Зигмунд Фрейд

Остроумие и его отношение к бессознательному

А. Аналитическая часть

I

Введение

Всякий, кому доводилось когда-либо искать в эстетической и психологической литературе объяснение сущности остроумия и его отношений с другими видами душевной деятельности, должен признать, что философские изыскания не коснулись остроумия в той мере, какой оно заслуживает из-за своего положения в жизни нашей души. Только отдельные мыслители подробно интересовались проблемами остроумия – среди них, впрочем, встречается ряд блестящих имен: это романист Жан-Поль (Рихтер), философы Теодор Фишер, Куно Фишер и Теодор Липпс. Правда, и они размышляют об остроумии как бы вскользь, а главный интерес их исследований сосредоточен на более широкой и более заманчивой теме комического.

При изучении указанной литературы складывается впечатление, будто совершенно невозможно трактовать остроумие вне его связи с комическим.

По Т. Липпсу (1898)[1], остроумие есть «нечто комическое, причем сугубо субъективное»; то есть это комическое, «которое мы сами производим, которое дополняет наше поведение как таковое, к которому мы всегда относимся как его субъект, но никогда как его объект, пусть даже добровольный объект». Это положение разъясняется далее: мол, остроумием называется вообще «всякое сознательное и успешное порождение комического, будь то из созерцания или из ситуации».

К. Фишер (1889) показывает отношение остроумия к комическому с помощью карикатур, которые в его изложении занимают промежуточное положение между остроумием и комизмом. Комическое обращается к безобразному в одной из форм проявления последнего: «Там, где оно [безобразное] скрыто, его следует выявить и представить в свете комического созерцания. Где оно едва замечается, его необходимо осветить и так подчеркнуть, чтобы оно стало ясным и очевидным… Так возникает карикатура». «Весь наш духовный мир – интеллектуальное царство наших мыслей и представлений – отнюдь не обнажается под внешним взглядом. Его нельзя вообразить непосредственно и наглядно. Однако он обладает различными ограничениями, недостатками и уродствами, которые в совокупности своей составляют обилие нелепых и комических противопоставлений. Чтобы выпятить их и сделать доступными эстетическому созерцанию, требуется сила, которая будет в состоянии не просто воображать объекты непосредственно, но и сама сможет судить об этих образах фантазии и объяснять их, – то есть сила, проясняющая мысли. Такой силой может считаться лишь суждение. Остроумие есть суждение, производящее комическое противоречие. Оно незримо присутствует в карикатуре, а в суждении приобретает свою особую форму и свободное поприще для развития».

Как мы видим, Липпс усматривает характерный признак остроумия среди всего комического в активном поведении субъекта, тогда как Фишер опирается на отношение остроумия к своему объекту и считает, что оно должно выявлять скрытое уродство царства мыслей. Обоснованность этих утверждений не может быть проверена; более того, их вряд ли можно признать внятными вне той взаимозависимости, из которой они как будто извлечены. Поэтому необходимо разобрать представления о комическом у этих авторов, прежде чем что-либо прояснится по поводу остроумия. Между тем из других отрывков следует, что указанные авторы сумели обнаружить и описать существенные и общераспространенные признаки остроумия, совершенно пренебрегая его связью с комическим.

Характеристика остроумия, которая, похоже, вполне удовлетворяла К. Фишера, гласит: «Остроумие есть игривое суждение». Для пояснения этого выражения приводится аналогия: «Подобно тому как эстетическая свобода заключается в праве на игривое созерцание мира». В другом месте эстетическое отношение к объекту характеризуется условием, что мы-де от этого объекта ничего не требуем; нам не нужно удовлетворение наших главных потребностей, мы просто довольствуемся наслаждением при созерцании. Эстетическому отношению позволено быть игривым в противоположность труду: «Могло случиться и так, что из эстетической свободы возник особый вид суждения, избавленный от обыденных оков и правил; этот вид суждения я, ввиду его происхождения, хочу назвать «игривым». В этом понятии содержится первое условие, если не целиком вся формула, разрешающая нашу задачу. Жан-Поль говорил: «Свобода дает остроумие, а остроумие дает свободу. Остроумие – всего лишь забава с идеями»[2].

Издавна принято определять остроумие как ловкое умение находить сходство между несходным, то есть выявлять скрытые сходства. Жан-Поль выразил эту мысль следующим образом: «Остроумие… переодетый священник, сочетающий каждую пару брачными узами»[3]. Т. Фишер (1846–1857) продолжает: «Охотнее всего венчает он ту пару, на единение которой родственники взирают хмуро». При этом сам Фишер указывает, что существуют остроты, в которых нет и речи о сравнении, а потому и о нахождении сходства. Тем самым он дает несколько отличное от определения Жан-Поля определение остроумия как умения с поразительной быстротой связывать в одно целое несколько представлений, фактически чуждых друг другу по своему внутреннему содержанию и по общему положению в мыслях. Фишер подчеркивает, что во множестве остроумных суждений отыскиваются не сходства, а различия; Липпс же обращает внимание на то, что эти наблюдения относятся к навыку остроумца, а не к шуткам, которые тот создает.

Кроме того, встречаются иные, в некотором смысле связанные друг с другом точки зрения, которыми пользуются для описания остроумия: говорят о «противопоставлении мнений», о «смысле в бессмыслице», о «смущении из-за непонимания и внезапном осознании».

Скажем, определение Крепелина (1885) отражает именно важность противопоставления мнений. Острота есть «произвольное сочетание или соединение двух противоположных друг другу представлений, обыкновенно посредством речевой ассоциации». Такому критику, как Липпс, нетрудно раскрыть полную несостоятельность этой формулы, но и он не исключает противопоставления – просто передвигает его на другое место. «Противопоставление сохраняется, но дело вовсе не в различии понятийных представлений, описываемых словами, а в противоречии между значимостью или бессмысленностью слов». Примеры проясняют, как надлежит понимать это замечание: «Противопоставление возникает оттого, что… мы придаем словам значение, которое сами не можем признать за ними».

При дальнейшем развитии этого определения приобретает важность противопоставление «смысла и бессмыслицы»: «Кажется, будто нечто является осмысленным, но далее оно оказывается для нас совершенно бессмысленным. В этом и заключается в настоящем случае подлинный комизм… Остроумным какое-либо замечание воспринимается тогда, когда мы по психологической необходимости приписываем ему определенное значение – и тотчас его отрицаем. При этом под значением подразумеваются разные понятия. Мы приписываем выражению смысл, но сознаем, что логически тот ему не подходит. Мы находим в выражении истину, которую, по законам опыта или общего навыка нашего мышления, не можем и не должны найти. Мы признаем за ним логические и практические следствия, выходящие за пределы фактического содержания, чтобы тотчас же отрицать эти следствия, едва принимается во внимание природа самого выражения. Так или иначе, психологический процесс, создаваемый в уме остроумным выражением и лежащий в основании чувства комического, заключается в прямом переходе от признания смысла, выявления истины или от воображения последствий к осознанию или ощущению относительной ничтожности смысла».

Обсуждение выше, безусловно, многое проясняет, однако желательно все-таки задаться вопросом, способствует ли противопоставление смысла и бессмыслицы, на которой якобы покоится чувство комического, определению понятия остроумия как чего-то, отличного от комизма?

Фактор «непонимания и внезапного уяснения» тоже заводит нас глубоко в проблему отношения остроумия к комизму. Кант рассуждал о комическом вообще – дескать, замечательная особенность его заключается в том, что оно «косвенно вызывает на мгновение живую радость»[4]. Хейманс (1896) показывает, как шутка воздействует на человека посредством непонимания, которое сменяется внезапным уяснением. Он подкрепляет свое изложение прекрасной остротой Гейне: тот заставляет одного из своих героев, бедного лотерейного маклера Гирша-Гиацинта[5], хвастаться, будто великий барон Ротшильд обходится с ним как с человеком, вполне равным по положению, – вполне «фамилионерно» (famillionär). Здесь слово, передающее шутку, кажется сначала ошибкой словообразования, чем-то непонятным, несуразным, загадочным. Поэтому оно ввергает нас в смятение. Комизм производится устранением смятения по итогу понимания слова. Липпс дополняет, что за этой первой стадией прояснения, когда мы узнаем, что смущающее нас слово означает то-то или то-то, следует вторая стадия, когда возникает осознание того, что это бессмысленное слово поначалу нас смутило, а затем предъявило свой истинный смысл. Лишь это второе уяснение, лишь осознание того, что причиной недоразумения стало слово, бессмысленное с точки зрения обыденной речи, лишь превращение нелепицы в ничто, – если коротко, лишь оно и вызывает комическое ощущение.

Вне зависимости от того, кажется ли нам более понятной та или другая из приведенных трактовок, мы с помощью рассуждений о непонимании и внезапном уяснении приближаемся к составлению определенного мнения. Если комичность гейневского «фамилионерно» опирается на разгадку якобы бессмысленного слова, то остроумие следует, конечно, сводить к процессу образования этого слова и к его признакам.

Другая существенная особенность остроумия, никак не связанная с обсуждавшейся выше, тоже отмечается всеми авторами. «Краткость – плоть и душа остроумия, даже само остроумие», – говорит Жан-Поль (ук. соч.), видоизменяя таким образом фразу старого болтуна Полония из шекспировского «Гамлета» (действие 2-е, сцена II):

И так как краткость есть душа ума,

А многословье – бренные прикрасы,

Я буду краток[6].

Важно и описание краткости остроумия у Липпса: «Острота сообщает ровно то, что сообщает, – не всегда в нескольких словах, но всегда немногими словами, то есть тем количеством слов, какого, согласно строгой логике или обычному образу мышления и речи, всегда недостаточно. Она может даже сообщить что-то, умалчивая об этом».

Мы уже узнали из связи шуток с карикатурами, что шутки «должны выхватывать нечто спрятанное или скрытое» (К. Фишер). Я подчеркиваю еще раз это определение, так как оно тоже больше относится к сущности остроумия, чем к сущности комизма.

Разумеется, эти скудные выдержки из работ авторов, писавших об остроумии, не позволяют судить о значимости указанных сочинений. При всем моем желании верно передать ход мыслей, столь извилистый и отягощенный мелочами, довольно затруднительно, а потому не стану избавлять любознательных читателей от стремления почерпнуть желательные для них познания из первоисточников. Но я не уверен в том, что эти читатели смогут обрести полное удовлетворение. Указанные авторами признаки и особенности остроумия – деятельное отношение к содержанию нашего мышления, игривость суждений, сочетание несходного, противопоставление мнений, «смысл в бессмыслице», смена непонимания внезапным уяснением, выявление скрытого смысла и особая краткость шуток – все кажутся на первый взгляд наблюдениями настолько меткими и столь легко подтверждаются целым рядом примеров, что мы ничуть не подвергаемся опасности умалить ценность этих взглядов. Однако перед нами disjecta membra[7], которые мы хотели бы видеть объединенными в одно органическое целое. Они приводят к познанию остроумия не более, чем ряд анекдотов о личности, биографию которой мы жаждем узнать. В результате мы совсем не понимаем предполагаемой связи между отдельными явлениями – скажем, между краткостью остроумных замечаний и игривостью суждений. Мы нуждаемся в разъяснениях по поводу того, должно ли остроумие удовлетворять всем поставленным условиям, чтобы считаться остроумием, или только некоторым из них; если второе, то какие из этих условий могут быть заменены другими, а какие насущно необходимы. Еще хотелось бы произвести группировку и классификацию острот, основываясь на их особенностях, признанных существенными. Та классификация, которую мы находим в литературе, опирается, с одной стороны, на технические приемы (игра слов и т. д.), а с другой стороны – на употребление острот в речи (шутки в качестве карикатур, обрисовка характеров, остроумные ответы и т. п.).

Следовательно, нам нетрудно будет обозначить цели дальнейших исследований по объяснению остроумия. Чтобы рассчитывать на успех, мы должны либо внести в эту работу новые точки зрения, либо попытаться проникнуть глубже, усилив наше внимание и углубив интерес. Мы можем утверждать, что в последнем, по крайней мере, недостатка не ощущается. Поистине поразительно, сколь немногочисленными примерами признанных острот довольствуются авторы для своих исследований (более того, каждый из них заимствует те же самые остроты у своих предшественников). Мы также не можем отказаться от необходимости проанализировать те же примеры, которые уже приводились классическими авторами, писавшими об остроумии. Но мы намерены, кроме того, заняться изучением новых материалов, чтобы подкрепить наши выводы более вескими основаниями. Вполне естественно поэтому привлечь в качестве объектов нашего исследования такие примеры остроумия, которые в жизни произвели на нас самих наибольшее впечатление и заставили много смеяться.

Заслуживает ли тема остроумия столь пристального внимания? На мой взгляд, ответ на этот вопрос не подлежит сомнению. Помимо личных мотивов, которые побуждают меня обратиться к загадкам остроумия и о которых будет сказано далее, я могу сослаться на наличие тесной связи между душевными событиями; этот факт придает ценность психологическому познанию даже в какой-нибудь отдаленной области, ибо оно способно обрести нечто ценное и в других областях. Нужно помнить и о том, какое своеобразное очарование вносит остроумие в наше общество. Новая шутка во многом почти сродни событию, к которому проявляют широкий интерес: она передается из уст в уста, словно весть о только что одержанной победе. Даже люди с положением, которые считают нужным сообщать свою биографию, рассказывать, какие города и страны они посетили, с какими выдающимися особами общались, не пренебрегают случаем поместить в своем жизнеописании те или иные прекрасные остроты, ими услышанные[8].

II

Техника остроумия

Следуя прихоти случая, возьмем для изучения первый пример остроумия, приведенный в предыдущем разделе.

В той части «Путевых картин», которая озаглавлена «Луккские воды», Гейне рисует замечательный образ лотерейного маклера и «удалителя мозолей» Гирша-Гиацинта из Гамбурга, который хвастает перед поэтом своими отношениями с богатым бароном Ротшильдом и в заключение говорит: «И вот – пусть меня накажет бог, господин доктор, если я не сидел подле Соломона Ротшильда, и он обращался со мной совсем как с равным, совсем фамилионерно».

Хейманс и Липпс использовали эту шутку (которая считается превосходной и очень смешной) в доказательство своего мнения о происхождении ощущения комического из «непонимания и внезапного уяснения» (см. выше). Но мы оставим этот вопрос в стороне и зададимся другим: что же именно превращает слова Гирша-Гиацинта в шутку? Ответ возможен двоякий: или мысль, выраженная в высказывании, сама по себе является шуткой, или в самом выражении кроется шутка, выявляемая нашей мыслью. В каком из этих двух объяснений нужно искать объяснение остроумия, мы постараемся понять при углубленном исследовании, желая уловить суть.

Мысль может найти свое общее выражение в различных разговорных формах, то есть в словах, которые способны верно ее передать. Признание Гирша-Гиацинта представляет собой особую форму выражения мысли и, как мы догадываемся, форму своеобразную – которую не так-то просто понять. Попробуем высказать ту же мысль другими словами. Липпс уже сделал это за нас и частично объяснил тем самым рассказ немецкого поэта. Он пишет: «Мы понимаем, что Гейне хочет сказать – что обращение было фамильярным, что оно носило тот общеизвестный характер, который обычно не доставляет удовольствия из-за привкуса чужих миллионов». Ничего не изменяя в этом рассуждении, придадим ему чуть иную форму, которая, быть может, лучше подходит к высказыванию Гирша-Гиацинта: «Ротшильд обошелся со мною совсем как с равным, совсем фамильярно, насколько это может позволить себе миллионер». Тут можно добавить, что «снисходительность богача всегда заключает в себе что-то неудобное для того, кто воспринимает это отношение»[9].

Выбрав то или другое, равноправное по значению изложение, мы поймем, что ответ на вопрос, заданный нами самим себе, фактически предрешен. Характер остроумия здесь вовсе не проистекает из мысли. Замечание, которое Гейне вкладывает в уста своего персонажа, верное и меткое – это наблюдение, исполненное нескрываемой горечи, вполне объяснимой для бедного человека при виде большого богатства. Но все же мы не решимся назвать это замечание сущностью шутки. Возможно, что кто-то при чтении замечания в нашем изложении припомнит версию самого поэта и продолжит считать, будто мысль сама по себе остроумна, но в таком случае можно указать на то, что шутливый характер замечания исчезает при нашем пересказе. Слова Гирша-Гиацинта заставляют нас громко смеяться, тогда как достоверная передача смысла, будь то Липпсом или нами, может нравиться и побуждать к размышлению, но отнюдь не провоцирует смех.

Что ж, если сущность шутки в нашем примере заключена не в мысли, тогда следует искать ее в форме, в подлинном тексте высказывания. Нужно изучить особенность этого способа выражения и понять, так сказать, словесную, или выразительную, технику при произнесении этой шутки, уловить нечто такое, что должно находиться в тесной связи с сущностью шутки, поскольку при замене формулировки, как мы убедились, характерные признаки пропадают. Вдобавок мы, придавая такое значение словесному выражению, выступаем в полном согласии с классическими авторами. Так, например, К. Фишер говорит: «Именно форма прежде всего может превратить суждение в остроту, и тут вспоминается невольно рассуждение Жан-Поля, который одной фразой ухитрился объяснить и доказать указанную черту остроумия: “Будь то войны или суждения, победить – значит правильно выбрать позицию”».

В чем же заключается «техника» нашей шутки? Что произошло с мыслью, заключенной, допустим, в нашем изложении, если из нее получилась острота, заставляющая смеяться от души? Случились две перемены, как показывает сравнение нашего изложения с текстом поэта. Во-первых, имело место значительное сокращение. Дабы целиком выразить заключающуюся в шутке мысль, нам пришлось прибавить к словам «Ротшильд обошелся со мною совсем как с равным, совсем фамильярно» дополнение, которое в наикратчайшей форме поясняет: «в той степени, в какой это может сделать миллионер». Но даже так мы ощущаем потребность в поясняющем добавлении[10]. У поэта же все выражено гораздо короче: «Ротшильд обращался со мной совсем как с равным, совсем фамилионерно». Шутка устраняет то ограничение, которое второе предложение прибавляет к первому, извещающему о фамильярном обращении.

Правда, ограничение устраняется не целиком, не без замены, из которой его можно восстановить. Также наличествовало и другое видоизменение. Слово «фамильярно» в нешутливой речи превратилось в тексте остроты в «фамилионерно». Вне сомнения, именно с таким словообразованием связаны характер остроумия и сама смехотворность шутки. Новое слово отчасти совпадает по звучанию со словом «фамильярно» из первого предложения, а в своих конечных слогах – со словом «миллионер» из второго предложения. Замещая одну составную часть слова «миллионер», оно как будто замещает полностью второе, пропущенное предложение и так заставляет нас предполагать его присутствие в шутке. Можно говорить о составном образовании из двух слов – familiär и Millionär. Пожалуй, стоит начертить схему, чтобы наглядно показать рождение нового слова из обоих предыдущих[11].

