, а лишь сформировавшийся человек мог стать сознательным членом тайного политического общества, декабристом» (с. 136–137). Все, что отсюда идет в пользу Онегина, — верно. Но в сопоставлении с декабристами для Онегина есть и критический элемент, его нет надобности затушевывать. Не хочется забывать, что в эпоху создания романа люди из аристократических семей пожертвовали положением в обществе, самой жизнью во имя народа, во имя общественного блага, совершив подвиг нравственного альтруизма. Может быть, это «узко», но это высоко идеально. Герцен писал о декабристах как о «фаланге героев». Вот какого рода люди — современники нашего литературного героя, вот какой высокой мерой он поверяется.

Нельзя не согласиться с Б. Т. Удодовым: стать декабристом означает прежде того стать человеком. Онегин стал человеком. Если бы он стал декабристом, он стал бы героическим человеком. Он вряд ли войдет в фалангу героев.

Обратим внимание: мы опять вторглись в сферу рассуждений о гипотетической судьбе Онегина. Пушкин окончил роман, оставив его в околодекабристском круге.

Отнесение Онегина к околодекабристскому кругу и именование его «лишним человеком» — совместимые ли это определения? Совместимые, если внести поправку временной перспективы, не забывая, что здесь будущим высвечивается настоящее, а еще если отстраниться от негативного, критического отношения к «лишним людям» как к людям в определенной степени неполноценным. Нет спора, «лишние люди» — тип сложный, но при всех оговорках это тип положительного героя. В «лишних людях» из околодекабристской среды это особенно заметно. Определяя сущность заглавного героя романа, чаще всего его и относили к типу «лишних людей» (получается, что его понимали не таким, каким он был, а таким, каким в перспективе мог стать).

Положение «лишних людей» отличается двойственностью: они поднимаются над стереотипом общества — и не находят форм активного самоопределения. Первый их шаг вверх достоин высокого уважения. Неспособность сделать второй, решающий шаг к действию вызывает либо сочувствие, либо порицание (первое, видимо, предпочтительнее). Но двойственность типа не может исключить и двойственного к нему отношения.

От конкретики вновь вернемся к обобщениям. Ю. М. Лотман был категоричен: «все попытки исследователей и комментаторов „дописать“ роман за автора и дополнить реальный текст какими-либо „концами“ должны трактоваться как произвольные и противоречащие поэтике пушкинского романа»[219]. Но получилось так, что адресованный ретивым исследователям и комментаторам суровый приговор рикошетит в самого поэта. Не надо подменять понятия. Размышление о потенциальных возможностях героя — это способ углубленного понимания его, но ничуть не «дописывание» романа. Против такого приема ничуть не возражает поэт, напротив — подает пример! Кстати, недвусмысленно показав бо́льшую вероятность одного из вариантов, поэт ничуть не выставляет это как решение. Выбор делать самому герою! Поэт полностью завершил портрет героя, мало того — сумел придумать оригинальный эпилог, завершив повествование в канун принятия героем важных решений. В этом смысле финал романа открытый. Эффективен прием тайны занимательности.

Онегин — наиболее яркая фигура, подобная персонам размышления Пушкина о непроявленном Наполеоне, не командовавшем даже егерской ротой, или Декарте, не опубликовавшем ни строчки. (Наполеоновское и картезианское начала даны на выбор; Онегин слишком штатский по своей натуре человек; картезианское начало в нем даже помечено, хотя «ничего / Не вышло из пера его»: он назван философом в осьмнадцать лет). Но чтобы стало возможным такое изображение, необходима реалистическая полнота и определенность явленного. Нет никакой опоры для размышлений, что сталось потом с Пленником, с Алеко. Декабристский потенциал Онегина — запечатленная объективность. Несостоявшийся декабрист помог поэту преобразовать в финальных главах роман о современности в исторический роман о современности.

Здесь можно видеть преимущества нашей концепции двух потоков художественного времени в романе. «Реформаторы» постарались к концу полностью снять их противостояние, чтобы появилась возможность синхронизировать сюжетное время и откровенно современные детали жизни; эффект, прямо скажем, проблематичный, но и само намерение излишнее. Напротив, именно противостояние двух потоков времени позволяет осовременить понимание прошедших событий. Онегин в четвертой главе не скучает даже глухой осенью, когда наступала «довольно скучная пора». После (именно после, а не сразу) нашлась — да еще легальная! — формула, объяснившая его состояние, «вольность и покой». А она была не чуждой и декабристу Рылееву! Одно это позволяет видеть Онегина (о, не в рядах декабристов!) в околодекабристском круге.

Суммируя сказанное об Онегине, общий контур судьбы главного героя романа прорисуем таким образом: его предыстория, обычный светский образ жизни (включая, впрочем, легальное общение с петербургскими вольнодумцами); преждевременная старость души, выразившаяся в хандре как следствии разочарования, широкого и полного, и очень вялые попытки нового самоопределения; обретение вольности и покоя как замены счастью, напряженная духовная жизнь, скептическое осмысление духовных ценностей своей эпохи; разрушение покоя, постылая свобода неприкаянного странствия, глубокая тоска; отчаянная и безнадежная попытка найти ускользающие духовные ценности в любви. На этом поставлено многоточие. Онегину не заказано найти путь общественного служения, путь борьбы. Еще вероятнее апатичное угасание.

Судьба Онегина отличается резкими взлетами и спадами. Она проходит три цикла: упоение светской жизнью — и резкое разочарование в ней; умиротворение вольностью и покоем — и, в связи с разрушением покоя, тоска «постылой свободы»; порыв любви — и… Финал жизни Онегина непременно обещает стать наиболее интенсивным: либо отрешение от эгоистической замкнутости, либо новый кризис, катастрофический даже и по своим физическим последствиям. Для концовки третьего цикла «оставлено место», но не с тем, чтобы желающие дописывали решение судьбы героя, как им вздумается: вполне четко прописана авторская позиция. Жизнь героя изображена с исчерпывающей полнотой. Вершина духовных поисков Онегина — вольность и покой. Это и дает возможность видеть героя в околодекабристской среде. Таково реальное изображение Онегина в четвертой главе; Пушкин задним числом находит определение его находкам (вольность и покой), а мы уж не иначе как задним числом — причастность героя к околодекабристской среде. Никакой подмены понятий или анахронизмов тут нет: явление таково, что соответствует поздним уточнениям.

«Отрывки из путешествия Онегина», как будто «приклеенные» к роману, который закончен, где автор уже с читателем попрощался, тем самым не свидетельствуют ли, что событие, в «основном» тексте романа обозначенное, изображено с учетом последующих впечатлений поэта? На фрагменте отчетлив эпилоговый оттенок, хотя по фабуле перед нами ничуть не последнее событие в изображенной жизни героя. Депрессию Онегина, привезенную из путешествия, и можно воспринимать как склонность автора к такому решению гипотетической судьбы героя. Но склонность к решению не есть решение — и выбор (не какой попало, а из предложенных альтернатив) оставлен за читателем.

Сравним наш «синусоидный», со взлетами и падениями, рисунок судьбы Онегина с «линейным» рисунком в варианте В. С. Непомнящего. Исследователь собирает «трехстишие, раскинутое на весь роман:

„С душою, полной сожалений“ — в первой главе;

„В тоске сердечных угрызений“ — в шестой;

„В тоске безумных сожалений“ — в восьмой»[220].

Вроде бы так оно и есть: приведенный текст — пушкинский. Однако исследователем линией соединены только нижние точки исканий Онегина, его падения. Но ведь каждому кризису предшествуют взлеты, обретения! На каком основании они опущены? «Урезанный» Онегин — не пушкинский Онегин.

Но ведь минорная тональность господствует в финале! Смятение Онегина, вызванное осложнением мировоззренческих поисков, дополняет сердечная рана. Ему на долю вновь выпадает состояние затворничества, симметричное состоянию затворничества первой главы.

И в молчаливом кабинете

Ему припомнилась пора,

Когда жестокая хандра

За ним гналася в шумном свете,

Поймала, за ворот взяла

И в темный угол заперла.

Очевидно, что припомниться может то, что на время забыто. Сравнение двух состояний уместно: сам герой это делает. Разница между ними существенная: скука и хандра перерастают здесь в глубокую, всепроникающую тоску, привязавшуюся к герою еще в путешествии. Хандра героя первой главы и тоска финала одинаково сменяют периоды удовлетворенно прожитой жизни. Потому и не равна поздняя тоска ранней хандре, что она знаменует разочарование в более высоких жизненных ценностях. Тоска обостряется чувством непоправимой вины за невольно совершенное преступление — убийство друга. Сверх всего — трагедия любви, на фоне осознания: «А счастье было так возможно, / Так близко…»

Самые малые следы декабристской темы свидетельствуют о сохраняющемся дружелюбии Пушкина к декабристам, и этот факт непереоценим для понимания политической позиции поэта в его зрелые годы. По существу в своем романе Пушкин сумел решить и очень важную двуединую задачу: он вполне определенно показал заглавного героя в канун 14 декабря человеком околодекабристского круга, но и явственно обозначил возможный гипотетический вариант его судьбы; выбор остается за героем: у него своя голова есть, да и судьба на выдумки таровата.

А что с Татьяной?

Что происходит во внутреннем мире Татьяны в то время, когда девица усваивает новую часть идеала (еще не зная, что она именуется «вольностью и покоем») и которое отмечено резким внешним переходом от провинциальной барышни к знатной даме? Натура Татьяны обнаруживает стойкость. Главное — сохраняется ее «двоемирие», только перестраиваются его компоненты.

Значительно раздвигает рамки и тем увеличивает свое значение реально-практический мир. Татьяне-княгине надо выезжать в свет, принимать у себя светских знакомых. Если в деревне Татьяна связана с реальным миром минимально и (применяя к Татьяне авторское словцо об Онегине) «нечувствительно», то теперь бытовая жизнь тяжела для нее, «постылой жизни мишура» ее томит. И все-таки Татьяна идет на компромисс и без видимых усилий выполняет пунктуально и безупречно все свои светские и семейные обязанности. Что дает ей силы для такого самообладания, понять нетрудно.

Татьяна осталась человеком романтического мировосприятия, ее прежний романтический мир потеснен в объеме, но не разрушен. Когда «младые грации Москвы» «в отплату лепетанья» про свои и чужие сердечные тайны требуют ответного признанья, Татьяна

…тайну сердца своего,

Заветный клад и слез и счастья,

Хранит безмолвно между тем

И им не делится ни с кем.

«Клад и слез и счастья»? Значит, счастье и в безответной любви имеется! Это — по пушкински: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». А безмятежное счастье — сыщи-ка его…

Значение потаенного клада Татьяны огромно. Устроился дорогой уголок души, где она полновластно хозяйничала, на который никто не имел права посягнуть. Там хранилась и ее девичья любовь к Онегину, и няня, и полка книг, и дикий сад, и бедное жилище. Именно этот клад давал Татьяне ту поражавшую всех окружающих внутреннюю силу и стойкость в ее безупречном светском поведении: здесь Татьяна получала целительный отдых души, зарядку энергии для утомительных практических обязанностей.

В жизни Татьяны всегда большое место принадлежало иллюзорному миру. Трудно сказать, как сложилась бы ее жизнь, если бы в деревне Онегин ответил на ее любовь: процесс обнаружения реального в идеальном не исключал бы драматически конфликтных моментов. Но жизнь сложилась иначе. Идеальное и реальное сохранились в мире Татьяны, они только изменили соотношение в пользу реального. И все-таки силу и стойкость Татьяны укреплял ее тайный идеальный мир.

Романтический мир Татьяны не только обладает светлым обаянием идеала, он обнаруживает и свою неизбежную слабость. Опыт Татьяны свидетельствует, что жизнь вторгается даже в тщательно охраняемые уголки. Обычно выпадает из поля зрения драматизм финального положения Татьяны. Между тем «минута злая» для Онегина ничуть не менее зла и для Татьяны. В самой близкой перспективе предстояли бы неизбежные и тягостные объяснения Онегина, а следом Татьяны с ее генералом. Вообще говоря, возникает дуэльная ситуация. Ей вовсе не обязательно завершаться дуэлью, но она неизбежно поколеблет внутренний мир Татьяны. Ее заповедный «заветный клад» «слез и счастья» обнаружен и раскрыт, и это неважно, что он не получит широкой огласки (ай, он же широко растиражирован в литературном произведении!), а стал достоянием только самых близких людей: тайник имел смысл только до тех пор, пока о нем не знал никто.

Татьяну мы оставляем в момент острого духовного кризиса, выход из которого предугадать нелегко. Сколь велика для Татьяны потеря ее «заветного клада»? Может быть, она сможет освоиться уже полностью на почве реального мира. Но, может быть, потеря окажется столь значительной, что подорвет ее физические и духовные силы. А может быть, Татьяна не сможет отказаться от мира иллюзий и на замену разграбленного клада устроит какой-то новый тайник? Не будем гадать, какой вариант реальнее.

А как теперь устроятся (они были весьма достойными) отношения Татьяны с мужем? Это уж полностью сфера гадания, и гадать не будем. Но отношения придется выстраивать заново; это непреложный факт. Сохранят ли они прежний достойный уровень?

Возрастного («толстого») генерала вряд ли интересовала прежняя жизнь молодой жены (равно как и ей не рассказывал о «проказах» прежних лет), он, наверное, не претендовал на пылкие чувства жены, его вполне устраивали спокойные, доброжелательные отношения. У нее нет перед ним вины, но открывшаяся тайная (нынешняя!) любовь Татьяны не может восприниматься равнодушно. Не будем гадать, зарубцуется ли (когда и как) эта сердечная рана.

Романтический мир Татьяны изображен таким обаятельным и поэтичным, что даже неловко указывать на его несостоятельность. И все-таки приходится признать: подмена реального мира воображаемым опасна; она может служить лишь временной формой жизненного компромисса, но таит в себе более или менее острую конфликтную ситуацию и чаще всего оборачивается катастрофой.

Ответ на вопрос, изменилась ли Татьяна, предпочтительнее дифференцированный. Нет, не изменилась, потому что осталась, как и была, человеком романтического склада. Романтическое мировосприятие сохраняется на всех этапах эволюции героини как доминанта. Татьяна и есть тип романтика, человека романтического сознания, мировосприятия (особый вопрос, что тип романтика дан средствами не романтического, а реалистического воспроизведения). Да, изменилась — и очень. Прежде всего, романтизм совсем ушел из ее практической жизни, оказался запрятанным в тайниках ее души. Впрочем, тайну (для всех) представляло содержание внутренней жизни Татьяны; само наличие скрытой ото всех внутренней жизни было доступно внимательному взору; оно придавало пушкинской героине известную загадочность и безусловное обаяние.

Испытание любовью

Когда для Онегина рухнула опора вольности и покоя, герой отбрасывается не на свои стартовые позиции, т. е. к жизни по установкам «науки страсти нежной»: со своим начальным образом жизни герой порвал раз и навсегда. Здесь перед нами трудность особого рода. Человеческие чувства и духовные устремления проявляются в комплексе, во взаимосвязи. Онегинская любовь изображается не сама по себе: она входит компонентом в сложную идейно-эмоциональную структуру произведения как целого и непременно взаимодействует с другими его частями. В пушкинском изображении даже интимные переживания затрагивают в героях очень важные струны, выявляют их главную человеческую сущность, да и попросту неотделимы от их более широких духовных исканий.

В первой главе показано, как разочарование героя в «науке страсти нежной» (в интимной сфере) приводит к всеобщему духовному кризису, отчуждение Онегина распространяется и на его отношения с петербургскими вольнодумцами. В «деревенских» главах Онегин отвергает любовь как счастье и находит ей замену, причем возрождается интенсивность его духовно-идеологической жизни; дольше остается травмированной, заторможенной та часть внутренней жизни, где острее было разочарование. Затем снова наступает универсальный духовный кризис периода странствия. После него быстрее оживает «отдохнувшее» чувство героя. В восьмой главе Онегин движим исключительно любовью. И все-таки важно брать не только самый факт, но и его перспективу. Истинная любовь оставляет глубокий след. Сама безнадежность чувства героя может стимулировать иные проявления жизнедеятельности. Нравственные обретения могут активизировать устремления общественные.

В личном плане Онегина ждало тяжелое испытание. Он вновь встречает Татьяну, причем в состоянии полной безнадежности, при утрате прежних жизненных ценностей. И тут его жизнь озаряет неожиданная и необыкновенная любовь: «„надменный бес“ обращается в несчастного человека…»[221].

Подлинность любви героя несомненна, в чем убеждает одно только пушкинское сравнение, что герой «как дитя» влюблен. Но этюд любви Онегина и Татьяны напрашивается для рассмотрения психологизма как существенного компонента пушкинского романа.

Письму Татьяны Пушкин воздает восторженную хвалу, а о письме Онегина не отзывается никак, просто воспроизводит его «точь-в-точь» (хотя — стихами, которые его герой писать так и не научился). Но выразительность письма Онегина не уступает выразительности письма Татьяны. Письмо Татьяны, несомненно, более книжное; оно и адресовано идеальному герою и никак не свидетельствует о проникновении в его личность, в его внутренний мир. Эту слабость почувствовал Писарев и прибег к форме (ответного) внутреннего монолога Онегина; этот прием не тактичен по отношению к пушкинской героине и не корректен в отношении к художественному тексту, но романтическую отвлеченность представлений Татьяны о своем герое он обнажил эффектно.

Оба письма начинаются одним и тем же мотивом. Татьяна: «Теперь, я знаю, в вашей воле / Меня презреньем наказать». Онегин: «Предвижу всё: вас оскорбит / Печальной тайны объясненье». Но в письме Татьяны действительно только необходимая вежливость: она пишет наугад, рассчитывая отнюдь не на презренье. Онегин — не пророк, но на сей раз не ошибается в своем предсказании; он не столько предвидит, сколько знает наперед: запоздалое признание в любви оскорбит замужнюю женщину, чья девичья любовь была им отвергнута. Не отсюда ли и перифразы, и смягчения выражений, и «некий страх резкого и прямого слова о большом чувстве», и «долгие подступы к теме»[222], которые Г. А. Гуковский относит к «непреодоленной привычке» салонного жеманства, но которые с бóльшим основанием можно объяснить трудным психологическим состоянием Онегина, заранее отчаивающегося быть понятым и пробующего скрыть замешательство в стереотипных фразах светской вежливости.

Но даже здесь, в уклончивых перифразах, речь идет о реальных событиях, пусть в робкой форме, но предпринимается попытка объяснить истинные переживания. А затем отбрасываются все условности и в полную силу звучит подлинный голос онегинского чувства. Зная Онегина по пушкинскому портрету, мы безусловно узнаем его по автопортрету.

Нет, поминутно видеть вас,

Повсюду следовать за вами,

Улыбку уст, движенье глаз

Ловить влюбленными глазами,

Внимать вам долго, понимать

Душой всё ваше совершенство,

Пред вами в муках замирать,

Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!

Онегин не предлагает Татьяне ничего конкретного: ни развестись с мужем, ни хотя бы бросить его да бежать за границу — не отсюда ли и Татьяна проявляет нерешительность? Но Онегин и не мог предлагать ничего конкретного, даже по совокупности причин. Он предается судьбе и татьяниной воле, поскольку и психологическая особенность героя в том, что его темперамент, необузданные страсти не ищут внешнего проявления. Неукротимая, безумная, испепеляющая страсть к Татьяне сжигает героя изнутри, вовсе не побуждая к активным действиям. «Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!» — таких слов мы никогда не услышали бы, допустим, от Печорина. Тут и явь противоречий влюбленного: чтобы «бледнеть и гаснуть», на это не надо испрашивать разрешения. Но письмо отражает конкретику ситуации. Это ведь первое письмо героя, первая попытка объясниться. Татьяна замужем, но Онегин не знает — она вышла или выдана замуж. Когда-то она любила Онегина; что теперь: та любовь выветрилась (по его же совету), или осталась, или частично (с надеждой восстановления) сохранилась? Только с прояснением этой ситуации возможно было как-то выстраивать дальнейшие отношения.

Онегина можно узнать и в таких его предельно несправедливых словах:

Когда б вы знали, как ужасно

Томиться жаждою любви,

Пылать — и разумом всечасно

Смирять волнение в крови…

А то Татьяна не знает, как это «ужасно». И не он ли сам внушал ей: «Учитесь властвовать собою…» — учитесь «смирять волнение в крови…» Сам злился на Татьяну за «трагинервические волнения» (хотя Татьяна на именинах все-таки «усидела за столом»), а жалуется на трудность «притворным хладом / Вооружать и речь и взор…» Что же это — своя боль, которая заслоняет чужую? Т. е. опять эгоизм, который не истребили никакие жизненные испытания?

Должно заметить, что любовь, даже самая возвышенная и благородная, не исключает эгоистического чувства. Бескорыстно и щедро отдавая себя любимому человеку, человек все-таки как минимум рассчитывает на взаимность. Был неосознанный эгоизм и в чувстве Татьяны. Ведь она (впрочем, не ошибаясь в истинности и силе своего чувства) в свое время посчитала, что благодетельствует романтизированного героя: конечно же, он не должен отказываться от такой любви, он может лишь мечтать о ней. Причем выбор Онегину предлагался вроде бы на равных условиях: принять любовь или ответить «заслуженным укором». Но за этим кроется контраст эмоций! Когда Онегин сделал выбор и предпочел именно предначертанное второе, Татьяна, умом признавая за ним это право, все-таки обиделась и оскорбилась. И это так естественно.

Но Татьяна не эгоистична по натуре. Она молча выслушивает проповедь, не делая попытки возражать или что-то объяснить, потом изнывает тайно. Онегин ведет себя иначе. Он же видит, что Татьяна не идет на возврат прежнего отношения к нему: это же прямой, хотя и безмолвный ему ответ! Но он (впрочем, тоже не ошибаясь в истинности и силе своего чувства) домогается внимания замужней женщины, пишет ей страстные посланья (по меньшей мере, три), преследует Татьяну в свете и даже после затворничества покидает ее навсегда не раньше, чем добьется исповеди. Это все-таки эгоизм как свойство онегинской натуры, от которого герою никуда не деться, хотя этот эгоизм иного рода, нежели тот, когда Онегин дразнил Ленского на глазах влюбленной Татьяны, да еще в день ее именин. Все-таки Онегин, не имея на то права, выступает с претензиями к Татьяне:

Мне дорог день, мне дорог час:

А я в напрасной скуке трачу

Судьбой отсчитанные дни.

И так уж тягостны они.

А почему, собственно, Татьяна должна эти дни скрашивать? Онегин не задается таким вопросом; очевидно, что о себе он думает куда больше, чем о Татьяне (т. е. о ее благе или хотя бы о спокойствии); в его думах вовсе не помечен муж Татьяны, как-никак родня и друг. (Но тут надо учитывать и концентрацию в романе в стихах на избранном). Однако Онегину здесь просто не хватает умения (тем более привычки) смотреть на себя, на Татьяну, на прошедшее и происходящее объективным взглядом, как бы со стороны. Он позволяет себе рассуждать субъективно: если когда-то Татьяна просила его любви, а он теперь может дать ей любовь в высшей степени самозабвенную и страстную, — может ли Татьяна воспринимать это иначе, нежели счастье, осуществление заветной мечты? При таком ходе рассуждений эгоизм не воспринимает себя: герой ведь поступает определенным образом не только потому, что ему так хочется, так нравится поступать, а и потому, что считает, что его поступок — во благо другому человеку. Контрольной мысли — а во благо ли? — здесь не возникает. Между прочим, Онегин заканчивает письмо свое буквально, как Татьяна, — смиренным вручением себя судьбе и героине, т. е. готовностью безропотно принять любой из двух вариантов выбор. И он вполне ясно читает ответ в подчеркнутой холодности Татьяны, но, как в свое время Татьяна, душой не принимает такой выбор, считает его несправедливым! И опять-таки это так естественно.

Наверное, любовь как чувство и страсть и счастлива неведением своей эгоистичности; сам по себе скептический, контролирующий вопрос — уже симптом кризиса, конфликтности любовных отношений. Вот почему не бросается в глаза эгоизм любви Онегина к Татьяне, хотя вроде бы герой ничего не требует от Татьяны — и преследует ее. Эгоизм не воспринимается потому, что Онегин не флиртует, не соблазняет, не играет, он охвачен безнадежной, всепоглощающей, предсмертной страстью, и сама ирония авторского изображения Онегина в восьмой главе равнозначна высокому лиризму.

Не было бы надобности доказывать истинность поздней любви Онегина — настолько она очевидна, — если бы тем не менее пушкинистами не высказывалось на этот счет сомнений. Сказывается восприятие Онегина как героя статичного: если он когда-то был искусен в «науке страсти нежной», то и после от нее ни на шаг (что не соответствует пушкинскому изображению).

Любовь Онегина неожиданна прежде всего для него самого. И только после того, как он убедился в своем чувстве, зазвенело натянутой струной признание — в любви огромной, охватывающей все силы души, становящейся синонимом самой жизни:

Я знаю: век уж мой измерен;

Но чтоб продлилась жизнь моя,

Я утром должен быть уверен,

Что с вами днем увижусь я…

Состояние Онегина прочитывается с полной определенностью. На каждом приеме он является у Татьяны, «ума не внемля строгим пеням». В письмах он видит «толку мало», а Татьяне пишет: «…знать, сердечное страданье / Уже пришло ему не в мочь». Он даже «заране / Писать ко прадедам готов / О скорой встрече…» Герой не внемлет ума «строгим пеням», а «пени» эти ум высказывает: Онегин видит бесплодность своих усилий, но оставить их не может, он движим безрассудной страстью. Для контраста: «наука страсти нежной» основана именно на расчете, т. е. на выкладках ума.

Выбор делается твердо: «Сомненья нет: увы! Евгений / В Татьяну как дитя влюблен…» В этом суждении сливаются голос анализирующего свои чувства героя, который, наконец, отбрасывает сомнения и приходит к решению, и голос поэта. Роль вмешательства поэта чрезвычайно значительна. Это ведь именно его сравнение — «как дитя». Такова роль мимолетной фразы: она ставит непререкаемую точку.

Существен вопрос: кого так пылко полюбил Онегин — Татьяну-реальность, княгиню, знатную светскую даму, или Татьяну-воспоминание, влюбленную в него смиренную деревенскую барышню?

Татьяна поразила Онегина глубиной произошедших в ней изменений:

Хоть он глядел нельзя прилежней,

Но и следов Татьяны прежней

Не мог Онегин обрести.

И тотчас набегает серия вопросов («Ужель та самая Татьяна…»). Так возникает загадка Татьяны, которая дразнит воображение Онегина и разжигает вспыхнувшую страсть.

Именно новая Татьяна влечет к себе Онегина:

Но мой Онегин вечер целой

Татьяной занят был одной,

Не этой девочкой несмелой,

Влюбленной, бедной и простой,

Но равнодушною княгиней,

Но неприступною богиней

Роскошной, царственной Невы.

Лишь однажды Онегину будет дано воочию увидеть прежнюю Татьяну — во время их последнего свидания:

О, кто б немых ее страданий

В сей быстрый миг не прочитал!

Кто прежней Тани, бедной Тани

Теперь в княгине б не узнал!

Но явленный облик прежней Татьяны — при последней встрече — уже никак не влияет на формирование отношения к ней со стороны героя.

Да, Онегин имеет дело только с новой Татьяной. Это не значит, что прежняя Татьяна забыта им. Именно прежний ее облик восстанавливает перед ним «пестрый фараон» воображения:

То сельский дом — и у окна

Сидит она… — и всё она!..

Прежнее не забыто, а новое манит; то и другое вместе сильнее и действеннее, чем порознь: «светская» Татьяна ближе, понятнее и дороже Онегину, с другой стороны, конфликтные отношения героя со светом добавляют очарования воспоминаниям о девочке «влюбленной, бедной и простой».

Не приходится сомневаться, что влюбленный Онегин воспринимает мир и шире, и глубже, чем раньше. Его сознанию становится доступным обаяние «тайных преданий / Сердечной, темной старины», столь важных для мира «деревенской» Татьяны. Не менее влечет его к себе обаяние безупречных светских манер знатной дамы. Послушаем Пушкина:

Как походил он на поэта,

Когда в углу сидел один,

И перед ним пылал камин,

И он мурлыкал…

По логике исследователей, говорящих о сближении миров Онегина и Татьяны на «народной» почве, Онегин должен был бы «мурлыкать» «Девицы, красавицы, / Душеньки, подруженьки…» или нечто иное в подобном жанре. У Пушкина совсем не то:

И он мурлыкал: Benedetta

Иль Idol mio и ронял

В огонь то туфлю, то журнал.

Обновленный Онегин по-прежнему выговаривает свое состояние языком итальянских арий.

Не к худшему в глазах Онегина переменилась Татьяна. Вновь повторю: сближение внутренних миров пушкинских героев взаимно.

Последнее свидание

Почему же Татьяна (любя Онегина!) не ответила на его возвышенную любовь?

Нельзя не отметить, что через сознание Пушкина проходил вариант решительного разрыва Татьяны с Онегиным. Первый вариант концовки монолога-отповеди Татьяны заканчивался резко[223]: «Подите… полно — я молчу — / Я вас и видеть не хочу!». Но такие категоричные решения не в пушкинской (альтернативной!) манере. Разрыв с героем происходит, но он смягчен признанием в сохраняющейся любви Татьяны. Не сам факт, который очевиден, нам интересен, а его психологическое объяснение.

Тем существеннее такой подход, что он завершает своеобразную триаду этапов понимания Татьяной внутреннего мира героя; предположение (в письме) — «яснее понимать» (в опустевшем кабинете Онегина) — «ей внятно всё» (на последней встрече). Кажется, третье звено цепочки понимания героиней смутившего ее покой сулит переакцентировку приемов изображения. Чего же более: бери готовенькое у автора! Если «ей внятно всё», значит, и нам будет внятно всё? Но радоваться не приходится. Уже отмечалось, что главное обозначение («внятно всё») выражено местоимением, которое лишь указывает на предмет, имя которому мы, читатели, должны дать сами (это имя существительное, если хотим добраться до сути).

Так и поступают исследователи, а в результате на вопрос, почему Татьяна отвергла любовь Онегина, ответов-предположений — на любой вкус! Из-за страха перед общественным мнением, утверждал Белинский (VII, 500). Потому что все упирается в вопрос «Как изменилася Татьяна!» — «кардинальный для понимания финала романа»[224], — полагает Г. П. Макогоненко. Здесь просто недоразумение непонимания, считает Г. А. Гуковский: в деревне Онегин не понял любви Татьяны, теперь она платит той же монетой[225]. Татьяну «оскорбляет некоторый преднамеренный расчет Онегина в запоздалом ухаживании за ней»[226], — утверждает В. И. Кулешов. Татьяна хорошо понимает Онегина, еще резче судит Г. Н. Поспелов; она видит, что герой охвачен всего лишь «любовной прихотью» и «предлагает ей слишком мало»[227]. Дело не в Татьяне, а в Онегине, который в ее глазах уже не тот герой, — точка зрения Б. С. Мейлаха[228].

Дело в самой натуре Татьяны, пишет С. М. Бонди, в ее сильно развитом чувстве долга, «которое берет у нее верх над самыми сильными ее чувствами»[229]. Недостатка в предположениях, как видим, нет. Ничего удивительного! Ведь перед нами сложнейший — при внешней скупости — образец пушкинского психологического анализа. Речь Татьяны, обращенная к Онегину, отмечает С. М. Бонди, «представляет собой в художественном отношении одну из вершин пушкинского творчества, да, пожалуй, и всей русской литературы» (с. 36).

В. С. Непомнящий утверждает категорически, в полной уверенности, что это ему «внятно всё»; но внятно ему то, что сложилось в его воображении, а на деле идет поперек пушкинского текста: «Ведь она видит, что Евгений ничего не понял в собственной своей любви, что он стоит на той же нравственной ступени, что и тогда, при их объяснении в саду… все обернулось бы очередным для нашего героя любовным приключением»; у Онегина «страсть поставлена выше совести и любви»[230]. Но в саду Онегин нимало не склонял Татьяну к любовным приключениям! А что сейчас видит Татьяна?

И на Онегина глядит

Без удивления, без гнева…

Его больной, угасший взор,

Молящий вид, немой укор,

Ей внятно всё.

Чтобы избежать произвольного толкования — не выщипывать фразы из текста, а воспринимать их в контексте. Поэт вначале дает портрет героя, очень выразительный (включая «больной, угасший взор»). За два года светской жизни Татьяна уж как-нибудь выучилась различать искреннее от поддельного. Вид Онегина исключает возможность полагать героя соблазнителем. Прикажете воспринимать это как лукавство, игру — по восстановленным обыкновениям «науки страсти нежной»? А он проходит по княжескому дому, не встречая никого, соответственно не позируя ни перед кем; только для поэта он «на мертвеца похожий». Перед Татьяной человек совсем с другими чувствами (сравнительно с деревней). Такой герой заслуживает ее любви, которая только крепнет, а не идет на убыль. Но такая любовь — не для эпизодических встреч, ей место в семье. И тут колоссально вырастает препятствие: Татьяна уже замужем, хоть и не по любви, потому что по примеру Онегина в иерархии ценностей любовь вытеснена ценностями иными.

Исповедь и отповедь Татьяны Онегину — потрясающей силы человеческий документ. Все здесь соединилось: «и пламенная страсть, и задушевность простого, искреннего чувства, и чистота и святость наивных движений благородной натуры, и резонерство, и оскорбленное самолюбие, и тщеславие добродетелью, под которой замаскирована рабская боязнь общественного мнения, и хитрые силлогизмы ума, светскою моралью парализовавшего великодушные движения сердца…» (Белинский: VII, 498). Противоречивостью чувств героини объясняется особая сложность этого документа. Есть в исповеди даже отдельные «темные», трудные для прочтения места. Чтобы понять их, нужно сочетать доверие к прямому и точному смыслу слов и конкретизацию их контекстом всего романа: здесь проверка предыдущего толкования произведения.

Самое важное в исповеди — недоумение и открытый вопрос, почему Онегин отказался от ее любви, когда она предлагалась, и домогается ее, когда обстоятельства переменились: «Что ж ныне / Меня преследуете вы? / Зачем у вас я на примете?» Вопросы настолько терпкие, что способны вызвать раздражение, желание просто разорвать отношения.

Татьяна упрекает Онегина:

А нынче! — что к моим ногам

Вас привело? какая малость!

Страдающая женщина пробует сама ответить на трудные вопросы, причем по-пушкински альтернативно. Первым приходит ответ наугад, очень естественный в устах женщины: «Я вам не нравилась…» Это чистые (и ошибочные) эмоции (контраргументы приводились).

Достается упрек герою: «Как с вашим сердцем и умом / Быть чувства мелкого рабом?» Почему же Татьяна говорит о мелком чувстве? Тут и у нас может возникнуть несколько, хотя и неравноценных, предположений.

Может быть, «чувство мелкое» — просто чужая, онегинская цитата в устах Татьяны? А для нее самой любовь — чувство не мелкое? Но — Онегин не называл любовь мелким чувством. Напротив, он (в согласии с представлением героини) говорил о блаженстве, просто считал себя для него не созданным, а Татьяне советовал полюбить снова.

Попробуем проверить и такое основание для неверия Татьяны Онегину. Она могла запомнить онегинские слова:

«Я, сколько ни любил бы вас, / Привыкнув, разлюблю тотчас…» У Татьяны гарантия в сегодняшнем подлинном чувстве Онегина; она может не верить, что оно сохранится завтра. Но думала ли об этом она в разговоре с ним? База для гипотезы — только давние слова, причем отнюдь не влюбленного героя. И хотя гипотеза возможна, ее все-таки следует отвести. В памяти Татьяны суровость Онегина, и она об этом говорит. Никакого намека на возможное непостоянство Онегина в словах Татьяны нет, поэтому опрометчиво усматривать намек за словом, тут все на чистоту. Так что о мелком чувстве сказано не в расчете на перспективу: сейчас большое чувство, а потом измельчает; так что заранее — «мелкое чувство».

Почему бы не обдумать сомнительную, но в пушкиноведении активную версию: Татьяна, теперь уже окончательно считая Онегина «коварным искусителем», не верит в серьезность его чувства. Отсюда и выражения такие строгие: «какая малость!», «чувство мелкое». А вот если бы это чувство было не мелкое, а большое, — как знать, чем ответила бы на него Татьяна. Предположение, что Татьяна считает чувство Онегина мелким, кажется, подтверждается ее предшествующими словами:

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна;

Что я богата и знатна,

Что муж в сраженьях изувечен,

Что нас за то ласкает двор?

Не потому ль, что мой позор

Теперь бы всеми был замечен,

И мог бы в обществе принесть

Вам соблазнительную честь?

А здесь конкретизация, во что может вылиться «мелкое чувство». Татьяна, разумеется, не может знать, что Онегин когда-то владел искусством «науки страсти нежной», но она видела своего кумира в роли «коварного искусителя» — в тяжкий для нее день именин. Все-таки в этом самом решительном размышлении чувствуется что-то нарочитое.

Рассудим так: Татьяна считает мелким не чувство Онегина, но любовь как чувство, какой бы огромной сама по себе она ни была. Ее рассуждения о любви Онегина как предложении ей светской интрижки, за неимением лучших аргументов, — нарочитая прозаизация и дискредитация того огромного, что их обоих наполняет, — может быть, именно для того, чтобы хоть как-нибудь подавить и в себе, и в нем переполняющее их чувство. Вот очень важное рассуждение Татьяны; оно не вполне понятное, если его брать изолированно; но оно вполне вразумительное в контексте обрисованной позиции героини:

…знайте: колкость вашей брани,

Холодный, строгий разговор,

Когда б в моей лишь было власти,

Я предпочла б обидной страсти

И этим письмам и слезам.

Иначе говоря: остался бы Онегин прежним, «деревенским» — язвительным, гордым, независимым, он больше заслуживал бы право на уважение Татьяны. На уважение. О любви опять-таки не могло быть и речи. Сохраняющаяся любовь Татьяны к Онегину — чувство заповедное, дорогой остаток ее юности; чувство только «про себя» (Белинский: VII, 497), тайник, куда нет доступа никому, Онегину в том числе. Главный аргумент на этот счет уже высказан: Татьяна приняла онегинскую позицию «вольности и покоя» взамен любви, и возвращение на прежние позиции любви = счастья для нее невозможно; настоящая онегинская любовь теперь для нее — всего лишь «обидная страсть».

«А счастье было так возможно, / Так близко!..» Счастье было возможно теоретически — и невозможно практически: развитие героев идет не синхронно, и они всегда оказываются на разных уровнях. Вначале многоопытный и гордый Онегин — и романтическая еще почти девочка Татьяна. Затем овладевшая его идеалами Татьяна — и сломленный жизнью, опустошенный Онегин, зовущий ее вспять, к прошлому, куда возврата нет.

И происходит горькое, хотя и естественное. Татьяна признается:

А мне, Онегин, пышность эта,

Постылой жизни мишура,

Мои успехи в вихре света,

Мой модный дом и вечера,

Что в них?

Чувствовать неуют в образе жизни, для иных недосягаемом и притягательном! И как с таким самочувствием соотнести формулу «вольность и покой»? Какая же тут «вольность»? Но — единой модели жизни не существует. Татьяна стремится соответствовать родовому имени Homo sapiens, она осмысливает то, что делает, и делает выбор сознательно, своей волей. Она не стремится выходить из предназначенного ей временем семейного круга.

Татьяна активна даже тогда, когда действует не по своей инициативе. Мать проявила очень большую настойчивость в замужестве дочери («Меня с слезами заклинанья / Молила мать»), но Татьяна не шлет упрека в ее адрес, винит себя: «Неосторожно, / Быть может, поступила я…» Только разве была альтернатива? Что бы значила осторожность? Ожидание, что Онегин вернется в деревню с повинной? Это означало бы стать смешной в собственных глазах.

Сбылось ли, хотя бы в основе, девичье предположение: «По сердцу я нашла бы друга…»? «По сердцу» тут не надо понимать максималистски — по любви. Вероятнее это — по приязни.

Татьяна не права, говоря об обреченности: «для бедной Тани / Все были жребии равны». Как-никак, сватали ее и в деревне, а в Москве на нее обратили внимание еще двое, но женихи явно незавидные: какой-то старик в парике и «шут печальной», даже готовивший ей элегию. Нет надобности завышать ее чувства к мужу. Уже первая ее реплика: «Кто? толстый этот генерал?» — исключает любовь. Но о приязни — и немалой — говорить вполне возможно. Князь — человек с заслугами, с воинскими ранами. Татьяна может быть благодарна ему за любовь, которая с его стороны несомненна. Ее заключительное объявление о верности мужу не формально, оно затрагивает струны души.

Благодаря случаю скромная провинциалка оказывается «богата и знатна». Это вносит колорит в ее жизнь, но не является главным. Татьяна повинуется голосу долга, установлений традиции. Замужняя, она в глазах Пушкина ни в чем не теряет обаяния идеала.

Только потому, что поступает нравственно, оберегая честь мужа даже перед искушением любовного счастья? Но так судить о Татьяне было бы слишком мелко. Нравственный поступок надо воспринимать как норму, а не как нечто исключительное; иначе понятия морали просто девальвируются. Тут дело в отношении Татьяны к тому, что и как она делает. Жить миром простых забот, соблюдать установление приличий — это широко доступно. Но и в таких рамках жаждущие удовольствий находят их, а платящие долг требуют компенсации, вознаграждения за добродетель. Татьяна являет пример самоотречения, альтруизма, она живет не для себя, а для людей, и это ее осознанный выбор, «добровольный крест». На такое способен не каждый. Вот в чем состоит величественность простоты. Вот почему Татьяна не просто поступает нравственно, но совершает нравственный подвиг.

Трудно подражать Татьяне в ее стоицизме. Хотя бы будем знать, что существует такой высокий человеческий пример, в глазах Пушкина — идеал.

Что же означает онегинская любовь в идейном движении романа? Любовь, даже не принятая, не может пройти бесследно. Она выявила и эгоизм героя, но она будит и добрые его силы, может быть, даже и что-то неожиданное для него самого.

Мировоззренческий и сердечный аспекты нам поневоле приходилось рассматривать раздельно, поочередно. Но человек-то один, и всякие страсти в нем бушуют одновременно. Все-таки попробуем взглянуть на пушкинских героев одним взглядом. И, может быть, увидим луч надежды там, где он неожидан.

Взаимная плодотворность — вот главная характерность отношений главных героев романа. Увы, накопленный опыт не позволяет реализовать упущенные возможности.

Есть разница, прямо или косвенно реализуются духовные силы. Татьяне возвышенными порывами приходится жертвовать. Она подчиняет себя простым установлениям обычаев. Хочется думать, что даже и в бытовом решении роль героя в духовном развитии Татьяны велика. Вспомним: в письме Татьяны явственно звучит сетование на появление героя, без которого «души неопытной волненья» смирить было бы много проще. Теперь все усложняется. Татьяна осуществляет то немногое, что остается на ее долю, становится «верной супругой», но привносит в это немногое все богатство духовности, разбуженной явлением героя.

«Как изменилася Татьяна!» А она сохранила в новой ситуации качества души, живучесть которых воспринимается неожиданной. И не только сохранила, но и развила, видоизменила их. Сохранить духовность на почве быта… Видимо, потери неизбежны (Татьяна понимает это: «Я лучше, кажется, была…»). Но твердость и стойкость натуры выявляет себя и в этом случае.

Татьяну можно назвать прилежной ученицей Онегина. Но она талантлива по натуре, а такой ученик не бывает копиистом. Ученик превзошел учителя.

Прежде всего Онегин не сумел утвердить вольность и покой заменой счастья в жизни. Презирая заслуживающих презренья окружающих его людей, он дразнит их — и остается зависимым от них. Татьяна не проповедует, она на деле «покойна и вольна». При этом она не бежит от людей, она в гуще света, но она независима. За свою независимость она платит страшную цену. Она идет на компромисс, поступаясь девичьими идеалами, но зато безоговорочно отвоевав возможность особого поведения и в обществе, и, вероятно, в семье.

Татьяна — не копиист, как сказано. Она не только усваивает чужие уроки, хотя даже их усваивает творчески. Она дописывает на знамени слово, которого никогда не было в лексиконе Онегина, — долг. Не будет преувеличением признать, что в этом и состоит урок, который она возвращает Онегину. Долг — широкое и необычайно созвучное «декабристскому» времени слово.

Свое письмо Татьяна закончила упованием: «мне порукой ваша честь…» Те же слова она повторит в концовке исповеди, но здесь они звучат иначе, крепче: «Я знаю: в вашем сердце есть / И гордость, и прямая честь».

Трудно выстраивать что-то на обломках несбывшегося счастья, но напутствие дорогого человека сохранить гордость может послужить необходимой опорой.

Но это уже не проблема романа, а проблема гипотетической судьбы героя.

СЮДА ЗАГЛЯДЫВАЮТ РЕДКО, А ТОЖЕ ИНТЕРЕСНОЕ

Мельканье платьев и речей

Роль эпизодических и второстепенных персонажей в романе существеннее, чем это может показаться с первого взгляда. Прежде всего, способы их художественного изображения и функции в романе чрезвычайно разнообразны. Наиболее универсальная их роль — оттенять в том или ином отношении друг друга и главных героев[231]; принцип изучения героев во взаимосвязи позволяет видеть, какими бесконечно богатыми, притом сверкающими гранями может оборачиваться пушкинский роман. Некоторые персонажи, как бы «запирающие» житейски возможные, но художественно не реализуемые боковые отводы-тупики сюжета, занимают существенное положение в сюжетостроении романа. Варьируются художественные приемы обрисовки персонажей второго плана: здесь и изображение через деталь, и развертывание биографии (Ларины, Зарецкий), и диалог (няня — Татьяна), и монолог (Анисья), и изображение через окружающие предметы (дядя Онегина).

Женихи

Отправляясь в исследование этого разнообразного и богатейшего материала, для начала сопоставим два отрывка.

Увы! невеста молодая

Своей печали неверна.

Другой увлек ее вниманье,

Другой успел ее страданье

Любовной лестью усыпить,

Улан умел ее пленить,

Улан любим ее душою…

Другой — из рассказа Лариной о старшей дочери:

Гусар Пыхтин гостил у нас;

Уж как он Танею прельщался,

Как мелким бесом рассыпался!

Я думала: пойдет авось;

Куда! и снова дело врозь.

С уланом, едва встретившись, мы тут же навсегда расстаемся. Гусар вообще проносится метеором.

Между тем эти два отрывка вступают между собою в нерасторжимую связь и взаимно высвечивают и обогащают друг друга. Прежде всего, здесь действуют две сестры, действуют совершенно по-разному и тем выявляют себя. Это тем нагляднее и эффектнее, что ситуация абсолютно одинакова. Улан анонимен, «как все уланы». Гусар поименован и припечатан маской, которая с математической точностью подтверждается посвященным ему лаконичным двустишием, но он по сути тоже анонимен, «как все гусары», как те «отпускные» гусары, которые, чуть позже по ходу романа, в Московском дворянском собрании «Спешат явиться, прогреметь, / Блеснуть, пленить и улететь»; впрочем, «наш» гусар «пыхтит» даже с более основательной целью.

При полном параллелизме отрывков, благодаря разной позиции сестер, резко контрастна эмоциональная тональность. В одном случае этакие мягкие, захлестывающие круги: другой — другой — улан — улан; увлек, успел, умел — любим… В другом случае — откровенно гротесковые тона. Конечно, нет оснований отказывать Лариной в житейском уме и наблюдательности, но, видимо, можно здесь видеть и небольшой авторский нажим: это его сарказм, его заступничество за Татьяну. К сему в скобках добавим, что бесы появляются не только в сновидениях Татьяны. В серии суждений об Онегине проходит и такое: «Сей ангел, сей надменный бес». Но «надменный бес» — куда ни шло, а «мелким бесом» — убийственно.

Коль скоро речь зашла об уездных претендентах на руку Татьяны, посмотрим список, который замыкает гусар Пыхтин, полностью:

«Не влюблена ль она?» — В кого же?

Буянов сватался: отказ.

Ивану Петушкову — тоже.

Знакомые лица! «Двоюродный брат» поэта, лишенный в «Онегине» какой-либо авторской характеристики, поскольку заимствован из известного читателю произведения, тем не менее выполняет в романе важные функции. Во-первых, он нужен поэту как указание на определенную литературную традицию и преемственность; как персонаж пушкинского романа Буянов «утепляет», оживляет, «персонифицирует» грандиозный литературный фон «Онегина». Во-вторых, в силу агрессивности и предприимчивости натуры он несет существенную сюжетную нагрузку. На страницах романа фамилия Буянова упомянута пятикратно. Особую активность сей герой проявляет на балу. Здесь он сумел «умчать» тяжелую Пустякову (не девицу, а «дородную супругу г-на Пустяка»[232], замечает В. В. Набоков). Далее такой эпизод:

Буянов, братец мой задорный,

К герою нашему подвел

Татьяну с Ольгою…

Именно он оказался мелким исполнителем в большой игре, которая задумана не им.

Появление этого имени в списке женихов Татьяны ничем не мотивируется; видимо, это просто рак на абсолютном уездном безрыбье.

Иван Петушков… Он Иван, оказывается. Мы-то его запомнили без имени: уездный франтик Петушков. Впрочем, знавали и с именем, только чужим, и это было комично, потому что «не по Сеньке шапка»: «Парис окружных городков…» А он, оказывается, Иван, с человеческим (для Лариной) именем, и к Татьяне сватается, только тоже, как Буянов, неизвестно — зачем.

Между тем и сюжетная роль Петушкова тоже немаловажна.

Обрадован музыки громом,

Оставя чашку чаю с ромом,

Парис окружных городков,

Подходит к Ольге Петушков,

К Татьяне Ленский…

И все чинно, все благопристойно: «бал блестит во всей красе»! Но стоит лишь Онегину выбрать на танец Ольгу — и все переменится: «Ленский мой / Всё видел: вспыхнул, сам не свой…»

Писарев, как известно, не увидел логики в поведении Ленского: «Что Онегин наклонялся к Ольге и шептал ей что-то, в этом, кажется, нет ничего преступного… В двадцатых годах комплименты были еще в полном ходу, и дамы были еще так наивны, что находили их лестными и приятными. Стало быть, ни Онегин, ни Ольга не позволили себе решительно ничего такого, что выходило бы из уровня принятых обычаев»[233].

Как раз прецедент с Петушковым и показывает, что «трагедия» произошла не «по поводу котильона» (Писарев). Есть все основания предполагать «танцевальный флирт» Петушкова с Ольгой (иначе какой франтик, тем более Парис), но именно такой, который не выходил «из уровня принятых обычаев». И Ленский на него никак не реагирует: он не фанатичный ревнивец. Поступок же Онегина вызывает в нем бурю возмущения. Почему?

Первое. Ленский, видимо, просто не считает Петушкова сколько-либо серьезным соперником. Онегин — соперник, и опасный.

Второе. Ухаживание Петушкова, если оно было, не выступало демонстративным. У Онегина же было рассчитанное наперед недоброе намерение дразнить друга. Ленский не ошибается насчет вызывающего характера поступка (хотя и неверно воспринимает его подтекст), и обижается всерьез, и не прощает.

Третье: репутация. Это тема чрезвычайной важности в романе. Ее разновидность — сквозной линией проходящее в авторских размышлениях возмущение клеветой. На страницах романа предоставляется возможность видеть, как у Онегина складывается репутация «фармазона». Впрочем, у Петушкова тоже своя репутация: уездный франтик, Парис окружных городков — невысокая и, поверим поэту, вполне заслуженная репутация. Ленский, амнистировав при последнем свидании Ольгу, к Онегину непримирим, именуя его «развратителем». Что это — умозаключение над поведением Онегина на балу? Конечно, однако не только. Татьяна, видевшая Онегина лишь один раз, пишет ему: «Кто ты, мой ангел ли хранитель / Или коварный искуситель…» А с Ленским Онегин частенько говаривал про «страсти». Поэт повествует об этом общо; но как знать, может, Онегин сам причастен к тому, что в сознании Ленского дремало, а после случая на балу вспыхнуло представление об Онегине как о соблазнителе; человек иной раз сам творит свою репутацию, хотя чаще она складывается трудно уловимыми путями вопреки субъективным намерениям человека.

Но и это еще не все. Онегин воспринимается не только в контрасте Петушкову и компании. Растанцевавшийся Онегин сам встает в один ряд с другими партнерами, нарушая свое правило сторониться этих людей, и воспринимается теперь на их фоне. Вспомним: перед нами уже вторая ссора приятелей. В первый раз на бесцеремонный выпад Онегина (тоже-таки против Ольги) Ленский обижается, но реагирует сдержанно, просто остаток пути молчит. Здесь важно, что ссора произошла один на один: Онегин сохраняет обаяние своей незаурядной личности, ему позволяется нечто большее, чем остальным. В сцене на балу Онегин, конечно, не подобен Петушкову, но рядом с ним он хотя бы в некоторой степени уподобляется ему. Можно предполагать, что Петушков вызывает стихийное, неосознанное раздражение Ленского, и тогда понятно, что на Онегина, вставшего в ряд с Петушковым и другими, обрушивается многократно усиленное негодование. Если с Петушкова вовсе нет спроса, то с Онегина теперь особый спрос. Такова цена нарушения Онегиным нравственного правила, зафиксированного пословицей: «Не трись подле сажи: сам замараешься».

Разумеется, то, что здесь дано тоном несуетного размышления, не могло в столь определенной форме проходить через сознание Ленского. Герой «вспыхнул, сам не свой», он действует интуитивно, по влечению чувства. Но не осознанное героем в процессе действия может быть нами осмыслено в ходе последующего анализа: импульсивные порывы возникают ведь тоже на каком-то фундаменте…

Вот на какие размышления наталкивает совсем маленький, почти незаметный эпизод, что в танцевальный зал Ольга шествовала с Петушковым, а Ленский — с Татьяной. Вот на чем основан вывод, что роль эпизодических персонажей даже и в чисто сюжетном плане существенна. И вот какими психологическими нюансами может обрастать всего лишь беглое сообщение, но сделанное в повествовании в стихах.

Вещи — зеркало хозяина

«Мой дядя самых честных правил…» — самое первое представление романа. Однако «натурой» мы его не видим: это «дань готовая земле». «Натурой» он и не нужен: у него сколько угодно копий. Но он, уже неживой при встрече с ним, живет в неживых предметах, которые его окружали. Для романа вообще важен принцип зеркального отражения хозяина в его вещах. Здесь этот принцип тем эффектнее, что повторен дважды, т. е. ритмичен; возникает система зеркал: кабинет — дядя, Онегин — кабинет; дядя — Онегин через посредство их кабинетов.

Есть известная парадоксальность в этих двух отрывках: они даны глазами двух разных героев, Онегина и Татьяны, в обоих случаях — новичков в этих стенах, но возникает такая повторяемость в деталях, которая выдает присутствие общего третьего лица, именно автора. Иначе говоря, здесь заметна, если всматриваться, известная художественная заданность. Но вместе с тем — и это главное — сохранены полная естественность и глубокое проникновение в мир героя, который воспринимает картину. Татьяна, например, обращает внимание на такие детали, которые никак не являются индивидуальной принадлежностью дома Онегина: «И вид в окно сквозь сумрак лунный, / И этот бледный полусвет…» Здесь не столько картина, сколько «самовыявление» Татьяны.

Повторяемость же деталей (идущая от автора) необыкновенно красноречива. Она вырастает в общую оценку: «во вкусе умной старины» — «в келье модной». Она переходит в подчеркнуто контрастные ряды: «Царей портреты на стенах» — «И лорда Байрона портрет» в сочетании со статуэткой Наполеона; «календарь осьмого года» — «груда книг»; «стол» («пустая» деталь в общем списке) — «стол с померкшею лампадой» («утепленная» деталь). Не менее существенны ряды неповторяющихся деталей: «тетрадь расхода», «наливок целый строй», «кувшины с яблочной водой» — «кий на бильярде», «манежный хлыстик».

И все обобщает эмоциональная атмосфера: откровенно ироничная («во вкусе умной старины», «всё это ныне обветшало») — и участливая («взором умиленным», «всё душу томную живит»).

Ключница и няня

В связи с двукратным описанием унаследованной онегинской усадьбы дважды же (сначала через описание, затем непосредственно) в повествование входит ключница имения, Анисья. Анисью надо слушать: она вся раскрывается в своей бесхитростной речи:

«А вот камин;

Здесь барин сиживал один.

Здесь с ним обедывал зимою

Покойный Ленский, наш сосед.

Сюда пожалуйте, за мною.

Вот это барский кабинет;

Здесь почивал он, кофей кушал,

Приказчика доклады слушал

И книжку поутру читал…

И старый барин здесь живал;

Со мной, бывало, в воскресенье,

Здесь под окном, надев очки,

Играть изволил в дурачки.

Дай бог душе его спасенье,

А косточкам его покой

В могиле, в мать-земле сырой!»

Этот рассказ, щедро уснащенный формами вежливой почтительности (барин, старый барин, барский кабинет; почивал, кушал, изволил), довольно отчетливо распадается на две половины, причем первая не выходит за пределы холодной вежливости, другая же явно утеплена личным участием. Но если встать на позицию Анисьи, то надо признать, что истинным демократом был… старый барин. Ну как же: с Анисьей у Онегина взаимное отчуждение, «с ним» обедывал покойный Ленский; зато старый барин «со мной… играть изволил в дурачки» — и это помнится с благодарностью. А Онегин не удостаивал ее таким вниманием! Идиллическое воспоминание ключницы о старом барине не разрушает начальное авторское замечание, что тот «лет сорок с ключницей бранился»: не бранил, а бранил-ся, т. е. и себя бранить позволял. «Ненародному» Онегину здесь явно в чужом пиру похмелье[234].

Анисья никак не поясняет Татьяну: они случайно встретились и скоро разошлись; кстати, при последующих посещениях Татьяной онегинской усадьбы Анисью ни саму по себе, ни рядом с Татьяной поэт больше не показывает. Анисья — связующее звено между двумя владельцами усадьбы и поясняет именно их, притом обоих. Но не только возрастом, но и всей сутью она «родня» старому барину. Здесь своего рода «гармония» старых крепостнических отношений: ворчливость, но и снисходительно-покровительственное внимание, с одной стороны, ограниченная известными пределами «вольность» в обращении с барином и безусловная преданность — с другой. При этом как бы ни расходились их уровни сознания, они оказываются на редкость совместимыми.

Онегин же не вписывается в традиционные отношения. Единственное, что мог сделать Онегин для своих мужиков, он и сделал: ослабил гнет крепостной повинности. Тем не менее он, заменивший портреты царей на стенах портретом лорда Байрона, живущий полностью в сфере духовных запросов, действительно чужой среди своего же народа. Духовные интересы Онегина и его дворовых даже не пересекаются.

Если Анисья поясняет старого и молодого хозяев, то Татьяну поясняет, конечно, няня. Между тем отношения Татьяна — няня надо поставить в один ряд с отношениями онегинский дядя — Анисья, отметив при этом существенные отличия: другой их уровень, бóльшую сердечность и человечность; тем не менее это количественные отличия, не разрушающие сам тип отношений барин — слуга, пусть это добрая барышня и исполняющая свой долг не за страх, а за совесть служанка[235].

Подобный тип отношений Пушкин сохраняет даже и социально в более острых произведениях — в «Дубровском»[236] и частично (Гринев — Савельич) в «Капитанской дочке».

В диалоге няни и Татьяны слышатся не два, а четыре голоса.

Няня: «Что, Таня, что с тобой?»; «И полно, Таня!»; «Дитя мое, ты нездорова»; «Дитя мое, господь с тобою!»; «Сердечный друг, ты нездорова»; «Пора, дитя мое, вставай: / Да ты, красавица, готова! / О пташка ранняя моя!»; «Да, слава богу, ты здорова!»; «Изволь, родная…»; «Мой друг, вот бог тебе порука»; «Кому же, милая моя?»; «Сердечный друг, уж я стара…»

Она же: «Прикажи»; «Я нынче стала бестолкова»; «Бывало, слово барской воли…»; «Не гневайся, душа моя…».

Татьяна: «Ах, няня, няня, я тоскую, Мне тошно, милая моя»; «Я… знаешь, няня… влюблена»; «Прости»; «Ах! няня, сделай одолженье»; «Ах! не откажи».

Она же: «Оставь меня: я влюблена»; «Дай, няня, мне перо, бумагу, / Да стол подвинь»; «да велеть ему»; «Как недогадлива ты, няня!»; «Что нужды мне в твоем уме?»

Признаем справедливым мнение Б. С. Мейлаха: «…Не следует, подобно славянофилам, снижать образ Татьяны до уровня Филипьевны… Татьяна, доверив няне свое новое чувство, не может найти с ней общего языка, няня ее не понимает»[237]. Далее исследователь продолжает: «Свойственная Пушкину реалистическая трезвость описаний не позволила уничтожить различия, которые сказывались даже в столь близких, родственных отношениях между Татьяной и Филипьевной» (с. 593–594). Отметив барскую интонацию в речи Татьяны, Б. С. Мейлах заключает: «Такие оттенки отношений между Татьяной и Филипьевной не принято замечать, вероятно из опасений тем самым как-то снизить образ Татьяны (хотя они свидетельствуют лишь о том, что даже самый положительный герой является сыном своего времени и не властен из него вырваться). Но Пушкин, будучи верным действительности во всем, не забывал мимоходом отметить как это, так и то, что у Татьяны „изнеженные пальцы“, что она свое письмо „писала по-французски“ и искала соответствий своим мечтам в романах Ричардсона, Руссо и m-m де Сталь» (с. 594).

Примеры, удостоверяющие принадлежность Татьяны к своему (т. е. дворянскому) классу, можно умножить. Н. Л. Бродский видит «помещичью подкладку»[238] не только в эгоистических репликах Татьяны в беседе с няней, но и в такой детали:

Докучны ей

И звуки ласковых речей,

И взор заботливой прислуги.

Татьяна вообще с детства сторонится всех — родных и дворовых. Кстати, когда героиня узнает печальную для нее новость о поездке в Москву, она спешит беседовать со своими рощами и лугами, но поэт не показывает ее беседующей с няней, не выделяет няню среди «челяди» у ворот, прощающейся с барами. И надо заключить, что исповедь, свидетелями которой мы были, не входила у Татьяны в систему…

Няню в «деревенских» главах мы встречаем еще вот по какому поводу: «Татьяна, по совету няни / Сбираясь ночью ворожить…» Татьяна сама по себе суеверна, и ее суеверия поддерживаются. Надо вообще осторожно отнестись к утверждению о близости Татьяны к народу, хотя бы по той причине, что если героиня, просвещенная дворянка, черпает у неграмотного народа его суеверия и предрассудки, то можно усомниться в пользе такой близости.

Но не будем торопиться переселять Татьяну из ее комнаты в девичью. Не будем уравнивать ее с няней. Да, за отсутствием подруг няня становится ее поверенной, самым близким ей человеком. Эти отношения выходят за среднюю «норму» отношений помещиков с крепостными, но не пересекают их пределы. «Романтически настроенная барышня, какой рисуется Татьяна в третьей главе, и няня — немолодая крепостная женщина — говорят на разных языках и, употребляя одни и те же слова, вкладывают в них принципиально различное содержание»[239], — пишет Ю. М. Лотман, приведя пример, как Татьяна и няня по-разному понимают слово «любовь». И, напротив, добавлю, одно и то же состояние Татьяны на языке одной именуется «влюблена», а на языке другой зовется «нездорова». Само удостаивание няни разговора, а потом исповеди эгоистично и требует настраивания в тот же лад, что практически невозможно из-за уровня культур.

Разве Татьяна сама не понимает этой ситуации? Почему же она при всем том исповедуется перед няней, а не перед «наперсницей» Ольгой? Ставя эти вопросы, давайте отдадим отчет в том, что социальные барьеры между Татьяной и няней, причиняя и определенные неудобства, обладают, в положении Татьяны, и немалыми достоинствами. Посвятить в сердечную тайну равную по положению сестру — значит быть от нее в определенной зависимости: отвечать на расспросы, посвящать в дальнейшее развитие «романа». Согласимся: для Татьяны это совершенно невозможно. В такой ситуации няня самый удобный человек, перед которым Татьяна хозяйка по положению и хозяйка положения. Накипело на сердце у Татьяны — она открыла душу няне, воспользовалась ее услугой. Но это признание ничем не связывает Татьяну в дальнейшем: без барской инициативы няня не осмелится задавать вопросы.

К этому приходится добавить, что у няни и не возникало желания расспрашивать воспитанницу. Состояние Татьяны она не понимает, определяет его как болезнь и добрым своим сердцем надеется, что болезнь пройдет. Видимо, так няня и оценила дальнейшее: поскольку ее «дитя» перестало говорить непонятные слова — значит поправилось. Пушкин прямо уточняет: о страсти Татьяны «Одна бы няня знать могла, / Да недогадлива была».

Степень взаимопонимания между Татьяной и няней нет никаких оснований преувеличивать. Соответственно нет оснований преувеличивать степень влияния няни на Татьяну.

Но тут возникает новое и весьма существенное обстоятельство. Если Анисья вряд ли занимает в романе собственное положение, акцентируя колорит в общей картине, то образ Филипьевны не сводим к служебной функции. Он в значительной степени поясняет Татьяну (и это важно), но и без Татьяны несет важные сведения, не заменимые ничем другим. Что без Татьяны — это обозначено специально: «Да ты не слушаешь меня…» (хотя няня начинает рассказывать для Татьяны и по ее просьбе). Татьяна не слушает, а читатель выслушивает рассказ удивительный; благодаря ему роман обрел эпизод уникальный; история замужества няни — ярчайший штрих в изображении крепостнического произвола.

— И полно, Таня! В эти лета

Мы не слыхали про любовь;

А то бы согнала со света

Меня покойница свекровь. —

«Да как же ты венчалась, няня?»

— Так, видно, бог велел. Мой Ваня

Моложе был меня, мой свет,

А было мне тринадцать лет.

Недели две ходила сваха

К моей родне, и наконец

Благословил меня отец.

Я горько плакала со страха,

Мне с плачем косу расплели

Да с пеньем в церковь повели.

Все-таки надо признать, что в добром и сердечном отношении пушкинской героини к старой женщине-крестьянке, ее няне, лишь доля той подлинной, глубокой, лишенного всякого эгоизма умной любви, которую питал сам поэт к «оригиналу» няни Татьяны. Эта любовь и помогла поэту создать образ истинно поэтический, во всем достоверный.

В печатный текст не вошло авторское примечание, которое тем не менее обрело законную широкую известность: «Кто-то спрашивал у старухи: по страсти ли, бабушка, вышла ты замуж. — По страсти, родимый, отвечала она. — Приказчик и староста обещались меня до полусмерти прибить. В старину свадьбы как суды обыкновенно были пристрастны». Этот трагикомический диалог давался в параллель диалогу текста: «Была ты влюблена тогда?» — «Мы не слыхали про любовь». «Сырой» материал действительности дополнял и усиливал художественное обобщение.

Судьба Филипьевны развернута поэтом как лаконичная и неполная, но биография.

Персонаж одного эпизода

В шестой главе нас ожидает «новое лицо» — Ленскому необходим секундант. Пожалуйста: Зарецкий, готовенький, «профессионал», да еще и провокатор по совместительству. Однако Пушкин развертывает портрет на пять строф, добавляя и позже к начальному изображению выразительные штрихи. В системе второстепенных персонажей Зарецкий вполне может быть определен как персонаж одного эпизода, потому что представлен отдельно; тем не менее Пушкин уделяет ему больше внимания, чем проходному.

Накладки, объясняемые неподготовленностью введения в повествование «нового лица», неизбежны. Понадобилось, чтобы Онегин не был удивлен визиту гостя, — поэт добавляет анахорету знакомца, с которым «он с удовольствием (!), бывало, / Видался…»

Он был не глуп; и мой Евгений,

Не уважая сердца в нем,

Любил и дух его суждений,

И здравый толк о том, о сем.

Примеры «здравого толка» мы находим в романе: на мельнице «механик деревенский, / Зарецкий жернов осуждал». Любил «дух его суждений» — это наивысшая похвала Зарецкому, но и ничем не подтвержденная. Зато «не уважая сердца в нем» тут же подтверждается:

Тот после первого привета,

Прервав начатый разговор,

Онегину, осклабя взор,

Вручил записку от поэта.

И следом:

Зарецкий встал без объяснений;

Остаться доле не хотел,

Имея дома много дел,

И тотчас вышел…

Все поведение Зарецкого подтверждает в нем отсутствие «сердца». А «занятость» персонажа помечена устойчивой формулой. Мы уже читали про онегинского дядю: «Старик, имея много дел, / В иные книги не глядел»; цена подобным занятиям известная. Да и гости на его поминках хороши: «…важно разошлись, / Как будто делом занялись».

Роль Зарецкого в сюжетном движении романа весьма велика. Будь другой на его месте, Онегин, получив «приятный, благородный / Короткий вызов, иль картель», мог бы вести себя иначе. Перед Зарецким иначе невозможно.

К тому ж — он мыслит — в это дело

Вмешался старый дуэлист;

Он зол, он сплетник, он речист…

Конечно, быть должно презренье

Ценой его забавных слов,

Но шепот, хохотня глупцов…

Вновь — репутация? Откуда это — дуэлист, зол, сплетник, речист… Нет, тут не репутация, а просто обнажение сути, прикрытой внешним камуфляжем; мы можем оценить горечь иронии поэта: «Так исправляется наш век!» Вот для чего понадобился Зарецкий не просто как эпизодический персонаж (вроде француза Гильо), а как «новое лицо» — для эпизода, но с развернутой биографией.

Понятно, почему Зарецкий не мог быть представлен прежде, чем понадобился: уж слишком одиозно его хобби. И насколько беспечен Онегин: ведь не догадался сразу о цели его появления!

Психологический облик Зарецкого нарисован выпукло и четко. Однако, по пушкинскому обыкновению, психологических деталей немного, они требуют точного истолкования.

Вначале посмотрим на него в его главном «профессиональном» деле. Здесь он представлен вначале перечислением его обыкновений в авторском изложении. Оксюморонный ряд VI и начала VII строфы подчеркнут союзом присоединения или равноправного выбора: и — иль — иль — и — иль — и. Между тем соединяемые действия отнюдь не однородны и не равноправны: смолчать — повздорить — друзей поссорить — на барьер поставить — помириться заставить — позавтракать — тайно обесславить. По идее дуэли устраивались во имя защиты чести. Здесь в широкий перечень многое вместилось, только заботы о чести и близко нет. Поэт пробует похвалить привычки персонажа:

Любил методу он из чувства,

И человека растянуть

Он позволял — не как-нибудь,

Но в строгих правилах искусства,

По всем преданьям старины

(Что похвалить мы в нем должны).

Вот только всякая похвала Зарецкому у Пушкина непременно иронична. Хорошенькая преамбула к описанию его практических действий! Никакие оправдательные замечания не отменяют сдержанности и неприятия.

В пушкиноведении отмечался существенный факт, что «Зарецкий несет вместе с Онегиным равную долю в дуэльном убийстве»[240]. О прямой вине секунданта в гибели Ленского пишет Ю. М. Лотман: «…Зарецкий вел себя не только не как сторонник строгих правил искусства дуэли, а как лицо, заинтересованное в максимально скандальном и шумном — что применительно к дуэли означало кровавом — исходе»[241]. Однако психологическая мотивировка здесь дана, на мой взгляд, неверно. Зарецкий нарушает собственное обыкновение — противников помириться заставить, дабы «после тайно обесславить». Онегин, крупно опоздав к месту дуэли и привезя слугу в качестве секунданта, провоцировал, отмечает Ю. М. Лотман, отмену дуэли, но тем самым давал наилучший повод Зарецкому обесславить его. Почему же Зарецкий не воспользовался такой удобной ситуацией? Между тем кровавый исход дуэли не произвел ни малейшего скандала или шума. Репутация Онегина в «общественном мнении» нисколько не пострадала; Ю. М. Лотман сам отмечает, что «бреттерские легенды, формировавшие общественное мнение, поэтизировали убийцу, а не убитого» (с. 102). Поведению Зарецкого надо найти другое обоснование.

Приведя в качестве секунданта слугу-француза, — в пику Зарецкому, в дуэлях «классику и педанту», — Онегин нарушает правила дуэли демонстративно. Увы, язвительные выпады героя против Зарецкого — только лишь жалкая попытка Онегина сделать хорошую мину в плохой игре, которая все-таки развертывается по сценарию Зарецкого. Его расплата и не заставляет себя ждать.

Конечно же, поведением Онегина «классик и педант» чувствительно оскорблен, что и помечается поэтом: «Зарецкий губу закусил». Но ведет он себя отнюдь не как человек чести. Он отказывается от соблазна позлословить насчет Онегина, но, пуская в ход только привычку «расчетливо смолчать», дает волю мстительному чувству. За свою дерзость Онегину теперь неминуемо приходится платить кровью — собственной или друга. Зарецкий может быть удовлетворен в том и в другом случае: во втором, который и выпал, опыта Зарецкого достаточно, чтобы предположить (и ошибки не вышло), что невольного убийцу, отнюдь (в деревенской жизни) не бретера, будет тяжко мучить совесть.

Может статься, Зарецкий не заглядывал так далеко. Возможно, он выбирал из двух: по своей привычке помирить соперников и «тайно обесславить» Онегина, сплетничая за его спиной, — или просто заставить его рисковать жизнью. Заметим: для Онегина чувствительнее первое, т. е. вопросы чести. Зарецкий как мелкий человек предпочел наказать Онегина переживаниями у барьера.

Остается фактом, что неприязнь Онегина к Зарецкому дорого обошлась обоим противникам. Она помешала ему подумать о судьбе юноши. Единственное, что может позволить себе Онегин, это демонстративно нарушить правила дуэли, приведя в качестве секунданта слугу француза, в пику Зарецкому, в дуэлях «классику и педанту». Впрочем, Онегин (с тонкой помощью Пушкина) идет и на прямой выпад против Зарецкого:

«…Я не предвижу возражений

На представление мое:

Хоть человек он неизвестный,

Но уж конечно малый честный».

«Малый честный» поразительно напоминает авторское «даже честный человек»; сочтем это «случайным» совпадением реплик автора и героя — как-никак они друзья. А все-таки хоть и несколько подстроенным образом, «честному человеку» Зарецкому отрекомендован отнюдь не образцовый в вопросах чести слуга; «честный малый», покончив с «важным договором», предпочитает укрыться «за ближний пень».

Зарецкого преследует издевка изнутри. Прием комического эффекта — оксюморонный ряд несовместимых эпитетов. «Добрый и простой / Отец семейства…» — это звучит серьезно и веско. Но добавляется еще один эпитет: «Отец семейства — холостой», и весь ряд рушится: простота, на поверку, хуже воровства. Тот же оксюморонный ряд непосредственно продолжен: «надежный друг» — «помещик мирный» — «честный человек» — как тут не поверить в исправление века и героя! Но маленькое добавление «даже честный человек» вновь опрокидывает эти определения.

А каких это «учит азбуке детей» «отец семейства холостой»? Угадывание не требуется. Это как у Гоголя в повести о ссоре двух Иванов: «Детей у него не было. У Гапки есть дети и бегают часто по двору. Иван Иванович всегда дает каждому из них по бублику, или по кусочку дыни, или грушу». Персонаж Пушкина для отпрысков уделяет внимание пище духовной. Он и прямо назван отцом семейства — холостым.

А тут, пожалуй, возникает ситуация, где мы, читатели, можем придумать мотивировку, почему Зарецкого не было на именинах Татьяны: его репутация, логично предположить, побуждала Лариных, где подрастали две невесты, сторониться недальнего соседа. Для сравнения: подобные «подвиги» не ослабляли могущество Троекурова, но там тон задавали богатство и властолюбие хозяина.

Композиционное построение портрета Зарецкого идет от суммарной общей характеристики к ее расчленению и хронологической инверсии, с возвращением к описаниям оставленных «деяний» героя. Две строфы начинаются одинаково — «Бывало…»; былое, вопреки утверждению об «исправлении» героя, становится определяющим моментом характеристики Зарецкого. При этом оксюморонные сочетания остаются опорными и здесь: «в сраженье» — «отличился» — «смело»… «в грязь» «свалясь», «как зюзя пьяный». И вновь бурлескное обращение к античному имени: «новейший Регул» (ср. «Парис окружных городков»).

Композиционно портрет Зарецкого замкнут на кольцо, начинаясь суммарным представлением героя по типу временной организация «некогда» — «теперь», он и в детализации своей совершает тот же ход: «бывало» — «Sed alia tempora!» (но времена иные). К сказанному поэт возвращается буквально:

Как я сказал, Зарецкий мой,

Под сень черемух и акаций

От бурь укрывшись наконец,

Живет, как истинный мудрец,

Капусту садит, как Гораций,

Разводит уток и гусей

И учит азбуке детей.

На первый взгляд, ироничность итогового описания концентрируется лишь на бытовой заземленности персонажа. Но нет; вероятно, следует придать значение параллелизму двух сравнений: «Живет, как истинный мудрец, / Капусту садит, как Гораций…». (К слову, античные сравнения преследуют Зарецкого: то Регул, теперь Гораций). Отчего это «истинный мудрец» анонимен, а будничное бытовое занятие воскрешает великую тень? Отчего великое сводится до будничного? И нет ли в этом прямой пошлости той «истинной» мудрости, которую исповедует Зарецкий?

«Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чёрт с ними! слава богу, что потеряны… Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением… Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе» (Х, 148), — так писал Пушкин Вяземскому (1825).

Воздержимся от прямых и слишком жестких аналогий, но письмо к другу и этюд о Зарецком пишет один человек, и единство его убеждений (при разной форме их выражения) здесь несомненно.

Всякая ирония при упоминании Зарецкого исчезает лишь однажды, когда совершилась трагедия:

Зарецкий бережно кладет

На сани труп оледенелый;

Домой везет он страшный клад.

«Оригинал» Зарецкого — Федор Толстой-Американец, полагает Н. Л. Бродский[242]. «Некоторые любители прототипов неправильно усматривают в этом образе пародию на Федора Толстого…»[243] — возражает В. В. Набоков, однако чуть позже он и сам готов в характеристике Зарецкого слышать «слабое эхо того, что наш поэт намеревался, но не высказал в адрес Федора Толстого…» (с. 562).

Вопрос о том, был ли Ф. Толстой прототипом Зарецкого, оставим на любителя, а вот сравнение характеристики Зарецкого с реальными поэтическими выпадами Пушкина против Толстого, которые содержатся в эпиграмме и в послании Чаадаеву 1821 года, предстает полезным. И там и здесь человек и персонаж рассматриваются в движении «к лучшему». Человек: «развратом изумил четыре части света» — «загладил свой позор» — «стал картежный вор». Персонаж:

Зарецкий, некогда буян,

Картежной шайки атаман,

Глава повес, трибун трактирный,

Теперь же добрый и простой

Отец семейства холостой,

Надежный друг, помещик мирный

И даже честный человек:

Так исправляется наш век!

Персонаж, несомненно, мельче «оригинала»: этот начинает тем, чем тот кончает («стал картежный вор» — «некогда буян, / Картежной шайки атаман»). Однако и в том и другом случае движение «к лучшему» относительно, снимается иронией. Характеристика Зарецкого (в отличие от пушкинских эпиграмм на Толстого) лишена однородности.

В скобках замечу, что характер включения Зарецкого в сюжетное повествование подтверждает отсутствие у Пушкина подробного предварительного плана романа. Сама дуэльная история сделалась необходимой отнюдь не сразу, без нее не было нужды в Зарецком. (В черновике четвертой главы Ларина уже обсуждала с соседями возможность поездки с Татьяной в Москву на ярмарку невест).

Велик авторитет пушкинского слова: понадобилось поэту «новое лицо» — он вводит его, а мы принимаем на веру все мотивировки, не вникая в то, что в них есть оттенок декларативности. Знаки дружелюбия со стороны Онегина к Зарецкому неорганичны. Они понадобились сюжетно как объяснение, что Онегин не смутился визитом соседа. Но рисовать сразу знакомцем анахорета устроителя дуэлей было совершенно невозможно, поскольку афишировало бы важный сюжетный эпизод. Вот почему Зарецкого уместно назвать персонажем одного эпизода — притом, что в его образе много разнообразных тонов.

Однако любопытно: «положительные» штрихи остаются декларативными: заявка на многообразие души персонажа оказалась чрезмерной, излишней и органично не реализованной. Нечему реализовываться! Что-то где-то было, но ведь в своем имении живет «механик деревенский», «помещик мирный», мудрец, рассадник просвещенья и капустной рассады. Тем не менее слушать его «здравый толк о том, о сем» не возникает желания. Ради одного эпизода персонаж придуман, на нем этот эпизод и держится. За его пределами персонаж любопытен сам по себе, но с сюжетными ситуациями романа более не связан.

В системе образов романа место Зарецкого строго определено. Если «Онегин» — от Онеги и «Ленский» — от Лены, то «Зарецкий» — человек с другого (безымянного!) берега. Он мелок рядом с ними, но тем страшнее и опаснее. Он активная пружина разыгрывающейся трагедии; его торжествующая посредственность и пошлость оказывается сильнее голоса совести, истинного благородства.

Ларины

Из второстепенных персонажей романа обстоятельнее всего разработаны образы старших Лариных, уже потому, что в этой семье развертываются многие события романа, но благодаря этому становится конкретнее и рельефнее общий фон романа.

Ларины вводятся в повествование с изумительной пластичностью, легко и непринужденно. Вторая глава в итоговом плане романа, составленном Пушкиным в Болдине, носит название «Поэт». Она и в самом деле развертывается как портрет Ленского. Но Ленский влюблен: «Чуть отрок, Ольгою плененный…» Так в повествование входит Ольга. Но ее портрет, который было взялся набрасывать автор, ему не интересен: «Позвольте мне, читатель мой, / Заняться старшею сестрой».

От детей повествование переходит к родителям. Отметим разнообразие приемов. Если представление детей начинается с имен (а выбор имени Татьяны даже специально мотивируется), то родители долгое время остаются анонимны: отец ее — он — жена ж его — она — девицу — разумный муж — она — муж — они. Отец семейства так и проходит свой жизненный цикл в повествовании безымянным: имя сохраняет лишь надгробный памятник:

Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,

Господний раб и бригадир,

Под камнем сим вкушает мир[244].

Относительно постаревшая супруга косвенно обрела фамилию, но чаще по-прежнему обозначается анонимно: у Лариных — Ларина проста, милая старушка — хозяйка — старушка — Оленька и мать — старушка — Ларина — старушки. И только при последней нашей встрече с Лариной мы узнаем ее имя: «Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «Алина!» Итак, оказывается, Ларина — Pachette, Пашенька, Прасковья. Оба супруга обретают имена в самый последний момент повествования о них, сам факт повторяется с абсолютной точностью. Вероятно, имя старшей Лариной заранее не определялось, и случайно появилась тезка Лариной в ее причудах переименовывания: «Звала Полиною Прасковью».

Портреты старших Лариных примечательны тем, что оба даны в движении, причем характер этого движения совершенно различен, а финал абсолютно тождествен.

Первое представление Дмитрия Ларина («Отец ее был добрый малый, / В прошедшем веке запоздалый…») — это своеобразный камертон, дающий единственную ноту, которая определяет все повествование о нем. Был он когда-то молод, был военным, награжден очаковской медалью, дослужился до бригадира — все это как будто проходит мимо него и пророчит позднейшее: «а сам в халате ел и пил». «Покойно жизнь его катилась», — замечает поэт, а мы поражаемся, насколько достоверен этот портрет и насколько необычен: надо уметь прокатиться по российским кочкам и ухабам и начисто исключить всякую тряску. Ларин это сумел — прежде всего путем отсечения интереса даже к тому, что его непосредственно окружало: не заботился, «Какой у дочки тайный том / Дремал до утра под подушкой»; любя жену, «В ее затеи не входил, / Во всем ей веровал беспечно…»

Кажется, сама смерть не вносит в эту жизнь никаких перемен: новый приял венец, с тем же покойным равнодушием; «умер в час перед обедом» и вместо обычного обеда с блюдами по чинам отправился под камень вкушать мир.

Судьба Прасковьи Лариной, напротив, являет образец метаморфоз: юная девица «писывала кровью» в альбомы подруг, произносила «н» на французский манер, «но скоро всё перевелось». Муж «в халате ел и пил», жена обновила «на вате шлафор и чепец»; при весьма несходном начале полная унификация в конце.

Если быт «соседства», выводимый с существенной долей иронии, вплоть до сатирических красок, все-таки лишен односторонности, быт Лариных изображается в особенности полифонично. Сказанное относится и к стилистике изображения, и к авторским оценкам. С. Г. Бочаров в строфе о смерти Дмитрия Ларина отметил и «простое» слово, и стилистически отклоняющееся от него вверх и вниз перифрастическое слово. Тот же полифонизм пронизывает содержательную сторону картин: здесь и курьезы уездного быта, и уродство крепостнической действительности, и своеобразная тихая поэзия. Ларины не только отрицаются, они вызывают известную симпатию. Вот некоторые повторяющиеся в романе формулы; они иначе звучат в применении к Дмитрию Ларину: «Отец ее был добрый малый» — «малый честный» (о Гильо); «Он был простой и добрый барин» — «Теперь же добрый и простой / Отец семейства холостой» (о Зарецком).