Процесс превращения мысли в шутку можно представить себе следующим образом. (На первый взгляд он может показаться фантастическим, но, тем не менее, в точности передает действительный факт.)

«Ротшильд обошелся со мной совсем фамильярно (familiär), то есть в той степени, в какой это может сделать миллионер (Millionär)».

Теперь допустим, что на эти предложения воздействует некая сжимающая сила и что второе из них по какой-то причине более податливо. Тогда оно исчезнет, а наиболее существенная его часть, слово «миллионер», которое может сопротивляться, будет как бы вдавлено в первое предложение и сольется с подобным ему по облику словом «фамильярно». Именно эта случайная возможность спасти суть второго предложения будет способствовать гибели других, менее важных составных его частей. Так рождается шутка:

«Р. обращался со мной совсем фамилионерно».

Если удалить из рассмотрения сжимающую силу, фактически нам неизвестную, то можно трактовать процесс образования шутки, то есть технику остроумия в этом случае, как «сгущение», сопровождаемое заместительным словообразованием. В нашем случае замещение привело к появлению составного слова «фамилионерно». Само по себе непонятное, оно мгновенно опознается и наделяется смыслом в общем контексте, приобретает характер, заставляющий нас смеяться, пусть секрет этого механизма нисколько не приоткрылся и после установления техники остроумия. Но всегда ли процесс «сгущения» вкупе с замещающим словообразованием может доставлять удовольствие и заставляет смеяться? Это уже другой вопрос, обсуждение которого следует отложить до тех пор, пока не найден соответствующий подход. Сейчас же продолжим изучать технику остроумия.

Убежденность в том, что постижение техники остроумия необходимо для понимания сущности самого остроумия, побуждает спросить, имеются ли в наличии другие примеры шуток, построенных сходно с гейневским словом «фамилионерно». Их не то чтобы много, но все же достаточно для того, чтобы составить небольшую группу словообразований, полученных путем смешения. Гейне сам создал из слова «миллионер» вторую остроту, как бы подражая самому себе. В главе XIV своих «Идей» он употребляет слово Millionärr – сочетание, как нетрудно догадаться, слов Millionär и Narr (глупец). Подобно шутке, здесь тоже выражается некая подавляемая мысль[12].

Вот несколько других примеров. В Берлине имеется фонтан (Brunnen), сооружение которого доставило много неприятностей бургомистру Форкенбеку. Берлинцы называют этот фонтан «Форкенбекен», и прозвищу нельзя отказать в остроумии, пускай понадобилось заменить слово Brunnen устаревшим словом Becken, чтобы получилось нечто общее с фамилией. Злое остроумие Европы некогда потешалось над одним правителем, которого прозвали Клеопольдом (его звали Леопольд), поскольку он водил шашни с дамой по имени Клео; это несомненная работа сгущения, когда присоединение всего одной буквы создает вполне прозрачный намек. Имена собственные вообще легко подвергаются такой обработке со стороны техники остроумия. В Вене проживали два брата по фамилии Salinger, и один из них был биржевым маклером (Borsensensal). Отсюда возникло прозвище Sensalinger (букв. «Залингер с биржи». – Ред.), а другого брата, чтобы отличать, стали нелюбезно именовать Scheusalinger (букв. «Залингер-уродец», от нем. Scheusal – урод. – Ред.). Всем было удобно и вышло, конечно, остроумно. Не могу сказать, было ли справедливо второе прозвище. Отмечу лишь, что острословы обыкновенно не слишком-то пекутся о справедливости.

Мне рассказали следующую шутку, тоже плод сгущения. Молодой человек, который вел на чужбине легкомысленный образ жизни, навестил после долгого отсутствия живущего на родине друга. Тот опешил, увидев на руке своего гостя обручальное кольцо (Ehering). «Как? – воскликнул он. – Разве вы женаты?» «Теперь да, – гласил ответ. – Венчально[13], но это так». Острота великолепна, ибо в слове «венчально» присутствуют два элемента – слово Ehering, которое превратилось в Trauring, и предложение «печально, но это так» (Traurig, aber wahr). На шутке не сказывается то обстоятельство, что здесь смешанное слово не является непонятным и измышленным продуктом (в отличие от слова «фамилионерно»), а целиком совпадает с одним из перечисленных элементов.

Я сам случайно пополнил запас острот подобного рода, вполне сходных со словом «фамилионерно». Как-то я рассказывал одной даме о больших заслугах одного исследователя, который, как я считал, обойден вниманием. «По-вашему выходит, что этот человек достоин монумента (Monument)», – сказала дама. «Возможно, он его когда-нибудь получит, – ответил я. – Но в настоящий момент (momentan) его успехи крайне малы». Слова «монумент» и «момент» противоположны по значению, однако дама эти противоположности объединила: «Что ж, пожелаем ему монументального (monumentam) успеха».

Также я располагаю рядом примеров на иностранных языках, и они тоже являют собой образы сгущения в духе слова «фамилионерно». Эти примеры предоставила отличная работа А. А. Брилла (1911).

Английский автор де Куинси, рассказывает Брилл, отметил мимоходом, что пожилые люди склонны впадать в anecdotage. Это слово образовалось из слияния частично покрывающих друг друга слов:

[14]

В анонимном рассказе Брилл натолкнулся на обозначение для Рождества Христова в виде «the alcoholidays», то есть на прямое слияние слов:

[15]

Когда Флобер напечатал свой знаменитый роман «Саламбо», в котором действие происходит в Карфагене, французский критик Сент-Бев в насмешку за пристрастие к подробностям заявил, что автор романа впал в Carthaginoiserie.

Carthaginois[16]

и Chinoiserie[17]

Наилучший же пример таких острот исходит от одного из ведущих государственных мужей Австрии, который после многолетней научной и общественной деятельности занял близкую к самому верху должность в государстве. Я позволил себе в качестве материала для исследования взять одну из тех острот, которые ему приписываются[18] и которые действительно схожи между собой; я сделал это, прежде всего, потому, что вряд ли сумел бы добыть материал лучше.

Господин Н. обратил однажды внимание на личность автора, известного целым рядом невыразимо скучных статей, напечатанных в ежедневной венской газете. Все эти статьи повествовали об отношении Наполеона I к Австрии. Автор имел рыжие волосы. Господин Н., услышав как-то его имя, спросил: «Это не тот ли рыжий пошляк (roter Fadian)[19], который плетет историю Наполеона?»

Чтобы понять технику этой остроты, нужно обратиться к процессу редукции, при котором шутка исчезает с изменением выражения и вместо нее вводится первоначальное содержание мысли, безусловно улавливаемое в каждой хорошей остроте. Шутка господина Н. о красном пошляке (roter Fadian) объединила в себе два элемента – неодобрительное мнение об авторе статей и воспоминание о знаменитой притче, которой Гёте начинает выдержки «из дневника Оттилии» в романе «Избирательное сродство»[20]. Недовольная критика могла бы ворчать: «Вот, поглядите, тот человек, который вечно пишет скучные фельетоны о Наполеоне в Австрии!» Это выражение вовсе не остроумно. Столь же неостроумно и прекрасное сравнение Гёте, которое, конечно, не способно заставить нас смеяться. Лишь когда оба эти выражения приходят в связь друг с другом и подвергаются своеобразному процессу сгущения и слияния, тогда возникает шутка, причем перворазрядная[21].

Связь между дурным отзывом о надоедливом историке и прекрасным сравнением в романе Гёте приходится объяснить несколько более сложным путем, чем принято обычно во многих подобных случаях, – по соображениям, которые пока рано приводить. Я попытаюсь заменить предполагаемый фактический ход событий следующей реконструкцией. Прежде всего, постоянное возвращение к одной и той же теме могло пробудить у господина Н. смутное воспоминание о том известном отрывке из романа, который в большинстве случаев цитируется неправильно – словами «Это проходит красной нитью» (roter Faden). «Красная нить» сравнения оказала воздействие на первое предложение из-за случайного обстоятельства: тот, кого бранили, тоже был красным (rot), второе значение слова rot – рыжеволосый. Далее все могло складываться так: вот рыжий человек, который пишет скучные фельетоны о Наполеоне. Затем начался процесс, обусловивший сгущение обеих частей в одно целое. Под давлением этого процесса, который отыскал первую точку опоры в тождестве элемента «красный», слово «скучный» соединилось с «Faden» (нить) и превратилось в «fad» (скучный), после чего оба элемента могли слиться в шутку, где цитата присутствует едва ли не в большей мере, чем само первоначальное ругательное суждение:

«Это тот рыжий, что пишет скучные (fad) истории про (Н)аполеона? (про Н.)?»

Рыжий (красный) Нить (Faden)

__________________________________________

«Это не тот ли рыжий пошляк, который плетет

историю (Н)аполеона (историю Н.)?»

В одной из следующих глав я приведу обоснование этого изложения, а также чуть его подправлю, когда буду анализировать данную шутку под углом зрения, отличным от сугубо формального. Конечно, сомневаться здесь можно в чем угодно, за исключением того факта, что имело место сгущение. Результатом сгущения стало, опять-таки, значительное сокращение высказывания; с другой стороны, вместо броского смешанного слова происходит взаимное проникновение составных частей обоих элементов. Да, выражение «рыжий пошляк» могло бы употребляться и само по себе, просто как ругательство, но в нашем случае это, безусловно, плод сгущения.

Быть может, читатель в этом месте вознегодует по поводу того образа мышления, который угрожает утратой удовольствия от остроумия, но который не показывает источников этого удовольствия. Что ж, попрошу набраться терпения. Мы изучаем саму технику остроумия, и ее исследование уже сулит немалые результаты, а накопление материала и подавно окажется плодотворным.

Анализ последнего примера подготовил нас к следующему выводу: если образчики процесса сгущения встретятся нам и в дальнейших примерах, заменой подавляемым словам и фразам могут выступать не только составные словообразования, но также иные способы изменения выражения. В чем они заключаются, будет видно из прочих острот господина Н.

«Я проехался с ним tête-à bête». Нет ничего проще, чем редуцировать эту остроту. Ведь она может означать лишь то, что кто-то ездил tête-à tête с X., а этот X. – болван.

Ни одна из указанных фраз не остроумна по отдельности. Однако их объединение в одно предложение вида «Я ездил tête-à tête с болваном X.» тоже не блещет остроумием. Шутка рождается, лишь когда слово «болван» опускается, а одно из tête превращается в bête. Тем самым, вследствие столь ничтожного, казалось бы, изменения, подавленное было слово «болван» снова возвращается. Технику для этой группы острот можно описать как сгущение с незначительным изменением; разумеется, шутка будет тем удачнее, чем меньше малое изменение бросается в глаза.

Сходна – и тоже далеко не проста – техника другой остроты. Господин Н. при обсуждении человека, который заслуживал многих похвал, но у которого хватало и недостатков, отозвался о нем так: «Да, тщеславие – одна из четырех его ахиллесовых пят»[22]. Здесь изменение заключается в том, что вместо привычной одной ахиллесовой пяты налицо сразу четыре; то есть герой высказывания сопоставляется с парнокопытным (Vieh). Таким образом, сгущенные в шутке мысли гласили: «Если не обращать внимания на его тщеславие, это выдающийся человек, но мне он все же не нравится – он, скорее, животное, чем человек»[23].

Мне довелось услышать сходную, разве что более простую шутку, in statu nascendi[24] в семейном кругу. Из двух братьев-гимназистов один учится отлично, а другой учебой пренебрегает. Как-то отличник ухитрился получить на занятиях низкую оценку, и мать завела с ним разговор на эту тему, опасаясь, что он далее может вовсе забросить учебу. Другой мальчик, пребывавший до сих пор в тени своего брата, охотно подхватил разговор: «Да, – сказал он. – Karl geht auf alien Vieren zurück» («Карл пятится назад на всех четырех»)[25].

Тут мы видим короткое добавление к уверению, что брат-отличник, по мнению другого, и вправду начал учиться хуже. Однако еще это дополнение воплощает и заменяет собой страстную защиту собственных интересов: «Мама, не надо думать, будто Карл умнее, из-за того, что он лучше меня успевает в школе. Он же глупое животное, то есть гораздо глупее меня».

Хорошо известная острота господина Н. служит прекрасным примером сгущения с небольшим изменением. Об одном человеке, принимавшем участие в общественной жизни, Н. говорил, что у того «великое будущее позади». Человек, к которому относилась эта шутка, был молод и по своему происхождению, воспитанию и личным качествам имел, казалось, все шансы возглавить какую-либо политическую партию и так войти в правительство. Но времена изменились, партия перестала занимать важное место в политике, и можно было предсказать, что человек, которому суждено было стать ее руководителем, ничего в жизни не добьется. Кратчайшее редуцированное изложение взамен шутки должно гласить: этот человек имел впереди великое будущее, но все уже в прошлом. Опускаем слово «имел» и второе предложение, а в первое вносим малое изменение – вместо слова «впереди» употребляем противоположное ему по смыслу слово «позади»[26].

Похожее изменение господин Н. допустил в разговоре об одном досточтимом человеке, которого назначили министром земледелия только потому, что он когда-то был земледельцем. Вскоре общественное мнение убедилось, что он – наименее способный из всех, кто занимал эту должность. Когда он сложил с себя обязанности министра и снова вернулся к своим земледельческим занятиям, господин Н. сказал о нем: «Подобно Цинциннату, он вернулся на свое место перед плугом».

Впрочем, римлянин Цинциннат, которого тоже когда-то оторвали от земледелия, чтобы наделить властью, затем вернулся на прежнее место за плугом[27]. А перед плугом идет, как известно, только бык.

Знаменитому остряку Карлу Краусу[28] принадлежит образчик удачного сгущения с небольшим изменением. Об одном работнике желтой прессы он написал, что тот отправился на Балканы «восточным эшпрессом» (Orienterpresszug). Очевидно, что в этом слове совмещены два других – Orientexpresszug («Восточный экспресс») и Erpressung (шантаж). В общем контексте высказывания элемент Erpressung оказывается изменением для элемента Orientexpresszug. Кстати, эта шутка, как бы выдающая себя за опечатку, представляет для нас и другой интерес[29].

Не составит ни малейших затруднений и далее множить число примеров, но, думаю, уже нет нужды приводить новые случаи, чтобы уловить характер техники во второй группе – для сгущения с изменением. Если сравнивать вторую группу с первой, техника которой состояла в сгущении с составлением смешанных слов, бросится в глаза то обстоятельство, что различие здесь несущественное, что указанные техники легко перетекают одна в другую. Создание смешанных слов и малые изменения суть формы замещения, и, если угодно, мы могли бы описать словообразование путем смешивания как преобразование основного слова каким-то вторым элементом.

* * *

Но здесь мы должны сделать первую остановку и спросить себя, с каким известным в тематической литературе признаком совпадают, целиком или частично, наши открытия. По всей видимости, с краткостью, которую Жан-Поль именовал душой остроумия. Но краткость сама по себе не порождает остроумия, ведь иначе каждое лаконичное выражение следовало бы признавать шуткой. Краткость в данном случае должна быть особого рода. Можно припомнить, что Липпс пытался описать эту особенную краткость. Наше исследование установило и доказало, что краткость остроумия есть зачастую результат своеобразного процесса, который, так сказать, оставляет в шутке второй след – замену. Но при использовании процедуры редукции, который ставит целью опровергнуть сгущение, мы также выяснили, что шутка зависит от своего словесного выражения, создаваемого в процессе сгущения. Так что весь наш интерес теперь сосредоточивается на этом странном процессе, до сих пор не изученном в должной мере. Вдобавок мы пока не поняли, как из него может возникнуть самое ценное в остроумии – удовольствие, которое оно нам доставляет.

Известны ли в какой-либо другой области духовной жизни процессы, подобные тем, которые здесь выводятся как техника остроумия? Да, известны – в одной-единственной и, по-видимому, очень отдаленной области. В 1900 году я опубликовал книгу, в которой, как показывает ее название «Толкование сновидений», попытался объяснить загадку сновидений и заявить, что они суть производные нормальной духовной деятельности. У меня имелись основания противопоставить явное, нередко диковинное содержание сновидений латентным, но вполне логичным мыслям, из которых оно создается. При этом я провел тщательное исследование процессов, которые создают сновидение из латентных «сномыслей», и проанализировал психические силы, причастные этому превращению. Совокупность процессов я описал как работу сновидения. Частью этой работы является процесс сгущения, который выказывает величайшее сходство со сгущением в технике остроумия, тоже ведет к сокращению и тоже создает замещающие образы такого же характера. Каждому, кто вспомнит свои сновидения, наверняка знакомы смешанные образы – людей и даже предметов. Во снах даже образуются новые слова, которые затем можно разложить на части посредством анализа (например, Автодидаскер = автодидакт + Ласкер). В других случаях, быть может, еще более частых, сгущение в сновидениях порождает не смешанные образы, а картины, вполне тождественные какому-то предмету или человеку, за исключением той или иной малости, почерпнутой из иного источника. Тут налицо те же изменения, как и в шутках господина Н. Вне сомнения, в обоих случаях перед нами один и тот же психический процесс, опознаваемый по сходным результатам. Столь далеко заводящая аналогия между техникой остроумия и работой сновидения должна, конечно, повысить наш интерес к технике остроумия и пробудить надежду на извлечение из сравнения шуток и снов полезных выводов для объяснения остроумия. Но мы временно отложим эту задачу – ввиду того, что пока изучили технику остроумия лишь в малой степени, на крайне малом числе примеров, и потому не можем сказать, действительно ли существует та аналогия, которую мы хотим провести. Итак, мы прекращаем сравнение со сновидением и возвращаемся опять к технике остроумия, но будем помнить о возможной нити нашего исследования, к которой в дальнейшем, не исключено, вернемся.

* * *

Первое, что мы хотим узнать, – можно ли доказать, что процесс сгущения и замещения во всех остротах составляет общую характерную черту техники остроумия?

Припоминаю шутку, которая запала мне в память в силу особых обстоятельств. Один из великих учителей моей молодости, которого мы считали неспособным ценить шутки и от которого никогда не слышали ни одной собственной остроты, пришел однажды в институт с широкой улыбкой и охотнее, чем когда-либо прежде, согласился объяснить свое веселое настроение: «Я только что вычитал отменную шутку. В парижский салон ввели некоего молодого человека, родственника великого Жана-Жака Руссо, носившего ту же фамилию. Кроме того, он был рыжеволосым. Но сей юноша вел себя столь неловко, что хозяйка дома упрекнула господина, который привел этого молодого человека: ”Vous m’avez fait connaitre un jeune homme roux et sot, mais non pas un Rousseau”[30]». И мой учитель снова засмеялся.

По классификации классических авторов, это Klangwitz, острота по созвучию, причем не перворазрядная, обыгрывающая имя собственное – отчасти сходная с шуткой капуцина из шиллеровского «Лагеря Валленштейна», построенной, как известно, по заветам Абрахама а Санта-Клара[31]:

Lässt sich nennen den Wallenstein,

ja freilich ist er uns allen ein Stein

des Anstosses und Ärgernisses[32].