В чем причина этой известной мягкости изображения? Конечно, не в более высокой интеллектуальности этой жизни — нет таковой. Вероятно, в сравнительно высокой естественности этой жизни: наносное отличает лишь образ поведения юной Лариной; когда же все «пошло на стать», здесь выработались формы быта, иногда грубые, иногда примитивные, но и ни на что не претендующие; это обстоятельство создает здесь обстановку своеобразной сердечности; Ларин умирает, «Оплаканный своим соседом, / Детьми и верною женой / Чистосердечней, чем иной».

Функции старших Лариных в романе существенны и разнообразны. Более тщательно и подробно показанные, они прежде всего поясняют собой важный в романе быт соседства. Но эти образы вступают также во взаимодействие с другими образами и поясняют их.

Так, невозмутимо однотонный отец хорошо поясняет свою младшую дочь. «Всегда скромна, всегда послушна, / Всегда как утро весела», Ольга удивительно неизменна: «Резва, беспечна, весела, / Ну точно та же, что была». Такой она мелькнет перед нами под венцом, «С огнем в потупленных очах, / С улыбкой легкой на устах».

Здесь хотелось бы снова сделать отвлечение, замечание в скобках. Удивительно обаятельное умение Пушкина вести повествование. Часто встречаются простые фразы, которые и надо воспринимать в их прямом значении, но за ними проступает глубина, подтекст, скрытый каламбур. «С улыбкой легкой» — это точный штрих: такова улыбка, мягкая, полуявленная. Но если вдуматься, такова Ольга: она сама «легкая», пустышка, не способная на серьезное чувство.

Аналогичный пример: «Улан умел ее пленить…» «Пленить», буквально, — очаровать, возбудить симпатию. Вспомним, Ленский был «Ольгою плененный». Кстати, Пушкин постоянно подчеркивает, что Ленский любил Ольгу, даже так, «как в наши лета / Уже не любят…» Но неоткуда взять, что Ольга любила Ленского. Да, она благосклонно принимала ухаживания своего жениха, даже «ободряла» их и, к тому дело шло, вышла бы за него замуж: из этого не следует, что по любви, как не следует, что она вообще способна любить. И вот является улан. Тут не сказано, что он Ольгою плененный; он, лихой вояка, сам берет ее в плен: каламбурное иносказание здесь становятся явным. Плен этот для Ольги сладок; тут недалеко до утверждения — «Улан любим ее душою…» Однако останусь при своем сомнении: Ольга и любовь — оксюморон.

Татьяна не повторяет своей матери. Однако в их судьбах есть много соотносимых моментов, формально сходных, а по существу контрастных.

В тексте романа непосредственно сопоставлены читательские интересы дочери и матери: истинная, творческая начитанность Татьяны («Она влюблялася в обманы / И Ричардсона и Руссо») и поверхностная, подражательная, даже заемная и быстро проходящая книжность матери.

В жизни матери многое напоминает судьбу Татьяны. И герой сердца до замужества. Правда, в конце практичная Ларина едва вспоминает свою книжную любовь («Как, Грандисон?.. а, Грандисон!»); Татьяне не будет дано забыть своего героя. Еще значительнее другой момент: «Но, не спросясь ее совета, / Девицу повезли к венцу». У Татьяны все-таки добиваются ее согласия. Не Татьяна выбирает мужа: ее выбирают. Но и в пассивной позиции Татьяны, несомненно, больше сознательной добровольной решимости. Она идет замуж без любви и знает, на что идет; практически исключается какая-либо неожиданность семейной жизни, благодаря которой она бы, как мать, «довольна стала». «Замена счастью» Татьяне не привычка, не какие-либо неожиданные приятности в новой ее жизни, но чувство нравственного удовлетворения от сознания исполненного долга. Перед Татьяной мог стоять пример ее маменьки — она предпочитает идти собственным путем. Судьба маменьки банальна и заурядна, судьба Татьяны индивидуальна и героична. Маменька эгоистична; Татьяна идет на компромисс, но более всего думает о долге и окружающих ее людях (не исключая матери, которая «со слезами» молит ее выходить замуж).

Генерал

И тут пришла пора обратить внимание как раз на мужа Татьяны, который последним из персонажей вступает в повествование и последним из него уходит. Генерал — одна из самых скупо обрисованных фигур романа. Характеризующих его деталей вообще немного, но и при этом некоторые («важный генерал») повторяются, а некоторые носят чисто сюжетную роль и эмоционально, характерологически нейтральны. Следовательно, мы располагаем лишь несколькими штрихами к портрету.

Наиболее существенная деталь: «муж в сраженьях изувечен»; перед нами боевой генерал 1812 года, не карьерист скалозубовского типа. Далее следует заметить, что генералу свойственна определенная душевная тонкость и чуткость: он обращает внимание на Татьяну в обстановке всеобщей отчужденности от нее. По одному взгляду умеет понять настроение жены, что свидетельствует о его наблюдательности и отзывчивости. К этому остается добавить, что князь открыто гордится в свете своей женой. В итоге становится несомненной авторская симпатия к этому человеку, которую читателю предлагается разделить.

Наиболее неожиданным предстает указание на прежнее знакомство, родство, даже дружбу и совместные проказы князя и Онегина. Впрочем, высказывалось предположение, что высокий чин князя не означает солидного возраста; приводятся исторические факты, когда в войне 1812 года генералами становились люди сравнительно молодые.

«…Князь N. был старше своего родственника Онегина лет на пять-шесть, не больше, т. е. ему было около тридцати пяти лет»[245], — полагает В. В. Набоков. Становятся психологически и этически допустимыми совместные «проказы, шутки» тех лет.

В черновиках Пушкин пробовал уточняющий эпитет: «Кто, старый этот Генерал». Но эпитет снят, стало быть, нет препятствия к предположению, что князь не стар. Однако из этого факта никак нельзя делать далеко идущих выводов о том, что Онегин вторгается в счастливую семью, где царит взаимная любовь[246]. Это, конечно, не так, Татьяна выходит замуж по настоянию матери, а не по любви. Невольная реплика Татьяны: «Кто? толстый этот генерал?» (черновой вариант еще экспрессивнее) — не оставляет места никаким иллюзиям. Как бы мы ни сбавляли возраст генералу (точнее — очень много не насчитывали бы), все равно это не добавляет ему обаяния в глазах Татьяны. С полным основанием можно говорить об уважении, которое питает к нему Татьяна. Это уважение и в словах о боевых ранах мужа, и в поведении: она доверительно обращается к нему за поддержкой («Потом к супругу обратила / Усталый взгляд…»). А он умеет читать ее взгляды.

Татьяна может чувствовать удовлетворение, что «отдана» человеку, уважаемому ею и объективно достойному уважения. Но и не больше. Нет оснований из любви к Татьяне придумывать ей несуществующую любовь и тем красить ее очень нелегкую семейную жизнь.

Вот то немногое, что с полной определенностью можно сказать о генерале. Вынесенный сюжетом в самый конец романа, генерал и на себе несет своеобразие этого конца с его разомкнутостью в неясное будущее, недоговоренностью и смысловой незавершенностью. Он остается немного загадочным, чтобы не бросать слишком яркого света на непрорисованную перспективу финальной картины.

* * *

Психологизм как важный этап становления реализма в «Евгении Онегине» находит убедительное воплощение в изображении не только главных героев, но даже и второстепенных и эпизодических персонажей. Происходит очень важная перестройка в системе образов романа. Принцип контрастности, столь характерный для романтических произведений, не отменяется — напротив, широко используется; роль связок Онегин — дядя, Онегин — Петушков, Онегин — Зарецкий, Татьяна — мать и т. д. существенна. Но принцип контрастности углубляется. Связи персонажей делаются многомерными. Героев объединяет быт. Антагонисты не только противопоставляются, но и берутся в общие скобки. Контраст не ослабляется, он, может быть, даже становятся заметнее, поскольку проступает на фоне сходства персонажей, иногда значительного. Теряется концентрированность на разноименных эстетических полюсах, герои свободнее размещаются на широком пространстве романа. Полюса добра и зла становятся явлениями не только внешнего (композиционного) порядка, но и внутреннего: добро и зло уживаются внутри одного человека. Многомерными становятся как система образов, так и внутренний мир героев.

Лаконизм пушкинских психологических характеристик отнюдь не умаляет их глубины. Просто возрастает роль каждой детали. Вместе с тем важное доверие оказано читателю, ибо ему надлежит связать отдельные штрихи, объединив их, частично дорисовывая их в своем воображении, в целостную картину. Ответственная и увлекательная задача!

Система групповых образов

Усиление психологической конкретности, пластичности изображения интересно наблюдать и на таком материале, где сама проблема психологизма может быть поставлена лишь условно, — на примере создания групповых образов. Их конкретность позволяет убедительно решить принципиально важную для реализма проблему типических обстоятельств. Разумеется, нет надобности говорить о психологизме группового портрета; достаточно говорить о его пластике и выразительности. Однако штрихи такого портрета регулярно даются в соприкосновении с изображением главных героев и вносят свою немалую лепту в усиление психологической определенности героев первого плана.

Белинский горячо одобрил выбор для художественного изображения картин жизни светского общества. «…„Онегин“ есть поэтически верная действительности картина русского общества в известную эпоху» (VII, 445), — писал критик, указывая, сколько было возможно в подцензурной печати, на историческое значение «великой» эпохи между 1812 и 1825 годами. Пушкин, продолжал Белинский, «любил сословие, в котором почти исключительно выразился прогресс русского общества и к которому принадлежал сам, — в „Онегине“ он решился представить нам внутреннюю жизнь этого сословия, а вместе с ним и общество в том виде, в каком оно находилось в избранную им эпоху, т. е. в двадцатых годах текущего столетия» (VII, 447).

Казалось бы, дворянство — единый класс, независимо, где оно живет, в усадьбах ли, в столицах ли. Тем более — оно не было связано непременно одним местом жительства. Однако картины жизни дворянства как основной фон действия в «Евгении Онегине» и соответственно групповые портреты в романе отнюдь не однообразны. Конкретность и историческая точность — признаки художественного воспроизведения жизни поэтом действительности. Обособлены в самом романе и традиционно подразделяются при анализе три разновидности группового портрета дворянского общества: свет (большой свет), поместное дворянство, московское общество.

Свет

В первой главе широко использован прием изображения героя через посредство окружающих его предметов. Здесь и предметы кулинарии («трюфли, роскошь юных лет»), и предметы туалета («чувств изнеженных отрада, / Духи в граненом хрустале») и т. п. Щедрое перечисление неживых предметов по существу встает в один ряд с перечислением не столько людей, сколько масок, манекенов.

Всё хлопает. Онегин входит,

Идет меж кресел по ногам,

Двойной лорнет скосясь наводит

На ложи незнакомых дам;

Все ярусы окинул взором,

Всё видел: лицами, убором

Ужасно недоволен он…

Очень эффектны эти парадоксальные столкновения слов: «незнакомых дам» — «всё видел», и тут же: «лицами» = «убором».

То же — на балу:

По цельным окнам тени ходят,

Мелькают профили голов

И дам и модных чудаков.

«Модным чудакам» симметрией концовка следующей строфы: «И ревом скрыпок заглушен / Ревнивый шепот модных жен».

Суммарным обозначениям людей в первой главе соответствуют и суммарные характеристики:

Причудницы большого света!

Всех прежде вас оставил он;

И правда то, что в наши лета

Довольно скучен высший тон…

Единственное число («иная дама») здесь носит совершенно тот же обобщенный характер, что и множественное («причудницы большого света») и легко, тут же возвращается к множественному («их разговор», «они»).

Можно принять во внимание, что в главе воспроизводятся конфликтные отношения героя со светом, многое происходит в ситуации кризиса: причудниц большого света Онегин оставил, красоток молодых — покинул; те и другие лишь обозначены, но не изображены. Даже обыкновенный быт героя показан в эмоциональной атмосфере усталости, предваряющей окончательный разрыв со светом. Поскольку мало в эту пору реальных контактов героя с обществом, последнее и представлено более всего обобщенными авторскими характеристиками.

Наконец, последнее и, быть может, главное. Слишком широкие задачи ставил перед собой Пушкин, приступая к работе над романом. Слишком они были новы: многое предстояло уточнить на основе накапливаемого опыта. Не с групповых портретов тут было начинать. В первой главе есть очень интересные угадки: они оформятся и разовьются позднее.

Суммарные, неиндивидуализированные характеристики, преобладающие в первой главе, сохранятся в последующем повествовании, но отходят на второй план. Вместе с тем уже в первой главе встречается непоказательный здесь, но получающий значительное развитие в последующем иной тип изображения, который условно можно назвать мозаичным: это также прием обобщенной, групповой характеристики, но с существенным удельным весом каждой составляющей детали; общее впечатление складывается как синтез частных наблюдений.

Вот отрывок из строфы о светских похождениях Онегина:

Но вы, блаженные мужья,

С ним оставались вы друзья:

Его ласкал супруг лукавый,

Фобласа давний ученик,

И недоверчивый старик,

И рогоносец величавый,

Всегда довольный сам собой,

Своим обедом и женой.

Здесь индивидуально обрисованные фигуры («супруг лукавый», «недоверчивый старик», «рогоносец величавый») обобщаются единой формулой — «блаженные мужья».

Оба приема создания групповых портретов — суммарной характеристики и мозаичной лепки — на страницах романа могут объединяться. В окончательном тексте оставлена только суммарная характеристика света в концовке шестой главы. Однако в авторском 40-м примечании сохранен вариант первого издания — еще одна строфа, мозаично дополняющая обобщенную характеристику.

В эмоциональном построении первой главы можно заметить неброский парадокс: и автор и герой предстают людьми охлажденными, разочарованными; тем не менее в изображении света много добродушной иронии и вовсе нет непримиримо сатирических красок. Я уже объяснял подобный колорит состоянием автора: на реальную оценку наслаивается мотив утрат поэта, насильственно разобщенного со столицей и утомленного затягивающейся ссылкой. Поздние суммарные характеристики света в шестой, седьмой и восьмой главах значительно язвительнее и сумрачнее. Конечно, ответ напрашивается: причину обнажает эволюция самого поэта.

Поместное дворянство

Прежде чем возвратиться к изображению светской жизни после первой главы, поэт надолго погружается в изображение других сторон жизни дворянского общества — уездной усадебной жизни. Такие картины возникают уже в первой главе, в сцене похорон онегинского дяди:

Нашел он полон двор услуги;

К покойнику со всех сторон

Съезжались недруги и други,

Охотники до похорон.

Покойника похоронили.

Попы и гости ели, пили

И после важно разошлись,

Как будто делом занялись.

Быт поместного дворянства пронизан родственно-приятельски-семейственными отношениями. Опорное слово всех описаний — «соседи»: «в углу своем надулся… Его расчетливый сосед»; «Сосед наш неуч…»; Ленский «столь же строгому разбору / В соседстве повод подавал»; «Все дочек прочили своих / За полурусского соседа»; «И детям прочили венцы / Друзья-соседи, их отцы»; у Лариных «Под вечер иногда сходилась / Соседей добрая семья»; «Оплаканный своим соседом»; Онегина явленье у Лариных «всех соседей развлекло»; из круга подобных отношений не исключает себя автор: «Ко мне забредшего соседа… Душу трагедией в углу»; на именинах Татьяны «Сосед сопит перед соседом»; накануне дуэли Ленский, вопреки прежнему намерению, «очутился у соседок»; Татьяна, гостья усадьбы Онегина, забывает, «Что дома ждут ее давно, / Где собралися два соседа / И где об ней идет беседа» и т. п.

Можно заметить, что по сути синонимическое «гости» встречается в аналогичном контексте значительно реже: уже цитированное «Попы и гости ели, пили…»; влюбленная Татьяна «В уныние погружена, / Гостей не слушает она…»

Чаще всего это слово встречается там, где его естественнее всего ожидать, — в сцене именин Татьяны. Здесь за столом «гости понемногу / Подъемлют общую тревогу»; при появлении Ленского и Онегина «теснятся гости»; в финале «для гостей / Ночлег отводят…» В этой сцене «соседи» и «гости» действительно синонимичны:

С утра дом Лариных гостями

Весь полон; целыми семьями

Соседи съехались…

Между тем оба понятия выступают и в любопытном стилистическом различии. Онегин как чужое для себя, как цитату произносит и слово «соседи»: «Ну, что соседки?» Это — слово Ленского (следом тот осушает «стакан, соседке приношенье»); Онегин, чуждый соседственным отношениям, предпочитает более холодное «гости». Он угадывает Лариных: «К гостям усердие большое…» На именинах «Он стал чертить в душе своей / Карикатуры всех гостей». Онегинское восприятие дважды контрастно противопоставлено восприятию Ленского. В первом эпизоде на довольно спокойную тираду Онегина (и весьма объективную по содержанию, близкую к авторскому восприятию):

«…Отселе вижу, что такое:

Во-первых (слушай, прав ли я?),

Простая, русская семья,

К гостям усердие большое,

Варенье, вечный разговор

Про дождь, про лён, про скотный двор…» —

Ленский отвечает прямым выпадом:

— Я модный свет ваш ненавижу;

Милее мне домашний круг,

Где я могу…

Вторично более резок Онегин:

«Но куча будет там народу

И всякого такого сброду…»

— И, никого, уверен я!

Кто будет там? своя семья.

Здесь расхождение особенно существенно: «куча… сброду» и «своя семья».

Впрочем, в необыкновенно подвижной структуре пушкинского романа нет ничего абсолютного и неизменного. При первом представлении Ленского читателю его позиция ничуть не враждебна онегинской, наоборот, с ней совпадает:

В пустыне, где один Евгений

Мог оценить его дары,

Господ соседственных селений

Ему не нравились пиры;

Бежал он их беседы шумной.

Чем не онегинская позиция? Будто не тот же герой совсем скоро произнесет: «Милее мне домашний круг…» А как буквально по-онегински устраняется здесь теплое «соседи», меняясь на холодное «господ соседственных селений». Однако если в позиции Ленского и есть противоречие, оно скоро погасится: «полурусский сосед» сторонится чужих, но он свой у Лариных, они для него «своя семья», больше, чем соседи.

Интересно, что один раз и для Онегина чужое ему слово «соседи» вдруг озарится новым светом. Он будет рекомендоваться мужу Татьяны: «Я им сосед», — что вызовет сочувственное понимание: «О, так пойдем же».

Примем за исходный факт, что в основном жизнь поместного дворянства дается в картинах семейно-соседских отношений. Соседство агрессивно. В соседские отношения пытаются втянуть Онегина: «Сначала все к нему езжали…» — герой попытался уклониться от гостей и преуспел в этом: «Все дружбу прекратили с ним». Аналогична позиция Ленского, делающего исключение для двух соседских имений — Онегина и Лариных.

Герои отчуждены от соседей, но соседские отношения все равно возникают! Опорное слово первых описаний — «все»: это важная характеризующая формула, которая подготавливает включение собирательного понятия «соседство» как понятия универсального и жесткого, складывающегося в групповой художественный образ.

Соседские отношения вырастают над семейными, как бы продолжают их. В такой обстановке «вечный разговор / Про дождь, про лён, про скотный двор», равно как «благоразумный» разговор «О сенокосе, о вине, / О псарне, о своей родне», конечно же, выявляет пристрастный интерес к чужим делам не менее чем к своим, агрессивность «соседства», обыкновение решать вопросы за других (ср. реплику грибоедовской Хлестовой: «…Уж чужих имений мне не знать!»). Предметом общего внимания становятся частные заботы Лариных:

Все стали толковать украдкой,

Шутить, судить не без греха,

Татьяне прочить жениха…

Эти пересуды не оставят Татьяну и позже:

Качая важно головою,

Соседи шепчут меж собою:

Пора, пора бы замуж ей!..

И, наконец, еще один разговор, уже вслух, где на соседский совет выносится забота «пристроить девушку»:

«Что ж, матушка? за чем же стало?

В Москву, на ярманку невест!

Там, слышно, много праздных мест».

А вот и результат: «Старушка очень полюбила / Совет разумный и благой…» Так что Ларина выдает свою старшую дочь замуж вроде бы и своей волей, а фактически по коллегиальному решению соседей…

Первые штрихи к «соседскому» портрету даются как изображение реакции соседей на хозяйственные преобразования Онегина:

Зато в углу своем надулся,

Увидя в этом страшный вред,

Его расчетливый сосед.

Другой лукаво улыбнулся,

И в голос все решили так,

Что он опаснейший чудак.

Композиционная структура здесь лаконично и решительно замкнута в устойчивый треугольник: сосед — другой — все. При этом детали внешне контрастируют, а на деле оказываются удивительно совместимыми: реагируя на реформу Онегина, «расчетливый сосед» «надулся», другой «лукаво улыбнулся», и «все» провозгласили Онегина «опаснейшим чудаком»; «надулся» и «улыбнулся» в прямом значении эмоционально контрастны, но к улыбке добавлено лукавство, и жесты в перечне становятся едиными как знак антипатии.

Формула «все» — определяющая для следующей строфы: «Сначала все к нему езжали» — «Все дружбу прекратили с ним». «Все» — симптом безликости соседской среды; вот почему на первых порах совершенно достаточно самой общей индивидуализации «сосед» — «другой»; и один и другой, при внешнем различии, полностью покрываются формулой «все».

Относительно Онегина «все» решили «в голос»; следом этот «голос» (буквально, в форме прямой речи) приводится:

«Сосед наш неуч, сумасбродит,

Он фармазон; он пьет одно

Стаканом красное вино;

Он дамам к ручке не подходит;

Всё да, да нет; не скажет да-с

Иль нет-с». Таков был общий глас.

Перед нами монологическая форма, в общих кавычках. Конечно, это собрание реплик разных «голосов»: именно поэтому короткие фразы обильно разделены не просто запятыми, а точками с запятыми. Но монолог обезличен, анонимен и совершенно равнозначен и как речь одного, на выбор, лица, и как монтаж реплик по сути однородных лиц.

Анонимность в первых штрихах к портрету «соседства» дана в полном контрасте с изображением Онегина, а следом и рядом с ним Ленского как личностей (и в жизненном содержании этого слова, и в форме художественного воплощения этих героев).

Ленский, как и Онегин, подает в «соседстве» повод «к строгому разбору». Выявляется агрессивность «соседства», привычка вмешиваться в чужую жизнь. Никто не спрашивает Ленского насчет «охоты узы брака несть», зато с превеликой охотой все расставляют перед ним эти узы:

Богат, хорош собою, Ленский

Везде был принят как жених;

Таков обычай деревенский;

Все дочек прочили своих

За полурусского соседа;

Взойдет ли он, тотчас беседа

(с «благоразумного» разговора «о сенокосе, о вине» и пр.)

Заводит слово стороной

О скуке жизни холостой;

Зовут соседа к самовару,

А Дуня разливает чай,

Ей шепчут: «Дуня, примечай!»

Потом приносят и гитару:

И запищит она (бог мой!):

Приди в чертог ко мне златой!..

В художественном плане эта строфа интересна новым приемом «анонимной индивидуализации»: начинается она привычным универсальным обобщением («везде», «все»), заканчивается вроде бы индивидуально-конкретным «Дуня». Тем не менее, казалось бы, индивидуальное «Дуня» нисколько не меньше анонимно и безлико, чем «все»: некая Дуня — точь-в-точь как все дочки в соседственных селениях.

Первое представление о «соседстве» дается в романе на фоне антагонистических отношений, которые складываются у главных героев романа с их соседями. Естественно, что автор — на стороне своих героев; поэтому в штрихах к портрету преобладают весьма иронические детали. Однако в той же второй главе наблюдается и другая тональность: здесь соседские отношения включены в сферу быта Лариных, где эти отношения — не какого-либо рода аномалия, а самая заурядная норма. Поэтому, хотя и здесь не исчезает авторская ирония, она теряет свою остроту и обретает форму добродушного, снисходительного юмора.

Под вечер иногда сходилась

Соседей добрая семья,

Нецеремонные друзья,

И потужить и позлословить

И посмеяться кой о чем.

Проходит время; между тем

Прикажут Ольге чай готовить,

Там ужин, там и спать пора,

И гости едут со двора.

«Соседи», «гости» уравниваются в этой строфе уже совсем интимным «семья». Уравнены также «духовные» занятия: потужить — позлословить — посмеяться, равно как и «растительные»: чай — ужин — сон. Сама эта замкнутость вызывает двойственное отношение: ироническое превосходство и тем отрицание, а с другой стороны — приятие, ибо как можно полностью отрицать саму норму жизни…

Не лишено интереса, что и последующие штрихи к портрету находятся под известным воздействием этого смягченного изображения. Третья глава открывается частично уже цитированным диалогом Онегина и Ленского. Онегинский язык, смущавший даже автора (в первой главе), включает шутки «с желчью пополам». Шутливая игривость в речи Онегина сохраняется, но желчи нет нимало. Но даже явно ослабленные выпады вызывают заступничество Ленского, который сроднился с семейством Лариных и не может воспринимать его сколько-либо критически; Онегин, щадя друга, явно сдерживает «охладительное слово». Таким образом, вновь чувствуется роль субъективной оценивающей позиции в изображении предмета.

В последующем повествовании, на протяжении третьей и четвертой глав, портрет «соседства» отходит в тень, он вбирает мало новых деталей, зато повторяет прежние: это (уже отмеченный выше) гипертрофированный интерес к намечающимся (иногда лишь в воображении самих соседей) бракам — сплетни о готовящейся свадьбе Онегина и Татьяны, готовность «пристроить» Татьяну. Устойчивость деталей — косвенная характеристика консервативной застойности уездной жизни.

Новый штрих могла бы дать опущенная в печатном тексте, но сохранившаяся в рукописи XXXVIII строфа четвертой главы, где передается реакция окружающих на не «дворянский» наряд Онегина:

Сим убором чудным,

Безнравственным и безрассудным,

Была весьма огорчена

Псковская дама Дурина,

А с ней Мизинчиков…

Окончание XXXVII и начало XXXVIII строф, где описывается сам наряд Онегина, исключены, вероятно, потому, что Пушкин не пожелал ненужных ассоциаций: поэт изобразил здесь свой собственный костюм, в котором появлялся в народе на ярмарках.

Новые детали портрета «ближних» — включение имен собственных как прием индивидуализации; прием лишь обозначен и начат; персонифицированные еще лишены индивидуальных характеристик; впрочем, и таковые уже намечены: дана привязка к месту («псковская дама»), не вполне удачная, потому что излишне автобиографическая, использован прием имен-масок (Дурина, Мизинчиков; с Мизинчиковым неоднозначно: маске корреспондирует жизнь — среди псковских соседей Пушкина был помещик Пальчиков); прием имен-масок здесь тоже не вполне удачный, потому что «чужой», а с ревнителем классицизма, «критиком строгим», полемика велась буквально в предшествовавших строфах. Конечно, с исключением описания наряда Онегина терял смысл и комментарий к нему, но возможно, что текст этот сам по себе не удовлетворял поэта. Однако опробованный здесь прием индивидуализации в дальнейшем найдет применение и развитие.

Групповой портрет уездного дворянства, сразу же намеченный при появлении Онегина в новой среде, закрепляется и поддерживается в последующем повествовании, однако довольно долго ждет кульминации; она наступает в пятой главе. Многокрасочность портрета не в последнюю очередь объясняется тем, что он дан здесь на пересечении принципиально многих сюжетных линий романа. Даже поэт не отделяет себя от изображаемого быта: «Мы время знаем / В деревне без больших сует: / Желудок — верный наш брегет…» Здесь происходит первая и единственная встреча Онегина с уездным сборищем (если не считать предварительной — на похоронах дяди); герой компенсирует досаду тем, что «стал чертить в душе своей / Карикатуры всех гостей». Но для прочих собравшихся именины соседки — нормальный быт.

Групповой портрет пятой главы принципиально нов в романе — и объемом, и смыслом, и формой. Это крупнейший мозаичный портрет, включающий не только обобщенную характеристику, но и монтаж до десятка индивидуальных характеристик. Портрет органично вписан в густую и сочную картину быта.

Уже обращалось внимание, что портретные зарисовки получают колорит в зависимости от угла зрения на них, от субъективности героев или автора. Портрет пятой главы рисует собравшихся на именины Татьяны. «Она в семье своей родной / Казалась девочкой чужой». Она предстает одинокой, чужой и на своих именинах.

Толпа жужжит, за стол садясь…

Уста жуют…

Никто не слушает, кричат,

Смеются, спорят и пищат.

Смущение Тани видит один Онегин, прочие заняты пирогом. «На десерт» после жаркого и бланманже под цимлянское идут приветы и поздравления Татьяне, но когда «толпа в гостиную валит», именинница просто уходит из поля зрения: «сосед сопит перед соседом», девицы шепчутся в уголку, зеленые столы на восемь робертов «зовут задорных игроков»… Абсолютная бездуховность всего сборища, подчеркиваемая пошлой галантностью Трике, драматизирует переживания Татьяны: только неожиданный «чудно» нежный взор Онегина оживляет ее сердце.

Но Татьяна — «милый идеал» Пушкина. И поэт мстит за свою героиню непривычно едким, саркастическим изображением толпы. Нет, картина увидена здесь не глазами Татьяны: героиня углублена в свои переживания, ей ни до кого нет дела, все силы ее уходят на то, чтобы совладать с нахлынувшим чувством; она сама здесь — объект изображения. Повествование ведется от объективного лица автора; но горячая симпатия поэта к своей героине, сострадание ей повышают эмоциональный накал картины. Сами социально заостренные характеристики гостей выдают умный и глубокий взгляд поэта.

Емкость группового портрета пятой главы эмоционально подготовлена предшествующими строфами. В пушкиноведении уже давно отмечена непосредственная связь между портретами гостей и чудовищами сна Татьяны. «Гости, которые в реальной жизни Татьяны присутствуют на ее именинах, а позднее и на балах в Москве, как бы предвосхищены мрачными образами сказочных упырей и монстров-гибридов — порождениями ее сна»[247]. Еще одно из таких наблюдений. К. Кедров пишет:

‹‹Татьяна пробуждается в тот же страшный сон, только еще страшнее, потому что он продолжается наяву. Описание бала Лариных порой кажется повторением сна:

С о н

Б а л

Чудовища

Скотинины…

Другой с петушьей головой

Уездный франтик Петушков…

Карла с хвостиком

С семьей Панфила Харликова…

Череп на гусиной шее,

…мосье Трике

в красном колпаке

В очках и рыжем парике››[248].

Художественная симметрия чудовищ сна и сборища на именинах на самом деле не подлежит сомнению.

Такова атмосфера, в которой появляется портрет «соседства» пятой главы. Какова же его художественная структура?

Начинается он суммарным описанием:

В передней толкотня, тревога;

В гостиной встреча новых лиц,

Лай мосек, чмоканье девиц,

Шум, хохот, давка у порога,

Поклоны, шарканье гостей,

Кормилиц крик и плач детей.

Уже это предварительное описание отчетливо задает общий тон на выявление бездуховности соседского сборища. Прежде всего, хоть и сказано о встрече новых «лиц», лиц здесь нет; преобладает перечисление предметов. Во-вторых, естественность подавлена манерничанием: вот почему не поцелуи, а «чмоканье девиц», вот почему поклоны и «шарканье» гостей, те самые «да-с» и «нет-с», которых, не дождавшись, ждали от Онегина и которые здесь в ходу. В-третьих, оксюморонные сочетания несоединимого: лай мосек — и чмоканье девиц (при этом «лай» — простое слово, а «чмоканье» — экспрессивное, стилистически окрашенное; моськи естественны, а девицы манерны), хохот — и плач детей: «все смешалось» не только в доме Облонских, но раньше и в доме Лариных.

Далее следует расчленение общего описания на колоритнейшие детали. Строфа XXVI полностью перечислительная. Ту же структуру продолжает начало следующей строфы, но прием расчленения иной, вся строфа посвящена в основном предприимчивому французу, хоть он «недавно» не из Парижа, а из Тамбова. Перечисление же гостей завершается лишь в строфе XXVIII.

Впрочем, прием вычленения здесь не закончен. Тем не менее новые детали будут точно вписываться в намеченную картину. Сказано в общем виде о ротном командире: «Созревших барышень кумир…» Включаемая позже всех Харликова будет представлена невестой «переспелых лет». Однако таких новых деталей будет немного; портрет дан подробно и почти исчерпывающе; характеризующие детали будут в основном развиваться и подтверждаться.

В структуре портрета обращает внимание полное отсутствие нейтральных деталей: все они, без исключения, экспрессивны.

Прежде всего — фамилии. Пустяковы, Скотинины, Петушков — тут комментарии излишни, слова говорят за себя; Гвоздин (надо полагать, «гвоздил» своих нищих мужиков). Флянов — самое нейтральное, но в общем контексте тоже неуловимо ироничное!

Есть над чем подумать: рукописную XXXVIII строфу четвертой главы с Дуриной и Мизинчиковым поэт исключил (хотя, вероятно, не единственно из-за имен), здесь же смело пошел на использование «чужого» — классицистского — приема значимых имен-масок. А между тем как аргументированно это сделано! В перечне представлены не придуманные, а заимствованные имена, уже широко известные, привычные читателю. Это Буянов из «Опасного соседа» Василия Львовича Пушкина (как он попал в глухую провинцию, не поясняется). Это Скотинины — подновленные персонажи фонвизинского «Недоросля». Привычные имена — как камертон: под его звучание настроены остальные, и они воспринимаются как самые естественные.

Мало того: вся сцена именин идет под «классицистский», ломоносовский, при этом специально в примечании оговоренный зачин:

Но вот багряною рукою

Заря от утренних долин

Выводит с солнцем за собою

Веселый праздник именин.

Этот веселый пародийный зачин делает тем более оправданным и пародирование классицистских имен-масок.

Однако не будем увлекаться чисто внешним сходством, ибо от классицистского куда более существенно отличие пушкинского изображения. Классицистские имена-маски выполняли роль универсальной характеристики в силу односторонности, однолинейности, статичности изображения характеров. Основная нагрузка пушкинского изображения ложится все-таки не на фамилии, а на лаконичные, но убийственно сильные детали самих характеристик.

Между прочим, наиболее спокойны и нейтральны как раз характеристики «заимствованных» персонажей. Буянов изображен полностью цитатно («как вам, конечно, он знаком») и только внешне. Скотининых «сопровождают» две детали: они «чета седая» и плодовиты. То и другое вполне эффектно. Указание на почтенный возраст прямо протягивает нить к фонвизинскому источнику. Что до непосредственной характеристики, Пушкин от нее воздерживается, как бы отсылая читателей к первоисточникам.

Пустяковых разит однонаправленный эпитет: «толстый» Пустяков — «дородная» супруга; две половины оказываются равновеликими. Гвоздин тоже пригвожден эпитетами, но эпитетами контрастными: он — хозяин и владелец, но хозяин «превосходный», а владелец — «нищих мужиков».

Далее начинает работать внутренняя форма слова. Петухов — в ином контексте могло бы звучать нейтрально; здесь же фамилия дана в уменьшительно-ломкой форме — Петушков. Мало этого: несерьезность, легковесность удваивается, возводится в квадрат — франтик Петушков. Заметим: «франт» на страницах романа встречается неоднократно, в разных контекстах; слово не означает геройства, но может приниматься всерьез. «Франтик Петушков» — иронично без всякой пощады. Разрушительную силу иронии довершает эпитет (это уже возведение в куб, только дроби: чем больше умножений, тем меньше фактический результат): «уездный франтик Петушков»… Вот и получилось нечто крикливое и до невзрачности мелкое.

А потом будет «отставной советник Флянов, / Тяжелый сплетник, старый плут, / Обжора, взяточник и шут». «Тяжелый сплетник», вынесенный в конец строфы, обставлен наиболее «тяжелым» частоколом слов-бичей.

Мозаичный портрет уездного сборища интересен и тем, что он подвижный и разъемный: его детали могут меняться местами, принимая иную конфигурацию и приобретая некоторые новые оттенки.

Вот живописная картинка, когда после утомительного бала гости приспосабливаются на ночлег:

Всё успокоилось: в гостиной

Храпит тяжелый Пустяков

С своей тяжелой половиной.

Гвоздин, Буянов, Петушков

И Флянов, не совсем здоровый,

На стульях улеглись в столовой,

А на полу мосье Трике,

В фуфайке, в старом колпаке.

Не все удостоились чести вторичного упоминания; Гвоздин, Буянов, Петушков «раздеты», т. е. лишены индивидуальных признаков. Поэт на сей раз более лаконичен, зато сохраненные детали ничуть не менее красноречивы. «Толстый» Пустяков и его «дородная» супруга еще более уравнены эпитетом: «тяжелый» Пустяков и его «тяжелая»… половина. Не совсем здоров Флянов — причину угадать нетрудно: он был представлен — «обжора». Существенная метаморфоза произошла с мосье Трике: он был «в очках и рыжем парике» — теперь «в фуфайке, в старом колпаке». Истинный француз! «Плески, клики» за свою галантность он уже с публики сорвал; «Девицы в комнатах Татьяны / И Ольги все объяты сном», — можно убрать до лучших времен рыжий парик…

Да, знакомые все лица — и немножко не те, та же картина — и немного другая, в ином освещении.

Некоторые участники группового портрета предстают и в промежуточных сценах. Особо хочется обратить внимание на две детали. Уже вычленялся сверкающий перифраз, каким был удостоен Петушков: «Парис окружных городков…» Замечательна сама последовательность и настойчивость принятого художественного изображения. «Уездный франтик» вроде бы впервые приподнят — «Парис». Однако приподнят — и резко опущен, для того и приподнят, чтобы виднее была его незначительность: Парис — «окружных городков». Петушков накрепко взят в кольцо уменьшительных суффиксов и оксюморонов. Из-за легендарного Париса Троянская война произошла; геройство уездного Париса никем не замечено.

А вот деталь иного плана: «Умчал Буянов Пустякову…» За Пустяковой закреплены определения — дородная и тяжелая. Оказывается, ее можно умчать. То ли сказывается геройство Буянова, который воспринимается (разумеется, под воздействием «папаши», Василия Львовича) прообразом ноздревского типа, то ли сама Пустякова — при известных обстоятельствах — легчает. Если Петушков дан на одной (причем верхней, комически фальшивящей) ноте, то Пустякова если и на одной, то по крайней мере в двух октавах.

Подвижность и разъемность мозаичного портрета пятой главы приводит к тому, что отдельные его детали приобретают самостоятельное значение, как приобретают при известных условиях значение самостоятельных работ этюды к картине. Вне общей картины не существуют ни Пустяковы, ни Скотинины, ни Харликовы, ни Гвоздин, ни Флянов, ни даже «солист» мосье Трике. Но Петушков и Буянов обретают существенную самостоятельность, принимая участие хотя бы в побочных сюжетных звеньях; тем самым они обретают функции второстепенных персонажей, которые и были рассмотрены.

Кульминационный портрет пятой главы почти исчерпывает «коллективное» изображение поместного дворянства. Некоторые новые штрихи в чисто художественном плане добавляют XXV и XXVI строфы седьмой главы — беседа Лариной и двумя соседями: здесь в прямой речи поразительно достоверно переданы старческие интонации. Поэт не часто отдает слово своим героям, поэтому живой, психологически точный диалог — существенное художественное дополнение к портрету.

Смена ракурса изображения приводит и к существенному эмоциональному изменению. Групповой портрет пятой главы дан от автора и в результате обретает гротесковые черты. Подлинный диалог Лариной с приятелями человечен и даже задушевен:

«Что ж, матушка? за чем же стало?

В Москву, на ярманку невест!

Там, слышно, много праздных мест».

— Ох, мой отец! доходу мало. —

«Довольно для одной зимы,

Не то уж дам хоть я взаймы».

Анонимные здесь «два соседа» — ровня Лариной, их патриархальная интимность полна своеобразной теплотой. Разумеется, никак не может быть тождества авторской позиции с позицией старушки, полюбившей «совет разумный и благой». Тотчас же в последующем повествовании возникают грустные интонации автора, сострадающего своей героине, это естественно. И все-таки человечные по-своему нотки диалога — последний штрих к групповому портрету уездного дворянства — в известной степени умеряют гротесковую заостренность портрета пятой главы: уездные помещики — чудовища, но ведь и люди они…

Московское общество

Ларины приезжают в Москву. Перед читателем — картины жизни московского общества. Это не высший свет, это не уездное «соседство». Но здесь причудливо соединяется и то и другое, образуя своеобразное третье.

Если быт «соседства» в художественном плане дан как рассредоточенное, постепенно собираемое, неторопливо развертываемое изображение с кульминацией в пятой главе, то теперь перед нами компактное, цельное полотно в составе пятнадцати строф (XL–LIV) седьмой главы, включающих и бытовые зарисовки, и диалоги, и сюжетные скрепы, и общие и индивидуальные характеристики, и авторские рассуждения. Но и компактность и лаконизм становятся возможными как раз потому, что читателю уже многое известно — и прямо и по аналогии; новое часто оказывается просто вариантом старого.

«Московский» портрет дворянства складывается из двух частей: это родственные отношения и общий светский быт.

В деревне «соседство» перерастало в своеобразную семейственность. В Москве соседственные связи утрачивают значение, Таню развозят «по родственным обедам». Но выясняется, что здесь сохраняют и берегут весьма отдаленные родственные связи, родственников оказывается до чрезвычайности много; московская семейственность мало чем отличается от уездного «соседства».

Наша встреча с московским бытом начинается в доме у Харитонья в переулке. Мы подготовлены к ней: княжна Алина, московская кузина Лариной, знакома нам по рассказу о юности матери Тани во второй главе. «Старушки с плачем обнялись, / И восклицанья полились».

Интересно: новый жизненный пласт поэт начинает изображать точно такой же сценкой, какой он закончил предыдущий цикл. Несовпадающие детали несущественны: ранее был диалог Лариной с анонимными «двумя соседями» и тон задавала сама Ларина, здесь в диалоге ведет ранее упоминавшийся персонаж. И опять превосходно выдержан интонационный строй, начинающийся с набегающих друг на друга восклицаний, а затем буквально осязаемо передающий утомленность говорящей. И речевая индивидуальность дана тонко и точно: книжная душа Алина не только вспоминает книжный строй мышления поры юности («помнишь Грандисона?»), но и реальность уподобляет книге («Ей богу, сцена из романа»). А главенствует уже знакомая эмоциональная атмосфера с двойственным отношением; на этот раз она тут же уточнена через восприятие Татьяны:

Больной и ласки и веселье

Татьяну трогают; но ей

Не хорошо на новоселье…

Читатель солидарен с пушкинской героиней: трудно удержаться от человеческого участия в судьбе по-своему доброй и открытой старушки — нельзя принять образ ее долгой жизни.

Начиная «московскую» картину с диалога, с того, чем он кончил «уездную», поэт как бы прежде всего устанавливает их преемственность, а не контраст. Внутренняя же композиция «московской» картины вполне своеобразная: от знакомого и узкого (диалог двух лиц) — к расширению изображения, к захвату в поле зрения нового, ранее неизвестного.

Родне, прибывшей издалеча,

Повсюду ласковая встреча,

И восклицанья, и хлеб-соль.

«Как Таня выросла! Давно ль

Я, кажется, тебя крестила?

А я так на руки брала!

А я так за уши драла!

А я так пряником кормила!»

И хором бабушки твердят:

«Как наши годы-то летят!»

А вот эта сцена с прежними деталями сюжета не согласована. Получается, что Таня и родилась, и раннее детство провела в Москве. Во второй главе сказано иное: «Разумный муж уехал вскоре / В свою деревню…» Это очередное «противоречие» из числа неисправляемых и, на своем месте, весьма выразительное.

Новая сцена органически связана с предыдущей (и содержанием, и формой) и в то ж время это шаг вперед — и завязка следующей сцены. Основа — диалог, но странный: он опять оформлен как монолог, в общих кавычках, хотя это именно диалог, т. е. собрание реплик разных лиц. В отличие от предыдущего это диалог анонимный, больше того — безличный; анафоры и единство интонаций только подчеркивают эту анонимность и безликость: «хором бабушки твердят». Здесь наблюдается важная ступенька от индивидуализации к обобщению.

Пушкин сдержанно начинает московские сцены. Вначале он просто уступает слово персонажам. Затем он дает картину как бы из-за плеча Татьяны, глядя на мир ее глазами. И вот наступает пора, когда происходит перелом. Казалось бы, ничего не переменилось: зрительно перед читателем продолжает развертываться та же самая панорама. Но это лишь блестящая иллюзия непрерывности. А что же, собственно, переменилось? Вероятно, освещение: стали резкими свет и тени, стерлись румяна, прорезались складки и морщины. Чуть-чуть смещены линии: портретно точное изображение превращается в шарж.

Но в них не видно перемены;

Всё в них на старый образец:

У тетушки княжны Елены

Все тот же тюлевый чепец;

Всё белится Лукерья Львовна,

Всё то же лжет Любовь Петровна,

Иван Петрович так же глуп,

Семен Петрович так же скуп,

У Пелагеи Николавны

Все тот же друг мосье Финмуш,

И тот же шпиц, и тот же муж;

А он, всё клуба член исправный,

Всё так же смирен, так же глух,

И так же ест и пьет за двух.

В этом великолепном этюде прежде всего ощущается беспощадная жесткость конструкции, скрепленная анафорами: всё тот же — всё то же — так же — так же — всё тот же — и тот же — и тот же — всё — всё так же — так же — и так же. И совершенно уже неважно, что именно «на старый образец»: в одном ряду подчеркнуто и тюлевый чепец, и белила, и ложь, и глупость, скупость, друг, шпиц, муж, смиренность, глухота, обжорство… «Индивидуализация» подчеркивает безликость, бездуховность и застойность.

Пушкин уже прибегал к использованию значимых фамилий-масок; здесь этот прием не годится, здесь все — родственники Лариных (хотя у них могут быть и другие фамилии): они и представлены не по фамилиям, а более интимно, «по-родственному». «Анонимность» проступает в нарочитой унификации, знаком родства: Любовь Петровна, Иван Петрович, Семен Петрович.

Вмешательство автора в повествование приводит к существенному изменению эмоциональной атмосферы. В этом этюде люди аналогичны тем, кого мы уже знаем. Княжна Алина, княжна Елена — какая разница? Но в первом случае мы смотрели человеку в глаза и не могли не проникнуться естественным сочувствием, хотя и не утрачивали ощущение дистанции. Во втором случае перед нами не процесс познания, а его готовый результат; мы не погружаемся в сопоставление дурного и доброго в человеке; автор проделал это сам и увидел, что живое и естественное здесь давно выветрилось, а манерное и искусственное осталось. В оценочной позиции автора нет ни сомнений, ни колебаний, его приговор суров и категоричен.

Пушкину органически претит позиция поэта-демиурга, перестраивающего мир по субъективным представлениям о красоте, и он смягчает гротесковый портрет пятой главы. В седьмой главе поэт использует прием обратной симметрии: начинает мягко, но идет к ужесточению изображения. Поэт не чувствует себя вправе «отменять» неприглядную картину, он даже пытается увидеть здесь мало-мальски подлинное и искреннее. Но поэт не отказывает себе в праве сказать миру в глаза все, что он о нем думает.

Подвижность точки обзора принципиально существенна в «Евгении Онегине». Вот и здесь: мы видим мир глазами самих участников, с точки зрения тех отношений, которые их самих вполне устраивают. Какие претензии: «Родне, прибывшей издалеча, / Повсюду ласковая встреча…» И ведь-таки «пристроили девушку»; по их понятиям, очень даже удачно… Мы видим мир глазами Татьяны и вместе с ней мучимся, не в силах не откликнуться участием на добро, хотя бы субъективное добро, но не в силах принять это добро как истинное добро.

Позиция автора универсальна: он сам первым становится на точку зрения своих героев, но он имеет свою точку зрения, свою высочайшую мудрость жизни. Она обязывает его быть покорным «общему закону», но не лишает его горячего сердца, прямой субъективности. Удивительное дело: там, где поэт поднимается над действительностью, судит о ней от своего лица, он оказывается поэтом-провидцем, дальнозором, на редкость объективным мыслителем. В нашем конкретном случае поэт вершит суд над обществом, в котором сам жил и к которому принадлежал по рождению.

В портрете пятой главы, как и в целом портрета «соседства», не слишком «повезло» молодежи. «Чмоканье» девиц, их прыганье в предвкушении бала и шептанье в уголке гостиной — вот, пожалуй, самые броские штрихи зарисовки. Седьмая глава компенсирует пробел.

Портрет «молодых граций» находится в прямом соседстве с портретом их стареющих мамаш и дряхлых бабушек. Некоторые детали контрастируют: «Взбивают кудри ей по моде» — «Всё тот же тюлевый чепец»; некоторые, различаясь количественно, обнаруживают единую природу: «С прикрасой легкой клеветы» — «Всё то же лжет Любовь Петровна». Не может быть тождества этих двух портретов, хотя и обнаруживается их связь. Но мы уже подготовлены к восприятию метаморфоз, которые происходят с «молодыми грациями», — Ларина тому пример. Проблемы «отцов и детей» здесь не возникает.

Общий ход в построении портрета московского дворянства — от индивидуальных зарисовок к обобщению. От конкретных Лариной и Алины к «хору» бабушек; затем к именам, которые в сущности никого не называют; затем к «молодым грациям», которые анонимны. Они не собраны в одном доме, а рассеяны по родственным домам, но везде одинаковы, почему и «собраны» в собирательном портрете. Наконец, авторская мысль идет к концентрированному, подчеркнутому обобщению:

Всё в них так бледно, равнодушно;

Они клевещут даже скучно;

В бесплодной сухости речей,

Расспросов, сплетен и вестей

Не вспыхнет мысли в целы сутки,

Хоть невзначай, хоть наобум;

Не улыбнется томный ум,

Не дрогнет сердце, хоть для шутки.

И даже глупости смешной

В тебе не встретишь, свет пустой.

В общей композиции «московского» портрета роль этой строфы существенна. Это итог наблюдений над весьма важной частью сложившихся здесь отношений, которые складываются на базе родственных отношений и которые близки уездным соседственным отношениям. Но обращение к свету в целом уже обозначает выход за эти пусть широкие, но ограниченные рамки. XLVIII строфа — одновременно кульминация, но и завязка новой темы, обобщение прежде дифференцированных деталей и суждений, которое будет подкреплено другими частными деталями.

Последующее развитие «московского» портрета — переключение внимания именно на те факты, которые выходят за сферу родственных отношений. Действие переносится на публику.

Этот портрет вначале намечается отдельными мазками: толпа «архивных юношей», с выделением «шута печального» (еще один оксюморон); старик в парике, замечающий Татьяну лишь потому, что видит возле нее Вяземского (Вяземский — единственное исключение из однородной по тону картины); дамы с ревнивыми лорнетами и модные знатоки «из лож и кресельных рядов». В черновом варианте Пушкин намечал другую линию — крупный успех Татьяны в этом обществе. Однако поэт переменил знак. Искренность, естественность Татьяны здесь не замечена, не принята. Беглые зарисовки московского светского общества приобретают резкий критический оттенок.

От легких штриховых заметок картина московского света быстро идет к уплотнению и завершению:

Ее привозят и в Собранье.

Там теснота, волненье, жар,

Музыки грохот, свеч блистанье,

Мельканье, вихорь быстрых пар,

Красавиц легкие уборы,

Людьми пестреющие хоры,

Невест обширный полукруг,

Всё чувства поражает вдруг.

Здесь кажут франты записные

Свое нахальство, свой жилет

И невнимательный лорнет.

Сюда гусары отпускные

Спешат явиться, прогреметь,

Блеснуть, пленить и улететь.

Это — вторая обобщенная строфа и окончательный итог «московского» портрета. Здесь есть уже найденные приемы художественного изображения, в то же время прием обновляется. В общем виде это вновь прием мозаики, когда общая картина складывается из крупных деталей. Но принцип детализации нов: индивидуализация здесь родовая, что ли. Все детали портрета обозначены множественным числом: красавицы, люди, невесты, франты, гусары (превосходно и сочетание множественного числа с единственным, разумеется, в обобщенно-собирательном значении — франты кажут нахальство, жилет, лорнет). В таком виде индивидуализация подчеркивает отсутствие индивидуальностей, а выявляет разве что стадность.

На этом фоне очередная LII строфа, «лирическое отступление» автора, — как раз не отступление, а всего лишь контраст: это голос нестандартного, вопреки трудным обстоятельствам молодого чувства самого поэта, та подлинная индивидуальность, которую не часто встретишь в дворянском собрании, где невесты — как все невесты, где франты — как все франты и гусары — как все гусары…

Начало LIII строфы — строгое продолжение строфы LI, картины бала в Московском дворянском собрании. Но уже во второй строке эта картина прерывается. Внимание поэта отдается незамеченной здесь героине; следом намечается важный сюжетный ход романа: появляется важный = толстый генерал.

Однако неполные две строки LIII строфы, вроде бы всего лишь связка двух эпизодов, имеют куда более весомое значение. В пушкиноведении уже давно сопоставлены строки, воспроизводящие чудовищ сна Татьяны и гостей на ее именинах. Есть возможность пойти еще дальше и включить третье звено той же цепи.

Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,

Людская молвь и конский топ!

(Чудовища).

Лай мосек, чмоканье девиц,

Шум, хохот, давка у порога,

Поклоны, шарканье гостей…

(Гости).

Шум, хохот, беготня, поклоны[249],

Галоп, мазурка, вальс…

(Московский свет).

Этот самый последний штрих многое уточняет и поясняет. Московское кумовство, несмотря на «свеч блистанье», несмотря на известные претензии, недалеко ушло от поместного соседства: на поверку — те же чудовища.

Большой свет

Картины светской ли, уездной ли жизни не представляют для Пушкина самодовлеющей цели. Везде они среда, в которой живет он сам и живут его герои, фон, на котором развертывается основное действие. Потому и нет однозначности изображения, что эти картины существуют в чьем-то восприятии (автора или его героев), зависят от дистанции восприятия, от субъективного настроения воспринимающего.

С этой точки зрения особенно сложна, полифонична восьмая глава: она образует несколько сложно взаимодействующих «микроклиматов».

Первый возникает в связи с портретом пушкинской музы. Завершение этого портрета органически переходит в картину светского раута. Муза, изображенная здесь уездной барышней, степной дикаркой, любуется «шумной теснотою, / Мельканьем платьев и речей…» Умиротворенная нота звучит и далее: «Ей нравится порядок стройный / Олигархических бесед…»

Нельзя абсолютизировать ни одну из сторон пушкинского повествования, необходимо воспринимать факты, как они есть. В восьмой главе действие возвращается туда, где оно начиналось, — в столичный Петербург, в высшее общество. Первое слово принадлежит автору, и это слово приязненное, умиротворенное. Почему? Да потому, что автор гордится принадлежностью к лучшей части этого общества, той части, которая совсем недавно выдвинула из своей среды героев, которые пошли на гибель и страдания, чтобы Россия вспряла ото сна; о единстве поэта с декабристами во весь голос было сказано в предшествовавших строфах.

Пушкинский «микроклимат» вносит в повествование оптимистический тон обретенного и исполненного долга.

Тотчас, через принципиальное «но», происходит перемена тона, образуется новый «микроклимат»:

Но это кто в толпе избранной

Стоит безмолвный и туманный?

Для всех он кажется чужим.

Обстановка взаимной отчужденности… Это Онегин. Вторичное появление героя в высшем обществе разительно не похоже на первое. Тогда герой, поверхностно схвативший самые азы светского воспитания, с упоением молодости бросившийся в омут светской жизни, был здесь принят безоговорочно. Теперь свет не торопится принять Онегина обратно. Отступника света встречает настороженность и подозрительность. Это зависит и от поведения героя. На рауте он стоит «безмолвный и туманный». Возникают естественные вопросы: «Всё тот же ль он иль усмирился? / Иль корчит так же чудака?» Но Онегин знает цену обществу и ничуть не менее презрителен: «Мелькают лица перед ним, / Как ряд докучных привидений».

А вот, хотя и в другой форме, четвертое звено единой цепочки: чудовища сна Татьяны — гости на ее именинах — московский свет. Теперь — высший свет… тоже привидения (или, будем точны, как привидения). Судьба Онегина видеть свои страшные сны наяву; так уже было — во время дуэли: «Как в страшном, непонятном сне…» И все-таки поэт не сгущает краски: кажущиеся привидениями не теряют свой облик.

Взаимная отчужденность будет теперь определять отношения Онегина со светом до конца. Онегинский «микроклимат» вносит в повествование диссонанс, конфликтность.

Следом в повествование восьмой главы входит «микроклимат» Татьяны — микроклимат умиротворенности и компромисса:

К ней дамы подвигались ближе;

Старушки улыбались ей;

Мужчины кланялися ниже,

Ловили взор ее очей;

Девицы проходили тише

Пред ней по зале…

Татьяна являет собой контраст светскому обществу — но без вызова, она здесь притягательный центр — но без подражателей. Все любуются ею, но она одинока. Автор, более всех любящий свою героиню, не преувеличивает ее влияния. Именно в доме Татьяны дается кульминационный портрет высшего света.

Своеобразие общей его композиции в восьмой главе состоит в том, что вначале он дается легкими зарисовками на пересечении с центральными линиями романа — автора, Онегина, Татьяны (как — было только что показано). Затем следует компактный итог. «Цвет столицы» зарисован в XXIV, XXV (опубликованной автором в неполном составе) и в XXVI строфах. Здесь сказано все; далее поэт полностью сосредоточит внимание на «дорисовке» главных героев. Черновые варианты указанных строф более остры; они сглажены, как полагают исследователи, по цензурным соображениям. Думается, предпочтительнее видеть в этом отработку, уточнение авторской позиции. Первоначально возникал слишком резкий контраст двух тенденций. С одной стороны, показывалось умиротворяющее воздействие Татьяны: в своей гостиной она точно выступала законодательницей:

Хозяйкой светской и свободной

Был принят слог простонародный

И не пугал ее ушей

Живою странностью своей…

Описание подобных нравов было развернуто на две строфы. А результат? Гневная зарисовка «цвета столицы». И поэт смягчает обе тенденции, более сдержанно показывает как влияние Татьяны, так и иронию портретов гостей.

Но и в окончательном виде строфы носят определенный сатирический характер, позиции автора и его героев соединились в резком неприятии духоты светской жизни.

Внутренняя структура итогового группового портрета проста и прозрачна: она подчеркнута анафорой (тут был — тут были — тут было — тут был и т. д.). Общая композиция портрета уже встречалась на страницах романа: вначале четкая суммарная характеристика (здесь — в составе начального четверостишия XXIV строфы), затем ее расчленение и детализация. Детали не одинаковы по тщательности разработки, но тем эффектнее укладываются в общую картину, совершенно однородную по эмоциональному неприятию, резкому антагонизму.

В изображении светского общества Пушкин пробует буквально все тона: упоение этой жизнью, гордость высокой культурой, лукавую иронию, горечь разочарований, жалобы на духоту атмосферы, непримиримость сатирического отрицания. Последнее слово автора — одно из самых критически резких.

Картины народной жизни

Дворянское общество в трех его разновидностях — основная среда, в которой протекает жизнь главных героев пушкинского романа. Жизнь дворянского общества в присущих ей собственных формах образует основной фон романа. Основной, но не единственный. Сравнительно меньшее, но объективно важное место в романе занимает изображение других сторон действительности: это картины народной жизни, тоже важный содержательный компонент романа-энциклопедии. Вместе с тем это и превосходный материал для уяснения позиции поэта: мы вполне можем учиться у Пушкина принципам широкого мышления.

В слове «народ» Пушкин не «сливает» понятия «нация» и «демократия» (Б. В. Томашевский). Зато его сознание объемлет все оттенки понятия. В его позиции нет никакой предвзятости, она широка и универсальна. Для нас драгоценно, что эта позиция включает демократизм. Широта подхода заявлена сразу, начиная с первой главы.

Художественная структура изображения народа аналогична общим формам изображения фона: представлены бытовые зарисовки, групповые портреты, эпизодические и второстепенные персонажи.

В первой главе исключительное значение имеет строфа XXXV. По контрасту праздной жизни Онегина она воссоздает сценки жизни трудового Петербурга:

Что ж мой Онегин? Полусонный

В постелю с бала едет он:

А Петербург неугомонный

Уж барабаном пробужден.

Встает купец, идет разносчик,

На биржу тянется извозчик,

С кувшином охтинка спешит,

Под ней снег утренний хрустит.

Проснулся утра шум приятный.

Открыты ставни; трубный дым

Столбом восходит голубым,

И хлебник, немец аккуратный,

В бумажном колпаке, не раз

Уж отворял свой васисдас.

Композиционная структура отрывка довольно обычна: общая посылка («Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден») — и расчленение ее, детализация. Стилистическую природу этого отрывка хорошо показал С. Г. Бочаров («Поэтика Пушкина»): здесь неукрашенное, «голое» слово противостоит игривой, стилистически украшенной, прихотливой речи, рисующей Онегина. Простое слово как бы адекватно простой действительности.

Даже и такая картинка — об Онегине, но без Онегина:

И вы, красотки молодые,

Которых позднею порой

Уносят дрожки удалые

По петербургской мостовой,

И вас покинул мой Евгений.

Здесь ничего не показано, лишь приоткрыта завеса над стороной жизни героя, которую ни герой, ни автор не афишируют, но которая существенна — и попала в поле зрения автора как маленькое звено резких контрастов холодного столичного города.

Совместным восприятием автора и героя фиксируются детали пейзажа белой ночи на Неве, важнейшая из которых — плывущая лодка с певцами и рожочниками: в прекрасный пейзаж вливается народное искусство.

Интересна панорама Тверской, по которой несется возок Лариных. Здесь в калейдоскопе «живого» восприятия мелькают бабы, мальчишки, бухарцы, купцы, мужики, казаки, но совсем нет представителей аристократической публики (они пешими по улице не ходят); аристократия обнаруживает свое присутствие лишь косвенно, через неживую деталь: дворцы, львы на воротах, магазины моды (рифмуется — рифмой уравновешивается — с «огороды»).

Пушкин лишь отчасти использует восприятие героев как способ изображения объективной действительности, он от своего авторского имени набрасывает в своем романе широкую панораму русской жизни. Автор в «Евгении Онегине» воистину универсален. Именно автору, неуклонному спутнику своего героя, мы обязаны не только картинами жизни высшего общества, но и лаконичными, зато броскими зарисовками быта низших слоев Петербурга — извозчиков, хлебников, лакеев, кучеров, швейцаров. При этом поэт, отнюдь не скрывающий своего аристократического происхождения и ничуть не открещивающийся от него, в то же время нисколько кастово не ограничен и видит жизнь в различных ракурсах, в том числе снизу вверх, т. е. подчеркнуто демократически:

Еще снаружи и внутри

Везде блистают фонари;

Еще, прозябнув, бьются кони,

Наскуча упряжью своей,

И кучера, вокруг огней,

Бранят господ и бьют в ладони…

Мал золотник, да дорог. Немного подробностей, но каждая выразительна. Как контрастирует внешне похожий жест у тех, кто в зале, и у тех, кто на морозе!

Заслуживает внимания, что восьмая глава, возвращающая действие в Петербург, полностью свободна от зарисовок «низкого» быта, встречающихся в главе первой. Единственная мелкая деталь, напоминающая об ином Петербурге: в числе крохотных услуг, которые Онегин счастлив оказать Татьяне, — «или раздвинет / Пред нею пестрый полк ливрей»; Онегин перед своей любимой смешивается в толпе лакеев. И это — все. Пушкину понадобилось вторично обратиться к изображению высшего света, причем новые краски куда более саркастичны, чем вначале. Но уже в первой главе на фоне аристократической столицы поэт показал трудовой Петербург. Эти два мира резко разобщены, промежуточные звенья, их связующие, опущены. Этот другой Петербург обозначен однажды, и обращаться к его дорисовке поэт не считает нужным: эти зарисовки эскизны, но отчетливы, они помнятся, они поэтичны, их эмоциональное восприятие не меняется. Больше того, отсутствие подобных зарисовок лишь подчеркивает холодную и чопорную отчужденность аристократического Петербурга: это ощущение драматизировано переживаниями Татьяны, рядом с которой нет ее няни — и нет человека, который заменил бы ее. Надо учесть и то, что восьмая глава густо насыщена сюжетными эпизодами.

Может даже сложиться впечатление, что, начав в первой главе с резких социальных контрастов в жизни столичного города, в «деревенских» главах Пушкин социальные контрасты, замечая их, тем не менее смягчает. Сам этот факт реален, он лишь требует своего объяснения. Дело, конечно же, не в ослаблении демократизма в позиции Пушкина, но в изменении ракурса восприятия. Уже вызревал вывод, что в «деревенских» главах усиливается общефилософский и общечеловеческий элемент восприятия. Перед лицом «вечной» природы и бесконечной череды поколений поэт активно мыслит категориями более широкими, чем категории социальные. Заслуга поэта тем значительнее, что именно в пору, когда идея народности обнаружила явственную тенденцию к расслоению на «национальное» и «демократическое», Пушкин, отдавая должное и этой тенденции, односторонне не увлекся ею, не отказался от идеи синтеза.

На природе

В «деревенские» главы самостоятельным «героем» вступает природа: жизнь природы образует наиболее широкую раму, куда составными элементами входит все остальное. Картины сельской жизни, составляющие основной объем романа, богаче и на эпизоды народной жизни. Эти эпизоды преимущественно входят составляющими, с одной стороны, в пейзаж, с другой — в бытовые зарисовки.

Пейзаж в романе представлен двумя разновидностями — пейзажем безлюдным и пейзажем жанровым.

Настала осень золотая.

Природа трепетна, бледна,

Как жертва, пышно убрана…

Вот север, тучи нагоняя,

Дохнул, завыл — и вот сама

Идет волшебница зима.

В подобных этюдах природа выступает одухотворенной, как бы живущей самостоятельной богатой внутренней жизнью («сама / Идет волшебница зима»). Однако такие этюды перемежаются описаниями человеческого присутствия. В частности, приведенный здесь обрамлен изображением переживаний Татьяны. Она любуется «веселой природой» «быстрого» лета, но приходящая «сама» сверкающая и обычно любимая зима на сей раз страшит ее в связи с предстоящими переменами в ее судьбе.

В пейзажные картины вплетаются и авторские рассуждения, и людские портреты; пейзаж переходит в жанр. Такова развернутая на целых три строфы (XL–XLII) картина осени и зимы в четвертой главе. Здесь с полным равноправием в общую картину вписываются «живые» детали «неживой» природы: солнышко, таинственная сень лесов, туман, морозы, веселый снег; животный мир: гуси пролетающие, крикливые и домашний тяжелый гусь, волк с волчицею голодной и дорожный конь; люди: мальчишек радостный народ, путник осторожный, пастух, девушка-пряха.

Жанровые сценки (хотя бы их детали) — постоянный спутник пейзажей:

Был вечер. Небо меркло. Воды

Струились тихо. Жук жужжал.

Уж расходились хороводы;

Уж за рекой, дымясь, пылал

Огонь рыбачий.

В пейзажных картинах мы встречаем и «голое» слово (отмеченное С. Г. Бочаровым «выходит на дорогу волк»), но ничуть не реже — стилистически украшенные перифразы (например, убогая лучинка названа возвышенно: «зимних друг ночей»). В авторском повествовании подчеркнуто (потому что специально оговаривается в примечании) равноправно употребляются высокое «дева» применительно к крестьянской девушке и просторечное «девчонки» применительно к дворянским барышням.

Новые реалистические позиции Пушкина особенно наглядно проступают там, где поэт обращается к традиционным предметам изображения. Таково, в частности, описание памятника Ленскому, соприкасающееся с излюбленным мотивом сентиментальной поэзии.

В авторских рассуждениях, предшествующих этому описанию, есть элемент стилизации под романтическую речь Ленского. В самом же описании резкое различие с характером сентиментальной поэзии: здесь перед нами две самостоятельные картины в одной картине — пейзаж и быт. Для сентименталистов посещение могилы — повод для размышления о бренности жизни; здесь же акцент делается на том, что возле памятника своей обычной чередой идет вечная жизнь; в стилистике ее описания — сочетание высокого («звонкие кувшины») и обыденного («пестрый лапоть», да еще в сочетании с непоэтичной рифмой «капать»).

Весьма показательно и вторичное описание этого места:

На ветви сосны преклоненной,

Бывало, ранний ветерок

Над этой урною смиренной

Качал таинственный венок.

Бывало, в поздние досуги

Сюда ходили две подруги,

И на могиле при луне,

Обнявшись, плакали оне.

Начало этого описания — как раз в традициях сентиментально-романтической поэзии. Но и здесь уже отчетливо проступает существенная разница: «таинственный венок» не столь уж таинствен, а непоименованные две подруги нам хорошо известны. Продолжение же описания вообще уходит от традиции:

Но ныне… памятник унылый

Забыт. К нему привычный след

Заглох. Венка на ветви нет;

Один, под ним, седой и хилый

Пастух по-прежнему поет

И обувь бедную плетет.

Живое, хотя бы и «хилое», оказывается устойчивее, победоноснее.

Можно заключить, что пейзажные и для нашего разговора более интересные пейзажно-жанровые картины романа довольно однородны по эмоциональному звучанию.

Улыбкой ясною природа

Сквозь сон встречает утро года…

Эти очень конкретные, «весенние» стихи лишь подчеркивают универсальный эмоциональный заряд всех пейзажных и отталкивающихся от них жанровых сцен романа.

Вписанные в пейзаж люди труда рисуются сдержанно, без прикрас и румян, с простотою и естественностью. Но даже при неспрятанной бедности, даже убогости отдельных деталей общая картина не оставляет безотрадного впечатления. Напротив, картины народного быта на фоне природы жизнеутверждающи.

В черновых вариантах романа встречаются иные по тону зарисовки. Вот, может быть, самая колоритная:

Но голы все места,

Как лысое Сатурна темя

Иль крепостная нищета.

Вариант отвергнут, как полагают исследователи, по цензурным соображениям, а может быть — по чисто эстетическим соображениям, как выпадающий из общей картины.

Писарев, весьма недовольный характером изображения крепостного права в романе, иронизировал: «Надо сказать правду, на этих сведениях лежит самый светлорозовый колорит; помещик облегчает положение мужика; мужик благословляет судьбу; мужик торжествует при появлении зимы; значит, любит зиму; значит, ему тепло зимой и хлеба у него вдоволь; а так как русская зима продолжается по крайней мере полгода, то, значит, мужик проводит в торжестве и благодушестве по крайней мере половину своей жизни. Сын дворового человека тоже ликует и забавляется; значит, его никто не бьет, его хорошо кормят, тепло одевают и не превращают с малых лет в казачка, обязанного торчать на конике в лакейской и ежеминутно бегать то за носовым платком, то за стаканом воды, то за трубкой, то за табакеркой»[250].

В этой филиппике критик как раз и впадает в ту односторонность, которой избегал поэт. Писарев требует критической прямолинейности в отрицании крепостного права; Пушкин показывает жизнь многогранно, с удовольствием воспроизводя ее праздничные стороны. Как раз на фоне «вечной» природы поэт отходит от социальных контрастов, которые он изображает иным образом, в другом месте; на фоне «вечной» красоты включаются более широкие критерии добра и зла, чем критерии социальные, — критерии общечеловеческие. Этим, возможно, и объясняется «светлорозовый колорит» пейзажно-жанровых картин[251]. Пушкин рисует и прожигателей жизни (старик-дядя, Зарецкий, соседство), но на фоне природы он не показывает праздного человека, это всегда человек-труженик, человек из народа, либо мыслящий дворянин-интеллигент; общая трудовая природа этих людей и есть более широкий, чем социальный, критерий добра и зла, и эмоциональная атмосфера избегает контрастов.

Прав М. Л. Нольман, замечая: «В синтетической картине Пушкина „критические“ краски сливаются с „положительными“». И далее: «Реализм Пушкина… конечно, содержит критику, но сверх того и прежде всего — он положителен. Нерасторжимость отрицания и утверждения — основа поэтического синтеза Пушкина»[252].

Что касается художественной структуры портретов, вписанных в пейзаж, она проста: это выровненная по общему эмоциональному звучанию система деталей, каждая из которых, как правило, весьма лаконична.

В отличие от однородного по эстетическому осмыслению пейзажа бытовые зарисовки в «Онегине» двуплановы.

С одной стороны, здесь наблюдается продолжающая линию пейзажей патриархальная тональность, сглаживающая социальные контрасты. Мы встречаем немало подобных деталей: например, служанки гадают «про барышень своих», маленькая Ольга играет с крестьянскими детьми (деталь быта, совершенно невозможная в аристократических особняках). Можно воспользоваться сказанными по другому поводу словами поэта:

Имеет сельская свобода

Свои счастливые права,

Как и надменная Москва.

Однако в целом отношение помещиков к крестьянам отнюдь не однотонно и не идиллично, среди бытовых зарисовок немало таких, благодаря которым, как признает даже Писарев, «светлорозовый колорит немного помрачается…»[253].

Это и упоминание о Гвоздине, владельце «нищих мужиков»; это и бытовые картины в усадьбе Лариных:

Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы,

Вела расходы, брила лбы,

Ходила в баню по субботам,

Служанок била осердясь —

Всё это мужа не спросясь.

Сама будничность интонаций, нарочитое уравнивание существенного и вовсе несущественного только усугубляет страшную суть крепостнических отношений. Или бытовая сценка пения служанок при сборе ягод, «затея сельской остроты» — «Чтоб барской ягоды тайком / Уста лукавые не ели…»

Да, бытовые зарисовки несут на себе печать социальных контрастов, воссоздавая реалистически конкретную, социально детерминированную полноту жизни. Вынужденное изъятие первоначальной восьмой главы ослабило роман в этом отношении.

Портретные зарисовки, отражающие жизнь крестьянства, по своему художественному характеру чаще представляют суммарные обозначения — прислуга, служанки, мужики; даже и при единичном обозначении (пастух, пахарь, ямщик) они не индивидуализированы. Сравнительно немного здесь и индивидуализированных второстепенных персонажей, значительно усиливающих конкретность изображения; прежде всего это Филипьевна, няня Татьяны, и Анисья, ключница в усадьбе Онегина. Не должно забывать, что это не первый план романа, а его фон, но фон ясно прочерченный и колоритный.

Если фон романа раздвигает границы повествования, массовидностью изображаемых людей усиливает ощущение типичности изображаемого, то более пристальное внимание к отдельным лицам усиливает предметность изображения.

Социальный аспект не уходит из «деревенских» глав. Перед нами несколько вариантов усадебной жизни помещиков, которая обеспечивается именно социальными устоями. Однако главные герои в максимально возможных пределах выключают себя из «близких» общественных отношений: Онегин сознательно выбирает образ жизни анахорета; вне усадьбы, в краях зарубежных, вырос Ленский; «девочкой чужой» в родительском доме живет Татьяна. Но удивительное дело! Вот вроде наметились две линии поведения: одна — обыкновенная, традиционная, «общая», другая — особенная, индивидуальная, — но автор, в полной мере оттеняя контраст этих линий, отнюдь не ограничивает себя симпатией к одной из них; напротив, он готов видеть определенное сходство контрастных линий поведения, подразумевает между ними некий общий знаменатель. Со своих горних высот поэту далеко видно, он не обольщается самосознанием героя на данный момент его жизни, поэт мыслит категориями жизни многих поколений. При всем том поэт отдает отчет об относительности человеческого познания: отсюда рукой подать до мысли о «тайной воле провиденья». Вместе с тем в этой мысли нет ничего мистического: речь идет о сложном взаимодействии активной воли человека — и обстоятельств, даже случая. Предметом анализа становится как раз несовпадение намерений человека и реальных результатов его жизни.

Гармония композиции

В сопутствовавшем финалу «Евгения Онегина» стихотворении «Элегия» Пушкин, заглядывая в будущее, мечтал: «Порой опять гармонией упьюсь…» Пушкину было уже хорошо ведомо упоение гармонией, он желал сохранить это доставляющее творческую радость чувство в жизни, перспективы которой рисовались ему отнюдь не радужными.

«Евгений Онегин» в тот момент еще не обрел окончательного вида, хотя основные проблемы творческой истории романа были уже решены или предрешены. И вот вопрос: входит ли роман в стихах в круг произведений, которые даровали поэту упоение гармонией?

Вероятно, интуиция охотнее подскажет положительный ответ, просто в силу того, что реноме Пушкина — мастера композиции очень высоко. Но интуиции мало, нужны аргументы.

Изредка встречается отрицательный ответ. Так, М. Л. Гофман категорично утверждал: «Этот роман поражает исключительной непропорциональностью частей и лирическим единством и, как и все первые произведения Пушкина, держится на лиризме»[254]. Поскольку это суждение чисто вкусовое и не подкреплено наблюдениями, оно не заслуживает аналитической критики, но — как тенденция — должно быть обозначено.

Более всего сомнения относительно гармоничности «Онегина» вызываются исключительностью творческой истории произведения: Пушкин начал обширное многолетнее повествование, не зная наверняка, где и когда причалит к берегу.

В позиции Д. Д. Благого, который отстаивает идею о гармоничности романа, наблюдается определенное противоречие. Вроде бы исследователь признает движение произведения: «В роман Пушкина, посвященный изображению жизни русского общества в ее развитии, из самой этой развивающейся жизни приливал весьма обильный и разнообразный — „пестрый“ — материал, который заранее далеко не во всем мог быть предусмотрен автором»[255]. Роль этого материала недооценивается. «Но никогда поэт не отдавался пассивно наплыву жизненных впечатлений, не плыл по течению привносимого нового материала, а, как зрелый мастер, свободно владел и распоряжался им, охватывал его своей „творческой мыслью“, подчинял его как своему основному художественному замыслу, так и той „форме плана“ — продуманному композиционному чертежу, — в котором этот замысел, опять-таки с самого начала работы над ним, ему предносился» (с. 156). Поэт действительно не плыл пассивно по течению материала; это не означает, что «форма плана» (под давлением жизни!) не менялась.

В период работы над романом произошло важное историческое событие, изменился общественный климат. Менялся сам поэт. Мы наблюдали естественные и неизбежные серьезные изменения в замысле романа, в самом его объеме, в содержании духовных поисков героя. Не потому ли Пушкин и отказался от предварительного плана в «Евгении Онегине», что предвидел, что такой план будет формальным и фиктивным, будет лишь сковывать импровизацию[256], будет мешать пушкинскому соавтору в «Евгении Онегине» — самой жизни?

Можно и должно оценить риск и смелость поэта. Но если несомненно, что духовная эволюция Пушкина периода работы над романом углубляла содержательную емкость произведения, то менее несомненно, что в сложнейших условиях работы «Онегин» сохранил композиционную гармонию. Сомнения высказывались: «Вынужденное исключение главы „Странствие“, основной для эволюции героя, нарушало идеологическую и композиционную структуру романа и было насилием над его замыслом»[257]. Попробуем, однако, усомниться в таком суждении. Рассудим так: органическая стройность «Евгения Онегина» достигнута не потому, что именно так стройно был роман заранее придуман, а потому, что чувство гармонии было присуще его творцу; вносимые изменения подчинились гармонизации.

Изменений — и принципиальных — в «плане» романа действительно много. Было начато повествование о молодом герое с преждевременной старостью души: герой нормально повзрослел и пресытился однообразной жизнью. Деревенская скука терпкостью не уступила столичной, только незаметно для читателя Онегин от скуки избавился. После объяснения с героиней, возможно, он сразу намеревался путешествовать, только вот задержался в деревне, поссорился с приятелем и убил его. Пушкин в начале работы достоверно не знал о существовании тайных обществ, да и приступил к повествованию в состоянии кризиса, когда «отстал» от духовного союза с ними: идейное содержание финала потребовало включение — хоть в какой форме — декабристской темы. Включение такого емкого материала могло ли оказаться просто довеском к первоначальному замыслу? Да оно его весь перевернуло! А стройность композиции сохранилась, потому что была не внешним свойством «плана», да и обеспечивалась она чувством меры, музыкальностью слуха художника.

Некоторые композиционные решения были приняты Пушкиным изначально и последовательно выдерживались: «Можно сказать, что если Пушкин думал о теме своего романа главами, то об изложении этой темы он думал строфами»[258].

Главы романа обладают высокой автономией, вплоть до права на отдельное опубликование. Это обстоятельство существенно облегчило многолетнюю работу над романом, избавило Пушкина от спешки и форсирования окончания романа, предоставило творческие паузы для работы над многими другими произведениями, создававшимися параллельно. «Это — большое искусство, дать… в песне стихотворного романа цельное видение жизни и относительно завершенную, частную, по отношению к произведению, ситуацию»[259].

Имеет ли данный факт отношение к композиции? Мерные доли строф и глав сугубо формальны, жестко не связаны с содержанием. Однако в слове мера заключен ответ. Импульсы глав и строф повышают складность романа в стихах, создают определенный композиционный ритм. Такого рода ритм в «Евгении Онегине» очень активен, он проникает на все уровни произведения.

Композиционный ритм, связанный с повторами повествовательных приемов, вносит свою лепту в композиционную гармонию «Евгения Онегина». Роль композиционного ритма тем более велика, что проявляется он чрезвычайно разнообразно. Можно иметь в виду перекличку начала и конца романа. Изображению дня петербургской жизни Онегина в первой главе соответствует описание дня (в двух — летнем и осеннем вариантах) его деревенской жизни в четвертой главе, а им обоим — воспроизведение дня одесской жизни автора. Дважды описывается онегинская усадьба — при старом и новом хозяине. С судьбами главных героев «рифмуются» судьбы второстепенных персонажей. Самое значительное из этой серии повторов (что и отмечалось чаще всего) — обратная симметрия писем и объяснений главных героев.

Только этого достаточно, чтобы говорить о гармоничности в построении «Евгения Онегина». И все-таки для полной обоснованности этого тезиса необходимо увидеть ритмичность на самом высоком уровне — как соотношение крупных частей в рамках целого.

Варианты окончания романа

Общая структура «Евгения Онегина» в сознании Пушкина мало сказать — менялась: она складывалась постепенно в ходе повествования. Попробуем рассмотреть, как постепенно обозначалось то, что в итоге получилось.

Композиционный знак завершает третью главу. Уже отмечалось, что сюжетной паузы на стыке третьей и четвертой глав нет ни малейшей (остановка сделана на завлекательной для любопытствующих сцене свидания, где даже «минуты две» молчания проходят на глазах читателя), зато четко обозначена пауза в рассказе:

Мне должно после долгой речи

И погулять и отдохнуть:

Докончу после как-нибудь.

Прием лишь слегка намечен. Пауза обозначена резко, но предельно лаконично, не развернуто, мотивирована единственным желанием «отдохнуть». Как знать, может быть, поэт, еще, конечно, не представлявший контур романа как целого, интуитивно чувствует необходимость паузы, границу завершенной части, и он обозначает ее, но слегка, «на всякий случай»: композиционная веха поставлена, но она не броская, почти незаметная. Так и получилось: первый композиционный «шов» не понадобился, но он заглажен и воспринимается лишь при внимательном разглядывании.

Первое и первоначальное решение заложено в помете, которой сопровождалась публикация шестой главы: «конец первой части». Итак, первый контур замысла романа в двенадцати главах подчинялся закону симметрии. Этот замысел, как уже показано, оказался реализован в своем содержании, поскольку декабристская тема включена в печатный текст романа, но резко сокращен в объеме; симметрии в построении композиции, по совокупности обстоятельств, не получилось. Замечу в скобках, что подлинную и полную симметрию выдержать было и объективно невозможно, поскольку первые три главы, при минимуме сюжетного действия, носят экспозиционный характер, представляя трех главных героев; структура второй предполагавшейся части романа неизбежно была бы другой.

Второе решение композиционной структуры «Евгения Онегина» представлено в плане-оглавлении романа (Болдино, 26 сентября 1830 года): теперь роман мыслился поэту в составе девяти глав и трех частей (с примечаниями).

Принцип тройственного композиционного членения опирается на подспудно вызревавший принцип триады. Число «три» — значимое число в поэтике. Естественнее всего триада проявляется на уровне повествовательном, сюжетном. Принцип триады, показал А. Н. Соколов, выдерживается на уровне фабулы романа, включающей три цикла событий: знакомство Онегина с Татьяной — ее письмо — свидание (после чего эта линия фабулы прерывается); побочный мотив: ухаживание за Ольгой — вызов — дуэль и ее следствие; перемена ролей с Татьяной[260]. Событийное подкрепляется, питается глубинным движением романа: в три этапа проходит духовная эволюция главных героев. Наконец, композиционная триада соответствует и трем этапам воплощения творческого замысла поэта, углубления реализма романа, приходящимся именно на начальные, средние и заключительные главы.

При всей смысловой важности этих глубинных процессов на композиционном уровне совершенно необходимы внешние выплески, внешние разделы обособляемых частей. Тут зазвучал бы наугад включенный в концовку третьей главы мотив прощания. Но Пушкин отказался от вычленения дробных частей. Конечно, главная тому причина — вынужденное изъятие первоначальной восьмой главы. Вместе с тем необходимо видеть чисто художественный аспект. Вычленение дробных частей несет оттенок нарочитости: три равновеликие цикла глав не буквально совпадают со смысловыми звеньями романа, между глубинным движением романа и внешним его оформлением, при несомненной связи одного с другим, нет жесткого, механического сцепления.