Но какова же техника этой шутки? Мы сразу замечаем, что характерная черта, общность которой, быть может, имелась надежда доказать, исчезает начисто: тут нет никакого пропуска, никакого сокращения. Дама высказывает в шутке почти все, что мы можем предположить в ее мыслях: «Вы заинтересовали меня родственником Жана-Жака Руссо – возможно, это родственник по духу. Но оказалось, что это рыжий и глупый (roux et sot) юнец». Да, я делаю предположение, но от этой попытки редукции соль остроты не пропадает. Она сохраняется и выражается в созвучии Rousseau / roux sot. Тем самым мы получаем подтверждение того, что сгущение с замещением не принимало участия в рождении этой шутки.

Rousseau

Расин

Что еще можно сказать? Новые попытки редукции могут убедить, что шутка остается устойчивой до тех пор, пока фамилия «Rousseau» не заменяется другой. Я подставляю, например, вместо нее фамилию «Расин», и тотчас критика дамы, при всей ее обоснованности, теряет всякий признак остроумия. Теперь я знаю, где мне искать технику этой шутки, но пока медлю с формулировкой. Попробуем высказаться следующим образом: техника шутки заключается в том, что одно и то же слово (фамилия) используется двояко – один раз как единое целое, а затем – как разделенное на слоги, подобно шараде.

Можно привести несколько примеров созвучия, которые по своей технике вполне тождественны[33].

Одна итальянка отомстила Наполеону Бонапарту за бестактную шутку, основанную на той же технике двоякого применения. На придворном балу он сказал ей, указывая на ее соотечественников: «Tutti gli Italiani danzando si male» («Все итальянцы танцуют так плохо»), на что она метко возразила: «Non tutti, ma buona parte»[34] («Нет, не все, но добрая часть»; см. Brill 1911).

Когда в Берлине однажды поставили софоклову «Антигону», критики сетовали, что исполнению недостает «духа подлинной античности». Берлинские остроумцы перетолковали эту критику на свой лад: «Antik? Oh, nee» («Антично? О нет»; см. Fischer 1846–1857, 1889.)

Во врачебных кругах рассказывают похожую шутку с разделением слогов. Врач, мол, спрашивает молодого пациента, не занимался ли тот когда-либо онанизмом, и слышит в ответ: «О na, nie!» («О нет, никогда!»).

Во всех четырех примерах, которых вполне достаточно для этого типа острот, налицо одна и та же техника остроумия. Слово употребляется двояко: один раз – целиком, другой раз – с разделением на слоги, причем в этом разделении приобретает совершенно иной смысл[35].

Многократное употребление одного и того же слова (один раз – как целого, а затем по слогам, на которые оно распадается) – первый встреченный нами случай, отличный от техники сгущения. После краткого размышления мы можем догадаться по обилию приходящих на ум примеров, что новооткрытая техника вряд ли ограничивается только этим приемом. Имеется необозримое (сколько их конкретно, можно лишь гадать) число всевозможных приемов, посредством которых одно и то же слово или один и тот же набор слов используется для многократного применения в предложении. Должны ли все эти возможности считаться техническими приемами остроумия? По-видимому, да. Нижеследующие шутки это докажут.

Для начала можно взять один и тот же набор слов и немного изменить их порядок. Чем незначительнее изменение, чем явственнее впечатление, что теми же словами выражена мысль, отличная от исходной, тем удачнее в техническом отношении итоговая шутка.

«Супружеская чета X. живет на широкую ногу. По мнению одних, муж много зарабатывает и при этом откладывает кое-что впрок (sich etwas zurück-gelegt); по мнению других, жена слегка прилегла (sich etwas zurückgelegt) и тем много заработала»[36].

Поистине дьявольски удачная острота! Причем сколь экономно, какими незначительными средствами она создана! Много заработал – кое-что отложил (sich etwas zurückgelegt), слегка прилегла (sich etwas zurückgelegt) – много заработала. Лишь перестановка слов во фразе сказанное о муже резко отличается от намеков насчет его жены. Конечно, и здесь этим вся техника шутки не исчерпывается[37].

Широкий простор открывается для техники остроумия, когда при «многократном употреблении одного и того же материала» применяются слова, ставшие источником шутки, причем сначала в неизмененном виде, а затем – с небольшим изменением. Вот, например, еще одна острота господина Н.

Он услышал от одного человека, который сам по рождению был евреем, враждебный отзыв о характере евреев. «Герр советник, – сказал он, – ваш антесемитизм (ante – прежде. – Ред.) был мне известен, но ваш антисемитизм стал новостью».

Здесь изменена всего одна буква, и это обстоятельство вряд ли будет замечено при невыразительном произношении. Этот пример напоминает о других подобных шутках господина Н. (см. выше), однако, в отличие от тех, здесь нет и следа сгущения: в самой шутке содержится все то, что следовало сказать. «Знаю, что раньше вы сами были евреем. Поэтому меня удивляет, что именно вы ругаете евреев».

Прекрасным примером такой шутки посредством изменения является также известное восклицание: «Traduttore – Traditore!» («Переводчик – предатель!» – Ред.). Сходство почти на грани тождества создает для переводчика настоятельную необходимость стать нарушителем закона в отношении к автору переводимого текста[38].

Разнообразие изменений в таких шутках крайне велико, и среди них нет совсем одинаковых.

Вот острота, якобы имевшая место на юридическом экзамене. Кандидат должен перевести место из Corpus juris[39]: «Labeo ait» – Я падаю, говорит он»[40]. «Вы провалились, говорю я», – заявляет экзаменатор и на этом заканчивает экзамен. Кто ошибочно признает имя великого юриста за другое слово, к тому же неправильно его переводя, тот, конечно, не заслуживает лучшего отношения. Но техника шутки заключается в том, что для наказания кандидата экзаменатор применил почти те же слова, которые выявили пробел в знаниях кандидата. Эта шутка служит, кроме того, примером находчивости, техника которой, как мы увидим, немногим отличается от анализируемой здесь техники остроумия.

Слова суть пластичный материал, с которым можно поступать по-разному. Есть слова, которые в отдельных случаях утрачивают свое первоначальное прямое значение, но обретают его в ином контексте. В одной остроте Лихтенберга[41] подчеркиваются именно те отношения, при которых потерявшие свой первоначальный смысл слова должны снова его получить.

«Как идут дела?»[42] – спросил слепой хромого. «Как видите», – ответил хромой слепому.

В немецком языке имеются слова, которые то исполнены глубокого смысла, то «пусты», причем это случается неоднократно. Из одного корня могут развиться две различные производные: одна превращается в слово, имеющее определенное значение, а другая – в потерявшие прямое значение суффиксы и приставки; тем не менее оба слова произносятся тождественно. Созвучие между значимым словом и потерявшими свое значение слогами при этом может быть случайным. Так или иначе, техника остроумия способна извлечь пользу из подобных сочетаний речевого материала.

Шлейермахеру[43] приписывается, например, шутка, важная для нас как наглядный пример такого технического приема[44]: «Eifersucht ist eine Leidenschaft, die mit Eifer sucht, was Leiden schafft» («Ревность – это страсть, которая ревностно ищет, как бы причинить страдание»).

Сказано, безусловно, остроумно, хотя и недостаточно метко. Здесь пропадает сразу несколько признаков, что может ввести в заблуждение при анализе других видов острот, пока мы не исследуем каждый из них в отдельности. Мысль, выраженную в этой шутке, нельзя назвать ценной. Она дает неудовлетворительное определение ревности. Тут нет ни «смысла в бессмыслице», ни «скрытого смысла», ни «смущения и внезапного понимания». Тут при всем старании не отыскать «противопоставление мнений» и только с большой натяжкой можно разглядеть противоречие самих слов и значений. Тут не найти сокращения; наоборот, высказывание производит впечатление многоречивости. Но все же это шутка, вполне удачная. Единственная ее характерная черта, которая бросается в глаза, одновременно показывает, что с упразднением этой черты соль шутки исчезает. Состоит она в том, что одни и те же слова подвергаются многократному употреблению. Нужно решить, можно ли отнести эту шутку к разряду тех, в которых слово употребляется один раз как целое, а затем – по слогам (как Rousseau или Antigone), или же оно относится к другому разряду, в котором разнородный смысл создается благодаря употреблению составных частей, имеющих конкретное значение, и тех, что его потеряли. Кроме того, заслуживает внимания еще один признак техники остроумия. Здесь наблюдается необычное положение – своего рода унификация, при котором «ревность» (Eifersucht) определяется через собственное имя, через разложение самого слова на значимые части. Как мы увидим далее, это тоже элемент техники остроумия. Значит, указанные факторы достаточны для определения искомого характера остроумия.

Если углубиться в разнообразие форм «многократного употребления» одного и того же слова, мы вдруг заметим, что зрим образцы «двусмысленности» или «игры слов», которые уже давно общеизвестны и признаны в качестве технических приемов остроумия. Зачем же мы старались открыть их заново, если могли позаимствовать сведения из самой поверхностной статьи об остроумии? В свое оправдание могу лишь сказать, что я подчеркиваю в изъявлении разговорных выражений другую их сторону: прочие авторы рассуждают об «игривом характере» остроумия, а я говорю о «многократном употреблении».

Иные случаи многократного употребления, которые допустимо объединить под названием «двусмысленностей» в новую, третью группу, можно отнести к разрядам, существенно неотделимым друг от друга (так сама третья группа почти неотличима от второй). Что мы имеем:

А) Двусмысленности имен собственных и нарицательных. Ср. у Шекспира: «Discharge thyself of our company, Pistol!» («Генрих IV»)[45].

«Mehr Hof, als Freiung» («Больше ухаживаний, чем сватовства»), – сказал венский остроумец по поводу нескольких красивых девушек, за которыми долго ухаживали, но которые не нашли себе мужей. «Hof» и «Freiung» – это еще и две примыкающие друг к другу площади в центре Вены.

«Здесь правит не мерзкий Макбет, здесь правит Банко» (банковские деньги; речь о Гамбурге. – Авт.); см. «Из мемуаров господина фон Шнабелевопского», гл. 3[46].

Там, где имя собственное нельзя употребить (точнее говоря, где им нельзя злоупотребить), двусмысленность может порождаться посредством уже известных нам малых изменений.

«Почему французы отвергли оперу о Лоэнгрине?» – спрашивали в былые времена. Ответ гласил: «Из-за Эльзы» (Elsa’s – Elsaß, Эльзас).

Б) Двусмысленность вследствие буквального и метафорического значения слов. Это один из наиболее обильных источников для развития техники остроумия. Приведу лишь несколько примеров.

Один коллега-врач, известный острослов, сказал как-то драматургу Артуру Шницлеру (тот и сам, между прочим, доктор медицины): «Не удивлен, что вы стали известным писателем. Ведь у вашего отца уже было зеркало для современников». Отец драматурга, знаменитый врач Шницлер, владел ларингоскопом[47]. Если вспомнить слова Гамлета, цель драмы, а также поэта, ее создающего, «как прежде, так и теперь была и есть – держать как бы зеркало перед природой, являть добродетели ее же черты, спеси – ее же облик, а всякому веку и сословию – его подобие и отпечаток»[48].

В) Собственно двусмысленность или игра слов; это, так сказать, идеальный случай многократного употребления. Над словом не производят никаких насильственных манипуляций. Оно не расчленяется на составляющие слоги; нет нужды подвергать его каким-либо изменениям; не нужно смешивать область, к которой оно принадлежит (допустим, область имен собственных), с какой-либо другой областью. В таком виде, в каком находится и стоит в общей организации фразы, оно может выражать двоякий смысл при стечении некоторых обстоятельств.

В нашем распоряжении имеется множество примеров.

Одним из первых шагов Наполеона III после прихода к власти стал захват имущества Орлеанского дома. Удачная игра слов создала тогда фразу: «C’est lе premier vol de l’aigle» («Первый полет орла». – Ред.). Слово «Vol» означает полет, а также грабеж. (См. Fischer 1889.)

Людовик XV захотел испытать остроумие одного из своих придворных, о таланте которого ему рассказывали. При первом удобном случае он велел кавалеру подшутить над ним самим – чтобы король стал «сюжетом» шутки. Придворный остроумно ответил: «Le roi n’est pas sujet» (Король – не подданый». – Ред.). «Sujet» означает «сюжет» и «подданный». (Там же.)

Врач, отходя от постели больной дамы, говорит, качает головой и говорит ее супругу: «Не нравится мне ее вид». «А мне она уже давно не нравится», – поспешно соглашается муж.

Врач имеет в виду, разумеется, состояние здоровья больной женщины, но выражает свое опасение за больную такими словами, что муж нашел в них выражение супружеских отношений.

Гейне сказал об одной сатирической комедии: «Эта сатира не была бы такой едкой, имей поэт больше еды». Данная шутка – пример, скорее, метафорической и обыденной двусмысленности, чем образчик чистой игры слов. Но чего мы добьемся, проводя строгое разграничение?

Иной хороший пример приводят классики (Хейманс и Липпс), причем в форме, затрудняющей понимание игры слов[49]. Правильное изложение и формулировку этого анекдота я нашел недавно в одном сборнике, малополезном в прочих отношениях[50].

«Сафир[51] встретился однажды с Ротшильдом. Когда они немного поболтали друг с другом, Сафир сказал: «Послушайте, Ротшильд, моя касса истощилась. Не могли бы вы одолжить мне 100 дукатов?». «Пожалуй, – ответил Ротшильд, – это для меня пустяки. Но только при условии, что вы сострите». «Для меня это тоже пустяки», – возразил Сафир. «Хорошо, тогда приходите завтра ко мне в контору». Сафир явился точно в назначенное время. «Ах, – сказал Ротшильд, увидев вошедшего Сафира, – вы пришли за (kommen um) своими 100 дукатами?» «Нет, – возразил Сафир. – Это вы потеряли (kommen um) свои 100 дукатов, так как мне до конца дней своих не придет в голову возвратить их вам».

«Что представляют собой – или выставляют – (vorstellen) эти статуи?» – спросил приезжий у жителя Берлина при виде ряда памятников на площади. «Что, спрашиваете? – ответил тот. – Либо правую, либо левую ногу».

Гейне в «Путешествии по Гарцу» («Путевые картины»): «К тому же в данный момент не все студенческие имена сохранились в моей памяти, а среди профессоров есть еще и вовсе не имеющие имени».

Мы приобретем, быть может, навык в диагностике различий, если прибавим сюда другую общеизвестную шутку по поводу профессуры: «Разница между ординарным и экстраординарным профессором заключается в том, что ординарные не совершили ничего экстраординарного, а экстраординарные не совершили ничего ординарного». Это, конечно, игра двумя значениями слов «ординарный» и «экстраординарный»: штатный и внештатный, с одной стороны, и способный или выдающийся – с другой стороны. Но сходство этой шутки с другими известными нам примерами напоминает о том, что здесь гораздо больше бросается в глаза не двусмысленность, а многократное употребление. В этом предложении не слышно ничего другого, кроме повторяющегося слова «ординарный», то в исходной форме, то негативно изменяемого. Еще тут, опять-таки, прибегают к уловке, когда понятие определяется при помощи самого себя (ср. пример с Eifersucht выше и т. д.); два соотносимых понятия определяются, хотя бы и негативно, одно через другое, что ведет к тонкому разграничению. Наконец можно отметить и признаки «унификации», создания более тесной внутренней связи между элементами выражения, чем можно было бы ожидать от их природы.

Гейне в «Путешествии по Гарцу»: «Шефер поклонился мне вполне по-товарищески, ибо он тоже писатель и не раз упоминал обо мне в своих полугодичных писаниях[52]; равным образом он часто вызывал меня, а когда не заставал дома, то всегда весьма любезно писал вызов мелом на дверях моей комнаты».

Д. Шпицер в своем сочинении «Венские гуляки» предлагает лаконичное биографическое описание, вполне к тому же шутливое, социального типажа, что расцвел во времена после Франко-прусской войны: «Железный лоб – железная касса – железная корона». (Последняя – это орден, награждение которым переводило его кавалера в дворянское сословие.) Вот превосходный образчик унификации – все как будто изготовлено из железа! Различные, но не сильно противоположные друг другу значения определения «железный» делают допустимыми эти «многократные употребления».

Другая игра слов может облегчить нам переход к новому разряду техники двусмысленности. Упомянутый выше врач-острослов в ходе дела Дрейфуса[53] отпустил следующую шутку: «Эта девушка напоминает мне Дрейфуса. Армия не верит в ее невинность».

Слово «невинность», на двусмысленности которого построена эта шутка, в одном случае имеет смысл, противоположный виновности, преступлению; в другом случае – смысл, противоположный сексуальной опытности. Существует много примеров такого рода двусмысленностей, в которых действие шутки сводится к сексуальному толкованию. Для этой группы можно предложить обозначение «двоякое толкование» (double entendre).

Прекрасным примером такого double entendre служит приведенная выше шутка Д. Шпицера: «По мнению одних, муж много зарабатывает и при этом откладывает кое-что впрок (sich etwas zurückgelegt); по мнению других, жена слегка прилегла (sich etwas zurückgelegt) и тем много заработала».

Но если сравнить этот пример двусмысленности в сочетании с double entendre с другими примерами, то бросится в глаза различие, немаловажное для техники остроумия. В шутке о «невинности» одно значение слова столь же ясно, сколь и другое. Трудно установить, какое значение слова является более употребительным и более подходящим – сексуальное или несексуальное. Иначе обстоит дело в примере Шпицера, где повседневный смысл словосочетания «sich etwas zurückgelegt» выступает вперед и как будто прячет сексуальный смысл, который может совсем ускользнуть от простодушного читателя. Приведем противоположный пример, где нет сокрытия сексуального значения. Вот гейневская характеристика услужливой дамы: «Sie konnte nichts abschlagen, ausser ihr Wasser» («Она не может ни в чем отказать, кроме своей воды» или «Она не может мочиться». – Ред.). Звучит несколько сально, остроумие едва замечается[54]. Такая особенность, когда оба значения двусмысленности воспринимаются по-разному, может иметь место и при шутках несексуального свойства – в силу того, что первый смысл сам по себе более употребителен или особенно подчеркивается благодаря связи с другими частями предложения (см., например, фразу «c’est le premier vol de l’aigle»). Все эти случаи я предлагаю называть «двусмысленностью с намеком».

* * *

Мы уже ознакомились с изрядным числом технических приемов остроумия, так что возникает опасность растеряться. Попытаемся поэтому дать сжатый их перечень.

I. Сгущение:

а) с образованием смешанных слов;

б) с изменениями.

II. Многократное употребление материала:

в) целиком и частично;

г) перестановка;

д) с малыми изменениями;

е) со значимыми и «пустыми» словами.

III. Двусмысленность:

ж) имя собственное и нарицательное;

з) метафорическое и буквальное значение;

и) собственно двусмысленность (игра слов);

к) double entendre;

л) двусмысленность с намеком.

Это разнообразие сбивает с толка. Мы можем испытать обеспокоенность из-за того, что слишком много внимания уделили техническим приемам остроумия; неужели, гложет нас мысль, мы переоцениваем их значение для познания сущности остроумия? Вот только данное предположение опровергается тем непреложным фактом, что шутка всякий раз исчезает, стоит лишь устранить деятельность таких технических приемов в способе выражения. Поэтому, несмотря на сказанное выше, мы ищем единство в этом разнообразии. Возможно, что все эти технические приемы можно привести к одному знаменателю. Соединить вторую и третью группы, как уже было сказано, нетрудно. Двусмысленность (игра слов) есть идеальный образчик многократного употребления одного и того же материала. Причем последнее, по-видимому, является объемлющим понятием. Примеры разделения, перестановки одного и того же материала, многократного употребления с малыми изменениями (пункты в, г, д) можно, не без некоторой натяжки, отнести к разряду двусмысленностей. Но что общего между техникой первой группы (сгущение с образованием смешанных слов) и техникой двух последних групп (многократное употребление одного и того же материала)?

Что ж, между ними существует, полагаю, простая и очевидная связь. Употребление одного и того же материала – только частный случай сгущения. Игра слов – не что иное, как сгущение без замещения. То есть сгущение остается объемлющей категорией. Стремление к уплотнению – или, правильнее, к экономии языковых средств – управляет всеми этими техническими приемами. Все сводится к той самой экономии, как говаривал принц Гамлет («Расчет, расчет, приятель!»).

Проверим эту экономию на отдельных примерах. Фраза «C’est le premier vol de l’aigle» – первый полет орла, но полет с целью грабежа. Слово «Vol», к счастью для существования шутки, означает и «полет», и «грабеж». Случились ли здесь сгущение и экономия? Несомненно. Вся вторая мысль опущена, причем без всякой замены. Двусмысленность слова «vol» сделала замену излишней. Или, что будет тоже правильно, слово «vol» содержит в себе замену подавленной мысли без того, чтобы первому предложению понадобилось присоединение нового или внесение какого-либо изменения. Таково преимущество двойного толкования.

Другой пример: «Железный лоб – железная касса – железная корона». Какая чрезвычайная экономия в изложении мысли в сравнении с изложением, где слово «железный» отсутствует! («При достаточной дерзости и бессовестности нетрудно нажить большое состояние, и в награду за такие заслуги, разумеется, не замедлит явиться дворянство».)

Действительно, в этих примерах сгущение, а, следовательно, и экономия, очевидны. Но их наличие нужно доказать во всех примерах. Где же таится экономия в таких шутках, как «Rousseau – roux et sot», «Antigone – Antik? O nee», в которых мы поначалу отметили отсутствие сгущения, что и побудило нас заняться рассуждениями о технике многократного употребления одного и того же материала? Здесь мы, конечно, не обойдемся одним процессом сгущения, но если ввести более объемлющее понятие «экономия», то дело пойдет на лад. Что экономится в примерах Rousseau, Антигоны и т. д., выявить нетрудно. Мы экономим материал на критику и необходимость придавать форму суждению; все это дано в самих именах. В примере «Leidenschaft – Eifersucht» («страсть – ревность») мы экономим, отказавшись от утомительного составления определений «Eifersucht, Leidenschaft» и «Eifer sucht (ревностно ищет), Leiden schafft (причиняет страдание)». Если прибавить сюда вспомогательные слова, то определение готово. То же справедливо для всех остальных проанализированных нами примеров. Там, где экономии меньше всего, как в игре слов Сафира, все-таки экономится, по крайней мере, необходимость вновь создавать текст ответа: исходный вопрос «Sie kommen um ihre 100 Dukaten?» достаточен и для ответа. В этой малой экономии и заключается шутка. Многократное употребление тех же слов для обращения и для ответа относится, конечно, к «экономии». Гамлет, напомню, образно характеризует слишком короткий срок между смертью своего отца и свадьбой матери:

От поминок

Холодное пошло на брачный стол[55].

Прежде чем принять «склонность к экономии» в качестве общей характерной черты техники остроумия и задаться вопросом, откуда она происходит, что означает и каким образом из нее проистекает удовольствие от острот, нужно предоставить место сомнению, которое заслуживает быть выслушанным. Возможно, каждый технический прием остроумия проявляет склонность к экономии в способе своего выражения, но обратное утверждение не обязательно верно. Не каждая экономия в способе выражения, не каждое сокращение уже в силу употребления оказываются шутками. Мы уже приближались к этому вопросу выше, когда надеялись отыскать в каждой шутке процесс сгущения; еще тогда было приведено обоснованное возражение, что лаконизм нельзя считать сущностью остроумия. Должен существовать, следовательно, особый вид сокращения и экономии, от которых зависит характер шуток. Пока мы не установили эту особенность, нахождение общности в технических приемах остроумия не приблизит нас к разрешению нашей проблемы. Кроме того, давайте наберемся мужества и признаем, что эта экономия, создающая технику остроумия, нас не слишком-то привлекает. Она напоминает, быть может, экономию некоторых хозяек, которые тратят время и деньги на поездку на отдаленный рынок только потому, что там можно купить овощи на несколько монет дешевле. Какую экономию выгадывает остроумие благодаря своей технике? Произнесение нескольких новых слов, которые в большинстве случаев находятся без труда. Шутка же, что называется, лезет вон из кожи, чтобы найти одно слово, сразу раскрывающее смысл обеих мыслей. К тому же ей часто приходится превращать способ выражения первой мысли в неупотребительную форму, которая обеспечит опору для соединения со второй мыслью. Не проще бы, легче и экономнее выразить обе мысли так, как они приходят, пускай при этом не возникнет общность выражения? Не будет ли экономия, добытая произнесенными словами, сполна уравновешена излишней тратой умственной энергии? И кто при этом экономит, кто получает выгоду?

Мы пока можем оставить эти сомнения в стороне, если перенесем их в другую плоскость. Изучили мы или нет все виды техники остроумия? Конечно, стоит проверить себя, собрать новые примеры и подвергнуть их анализу.

* * *

До сих пор мы фактически не обращали внимания на еще одну большую – возможно, самую многочисленную группу острот (причина, быть может, в том, с какой снисходительностью к этим остротам принято относиться). Это те остроты, которые обыкновенно причисляют к каламбурам (фр. calembourgs, нем. Kalauer) и которые считаются низшей разновидностью остроумия – видимо, потому, что они – «самые дешевые» и на их создание тратится наименьшее количество энергии. Действительно, они предъявляют минимум требований к технике выражения, тогда как настоящая игра слов требует максимума. Если в последнем случае два значения выражаются одним словом, то каламбур удовлетворяется тем, что слова, употребленные для обоих значений, обладают каким-нибудь смутным сходством – по форме или рифмоподобным созвучием, общностью некоторых начальных букв и т. п. Немало примеров таких «острот по созвучию» (не совсем удачное название) встречается в проповеди капуцина из шиллеровского «Лагеря Валленштейна».

Kümmert sich mehr um den Krug als den Krieg,

Wetzt lieber den Schnabel als den Sabel

Frisst den Ochsen lieber als den Oxenstim’…

Der Rheinstrom ist worden zu einem Peinstrom,

Die Kloster sind ausgenommene Nester,

Die Bistümer sind verwandelt in Wiisttiimer.

Und alle die gesegneten deutschen Länder

Sind verkehrt worden in Elender[56].

Особенно охотно в остротах меняются гласные в том или ином слове. Например, Хевеши[57] (1888) рассказывает об одном враждебно относившемся к империи итальянском поэте, которому позже пришлось воспевать немецкого кайзера в гекзаметрах: «Поскольку он не мог истребить цезарей (Cäsaren), то довольствовался упразднением цезуры (Cäsuren)».

При всем обилии каламбуров в нашем распоряжении особенно интересно, быть может, выделить поистине неудачный образчик, тяготивший Гейне[58]. Он долгое время разыгрывал перед своей дамой «индийского принца», но все же сбросил маску и признался: «Madame! Я солгал вам. Я не граф Гангский. Никогда в жизни не видал я ни священной реки, ни цветов лотоса, отражающихся в ее благочестивых водах… Я бывал в Индии не более, чем жареная индейка, съеденная мной вчера за обедом». Недостаток этой остроты заключается в том, что оба сходных слова не просто сходны – они тождественны. Птица, жаркое из которой герой Гейне, называется так потому, что она происходит или должна происходить из Индии[59].

Фишер (1889) уделил этим формам шуток много внимания и хотел принципиально отделить их от «игры слов». «Каламбур – это неудачная игра слов, потому что он играет словом не как словом, а как созвучием». Игра же слов «переходит от созвучия слова в само слово». С другой стороны, он причислял к остротам по созвучию и такие шутки, как «фамилионерно», «Антигона – Antik? O nее» и т. д. Лично я не вижу необходимости следовать за ним в этом отношении. В игре слов, по-моему, само слово является для нас звуковым образом, с которым увязывается тот или иной смысл. Но и здесь повседневная речь не проводит строгого различия. Если она относится к «каламбуру» с пренебрежением, а к «игре слов» – с некоторым уважением, то эта оценка, по-видимому, обусловливается иными точками зрения, а не техническими приемами. Нужно учитывать, какого рода остроты воспринимаются как «каламбуры». Некоторые люди наделены даром в веселом расположении духа и в течение продолжительного времени отвечать каламбуром едва ли не на каждое обращение к ним. Один из моих друзей, вообще-то образец скромности, когда речь заходит о его серьезных достижениях в науке, славится таким даром. Однажды он совсем уморил общество своими каламбурами, и кто-то восхитился его выдержкой. На это он ответил: «Ja, ich liege hier auf der Ка-Lauer», то есть «Да, я нахожусь в засаде». (Kalauer – каламбур; auf der Lauer – быть начеку. – Ред.) Наконец его попросили перестать каламбурить, а он поставил условие, чтобы впредь его называли Poeta Kalaureatus (Poeta laureatus – букв. поэт-лауреат, признанный классик. – Ред.). Оба примера – превосходные шутки, родившиеся посредством сгущения с замещением. («Ich liege hier auf der Lauer um Kalauer zu machen». – «Я нахожусь в засаде, чтобы каламбурить».)

Из спорных мнений о различиях между каламбуром и игрой слов мы заключаем, что каламбур не способен помочь в изучении совершенно новой техники остроумия. Не притязая на многосмысленное употребление одного и того же материала, каламбур все же переносит центр тяжести на повторение уже известного, на аналогию между участвующими в каламбуре словами. Также каламбур составляет всего-навсего подвид той группы, вершина которой – сама игра слов.

* * *

Однако имеются остроты, в технике построения которых почти отсутствует связь с рассмотренными нами до сих пор группами.

О Гейне рассказывают, что как-то вечером он встретился в парижском салоне с французским драматургом Сулье и вступил в беседу. Тут в залу вошел один из тех местных денежных царей, которых недаром сравнивают по богатству с Мидасом. Его тотчас окружила толпа, которая обходилась с этим человеком с величайшей почтительностью. «Посмотрите-ка, – сказал Сулье, обращаясь к Гейне, – вот девятнадцатое столетие поклоняется золотому тельцу». Бросив беглый взгляд на объект почитания, Гейне, словно внося поправку, сказал: «Думаю, он должен быть намного старше» (Fisher 1889).

В чем заключается техника этой великолепной остроты? В игре слов, по мнению К. Фишера. «Например, слова “золотой телец” могут обозначать Маммону и служение идолам. В первом случае центром тяжести становится золото, во втором – статуя животного. Слова эти можно применить и для не совсем лестного прозвища, данного какому-то человеку, у которого много денег и мало ума». Если убрать выражение «золотой телец», мы тем самым упраздним шутку. Тогда Сулье следовало бы сказать: «Посмотрите-ка, как люди лебезят перед глупцом только потому, что он богат»; это вовсе не остроумно. Ответ Гейне тогда тоже был бы другим.

Но мы должны помнить, что нас интересует вовсе не удачное сравнение Сулье (быть может, шуточное), а остроумный ответ Гейне. Потому мы не вправе обсуждать фразу о золотом тельце. Эта фраза остается необходимым условием для слов Гейне, но редукция должна затронуть только эти последние. Если и расширять слова поэта, то единственный способ это сделать прозвучит приблизительно так: «О, это уже не теленок, это уже взрослый бык». Итак, для шутки Гейне излишне трактовать выражение «золотой телец» метафорически: оно применяется в личностном смысле, к самому денежному тузу. Не содержалась ли, кстати, эта двусмысленность в предыдущих словах Сулье?

Но погодите – мы замечаем, что редукция не полностью уничтожает остроту Гейне; наоборот, она оставляет в неприкосновенности ее сущность. Теперь дело обстоит так, что Сулье говорит: «Посмотрите-ка, вот девятнадцатое столетие поклоняется золотому тельцу!», а Гейне отвечает: «О, это уже не телец, это уже бык». В этом редуцированном изложении шутка остается шуткой. Иная редукция слов Гейне невозможна.

Жаль, что в этом прекрасном примере содержатся такие сложные технические условия. Мы не можем здесь прийти ни к какому выводу, а потому поищем другой пример, в котором станет возможным уловить внутреннее родство с предыдущим.

Это одна из «купальных шуток», посвященных свойственной галицийским евреям боязни перед купанием. Мы не требуем от наших примеров дворянской грамоты, не спрашиваем об их происхождении. Нам важна только их способность вызвать у нас смех, важно понимать, представляют ли они для нас теоретический интерес. Именно еврейские шутки больше всего отвечают обоим требованиям.

Два еврея встречаются вблизи бани. «Ты уже взял ванну?»[60] – спрашивает первый. «Как, – удивляется второй, – разве какая-то пропала?»

Когда человек смеется над шуткой от всего сердца, он не особенно расположен исследовать ее технику. Поэтому выполнить анализ в данном случае несколько затруднительно. «Это комическое недоразумение» – такое объяснение напрашивается как бы само собой. Хорошо, но какова техника этой шутки? Очевидно, что это двусмысленное употребление слова «взять». Для одного еврея оно – бесцветный вспомогательный глагол, для другого – глагол в прямом значении. Итак, это случай значимого слова, потерявшего свой первоначальный прямой смысл (группа II, пункт е). Если заменить выражение «взять ванну» равноценным и более простым словом «купаться», то шутка пропадет. Ответ больше не годится. Итак, шутка происходит, опять-таки, за счет выражения «взять ванну».

Однако кажется, что и тут редукция ошибочна. Шутка ведь относится не к первому предложению диалога, а к ответному: «Как? Разве какая-то пропала?». Ответ нельзя лишить заключенного в нем остроумия рассуждениями об изменения или дополнениях, если те не нарушают общий смысл. Создается впечатление, что в ответе второго собеседника пренебрежение к купанию важнее однозначности слова «взять». Но и здесь не удается различить путь ясно, а потому обратимся к третьему примеру.

Это опять-таки еврейская шутка, но на сей раз от евреев в ней только общая обстановка, так сказать, а ядро принадлежит человечеству в целом. Разумеется, и этот пример отягощен рядом нежелательных привходящих факторов, но, к счастью, они не относятся к разряду тех, которые до сих пор препятствовали ясности нашего понимания.

«Один обедневший человек занял 25 гульденов у зажиточного знакомого, многократно заверив того в своем бедственном положении. В тот же день благотворитель застал его в ресторане – за семгой с майонезом – и стал упрекать: «Как, вы занимаете у меня деньги, а потом заказываете в ресторане семгу с майонезом? Вот для чего вам понадобились мои деньги?» «Я не понимаю вашего недовольства, – отвечал должник. – Без денег я не могу кушать семгу с майонезом, а с деньгами, выходит, я не смею кушать семгу с майонезом? Когда же мне заказывать это блюдо?»

Здесь наконец-то пропадает всякий след двусмысленности. Повторение слов «семга с майонезом» тоже не является техникой этой шутки, ибо перед нами вовсе не «многократное употребление» одного и того же материала, а фактическое повторение материала, которое требуется по содержанию выражения. На некоторое время этот анализ наверняка нас смутит, и, возможно, мы захотим увильнуть от него, оспаривая за анекдотом, пускай тот заставил нас смеяться, характер шутки.

Но что такого особенного в ответе упомянутого должника? Что ж, это очевидно: ответу совершенно наглядно придан характер логичности – причем несправедливо, ведь ответ, конечно, нелогичен. Человек оправдывает свое поведение, тратит полученные взаймы деньги на лакомый кусок и с невинным видом спрашивает, когда же ему позволят съесть семгу. Логики тут нет и в помине. Благодетель упрекает должника не в том, что ему захотелось семги как раз в тот день; он лишь указывает, что при своем нынешнем затруднительном положении должник вообще не имеет права думать о подобных тратах. Этот единственно возможный смысл укора обедневший bon vivant[61] оставляет без внимания и отвечает, по сути, на какой-то другой вопрос, будто не поняв упрек.

Не заложена ли техника остроумия в данном случае именно в увиливании от ответа на неприятный вопрос? Если да, то подобное искажение подлинного смысла, смещение психологической значимости, следует доказать и в двух предыдущих примерах, родственных, по нашему мнению, третьему.

Итак, что получается? Наше предположение легко доказуемо, благодаря чему раскрывается подлинная техника остроумия всех трех примеров. Сулье обращает внимание Гейне на то, что общество девятнадцатого столетия поклоняется «золотому тельцу», как поступали некогда иудеи в пустыне. Надлежащим ответом были бы, полагаю, следующие слова: «Да, такова человеческая природа, минувшие тысячелетия ничего не изменили», – или иная фраза, выражающая согласие. Но Гейне уклоняется в ответе от таких соображений. Он отвечает не по существу, пользуется двусмысленностью, заложенной в словосочетании «золотой телец», чтобы выбрать некий побочный путь. Он выхватывает составную часть выражения, слово «телец», и отвечает так, будто как раз на это слово падало ударение в речи Сулье: «Это уже не телец» и т. д.[62]

Еще яснее уклонение в шутке о купании. Этот пример требует, так сказать, графического представления.

Первый еврей спрашивает: «Ты взял ванну?» Ударение падает на элемент «ванна».

Второй отвечает так, будто вопрос содержал ударение на слове «взял».

Это смещение ударений становится возможным только вследствие самого словосочетания «взять ванну». Если бы первого еврея спросили: «Ты уже искупался?», то, конечно, никакого смещения не возникло бы. Неостроумный ответ гласил бы тогда: «Искупался? О чем ты? Я не знаю, что это такое». Техника же шутки опирается на перенос ударения со слова «ванна» на слово «взять»[63].