Третье и окончательное решение композиции «Евгения Онегина» дано в печатном тексте романа, опубликованного автором в полном виде в 1833 году. Пушкин отказался от членения романа на части. В состав печатного текста входит посвящение, эпиграф к роману, восемь глав (с эпиграфами к каждой), примечания и, с предисловием, «Отрывки из путешествия Онегина»[261].

Композиция романа как ансамбль

Разговор об итоговой композиции романа уместно начать не с главного, а с оценки роли добавочных компонентов. Может сложиться впечатление, что Пушкин окончательно «портит» архитектурную стройность здания асимметричными пристройками. Зачем роману в стихах прозаический текст и описание эпизода из жизни героя, с которым автор уже попрощался «надолго… навсегда»?

Отрицать добавочный, «пристроечный» характер примечаний и «Отрывков…» вряд ли резонно. «Евгения Онегина», при всей органичности линейного развертывания, логичнее осознавать не как единое здание, но как архитектурный ансамбль. Композицию романа нет возможности, а стало быть, и надобности рассматривать в одной плоскости. Вот почему, беря предметом изучения судьбу героя, уместнее поставить «Отрывки из путешествия Онегина» на полагающееся им фабульное место; но в обзоре композиции надлежит вернуть «Отрывкам…» их завершающее роман положение, видеть в них и в примечаниях добавочные композиционные конструкции, вполне органично входящие в структуру целого.

Прежде всего, примечания и «Отрывки…» симметричны между собой. В примечаниях чередуется прозаический и поэтический текст. Но и «Отрывки…» содержат не только поэтический, но и прозаический текст: предисловие, прозаические связки выборочно данного поэтического текста, даже одно подстрочное примечание. Выходит, что проза в «Отрывках…» выполняет роль примечаний, и как собственно примечания комментируют стихи романа, так проза комментирует стихи «Отрывков…»; «Евгения Онегина» завершает микророман, повторяющий структуру основного текста… В примечаниях больше прозы, чем стихов, в «Отрывках…» больше стихов, чем прозы, но даже такое соотношение создает своеобразную зеркальную симметрию.

Еще интереснее аналогия созвучий примечаний и «Отрывков…» с главами романа.

Примечания — это фрагмент романа с двойной функцией: их можно (и полезно) воспринимать как целое, но можно так и не воспринимать, акцентируя их связь с текстом.

Как целое примечания одно время изучались весьма активно. Ю. Н. Чумаков настаивает даже на рассмотрении примечаний «внутри художественной системы романа»[262]. По его мнению, признание «художественности примечаний, усложняя структуру „Онегина“, повышает эстетическую информативность произведения, усиливает активную избирающую ориентацию читателя в значимой игре образных сопоставлений» (с. 67). Но тут уж проявляется избыточный азарт исследователя: для того, чтобы подчеркнуть значимую роль примечаний (против чего не может быть возражений) совсем не обязательно отождествлять их с художественным текстом. С. М. Громбах, возражая Ю. Н. Чумакову, рассматривает примечания как форму публицистики, которая выполняет (и тут нет разногласий с Ю. Н. Чумаковым) важную функцию: «Под видом невинных справок они либо привлекают внимание читателя к отдельным строкам и скрытому в них содержанию, либо развивают или подчеркивают мысль, лаконично высказанную в тексте, либо, наконец, говорят то, чего в тексте сказать было нельзя»[263].

В. Мильчина выделяет группу примечаний, которые осознанно тавтологичны, лишены «второго» голоса, фактически излишни: «Своего рода „новаторство“ Пушкина в отношении примечаний заключается именно в этом „прощании“ с ними»[264]. Интересное дополнение, которое, конечно, не снимает значимость роли другой, основной группы примечаний.

Примечания к «Онегину» можно вообразить (конечно — только вообразить) как подстрочные примечания: в этом случае они как бы растворяются в тексте романа. В таком своем содержании, в связях с текстом, они выполняют воспитательную задачу обучения читателя. Это урок остановки в чтении, осмысления данного факта в свете дополнительной информации. Но не так ли можно и нужно читать текст, к которому нет примечаний? Ведь и он связан с иными фрагментами, и установление, уяснение этих связок многое дает, обогащает восприятие романа.

«Евгений Онегин» — книга не для однократного чтения, к нему можно обращаться без устали. Ничто не препятствует повторить начальное сплошное чтение, охватывая содержание в целом. Можно ставить выборочное задание, памятуя, что все богатство впечатлений за один раз охватить невозможно. Бывает полезным просто подумать над каким-то эпизодом, устанавливая, каким другим фрагментам он корреспондирует. Может быть, когда-то приятно пройти длинной анфиладой дворцовых зал, а в другой раз свернуть в боковые переходы, чтобы полюбоваться главным фасадом из окон… Важно только не придавать универсального значения отдельным впечатлениям; необходимо накапливать их, соразмеряя и соотнося их с ощущением целого.

Целостность «Отрывков…» как фрагмента более ощутима, чем целостность примечаний. Связь «Отрывков…» с главами романа (кроме фабульного значения) менее ощутима, чем связь примечаний. Тем не менее и примечания обладают целостностью, и «Отрывки…» — глубинной связью с текстом, что позволяет им стать заключительными страницами романа. Но для того, чтобы убедиться в этом, необходимо прежде рассмотреть композиционную структуру основного текста.

Линейная композиция

Итоговая композиция «Евгения Онегина» в составе восьми глав, без разделения на части, более свободна от регламентации, но, как ни парадоксально, реализовала оба принципа композиционной структуры — и парной симметрии и тройственного членения, — которые обдумывались поэтом в процессе творческих поисков.

Закон парности систематично действует в «Евгении Онегине», начинаясь с разнообразного композиционного ритма и венчаясь обратной, или зеркальной, симметрией ряда описательных картин и, что особенно важно, основных сюжетных эпизодов (письма и в «очередь» объяснения героев).

Что же касается общего композиционного рисунка, он все-таки подчиняется «принципу тройственного членения», хотя в окончательном виде существенно иначе, чем в упоминавшемся пушкинском плане-оглавлении. С выпуском первоначальной восьмой главы нарушилось предполагаемое обозначение трех равных по объему частей и произошло перераспределение глав: теперь они четко группируются по топографии действия. Особняком первая, «петербургская» глава, «быстрое введение», по определению Пушкина. Далее идет основной корпус «деревенских» глав, со второй по седьмую (седьмая глава переносит место действия из деревни в Москву). Финальная восьмая глава вновь петербургская[265]. В таком рисунке отчетливо просматривается и симметрия, то, на чем настаивает М. Л. Нольман: «Завершенность „романа без конца“ осуществлена кольцевой композицией, „рифмой ситуации“, выражающей пушкинский закон парности»[266]. Действительно, «петербургские» главы выполняют роль пролога и эпилога. Но, выявляя эту симметричность, нельзя опускать остальное, что сюда не помещается: этого «остального» так много!

В условиях, когда замысел неизбежно претерпевал изменение (даже объем романа сокращался с двенадцати глав до девяти, а потом и до восьми), Пушкин сумел подчинить окончательный вид любимого произведения требованиям гармонии. Обрамление основного состава текста одной прологовой главой и одной эпилоговой придает «Онегину» отточенную композиционную стройность. С этой точки зрения исключение первоначальной восьмой главы, наносящее серьезный ущерб роману как «энциклопедии русской жизни», выгодно произведению в архитектоническом отношении.

Не нарушает стройности триады Петербург — деревня — Петербург включение в «деревенскую» седьмую главу «московского» сюжета, поскольку здесь тоже просматривается действие закона парности. Прецедент был: заявка на «деревенскую» тему дана уже в первой, «петербургской» главе; иначе говоря, завершая одну тему, Пушкин тут же присовокупляет пролог следующей. Есть разница: «деревенская» тема первой главы занимает лишь несколько строф, а «московская» тема, включая отъезд и дорогу Лариных, охватывает почти половину главы и образует эпизод самостоятельного значения; не преуменьшая этой разницы, все же выделим устойчивость композиционного приема: правило важнее исключения. Это нормально, когда прием, повторяясь, варьируется, избегая монотонного тождества.

При этом обнаруживается, что несколько «деревенских» строф первой главы относятся к предшествующему объему главы в той же (с достаточно точным приближением!) пропорции, что и «московские» строфы седьмой главы к предшествующему объему романа. Иными словами, даже в сугубо частном эпизоде все равно проявляет себя соразмерность, природное пушкинское чувство меры.

Поскольку же «московский» эпизод все-таки самостоятелен, он, несколько нарушая пространственную триаду романа, по-своему поддерживает художественную гармонию произведения, создавая свою, дополнительную триаду, в которую объединяются групповые портреты: уездное соседство — московское кумовство — высший свет.

В обновленном, развернутом виде фиксируемые композиционные вехи понадобились Пушкину в концовках шестой главы (первоначально венчавшей первую часть) и восьмой главы (первоначальной заключительной девятой главы). Теперь композиционные вехи становятся очень заметными. В содержательном плане мотивы обеих концовок удивительно совпадают. В концовке шестой главы даже прощанье с героем есть, только не «навсегда», а на время: «Хоть возвращусь к нему, конечно, / Но мне теперь не до него». Автор даже с романом в стихах был бы рад попрощаться, поскольку «лета к суровой прозе клонят». Главное же, наиболее развернутое прощание — интимно личное:

Но так и быть: простимся дружно,

О юность легкая моя!

Дай оглянусь. Простите ж, сени,

Где дни мои текли в глуши…

Этот жест «Дай оглянусь» для Пушкина принципиально важен — и он повторится (по полной программе: прощание с героем, и с романом, и — теперь более широко — с читателями, а среди них — с самыми дорогими из друзей). Конечно, в этой серии будет таким необходимым личный мотив:

Промчалось много, много дней

С тех пор, как юная Татьяна

И с ней Онегин в смутном сне

Явилися впервые мне…

Третье композиционное звено этого плана — «одесские» строфы «Отрывков из путешествия Онегина». Органическую связь «Отрывков…» с текстом романа отметил Ю. Н. Чумаков. Исследователь глубоко комментирует последнюю строку романа «Итак, я жил тогда в Одессе…»: «Благодаря ей внутренние силы сцепления опоясали мотивом Одессы не только последнюю часть „Отрывков“ („Я жил тогда в Одессе пыльной“ — „Итак я жил тогда в Одессе“), но связали вместе конец главы и конец романа („Промчалось много, много дней“ — „…я жил тогда в Одессе“) и даже заставали перекликнуться конец с началом „Онегина“ („Придет ли час моей свободы“ с примечанием „Писано в Одессе“). Последняя строка романа стала гораздо более емким смысловым сгущением, чем была при своем первом появлении в печати… Стих дает пищу воображению читателя за пределами текста и в то же время начинает только что оконченный роман, первые главы которого писались именно в Одессе»[267]. В. В. Набоков пишет о Черном море, «которое шумит в предпоследней строке „Евгения Онегина“ и объединяет линией своего горизонта» первую главу «и заключительные строки окончательного текста романа в один из… внутренних композиционных кругов…»[268].

Наблюдения проницательные и точные. Но затронутый материал богаче, он обладает повторяющейся композиционной функцией, причем проглядывается важный для романа принцип тройственного членения.

«Странствие» в качестве восьмой главы нарушало композиционную гармонию романа. Но и в связи с изъятием «Странствия» на стыке седьмой и восьмой глав возникла значительная, в два с лишним года сюжетная пауза. Стык максимально заглажен, с одной стороны, явственным прогнозированием судьбы Татьяны в концовке седьмой главы, с другой — привычным «петлеобразным» изложением того, что было с Онегиным с момента его исчезновения из повествования, при возвращении к герою — в начале главы восьмой.

«Отрывки из путешествия Онегина» в своем финальном положении сохранили важное содержательное дополнение и оптимально загладили композиционные накладки. Это не дисгармоничный придаток и довесок, но важное композиционное звено, довершающее — еще на одном уровне — триаду как основу художественной гармонии «Евгения Онегина». В «одесских» строфах «Отрывков…» реализован основной мотив концовок, выступающих в качестве композиционных вех, — мотив прощания. Конечно, он редуцирован (как редуцированы все «Отрывки…», давая неполный текст главы), тем не менее здесь он тоже существен. Даже больше: он преодолевает прямой волевой запрет: «Но, муза! прошлое забудь». Возникая на базе антитезы «В ту пору мне казались нужны…» — «Иные нужны мне картины…», мотив прощания готов достигнуть пределов отречения, но отречение невозможно, прошлое неотменимо напоминает о себе: «Таков ли был я, расцветая?» И вновь с мотивами творчества сплетается интимный мотив. Финальное положение строки «Итак, я жил тогда в Одессе…» демонстративно сознательно, поскольку, хотя полный текст «Странствия» неизвестен, черновые строфы продолжения частично сохранились. Именно жест «Дай оглянусь» оставлен как решающий и заключительный.

Троекратные прощания как рубеж текста позволяют еще в одной плоскости увидеть композиционную гармонию романа. Известна поразительная художественная симметрия, явленная в «Цыганах», в «Борисе Годунове». Роман в стихах (вероятно, еще и в силу своей жанровой емкости) строится принципиально иначе — объемно, многоракурсно. В одном ракурсе, взглядом извне, есть все основания воспринимать роман как ансамбль основного здания в восемь глав с симметричными («флигельными») пристройками примечаний и «Отрывков из путешествия Онегина». В этом случае восемь глав основного текста могут восприниматься как самостоятельное художественное целое. Здесь в полном блеске предстает симметрия («зеркало» писем и объяснений героев), здесь симметрия не конфликтует с триадой, но братски поддерживает ее (композиция глав в соотношении 1:6:1). Но чтобы прочувствовать содержательное наполнение линейной композиции, надо сменить ракурс, пройтись анфиладой дворцовых зал и усадебных комнат: тогда будут заметны внутренние композиционные границы, которые образует мотив прощания. Тут объем текста делится асимметрично: шесть глав — две главы (седьмая и восьмая) — даже не глава, а ее осколки (в прямом смысле «Отрывки путешествия»). Но за этой явной диспропорцией проступает своеобразная красота. «Евгению Онегину» — «роману жизни»! — так к лицу эта асимметрия, это неторопливое начало и стремительное, нарастающее ускорение к концу.

Как не отметить и композиционную роль художественных деталей! Здесь выделим мотив движения. Первая глава замкнута в кольцо сюжета: Онегин поехал — и приехал в деревню. Во второй главе добавка: на Псковщине сошлись с разных направлений, из столицы и «из Германии туманной», пути двух героев. В седьмой главе Таню везут в Москву на ярмарку невест. Понятно, какие «отрывки» вынесены на заключительные страницы романа.

Удивителен, неповторим феномен «Евгения Онегина». Писалось произведение на интуиции, оборвано неожиданно, внезапно. Но вот смотришь на то, что получилось в итоге, — и понимаешь: «Онегин» — отнюдь не изуродованное (не будем уточнять — какими) обстоятельствами повествование; роман выстроен гармонично, но по-своему, уникально. Он воистину многогранен и содержанием, и формой; можно любоваться изяществом каждой грани.

Задушевно теплой воспринимается потребность Пушкина на долгом онегинском пути время от времени остановиться, обернуться, окинуть взглядом пройденный путь, проститься с оставленным на этом пути[269], оценить и сохранить обретенное; композиционное значение таких пауз несомненно, их приуроченность к композиционным разделам ритмична. Жест «Дай оглянусь» заразителен для читателя. «Евгений Онегин» не принадлежит к таким произведениям, закрывая которые, можно с легким сердцем переходить к другим делам. Он требует внутренней паузы, оглядки на прочитанное — до самых истоков. Многократные возвращения к «Онегину» могут переходить в потребность.

Итак, рассмотрена внешняя сторона композиции «Евгения Онегина», сочетание значимых частей романа. Но разговор на этом не закончен, поскольку не менее значимо сочетание внутренних планов повествования. Особого внимания заслуживает соотношение сюжетного действия и внесюжетных размышлений автора.

Композиционный рисунок авторских рассуждений

Конструктивная роль сюжета, при внешней скромности его, в «Евгении Онегине» велика. Однако требованиям гармонии подчиняются и так называемые «лирические отступления». С этим понятием вообще следует разобраться.

Слово «отступления» принадлежит Пушкину. Это он сам заявил о намерении «пятую тетрадь / От отступлений очищать». Пятая тетрадь от «отступлений» действительно основательно очищена. Только не следует распространять пушкинское утверждение на все окончание романа. В последующих главах авторских рассуждений не меньше, чем в предшествующих. Пушкин точен, говоря именно о пятой главе. В чем же дело? Пятая глава начата 4 января 1826 года, переписана набело 22 ноября. Это пора следствия над декабристами, пора тревожного ожидания Пушкиным своей участи. Это пора, когда поэт писал Жуковскому: «Всё-таки я от жандарма еще не ушел…» (Х, 154) — и Вяземскому: «Милый мой Вяземский, ты молчишь, и я молчу; и хорошо делаем — потолкуем когда-нибудь на досуге» (Х, 159). Да, обстановка не располагала к непринужденной беседе. Оттого так сдержанна (сосредоточенна на сюжете) именно пятая глава. И все-таки «Онегин» в который уже раз дал Пушкину врачующее душевные раны вдохновение.

Тем не менее приходится признать, что, чрезвычайно содержательно комментируя саму манеру повествования в «Евгении Онегине» и активно способствуя верному и углубленному восприятию своего новаторского произведения, в данном случае, обронив словцо «отступления», Пушкин невольно повредил пониманию романа. Поэт был прав (как, в конечном счете, он всегда прав), вводя и термин «отступления», отмечая ничем не регламентируемые отклонения от сюжетного повествования. Однако пушкинское словечко было подхвачено и получило — что совершенно недопустимо — универсальный характер; к нему добавили эпитет, и очень надолго укоренился взгляд на «Евгения Онегина» как на сюжетное повествование о судьбах вымышленных героев, осложняемое многочисленными «лирическими отступлениями».

Отдадим должное накопленному на этом пути. Наиболее подробный и детальный комментарий к тексту романа, в том числе и к так называемым «лирическим отступлениям», выполнен в известной книге Н. Л. Бродского «„Евгений Онегин“. Роман А. С. Пушкина». Одна из редких попыток представить «лирические отступления» как целое предпринята в статье Г. Н. Поспелова «„Евгений Онегин“ как реалистический роман»; приветствуя постановку проблемы, все-таки трудно принять выводы, поскольку они даны чересчур в общей форме. М. М. Бахтин призывает отличать «лирические отступления» от прямой лирики Пушкина, поскольку «отступления» нередко «входят в зоны героев»[270] и соответственно корректируются. Я. М. Смоленский убежден в наличии простых и сложных связей между словами, мыслями, образами, эпизодами: пушкинский роман «согласован, „зарифмован“ буквально во всех деталях»[271]. Г. О. Винокура не вполне удовлетворил самый термин; размышления поэта на личные темы, полагал исследователь, «в строгом смысле это даже не „отступления“ — настолько тесно переплетаются они с основной линией повествования, которое все с начала до конца окрашено личным участием автора в том, что совершается в его романе»[272].

А. Н. Соколов в анализе композиции «Евгения Онегина» отталкивается от мысли П. В. Анненкова о ходе романа «строгом и вместе свободном». К сожалению, исследователь склонен к механическому расчленению, полагая «строгость» свойством эпической, сюжетной структуры романа, а «свободу» — ее лирической стихии: продуктивнее и строгость и свободу видеть универсальным свойством повествования; впрочем, А. Н. Соколов приоритет устанавливает точно: «Из двух противоречивых тенденций — „свободы“ и „строгости“ — ведущей в композиции „Онегина“ является вторая»[273]. Соответственно на первый план выдвигается «эпическая, повествовательная тенденция» (с. 88). Подчиненная композиционная роль лирических отступлений определяется тем, что они возникают «в собственном смысле слова по поводу, т. е. они пользуются данным местом, как поводом для самостоятельных по материалу высказываний, но связь отступления с контекстом сохраняется благодаря тому, что отступление берет тему, подсказанную ходом изложения, но разрабатывает ее в лирическом плане» (с. 75). Весьма перспективно замечание о «мелком тематическом членении текста» (с. 74), что делает необходимым повторные возвращения к теме и приводит к образованию многотемных отступлений.

Наиболее обстоятельно и глубоко «лирические отступления» — в традиционном плане — изучены Е. Е. Соллертинским в статье «Лирические отступления и их место в романе А. С. Пушкина „Евгений Онегин“», на которую я уже неоднократно по разным поводам ссылался[274]. Автор попытался охарактеризовать функции «отступлений» в каждой из глав, связь «отступлений» с сюжетным действием и способами изображения героев. Многие наблюдения весьма основательны. Но Е. Е. Соллертинский остался в рамках традиции в противопоставлении сюжета и внесюжетного материала.

Моя логика уже определилась. Если признавать автора героем своего произведения, тот материал, который издавна именуется «лирическими отступлениями», уместно считать формой развертывания образа автора. Образ автора сложен, включает обобщенные (лиро-эпические) и условные (эпические) грани. Можно отметить, что личностное и обобщенное в образе автора выступают в отношении друг к другу своеобразной антитезой. Личностное (биографическое) текуче, подвижно, изменчиво в связи с обогащением опыта, возрастным возмужанием, в связи с изменением общественных обстоятельств. Условно-обобщенное (эпическое) оказывается на редкость устойчивым, стабильным.

Этот весьма удивительный факт, при всей его парадоксальности, предстает фактом весьма естественным. Пушкин работал над романом десять лет — и каких лет! Если бы роман полностью подчинялся настроениям поэта, он просто рассыпался бы на куски, противоречащие друг другу. На деле же какая органическая естественность повествования, какая цельность! Ясно, что она не была бы достигнута без цельности авторской позиции. С другой стороны, если бы авторская позиция определилась сразу и лишь постепенно развертывалась, сама стройность конструкции оставалась бы рационально-холодной, между тем как роман пленяет свежестью, живым чувством.

И тут вновь следует подчеркнуть: «Евгений Онегин» был творческим счастьем Пушкина. Роман начат на творческом прозрении, догадке, интуиции, он начат на доверии к живой жизни. В процессе работы эта позиция для Пушкина все более прояснялась и привела к осознанному провозглашению поэзии действительности.

Обратим внимание на одну особенность авторского чувства. В начале романа оно представлено подчеркнуто зрелым, даже нарочито «охлажденным» («Томила жизнь обоих нас…»): автор несколько бравирует опытностью. Вместе с тем можно поражаться не напускной, а подлинной зрелости молодого поэта, равно как хотя и скрываемой, но постоянно прорывающейся свежести чувства и силе искрометного поэтического темперамента. В процессе работы над романом протекают годы. Поэт проходит через труднейшие испытания, по-настоящему закаляется и мужает в них. Тридцатилетний Пушкин последних глав романа судит о жизни с грустной интонацией подлинного превосходства, которое дает истинное необычайно глубокое знание жизни.

Так получилось, — и это еще одна счастливая находка-прозрение, — что авторская позиция, чуть-чуть приподнятая над жизнью в начале романа, оказалась очень удачным мостиком к действительно высокой, но прочной земной авторской позиции в его конце; авторская позиция, несмотря на чрезвычайно существенную эволюцию поэта, обладает удивительной завершенностью. «…Пушкин сумел сообщить своему произведению такую художественную цельность и единство, что его воспринимаешь как написанное одним духом, одним творческим порывом»[275].

Ассоциативные рассуждения

Авторские рассуждения в романе неоднородны по своей связи с сюжетным повествованием и друг с другом. Есть группа «не зарифмованных» (дополню Я. М. Смоленского) суждений — единичных, капризных, автономных от сюжетного повествования: к ним вполне применим термин «отступления»; Пушкин знал, что говорил, употребляя это выражение.

Поэту достаточно весьма случайной ассоциативной связи, чтобы уклониться в сторону от стержневой линии повествования. Вот сообщается об очередном ритуальном эпизоде праздника именин:

Между жарким и бланманже,

Цимлянское несут уже;

За ним строй рюмок узких, длинных…

Окончание строфы воистину неожиданно: достаточно чисто внешней ассоциации, чтобы окончание строфы перевести в сугубо личный план:

Подобно талии твоей,

Зизи, кристалл души моей,

Предмет стихов моих невинных,

Любви приманчивый фиал,

Ты, от кого я пьян бывал![276]

Расшифровка упомянутого лица разногласий не вызывает: Зизи — это Евпраксия Николаевна Вульф, одна из барышень соседского дома в Тригорском; при всей субъективной случайности появления в строках «Онегина» очередной «сырой» детали она нечто значила для Пушкина. Что совсем замечательно, память поэта хранила именно талию Зизи (только не в том опоэтизированном смысле, как о том сказано в стихах романа) — благодаря шутливому соревнованию, о котором поэт рассказал брату: «Кстати о талии: на днях я мерялся поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковы. След. из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила…» (Х, 85).

Обращение к Зизи в тексте романа воистину субъективно, ничем не мотивируется, равно как здесь исчерпывается и более не возобновляется. Для читателя очевидно: здесь взято имя условное, в быту распространенное; он свободен в своих ассоциациях. Именно этим качеством отрывок и приобретает принципиальное значение: Пушкин демонстрирует свое право на любые отклонения от сюжетного рассказа; даль свободного романа предполагает свободу автора в беседе с читателем касаться произвольных тем. Это уж сверх программы, благодаря другим известным источникам, возможна и конкретизация описания.

Довольно часто подобным образом поступает Пушкин и в роли эпического повествователя: авторские рассуждения в данном случае возникают как обобщение в связи с конкретным сюжетным повествованием, принимая форму тонких психологических и иных наблюдений; темы их неисчерпаемо разнообразны.

По поводу суеверий Татьяны поэт замечает:

Что ж? Тайну прелесть находила

И в самом ужасе она:

Так нас природа сотворила,

К противуречию склонна.

В связи с запоздалой любовью Онегина к ставшей для него недоступной Татьяне возникает обобщение:

О люди! все похожи вы

На прародительницу Эву:

Что вам дано, то не влечет,

Вас непрестанно змий зовет

К себе, к таинственному древу:

Запретный плод вам подавай,

А без того вам рай не рай.

Таков тип авторских рассуждений — «отступлений», которые можно назвать ассоциативными[277]: сущность их состоит в одномоментном комментарии к повествованию. Ассоциативная связь рассуждений с повествованием бывает различимой, открытой (узкие, длинные рюмки — талия Зизи; здесь связь внешняя, зрительная; впрочем, не такая она уж и простая, поскольку, судя по письму к брату, шутливая), в других случаях связь более причудливая, опосредованная. Важный художественно-эмоциональный эффект ассоциативных рассуждений — атмосфера непринужденности, раскованности, как будто даже непроизвольности устной беседы автора с читателями. Вместе с тем это путь повышения содержательной значимости энциклопедически развертывающегося романа.

Дублируемые (или пунктирные) рассуждения

Однако основной принцип композиционной структуры «Евгения Онегина», как уже отмечалось, — зеркальная симметрия с повторяющимися эпизодами и деталями. Очевидно, что авторские рассуждения не могут не подчиниться главному структурообразующему принципу. И действительно, они укрупняются, удваиваются, образуют гнезда, начинают взаимодействовать не только с сюжетным повествованием, но и между собой.

Один, на выбор, пример из массы подобных.

В четвертой главе, после описания «нежданной встречи» Татьяны с Онегиным и перед повествованием о «следствии свиданья» идет обширная беседа автора с читателем. Повествовательная пауза и естественна, и необходима: она как бы заполняет ход времени, поскольку «следствие свиданья» — это не первые впечатления, а то, что именно со временем устанавливается и определяется. В принципе выбор темы для беседы с читателем мог быть произвольным; Пушкин предпочитает не слишком далеко уходить от предмета повествования.

Сквозная тема развернутого на три строфы рассуждения — «Кого ж любить? Кому же верить?» Проще всего, конечно, уловить в этих строфах авторскую иронию: она несомненна. И в самом деле, наивно было бы думать, что поэт всерьез предлагает выбрать предмет любви из скромного трио «родных людей», «красавиц нежных» и «самого себя», с явным предпочтением последнего. Но авторское чувство остается сложным: оно не сводится к иронии.

В полном объеме авторское рассуждение еще пространнее, охватывая и предшествующие две строфы; в них идет речь о людском недоброхотстве, о способности «друзей» беззлобно распространять любую клевету. А ранее, во второй главе, шли авторские сетования на то, что люди становятся «от делать нечего друзья», — и даже такая дружба становится редкостью: «Мы все глядим в Наполеоны…» Та же мысль развивается в третьей главе: «А нынче все умы в тумане, / Мораль на нас наводит сон…» (А это фон, на котором Онегин дает Татьяне урок нравственности).

А от иронических советов читателю любить самого себя следует переход к описанию горестных переживаний Татьяны, которые автор вынужден прервать восклицанием: «Но полно. Надо мне скорей / Развеселить воображенье / Картиной счастливой любви». Но картина «счастливой любви» оборачивается картиной надуманной любви к героине-пустышке, которая серьезного чувства не заслуживает (к этой картине рассуждение о любви «красавиц нежных» оказывается прямым прологом), и она заканчивается тяжелым предчувствием: «Он был любим… по крайней мере / Так думал он, и был счастлив».

В таком солидном обрамлении центральное по положению и весьма объемное рассуждение Пушкина на тему «Кого ж любить?» никак не выглядит безобидной шуткой над читателем-обывателем. Но оно воспринимается тем, чем и является: кульминационным звеном в общей цепи невеселых размышлений о бездуховности человеческих отношений, которую несет новый, железный век. Ирония беседы с читателем не отменяется, но воспринимается иной: не беззаботной и односторонней, а горестной, обоюдоострой, направленной и против самое себя, поскольку за шутливой формой проглядывает отнюдь не шутливое содержание.

Таков новый тип авторских рассуждений (назову их дублируемыми или пунктирными): они еще в большей степени, чем ассоциативные рассуждения, повышают содержательную емкость романа. Пушкину не требуется договаривать всего словом: между взаимодействующими рассуждениями развертывается пространство, оно должно быть заполненным сопереживающим (а не произвольно «автобиографическим», как полагает В. С. Непомнящий) раздумием читателя.

Сквозные рассуждения

Но и это еще не все. Чем больше размышляешь над романом, чем пристальнее вглядываешься в его ткань, тем явственнее различаешь, что многие авторские размышления, возникающие по бесконечно разнообразным поводам, принимающие различную форму — от попутного, лаконичного (часто афористического) замечания до развернутого на несколько строф рассуждения, — идут не разрозненно и хаотично, отнюдь не только в потоке случайных лирических ассоциаций, а складываются в четко очерченную систему с фиксируемой собственной композиционной организацией. Такой тип авторских рассуждений (назову их сквозными) требует не ограничиваться описательным собиранием разрозненных, хотя и поучительных даже в отдельности попутных авторских замечаний, но улавливать их внутреннюю взаимосвязь; в этом случае заметнее и богатство смысловых оттенков, и их конкретное интонационное звучание.

«Евгений Онегин» — роман о любви, роман о трудных поисках смысла жизни. Естественно, что в художественной ткани романа много авторских рассуждений на морально-этические и философские темы. Попробуем рассмотреть их как целое, как «нравственно-философскую энциклопедию» романа.

Разговор о любви в «Онегине» ведет эпический (сочетающий личное и обобщенное, с преобладанием обобщенного) и лирический (биографический) автор: слишком интимно трепетна тема, чтобы вовсе отрешиться от собственного «я», слишком универсальна тема, чтобы все свести к индивидуальному опыту «я».

Рассуждения о любви эпического повествователя обладают особенно четкой внутренней композиционной организованностью.

Начинаются они в первой главе — и в соответствии с общей ее легкой, игривой интонацией долгое время остаются в сфере «науки страсти нежной»: хотя темперамент автора ее и побеждает, поэт не выводит, по целому ряду причин, своих интересов за круг интересов светского общества.

Но действие романа развертывается и обретает драматизм. В главе третьей искренняя, непосредственная любовь Татьяны противопоставляется расчетливой любви-флирту светских кокеток; автор заступается за свою героиню. Максимально слитое с сюжетным повествованием, это рассуждение примечательно тем, что анонимно-обобщенным ревнительницам «науки страсти нежной» (реальность которых тем не менее подчеркивает автор: «Других причудниц я видал…») противопоставляется индивидуально-личностный живой пример. И пример этот готовит существенное изменение авторского тона. Авторские рассуждения о любви выходят на свой второй этап.

В этом отношении чрезвычайно показательна трансформация вступления к четвертой главе. В печатном тексте романа глава начинается седьмой строфой; первые шесть лишь обозначены цифрами. Пропуск целого ряда строф романа вызван разными причинами; данный случай уникален. У нас уже упоминалось, что начальные строфы четвертой главы Пушкин напечатал, причем именно как отрывок из «Евгения Онегина». Почему же отрывок из романа не вошел в текст романа?

Можно высказать гипотезу, что отрывок нарушал наметившуюся сквозную композиционную линию авторских рассуждений. Начальные строфы, в публикации названные «Женщины», продолжали тему «науки страсти нежной». Признаваясь читателю: «В начале жизни мною правил / Прелестный, хитрый, слабый пол…» — поэт показывал, что пылкая и глубокая страсть чужда светскому обществу и разбивается о расчетливую игру и легкомыслие: «Как будто требовать возможно / От мотыльков иль от лилей / И чувств глубоких и страстей!» Как самостоятельное целое, отрывок имел право на существование, ставя тему, ее развивая и завершая. В тексте же романа он возвращал бы (пусть только как воспоминание) начальную тему полуотрицания, полуутверждения легкой, полной своеобразного очарования и все-таки не выдерживающей проверки на основательность и прочность игры в страсть. А между тем сама эта игра уже была скомпрометирована прежде всего разочарованием в ней Онегина (и вместе с героем — автора), а вслед за тем в третьей главе осуждена прямым авторским голосом. Вот почему, на мой взгляд, «отрывок» из «Евгения Онегина» остался только самостоятельным этюдом. Зато VII строфа, открывающая в печатном тексте четвертую главу, непосредственно продолжает обличительный мотив третьей главы. Происходит лишь смена ракурса: в третьей главе поэт заступался перед светскими красавицами за Татьяну, теперь он солидаризируется со взглядами разочарованного Онегина («Так точно думал мой Евгений»).

Седьмая строфа — драматичное по своему тону и глубочайшее по содержанию авторское рассуждение, развенчивающее представление о любви как «науке страсти нежной».

Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей…

Если бы афоризм на этом завершался — чем это не формула светских франтов, прожигателей жизни, срывающих цветы удовольствия? Но мысль поэта продолжается — и приходит к своей противоположности: к утверждению ответственности человека за все, что он совершает в жизни. Легкое отношение к жизни оборачивается трагедией. Трагично прежде всего положение женщины, попавшей в сети легкомысленного повесы:

И тем ее вернее губим

Средь обольстительных сетей.

Но, казалось бы, какое дело эгоисту до чужих трагедий? Однако возмездие, хотя и не такое быстрое, ожидает и его.

Разврат, бывало, хладнокровный

Наукой славился любовной,

(вот и прямо поименована «наука страсти нежной»)

Сам о себе везде трубя

И наслаждаясь не любя.

Но эта важная забава

Достойна старых обезьян

Хваленых дедовских времян:

Ловласов обветшала слава

Со славой красных каблуков

И величавых париков.

Так Пушкиным решительно осмеяны легковесные нравы светского общества, его бездуховность.

Однако пушкинский герой, Онегин, вкусивший в полную меру «страсти нежной», — не порождение «хваленых дедовских времян», он — современник поэта. Тем не менее дурной пример заразителен:

Он в первой юности своей

Был жертвой бурных заблуждений

И необузданных страстей.

Но за полученные от жизни удовольствия назначена строгая плата. Кара Онегину — эмоциональная опустошенность, душевная усталость.

Третий этап развития сквозной темы возникает в восьмой главе. Здесь рассказу о поздней, причем истинной и страстной любви героя сопутствует горестное авторское рассуждение: «Любви все возрасты покорны…»

Кстати говоря, в опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин» (либретто П. И. Чайковского и К. С. Шиловского) эта тема отдана мужу Татьяны, названному здесь Греминым, — и переделана до полной противоположности:

Любви все возрасты покорны:

Ее порывы благотворны

И юноше в расцвете лет,

Едва увидевшему свет,

И закаленному судьбой

Бойцу с седою головой.

В сущности, композитор взял только пушкинскую тему, но разработал ее совсем в ином направлении, по законам иной жизненной правды. Начальное утверждение здесь принимается как безусловное и поясняется равноправными параллельными примерами.

Для Пушкина же начальное утверждение, истинность которого признается лишь относительной, служит только поводом для дальнейших рассуждений; жизненные примеры встают не в один ряд, но антитезой друг к другу. Раздумьям поэта сопутствует параллелизм сравнений: благотворные вешние бури противопоставлены бурям осени холодной[278].

Итак, трем фазам психологического развития героя — увлечению «наукой страсти нежной», отступничеству «бурных наслаждений» и поздней безнадежной страсти — соответствуют три этапа обобщающих авторских размышлений о любви: несколько игривая интонация упоения этой самой «наукой» в сочетании с элегическим тоном разочарования, мотив возмездия за бесплодно растраченные силы и годы, тема неизбежного драматизма поздней, «осенней» любви. Таким образом, основным звеньям сюжетного повествования соответствует параллелизм самостоятельной композиционной организации, казалось бы, отвлекающихся от линии повествования авторских рассуждений — «отступлений». И даже больше: «прямую» тему авторских рассуждений о трагедии любви дополняет «фон» более широких рассуждений о нарастании бездуховности человеческих отношений в «жестокий век» поэта.

Рассуждения эпического рассказчика далеко не всегда выражают личную позицию самого Пушкина. Давайте сравним строки, написанные в одно и то же время. В «Онегине» читаем:

Но в возраст поздний и бесплодный,

На повороте наших лет,

Печален страсти мертвой след:

Так бури осени холодной

В болото обращают луг

И обнажают лес вокруг.

Тогда же, заканчивая восьмую главу «Онегина», Пушкин пишет «Элегию»; уже цитировались ее заключительные строки («И может быть — на мой закат печальный / Блеснет любовь улыбкой прощальной») и отмечалось, что для поэта существовала дилемма между вольностью и покоем как заменой счастью и самим счастьем; в данных строках — не уверенность поэта, но его надежда. Но почему бы поэту не поделиться с героем этими надеждами: ведь Пушкину, по А. Ахматовой, для Онегина «ничего не жалко»? Однако на этот раз — нет: слова поэта по личному поводу и его слова как раздумье о герое между собой разительно расходятся. Стало быть, в «Онегине» мрачный колорит рассуждения о поздней («осенней») любви вызван своими обстоятельствами. Оно, это рассуждение, — жизненно правдивое и глубокое, но не универсальное, а самое главное — не самоцельное. Широкое в своем обобщающем значении, оно все-таки связано прежде всего и больше всего с конкретной судьбой главного героя романа. Тем самым и подтверждается, что сквозные рассуждения эпического автора — никакие не «отступления», а способ обобщения на основе индивидуального опыта то героя, то автора.

Как раз вопреки демонстративной заявке поэта на самопроизвольное движение рассуждений, вопреки заявке на «отступления» в собственном смысле слова, фактически мы имеем дело с высокой степенью организованности поэтической речи, со строгим чувством самодисциплины поэта.

Да, в романе представлен поток случайных (т. е. субъективных) ассоциаций, воспоминаний, подробностей. Да, в романе подчеркнута автономия этих «отступлений». Но обратимся к памятному всем «отступлению» об «отступлениях» в пятой главе. Как нарочито здесь смиренное покаяние по случаю нереализованного замысла показать петербургский бал в роде Альбана. Но если вдуматься, картина бала в «первой тетради» не нужна, она была бы анахронистической, поскольку воспринималась бы из-за плеча разочарованного Онегина. Зато «посторонние» рассуждения о ножках образуют столь органичную и необходимую в первой главе элегию утрат и разочарований. «Субъективное» с успехом выполняет здесь объективную роль, оно обозначает определенную (начальную) ступень духовного состояния автора.

Очень рано обдумав «форму плана», поэт «не ясно различал» даль свободного романа, даже в сюжетном движении пробовались разные варианты. Предусмотреть сопутствующие моменты рассуждений вообще вряд ли представлялось возможным. Зато поэт хорошо помнил сказанное ранее; возвращения к сказанному (подчеркнутые и неоговоренные) возникают регулярно.

Казалось бы, нет никакой мотивированной надобности в сугубо личной LII строфе седьмой главы. Приведя с собой читателя на ярмарку невест в московское дворянское собрание, поэт делает паузу в рассказе и создает мадригал в честь пленившей его красавицы (которую, кстати говоря, уже современники пытались угадать[279]; факт существен как признание личного характера строфы). Но данная строфа вступает в перекличку с XXXIV строфой первой главы. Композиционная структура их одинакова: в обеих порыв безудержной страсти обрывается голосом рассудка. Первые части аналогичны и по темпераменту, и по «романтической» стилевой окраске. Зато их антитезы существенно отличаются — и объемом (причем короче — поздняя), а особенно смыслом. В ранней строфе резко звучит разочарование в объекте описания:

Но полно прославлять надменных

Болтливой лирою своей;

Они не стоят ни страстей,

Ни песен, ими вдохновенных…

В поздней — только голос благоразумия, степенности, обращенный к самому поэту, но никак не к объекту:

Но полно, полно; перестань:

Ты заплатил безумству дань.

И получается, что поздняя строфа более молода по чувству, чем ранняя. (Такое же молодое чувство выражается и в лирическом стихотворении Пушкина 1828 года «Каков я прежде был, таков и ныне я…»).

Но тем самым выясняется, что лирическая исповедь поэта обладает той же формой линейной сквозной композиционной организации, отличаясь содержанием от авторского монолога, аккомпанирующего эволюции героя. История героя и автора начинается от одной точки и одного состояния разочарованности, в конце же их пути расходятся — по нисходящей линии, к горечи «осеннего» чувства, для героя и по восходящей, к обновлению чувств молодости, для автора. Такая «лирическая» эволюция автора полностью соответствует общему смыслу его эволюции, включая политическую позицию.

Впрочем, не стоит увлекаться противопоставлением лирического и эпического рассказчиков: в конечном счете это самостоятельные грани одного цельного образа. В богатом на парадоксы «Евгении Онегине» то и дело встречаешь поразительные факты. В цитированной выше VII строфе четвертой главы рассуждение идет от обобщенного «мы», отчасти даже представляет косвенный монолог Онегина; во всяком случае эпическая интонация решительно оттесняет лирическую. Тем острее ощущение неожиданности, когда встречаешь своеобразный «конспект» этого рассуждения в беспощадном по искренности интимном автобиографическом документе — в письме к брату осенью 1822 года, в напутствии при вступлении того в самостоятельную светскую жизнь (подлинник по-французски): «…Чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако забава эта достойна старой обезьяны XVIII столетия» (Х, 593). Вот пример, который доказывает, что мы в романе можем встретить личное там, где и не ожидаем его встретить; в эпическом — по внешности — авторе просвечивает личностное начало. Все-таки придадим должное значение форме, эпической или лирической, в какой выражено переживание: уже отмечалось, что как прилично, а как неприлично являться поэту перед публикой — предмет пушкинских раздумий в его письмах.