Вернемся к шутке по поводу «семги с майонезом», которую можно счесть наиболее показательным образчиком смещения. Новое в этом примере заслуживает нашего внимания с разных точек зрения. Прежде всего нужно как-нибудь назвать предъявленную здесь технику. Я предлагаю обозначить ее как смещение, поскольку она заключается в отклонении хода мыслей, в переносе психологического ударения с начальной темы на другую. Далее нужно заняться исследованием отношений между техникой смещения и способом выражения шутки. Наш пример «семги с майонезом» показывает, что шутка со смещением во многом независима от словесного выражения. Она сводится не к словам, а к ходу мыслей. Никакое смещение слов не позволит нам избавиться от шутки, пока мы не изменим смысл ответа. Редукция возможна, только если мы изменим ход мыслей и заставим гурмана прямо ответить на упрек, которого он сознательно не замечает в нашей шутке. Тогда редуцированное изложение будет гласить: «Я не могу отказать себе в том, что мне нравится. А откуда я беру деньги для этого – мне безразлично. Вот мое объяснение тому, почему я ем семгу с майонезом после того, как вы дали мне денег взаймы». Но это уже не шутка, а цинизм.

Очень поучительно сравнить эту остроту с другой, близкой ей по смыслу.

«Некий человек из маленького городка, пристрастившийся к спиртному, добывал себе средства к существованию тем, что давал уроки. Его порок сделался мало-помалу известным, и он потерял большинство учеников. Друг решил взяться за его исправление. «Посмотри, ты стал бы лучшим учителем в городе, если бы отказался от пьянства. Хватит губить себя!» – «Что ты мелешь?! – вознегодовал выпивоха. – Я даю уроки, чтобы иметь возможность пить. По-твоему, надо отказаться пить, с тем чтобы иметь возможность давать уроки?»

Эта шутка тоже наделяется обликом логичности, который бросился нам в глаза в случае «семги с майонезом». Но это уже не шутка со смещением, а прямой ответ на вопрос. Цинизм, который прячется в первом примере, здесь признается откровенно: «Пьянство для меня – важнее всего». Техника этой шутки на самом деле достаточно убога и не может объяснить свое воздействие. Она заключается просто в перестановке того же материала, точнее, в изменении отношений между средством и целью, то есть между пьянством и уроками. Едва редукция перестает подчеркивать эту особенность формы выражения, мы получаем приблизительно такой ответ: «Что за бессмысленное требование? Для меня важно пьянство, а не уроки. Они лишь средство для того, чтобы я имел возможность пить дальше». Значит, шутка действительно зависит от способа выражения.

В шутке насчет купания эта зависимость от слов («Ты взял ванну?») несомненна, а при ином наборе слов попросту пропадает. Здесь техника сложнее, она объединяет двусмысленность (разряд «е») и смещение. Вопрос допускает двоякое толкование, шутка же производится ответом не на поставленный вопрос, а на подразумеваемое значение. Соответственно этому мы можем выявить редукцию, которая делает возможным наличие двусмысленности и все-таки упраздняет шутку; это достигается посредством устранения смещения:

«Ты взял ванну?» – «Что я должен был взять? Ванну? Что это такое?» Тут налицо уже не шутка, а злонамеренное или лицемерное преувеличение.

Сходную роль играет двусмысленность в остроте Гейне на замечание о «золотом тельце». Возникает повод уклониться при ответе от предлагаемого хода мыслей (в шутке о «семге с майонезом» вопрос не оказывает такой помощи). В редукции обращение Сулье и ответ Гейне звучали бы, возможно, так: «Вид общества, лебезящего перед человеком только потому, что он богат, живо напоминает мне о поклонении золотому тельцу». Ответ Гейне: «То, что его так почитают за богатство, еще небольшая беда. Но учтите, что ему прощают его глупость за богатство». Тем самым сохраняется двусмысленность, зато уничтожается шутка со смещением.

Теперь надо опровергнуть возражение, которое станет утверждать, что все эти мудреные уточнения грозят разрушить нечто цельное. Разве не всякая двусмысленность подает повод к смещению, к отклонению хода мыслей от одного смысла к другому? Или мы должны согласиться с тем, что «двусмысленность» и «смещение» нужно считать двумя различными типами техники остроумия? Конечно, между двусмысленностью и смещением присутствует некая связь, но она не имеет ничего общего с нашим распознаванием технических приемов остроумия. При двусмысленности шутка не содержит в себе ничего, кроме перетолкования одних и тех же слова, и это обстоятельство позволяет слушателю отыскать переход от одной мысли к другой, причем такой переход можно с некоторой натяжкой уподобить смещению. При шутке же со смещением она сама подразумевает ход мыслей, при котором достигается смещение. Последнее является частью работы по созданию шутки, оно не относится к деятельности, необходимой для понимания шутки. Если это различие не осознается, то редукция предлагает верное средство для наглядного представления. Но не станем оспаривать ценность этого возражения целиком. Благодаря ему мы обращаем внимание на тот факт, что нельзя отождествлять психические процессы при создании шутки (работа остроумия) с психическими процессами при ее восприятии (работа понимания). Только первые из них являются предметом настоящего исследования[64].

Имеются ли еще примеры техники смещения? Их не так-то просто найти. Показательным примером, которому все же недостает облика логичности, столь явном в нашем образце этой категории острот, можно считать следующую шутку.

Торговец лошадьми советует покупателю верховую лошадь: «Если возьмете эту лошадку и сядете на нее в четыре часа утра, то в половине седьмого будете в Прессбурге». – «А что мне делать в Прессбурге в половине седьмого утра?».

Смещение здесь очевидно. Торговец упоминает о раннем прибытии в маленький город, желая доказать резвость лошади. Покупатель же не обращает внимания на это свойство (в котором он не сомневается), зато вдается в обсуждение чисел, приведенных торговцем. Редукцию этой остроты произвести нетрудно.

Более сложным представляется другой, крайне смутный по своей технике пример, в котором все же можно опознать двусмысленность со смещением. Эта шутка повествует об уловке «шадхена» (посредника при заключении брака у евреев) и потому относится к группе, которой мы в дальнейшем будем уделять внимание.

Шадхен заверил жениха, что отца девушки нет в живых. После обручения выясняется, что отец жив, но отбывает тюремное наказание. Жених упрекает шадхена в обмане. «А я что сказал? – говорит тот. – Разве это жизнь?»

Двусмысленность заключается в применении слова «жизнь», а смещение состоит в том, что шадхен переходит от обычного смысла, противоположностью которому является слово «смерть», к тому смыслу, который выражается оборотом «Это не жизнь». Он дает запоздалое объяснение своему первому утверждению, хотя неоднозначное толкование сюда не подходит. Такая техника в целом сходна с техникой шуток о «золотом тельце» и «ванне». Но здесь следует учесть еще один фактор, который из-за своей показательности мешает пониманию техники. Можно было бы назвать шутку «характерной»: она призвана показать присущую брачным посредникам смесь лживой дерзости и находчивости. Впрочем, как мы увидим, это лишь наружность, фасад шутки; ее смысл, то есть цель, отличается. Пока отложим попытки редуцировать данную шутку[65].

После этих сложных и трудно поддающихся анализу примеров нам доставит удовлетворение образец, который послужит наглядным и простым свидетельством шутки со смещением.

Шноррер (еврей-попрошайка) просит у богатого барона вспомоществование для поездки в Остенде. Врачи, мол, посоветовали ему для восстановления здоровья посетить морской курорт. «Хорошо, я ссужу вам немного денег для этой цели, – говорит богач. – Но должны ли вы ехать именно в Остенде, самый дорогой среди всех морских курортов?» – «Господин барон, – обиженно отвечает проситель, – для меня нет ничего дороже здоровья». Такая точка зрения, безусловно, правильна, однако она не подобает просителю. Он отвечает, как бы ставя себя на место богача, и ведет себя так, словно жертвует собственные деньги на заботу о своем здоровье.

Обратимся вновь к поучительному примеру в виде шутки о «семге с майонезом». Он тоже предъявляет нам фасад, по которому можно судить о поразительной силе логического мышления. Но благодаря анализу мы узнали, что логика здесь должна скрывать недочет мышления, а именно – смещение хода мыслей. Поэтому можно, хотя бы путем сопоставления противоположностей, вспомнить о других шутках, которые – иным способом – открыто выставляют напоказ нечто несуразное или нелепое. Мы полюбопытствуем узнать, в чем состоит техника таких шуток.

Начну с самого яркого и вместе с тем нагляднейшего примера всей этой группы. Это снова еврейская шутка.

Ицика назначили служить в артиллерию. Будучи смышленым малым, он при этом был склонен к непослушанию и относился к службе без всякого интереса. Один из начальников, к нему расположенный, отвел его как-то в сторонку и сказал: «Ицик, ты для нас бесполезен. Дам тебе совет: купи себе пушку и работай самостоятельно».

Совет, над которым можно от души посмеяться, является очевидной бессмыслицей. Пушки не продают свободно, а индивидуум не способен составить самостоятельную армейскую единицу и, так сказать, приступить к делу. Но нисколько не подлежит сомнению тот факт, что этот совет – не пустая, а остроумная бессмыслица, отменная шутка. Благодаря чему тогда бессмыслица становится шуткой?

Нам не придется долго размышлять над ответом. Из рассуждений классических авторов, приведенных во введении, мы уяснили, что в подобной остроумной бессмыслице скрывается определенный смысл и что именно этот скрытый смысл превращает бессмыслицу в шутку. Смысл в нашем примере найти легко. Офицер, который дает будто бы бессмысленный совет артиллеристу Ицику, только притворяется дурачком, чтобы показать Ицику, как глупо тот себя ведет. Он будто копирует Ицика: «Хочу дать тебе совет, такой же глупый, как и ты сам». Он примиряется с глупостью Ицика, выпячивает ту и кладет в основание для предложения, которое должно отвечать желаниям Ицика. Ведь владей Ицик собственной пушкой и исполняй он воинские обязанности для собственной прибыли, как пригодились бы ему тогда его сообразительность и честолюбие! В каком порядке он содержал бы свое оружие, насколько освоился бы с его механизмами, дабы успешно соперничать с владельцами других пушек!

Прерву анализ этого примера, чтобы показать наличие смысла в бессмыслице на другом, более кратком и простом, но менее ярком случае бессмысленной шутки.

«Лучшая доля для смертных – совсем на свет не родиться[66]. Но, как прибавляют мудрецы из еженедельной газеты “Fliegende Blätter”, среди сотни тысяч человек вряд ли найдется хоть один, кто воспользовался этим советом».

Современное дополнение древнего изречения является очевидной бессмыслицей, которая становится еще более нелепой из-за предусмотрительно вставленного оборота «вряд ли». Но эта фраза связана с первым предложением как неоспоримо верное ограничение и может, таким образом, открыть нам глаза: сама мудрость, принимаемая с благоговением, немногим лучше бессмыслицы. Кто вовсе не родился, тот вообще не является смертным; для него не существует ни хорошего, ни самого лучшего. Бессмыслица в шутке служит для раскрытия и предъявления другой бессмыслицы, как в примере с артиллеристом Ициком.

Присовокуплю третий пример; по своему содержанию он едва ли заслуживает подробного изложения, которого требует, но отчетливо, опять-таки, показывает применение бессмыслицы в шутке для отображения другой бессмыслицы.

Один человек, уезжая по необходимости, поручил свою дочь заботам друга с просьбой охранять ее добродетель. Он вернулся несколько месяцев спустя и нашел дочь беременной. Разумеется, он пустился упрекать своего друга, а тот никак не мог объяснить этот ход событий. «Где она спала?» – спросил наконец отец. – «В комнате с моим сыном». – «Но как же ты позволил ей спать в одной комнате с твоим сыном, хотя я просил тебя о ней заботиться?» – «Между ними была ширма. Кровать твоей дочери стояла с одной стороны, кровать моего сына – с другой, а между ними была ширма». – «А если твой сын заходил за ширму?» – «Разве что так, – задумчиво сказал друг отца. – Тогда и вправду возможно всякое».

Эта шутка, по остальным ее качествам ничем не примечательная, легко редуцируется. Она, по всей видимости, имеет такой смысл: «Ты не имеешь никакого права упрекать меня. Как ты мог совершить такую глупость, что оставил свою дочь в доме, где она постоянно находится в обществе молодого человека? Разве возможно постороннему при таких обстоятельствах блюсти добродетель девушки?» Мнимая глупость друга тут выступает отображением глупости отца. Редукцией мы устранили нелепость в шутке – и упразднили в итоге саму шутку, хотя от элемента нелепости не избавились: он проявляется в ином месте предложения, сведенного редукцией к исходному значению.

Теперь можно приступать к редукции шутки о пушке. Офицер должен был сказать так: «Ицик, я знаю, что ты смышленый делец. Но уверяю тебя, что ты допускаешь глупость, полагая, будто на военной службе можно вести себя так же, как в деловой жизни, где каждый работает на свой риск и соперничает с остальными. На военной службе необходимо подчиняться и действовать сообща».

Техника «бессмысленных» шуток заключается, следовательно, в том, что нам преподносятся нелепость и бессмыслица, смысл которых состоит в наглядном изображении какой-то другой бессмыслицы и нелепости.

Неизменно ли употребление бессмыслицы в технике остроумия имеет такое значение? Приведу пример, который отвечает на этот вопрос в положительном смысле.

Когда Фокиона[67] однажды после речи наградили аплодисментами, он повернулся к приятелю и спросил: «Разве я сказал что-нибудь нелепое?»

Этот вопрос звучит как бессмыслица, но мы мгновенно понимаем его смысл. «Разве я сказал что-нибудь такое, что могло понравиться этому глупому народу? Мне следовало бы устыдиться этого одобрения: если мое высказывание понравилось глупцам, значит, оно само не очень-то разумно».

Но другие примеры могут указывать на то, что бессмыслица довольно часто применяется в технике остроумия не ради отображения другой бессмыслицы.

Одного известного университетского преподавателя, который обладал привычкой обильно уснащать остротами свой малопритягательный для слушателей специальный предмет, в день рождения его младшего сына поздравили с тем, что ему, дескать, дано в удел счастье обзавестись ребенком в столь преклонном возрасте. «Да, – ответил этот преподаватель, – поистине поразительно, на что способны человеческие руки». Ответ кажется донельзя бессмысленным и неуместным. Дети же суть благословение Божье, в противоположность творениям человеческих рук. Но тотчас приходит на ум, что этот ответ имеет смысл, причем скабрезный. Здесь нет и речи о том, что счастливый отец хочет притвориться глупым, чтобы выставить глупцом кого-то еще. Будто бы бессмысленный ответ воздействует ошеломляюще и приводит в смятение, как сказали бы классические авторы, писавшие об остроумии. Мы видели, что они приписывали воздействие таких шуток переходу от «смятения к внезапному уяснению». Позже мы попытаемся составить собственное суждение по этому поводу, а пока удовольствуемся лишь тем, что подчеркнем: техника данной шутки заключается именно в преподнесении смущающего, бессмысленного ответа.

Шутка Лихтенберга занимает особое место среди «бессмысленных» острот.

Он дивился тому, что у кошек есть на теле две дыры – как раз там, где у них должны быть глаза. Удивляться чему-либо, само собой разумеющемуся, есть, конечно же, нелепость. Поневоле вспоминается одно восклицание Мишле[68], притязающее на серьезность; насколько я помню, оно звучит приблизительно так: «Как хорошо устроено в природе, что ребенок, едва появляясь на свет, находит мать, готовую принять его на свое попечение!»[69] Фраза Мишле – откровенная нелепость, зато Лихтенберг шутит, применяя нелепицу для определенной цели, за которой что-то скрывается. Что именно прячется? Этого мы, разумеется, пока не можем разъяснить.

* * *

Из двух групп примеров мы узнали, что работа остроумия пользуется двумя отклонениями от нормального мышления – приемами сгущения и бессмыслицы – как техническими способами создания остроумного выражения. Мы, конечно, вправе ожидать, что и другие ошибки мышления могут найти такое же применение. Действительно, можно указать несколько примеров такого рода.

Некий господин пришел в кондитерскую и заказал торт, но вскоре отдал его обратно и потребовал взамен стаканчик ликера. Выпил и собрался уйти, не заплатив, но владелец лавки его задержал. «Что вам угодно от меня?» – «Вы должны заплатить за ликер». – «Ведь я отдал вам за него торт». – «Но за него вы тоже не заплатили». – «Так я его и не съел».

Этот рассказ тоже обладает видимостью логичности, которая, как мы уже знаем, служит удобным фасадом для ошибок мышления. Здесь ошибка явно заключается в том, что хитрый покупатель устанавливает соотношение между возвращением торта и получением ликера – соотношение, которого на самом деле не существовало. Вообще этот эпизод распадается на два процесса, которые для продавца друг от друга независимы и которые только по собственному предложению покупателя подменяют один другой: сначала он берет и возвращает торт, за который, следовательно, ничего не должен платить, затем берет ликер, за который должен заплатить. Можно сказать, что покупатель двусмысленно употребляет выражение «за него»; точнее, он создает с помощью двусмысленности связь, не имеющую места фактически[70].

Теперь предоставляется удобный случай сделать немаловажное признание. Мы занимаемся исследованием техники остроумия на примерах и должны потому быть уверены, что выбранные нами примеры суть подлинные шутки. Но дело обстоит таким образом, что в целом ряде случаев мы сомневаемся в том, следует называть соответствующий пример шуткой или нет. В нашем распоряжении не будет критерия для различения до тех пор, пока само исследование его не обеспечит. Речевое употребление ненадежно и нуждается в проверке своей правильности. При решении выдвинутого нами вопроса мы можем опереться только на «чутье», на ощущение, которое толкуем в том смысле, что судим о чем-то согласно существующим правилам, пока недоступным нашему пониманию. В последнем примере мы сомневаемся, надо ли считать его шуткой – или, быть может, софистической остротой, а то и просто софизмом. Мы ведь еще не выяснили, в чем состоит характер шутки.

Наоборот, нижеследующий пример, выявляющий ошибку мышления, которая, если угодно, дополняет предыдущую, несомненно является шуткой. Это опять-таки история о брачном посреднике.

Шадхен защищает девушку, которую он предлагает в невесты, от нападок молодого человека. «Теща мне не нравится, – говорит юноша. – Она противная и глупая». – «Но вы женитесь не на теще, а на дочери». – «Да, но она уже немолода и не слишком-то красива». – «Ерунда, зато она тем более будет вам верна». – «Денег там тоже немного». – «А разве вы женитесь на деньгах? Вам жену подавай или деньги?» – «Но она к тому же горбата!» – «А что же вы хотели? Чтобы у нее не было ни одного недостатка?»

Обсуждается, как нетрудно догадаться, немолодая и некрасивая девушка с небольшим приданым, причем у нее малоприятная мать, а сама она отмечена физическим уродством. Эти условия вовсе не заманчивы для заключения брака. Но посредник умело опровергает каждый из этих недостатков, предлагая смотреть на него с той точки зрения, которая позволяет с ним примириться. Лишь горб он оценивает как недостаток, который нужно простить, потому что он единственный. Здесь опять налицо видимость логичности, характерная для софизма и призванная скрыть ошибку мышления. Девушка страдает очевидными недостатками, однако несколько из них можно простить и лишь один недостаток простить нельзя. Она не подходит для брака. Но посредник ведет себя так, будто каждый недостаток по отдельности устраняется возражением, хотя в действительности они поочередно обесценивают выгоды брака, а все вместе складываются в общее неблагоприятное впечатление. Он настаивает на том, что не нужно рассматривать их по отдельности и отказывается их суммировать.

Та же ошибочность мышления составляет ядро другого софизма, по поводу которого можно много смеяться, но мы вправе усомниться, принадлежит ли он к шуткам.

А. взял у Б. медный котел. После возвращения котла Б. подал в суд, так как в котле отыскалась большая дыра, из-за чего котел стал негоден для употребления. А. защищается: «Во-первых, я вообще не брал котла у Б.; во‐вторых, в котле уже была дыра; в‐третьих, я вернул котел в целости». Каждое возражение в отдельности само по себе обоснованно, однако в совокупности они исключают друг друга. А. обсуждает по отдельности все то, что следует рассматривать в связи друг с другом, – и так же поступает брачный посредник с недостатками невесты. Можно еще сказать, что А. ставит «и» в том месте, где возможно только «либо – либо».

Другой софизм мы находим в следующей истории с посредником брака.

Будущий жених замечает, что у невесты одна нога короче другой и что девушка хромает. Шадхен вступает с ним в спор. «Вы неправы. Допустим, вы женитесь на женщине со здоровыми, одинаковыми конечностями. Какой вам расчет? Вы ни на минуту не будете спокойны, опасаясь, что она упадет, сломает себе ногу и останется хромой на всю жизнь. Это страдания, волнения, расходы на врача! Если же взять эту девушку, то с вами ничего такого не случится, ведь налицо готовый результат».

Видимость логики здесь почти отсутствует, ибо никто не захочет отдать предпочтение уже случившемуся несчастью перед несчастьем, которое только может произойти когда-нибудь. Ошибку в ходе мысли легче выявить на другом примере – в истории, в изложении которой я не могу избежать местного говора.

В храме в Кракове сидит великий ребе Н. и молится со своими учениками. Внезапно он издает крик и на вопрос своих озабоченных учеников отвечает: «Только что умер великий ребе Л. в Лемберге». Община начинает скорбеть по умершему. Через несколько дней прибывают люди из Лемберга; их спрашивают, как умер ребе, чем он был болен, но они ничего не знают – когда уезжали, ребе был в добром здравии. Наконец выясняется вполне определенно, что раввин Л. вовсе не умер в тот миг, когда ребе Н. телепатически ощутил его смерть, что он жив до сих пор. Иноверец пользуется этим случаем для насмешки над учеником краковского раввина. «Ваш ребе выставил себя на посмешище, когда заявил, что увидел ребе Л. мертвым в Лемберге. Этот человек жив и поныне». «Ерунда, – возражает ученик. – Как ни крути, а кюк[71] из Кракова до Лемберга был великолепен».

Здесь открыто признается общая двум последним примерам ошибка мышления. Без всякого зазрения совести фантазия оценивается выше реальности, а возможность фактически уравнивается в правах с подлинным событием. Взгляд через пространство, отделяющее Краков от Лемберга, был бы грандиозным телепатическим деянием, передай он нечто, имевшее место в действительности. Но для ученика это не важно. Ведь вполне могло быть и так, что раввин Л. умер бы в Лемберге в тот миг, когда краковский раввин провозгласил его смерть. Ученик передвинул внимание с условия, при котором поступок учителя вызывает удивление, на безусловное восхищение поступком. Фраза «In magnis rebus voluisse sat est»[72] свидетельствует о подобной точке зрения. Как в этом примере реальность не принимается во внимание и ей предпочитают возможность, так и в предыдущем примере брачный посредник предлагает жениху учесть, что его будущая жена из-за несчастного случая всегда может стать хромой, и оценивает эту возможность как нечто более значительное, а то обстоятельство, что она уже хромая, отступает на задний план.

К этой группе «софистических» ошибок мышления примыкает другая любопытная группа, в которой ошибку мышления можно назвать автоматической. Быть может, лишь прихотью случая объясняется, что все примеры этой новой группы, которые я приведу, относятся к историям с брачными посредниками.

Шадхен привел с собой для переговоров о невесте помощника, который должен был подтверждать все его сведения. «Она стройна, как ель», – говорит шадхен. «Как ель», – повторяет помощник. «А глаза у нее такие, что их нужно увидеть воочию!». «Ах, какие у нее глаза!» – подтверждает эхо. «А образована она, как никакая другая девушка». – «Очень образованная!» – «Правда, – признается посредник, – она имеет небольшой горб». – «Зато какой горб!» – подхватывает помощник.

Другие истории вполне сходны с этой, но более остроумны.

Жених при знакомстве с невестой неприятно поражен и отводит посредника в сторону, чтобы сообщить ему о недостатках, которые он нашел в невесте. «Зачем вы привели меня сюда? – спрашивает он с упреком. – Она отвратительна, старая, у нее плохие зубы и глаза слезятся и косят…» – «Вы можете говорить громко, – отвечает посредник, – она еще и глухая».

Жених наносит первый визит в дом невесты вместе с посредником. Пока они ожидают в гостиной появления семьи, посредник обращает внимание жениха на стеклянный шкаф, в котором выставлена напоказ серебряная утварь. «Взгляните-ка вон туда. По этим вещам вы можете судить, как богаты эти люди». – «А разве невозможно, – спрашивает недоверчиво молодой человек, – что эти вещи взяли взаймы с целью произвести впечатление богатства?» – «Как такое пришло вам в голову? – возмущается посредник. – Разве можно доверить хоть что-нибудь этим людям!»

Во всех трех случаях происходит одно и то же. Человек несколько раз подряд одинаково откликается на вопросы – и продолжает откликаться таким же образом, когда эти ответы уже не годятся, выдавая тем самым свои истинные намерения. Он не понимает, что необходимо приспосабливаться к требованиям ситуации и поддается автоматизму привычки. Так, помощник посредника в первом рассказе сознает, что его взяли с собой для поддержки; когда посредник усердно нахваливает предлагаемую невесту, помощник честно выполняет возложенную на него задачу, усиливая своим повторением конкретные положительные черты невесты. Но затем он автоматически подчеркивает и ее робко признаваемый горб, значение которого он должен был бы преуменьшить. Во втором рассказе посредник так углубляется в перечисление женихом недостатков и пороков невесты, что сам дополняет их список тем, которого жених не заметил, хотя это, конечно, не входит в круг его обязанностей и намерений. В третьем рассказе посредник настолько одержим рвением убедить молодого человека в богатстве семьи невесты, что приводит в доказательство такой довод, который уничтожает все его старания. Повсюду автоматизм берет верх над целесообразным и своевременным изменением мышления и способов выражения.

Это легко понять, но указанное обстоятельство должно сбивать нас с толка, если три перечисленные истории можно назвать комическими по такому же праву, по какому мы охарактеризовали их как остроумные. Открытие психического автоматизма принадлежит к технике комического, как и всякое разоблачение, когда человек сам себя выдает. Неожиданно мы очутились перед проблемой отношения остроумия к комизму, хотя думали обойти ее (см. Введение). Являются ли эти истории сугубо комическими, а не остроумными? Работает ли здесь комизм теми же средствами, что и остроумие? Опять-таки, в чем заключается особый характер остроумия?

Мы должны придерживаться того взгляда, что техника последней изученной нами группы острот заключается не в чем ином, как в выявлении «ошибок мышления». Но мы вынуждены признать, что исследование привело нас, скорее, к затемнению вопроса, чем к его прояснению. Что ж, будем все-таки надеяться, что полное изучение технических приемов остроумия приведет нас к результатам, которые послужат исходным пунктом для дальнейших рассуждений.

* * *

Ближайшие примеры остроумия, на которых мы будем продолжать наше исследование, отыскать не составит затруднения. Перед нами примеры уже знакомой техники.

Вот, например, шутка Лихтенберга:

«Январь – это месяц, когда люди приносят своим друзьям добрые пожелания; остальные месяцы – те, на протяжении которых эти пожелания не исполняются».

Такие остроты следует назвать, скорее, утонченными, а не удачными; они пользуются малозатратными приемами, так что мы начнем с перечисления – для достижения совокупного впечатления.

«Человеческая жизнь распадается на две половины: в первой люди жаждут наступления второй, а во второй стремятся обратно к первой».

«Жизненное испытание состоит в том, что человек испытывает то, чего не хотел испытывать».

(Оба примера принадлежат К. Фишеру.)

Эти примеры живо напоминают рассмотренную ранее группу, особенностью которой является «многократное употребление одного и того же материала». Последний пример в особенности дает повод задаться вопросом, почему мы не включили его в ту группу, а приводим здесь, в связи с новой группой. Ведь испытание описывается посредством самого себя, как в другом месте ревность. Это распределение я не стану оспаривать, но в двух других примерах, имеющих сходную природу, действует, полагаю, некий новый фактор, более поразительный и многозначительный, нежели многократное употребление одного и того же слова (которому тут недостает даже намека на двусмысленность). Хочу подчеркнуть, что здесь создаются новые, неожиданные единства, новые отношения представлений друг к другу, и налицо определение одного понятия с помощью другого или через отношение к третьему понятию. Я назвал бы этот процесс «унификацией». Он очевидно сходен со сгущением, поскольку формулируется теми же словами. Например, две половины человеческой жизни можно описать при помощи открытого между ними взаимоотношения: в первой половине жаждут наступления второй, а во второй стремятся обратно к первой. Это, точнее говоря, два очень близких друг другу отношения, выбранных для отображения. Сходству отношений соответствует сходство слов, которое действительно способно напомнить о многократном употреблении одного и того же материала. В шутке Лихтенберга январь противопоставляется прочим месяцам на основании отношения (снова измененного) к третьему элементу: добрые пожелания принимают в первом месяце года, а в остальные их не исполняют. Тут отличие от многократного употребления одного и того же материала (близкого к двусмысленности) проявляется вполне зримо[73].

Прекрасным примером «унифицирующей» шутки, не нуждающейся в пояснении, является следующая.

Француз Ж. Б. Руссо, слагавший оды, написал «Оду потомству»; Вольтер нашел, что это стихотворение по своей ценности отнюдь не заслуживает дойти до потомства и сказал остроумно: «Это стихотворение не достигнет цели». (По К. Фишеру.)

Данный пример привлекает наше внимание к тому факту, что унификация фактически лежит в основании так называемых находчивых острот. Находчивость состоит в переходе от обороны к агрессивности, в «повороте острия от себя в сторону противника», в «отплате тою же монетой» – следовательно, в создании неожиданного единства между атакой и контратакой. Вот примеры.

Пекарь говорит трактирщику, у которого нарывает палец: «Ты, верно, сунул его в пиво?» – «Вовсе нет, мне под ноготь попала одна из твоих булок» (Überhorst, 1900).

Светлейший[74] объезжает свои владения и замечает в толпе человека, очень похожего на его собственную высокую персону. Он подзывает того и спрашивает, служила ли его мать когда-либо во дворце. «Нет, ваша светлость, – говорит человек, – мать не служила, зато отец служил».

Герцог Карл Вюртембергский однажды на верховой прогулке случайно натолкнулся на красильщика, занятого своим делом. «Можешь ли ты покрасить мою пегую лошадь в синий цвет?» – спросил герцог и получил ответ: «Конечно, ваша светлость, если ее скипятить!» (Fisher, 1889).

В этих отличных tu quoque[75], когда на бессмысленный вопрос отвечают столь же невозможным условием, принимает участие и такой технический прием, который отсутствовал бы, доведись красильщику ответить: «Нет, ваша светлость; боюсь, что лошадь не выдержит кипячения».

В распоряжении унификации имеется и другой, особенно интересный прием – присоединение при помощи союза «и». При таком соединении подразумевается связь, которую нельзя понять иначе. Например, Гейне рассказывает в «Путешествии по Гарцу» о городе Геттинген: «В общем жители Геттингена делятся на студентов, профессоров, филистеров и скотов». Мы понимаем это сопоставление в прямом смысле, который еще резче подчеркивается добавлением Гейне: «Каковые четыре сословия, однако, далеко не строго различаются между собою». Или Гейне говорит о школе, где ему выпало терпеть «латынь, побои и географию». Это сочетание, более чем понятное, так как побои поставлены посредине между учебными предметами, говорит нам, что отношение ученика к побоям следует распространить и на занятия по латыни и географии.

У Липпса мы находим среди примеров «остроумного перечисления» («Koordination») стих, очень близкий по духу словам Гейне о «студентах, профессорах, филистерах и скотах»: Mit einer Gabel und mit Müh’ zog ihn die Mutter aus der Brüh. («С трудом и вилкой мать вытащила его из похлебки».) Как будто, поясняет Липпс, труд был инструментом, подобно вилке. Но создается впечатление, что этот стих совсем неостроумен, всего-навсего комичен, тогда как фразы Гейне, несомненно, остроумны. Быть может, мы впоследствии вспомним об этих примерах позднее, когда нам не понадобится далее избегать проблемы соотношения комизма и остроумия.

* * *

На примере с герцогом и красильщиком мы заметили, что этот разговор остался бы шуткой по унификации даже в том случае, если бы ответ красильщика гласил: «Нет, боюсь, что лошадь не выдержит кипячения». Но ответ был: «Да, ваша светлость, если ее скипятить». В замене единственно уместного слова «нет» неуместным по здравому смыслу «да» и заключается новый технический прием остроумия, употребление которого мы проследим на других примерах.

Сходная шутка, приводимая К. Фишером, куда проще.

Фридрих Великий услышал об одном силезском проповеднике, о котором говорили, что он общается с духами. Фридрих послал за этим человеком и встретил его вопросом: «Ты умеешь заклинать духов?» Ответ был таков: «Только прикажите, ваше величество, но они не приходят». Здесь вполне очевидно, что прием остроумия заключается в замене единственно возможного «нет» противоположным ему «да». Для замены потребовалось добавить к «да» еще «но», чтобы они вместе составили «нет».

Это отображение при помощи противоположности, как мы его называем, служит работе остроумия в различных видах. В следующих двух примерах оно выступает почти зримо.

«Эта дама во многих отношениях подобна Венере Милосской: она тоже чрезвычайно стара, тоже не имеет зубов, а на желтоватой поверхности ее тела есть несколько белых пятен» (Гейне).

Перед нами представление безобразия при помощи аналогии с прекрасным. Такие аналогии можно проводить, конечно, только между двусмысленно выраженными качествами или второстепенными чертами. Последнее относится ко второму примеру – «Великому духу» Лихтенберга.

«Он объединял в себе качества многих великих мужей. Держал голову набок, как Александр, всегда носил накладку, как Цезарь, мог пить кофе, как Лейбниц, а когда прочно садился в кресло, то забывал о еде и питье, как Ньютон, и его должны были будить, как последнего; свой парик он носил, как доктор Джонсон и ходил с расстегнутыми штанами, как Сервантес».

Фальке вернулся из путешествия в Ирландию с отменным примером отображения с помощью противоположности, в котором вовсе нет места употреблению двусмысленных слов. Место действия – кабинет восковых фигур (быть может, заведение мадам Тюссо). Проводник ведет группу, в которой сошлись стар и млад, от фигуры к фигуре, сопровождая движение пояснениями. «Это герцог Веллингтон и его лошадь». Тут некая девушка задает вопрос: «А кто герцог и кто его лошадь?» – «Выбирайте сами, дитя мое, – отвечает проводник. – Вы заплатили деньги, так что выбор за вами».

Редукция этой ирландской шутки должна была бы звучать так: «Как не стыдно предлагать обозрению публики эти восковые фигуры! Ведь в них нельзя отличить лошадь от всадника! (шутливое преувеличение) И за это платят хорошие деньги!» Негодующее выражение драматизируется, будучи подкреплено некоторыми подробностями: вместо публики выступает одна девушка, фигурой всадника выбирается герцог Веллингтон, чрезвычайно популярная в Ирландия личность. Бесстыдство владельца музея или проводника, который вытягивает у людей деньги из кармана и не дает взамен ничего достойного, изображается путем противоположности, через речь, в которой он представляется как добросовестный делец, уважающий права публики, приобретенные после уплаты денег. Еще можно отметить, что техника этой шутки ничуть не проста. Найдя путь к тому, как показать обманщика добросовестным, шутка выступает примером изображения при помощи противоположности. Но повод, по которому она прибегает к этому приему, требует совсем другого: она отвечает деловой солидностью там, где от нее ожидают объяснения сходства фигур, и является, таким образом, примером смещения. То есть техника шутки заключается в сочетании обоих приемов.

Отсюда легко перейти к той небольшой группе, которую можно было бы назвать шутками посредством преувеличения. В них «да», уместное в редукции, заменяется отрицанием, но это «нет» равносильно по своему содержанию усиленному «да». Наоборот, исходное «нет» заменяется таким же «да». Отрицание встает на место утверждения с преувеличением; такова, например, эпиграмма Лессинга[76]:

Die gute Galatheel Man sagt, sie schwärz’ ihr Haar;

Da doch ihr Haar schon schwarz, als sie es kaufte, war.

(«Добрая Галатея красит, как говорят, свои волосы

в черный цвет.

О нет: ее волосы уже были черны, когда она их купила»).

Можно также вспомнить язвительную защиту Лихтенбергом книжной мудрости:

«Есть многое на небе и земле, что и во сне, Горацио, не снилось твоей учености», – сказал презрительно Гамлет. Лихтенберг знает, что это определение далеко не меткое, так как оно далеко не охватывает всего того, что можно возразить против ученой мудрости. Поэтому он прибавляет недостающее суждение. «Но и в учености есть многое такое, чего нет ни на небе, ни на земле». Его изложение подчеркивает, чем вознаграждает людей книжная мудрость за порицаемый Гамлетом недостаток, но в этом вознаграждении заключается второй, еще больший упрек.

Еще прозрачнее, хотя и грубее, две еврейские шутки, свободные от всякой примеси смещения.

Два еврея разговаривают о купании. «Я моюсь один раз в год, – говорит один из них, – даже если это не требуется».

Ясно, что таким хвастливым уверением в своей чистоплотности он уличает себя в неопрятности.

Еврей замечает остатки пищи в бороде у другого. «Могу отгадать, что ты ел вчера». – «А ну-ка, скажи». – «Чечевичную похлебку». – «Неправда, я ел ее позавчера».

Следующая великолепная шутка создана путем преувеличения и легко может быть отнесена к отображениям при помощи противоположности.

Король, снизойдя до визита, посещает хирургическую клинику и присутствует на проводимой профессором ампутации ноги. Отдельные стадии этой операции король сопровождает громкими выражениями своего королевского благоволения: «Браво, браво, мой милый профессор». По окончании операции профессор подходит к королю и спрашивает с глубоким поклоном: «Прикажете, ваше величество, отрезать и вторую ногу?»