Композиция философских размышлений

Не менее настойчиво прочерчивается стержневая линия рассуждений, переходящих из главы в главу, главный предмет которых — общефилософское осмысление назначения жизни, мысль о неизбежной смене поколений, о скоротечности жизни и неотвратимости увядания. Жесткие и безжалостные рамки, отведенные человеку природой, обостряют наиважнейший вопрос о смысле жизни. Конечно, главная философская тема волнует поэта многосторонне и решается им посредством образной системы романа, через вымышленных героев, но получает и прямое публицистическое решение, проводится через образ автора.

В отличие от рассуждений о любви, которые динамичны и претерпевают существенную эволюцию в соответствии с эволюцией и героя, и автора, философские рассуждения, варьируясь по конкретному поводу, обладают устойчивостью как содержания, так и формы. Излюбленный прием построения морально-философских рассуждений Пушкина — антитеза. Этот прием находится в полном соответствии с общим построением романа, где в контрастном сопоставлении даются и герои, и повторяющиеся сюжетные эпизоды. Но он подкрепляется и внутренним содержанием рассуждений, ибо сталкиваются полярные понятия: вера и неверие, юность и старость, горячее сердце и хладный ум.

Пожалуй, юность и старость заключены в одни скобки всего-навсего один раз — в картине святочных деревенских вечеров. Здесь «гадает ветреная младость», «гадает старость сквозь очки» — «И всё равно: надежда им / Лжет детским лепетом своим».

И умиротворенный характер рассуждений, когда неизбежные эмоции как бы гасятся осознанием неумолимо строгого обыкновенного хода вещей, встречается сравнительно редко. Это, например, замечание в адрес собственного поколения поэта: «И наши внуки в добрый час / Из мира вытеснят и нас!»

Гораздо чаще философским рассуждениям свойствен напряженный эмоциональный тон и прямая форма антитезы: «блажен», «блаженней», «стократ блажен» (ср. «блаженные мужья») — и, по контрасту, «но жалок тот…»

Формула «блажен» используется Пушкиным для критики чуждых ему взглядов; тот, кто блажен, — в известной мере блаженный, богом (природой) обиженный, убогий[280]. Но поводу игры страстей, например, говорится:

Блажен, кто ведал их волненья

И наконец от них отстал;

Блаженней тот, кто их не знал,

Кто охлаждал любовь — разлукой,

Вражду — злословием; порой

Зевал с друзьями и с женой,

Ревнивой не тревожась мукой,

И дедов верный капитал

Коварной двойке не вверял.

Здесь «похвалы» обывательскому благоразумию вполне достойны реплики Чацкого: «Не поздоровится от этаких похвал».

Такое содержание формулы «блажен» характерно только для романа; в «Разговоре книгопродавца с поэтом», предварявшем отдельное издание первой главы, «блажен» используется в своем непосредственном значении: «счастлив».

Пожалуй, наиболее развернутый характер антитеза «позорного благоразумия», как сказал другой поэт, и обманутых надежд принимает в начале восьмой главы, при последнем представлении автором своего «спутника странного»; авторское рассуждение охватывает здесь строфы X, XI и часть XII. «Блажен, кто смолоду был молод. / Блажен, кто вовремя созрел…» — это с одной стороны, а с другой: «Но грустно думать, что напрасно / Была нам молодость дана…»

Но, развертываясь в антитезу, авторское философское раздумие теряет характер легкой усмешки над чуждыми нравами. Положение усугубляется тем, что вторая часть антитезы — вовсе не истинное решение проблемы, но полная мучительных ошибок человеческая трагедия. Пушкин не потчует читателя готовыми прописными истинами, он не хочет плоско противопоставлять истину и заблуждение; поэт противопоставляет полярные точки предрассудков и заблуждений; в борении их читатель должен пытаться обрести истину сам.

То обстоятельство, что «онегинский» охлажденный опыт жизненных утрат и разочарований, с временными обретениями и крушениями их, не получает полной авторской поддержки, подтверждается многими фактами. Уже в самом начале подчеркнута мучительность скептической позиции:

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит

Призрак невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований,

Того змия воспоминаний,

Того раскаянье грызет.

Далее мысль о своеобразном возмездии за утрату жизненного идеала не ослабевает, а даже усиливается: «Но жалок тот, кто всё предвидит…»

Однако бесспорно и другое: отрицание «положительного» опыта светской посредственности и отрицание теряющего идеал скептицизма производится не на равных. Первое последовательно и бескомпромиссно, авторская ирония беспощадна. Второе исполнено горечи и сочувствия. Может быть, здесь особенно важно то, что итоговому раздумью восьмой главы непосредственно предшествует прямое заступничество автора за своего героя: «Зачем же так неблагосклонно / Вы отзываетесь о нем?» Только одного этого защитительного монолога достаточно, чтобы заключить: самые глухие тупики духовных поисков Онегина в глазах Пушкина предпочтительнее, чем преуспеяние «самолюбивой ничтожности». Но остается незыблемым и другой факт: истина не на одном из полюсов, она скрывается между ними.

Вот какого рода размышления действительно отдаются на произвол читателя. Тут заведомо понятно, что не будет однозначного выбора, и поэт не навязывает своего «наилучшего»; он довольствуется тем, что дает толчок к размышлению читателя, чтобы тот соответствовал родовому имени Homo sapiens.

Собственно пушкинская позиция в философском разговоре о смысле жизни включает много оттенков. Полярные точки отстоят друг от друга на весьма большом расстоянии. Больше того, и в этом вопросе обнаруживается характерное пушкинское раздваивание: о смысле жизни по-разному судит Пушкин как человек и как поэт.

В романе многократно выражен пушкинский оптимизм. Автор отметил и приязненное отношение к светской жизни, назвал «счастливейшими днями» те, которые провел «в бездействии, в тени» за «невинными досугами» философа-эпикурейца, даже выразил удовлетворение неспешным, «без сует» размеренным ритуалом деревенской жизни. Пушкин благодарен жизни за все ее разнообразные, пусть скромные «дары».

Тем не менее отношение Пушкина к мирным радостям жизни двойственное. Воздавая (иногда не без наигрыша) им должное, поэт в ту же минуту готов отречься от них:

Покамест упивайтесь ею,

Сей легкой жизнию, друзья!

Ее ничтожность разумею

И мало к ней привязан я…

Один из самых парадоксальных оксюморонов возникает в концовке шестой главы «Онегина»: «В мертвящем упоенье света…» Упоение — мертвящее; в сущности, в этих словах — оба полюса отношения поэта к «обыкновенной» жизни.

Легко предположить (и предположение подтверждается фактами), что «житейские» размышления поэта, поскольку их составной мотив — мысль о «ничтожности» жизни, время от времени становятся горестными. Может быть, самое показательное в этом плане — стихотворение, датированное днем рождения поэта, 26 мая 1828 года:

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Однако даже на самом пределе сомнений и безверия в душе поэта сохраняется убеждение в ценности человеческой жизни, приятие бытия. В подтверждение сошлюсь на пушкинское «Воспоминание» (1828):

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

«Не смываю» в финале самого горестного переживания в высшей степени красноречиво.

Но если даже чисто человеческая пушкинская печаль «светла», если «грустно» становится в один ряд с «легко», если само разочарование в жизни преодолевается и отбрасывается, то тема творчества, которая сама по себе выступает антитезой теме «легкой жизни», не знает скептицизма и разочарований. В пушкинских стихах запечатлелось немало тягостных сомнений о направлении, о целях художества иного творчества — даже в «Осени», где настоящий гимн свободному поэтическому вдохновению внезапно обрывается вопросом, оставляемым без ответа: «Куда ж нам плыть?» (В черновике целая строфа давала варианты ответов на этот вопрос, а выбор поэт отказался сделать). Но никогда (кроме кризиса 1816–1817 годов) в пушкинском сознании не возникало сомнений в самом избранном пути поэта, в самом творчестве как человеческом деянии. Поэзия неуклонно воспринимается сознанием Пушкина ангелом-утешителем. Даже в одном из самых драматичных пушкинских стихотворений «Из Пиндемонти» мучительный разлад поэта с действительностью разрешается благословением «созданьям искусств и вдохновенья».

Тем же ощущением пронизан и «Онегин». В финале романа Пушкин отметит, что со своими героями в «живом и постоянном» труде он знал «Всё, что завидно для поэта: / Забвенье жизни в бурях света. / Беседу сладкую друзей». Творчество и здесь выступает антитезой сознанию «ничтожности» жизни и средством «забвенья жизни».

Отдельные суждения о просветлении жизни высокой целью сливаются в «Онегине» в целостную программу, сущность которой — обретение и смысла жизни и счастья в творчестве, даже надежды на бессмертие:

Без неприметного следа

Мне было б грустно мир оставить.

Живу, пишу не для похвал;

Но я бы, кажется, желал

Печальный жребий свой прославить,

Чтоб обо мне, как верный друг,

Напомнил хоть единый звук.

И чье-нибудь он сердце тронет;

И, сохраненная судьбой,

Быть может, в Лете не потонет

Строфа, слагаемая мной…

Это рассуждение и дано от лица пушкинского «я», и выражает устойчивую пушкинскую позицию (от лицейского послания «В альбом Илличевскому» до «Памятника»).

Мужественный, упрямый характер подобного настроения в «Онегине» оттеняется контрастными наблюдениями: «Так, равнодушное забвенье / За гробом ожидает нас». Пушкин умел быть «покорным общему закону». Но тем дерзновеннее мечта поэта оставить след в памяти потомков, и тем она героичнее, ибо была не утопичной, поверялась великой мерой добровольного труда.

Данная позиция заявлена Пушкиным с такой непререкаемой категоричностью, что кажется уже невероятным появление еще и здесь антитезы. Все-таки к основной пафосной оптимистической позиции антитеза возникает: это горестное, скорбное рассуждение, завершающее роман; обычно разоблачительная формула «блажен» здесь в первый и в последний раз дана без иронии: «Блажен, кто праздник жизни рано / Оставил…»

И все-таки чужая для автора «Онегина» формула «блажен» остается существенным симптомом отчуждения: здесь она не служит целям иронии и разоблачения, но настораживает, заставляет проверить, действительно ли данное рассуждение выражает сокровенные пушкинские взгляды.

Итоговое рассуждение восьмой главы для пушкинского мировоззрения кажется нетипичным. Но есть факты, которые заставляют принять онегинскую концовку всерьез. Прежде всего с грустью приходится отметить невольно пророческий характер этих строк, как и, к сожалению, сбывшегося предсказания в лицейском послании 1831 года: «И мнится, очередь за мной. / Зовет меня мой Дельвиг милый…» Вот почему нет оснований исключать это рассуждение из пушкинских настроений как крайний предел его сомнений и поисков. Рассуждение принадлежит утомленному человеку, не только много сопереживавшему своим героям, но и много пережившему в жизни.

В свое время В. В. Вересаева удивлял, казался необъяснимым довольно крутой перелом, который произошел в пушкинском творчестве, особенно ярко — в лирике, к середине 20-х годов: от воспевания эпикурейства и чувственных наслаждений Пушкин приходит к высоконравственной позиции, к воспеванию целомудренных, духовных отношений в любви; В. В. Вересаев находил противоречие между поступками и поэтическим словом у Пушкина. Указанное противоречие нет нужды преувеличивать. Напротив, есть надобность подчеркнуть, что Пушкин-человек учился строить свою жизнь по высоким нравственным нормам, которые утверждал в своем творчестве.

В 1824 году, на рубеже того перелома, который отметил В. В. Вересаев, написаны «Цыганы». Главному герою Пушкин отдал свое имя, но носителем нравственной мудрости в поэме выступает Старый цыган. Алеко любит всерьез, «горестно и трудно», но любовь его принимает деспотический характер. Женская любовь в поэме показана капризной и переменчивой. Старый цыган — особняком. В его уста вкладывается исключительной важности для самого поэта нравственно-философский принцип:

Чредою всем дается радость;

Что было, то не будет вновь.

Здесь выдвинут принцип благородной сдержанности. Старому цыгану вышло в жизни немного радости: только год любви. Но эта радость у него была, и другой он не просит, ценит то, что было.

Жизнь — величайшая радость человека. Но есть духовные ценности, которые становятся дороже, чем сама жизнь. Перед Пушкиным встал выбор между жизнью и честью: ценою жизни он защитил честь. Свидетелей последних дней поэта поразили стоицизм и мужество, с какими Пушкин встретил мученическую смерть. Можно не сомневаться, что силу духа Пушкина укрепляло сознание, что радость (и сама жизнь) человеку дается чредою: надо ценить то, что было, имея мужество не вымаливать у судьбы большего.

Вот почему неожиданные строки в «Онегине» о блаженстве раннего оставления праздника Жизни, не развитые в других произведениях, все-таки нельзя считать случайными: они получили подкрепление жизненным поведением Пушкина, его последним нравственным подвигом.

* * *

Подведем итоги наблюдений. Система философских рассуждений Пушкина в «Онегине» не повторяет композиционную структуру нравственно-этических рассуждений. Преобладающая тема любви в авторских рассуждениях срастается с сюжетным движением романа о любви героев и дублирует сюжетный ход образованием вторичных, но тем не менее относительно самостоятельных фаз со своими экспозицией, развитием и исходом, разными в содержательном отношении для автора и героя. Философские раздумья возникают на той же почве авторского комментария к изображаемому, но не образуют поступательно развивающейся структуры. Здесь иная, но так же четко фиксируемая форма композиционной организации. Философские раздумья устойчиво и постоянно «раздваивают» ход авторской мысли. Постоянно возникает антитеза, цель которой, с одной стороны, разоблачить и осмеять «самолюбивую посредственность», с другой — драматизировать далеко не всегда очевидные и бесспорные поиски истины положительными героями романа. Философские размышления в романе рассчитаны на активную сопричастность к ним со стороны читателей. Прямых истин здесь не дано, но путь к ним указан.

Философские размышления предполагают и реально включают широкие обобщения. Но Пушкину в романе этого было мало. На страницах «Онегина» отразились многие сугубо личные настроения, сомнения, переживания. Высокая степень автобиографичности образа автора выявляется не только в широком использовании фактов личной биографии, но и в полном созвучии чисто лирических мотивов повествования лирике поэта. Важнейшие мировоззренческие и творческие вопросы, интересные для него самого, Пушкин ставит на страницах романа с той же непринужденностью, как и в своих стихах.

По своему художественному построению обобщенные и личностные, «лиро-эпические» и «лирические» раздумья поэта аналогичны, господствующая форма — антитеза, с резким столкновением позиций. Пушкин — не равнодушный созерцатель жизни, он видит предпочтительность одной из альтернатив, он желает найти единомышленников в читателях, но предпочитает, чтоб важнейшие выводы читатели сделали самостоятельно.

В тексте романа много ассоциативных рассуждений — «отступлений» в строгом значении слова. Среди них есть рассуждения личного плана, есть обобщенные; одни лишь поддерживают интонацию непосредственно беседующего с читателем человека, другие, кроме этой функции, содержат биографические факты, способствуют узнаваемости рассказчика. Однако основная тяжесть переносится на другого рода авторские рассуждения — пунктирные и сквозные. Это никак не «отступления», поскольку весьма непосредственно связаны с сюжетным повествованием, воплощают то же содержание, только в другой форме. Еще в большей степени, чем ассоциативные рассуждения, поскольку в той же мере достоверны, но к тому же еще и системны, пунктирные и сквозные рассуждения обладают свойством лепки образа автора. При этом черты эпического рассказчика придают устойчивость повествованию, равно как определяют цельность образа автора.

Личностные замечания дополняют, варьируют общую линию эволюции авторского образа.

Тот материал, который традиционно именуется «лирическими отступлениями», казалось бы, по природе своей хаотичен; на деле же, напротив, он вносит свою лепту в гармоничность построения романа в стихах.

Итак, композиция «Евгения Онегина» рассмотрена в двух аспектах — в узком, собственном значении понятия (как соотношение значимых звеньев повествования) и в более широком (на пересечении с другими компонентами поэтики). Так, соотношение повествовательного и «лирического» сюжетов — это одновременно и жанровая проблема. Взаимодействие двух потоков художественного времени — это и способ развертывания образа автора. Подобная многофункциональность приема говорит о лаконизме пушкинской художественной манеры, ее содержательной насыщенности. Каждый из этих аспектов вносит свой вклад в обеспечение художественной гармонии произведения.

С полным основанием можно заключить, что Пушкину удалось придать своему любимому творению поразительное композиционное изящество. По условиям работы это объективно представляло наибольшие трудности. Непринужденность, легкость, уникальное совершенство, с которыми решена эта задача, вызывает восхищенное удивление при всем наперед известном мастерстве поэта в искусстве композиции.

Прощание

Восьмая глава заканчивается серией прощаний. В русском языке акт расставания словесно закреплен в двух формах, и обе в бытовом общении могут стереть значимый смысл, сохраняя лишь эмоцию, становясь междометием. Тогда обе формы практически равноправны, но порой они могут восстанавливать содержательный смысл, и разница становится ощутимой. Мы говорим «до свидания» — и (если замечаем первозданное значение) слово сулит новую встречу. Мы говорим «прощай» — и нет подобного обещания, нет надежды.

Слово «прощай» как жест расставания, когда вдумываемся в его значимый смысл, обнаруживает глубину и емкость: в этой форме синтезируются два значения — «прощание» и «прощение» (точнее — на прощание испрашивание прощения). Второй оттенок акцентируется заменой «прощай» на «прости». Попросить прощения перед разлукой, не вникая в подробности, — гуманно и благородно.

«Прощальный» характер восьмой главы задан уже эпиграфом из Байрона; в переводе он звучит: «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай». В заключительной серии прощаний одно из главных — прощание с героями, и они не разделены, а объединены одной формой: «Прости ж и ты… и ты…» Но обозначены герои по-разному: «спутник странный» — «верный идеал». Получается: в сложном и многомерном пространстве романа герои напоследок выведены на одну плоскость, но положение Татьяны — выше. И как всегда — все не просто.

Попробуем понять, что означает для Пушкина дорисовка образа его любимой героини в предсвадебные месяцы его личной жизни.

Сразу же исключим версию, что обновленный, заново прочувствованный идеал женщины служит эталоном, с которым человек сличает реальных своих знакомок. Принять подобную версию означает уподобить Пушкина его героине «с французской книжкою в руках» (с заменой французской книжки на собственное сочинение). Уже этого фантастического предположения достаточно, чтобы отвергнуть подобную версию, однако приведем и не виртуальный, а реальный аргумент: дорисовывая образ Татьяны, Пушкин прощается с ним, а не забирает его с собой в дальнейший путь.

Финал романа в стихах свидетельствует о благодарном характере пушкинской памяти, но и о решительности при расставании с прошлым.

Довольно! С ясною душою

Пускаюсь ныне в новый путь

От жизни прошлой отдохнуть.

В «новой» жизни прошлое свято, но мертвым грузом не гнетет.

Для Пушкина «жизнь» и «поэзия» не есть нечто изолированное, в жизненности — исток стойкости пушкинской поэзии перед временем. Наблюдается и обратное воздействие: поэзия, доопытно прорабатывая многие ситуации, становилась средством самовоспитания поэта. Но «жизнестроительство» для Пушкина — процесс гораздо более сложный, чем здесь схематично представленный. Остановив свой выбор на юной красавице, Пушкин не может не учитывать накопленный опыт — и пишет повесть сердца с чистого листа. Он сознательно опирается на традицию (вступает на проторенную дорогу) — и не теряет индивидуальности. Его невеста не похожа на Татьяну; но, надо полагать, поэт был бы не против, если бы невеста позаимствовала у нее одно качество — обучаемость. Поэзия интересна. Не менее интересна сама жизнь.

В первой и в последней главах романа перекликаются мотивы расставания автора с героем. Вначале это расставание носит бытовой характер: «скоро были мы судьбою / На долгий срок разведены». Многозначительно, однако, что и в бытовую тему властно вмешивается трубный глас «судьбы». В конце автор прощается с героем «надолго… навсегда…» Но перед этим пути автора и героя расходятся и содержательно: для поэта — к восстановлению идеалов молодости, к духовному обновлению, для героя — к крушению надежд, к безвременному угасанию. Не надо шутить с судьбой: «преждевременная старость души» норовит оказаться пророческой и грозит преждевременной физической смертью.

И все-таки остается фактом, что перед тем, как вместе с поэтом расстаться с героем, мы видим не предполагаемое, а реальное возрождение Онегина. Казалось бы, откуда и взяться силам души? Силы молодости потрачены впустую, пущены на ветер. «В любви считаясь инвалидом», Онегин недоверчиво, имея на то основания, воспринимает восторженность Ленского. «Нашед свой прежний идеал» в Татьяне, он не спешит вернуться к нему, предпочитая держаться иных ценностей, вне мира чувств. И вдруг любовь, которая становится единственным содержанием онегинской жизни.

В этом состоит одно из чудес искусства: сбывается то, чего не должно было быть, сверх ожидаемого и прогнозируемого. Художник показывает безграничные возможности, скрытые, таинственные резервы человеческой души.

Связанная с образом Онегина нравственно-этическая тема как бы заключена между двумя полюсами. Один полюс — в словах Татьяны, адресованных Онегину: «А счастье было так возможно, / Так близко!..» Другой — в авторском суждении (в черновиках восьмой главы): «Все ставки жизни проиграл». Но первый остается призрачным, а второй реален. Нереализованная возможность счастья окрашивает финал судьбы Онегина.

Да, итог таков, только как к этому относиться: злорадствовать — или сочувствовать?

Прискорбно, что злорадствующих над Онегиным не убывает. И. М. Дьяконов не ослабляет сарказма, даже обдумывая варианты концовки романа: «крайне трудно предположить, что в последекабристский период Пушкин отказался бы от иронически-сатирического отношения к Онегину и готовил ему героический апофеоз, вознеся его над Татьяной»[281]. Надо внимательно читать то, что поэт напечатал, а не подходить к роману с готовой заранее меркой.

Откроем концовку. Не к идеальной героине, но к странному герою в последний раз адресуется поэт. Онегин, каким он изображен в романе, неизменно дорог и близок поэту. Он представлен вначале в тонах сочувственного комизма, но уходит со страниц повествования героем трагического плана.

Давайте перечитаем последние строки восьмой главы.

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

Имя героя оставлено в последней строке: одно это значит так много; но вдумаемся в смысл текста: прощание с героем для Пушкина равноценно самому главному прощанию — с праздником Жизни! Можно ли представить себе более высокое и благородное расставание с приятелем? Закону дружбы Пушкин верен всегда, — и дрогнул от волненья голос поэта, когда имя героя произносится — в черновике перед характерным росчерком, означающим окончание, в печатном тексте перед словом «Конец».

Многому можно поучиться у Пушкина. Поучимся и дефицитному ныне гуманизму.

Приложение

Черновик четвертой главы

Сделана попытка воспроизвести нижний слой черновика, т. е. по возможности максимально приблизиться к последовательности заполнения рукописи. Полностью эта цель недостижима, поскольку невозможно установить последовательность авторской правки, довольно часто неоднократной.

Не воспроизводится расположение текста на странице: Пушкин на поля выносит не только правку отдельных слов, но и фраз, даже иногда строки и ряд строк. Тут опять не угадывается последовательность заполнения страницы.

Орфография, за исключением выведенных из обихода букв, подлинника, по возможности: поэт часто не дописывает слова или неотчетливо прописывает окончания слов. Не сохраняется слитное написание слов (чаще это предлоги, союзы и частицы); орфографического значения этот прием не имеет, применяется непоследовательно; вероятно, порой поэту было удобнее писать, не отрывая пера от бумаги.

Сохраняется авторская пунктуация. Но тут надо учитывать, что в черновике Пушкин редко, видимо, лишь по инерции, расставляет знаки препинания. Орфографическое значение имеют лишь восклицательные и вопросительные знаки и двоеточия. Относительно часто Пушкин ставит тире, но по преимуществу это просто знак окончания строки (строфы).

Активно применяются скобки.

В угловых скобках < > — редакционные дописывания слов и пометки.

В квадратных скобках [] — вычеркнутое поэтом.

В фигурных скобках {} — вычеркнутое и восстановленное поэтом.

Учтена в основном доброкачественная расшифровка рукописи в VI томе академического издания сочинений Пушкина. Но композиция той публикации совершенно неудовлетворительная: она искусственно подтянута к печатному тексту. Фактически скомпонована, на основе черновика, первичная беловая рукопись, какой у Пушкина не было. Варианты черновика вынесены в подстрочные примечания (при этом поэт меняет одно слово — редакторы печатают строку полностью; заменяемое слово надо еще усматривать). Вычеркнутое поэтом в VI томе помечается квадратными скобками только в случае, если вычеркнутому (в черновой рукописи) не найдено замены. Я считаю, что полезно отметить как вычеркнутое, так и восстановленное: поэт нередко после поисков возвращается к первоначальному (ранее поставленному под сомнение) варианту.

В нашей публикации активно используется помета <нрзб> (не разборчиво), и в угловых, и в квадратных скобках: бывает, поэт густо вымарывает написанное, но и не вычеркнутое иногда пишет не разборчиво. Почерк Пушкина изумителен: четкий, каллиграфический. Но черновик пишется скорописью, тут не до каллиграфии.

Я понимаю: обильные пометы нрзб эстетического значения не имеют, но включаю их, чтобы видна была мера пушкинского труда над его «летучими» строками. В некоторых случаях в VI томе неразборчивое заменяется наугад словом печатного текста; предпочитаю пользоваться, по необходимости, если не читается, злоупотребляемой пометой.

Полужирным шрифтом выделены строки, фразы, слова, найденные сразу и вошедшие потом в окончательный текст. Этот прием позволяет видеть, какая огромная работа проведена поэтом при обработке черновика.

В черновике строфы не нумерованы; в угловых скобках дается отсылка к печатному тексту.

< Глава четвертая >

< XII >

[Они глядели] [молчали]

[Татьяну бедную мою]

[Глаза Евгения блистали]

[выражали]

[Татьяна] [нрзб]

[взоры] убивали —

Минуты две они молчали

[Евгений <нрзб> тихо наконец]

<нрзб>

[иногда] <нрзб>

Но к ней Онегин подошел[282]

[Он молвил] Вы {ко мне} писали

Не отпирайтесь

я [с умилением] прочел

[Не отпирайтесь;] [я люблю]

[Души открытой]

[прозрачной] [нрзб]

излиянья

[Души доверчивое чувство]

[Души] [слова] [нрзб] признанья

[Письма]

[Любви] доверчивыя [чувства]

[Слова]

[младого сердца] излиянья

[Прочел с невольным умиленьем]

[О] Мне ваша искренность мила

Она в волненье привела

[Мо]

Давно умолкнувшие чувства —

[Я вас хвалить]

{Но} [вас хвалить]

выхвалять вас не хочу

[Я за]

И за нее вам заплачу

[Другим]

Признаньем также без искусства

[Искусства не люблю]

Узнайте [ж] исповедь мою —

Себя на суд ваш отдаю —

* * *

Я жертва долгих заблуждений

[И необузданных страстей]

<нрзб>

Развратн<ой> [юности моей]

страстей

И жажды сильных [наслаждений]

впечатлений

[Развратной]

И бурной [юности] моей

[Успехом легким]

[Любви успехом]

[Нрзб]

Привычкой жизни избалован

[То]

Одним когда то очарован

[нрзб]

[И разуверенной]

Разочарованной другим

[Же] [Всегда желанием

[нрзб]

Всегда [нрзб]

Желаньем {нового} томим

Скучая [нрзб]

[сладостным]

ветреным успехом —

[Зевая]

Внимая в шуме и в тиши

Роптанью тайному души

[И скуку]

[Притворным]

Зевоту заглушая смехом

[Убил я]

{Провел я много много} дней

[вот]

[Про]

[Так жил]

[И вот вот как в юности]

Вот как я [в юности] моей

Так [я провел] [дней]

лет

[Прекрасной млад — ]

Утратя жизни лучший цвет

I

[В 15 лет]

[Я] был [дитя]

Я [отрок] был — [уж] и мною правил

Ваш [нрзб]

хитрой слабой милой пол

[Мне долго был законом]

Тогда [себе] [в] [нрзб] закон [я] став<ил>

[Его] [неверной]

летучий произвол

Душа [в томленьи]

[чего то дожидалась]

[нрзб]

лишь только разгоралась

Тогда мне женщина являлась

Каким то [дивным]

[нрзб]

чистым божеством

[Все в ней казалось] [в уме моем]

Владе[я]

Владела чувством и умом

[Любовь]

[Его пленяла]

[Нрзб] [Все в ней блистало]

[Она] сияла

Сияла дивным совершенством

Я [страстно]

Пред ней я таял в тишине

Ея любовь казалась мне

Недосягаемым блаженством

[Лишь]

[И] {умереть} у милых ног

[Желать] [нрзб] [я только мог]

[Лобзать] [молить] [нрзб]

[Только]

[Одно желать]

[Нрзб] тогда

[Другого] я желать не мог

* * *

Признаться-ль вам — [предубежденье]

[Тогда быть может только знал]

[Лишь тол<ько>]

[Тогда лишь]

В то [время] [так] в то время лишь <нрзб>

умел

[нрзб] [чувство] умел

Мне было мило ослепленье

Об нем я [искренне] жалел

сердцем пожалел

после

* * *

Но я заманчивой загадкой

Не долго мучился украдкой…

[Оне мне сами помогли]

[Сказали]

[Шепнули слово; —]

[Давно известное по] {свету}

[Давно известное]

Шепнули сами слово мне [давно]

[Известно было всем оно].

[И незабавно]

[И даже не забавно свету]

[И не <нрзб>]

[И было светом не <нрзб>]

[<Нрзб> давно]

Одно и <нрзб>

[Давно] [Оно] известно [было] свету

известное по свету

И даже никому давно

Уж не казалось и смешно

Так

[Я] [И разгадав загадку эту]

[Не долго]

Сказал я только-то друзья

Куда

Как недогадывался я

< IV >

Увидел [что меж собою]

[Оне принуждены] [оне в уме]

[и дум] [нрзб]

[Оне <нрзб>] [над] ценами

[что]

[Нрзб] [Которую <нрзб> мы]

[Что иногда] [за них порой]

[Что мы и ей и им даем]

[Порою] [правду полюбя]

[Которым вовсе нет]

Не [могут] надивиться нами

[Мы] от них

[Ценя по совести себя]

[Нрзб]

[Мы радуем]

[Им не понятны]

Понять не могут наши цены

[Судить] о всем привыкнув ложно

[Мы] [сердцем] [нрзб] <нрзб>

предполагать <нрзб>

Как будто требовать возможно

От милых губок и лилей

Глубоких [мыслей] и страстей

* * *

[Мы <нрзб>]

тому [их] [нрзб]

[Нрзб] [уверить их] [уверить]

[В <нрзб> чем]

[Нрзб] [давно уверены]

В чем уж уверены давно

без нужды

[И просто] [скучно]

[Котор] [без нужды] лицемерить

[нрзб]

[Смешно] наскуча <нрзб>

[нрзб]

Скажите

{смешно} [равно]

[Нрзб]

стараться в том уверить

В чем уж уверены давно

[Но] [давно]

Все те же слышать возраженья

Уничтожать предразсужденья

[Сердечным]

Душевным тайн[ам]

которых нет

[У <нрзб> лет]

[На предразсу<ж>дений]

Уничтожать предразсужденья

[Себя <нрзб>]

[Нрзб] [сердце] изменя

[Ценя по совести] [нрзб] [себя]

[Нрзб] [любовь]

[Себя ей]

[Нрзб] изменя

{Себя} [ценя]

[Нрзб]

[Я] Не могу надивиться

По совести себя ценя

Им наши цены <нрзб>

Ужели нет [нрзб]

И правда с этой <нрзб>

Бывает иногда смешно

[Нрзб]

< II >

[То вдруг я видел в ней]

То в ней чудовища я видел

[земное существо]

Созданье [нрзб] адских сил

<нрзб>

[Созданье злобных ада<?> сил]

Я трепетал и ненавидел —

[Алкая ждал] слезы лил —

[Сна]

Ея пронзительные взоры

Улыбка слезы разговоры

Все было в ней отравлено

[Все в ней]

Изменой наполнено

[Нрзб] [нрзб]

[в ней казалось ядом]

кап[лет ядом]

[То]

[Каз<алось>]

[видел змия]

[Под] [нрзб]

То <нрзб> [мрамор]

Покрытый [видимым] нарядом

[Нрзб]

[Бездушной]

[Прелестной]

Еще хладной и немой

[Едва для]

{Пигмалион}

Но скоро нежной живой

* * *

[Мне жалок нежной их угодник] [модник]

Смешон конечно важной модник —

Систематической [Ловлас] Фоблас

{Красавиц} [ветреной]

записной

[ваш] угодник —

[дам угодник]

[Потомок]

[Он] [мущин] [он мучает нас]

[Он и <нрзб>]

Хоть

И по делом он [судит] мучит вас

хоть [нрзб]

Но жалок тот кто без искусства

Души {возвыш<енные>}

[нрзб] чувства —

[Таит]

[Прелестной] веруя мечте

Приносит в жертву красоте

И [ждет любви]

разточась неосторожно….

Любви [себе]

Одной любви в награду ждет

[Об ней]

[Упорно<?>] [требует] — [и] зовет…

Как будто требовать в<озможно>

* * *

[Блажен кто {ими} любовался]

[нрзб]

[Щастлив]

[Щастлив] [не] [нрзб] [волненья]

[Блажен — ]

[Блажен] [кто наслаждать<ся> мог]

[Кто]

[блажен] [чув] один

[Кто был сердечного]

И [был] невольного {влеченья} [нрзб]

[Самолюбивой властелин]

[Встречал]

[Я]

Кто принимал без увл<еченья>

И [нрзб] [провожал] оставлял<?> без сожале<нья>

[Дары его <нрзб>]

[Любви]

Когда крылатая любовь

[Нрзб]

[Нрзб] предаваясь вновь

* * *

Но есть одна — [невольно]

[и хоть<?>]

[доныне<?>]

я только сею

[Так я] [разумею]

[Еще я]

Любви безумства разумею

[Я] был любим но где и кем

Но был-ли я любим и кем

[Не узнавайте — и зачем [?]

И где и долго-ли зачем

Вам узнавать — не в этом дело

[Что было — {это} <нрзб>]

Все это было глупой<?> вздор

А дело в том {что}

[что с днями<?>]

c этих <пор>

Во мне уж сердце охолодело —

И [для чувств]

Закрылось для любви оно

И все в нем пусто и темно —

*[283]

[И вновь <нрзб]

И вы — [думаю]

[Вы избираете меня]

[Вы предаетесь мне — душой]

[Я вам <нрзб>]

[Нрзб]

[нрзб]

[И <нрзб]… [заблужденья]

Не [буду]

<нрзб> [жертвовать]

[Нрзб]

[Нрзб]

[Не] возмутят уже любовь

[Нрзб]

Моей безчувственной дремоты

[Прошло] <нрзб>

Прошли, не возвратятся!

[Мои] Дни безчувств<енной> др<емоты>

Не возмутит уже любовь —

[Нрзб] <нрзб> порока

[Нрзб]

Блестят и [нрзб] до срока

{Пора!} проступки юных дней —

Загладить жизнию моей! —

[Меня] молва {не пощадила}

[нрзб]

[когда <нрзб>]

играя [б. м.] очернила

Ей подмогала клевета

[Нрзб]

[И дружба] [лето]

И дружб[а]у [иногда чернила]

[только что смеш<ила>

[и иногда щадила]

[Но и] [Но их] [досу<жий?>] приговор

[Но м.<ожет>

Я [быть м<ожет>] [нрзб]

[Почитал] [нрзб]

Но [строгой] суд [нрзб] слепой

в <нрзб>

[<Нрзб> бывал]

Опровергает парой С

[Я вам] [открылся] [безпристрастно]

[Я не хотел вас]

[мне стыдно было]

[Я не хотел вас] обмануть —

[Нрзб]

[И ваших]

[ваше ослепленье]

[вашу младость]

[Столь]

[Нрзб]

[Опытность мо[ю]я]

[Прельщенной вашей красотою] [судьба]

[Воображением умом] [безумной]

[Я вам открылся]

[сладострастной]

[как на] <нрзб>

Нет вы достойны быть любимой

[кто]

[Один лишь]

[Пусть ищет] изверг сладострастной

[Минуты] {неги} в чем [нибудь]

[Нрзб]

[Не ужаснется вашу грудь]

[Наполнить ядом]

Нет я не изверг сладострастной

Я устыдился б обмануть

Доверчивость души прекрасной

[Конечно — есть] [без] нет сомненья

Не все [потрудясь]

Най[дут]

Найти возможно исключенья

И вы живой тому пример —

Но {вообще} —

[нрзб]

клянусь

[нрзб] [между нами]

пред вами —

Что женщины не знают сами

За чем оне [того берут]

[За чем]

< XV >

Того ли вы во мне искали —

[Когда с душой]

Когда с такою простотой

С таким умом ко мне писали…

Обмануты {своей} [душой] —

[Нет вы достойны быть любимой]

[Нет я]

* * *

[Так] на <нрзб>

Пылая, <нрзб>

[Нрзб] {нрзб} [тонкой] <нрзб> [ум]

[и мысли <нрзб>]

Смешить [<нрзб> богатой]

<нрзб>

[Для]

[Что ея]

[Для <нрзб>]

<Нрзб>

[И пленник я больной мечты]

[Мне ваши <нрзб>]

[На <нрзб> бледна]

[Нрзб]

[Нрзб]

[У ваших ног твержу сейчас]

[И боже, [быть может] можно <нрзб>]

[Нрзб]

Поверьте ж <нрзб>

И на не старыя мущины

Ни <нрзб>

И их ленивыя глаза

[Напрасно <нрзб> 16 лет]

[Напрасно вы как роза милы]

[Соседство ваше нам] мне [опасно]

[Хоть мило может быть опа<сно>]

Твое соседство [ваше мне] <нрзб> опасно

Хоть мило, м.<ожет> бы<ть> опа<сно>

[И доказать не <нрзб>]

[Так утверждаете <нрзб>]

[Ваш] Твой дом [не менее]

[любимая]

<нрзб> беда

И муки [веры] пополам

Напоминают [живо] вам

И <нрзб> соседа

< XVII >

Так проповедовал Евгений

2) Татьяна слушала его

Едва дыша без возражений

1) Сквозь слез не видя ничего

Он подал руку ей; печально

([И как называют]

[Что] Как говорится, махинально)

[Моя] {Татьяна}

и [нрзб] [дева]

молча оперлась

Главою [нрзб] томною склоняясь

[Они вошли в калитку]

Они {пришли домой}

пошли домой вкруг огорода

[И возвратилися; домой]

Явились [вместе] и никто —

[Ни слова] им — на то

[Им дома] [не вздумал] [пенять]

Не думал им пенять

[И дер]

[Деревни] {сельская} свобода

Имеет

[Нрзб]

Свои [законы и]

[щас<тливые?>]

[особые]

старинныя права —

[Не то] [важная]

Как и спесивая Москва

* * *

Но [есть] ты — губерния Псковская —

Теплица юных дней моих

[Ты для меня, земля чу<жая>]

страна [родная]

Что может быть страна пустая

глухая

[Скучнее]

Несносней барышень твоих?