То, о чем думал про себя профессор, внимая королевскому одобрению, можно, пожалуй, выразить так: «Со стороны кажется, будто я ампутирую ногу этому бедняге по королевскому указу и только ради королевского благоволения. Однако в действительности у меня другие основания для операции». Но затем он подходит к королю и высказывает противоположную мысль: «Я не имею никаких других оснований для этой операции, кроме указаний вашего величества. Высказанное государем одобрение так меня осчастливило, что я ожидаю приказа вашего величества, чтобы отрезать больному и здоровую ногу!» Этот анализ позволяет понять, о чем думает профессор и о чем может говорить. Перед нами противоположность как немыслимое преувеличение.

Отображение при помощи противоположности является, как мы видим из этих примеров, часто употребляемым и крайне полезным приемом техники остроумия. Но нельзя упустить из вида тот факт, что эта техника свойственна отнюдь не только остроумию. Когда Марк Антоний, произнеся на форуме длинную речь о погибшем Цезаре и завоевав у слушателей расположение, бросает фразу: «А Брут весьма достойный человек»[77], он знает, что народ выкрикнет ему в ответ истинный смысл его слов: – о «достойных» людях, убивших Цезаря: «Достойных? Нет, предатели они».

Когда в «Симплициссимусе»[78] характеризуют собрание неслыханных сальностей и цинизма как «плоды труда высоконравственных людей», то это тоже отображение при помощи противоположности. Но говорят обычно об иронии, а не об остроумии. Иронии не свойственна никакая другая техника, кроме техники отображения при помощи противоположности. Кроме того, приходится слышать об иронических остротах. Значит, нет больше поводов сомневаться в том, что одна техника недостаточна для характеристики остроумия. К технике должно присоединиться нечто другое, чего мы до сих пор не открыли. С другой стороны, все-таки неоспоримо, что с упразднением техники исчезает и шутка. Может показаться несколько затруднительным объединение этих спорных пунктов, предложенных нами для объяснения остроумия.

* * *

Если отображение при помощи противоположности относится к техническим приемам остроумия, то мы, конечно, вправе ожидать, что остроумие может использовать и противоположный прием, то есть отображение при помощи сходного и родственного. Продолжение нашего исследования действительно покажет, что такова техника новой, совершенно особой и обширной группы острот по смыслу. Мы определим своеобразность этой техники гораздо точнее, если вместо отображения при помощи «родственного» скажем так – отображение при помощи принадлежащих друг другу или находящихся в связи друг с другом понятий. Почин мы сделаем последней характеристикой и тотчас поясним ее примером.

В одном американском анекдоте говорится, что двум не очень щепетильным дельцам удалось чередой смелых затей создать себе довольно большое состояние, после чего их стремление было направлено на то, чтобы войти в высшее общество. Среди прочего им показалось вполне целесообразным заказать свои портреты самому дорогому и знаменитому художнику, каждое произведение которого считалось событием. На большом вечере эти драгоценные портреты были показаны впервые. Хозяева подвели влиятельного критика и знатока искусства к стене, на которой висели оба портрета, рассчитывая услышать от него мнение, полное одобрения и удивления. Критик долго смотрел на портреты, потом покачал головой, как будто ему чего-то не хватало, и спросил, указывая на свободное место между двумя портретами: «А где же Спаситель?» (То есть: «Вот разбойники, но я не вижу здесь изображения Спасителя»).

Смысл этой фразы вполне ясен. Опять речь идет об отображении чего-то, что не полагается выражать прямо. Каким образом осуществляется это «непрямое отображение»? При помощи целого ряда легко возникающих ассоциаций и умозаключений мы проследим путь отображения шутки в обратном направлении.

Вопрос «Где Спаситель или изображение Спасителя?» позволяет догадаться, что оба портрета напоминают говорящему подобное же, известное ему и нам изображение Спасителя между двумя другими портретами. Здесь все очевидно – подразумевается распятый Христос между двумя разбойниками. Недостающий элемент подчеркивается шуткой. Сходство заключается в портретах, которые как будто должны находиться справа и слева от Спасителя. Оно сводится к тому непреложному факту, что висящие в салоне портреты суть портреты разбойников. Критик тем самым хотел, но не мог высказать вслух приблизительно следующее: «Вы – пара мерзавцев». Если подробнее: «Какое мне дело до ваших портретов? Я знаю только, что вы – пара мерзавцев». Он сообщил это путем некоторых ассоциаций и умозаключений. Такой путь мы называем аллюзией, намеком.

Тотчас вспоминается, что нам уже встречался намек при рассмотрении двусмысленности. Иногда из двух значений, выраженных одним и тем же словом, одно, как более частое и более употребительное, выступает на первый план и прежде всего приходит нам в голову. В то же время другое, более отдаленное, отступает назад, и в этом случае принято говорить о двусмысленности с намеком. В целом ряде изученных нами до сих пор примеров отмечалось, что техника их вовсе не проста, и мы рассматривали намек как усложняющий фактор. (Например, сравните остроту о жене, составленную путем перестановки, где жена «немного прилегла» и «много заработала». Или «бессмысленную» остроту при поздравлении по поводу рождения младшего сына – отец удивляется тому, на что способны человеческие руки.)

В американском анекдоте мы имеем намек, свободный от двусмысленности; в качестве характерной его черты находим замену одного представления другим, состоящим в связи с первым. Легко догадаться, что эта связь может осуществляться множеством способов. Чтобы не потеряться в таком разнообразии, далее мы будем обсуждать лишь четко обозначенные варианты из небольшого числа примеров.

Связь под замену может быть всего-навсего созвучием, так что этот подвид становится сходным с каламбуром при произнесении шуток вслух. Но имеется в виду не созвучие слов, а созвучие фраз, характерных оборотов речи и т. п.

Например, Лихтенбергу принадлежит изречение «Новый курорт хорошо лечит». Оно сразу заставляет вспомнить поговорку «Новая метла хорошо метет». В обоих фразах одинаковы первое и третье слова, а также сама форма предложения. Не приходится сомневаться в том, что изречение возникло в голове остроумного мыслителя как подражание, по всей видимости, известной поговорке. Тем самым изречение Лихтенберга становится отсылкой к поговорке, намеком на нее. Таким способом сообщается нечто, о чем не говорится впрямую, а именно, что за успехом курортов скрывается что-то еще, помимо неоспоримых целебных свойств термальных источников.

Подобным же образом вскрывается технически другая шутка (Scherz) или острота (Witz) Лихтенберга: «Этой девочке едва исполнилось двенадцать мод (Moden)». Сама фраза созвучна с выражением «двенадцать месяцев (Monden)»; быть может, первоначально она представляла собой описку, ведь в поэзии отсылки к календарю – не редкость. Но употребление слова «мода» для характеристики женского возраста, если вдуматься, выглядит удачным приемом.

Связь может также выражаться в тождестве вплоть до небольшого единичного изменения. Эта техника потому сходна со словесной техникой, о которой говорилось выше. Оба вида остроумия вызывают почти одинаковое впечатление, но их проще будет отличить друг от друга по процессам, происходящим при работе остроумия.

Вот пример словесной остроты, или каламбура. Великая, известная объемом не только своего голоса певица Мари Вильт немало обиделась, когда нашла в названии театральной инсценировки по известному роману Ж. Верна намек на свою дородную фигуру: «Вокруг Вильт за 80 дней»[79].

Слова «По самую маковку королева», вариант известного шекспировского выражения «До кончиков ногтей король»[80], намекают на эту цитату и были обращены к одной знатной даме, величественной обликом. Пожалуй, у нас не нашлось бы серьезных возражений, захоти кто-нибудь отнести эту шутку к разряду сгущения с изменением или к замещающему образованию (ср. tête-à bête).

О человеке с высокими устремлениями, своеобразном в достижении целей и своенравном, кто-то из его друзей сказал: «Он набитый идеалист». Разумеется, тут спрятана отсылка к общеупотребительному обороту речи «набитый дурак». Аллюзия использует скрытый смысл фразы к своей выгоде, но и здесь можно говорить о сгущении с изменением.

Почти невозможно отличить намек посредством изменения от сгущения с заменой, когда изменение сводится к подмене букв, как, например, в слове «дихтерит» (нем. Dichter – поэт. – Ред.). Намек на страшную болезнь «дифтерит» рисует бездарное поэтическое творчество как еще одну угрозу общественному здоровью.

Отрицательные приставки сулят нам обилие очень удачных намеков с незначительными изменениями.

«Мой единоневерец Спиноза…», – говорит Гейне. «Мы, немилостью Божьей, поденщики, крепостные, негры, отбывающие повинность…» – так начинается у Лихтенберга манифест униженных, которые имеют, во всяком случае, больше права на такое титулование, чем короли и князья – на свои «заповеданные» титулы.

Также намек может подразумевать пропуск, который можно сравнить со сгущением без замены. Собственно, при каждом намеке нечто пропускается: это цепочки мыслей, ведущие к аллюзии. В разных случаях больше бросается в глаза то сам пропуск, то его замена, отчасти восполняющая этот пропуск. В итоге вереница примеров ведет нас от явных пропусков к намекам как таковым.

Пропуск без замещения дан в следующем примере. В Вене живет остроумный и язвительный журналист[81], которого противники неоднократно колотили за резкость его пасквилей. Когда однажды в обществе обсуждалось новое выступление кого-то из его обычных противников, прозвучали слова: «Если бы X. слышал это, он получил бы опять пощечину». Техника данной шутки состоит в первую очередь в ощущении непонимания: перед нами мнимая бессмыслица – как можно давать пощечину за то, что кто-то о чем-то слышал? Но бессмыслица исчезает, когда вставляют пропуск: мол, он наверняка написал бы едкую статью против лица, о котором идет речь, и тогда… (далее по тексту). Намек, получившийся из-за пропуска части фразы, вкупе с бессмыслицей составляет техническую сторону этой шутки.

«Он хвалил себя так много, что курительные свечи поднялись в цене» (Гейне). Этот пробел легко заполнить. Пропущенные слова заменены следствием, которое служит намеком на пропуск слов: «самодовольство издает зловоние».

Вот очередная шутка о евреях и бане.

«Целый год прошел!» – вздыхает один из них при встрече с другим.

Эти примеры не оставляют никакого сомнения в том, что пропуск относится к намеку.

Заметный пропуск легко выявить и в нижеследующем примере, который, несомненно, относится к разряду оригинальных и «намекающих» шуток. После одного художественного празднества в Вене издали юмористический сборник, где, среди прочего, было помещено такое замечательное изречение: «Жена – как зонтик. Рано или поздно всякий садится в экипаж».

Зонтик мало защищает от дождя. Выражение «рано или поздно» может только означать, что при сильном дожде разумнее сесть в омнибус (общественный экипаж). Но поскольку нас интересует здесь лишь форма сравнения, то пока мы отложим более подробное изучение этой шутки.

Истинный клубок колких намеков содержат «Луккские воды» Гейне. Они превращают эту форму остроумия в искусное орудие полемики (против графа Платена[82]). Прежде чем читатель может догадаться об этом орудии, создается прелюдия к определенной теме, непригодной для прямого изображения. Задолго до того, как читатель оказывается в состоянии осознать происходящее, в тексте возникает череда намеков, созданных из самого разнообразного материала – например, из велеречивых изъяснений Гирша-Гиацинта: «Вы слишком полновесны, я слишком худощав; у вас много воображения, а у меня зато больше деловой сметки; я практик, а вы диарретик (вместо «теоретик»; Diarrhea – понос. – Ред.); короче говоря, вы мой антиподекс (вместо «антипод»; Podex – зад. – Ред.)». Еще вспоминаются «Венера Уриния»[83] (Urin – моча. – Ред.), толстуха Гудель с Грязного Вала (Dreck – букв. кал. – Ред.) в Гамбурге и т. д. Далее события, о которых рассказывает автор, принимают другое направление; кажется, будто они обнажают проказливый настрой автора, но вскоре становится ясно, что налицо символическая связь с полемическими целями, что это: помимо прочего, также и намеки. Наконец нападки на Платена прорываются, и намеки на ставшую уже известной тему о гомосексуальности графа истекают из каждой фразы, которую Гейне направляет против таланта и характера своего противника. Вот примеры:

«Если музы и неблагосклонны к нему, то гений языка все же ему под силу, или, вернее, он умеет его насиловать, ибо по собственной воле этот гений не отдаст ему своей любви, и графу упорно приходится бегать также и за этим отроком, и он умеет схватить только те внешние формы, которые, при всей их красивой закругленности, не отличаются благородством».

«От толпы же он полагает возможным укрыться, если иной раз опустит слово «друг», уподобляясь при этом страусу, который считает себя в достаточной мере спрятавшимся, если зароет голову в песок, так что виден только зад. Наша сиятельная птица поступила бы лучше, если бы уткнула зад в песок, а нам показала бы голову».

* * *

Аллюзия – самый, пожалуй, употребительный и охотнее всего применяемый прием остроумия, который лежит в основе большинства недолговечных творений остроумия, обыкновенно вплетаемых в нашу речь (они теряют свой смысл при отделении от взрастившей их почвы, при самостоятельном существовании). Но именно аллюзии вновь и вновь напоминают нам о тех соотношениях, которые чуть было не ввели нас в заблуждение при оценке техники остроумия. Сама по себе аллюзия не образует шутку; имеется немало правильных по форме намеков, которые вовсе не претендуют на остроумие. Остроумны лишь аллюзии остроумного толка; получается, что признак остроумия, который мы проследили вплоть до техники остроумия, опять ускользает от нас.

Ранее я характеризовал аллюзию как «непрямое отображение», а теперь можно отметить, что различные виды аллюзий возможно, при помощи представления противоположностей и иных технических приемов, о которых речь впереди, объединить в одну большую группу, каковую мы вправе называть «непрямыми отображениями». Ошибки мышления, унификация, непрямое отображение – таковы, следовательно, подвиды, к которым можно отнести ставшие нам известными технические приемы построения остроумной мысли.

* * *

При продолжении изучения нашего материала мы как будто подмечаем новый подвид непрямого отображения – он вполне выделяется и обособляется, но для него трудно подобрать множество примеров. Такое отображение через нечто малое позволяет решить задачу по составлению полной характеристики посредством крохотной подробности. Присоединение этой группы к аллюзиям становится возможным, если вспомнить, что эта малость сопоставляется с отображаемым материалом, что ее можно вывести как следствие из этого материала. Примеры будут следующими.

Галицийский еврей едет в поезде. Он устроился удобно, расстегнул сюртук и положил ноги на скамейку. В вагон входит модно одетый господин. Тотчас еврей подбирается и принимает скромную позу. Нарядный господин листает записную книжку, что-то высчитывает, размышляет – и вдруг обращается к еврею с вопросом: «Скажите, пожалуйста, когда будет Йом-кипур[84]?» «Так вон оно что», – думает еврей и опять кладет ноги на скамейку, прежде чем ответить на вопрос.

Нельзя отрицать, что это отображение через подробность связано со склонностью к экономии, которую мы отметили при исследовании техники словесных острот как общий элемент всех без исключения шуток.

Вот сходный пример.

Врач, приглашенный помочь баронессе при разрешении от бремени, заявляет, что срок еще не наступил и предлагает барону сыграть пока в соседней комнате в карты. Спустя некоторое время до слуха обоих мужчин донесся стон баронессы: «Ah mon dieu, que je souffre!»[85]. Супруг вскакивает, но врач его удерживает: «Еще рано, играем дальше». Спустя некоторое время слышно, как роженица опять стонет: «Боже мой, боже мой, как больно!» Барон спрашивает: «Не хотите ли пойти к роженице, господин профессор?» – «Нет, нет, еще не время». Наконец из соседней комнаты слышится не оставляющий сомнений крик «А-а-а!» Врач бросает карты и говорит: «Пора».

Эта удачная шутка показывает – посредством постепенно нарастающих жалобных возгласов знатной роженицы, – как болевые ощущения позволяют первичной природе пробиться через все наслоения воспитания и как важное решение ставится в зависимость от незначительного будто бы изменения поведения больной.

* * *

Другой вид непрямого отображения, к которому прибегает остроумие, – это сравнение. Мы долго его чурались потому, что обсуждение этого вида наталкивается на новые затруднения, а еще – особенно отчетливо оттеняет те трудности, которые уже имели место в других случаях. Выше было признано, что применительно к ряду подлежащих изучению примеров не удается полностью отрешиться от сомнения, считать ли их вообще шутками. В этой неуверенности мы усмотрели опасность для оснований нашего исследования. Но ни при каком другом материале я не ощущал эту неуверенность так сильно и так часто, как при шутках, что рождаются из сравнений. Ощущение, которое мне (да и многим другим людям при тех же условиях) позволяет сказать: «Это шутка, это вот можно счесть шуткой», прежде чем раскрыта сущность остроты, – это ощущение легче всего покидает меня при остроумных сравнениях. Если я сразу без размышления объявляю сравнение остротой, то сразу замечаю, что удовольствие, которое оно мне доставляет, отличается по качеству от того, каким я обязан шутке. Тот факт, что остроумные сравнения редко вызывают столь оглушительные раскаты смеха, как при удачной шутке, не позволяет избавиться от указанного сомнения прежним способом, ограничивая себя в изложении лучшими примерами этого вида.

Нетрудно привести броские, яркие примеры сравнений, которые отнюдь не производят на нас впечатления острот. Таково сравнение у Гёте – о нежности, сквозящей в дневнике Оттилии, и красной нити в английском флоте. Не могу отказать себе в удовольствии сослаться на другое сравнение, которым не перестаю восхищаться и которое произвело на меня неизгладимое впечатление. Этим сравнением Ф. Лассаль[86] закончил свою знаменитую речь в защиту обездоленных («Наука и работники»): «На человека, посвятившего, как я вам сказал, всю свою жизнь лозунгу “Наука и работники”, приговор, какой он может встретить на своем пути, произведет точно такое же впечатление, как разорвавшаяся реторта на химика, погруженного в научные опыты. Он слегка поморщится, видя это сопротивление материи и, устранив препятствие, опять спокойно примется за свои изыскания и труды»[87].

Богатый выбор метких и остроумных сравнений имеется в сочинениях Лихтенберга (I, 1853). Я позаимствую оттуда материал для нашего исследования.

«Почти невозможно пронести факел истины через толпу, не опалив кому-нибудь бороду».

Высказывание выглядит подлинной шуткой, но при ближайшем рассмотрении можно заметить, что остроумное воздействие происходит не из самого сравнения, а из побочного качества. «Факел истины» – сравнение, собственно, не новое, оно употребляется издавна и редуцировалось до cliche (клише. – Ред.), как это всегда бывает, когда используется удачное выражение, подхваченное обыденной речью. Сегодня мы почти не осознаем смысла сравнения «факел истины», но у Лихтенберга ему вновь придается первоначальное значение – посредством дополнения и дальнейшего уточнения. Такое употребление оборотов речи, утративших свой прямой смысл, уже известно нам как технический прием остроумия. Он встречается при многократном употреблении одного и того же материала. Не исключено, что ощущение остроумия от фразы Лихтенберга есть следствие применения этого технического приема.