Меж ими нет — замечу к стати

Ни [модной]

тонкой

светской вежливости знати

Ни [вольности] [природных]

[ветренности] милой

милых шлюх

Я, [твердо зная]

[понимая]

уважая Руской дух,

Простил бы им их сплетни, чванство

{Фамильных} шуток пустоту

[Белья и]

Порою зуб нечистоту

[И непристойность и] жеманство —

[И остроумное]

[И столь искусное]

И полу —

[Но как] без [нрзб] [простить им этикет]

[не прощая]

Но как простить {им} [модный]

[этот]

[полу] бред

И [затра<пезный>]

неуклюжий этикет —

< XXIII >

Что было следствием свиданья —

[Легко понять] [не трудно] [не мудрено] —

[Вы угадаете] [легко] [друзья]

Друзья не трудно угадать

Татьяне [темные]

[нрзб] мечтанья

Не перестали [<нрзб> палить]

волновать

[Ея души — любови]

[унынья]

печали жадной —

Нет пуще страстью безнаградной

Они вспылали — [нрзб] [нрзб] [снов покой]

сон, покой

[Сокрылся] [Ангел]

{Здоровье} [жизни] [ветренная]

мотылек [младой]

Хранитель жизни

[Здоровье] жизни [нашей] сладость —

Надежда ветрогон другой

Все С[о]крылось легкою толпой

Как [нрзб] [роза без росы живой]

[Нрзб]

[Татьяны побледнела]

И меркнет милой девы младость

Так одевает бури тень

Едва едва блеснувший день —

31 дек. 1824 — 1 Генв. 1825

< XXIV >

Татьяна {гаснет},

[молча] увядает

[Меж тем] Татьяна увядает

{Тихонько}

[Украдкой] [плачет]

Бледнеет гаснет и молчит

[Ее] Ничто ея не [развлекает]

занимает

[Ничто] душе не [говорит]

Ея души не шеве<лит>

[Мать]

[Родня] качает

качая головою

Соседи шепчут меж собою

Пора пора бы замуж ей [пора][284]

Мать также мыслит; — у друзей

Тихонько требует совета

[Друзья толкуют]

Друзья советуют зимой

[В] [Везти Татьяну]

В Москву подняться всей семьей

[И шум и блеск] большаго света

[Поможет]

Авось [что] в толпе большаго света

Татьяне сыщется жених

Щастливей [иль милей любых]

Милей иль щастливей других —

* * *

[А должно знать]

Не в первой раз [мою Тать<яну>]

Татьяне {нежной}

[милой]

Уж назначали женихов

[Не в первой раз] [желали щастья]

[Желали щастья всяк] заране

[Нрзб]

[поздравить был готов]

[Ее] поздравить [был] готов

[И в самом деле]

[Татьяну сватали] —

[Нрзб]

[Своим <нрзб>]

[ея искали]

[Нрзб] в самом деле

[Ее искали] — но доселе

Она отказывала всем —

{Мать} [ее]

[И Ларина]

[Нрзб]

Старушка мать гордилась тем

[Хоть {громко} жаловалась]

[Соседи всех пересчитали]

[Нрзб]

[Соседи всех именовали]

[И всех]

По пальцам [даже] перечли

[Порадовались<?> всех нашли]

[И до Онегина <нрзб>]

[Вот]

Там до Онегина дошли

[И]

[Потом усердно разсуждали]

[И решили]

И предрекали [их] уж развод

[В по]

[Чрез] [много] через год —

—

Семейство Л — <ариных> заране

Поздравить всякий был готов

—

Но [толки] сплетни [скоро перестали]

[Онегин] [Евгений] [не приехал вновь]

[Жених не ездил]

[не сватался]

[Не вздумал свататься жених]

[А Таня]

[А т] [в] об нем

[Татьяна]

< XL >[285]

Старушке очень полюбился

Старушка очень полюбила

Благоразумной их совет

В столице [поезжать решила]

[Лишь] Как только будет зимний след

[Меж тем уж осень золотая]

[приходила]

{золотая}

[Нрзб]

[Давно<?>]

Уж [время<?>]

небо осенью дышало

Уж реже [нрзб]

[радуга]

солнышко блиста[я]ло

Короче [совершало]

становился день —

[И доле в голых рощах тень]

Лесов таинственная сень

[От] С печальным шумом обнажалась

{Долины мокли}

[Лу<га>]

[То некий дождик то] туман

Ложился [с вечера]

на поля туман

Гусей [осени[х]й]

крикливой караван

[На юг]

[Нрзб]

Тянулся к югу — приближалась

[Пора] [туман]

[Пора веселий для двора]

[В деревне}

[Довольно] скучная пора —

[Зима стояла]

[Стоял] ноябрь уж у двора —

* * *

[Я сын полуночи — весною]

[Когда ве]

Когда повеет {к нам} весною

И небо вдруг оживлено —

{Люблю}

[Спешу] [на улицу]

поспешною [рукою]

Двойное выставлять окно

[Люблю]

С каким то {грустным}

[томным] наслажденьем

Я упиваюсь дуновеньем

Прохлад[н]ой [вешней теплоты]

[<нрзб> и живой]

[первых дней]

[Живой] прохлады

[Но грязь] Но [наш апрель]

но весна

У нас [том<ительна?>]

не радостна — она

[Блистает]

Богата грязью не цветами

{Напрасно} [ищет] манит {жадной взор}

Лугов пленительной узор

[И ждет он]

[Пред ним] [водами]

[И запах роз]

[Бюльбюль] не свищет ночью

[Нрзб]

[Нет соловьев]

Певец не свищет на<д> водами

[Напрасно] [На место]

Фиалок <нрзб> [<Нрзб> легкой]

[фиалок запах]

[Фиалок <нрзб>]

[Нрзб]

[Запах] [вместо]

[Нрзб] {В полях}

Один разтоптанной навоз —

* * *

Что [вам сказать [об] о нашем лете]

наше северное лето

Каррикатур[е]а южных зим? —

[Зде<сь>] [лета] нет

[Да] нет его

Мелькнет и нет — известно это

[Хоть все мы верить]

[Да мы поверить]

Хоть [все] мы признаться не хотим —[286]

[Угрюмой]

[Убогой] пасынк[ов] природы

Мы точно — пасынки природы

Питомцы вечной непогоды

[Мы дети льдов и] непогоды

{Туманов} [хлада] [бурь] [зимы]

[Зима <нрзб>] [нрзб]

С [одной] зимой только — дружны мы

[Мы знаем только хлад зимы]

[Снега] {трескучия} морозы —

В удел нам отданы

Мятель свинцовой [мрачной]

[хладной]

свод небес

[В холодной мрак]

[Блестящий]

[Безлунной] [нрзб] [хладной] [неба свод]

[Где б] <нрзб>

Безлиственной [черне<ет>]

сребристой лес —

[Пустыни] ярко [снеговыя]

[Где свищут]

[Где свищут по<?> следам<?>]

[острых подрезей]

[Где]

[Свистящих по снегу саней]

[беговыя]

Где свищут подрези саней —

[По следу ухарских коней]

[Но]

[Вот наша слава — ]

[Среди]

[Средь] [хладно] [нрзб]

пасмурных ночей

[Ямщичьи]

Кибитки песни удалыя

[да колокольчик]

[Вот наша]

[область наша]

[А] [И дома]

Двойныя стекла, банный пар —

[Халат]

Халат [и печка]

лежанка и угар —

< К строфе XXIV >

[Мне грустно — ] [надобно] [скорее] мне

Но полно; — [я хочу]

[нрзб] нужно мне скорей

[Переменить]

Развеселить воображенье

Картин[к]ой щастливой любви —

Мне грустно, милыя мои —

[Меня терзает]

[Мне]

Томит мне душу сожаленье

[Что делать]

[Я так ее люблю]

Простите мне; я так люблю

Татьяну [бедную]

милую мою

< XXV >

Час от часу плененной боле

[Красою] очами Ольги молодой

{Владимир} [в] сладостной неволе

Предался полною душой —

Он [вечно с ней]

И мил он ей — в ея покое

Они сидят [глаз на глаз]

в потемках двое

[И что же]

[В тени черемух]

[В саду]

[И по саду] [нрзб]

Они всегда рука с рукой

Гуляют утренней порой

И что ж — [пораженной<?>]

упое<нной>

[права]

[Едва едва]

[Дерзает он едва едва]

[и то] [едва]

В [смущеньи]

смятеньи нежного

[сладкого] стыда

[Он] лишь [смеет]

дерзает иногда

Прижать [уста] к руке [забвенной]

смятенной

[Ответным взором]

Улыбкой [Ольги]

легкой ободренной

[Рукой иль <нрзб>]

[Иль тихонько]

Развитый локон [цаловать]

Развитым локоном играть

[И толь<ко?>]

И край одежды цаловать[287]

< К строфе VIII >

Людей {священныя}

[нрзб] друзья

Что их [свободная]

[священная]

[могучая]

безсмертная семья

[Когда нибудь избранными]

Неотразимыми лучами

Когда нибудь нас озарит

И мир блаженством одарит —

< К строфе VII >

[казалась ему]

[Она] Была заманчивой загадкой

Над ней он голову ломал

И [нрзб]

чудеса подозревал

Цель [этой] жизни {нашей} для него —

[Нрзб]

[нрзб]

забавлял [ум] мечтою сладкой

Он [наслаждался] [нрзб]

[Волненья]

Сомненья сердца своего

[Нрзб]

< К строфе VI >

Он из Герм.<ании> туманной

Привез [учености плоды>]

презренье суеты

[Вольно]

Славолюбивые мечты

[Дух пылкой, <нрзб>]

Ученость [ум<?>] не много странной

Всегда

< К строфе Х >

Он пел [<нрзб> лет]

поблеклый жизни цвет

[Увядшей жизни]

(Без малаго [нрзб] в 18 лет)

—

[Нрзб] C моей [хол]одною душой

[Печально <нрзб> другой]

—

любовью чистой

—

< XXVI >[288]

[Романы] [Ольге]

Он [ей] иногда [приносит новой]

читает Оле

Нравоучительной {роман}

[ную] [повесть]

[Где скромной Автор

[немец] [думал боле]

[О пользе чем]

[Чем господин] [Шатобриан]

[Но]

[И уж] [украдкой <нрзб>]

{И часто} [он] две три страницы

[Ненужных для девицы]

<Нрзб> [умныя] [скромныя]

[Нарочно]

[Стыдливо]

[Поспешно] пропускает [он]

Он пропускает покраснев

Вранье [пустыя] небылицы

[Не нужныя]

Опасныя

[Тревож<ные>] для юных дев

[Или] Они над шахм.<атной> доской

Облоко<тясь> нога с ногой

Сидят задумавшись глубоко

И часто [нрзб]

[Нрзб]

пешкою ладью

[Сражаясь]

[И больше] свою

[и своего слона]

[ладью]

Берут [ошибкою]

в разсеяньи {ладью}

< XXVII >

Поедет ли домой

[он у Лариных]

[он у нее как дома]

[Один]

[Один скучает Ленской]

— и дома

[Он к Ольге сердцем увлечен]

[Нрзб]

Он занят Ольгою своей

Один, — листочки [нежныя] ея альбома

[В листах альбома]

[То к нежным подписям альбома]

[То для заветнаго]

[То для]

Прилежно украшает ей

Всю жизнь проводит он у них

[То на листах <нрзб>] альбома

[Нрзб]

[Нрзб]

[Он пишет умиленной] стих

[нежной стих]

[умильный]

Он прибавляет [новой]

нежной стих

То в нем рисует он цветоч[ки]ек

[Ручей] [два {дерева}] [голубочек]

Два сердца [лиру] арфу ручеечек

Надгробной камень, голубк[ов]а —

[Символ любви]

(Там [при] намечая

слегка

[И все небрежно и] слегка —

[Любви] {не новыя}

[невинныя] символы…)

[Альбом]

[Отрада]

[Для сельской барышни Альбом]

То на листках воспоминанья

[близ] [нрзб]

Пониже надписей других

Он оставляет нежной стих —

[Залог]

[Плод нежной]

[Плод мечтаний]

Щастливой памятник мечтанья

Сердечной думы легкой след

[Альбомы] [поэт]

[Нрзб]

Нам милой после многих лет

< XIV >

[Себя я знаю: для]

Нет я не создан для блаженства

[Не создана {душа}]

Напрасны [ваши] совершенства

{Наскучу ими скоро я}

[Наскучу] тотчас

К ним сердцем не привыкну я

[И вот] вам честь моя порукой

Супружество [мне]

[вам]

нам будет мукой

И буду холоден [и] ревнив

[Нрзб]

{С досады зол} и молчалив

[Сердит насмешлив молчалив]

[к тому <же> молчалив]

[Злопамятен и злоречив]

[Вы будете страд<ать>]

[ваши страданья]

[Нрзб]

Начнете плакать ваши слёзы

Не тронет сердцу моего

А будут лишь бесить его

{Вот Гименей}

[И вот]

Судите ж вы какия розы

[Вам] Нам изготовит Гименей…

И может <быть> на много дней

* * *

[Мне]

Отцом семейства нежным другом

[С такой]

[С такой] проклятою

[С моей<?>]

такой [любезною] душой

[Непостоянной и пустой]

сухой

сердце помертвело —

Отцом

[Главой семьи]

в семье главой

[Отцом семейства]

С такой [любезной]

[нрзб]

[Отцом семейства]

Но {вы хотите}

[достойны] быть любимой

* * *

Я жил тогда в Одессе пыльной

[Щастливой]

[Прелестной] [город: небеса]

Там [ясно блещут]

светят ярко небеса

[Там ясны] [море] Торг обильной

Там [блещу<т>] [голубыя]

<Нрзб> [море]

{Там} [напряга<ет>]

[подымает паруса]

Благословляют небеса

[Над морем <нрзб>]

Там все Европой [дышет веет] —

Все [движет мирна<го> певца]

Там хладнокровного купца

[По]

Блистает резвая подруга —

—

— я жил поэтом —

Без дров зимой — без дрожек летом —

Но всякой

* * *

Я жил тогда в Одессе пыльной

Там долго ясны небеса

Там [суетливой]

хлопотливой торг обильной

Свои подъемлет паруса

Там все Европой дышет, веет

Все [жизнью] [югом] блещет и пестреет

югом все пестреет

{Народов шумною} [толпой]

[Племен]

Разнообраз[ной] [суетой]

ностью живой

Язык Италии [живой] златой

Звучит на улицах [широких]

улице [веселой]

Там бродит

[Где ходит]

И грек и гордой Славянин

[И Арнаут и Армянин]

[Фран<цуз>] [Гишпанец]

армянин и молдаван

{И Грек} [и молдаван тяжелой]

[Француз]

[И {ты} Отелло Морали

[И <нрзб>]

[Гишпанец и безпечной раб]

[И под]

И [сумрачной корсар — араб]

[Жильцы то моря то земли]

[И беглый сын родной земли]

И черный гость

И сын [враг] Египетской земли

Корсар в отставке Морали

* * *

Одессу, звучными стихами

Наш ***

друг Т.<уманский> {описал}

[нам воспел]

[Но он не верными глазами]

Но он [нрзб] [неверными]

[Он на нее глядел поэтом]

Но он пристрастными глазами

[Взгля]

Поверьте [в то время] на <нее> [глядел]

взирал

Приеха[л] [к нам]

Приехав он [прямым]

тогда поэтом

Пошел [гулять] —

[Тотчас] пошел

Пошел один бродить с лорнетом

{Пленился морем — и в стихах}

[и потом]

[Близ]

По брегу моря

[И все]

[Заворожил своим пером<?>]

[Очаровательным пером]

[Ея] Сады [нрзб] Одесские [прославил]

[Очароват]

et cetera. Но дело в том

[и прочая]

Сказать вам правду! <Дело в том>

Что там нагая степь кругом

[И хутора]

[Кой где]

{Едва}

Упорной труд [едва] заставил

[Кой где древа]

Сухия ветки

[Древа насильно] в [жар<кий>]

душной день

[Подать]

Давать насильственную тень

* * *

[Да]

[А! как]

Но {где} бишь мой разказ несвязной

В Одессе пыльной, я сказал?

Я б мог сказать в Одессе гря<зной>

И [верно также]

[тут бы верно]

право б также не солгал —

По манию Зевеса

В году недели три Одесса

Запачкана [запружена]

В [густой] грязи по[топлена]

гружена

[И вся]

[Вдруг улицы]

Мгновенно<?> [улицы]

площади погрязнут

[Домы] кареты люди {вязнут}

[тонут]

Дома [дрожки]

[Волы] [Коней] [Четв<ерка?> волов]

[Сменяет] [Сменяет]

под дугу

[Вол роги преклоня]

под ярмо<?> склоня

И в дрожках вол рога склоня

Сменяет [слабого]

[гордого]

[легкого]

[пылкого]

[ослабшего]

быстрого коня

[И] Лишь на ходулях пешеход

[По улице]

Чрез дерзает вброд

* * *

[Но странно]

Однако в сей Одессе влажной

Еще есть недостаток важной —

Чего же [именно]

недостает — воды —

[Тут нужны новыя] труды

[Потребны долгия<?>]

И нужны новыя труды

—

[Но нынче]

[Но скоро] [нрзб]

[Но есть]

Покроет

[Оденется спасенной город]

[опасен]

[От потопленья]

От [вечной<?>] грязи роковой

[Оденет]

[Покроет] [звонкой мостовой]

[Уж камни звонкия дробит]

[Еще труды]

[И скоро ожидает город]

мостовой

[Каждой] [труды]

[Еще усилья и труды]

Но уж дробит каменья молот

И скоро звонкой мостовой

—

Что ж это не большое горе

Особенно когда вино

Без пошлины привезено

Но солнце южное но море

Вот прелесть — [милыя друзья]

[Для нас]

Чего нам более, друзья

Благословенныя края…

—

И [хлы] [шумныя] фонтаны хлынут

[Каналы]

[Ручьи в оградах потекут]

[Когда]

И вместо Г.<рафа> В.<оронцова>

Там будет свежая

Тогда поедем мы туда —

[Тогда-то]

[И эти небеса — ]

* * *

[Но солнце южное, но море — ]

Бывало пушка зоревая

Лишь только грянет с корабля

С крутаго берега сбегая

Уж к морю отправляюсь я —

Волною [горькой]

соленой оживленной

[Иду гулять]

Потом за трубкой [ра]воспаленной

С восточной гущей кофе пью —

Как Османли в своем Раю. —

[Иду гулять] [брожу без дела]

Глядишь

[Нрзб] [Но вот уж]

[Глядишь — для]

и день благосло<венный>

[Глядишь — и вот, открыт]

[casino уж — ]

Открыт casino — чашек {звон}

[Нрзб] раздается — на балкон

[Дымится] [бильярд] [кий звучит]

[Слуга метет балкон]

[Маркер] [открыт казино] —

[С метлой и щеткою маркер]

[С метлой выходит на балкон]

[Слуга] Маркер выходит полусонной —

С метлой в руках а [у ворот]

у крыльца

[Нрзб]

[Сошлись] [Толкуют два]

[Уже] {сошлися} три купца —

* * *

Глядишь — и [улица]

площадь запестрела

Все оживилось — здесь [и там]

там и здесь

[Идут] и с дел[ом]

Спешат по делу и без дела

[Племен, наречий [нарядов] смесь]

Однако больше по делам

[Сокрыв надежд <нрзб>]

[Вот уж] [Вот бы]

Разчетов сын и друг отваги

Купец идет взглянуть [нрзб] на флаги

{Узнать} [какия паруса]

[откуда новой флаг]

[В заливе]

[Подъялся <нрзб> средь синей влаги]

Узнать [чей парус подоспел]

[какия небеса]

[зрели эти паруса]

Ему [домашни] паруса

Узнать не шлют ли небеса

Ему златыя паруса

Какия [новыя] чуждыя товары

[Обогатили]

Вступили ныне <в> Карантин

Пришли-ли бочки жданных <вин>

И нет-ли [где нибудь] пожара

И {что} Кортес или пожары

И [где чума], и [где] пожары

И нет-ли [где нибудь]

голода войны

[Или подобн]

[Неурожая, иль войны]

И нет ли [где вой<ны>]

Или подобной новизны

* * *

[Но мы безпечныя ребята]

Но мы, ребята без печали

[То <нрзб>]

[Мы] [Лишь] [только лишь хотели знать]

[Среди] В толпе заботливых купцов

[Мы]

[Который]

Мы только устриц ожидали

[Из] От Цареградских берегов

[Что нет ли устриц]

[Чтоб] нав[езли!..]

Их навезут!.. о {радость} радость!..

{Летит}

[Спешит]

[Бежит] обжорливая младость

[К Отону в клуб]

[Нрзб] Глотать [живых]

[Из] раковины вод[289] морских

[Нрзб]

[Их обитательниц]

Затворниц жирных и живых

[Едва] Чуть чуть обрызгав их лимоном

[Глотаем сотнями <нрзб>]

[устрицы]

[меж тем]

[Готово все]

[К Отону в клуб] — [вино]

[Нрзб]

[Шабли]

[Нрзб]

Шабли студеное [легкое] вино

Из погребов принесено

[Меж тем]

[Хранимое во льду]

На стол услужливым Отоном

[А между тем его]

[Пора] [нрзб]

Часы летят — и [верной]

грозный счет —

[Нрзб]

Меж <тем> невидимо разтет —

* * *

[Вот наступает]

Уже темнеет вечер синий

[<нрзб> дали]

[Привычка]

[Нас сердце] в Оперу [влечет]

[Зав] [Нрзб]

Пора — в Оперу [скорей]

Там упоительной Россини

[Свой Гений нам передает]

[восторги]

[Европы баловень]

[наших лет] Орфей

[Такие звуки]

[Авзонии] [Италии]

[la gazza ladre] [Figaro]

[нрзб]

Наш изб<ал>ованный Орфей

[И все то благо то добро]

[Смеясь над]

Не внемля критике суровой

Он вечно тот-же, вечно новой

Он звуки льет, [они текут]

[бегут]

[летят]

[горят]

[кипят]

они томят

[Нам сердце негою томят]

Они текут они горят

Как поцалуи [девы страстной]

молодыя

[Вакханки страстной — иль твои]

[О дева неги и любви]

Как [речи] страстныя твои

[нрзб] пламя страстное любви

Как Леты звонкия струи

как [брызги Аи]

вдохновенное Аи

[Как брызги золотыя]

[В бокале <нрзб>]

[Нрзб] и брызги золотыя

Но [можно ли]

[вряд ли] [нам позволено]

[не смешно]

[Нрзб]

[Музыку] сравнивать с вином

Но только вряд позволено ль

С вином равнять ре ми фа sol

до re m. sol

* * *

[И все ли тут — а ложи?]

[А ложи — а неверной свет]

[веселой]

[лампадной]

[Лампады бледной] — а свиданья

Но все ли тут очарованье?

А [раз]искательной

А закулисные свиданья

А [дамы?]

prima-dona? а [лорнет] балет —

А ложа где блестит

[где <нрзб>]

[в толпы уборе]

[Мелькает]

[Блистает рой попеременно]

[разнообразной]

[нрзб]

А ложа где в забвенье нежном

В уборе легком и небрежном

[Красавица блестит одна]

Толпой [блистает рой]

рабов окружена

Полу-влюбленных шалунов

[Окружена толпой рабов]

[домашних поляков]

[Где]

Самолюбива и томна

[Самолюбиво лести] внемлет

[Одна смеется]

[внемлет <и> не] внемлет

[Нрзб] [и лести]

[Красавиц<а> музыке] внемлет

Музыке лести и мольбам

[Руку жмет]

Музыке [и мольбе любви]

[Меж тем] глядит по сторонам

[Супруг]

А муж в углу [безпечно]

за нею дремлет

Муж [равнодушный]

В просонках фора прокричит

Зевнет и снова захрапит —

* * *

Финал гремит — пустеет зала

Шумит <нрзб> [заботливой] разъезд

[Шумя] волнуется разъезд

[Толпа разсыпавшись бежала]

{редея} [чрез]

на площадь {побежала}

[Карета застучала]

[Толпа в ночной тени]

При блеске {полунощных} звезд —

[Напевы]

[Еще]

[Финала] [Россини] [резвыя напевы]

[Еще толпой]

[Толпой игривой и веселой]

Сыны Авзонии щастливой

[Спеша домой]

[Еще поют мотив] [нрзб]

игривой

[Еще] [Уже <нрзб> затвердив]

[Нрзб] [затвердив]

И вторят им [речитатив]

[Очаро<вательный>

Поют невольно затвердив

Его невольно затвердив

А мы ревем речитатив

Но поздно — [город] {тихо} спит Одесса

[Луной] [и ярко]

[Светла]

[тепла]

[Луна] [плывет] — [на]

Луна светла, [нрзб]

[И ночь недвижна] [о как] и тепла

Живая ночь —

и бездыханна [нрзб]

[И ночь]

[тень] [как теплая]

легкая завеса

прозрачная

Объемлет небо — [небо спит]

все молчит

Лишь море [темное]

Черное шумит

[1] 2

Чем меньше etс

[2]

Ах дамы! скучно etc (Кого не утомят)

[3] 1[290]

В начале жизни etc —

то вдруг ее я нена<видел>

[4] 2

Словами [нашего] юного поэта —

5

Так точно думал, мой Евгений

Он в [первой] бурной юности своей

Был жертва долгих забл<уждений>

И необ<узданных> —

Так погубил он [10] 8 лет

Утратя —

6

[Но]

[Увидел он]

[Но по привычке<?>]

Он [очень]

так знал что [дамы]

вы-же сами

Присяжной тайне etc

Что жалок тот etc

7

Без упоенья

Но по привычке он etc

[Он] до<ма?>

< XI >

8

Но получив [письмо Татьяны]

посланье Тани

Был поневоле тронут он

[Щастливых]

[За] {Забытых}, [сладостных] [мечтаний]

[Любовь]

[И прежде]

[В нем сердца] [оживился сон]

[прервался]

[Служили] [в <нрзб>]

Язык [младых] девственных {нрзб}

[мечтаний]

[И]

[Ах]

[без] упоительных Мечтаний

[Ему недавно снился]

[приснился дивной] [сон]

[Язык любви] [нрзб]

[Его] В нем думы роем возмутил —

[Доверчивость души невинной]

[В нем]

[Сон отрадной и унылой]

[Но он решился деве] милой

И вспомнил он Тать<яны>

И бледной цвет [и взор]

и вид унылой

И в сладостной {волшебной]

безгрешной сон

Душою погрузился он

[Страстей] быть может

Быть может [сердца]

чувствий {пыл} старинной

Им на минуту овладел

Но обмануть не захотел

он не хотел

[Но он]

Доверчивость души невинной

[И к Лар<иным> приехал он]

Теперь — мы в сад перелетим

Где встретилась Т.<атьяна> с ним

9

Минуты две etc —

—

Когда б я смел искать блаже<нство>

Когда б я думал о браке Когда бы мирная семейственная жизнь нравилась моему воображению то я бы вас выбрал никого другого я бы вас нашел —… но я не создан для бла<женства> (не достоин) Мне не соединить мою судьбу с вами Вы меня избрали, вероятно я первой ваш passion — но уверены ли — позвольте вам совет дать

< XIII >

Когда бы жизнь домашн[ей]им кругом

Я ограничить [бы желал]

захотел

[Когда бы] [добрым быть]

мне отцом супругом

[Когда б я мог]

[Мне мирной]

Смиренной

Завидной жребий повелел —

{Когда б семейственной картиной}

[Когда б я мог]

Пленился я хоть миг единой

{Конечно}

[Я верно б] кроме вас одной

Невесты б не искал иной

[Но я]

Скажу без [вычур]

блесток мадригальных

[Скажу — я вас одну б избрал — ]

[Вы мой]

Я [вижу] в вас

нашел мой идеал

{Я верно б}

[Нрзб]

[Подругой] вас одну {избрал}

Подругой дней моих печальных

[Любви и верности]

Всего прекрасного в залог

[В вас видя]

[И видя в вас небес залог]

И был бы щастлив сколько мог —

< XIV >

11

Но я не создан для бл<аженства>

Ему чужда душа моя

Напрасно ваше совершенств[о]а

Их, право, не достоин я —

[Я знаю, честь моя]

Поверьте (совесть вам порукой)

Супру<жество> нам будет мукой

[Я скоро]

Я как бы не любил уж вас

[От вас отвыкну]

Привыкну<в> от любви тотчас

Начнете плакать etc

< XV >

Что может быть на свете хуже

Семьи где бедная жена

Грустит об [охлажденном]

недостойном муже

[День]

[Всегда]

И днем и вечером одна

Где [скучный] муж ей зная цену

бедной<?> муж ей цену зная

Судьбу однако ж проклиная —

[Сердит,]

Всегда нахмурен молчалив —

И [без соперников]

часто холодно ревнив —

[Того-ли вы]

Скажите мне, того-ль искали

Вы чистой пламен<ной> душой

Когда с такою простотой

С таким умом ко мне писали

[Такая]

Ужели [участи]

жребий вам такой

Назначен [гне]

[гневною]

[вашею]

строгою судьбой

< XVI >

[Нет вы достойны быть любимой]

[Такой же пламенной душой]

Мечтам и годам нет возврата

Любовь — [есть гостья] юных <нрзб>

Так я люблю [как]

— любовью брата

И[ли] м.<ожет быть> еще нежней —

[И так без гнева]

Послушайте меня без гнева —

[Доверчиво]

Год каждой {младая}

{молодая дева}

Меняет легкия [нрзб] чувства

[Весною каждой]

[Как деревцо]

[Как <нрзб>]

[Нрзб]

[Как]

[Так] деревцо свои листы

[Меняет с кажд]

Так видно небом суждено

Полюбите вы снова — но —

[Владе]

Учитесь вы владеть душою —

Неопытность [ко злу ведет]

Ко злу неопытность ведет

Не всякой вас как я поймет

< XVII >

Так проповедовал etc

< XVIII >

Вы согласитесь мой читатель

Что [тут прекрасно]

[превосходно]

очень мило поступил

[Мой]

С [нрзб] печальной Тан<ей> [нрзб]

мой приятель

Он в этом случае явил

Души прямое благородство

Хотя людей недоброходство

В нем не щадило ничего

Враги его, друзья его

([А это все]

Что, между тем, одно и то же)

[Об]

Его честили так и сяк

[Кто] [Умней] [Кого]

[Нрзб] Врагов [имеет и дурак]

имеет в мире всяк

(Но от друзей избавь нас боже)

[Ох] [Уж] эти мне друзья, друзья

Об них не даром вспомнил я —

< XIX >

А что? — да так — я [вздор болтаю]

[вспоминаю]

[усыпляю]

Пустыя, [нрзб]

[черныя]

мрачныя мечты

[Я то<лько>]

А только в скобках [утве<рждаю>]

[объясняю]

замечаю

Что нет презренной клеветы

[Роди]

[Почетной<?>]

{Картежной сволочью} рожденной

[И]

Вниманьем черни ободренной

Что нет нелепицы такой

Ни эпиграмы площадной

Которой бы ваш друг с улыбкой

В кругу порядочных людей

Без всякой злобы и затей

Не повторял сто крат ошибкой

А впрочем он за вас горой

Он вас лелеет как родной —

< XX >

А [к стати]

[Вам к стати]

Позвольте — может быть угодно

{Теперь} [услышать] [от]

[самого]

[спросить]

Узнать вам к стати [от] меня

[О мой]

[И ты]

Хм хм читатель благородной

Здорова-ль ваша вся родня?..

[Что знач[ат]ит] {родня}

Что значит именно родныя

{Родныя} люди [вот]

[суть] [такия]

[дорогия]

золотыя

{Которых} мы [должны любить]

Мы их обязаны ласкать

[Душой ласкать и почитать

[И поздравлять]

[по праздникам]

[как у руского]

Любить душевно почитать

[По] И по обычаю

[И поздравлять] [пред рожеством]

и в новый год

[B рожество] их поздравлять

И в новой год их навещать

О рожестве

Или по почте поздр<авлять>

[Но] Чтоб в остальное

[Они] не думали [о нас] они

И так дай бог им долги дни

< XXI >

За то люб[овницы надежны] —

овь красавиц {нежных}

[милых]

Надежней дружбы и родства

{Сердца созданий сих надежных]

[Их сердце] [не трон]

Над [их душой]

сердцем их [от] средь бурь мятежных

[Хранят] [ваши]

[Вы сохраняете]

Мы сохраняем все права

Конечно так — но вихорь моды

Но своенравие природы

Но мненья светского поток —

А милой пол как пух легок —

К тому ж и мнени[ем]я супруга

{Всегда свя}щенны быть должны

Для добродетельной жены

[Ужели против <нрзб>]

[И] Так ваша милая подруга

[Ужель] Порой от вас увлечена

[Любовь уносит]

[А чем не шутит]

Любовью шутит Сатана

< XXII >

Кого-ж любить, кому же верить

Кто [вечно]

[нрзб] не изменит [вам]

нам

Кто не изменит нам один

Кто [все] <и> [всех] [на рост наш]

[всех и все] от <нрзб>

Кто все [слова]

дела все речи мерит

Услужливо<?>

на наш [нрзб] аршин

Кто [день и ночь <нрзб>]

нас заботливо лелеет

Кто клеветы про нас не сеет

Кто [рад пр] день и ночь

нам готов в ба<нрзб>

[вместо]

За слез не льет

в {нужде}

[горе] [нрзб]

Кто [нам] советов

Кто в [нрзб] приветов

Кто [горю]

[не нахо<дит?>]

нашему [стыду] не рад

[Кто]

[Когда] [мы <нрзб>]

Кто с нами [нрзб] плакать будет в лад

Не знаю где такой приятель

Покаместь не наш[ел]

нашли его

[Желал бы знать хоть одного]

[Благоразумной]

И вы [почтенной]

[любезной] мой приятель

[Любите самого себя — ]

Предмет {достойной}

[прекрасной] ничего

[Достойней в мире]

[Достоин]

Конечно лучше нет его

искатель

Трудов напрасно [не ища его]

не губя

Любите —

Почтенной, мил<ой> мой Чи<татель>

< XXVIII >

[Конечно] Конечно ведь не раз

Видали [ль вы] [Вы не раз]

{Вы} [со своим]

{Немодной}

[Уездной] барышни Альбом —

[Где] Что {все подружки} [нрзб]изписали

[Что] [который<?>] весь [нрзб]

[Ей незатейливым пером]

[не грамматическим]

[С начала за]

С конца с начала и кругом

Стихи

Стишки без {меры} по преданьям

{Как} [бы]

[Оне]

Тут как на смех правописанью? —

[С листа на]

[Дошедшия до]

{Из рода в род сохранены}

[Сюда вошли] [внесены]

[И непременно внесены]

[сюда]

Уменьшены продолжены

[Сюда] [В него порядком]

[красиво]

И в безпорядке внесены —

На первом листике [читаешь]

встречаешь

Qu’écrires-vous sur ces tablettes

[На sans doute elles perdront la]

[Et cetera]

Et cetera — потом читаешь

[Какой то старой триолет]

Любовны песенки {портрет}

И подпись — [votre]

toute à vous Annette

< XXIX >

[Тут непременно уж найдете]

[вы Амура]

[уж листочек]

уж <нрзб>

[Амура] {Под} [розою найдете вы]

[Собачку] [нрзб]

каррикатура!

[Какая] [И что за роза — ]

Вы здесь найдете непременно

[Собачку] [ро] [розы] цветки

[Нрзб]

[Тут] Тут верно клятву вы найдете

Любить — до гробовой доски

[Признаться вам в таком альбоме]

Когда [невинно]

[Невинной]

[Майора] выписанной

[Конечно] и майор

Какой <нибудь> [майор] Армей<ский>

Оставит тут [экс<промт>]

стишок злодейской

Тут подмахнет стишок злодейской

В таком альбоме [нрзб] люблю

[Но]

[Признаюсь<?> я] [мои] друзья

[Писал в]

Признаться писывал и я

В такой Альбом мои друзья

Признаться рад писать и я —

Уверен будучи душою

Что [всякой]

[мой нежной]

[сердечной]

[нрзб]

всякой мой усердной вздор

[Получит]

Заслужит благосклонной взор

И что потом с улыбкой злою

{Знаток} не станет

будет разбирать

Не станут важно разбирать

{Умно ль}

Остро {иль нет я мог соврать}

[Умно ли нет ли я соврал]

< XXX >

Великолепныя [Альбомы]

[Но вы] {блестящия}

[ужасныя] Альбомы

[выписныя]

[in-quarto] [с золотым замком]

[сбор затей] [верх затей]

Блестящий сбор картин, стихов —

[Блестящия]

Ну вы разрозненныя томы

Из библиотеки [бесов]

[чертей]

[Украшенныя славы спесью]

[Изукрашенныя спесью]

[Блестящия] [гордясь в <нрзб>]

уборной

[О вы блестящие]

Вы [нас]

всех манящия в уборной

Иль [нрзб] кистью [нрзб] [Толст<ого>]

чудотворной

Иль Бара<тынского> пером

[Златым замкнутыя}

хранимыя [замком]

[Внесли б меня потом]

[Да будет проклят]

[Когда е] [истребит]

[Пускай сожжет вас божий гром]

[Когда лилейная] [рукою]

[Нрзб]

Когда [с улыбочкою<?>]

[сиятельная]

блистательная дама

Альбом [свой]

мне тихо подает

[И мне]

Мне свой in-quarto подает

[Невольно дрожь]

И дрожь <и> злость меня берет

В [душе]

уме вертится эпи<грамма>

А подавай ей мадригал

А что скажу

И шевелится эпи<грамма>

Во глубине моей души —

А мадригалы [ей] им пиши

< XXXI, XXXII >[291]

< XXXIII >

[В старинны], мощны, [сильны]

[давни] годы

[Так мы] {писали}

[Как воспевали]

их

[Так] Как было встарь заведено

Одни торжествен<ные> Оды?

И! [милый]

полно [друг] — не все ль равно —

Припомни что сказал Сатирик

Чуж<ого> Тол<ка> [пышный]

хитрой лирик

]Ничуть не лучше не]

Ужели кажется сносней

Унылых наших рифмачей —

— [Но цель]

— Но все в элегии ничтожно

[И непристойна и]

Пустая цель ея жалка

Меж тем цель Оды — высока —

И благородна — [нео]

[сколько]

тут бы можно

Поспорить — [только]

нам, но я молчу

Два века ссорить не хочу

< XXXIV >

Поклонник Славы, [сын] друг Свободы

В волненьи бурных дум своих

Влад.<имир> и писал бы оды,

Да Ольга не читала их, —

Случалось ли поэтам слезным

[Порой читать]

[Стихи]

[Себя]

Прочитывать своим любезным

[Мне никогда, но]

Свое творенье — говорят

Что выше нет [для нас]

в мире выше нет наград —

И [верю я!]

впрям — блажен [влюбленной]

любовник скромной

Читающий [стихи]

мечты свои

Предмету [милому]

песен и любви

Красавице, [б.<ыть> м.<ожет> сонной]

приятной томной

Блажен (хоть м.<ожет> б.<ыть> она

Совсем иным развлечена

[Нрзб]

< XXXV >

Но я плоды моих мечтаний

И гармонических затей

Читаю [только]

ныне старой [доброй] няни

Подруге юности моей

[Иль] Да после скучнаго обеда

[Неосторожного]

[Ко мне забредшего]

Порою скучного соседа

[Хватаю]

Поймав нежданно за полу

Душу [куплетами]

поэмами в углу —

[А чаще] —

Или (но это кроме шуток)

Тоской и рифмами томим

Бродя над озером моим

Пугаю [ими] стадо диких уток

При звуке [стихов]

первом звуке дивных строф

{Оне слетают} с берегов

< XXXVI >[292]

Уж их далече взор мой ищет —

А [к ним под]

лесом кравшийся стрелок

Стихи мои клянет, и свищет

Спуская бережно курок —

У всякого своя [забота] охота

Своя любимая [охота] забота

Кто [бьет]

целит в утку из ружья

Кто [точит]

[нрзб]

[травит]

бредит рифмами как я

[Изподтишка зверков]

Кто бьет хлопушкой мух журнальных

[Иль] Кто правит в замыслах толпой

[Иль] Кто [гордо тешится]

[занимается]

забавл<яется> войной

Кто [спит на ликах погребальных]

[на пиру]

в чувствах нежится печальных

[Честит]

[Кропит] [покойника]

Кто [утешается]

[забав<ляется>]

занимается вином —

И благо смешано со злом —

< XXXVII >

А что ж Оне<гин> —? К стати, братья!

Терпенья вашего прошу —

Его вседневныя занятья

Я вам подробно опишу —

Онегин жил анахоретом

В 7-м часу вставал он летом —

И направлялся налегке

К бегущей под горой реке —

Певцу [Гарольда]

Леилы подражая

Сей Геллеспонт переплывал

[Кофейник полной]

Потом свой кофе выпивал

Какой нибудь Ж — <урнал> читал

И одевался — [но уже]

[Не как в местечке Париже]

только вряд

Носили вы такой наряд

< XXXVIII >

Носил он рускую рубашку

Шелковой [пояс]

Платок шелковой кушаком

Армяк Татарской наразпашку

[Картуз] с [огромным]

И [шляпу]

шапку с белым козырьком —

И только — [странным] сим убором

сим убором чудным

[Покойным] {или}

Безнравственным и безразсудным

Была весьма [оскорблена]

[раздра<жена>]

огорчена[293]

Его соседка Дурина

[За чем? не ведаю, ей богу]

А с ней Мизинчиков — Евгений

Быть может толки презирал

Быть может и про них не знал —

Но все ж своих обыкновений

В угоду [ближним]

им не изменял

Не изменял в угоду им

[За то казался]

[И] был

Хоть был ближним нестерпим —

< XXXIX >

Прогулки, [ночью] сон

чтенье сон глубокой

Лесная тень, журчанье струй

Порой белянки черноокой

Младой и свежий поцалуй —

Узде послушной конь ретивой,

Обед довольно прихотливой

Бутылка стараго вина,

Уединенье, тишина —

Вот жизнь Онегина святая

И нечувствительно он [к ней] ей

[Привык — ] {веселых}

[Нрзб]

Предался крас<ных> летних дней

В безпечной неге не щитая —

Забыв и город и друзей

[С волненьем]

И скуку роскошных затей

< XL >

Но наше север etc —

Уж небо осенью etc

< XLII >

[Тре<щат>]

[Мы]

Все ждем

Идет зима трещат морозы

И серебрятся средь полей

(Читатель ждет уж рифмы розы

На! Вот возьми ее [злодей]

скорей)

Река недвижным льдом одета

Опрятней модного паркета

Мальчишек радостной народ

Коньками звучно режет лед

На красных лапках гусь тяжелой

Желая плыть по лону[294] вод

Скользит и падает — Веселой

[Выходит зайчик] первой снег

[Кружит сне<жок?>]

[Зве]

Мелькает вьется первой снег —

[И устилает]

Звездами падая <на> брег

< XLIII >

Что делать? холодны прогулки

В глуши что делать в это время?

Гулять — но все [кругом голо]

голы все места

Как лысое Сатурна темя

[Как] [Иль] [крепостная]

И скучно все — [как] нищета

Скакать верхом? [но конь]

в степи суровой

Но конь [неверною]

скользящею подковой

Царапая неверной лед —

Неверной зацепляя лед —

Того [гляди]

и [глядь]

жди что упадет —

Сиди [в коморке одинокой]

[ж себе]

[в изгнании]

тка в келии пустынной

[Щитай]

[Сверяй] [разход свой и доход]

Не хочешь? поверяй разход

Читай — вот Прадт вот В.<альтер> Скот

[Бранись]

Сердись иль пей — и вечер длинной

Кой как пройдет — и завтра тож

И славно [зиму] время проведешь —

2 генв. 1826

< XLIV >

Прямым Онегин Чильд-Гарольдом

Вдался — в [сумрачную]

задумчивую лень

Садится [утром]

[От] Со сна садится в ванну со льдом

И [после] дома целой день

И дома [преет]

киснет целой день

[Он кий опилит]

[натерши мелом]

Он на биллиарде [закоптелом]

[Один играет] в два шара

Он на бильярде в два шара

Играет с самого утра

Один в разчетах углубленной

Тупым кием вооруженной

Настанет вечер деревенской

Биллиард оставлен, кий забыт

Перед камином стол накрыт —

[На тройке чалых едет]

Евг.<ений> ждет — вот едет Ленской —

[Вот] Уж у крыльца — [и вот уж]

уж у дверей

Давай [обедать]

нам [кушать] поскорей —

< XLV >

Вдовы — Клико или Моэта

Благословенное вино —

[На стол вечерний]

В бутылке мерзлой для поэта

[Из погреба]

Тотчас на стол принесено —

[В дни младости моей безумной]

[Шампанское мне пеной шумной]

Оно мне было Иппокреной

Оно своей игрой и пеной

Подобием того-сего

[Отлично нрави]

Мне нравилось — я за него

Последний лепт [давал]

бе<дной> лепт бывало —

[Бывало] Давал я — помните друзья

Его щастливая струя

Рождала шалостей не мало

А сколько [споров] шуток и стихов

И споров и блестящих снов!

< XLVI >

Но изменя[ло]ет пеной шумной

Оно желанью моему —

И я бордо благоразумной

Уж нынче предпочел ему —

[Об них сужу]

Судя правдиво и незлобно —

А и любовнице подобно

{Забавной}

[Немного]

Блестя<щей> ветреной [пустой] живой

И своенравной и пустой —

Но ты, Bordeau, подобен другу

[Неизменяющему]

Нам верному всегда везде

[в щастии]

И в день [веселый]

унынья и в беде —

Готов нам оказать услугу —

[И с нами]

Иль тихой разделить досуг —

Да здравствует бордо, мой друг

< XLVIII >

Ну что соседки, что Татьяна

Что Ольга [неж<ная<]

[резвая]

милая<?> твоя

[Ленс<кий?>]

Налей еще <мне> пол-стакана

[Здорова] {вся} семья

Довольно, милой вся семья

Здорова, кланяться велели —

Ах милый, как похорошели

У Ольги плечи — [верь, верь]

что за грудь

[И] что за [стан!]

душа! когда нибудь

Поедем [вместе]

к ним — ты [не можешь]

их [обидишь]

обяжешь

Два раза [был]

наезжал а там

[Уж не ногой] [опять] не [видишь]

Опять к ним носу не покажешь

[Ах боже <нрзб>] Что? {какой же я болван}

[Чуть не забыл] [ах]

[Да! кстати]

[Ты к Лариным в суботу]

Чуть не забыл — в четверг ты зван

< XLIX >

[Я?] —

{Да} да ты зван на именины

Татьяны — Оленька и мать

[Те]

[Велели звать]

Тебя зовут и нет причины

{Тебе} со мной не приезжать

— Но куча будет там народу —

И всякого такого сброду —

— И! ни кого — уверен я —

Ну кто? — одна своя семья —

Поедем сделай одолженье —

[Поедем]

В четверг — Согласен — Как ты мил

При сих словах он осушил

Бутылку[295] — [Музам]

дружбе приношенье

Накинул [синюю шинель]

Салфетку бросил и ускакал

Потом разговорился вновь

Про Ольгу — такова любовь

< LI >

Любим[-ли он]

[ты? —]

Он был любим — по крайней мере

[Он верит]

[В любовь он верит и]

Так думал он и был щастлив

Стократ блажен кто в теплой вере

[Разсудок]

Холодной разум [усыпив]

умягчив

Покоится [в безпечной]

[минутной]

в сердечной неге

Как бедной путник на ночлеге —

Как [на лилее]

беззаботной мотылек

В прелестной впившийся цветок —

Но жалок тот кто все предвид[ел]ит

Чья не кружится голова

Кто все деянья все слова

В их переводе ненавидит

Чье сердце опыт [изсушил]

остудил

[Кому влюбиться]

И забываться [запретил]

3 Генв.

Примечания

1

Здесь и далее пушкинские произведения цитируются по изданию: Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. 4-е изд. Л., 1977–1979; письма и статьи — с указанием тома и страницы.

2

Бахмутский В. Я. «Евгений Онегин» и постмодернизм // Тайны пушкинского слова. М., 1999. С. 58.

3

Чумаков Ю. Н. Поэтическое и универсальное в «Евгении Онегине» // Болдинские чтения. Горький, 1978. С. 75.

4

Благой Д. От Кантемира до наших дней. М.: ИХЛ, 1973. Т. 2. С. 161

5

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. М.,1999. С. 161.

6

Кошелев В. А. «„Онегина“ воздушная громада…» 2-е изд., переработанное и дополн. Болдино-Арзамас, 2009. С. 46.

7

Здесь и далее курсив авторов, мои выделения даются полужирным шрифтом.

8

Удодов Б. Т. Пушкин: художественная антропология. Воронеж, 1999. С. 31.

9

Недзвецкий В. А. «Евгений Онегин» как стихотворный роман // Известия РАН. Серия лит. и яз. Т. 55. 1996. № 4. С. 12.

10

Фоменко И. В. Введение в практическую поэтику. Тверь, 2003. С. 8.

11

Пиксанов Н. К социальному генезису литературного направления: Становление реализма в творчестве Пушкина и Грибоедова // Русская литература. 1963. № 2. С. 30.

12

Лихачев Д. Связь всех связей // Литературное обозрение. 1979. № 1. С. 3.

13

Эйхенбаум Б. О поэзии. Л., 1969. С. 324.

14

Скатов Н. Русский гений. М., 1987. С. 26.

15

Гаспаров М. Филология как нравственность // Литературное обозрение. 1979. № 10. С. 26–27.

16

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. С. 42.

17

Пумпянский Л. В. Об исчерпывающем делении, одном из принципов стиля Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. Х. С. 209.

18

Белый Александр. Пушкин в шуме времени. СПб., 2013. С. 11.

19

См.: Благой Д. От Кантемира до наших дней. Т. 2. С. 157.

20

Нольман М. Л. «Евгений Онегин» Пушкина как роман в стихах // Ученые записки / Костромской пед. ин-т. Вып. 20. Филологическая серия. Кострома, 1970. Сноска на с. 11.

21

См.: Лейтон Л. Г. Круговой ход в структуре и стиле романа «Евгений Онегин» // Новые безделки / Сборник статей к 60-летию В. Э. Вацуро. М., 1995–1996. С. 398.

22

См.: Дьяконов И. М. Об истории замысла «Евгения Онегина» // Пушкин. Исследования и материалы. Т. 10. Л., 1982. С. 88.

23

Благой Д. От Кантемира до наших дней. Т. 2. С. 156.

24

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 175. Ср.: «Еще в „Евгении Онегине“ Пушкин обнаружил ту сложность отношений человека и среды, человека и воспитывающих его обстоятельств, которая далеко расходилась с механистическими представлениями мыслителей прошлого» (Тойбин И. М. Пушкин: Творчество 1830-х годов и вопросы историзма. Воронеж, 1976. С. 52). Механистическими представлениями, поясняет исследователь, нельзя объяснить, каким образом такие разные Татьяна и Ольга выросли в одной семье.

25

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. С. 102.

26

Удодов Б. Т. Пушкин: художественная антропология. С. 136.

27

Кошелев В. А. «Онегина» воздушная громада… (2009). С. 27.

28

См.: Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина / Пособие для учителя. 5-е изд. М., 1964. С.69; Набоков В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина. М., 1999. С. 71 (далее указывается сокращенно: Комментарии); Кошелев В. А. «Онегина» воздушная громада… (2009). С. 29. Напрашивается красноречивое сравнение с повестью Гоголя.

29

Фризман Л. Г. Декабристы и русская литература. М., 1988. С.10.

30

Гуревич А. М. «Евгений Онегин»: поэтика подразумеваний // Известия РАН. Серия лит. и яз. Т. 58. 1999. № 3. С. 27.

31

Макогоненко Г. «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. М., 1971. С. 139.

32

Набоков Владимир. Комментарии. С. 161.

33

См.: Пушкин А. С. Евгений Онегин. Роман в стихах. Предисл., примеч. и пояснит. статьи С. Бонди. — М., 1973. С. 70.

34

Кошелев В. А. «„Онегина“ воздушная громада…» (2009). С. 83.

35

Бродский Н. Л. «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. С. 56.

36

Пеньковский А. Б. Исследования поэтического языка пушкинской эпохи: Филологические исследования. М. 2012. С. 172–173.

37

Здесь и далее указывается том и страница по изданию: Белинский В. Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953–1959.

38

Билинкис Я. С. Об авторском присутствии в «Евгении Онегине» // Известия АН СССР. Серия лит. и яз. Т. 34. 1975. № 6. С. 519.

39

Набоков Владимир. Комментарии. С. 457.

40

Баевский В. Сквозь магический кристалл: Поэтика «Евгения Онегина», романа в стихах А. Пушкина. М., 1990. С. 8–9.

41

Красухин Г. Покой и воля: Некоторые проблемы пушкинского творчества. М., 1978. С. 29.

42

См.: Никишов Ю. М. Две неясности в биографии Пушкина // Вестник Тверского гос. ун-та. Серия «Филология». 2014. № 1.

43

Бочаров С. «Форма плана» (Некоторые вопросы поэтики Пушкина) // Вопросы литературы. 1967. № 12. С. 118.

44

Злочевская А. В. «Евгений Онегин» — классический роман, предвосхитивший искусство ХХ века? // Русская словесность. 2006. № 1. С. 31.

45

Билинкис Я. С. Об авторском присутствии в «Евгении Онегине». С. 517, 518.

46

Бочаров С. «Форма плана». С. 134.

47

Маркович В. М. Сон Татьяны в поэтической культуре «Евгения Онегина» // Болдинские чтения. Горький, 1980. С. 32–33.

48

Анненков П. Александр Сергеевич Пушкин в александровскую эпоху. СПб, 1874. С. 235.

49

Соллертинский Е. Е. Лирические отступления и их место в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин» // Вопросы жанра и стиля. Ученые записки / Вологодский пед. ин-т. Вологда, 1957. Т. 31. С. 82.

50

Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 473.

51

Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. М., 1979. С. 214.

52

Здесь угадывается отталкивание от Грибоедова: «Как посравнить да посмотреть / Век нынешний и век минувший…»

53

Так говорилось и про Онегина: «Свободный, в цвете лучших лет…»

54

Макогоненко Г. «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. С. 131.

55

Строганов М. В. О Пушкине. Статьи разных лет. Тверь, 2004. С. 79.

56

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 175.

57

Кулешов В. И. Литературные связи России и Западной Европы в XIX веке (первая половина): 2-е изд., испр. и дополн. М., 1977, С. 134.

58

Альми И. Л. «Евгений Онегин» и «Капитанская дочка»: Единство и полярность художественных систем // Болдинские чтения. Горький, 1987. С. 86.

59

«А ведь подобный шаг по тем временам был незаурядным событием, имевшим вполне определенный либеральный смысл…» (Гуревич А. М. «Евгений Онегин»: поэтика подразумеваний. С. 27).

60

Коровин В. И. Романтизм в русской литературе первой половины 20-х годов XIX в. Пушкин // История романтизма в русской литературе (1790–1825). М., 1979. С. 221.

61

Лакшин В. «Спутник странный»: (Александр Раевский в судьбе Пушкина и роман «Евгений Онегин») // Лакшин В. Биография книги: Статьи, исследования, эссе. М., 1979. С.106. Еще ранее о том же писал Д. Д. Благой. См.: Благой Д. Д. Реализм Пушкина в соотношении с другими литературными направлениями и художественными методами // Реализм и его соотношения с другими творческими методами. М., 1962. С. 121.

62

Набоков В. Комментарии. С. 182.

63

Лакшин В. «Спутник странный». С. 106.

64

Городецкий Б. П. Лирика Пушкина. М.; Л., 1962. С. 95.

65

Суждение остроумное; но нелюдимом Онегин становится в деревне; вести активную светскую жизнь и быть нелюдимом невозможно («Он по-французски совершенно / Мог изъясняться…»: с кем-то и изъяснялся).

66

Ахматова Анна. О Пушкине: Статьи и заметки. 2-е изд., дополн. Горький, 1984. С. 187–188.

67

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1985. T. I. C. 91.

68

Мейлах Б. Жизнь Александра Пушкина. Л., 1974. С. 145–146.

69

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. I. С. 96.

70

К слову, Пушкин вычеркивает в черновике «в тесноте» (VI, 227), которое более соответствует реальности.

71

Колоритность детали многократно усиливается, если взять во внимание, что указанный бульвар — это Невский проспект. См.: Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. С. 69; Набоков В. Комментарии. С. 71; Кошелев В. А. «„Онегина“ воздушная громада…» (2009). С. 29. Напрашивается красноречивое сравнение с повестью Гоголя.

72

Слонимский А. Мастерство Пушкина. М., 1959. С. 314.

73

Соллертинский Е. Е. Лирические отступления и их место в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин». С. 61–62.

74

Гаспаров М. Л. Филология как нравственность: Статьи, интервью, заметки. М., 2012. С. 190–191.

75

Бочаров С. Г. Поэтика Пушкина: Очерки. М., 1974. С. 31.

76

Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 412.

77

Фомичев С. А. У истоков замысла романа в стихах «Евгений Онегин» // Болдинские чтения. Горький, 1982. С. 11.

78

Краснов Г. В. Пушкин. Болдинские страницы. Горький, 1984. С. 70.

79

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С.232.

80

Бонди С. Литературные вопросы в «Евгении Онегине» // Пушкин А. С. Евгений Онегин. М., 1973. С. 287.

81

Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. С. 254–255.

82

Слонимский А. Мастерство Пушкина. С. 324.

83

Кошелев В. А. «Онегина» воздушная громада… С. 76.

84

Гершензон М. О. Статьи о Пушкине. М., 1926. С.106.

85

«Послушание, следование готовым образцам, заведенному порядку, бездумное приятие того, что дает жизнь, — таково ее „мироотношение“ с самых детских лет; таким оно остается навсегда» (Удодов Б. Т. Концепция личности в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин» // Индивидуальность писателя и литературно-общественный процесс. Воронеж, 1979. С. 50).

86

См.: Чумаков Ю. Н. Поэтическое и универсальное в «Евгении Онегине» // Болдинские чтения. Горький, 1978.

87

См.: Фатов Н. Н. О «Евгении Онегине» А. С. Пушкина (К вопросу об истории создания романа) // Ученые записки / Черновицкий гос. ун-т. Сер. филол. Вып. 2. Львов: изд. Львовского ун-та. 1955. Т. XIV. С. 102.

88

См. об этом: Смоленский Яков. В союзе звуков, чувств и дум: Еще одно прочтение Пушкина. М., 1976. С. 91.

89

См.: Кошелев В. А. «Онегина» воздушная громада… (глава «Ее сестра звалась Татьяна…»). Здесь дана содержательная, интересная классификация имен в пушкинском романе. Мне думается, однако, что автор слишком поддается влиянию идеи Павла Флоренского: «„По имени житие, а не имя по житию“: определенный жизненный человеческий тип, его „облик“ и „лик“ — „закрепляется речью через имя“» (с. 79). Но имя дается новорожденному, когда прогнозировать, кем он станет, невозможно. Тезки вырастают и контрастными. Не убедительнее ли пословица: не имя красит человека, а человек имя?

90

Об ироническом подтексте комплиментов Катенину см.: Чумаков Ю. Н. «Отрывки из путешествия Онегина» как художественное единство // Вопросы поэтики литературных жанров: Вып. 1. Л., 1976. С. 7.

91

См.: Соловей Н. Я. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». М., 1981.

92

Гуляев Н. А. Теория литературы. М., 1977. С. 228, 231.

93

Лотман Ю. М. Комментарий. С. 198.

94

Кошелев В. А. «Онегина» воздушная громада… С. 99.

95

Там же. С. 103.

96

О «своем» и «чужом» у Татьяны см. также: Тамарченко Н. Д. К проблеме романа в творчестве А. С. Пушкина («Евгений Онегин» и «Цыганы») // Болдинские чтения. Горький, 1980.

97

См.: Смоленский Яков. В союзе звуков, чувств и дум. С. 93.

98

Между тем Герцен удостоверил в «Былом и думах»: «Разница между дворянами и дворовыми (в моральном отношении. — Ю. Н.) так же мала, как между их названиями» (Собр. соч. в 30 т. Т. VIII, с. 361).

99

Фейнберг И. Читая тетради Пушкина. М. 1985. С. 491

100

Фомичев С. А. «Евгений Онегин»: Движение замысла. М., 2005. С. 78.

101

Филин М. «Противоречий очень много»: (Загадки первой главы романа «Евгений Онегин») // Литература в школе. 1988. № 2. С. 16.

102

См.: Тархов А. Календарь «Евгения Онегина»: Сомнения и гипотезы // Знание — сила. 1974. № 9.

103

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий / Пособие для учителя. — Л., 1980. С. 280. (В дальнейшем указывается сокращенно: Комментарий).

104

Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. С. 305.

105

Лотман Ю. М. Комментарий. С. 331.

106

Поспелов Г. «Евгений Онегин» как реалистический роман // Пушкин: Сборник статей. М., 1941. С. 131–132.

107

Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. С. 38.

108

См.: Бонди С. Календарь «Евгения Онегина». С. 281, 282.

109

См.: Набоков В. Комментарии. С. 45.

110

См.: Лотман Ю. М. Комментарий. С. 18.

111

Строганов М. В. Евгений Онегин // Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Материалы к энциклопедии. 2-е изд., испр. и дополн. Тверь, 2003. С. 169.

112

Баевский В. С. Структура художественного времени в Евгении Онегине. // Известия АН СССР. Серия лит. и яз. 1982. Т. 41. № 3. С. 208.

113

Баевский В. С. Пушкинско-пастернаковская культурная парадигма. М., 2011. С. 345–355.

114

Баевский В. С. Структура художественного времени в «Евгении Онегине». С. 212.

115

См.: Кошелев В. А. «Онегина» воздушная громада… (2009).

116

См.: Кожевников В. «Время расчислено по календарю» // Литература в школе. 1984. № 6; он же. «Вся жизнь, вся душа, вся любовь…»: Перечитывая «Евгения Онегина» / Книга для учителя. М.: Просвещение, 1993.

117

Кожевников В. «Время расчислено по календарю». С. 57.

118

Аникин А. А. Суббота, 12 января 1824 года: именины Татьяны Лариной // Литература в школе. 2002. № 4. С. 11.

119

Старк Вадим. «Снег выпал только в январе»: Внутренняя хронология романа // Звезда. 2011. № 6.

120

Кожевников В. А. «Вся жизнь, вся душа, вся любовь…» С. 85.

121

Аникин А. А. Суббота 12 января 1824 года: именины Татьяны Лариной. С. 10.

122

Смоленский Я. В союзе звуков, чувств и дум. С. 48.

123

Выготский Л. С. Психология искусства. М., 1968. С. 286.

124

«…Начиная с четвертой главы, развитие сюжета связано с личной биографией Пушкина» (Томашевский Б. «Евгений Онегин» // Пушкин А. Евгений Онегин. Л., 1937. С. 256).

125

См.: Тынянов Ю. Н. О композиции «Евгения Онегина» // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977. С. 64.

126

Бочаров С. Г. «Форма плана». С. 118.

127

Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. С. 416.

128

См.: Хаев Е. С. Идиллические мотивы в «Евгении Онегине» // Болдинские чтения. Горький, 1981. С. 82.

129

Одиноков В. Г. «И даль свободного романа…» Новосибирск, 1983. С. 3. В указанной книге преимущественное внимание автора привлекает одна жанровая тенденция, заключенная в том, что «романное мышление Пушкина пронизывало все другие жанры, в границах которых он творил» (с. 38).

130

Слонимский А. Мастерство Пушкина. С. 337.

131

Соколов А. Н. От комической поэмы к социально-психологическому роману (О композиции «Евгения Онегина»). // Труды Орехово-Зуевского пед. ин-та. М., 1936. С. 91. Усиление эпического элемента к концу романа по закону жанра («эпической музы», к которой непосредственно обращается поэт) отмечает В. Г. Елкин (Елкин В. Г. Опыты логико-диалектического анализа художественного произведения (Спецкурс): Часть 1. Владимир, 1976. С. 51).

132

Набоков В. Комментарии. С. 213.

133

Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литературы. С. 309.

134

Цитирую по тому же источнику. С. 305.

135

Аникин А. А. Суббота, 12 января 1824 года: именины Татьяны. С. 10.

136

Гершензон М. О. Статьи о Пушкине. С. 14.

137

Нолъман М. Л. О героях и художественной концепции романа «Евгений Онегин». // Научные доклады и сообщения литературоведов Поволжья. Ульяновск, 1968. С. 43.

138

Лейтон Л. Г. Круговой ход в структуре и стиле романа «Евгений Онегин» // Новые безделки / Сборник статей к 60-летию В. Э. Вацуро. М., 1995–1996. С. 398.

139

Изображение движения вечной жизни близ могилы героя обладает отчетливыми жанровыми признаками идиллии. См.: Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. С. 374–375.

140

Блок Александр. Записные книжки. М., 1965. С. 84.

141

Блок Александр. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 5. М.; Л., 1962. С. 285.

142

Подобный упрек доставался и Пушкину. Декабрист Бестужев писал поэту: «…Дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов?»

143

С точно таким ритмическим замедлением и смыслом, но с другой эмоциональной интонацией будет повторение поэтической строки во второй главе (о Ларине): «И отворились наконец / Перед супругом двери гроба…»

144

Баевский В. С. Структура художественного времени в «Евгении Онегине». С. 213.

145

Соллертинский Е. Е. Лирические отступления и их место в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин». С. 82. См. также: Винокур Г. Слово и стих в «Евгении Онегине» // Пушкин: Сб. статей. М., 1941. С. 179.

146

Тимофеев Л. Слово в стихе. М., 1982. С. 133.

147

Кунарев Андрей. Загадочный шалун (Из комментариев к V главе «Евгения Онегина») // Дискурс. 26 декабря 2016. https://discours.io/andrei-kunarev-26/12/16

148

Пиксанов Н. К. Творческая история «Горя от ума». М., 1971. С. 259.

149

Набоков В. Комментарии. С. 263.

150

См.: Фомичев С. А. «Евгений Онегин»: Движение замысла. С. 35–41.

151

Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 154.

152

Чумаков Ю. Н. Из размышлений о жанре, стилистике и строфике «Евгения Онегина» // Вестник Моск. ун-та. Серия 9. Филология. 1999. № 1. С. 7.

153

Недзвецкий В. А. «Евгений Онегин» как стихотворный роман. С. 5.

154

Выготский Л. С. Психология искусства: 2-е изд. М., 1968. С. 285.

155

Лотман Ю. М. Роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин»: Спецкурс / Вводные лекции в изучение текста. Тарту, 1975. С. 48.

156

Кулешов В. И. Литературные связи России и Западной Европы в ХIX веке. С. 148–149.

157

Сиповский В. Пушкин: Жизнь и творчество. CПб, 1907. С. 574.

158

«В сущности, Онегин с первой встречи „выбрал“ Татьяну» (Миркина Р. М. Образ героя-индивидуалиста в романе «Евгений Онегин» // Русская словесность. 1996. № 6. С. 20). В отношениях Онегина и Татьяны «первая завязка… идет от Онегина (что должным образом еще не оценено в исследованиях романа)…» (Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. С. 21).

159

Нечаянно наметилось первое звено будущей симметрии: у Онегина признание, помягче скажем, в симпатии — но следом разрыв, в финале признание Татьяны в любви — но следом просьба ее оставить.

160

Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. С. 21.

161

Макогоненко Г. «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. С. 160–161.

162

Глухов В. И. Первый этап работы Пушкина над «Евгением Онегиным» // Ученые записки / Липецкий гос. пед. ин-т. Вып. 3. 1963. С. 187.

163

С. Г. Бочаров не только не видит обновлений в душе героя, но исключает их в принципе: «…у Онегина есть верная жена уже в 1-й главе — хандра. „Хандра ждала его на страже, / И бегала за ним она, / Как тень иль верная жена“. Она прибежала за ним в деревню, где сейчас он встретил Татьяну. Но ему нельзя жениться на Татьяне — он уже женат на хандре» («Сюжеты русской литературы», с. 69). Говоря красиво, нельзя грешить против смысла. Предмет можно сравнивать с чем угодно, ему от этого ни жарко, ни холодно, он остается сам собой. И холостяк Онегин — холостяком, обременительных обязательств не имея. Царевна Лебедь напоминала: «жена не рукавица: / С белой ручки не стряхнешь / Да за пояс не заткнешь». Для Онегина хандра — рукавица. Ошибка исследователя происходит оттого, что проблематику романа он не выводит за пределы любовного конфликта: «Онегин одновременно угадывает и не узнает свою суженую, он как бы одновременно и ясновидящий и слепой…» (c. 22). Но дело не в особенностях зрения героя: круг его интересов шире интереса любви.

164

Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. С. 149.

165

См.: Цявловская Т. Г. «Муза пламенной сатиры» // Пушкин на юге. Труды Пушкинской конференции Одессы и Кишинева. Т. II. Кишинев, 1961.

166

Чумаков Ю. Н. «Отрывки из путешествия Онегина» как художественное единство. С. 10. См. также: Чумаков Ю. Н. «День Онегина» и «день автора» // Вопросы поэтики литературных жанров: Вып. 2. Л., 1977.

167

Семенко И. М. О роли образа «автора» в «Евгении Онегине» // Труды / Ленингр. библиотечный ин-т им. Н. К. Крупской. Л., 1957. Т. II. С. 139.

168

Этот факт приводится в книге: Бочаров С. Г. Поэтика Пушкина. Сноска на с. 19.

169

Грандисон — или Ловелас, расшифровывает Ю. М. Лотман. См. его Комментарий, с. 230.

170

В черновике главы (ПД 835, л. 52) строка читается четко: «Нет пуще страстью безнаградной». Где (на какой стадии обработки черновика) потерялось такое написание эпитета, я не знаю, но уже расшифровка черновика в академическом VI томе дана ошибочно: «страстью безотрадной» (VI, 355) О замене эпитета с индивидуального на штамп (сознательном ли?) приходится пожалеть; его начальная форма активна в романе: о ножке — «Она, пророчествуя взгляду / Неоценимую награду…»; «Чей взор, волнуя вдохновенье, / Умильной лаской наградил / Твое задумчивое пенье?»; «Случалось ли поэтам слезным / Читать в глаза своим любезным / Свои творенья? Говорят, / Что в мире выше нет наград»; жалок тот, кто «одной любви в награду ждет…»

171

Выготский Л. С. Психология искусства. С. 268.

172

«Вход Татьяны в дом Онегина воспринимается как вход в его внутренний мир, в его душу» (Слонимский А. Мастерство Пушкина. С. 327). «В кабинете Онегина… Татьяна начинает понимать своего героя не только интуитивно, но и осознанно» (Миркина Р. М. Образ героя-индивидуалиста в романе «Евгений Онегин». С. 22). Констатация верная, но, увы, без расшифровок.

173

Лотман Ю. М. К эволюции построения характеров в романе «Евгений Онегин» // Пушкин: Исследования и материалы. Т. III. М.: Л., 1960. С. 160.

174

Дьяконов И. М. Из истории замысла «Евгения Онегина» // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 10. Л., 1982. С. 95.

175

Бонди С. М. О романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин» // Пушкин А. С. Евгений Онегин. М., 1973. С. 33.

176

Татьяна читала онегинские книги, «которые участвовали в формировании его взглядов на жизнь и созвучны его убеждениям» (Непомнящий В. Книга, обращенная к нам // Москва. 1999. № 6. С. 159).

177

Миркина Р. М. Образ героя-индивидуалиста в романе «Евгений Онегин». С. 23.

178

История романтизма в русской литературе (1790–1825). С. 237.

179

Томашевский Б. Пушкин: Работы разных лет. М., 1990. С. 142.

180

Безносов Э. Л. Знаки разных культурных эпох в последнем лицейском стихотворении Пушкина. // Русская словесность. 2006. № 1. С. 30.

181

ПД 836, л. 22 об.

182

Ахматова Анна. О Пушкине. С. 156, 157.

183

Лотман Ю. М. К эволюции построения характеров в романе «Евгений Онегин». С. 155.

184

См.: Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля; Бонди С. Работа Пушкина над «Евгением Онегиным» и изменения в плане романа.

185

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 2. С. 119.

186

Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. С. 161.

187

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 450.

188

О Пушкине — историке 14 декабря см.: Невелев Г. А. «Истина сильнее царя» (А. С. Пушкин в работе над историей декабристов). М., 1985.

189

Дела III Отделения собственной его императорского величества канцелярии об Александре Сергеевиче Пушкине. СПб, 1906. С. 295.

190

Лотман Ю. М. Комментарий. С. 374.

191

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. Сноска на с. 193.

192

Вяземский П. А. Записные книжки. М., 1963. С. 208.

193

А. С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. Сноска на с. 193.

194

Ср.: «…До карбонария Пушкин Онегина все же не дотянул, отказался…» (Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. С. 178). Но он и не противопоставил его им, а главное — нельзя умалчивать, что без исторических карбонариев Пушкин в концовке печатного текста романа не обошелся.

195

Гроссман Л. Пушкин. М., 1958. С. 375.

196

Ветловская В. Е. «Иных уж нет, а те далече…» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1986. Т. XII. С. 122–123.

197

Громбах С. М. Примечания Пушкина к «Евгению Онегину» // Известия АН СССР: Серия лит. и яз. 1974. Т. 33. Вып. 3. С. 231.

198

Фатов Н. Н. О «Евгении Онегине» А. С. Пушкина (К вопросу об истории создания романа) // Ученые записки / Черновицкий гос. ун-т. Сер. филол. Вып. 2. Львов: Изд. Львовского ун-та. 1955. Т. XIV. С. 102.

199

См.: Гербстман А. И. Судьба десятой главы «Евгения Онегина» // Ученые записки / Казахский гос. ун-т. Т. XXV. Алма-Ата, 1957.

200

Дела III Отделения… об Александре Сергеевиче Пушкине. С. 230, 241.

201

Томашевский Б. В. Десятая глава «Евгения Онегина» (история разгадки) // Томашевский Б. В. Пушкин: Работы разных лет. С. 576–577.

202

Дьяконов И. М. О восьмой, девятой и десятой главах «Евгения Онегина» // Русская литература. 1963. № 3.

203

См.: Гербстман А. И. Заметки о «Евгении Онегине» // Ученые записки / Кафедра рус. и заруб. л-ры Казахского гос. ун-та. — Алма-Ата, 1958. Вып. 2.

204

Бонди С. Календарь «Евгения Онегина» // Пушкин А. С. Евгений Онегин. С. 282.

205

Лотман Ю. М. К эволюции построения характеров в романе «Евгений Онегин». С. 134.

206

В. А. Кошелев отмечает лакуну в прорисовке биографии героя: «О каком-либо участии Онегина в Отечественной войне в тексте первой главы прямо не сказано, — как не сказано и о его неучастии… Просто эта сторона его биографии в 1823 году была автору не интересна и ничего не добавляла в его характере». Констатация верная, чего нельзя сказать про ее объяснение: «Да и само отношение к прошедшей войне и к „защитникам Отечества“ в начале 1820-х гг. еще не обросло достаточной „мифологией“». Пушкин в конце 20-х годов «мифологизации» события не ждет, он сам к этой акции причастен. Далее прямая ошибка: «Сам Пушкин, как известно, в Отечественной войне не участвовал, — но поэтически осмыслил этот факт собственной биографии лишь <?> в 1836 г., в последнем из своих стихотворений на „лицейские годовщины“…» См.: Кошелев В. А. Онегин и «гроза двенадцатого года» // Болдинские чтения — Нижний Новгород, 2004. С. 217–218. Личные чувства совсем юного поэта выражены уже в лицейских «Воспоминаниях в Царском Селе» и «Александру».

207

Гуревич А. М. «Евгений Онегин»: поэтика подразумеваний. С. 28.

208

Огарев Н. П. Избранные произведения: В 2 т. М., 1956. Т. 2. С. 446–447.

209

Билинкис Я. С. На повороте истории, на повороте литературы (О комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» // Русская классическая литература. Разборы и анализы. М., 1969. С. 11.

210

Веневитинов Д. В. Стихотворения. Проза. М., 1980. С. 151.

211

Лотман Ю. М. Роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин»: Спецкурс / Вводные лекции в изучение текста. Тарту, 1996. С. 79.

212

Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. С. 19.

213

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. С. 81.

214

Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. С. 41.

215

Гуревич А. М. «Евгений Онегин»: поэтика подразумеваний. С. 28.

216

Ср.: вспоминая свое возвращение в Москву, Пушкин воспел Петровский замок.

217

Фортунатов Николай. Филологический детектив. Пушкин: Загадки Болдинской осени. Б. Болдино; Саранск, 2011. С. 86.

218

Удодов Б. Т. Пушкин: художественная антропология. С. 136.

219

Лотман Ю. М. Комментарий. С. 370.

220

Непомнящий В. Пушкин. Русская картина мира. С. 159.

221

Сиповский В. Пушкин: Жизнь и творчество. СПб., 1907. С. 604.

222

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 263–264.

223

См.: Фомичев С. А. «Евгений Онегин»: Движение замысла. С. 133.

224

Макогоненко Г. «Евгений Онегин» А. С. Пушкина. С.189.

225

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 271–272.

226

Кулешов В. И. Литературные связи России и Западной Европы в ХIX веке. С.148.

227

Поспелов Г. Н. «Евгений Онегин» как реалистический роман. С.134, 135.

228

Мейлах Б. Пушкин и его эпоха. М., 1958. С. 603.

229

Бонди С. О романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин». С. 38.

230

Непомнящий В. Книга, обращенная к нам. С. 170.

231

Ср.: «Персонажи в романе Пушкина в композиционном смысле не соподчинены, не помогают наиболее полному и глубокому раскрытию главного героя, а существуют по большей части параллельно…» (Маймин Е. А. Опыты литературного анализа. М., 1972. С. 46).

232

Набоков В. Комментарии. С. 544.

233

Писарев Д. И. Сочинения. Т. 3. М., 1956. С. 326.

234

«Настоящим хозяином для старой ключницы был не юнец из С. — Петербурга, но старый барин, ворчавший на нее с 1780 г.» (Набоков В. Комментарии. С. 654).

235

Ср.: «Близость Татьяны и няни… — это взаимоотношения двух близких, равных людей» (Наумова Н. А. Образ Татьяны: романтизм и народность // Живые традиции: Из истории и теории литературы. Саратов, 1978. С. 38).

236

«…отношения между Дубровским — атаманом шайки и крестьянами-разбойниками — это обычные отношения между барином и крепостными, без всяких изменений перенесенные из господских владений в вольную лесную крепость» (Петрунина Н. Н. У истоков «Капитанской дочки» // Петрунина Н. Н., Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. Л., 1974. С. 81).

237

Мейлах Б. С. Пушкин и его эпоха. С. 592.

238

Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. С. 176.

239

Лотман Ю. М. Комментарий. С. 218.

240

Чумаков Ю. Н. Поэтическое и универсальное в «Евгении Онегине». С. 86.

241

Лотман Ю. М. Комментарий. С. 99.

242

См.: Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. С. 246.

243

Набоков В. Комментарии. С. 559.

244

К слову, в черновой рукописи (строфа XXXIIа) имя называлось при первом непосредственном обращении к герою: «Супруг — он звался Дм<итрий> Ларин». Так что перенесение имени героя из начала рассказа о нем в конец — прием осознанный.

245

Набоков В. Комментарии. С. 740.

246

Ср.: «…женившись на Татьяне, муж ее не совершал никакой „сделки“ и, так как она шла за него по доброй воле, он был вправе рассчитывать на ее любовь» (Слонимский А. Мастерство Пушкина. С. 345).

247

Набоков В. Комментарии. С. 507.

248

Кедров К. «Евгений Онегин» в системе образов мировой литературы // В мире Пушкина. М., 1974. С. 146.

249

По поводу этой строки Б. С. Мейлах пишет: «Интересно, что общая картина московского бала своей звуковой какофонией напоминает картину приезда гостей на именинах Татьяны» (см.: «Пушкин и его эпоха» С. 590). Оценка может быть решительнее и определеннее.

250

Писарев Д. И. Соч. Т. З. С. 358.

251

В. А. Кошелев поясняет «торжество» крестьянина ориентацией на народный календарь примет. См.: Кошелев В. А. «Онегина» воздушная громада… С. 141.

252

Нольман М. Л. «Евгений Онегин» Пушкина как роман в стихах. С. 18, 21.

253

Писарев Д. И. Соч. Т. 3. С. 358.

254

Гофман М. Л. Пушкин: Психология творчества. Париж, 1928. С. 80.

255

Благой Д. От Кантемира до наших дней. Т. 2. С. 156.

256

«Слагая роман, Пушкин во многом неподдельно импровизировал» (Турбин В. Н. Роман прогнозов (К проблеме строения сюжета «Евгения Онегина») // Болдинские чтения. Горький, 1988. С. 149).

257

Левкович Я. Л. Наброски послания о продолжении «Евгения Онегина» // Стихотворения Пушкина 1820–1830-х годов: История создания и идейно-художественная проблематика. Л., 1974. С. 262.

258

Винокур Г. Слово и стих в «Евгении Онегине». С. 175–176.

259

Краснов Г. В. Пушкин. Болдинские страницы. С. 65.

260

См.: Соколов А. Н. От комической поэмы к социально-психологическому роману (О композиции «Евгения Онегина») // Труды Орехово-Зуевского пед. ин-та. М., 1936. С. 84.

261

В большинстве современных изданий «Евгения Онегина» в состав текста включается десятая глава (т. е. ее фрагменты); это неправомерно. Этим фрагментам место только в разделе редакционных приложений (или, как сделал С. М. Бонди, — в составе пояснительной статьи). См. о том же: Чумаков Ю. Н. «Евгений Онегин» и русский стихотворный роман. Новосибирск, 1983. С. 19.

262

Чумаков Ю. Н. «Евгений Онегин» как стихотворный роман. С. 15. См. также: он же. Состав художественного текста «Евгения Онегина» // Пушкин и его современники. Псков. 1970.

263

Громбах С. М. Примечания Пушкина к «Евгению Онегину» // Известия АН СССР. Серия лит. и яз. 1974. Т. 33. Вып. 3. С. 234.

264

Мильчина В. Поэтика примечаний // Вопросы литературы. 1978. № 11. С. 240.

265

Соотношение глав 1:6:1 в итоговом построении романа выделяет В. Г. Елкин (См.: Елкин В. Г. Опыты логико-диалектического анализа художественного произведения: Часть I. С. 62). Исследователь видит тут действие закона триады, посредством которого выявляется духовная эволюция героя.

266

Нольман М. Л. «Евгений Онегин» Пушкина как роман в стихах. С. 10–11.

267

Чумаков Ю. Н. «Отрывки из путешествия Онегина» как художественное единство. С. 10, 11.

268

Набоков В. Комментарии. С. 851.

269

В идейном плане Пушкину оказалось принципиально необходимым проститься с декабристской эпохой.

270

Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики. С. 414.

271

Смоленский Я. В союзе звуков, чувств и дум. С. 45.

272

Винокур Г. Слово и стих в «Евгении Онегине». С. 168.

273

Соколов А. Н. От комической поэмы к социально-психологическому роману. С. 93. Ср.: «…Главная особенность композиции „Евгения Онегина“ — ее свобода…» (Маймин Е. А. Опыты литературного анализа. С. 42; автор дает и тематический обзор лирических отступлений).

274

См. также: Соллертинский Е. Е. О лирических отступлениях у Пушкина и Гоголя (На материале «Евгения Онегина» и «Мертвых душ») // Вопросы русской и зарубежной литературы. Куйбышев, 1962.

275

Благой Д. Д. «Евгений Онегин» // Русская классическая литература: Разборы и анализы. М., 1969. С. 84.

276

О многослойности этого сравнения см.: Альтман М. С. Из наблюдений над поэтикой Пушкина // Русская литература. 1974. № 3. С. 198.

277

Таким понятием пользуется в указанной работе и Е. Е. Соллертинский.

278

Эта антитеза отмечена М. Л. Нольманом в его статье: «О героях и художественной концепции романа „Евгений Онегин“». С. 39. О пророческом смысле сравнения пишет Е. Е. Соллертинский («Лирические отступления и их место в романе А. С. Пушкина „Евгений Онегин“». С. 80).

279

См.: Бродский Н. Л. «Евгений Онегин». Роман А. С. Пушкина. С. 281.

280

Не прав Г. Г. Красухин, формально производящий «блажен» от «блаженство» и произвольно распространяющий эту формулу на Татьяну, Онегина, Ленского, автора. См.: Красухин Г. Покой и воля. С. 35.

281

Дьяконов И. М. Об истории замысла «Евгения Онегина». С. 98.

282

Далее следуют 12 неполных строк, написанных мелко и почти полностью вычеркнутых. Расшифровать написанное затруднительно. Не ясно, относится ли этот фрагмент к тексту романа.

283

Лист 41 (ПД 835) — особая страница онегинской рукописи. Три четверти ее заполнены без обычной ориентации на онегинскую строфу. Видимо, это серия черновых набросков с целью уяснить для себя какие-то моменты, заготовки для последующей обработки.

284

Окончание строфы зачеркнуто, возможно, после того, как описываемый эпизод перенесен в главу седьмую.

285

Начальное четверостишие будет перенесено в седьмую главу и в этой строфе заменено.

286

Четверостишие будет вставлено в строфу XL.

287

Далее, возможно, в связи с тем, что в поле зрения Ленский, идет серия поправок к его портрету в главе второй.

288

Поэт возвращается к главе четвертой.

289

Описка в тексте: мор.

290

Наброски этой и следующей строф на полях объединены фигурной скобкой.

291

Черновик этих двух строф был написан (ПД 835, л. 75) карандашом, а после закрыт написанным чернилами «Посланием Дельвигу» (1827). Расшифровке не поддается.

292

Данная строфа опущена поэтом в итоговом тексте, сохранив свой номер.

293

В рукописи описка: огрочена.

294

Описка: луно.

295

Приписка: стакан.

Content

Юрий Никишов
Непонятый «Евгений Онегин»

Предисловие

Непонятый? Возможно ли такое?

«Наука самая занимательная»

О композиции этой книги

ЭТАП ПЕРВЫЙ

Что известно о замысле романа в стихах?

Предыстория героя

Несвобода человека «на свободе»

Бретер, забывший, что он был бретером

«Наука страсти нежной»

Уроки в тишине

Образ автора

Реальное и виртуальное

Хронотоп «Евгения Онегина»

Единицы и способы обозначения времени

Потоков времени два

«Чувства в нем остыли»

О причине недуга

Когда к Онегину прицепилась хандра?

Чем своим автор поделился с героем?

Под тяжестью кризиса

Парный портрет автора и героя

Об «истинном романтизме»

Ленский

Татьяна

ЭТАП ВТОРОЙ

Четвертая глава как рубеж творческой истории романа

Датировка событий романа

Когда и как расчислял поэт время по календарю?

Хронологические новации

Связи двух потоков времени

«Дьявольская разница»

Сюжет

О пластике переходов

Ритм и роль детали

Реальное и виртуальное

Противоречия как форма текста

Эпическая муза

О жанровой разновидности «Евгения Онегина»

«Пора пришла, она влюбилась»

Почему Онегин не ответил на любовь Татьяны?

Второй этап духовного обновления героя

Поэт одолел наваждение Демона

Когда слово было найдено

Онегин глазами Татьяны

ЭТАП ТРЕТИЙ

Роман о современности становится историческим романом о современности

Декабристская проблема «Евгения Онегина»

План-максимум

Тактические варианты

Декабристская тема в печатном тексте романа

Сквозь препоны цензуры

Когда сожжена десятая глава

Третий этап духовного обновления героя

Декабристский потенциал героя

Есть ли надобность задаваться вопросом: «Что сталось с Онегиным потом?»

Пушкинский вариант прогноза судьбы героя

А что с Татьяной?

Испытание любовью

Последнее свидание

СЮДА ЗАГЛЯДЫВАЮТ РЕДКО, А ТОЖЕ ИНТЕРЕСНОЕ

Мельканье платьев и речей

Женихи

Вещи — зеркало хозяина

Ключница и няня

Персонаж одного эпизода

Ларины

Генерал

Система групповых образов

Свет

Поместное дворянство

Московское общество

Большой свет

Картины народной жизни

На природе

Гармония композиции

Варианты окончания романа

Композиция романа как ансамбль

Линейная композиция

Композиционный рисунок авторских рассуждений

Ассоциативные рассуждения

Дублируемые (или пунктирные) рассуждения

Сквозные рассуждения

Композиция философских размышлений

Прощание

Приложение

Черновик четвертой главы

Примечания