Те же соображения относятся и к другому остроумному сравнению того же автора:

«Большим светилом этот человек не был, но он был большим подсвечником… Он был профессором философии».

Называть ученого большим светилом (lumen mundi[88]) – уже давно опостылевшее сравнение, и не имеет значения, было оно первоначально шуткой или нет. Но это сравнение освежают, вновь придают ему силу и возвращают первоначальный смысл, сотворяя измененное, производное высказывание, которое порождает новое сравнение такого же рода. Условие шутки содержится здесь в способе, породившем также второе сравнение, а не в самих сравнениях. Это пример техники остроумия, схожий с примером выше (факел).

Следующее сравнение кажется остроумным на другом основании, подлежащем такой же оценке.

«Я рассматриваю рецензии как своего рода детскую болезнь, которая постигает в более сильной или более слабой форме новорожденные книги. Бывает, что наиболее крепкие от нее умирают, а слабенькие часто выживают. Иные же и вообще не заболевают ею. Часто пытались предотвратить болезнь путем амулетов – предисловий и введений, – или же сделать прививки путем собственных суждений, но это не всегда помогает»[89].

Сравнение рецензий с детской болезнью опирается, с первого взгляда, только на то обстоятельство, что все они поражают свои жертвы, едва те узреют свет Божий. Я не отважусь утверждать, действительно ли сравнение остроумно. Но затем оно продолжается, и оказывается, что дальнейшая участь новых книг может быть отражена в рамках того же сравнения – или примыкающего к нему. Такое продолжение, вне сомнения, остроумно. Но мы уже знаем, благодаря какой технике оно приобретает этот облик: это унификация, создание непредвиденной связи. Характер унификации не изменяется здесь оттого, что она заключается в присоединении к первому сравнению.

В некоторых других сравнениях мы поддаемся искушению сместить явное впечатление остроумия на иной фактор, который, опять-таки, не имеет ничего общего с природой сравнения. Это группа тех сравнений, что содержат поразительные сопоставления, а зачастую – и абсурдно звучащие аналогии, или заменяются такой аналогией в результате сравнения. Большинство примеров Лихтенберга относится к этой группе.

«Жаль, что у образованной публики нельзя увидеть ученую требуху, чтобы понять, что они ели». «Ученая требуха» – приводящее в смущение, поистине абсурдное определение, которое становится понятным только благодаря сравнению. Как обстояло бы дело, если бы впечатление остроумия от сравнения целиком обусловливалось «смущающим» характером этого сопоставления? Тогда оно соответствовало бы одному из хорошо известных нам приемов остроумия – отображению при помощи бессмыслицы.

Лихтенберг применяет такое же сравнение усвоения прочитанного и заученного материала с усвоением психической пищи в другой остроте:

«Он был очень высокого мнения о домашних занятиях и потому стоял за ученую кормежку в хлеву».

Столь же абсурдное – по крайней мере, примечательное – определение, которое, как мы начинаем замечать, и выступает носителем остроумия, содержится в прочих сравнениях того же автора:

«Это стойкая сторона моей моральной конституции, тут я могу кое-что выстоять».

«Каждый человек имеет свою моральную изнанку, которую не показывает без нужды и прикрывает штанами приличия до тех пор, пока это возможно».

Итогом сравнения выступает великолепное выражение «моральная изнанка». Но аналогия продолжается, обращаясь к игре слов, вводится второй, не менее броский оборот («штаны приличия») – быть может, шутливый сам по себе, ведь и вправду этакие штаны не могут быть ничем, кроме шутки. Нас, следовательно, не должно удивлять, что в целом складывается впечатление очень остроумного сравнения. Мы начинаем замечать, что вообще склонны распространять на целое ту оценку, которую дали его части. Кстати, «штаны приличия» побуждают вспомнить столь же загадочные и занятные строки Гейне:

Bis mir endlich,

endlich alle Knopfe rissen

an der Hose der Geduld.

(«От моих штанов терпенья

Отлетели все застежки…»[90])

Не подлежит сомнению, что оба последних сравнения несут в себе признак, который можно найти далеко не во всех хороших, то есть удачных и уместных сравнениях. Они, можно сказать, изрядно принижают явления высшей категории, абстрактные понятия (здесь приличие и терпение), сопоставляя те с предметами вполне конкретными и даже низшего сорта (штаны). Имеет ли это своеобразие что-либо общее с остроумием, нам еще предстоит выяснить. Пока же попытаемся проанализировать другой пример, в котором принижающий характер выступает особенно отчетливо. В фарсе Нестроя[91] «Он хочет повеселиться» приказчик Вайнберль, рисующий в своем воображении картину, как он когда-нибудь в старости, сделавшись солидным купцом, будет вспоминать о днях своей юности, говорит: «Когда, таким образом, в задушевном разговоре будет разрублен лед перед лавкой воспоминаний, когда дверь минувшего вновь откроется, а ящик фантазии наполнят товарами старины…» Это, конечно, сравнение абстрактных понятий с обыкновенными предметами, но соль шутки зависит – исключительно или отчасти – от того обстоятельства, что приказчик пользуется теми сравнениями, которые взяты из обихода его повседневной деятельности. Приведение абстрактного понятия в связь с обыденными явлениями, заполняющими жизнь приказчика, является актом унификации.

Вернемся к сравнениям Лихтенберга.

«Побудительные мотивы, что подталкивают нас к действиям, можно поделить на 32 ветра (румбы компаса. – Ред.) и присвоить им названия сходного образца – скажем, «хлеб – хлеб – слава» или «слава – слава – хлеб»[92]». Как часто бывает в шутках Лихтенберга, здесь впечатление уместности, глубокомысленности и проницательности преобладает настолько, что наше суждение о характере остроумия вводится в заблуждение. Когда в таком выражении нечто слегка остроумное присоединяется к превосходной мысли, то возникает, полагаю, соблазн признать целое за удачную шутку. Но я, скорее, взялся бы утверждать, что здесь подлинное остроумие проистекает из удивления по поводу странного сочетания слов «хлеб» и «слава». Значит, перед нами шутка, пользующаяся отображением при помощи бессмыслицы.

Нелепое сопоставление и абсурдное определение могут возникать сами по себе – как результат сравнения.

«Двуспальная женщина», «односпальная церковная скамья» (Лихтенберг). За обоими определениями скрывается сравнение с кроватью, однако, помимо смятения вследствие непонимания, в обоих случаях действует и другой технический прием – аллюзия: в первом намекается на неисчерпаемую тему половых отношений, во втором – на усыпительное действие проповедей.

Вот как Лихтенберг отзывается о некоторых одах:

«В поэзии они сродни бессмертным произведениям Якоба Беме[93] в прозе – это забава, когда автор приходит со словами, а читатель – с мыслями».

«Философствуя, он обычно бросает на предметы приятный лунный свет: все в целом нравится, но ни один предмет не виден при этом отчетливо».

Или вот отрывки из Гейне:

«Лицо ее походило на Codex palimpsestus[94], где сквозь свежий текст отцов церкви, вписанный монашескою рукою, просвечивают наполовину стертые любовные стихи древнегреческого поэта» («Путешествие по Гарцу»).

Или возьмем длительное сравнение с целью принижения в «Луккских водах»:

«Католический поп занимается своим делом скорее как приказчик в крупной торговой фирме; церковь, этот большой торговый дом, во главе которого стоит папа, дает ему определенное назначение и уплачивает определенную мзду; он работает спустя рукава, как и всякий, кто работает не за свой счет, имеет много сослуживцев и легко остается незамеченным в сутолоке большого торгового заведения, он заинтересован только в кредитоспособности фирмы и существовании ее, так как, в случае банкротства, может лишиться жалованья. Протестантский поп, напротив, сам повсюду является хозяином и ведет дело религии за свой счет. Он не занимается оптовой торговлей, как его католический сотоварищ, а только розничной; и так как он сам представляет свое предприятие, то ему нельзя работать спустя рукава; ему приходится расхваливать перед людьми свой символ веры и хулить товары своих конкурентов; как истый розничный торговец, он в дверях своей лавчонки стоит полный чувства профессиональной зависти ко всем крупным фирмам, в особенности же к большой римской фирме, насчитывающей много тысяч бухгалтеров и упаковщиков и располагающей факториями во всех четырех частях света».

Этот пример, равно как и многие другие, заставляет признать, что сравнение может быть остроумным само по себе, то есть без того, чтобы такое впечатление складывалось за счет усложнения текста одним из известных нам технических приемов остроумия. Но в таком случае совершенно ускользает понимание того, чем именно определяется остроумный характер сравнения, ибо последний обусловлен, конечно, отнюдь не сравнением как формой выражения мысли или действия. Мы можем отнести сравнение лишь к разряду «непрямого отображения», которым пользуется техника остроумия; придется оставить неразрешенной проблему, выступающую при сравнении гораздо отчетливее, чем при ранее обсуждавшихся приемах остроумия. Разумеется, особое обоснование должен получить и тот факт, что ответ на вопрос, является ли данный пример шуткой или нет, для сравнения найти труднее, чем для других форм выражения.

* * *

Впрочем, и этот пробел в нашем понимании не является основанием для того, чтобы сетовать на бесплодность исследования. При той тесной связи, которую надлежит приписывать различным особенностям остроумия, было бы непредусмотрительно ожидать, что мы сможем полностью прояснить одну сторону проблемы, прежде чем бросим взгляд на другие ее стороны. Мы, конечно, должны рассмотреть обозначенное нами затруднение с разных сторон.

Уверены ли мы в том, что от нашего исследования не ускользнул ни один из возможных технических приемов остроумия? Конечно, нет. Но при продолжительной проверке нового материала мы можем убедиться, что все же изучили самые частые и самые важные технические приемы остроумия – по крайней мере, настолько, насколько это необходимо для того, чтобы судить о природе самого психического процесса. Пока окончательное суждение еще не высказано, однако мы приобрели важное указание на то, в каком направлении следует искать дальнейшее решение проблемы. Любопытные процессы сгущения с замещением, которые мы распознали как ядро техники словесного остроумия, указывают на образование сновидений, в механизме которого были открыты те же самые процессы. Сюда же указывают и технические приемы острот по смыслу: смещение, ошибки мышления, бессмыслица, непрямое отображение и отображение при помощи противоположности. Все они без исключения вновь проявляются в работе мысли во время сна. Смещению сновидение обязано своим странным обликом, который не позволяет увидеть в нем продолжение мыслей, терзавших нас во время бодрствования. За применение бессмыслицы в качестве технического приема сновидение платит тем, что лишается положения психического явления, а классические авторы полагают, что условиями образования сновидений служат распад душевной деятельности, упадок критики, морали и логики. Отображение при помощи противоположности столь часто встречается в сновидениях, что с ним обычно считаются даже народные, расхожие и нисколько не достоверные сонники. Непрямое отображение, замена мысли сновидения аллюзией, подробностями, символикой, подобной сравнению, суть именно признаки, отличающие способ выражения сновидения от способов нашего бодрствующего мышления[95]. Такое существенное согласие между приемами работы остроумия и сновидения едва ли может быть случайным. Доказательство этого согласия и проверка его обоснованности – одна из наших будущих задач.

III

Устремления остроумия

Когда в конце предыдущего раздела я сослался на сравнение Гейне, который уподоблял католического священнослужителя приказчику большого торгового дома, а протестантского – мелкому розничному торговцу, то вполне осознавал, что некий внутренний голос побуждает отказаться от этого примера. Я говорил себе, что среди моих читателей наверняка найдутся и такие, кто считает нужным почитать не только религию, но также церковный штат. Эти читатели придут в негодование из-за приведенного сравнения, и аффективное состояние отобьет у них всякий интерес к решению вопроса о том, является ли сравнение остроумным само по себе или вследствие неких дополнительных факторов. В других сравнениях, как, например, в сравнении некой философии с лунным светом, который она бросает на предметы, нет нужды беспокоиться по поводу мнения читателей, которое помешало бы нашему исследованию: тут и самый набожный человек в состоянии судить беспристрастно о нашей проблеме.

Легко угадать характер шутки, вызывающей столь разную реакцию. В одном случае она является самоцелью, в другом же преследует определенную цель и становится, если угодно, тенденциозной. Только целенаправленные шутки подвержены опасности стать достоянием людей, которые не пожелают их выслушивать.

Нетенденциозные остроты Т. Фишер называл «абстрактными»; я предпочитаю говорить о «безобидных» (harmlos) шутках.

Раньше мы разделяли остроты по материалу, на котором прояснялась их техника, на словесные шутки и шутки по смыслу. Теперь надлежит изучить отношение такого разделения к новому. Словесная шутка и шутка по смыслу, с одной стороны, абстрактны, а с другой – тенденциозны; они не оказывают никакого влияния друг на друга, это две самостоятельные классификации острот. Быть может, у кого-то сложилось впечатление, будто безобидные шутки являются преимущественно словесными, тогда как определенно тенденциозные остроты в большинстве случаев используют более сложную технику шуток по смыслу. Однако существуют безобидные шутки, построенные на игре слов и созвучии, наряду с безобидными шутками, в которых используются все приемы шуток по смыслу. Не составит труда показать, что тенденциозная острота по своей технике вполне может быть словесной шуткой. Например, шутки, обыгрывающие имена собственные, нередко содержат в себе обидное, оскорбительное намерение, но принадлежат, разумеется, к словесным остротам. Правда, самыми безобидными из всех шуток являются все-таки словесные остроты. Таково, например, ставшее недавно излюбленным рифмоплетство (Schüttelreime), когда производится многократное употребление одного и того же материала со своеобразными изменениями:

Und well er Geld in Menge hatte,

lag stets er in der Hängematte.

(«У него было много денег, а потому он всегда

лежал в гамаке».)

Думаю, никто не станет отрицать, что удовольствие от такого рода невзыскательных рифм есть именно тот фактор, по которому мы распознаем шутку.

* * *

Хорошие примеры абстрактных или безобидных шуток по смыслу встречаются в обилии среди сравнений Лихтенберга. Некоторые из них уже приводились выше, а здесь я добавлю еще несколько.

«В Геттинген отправил томик in octavo, а получили обратно нечто in quarto[96] душой и телом».

«Чтобы возвести постройку надлежащим образом, прежде всего требуется надежный фундамент. Я не знаю фундамента прочнее, чем тот, в котором над каждым камнем “рго” тотчас же кладут камень “contra”[97]».

«Один рождает мысль, другой устраивает ей крестины, третий приживает с ней детей, четвертый навещает ее на смертном одре, а пятый ее погребает» (сравнение с унификацией).

«Он не только не верил ни в каких духов, но и не боялся их». Шутка заключается здесь исключительно в бессмысленном отображении, когда понятие малой ценности возводится в сравнительную степень, а понятие, считающееся более важным, обретает положительную степень. Если отказаться от этой хитроумной оболочки, то мысль, заключенная в шутке, будет гласить: «Гораздо легче победить боязнь привидений разумом, нежели защищаться от них, воображая их существующими». Но это вовсе не остроумно, это правильное и не до конца оцененное психологическое суждение – именно то, которое Лессинг выразил следующими известными словами:

«Es sind nicht alle frei, die ihrer Ketten spotten».

(«Оковы осмеять – еще не значит от них освободиться»[98])

Хочу воспользоваться удобным случаем и устранить возможное недоразумение. «Безобидная» или «абстрактная» шутка вовсе не обязательно сходна по значению с «празднословной» остротой; она противоположна лишь обсуждаемым далее «тенденциозным» шуткам. Как показывает вышеприведенный пример, безобидная, то есть лишенная намерений острота тоже может быть вполне содержательной и выражать нечто ценное. Но содержание остроты независимо от нее самой и является содержанием той мысли, которая получила здесь остроумное выражение с помощью особой техники. Конечно, как часовщик обычно снабжает особенно хороший механизм ценным футляром, так может обстоять дело и с шуткой: лучшие произведения остроумия используются именно как оболочка для самых содержательных мыслей.

Если обратить пристальное внимание на желание различать содержание мыслей и остроумную оболочку, то мы придем к заключению, которое разъяснит нам многое в нашем суждении об остроумии, в чем мы не были уверены. А именно, оказывается (пусть этот факт поражает), что наше благосклонное отношение к шутке есть плод совокупного воздействия содержания и техники остроумия; мы по одному из факторов совершенно ложно судим о величине другого. Лишь редукция остроты раскрывает нам обман суждения.

Впрочем, то же самое справедливо и для словесной шутки. Когда мы слышим, что жизненное испытание сводится к испытанию того, «чего не хотят испытывать», то нас охватывает смятение: мы думаем, что познали новую истину, и должно пройти некоторое время, прежде чем мы поймем, что за этой оболочкой скрывается банальная мысль – «Страдания учат уму-разуму» («Страдание – лучший учитель», К. Фишер). Уместная техника остроумия, определяющая «испытание» почти целиком через употребление слова «испытывать», вводит в обман настолько, что мы переоцениваем содержание этой фразы. Так же обстоит дело с шуткой Лихтенберга про январь; эта шутка возникает путем унификации и не говорит ничего, кроме того, что мы давно уже знаем, – что новогодние пожелания сбываются ничуть не чаще прочих. Таких примеров можно привести множество.

Обратное встречается при других шутках, в которых нас пленяют меткость и правильность мысли; потому мы восхищаемся этими шутками, хотя блестит в них сама мысль, а вот техника остроумия зачастую слаба. Скажем, в остротах Лихтенберга ядро мысли нередко гораздо ценнее остроумной оболочки, на которую мы неправильно распространяем оценку первого. Например, замечание о «факеле истины» едва ли является остроумным сравнением, но оно настолько меткое, что мы отмечаем предложение целиком как особенно остроумное.

* * *

Остроты Лихтенберга выделяются прежде всего благодаря содержанию их мыслей и той меткости, с которой они бьют в цель. Гёте справедливо сказал об их авторе, что за его остроумными и шутливыми идеями скрыты истинные пороки; точнее говоря, они затрагивают решение проблем. К примеру, отмечается как остроумное следующее высказывание: «Он столь ревностно изучал Гомера, что всегда читал Agamemnon вместо angenommen» («предположительно». – Ред.). Здесь техника опирается на нелепицу в сочетании с созвучием. По сути, Лихтенберг всего-навсего раскрыл тайну опечатки[99].

Такова же и приведенная выше шутка, техника которой показалась нам очень неудовлетворительной, – по поводу двух отверстий для глаз в кошачьих шкурах. Тут выставляется напоказ мнимая глупость. В действительности же за этим якобы глупым замечанием скрыта важная проблема целесообразности в строении организма животного. Вовсе не само собою понятно, что щель между веками открывается там, где предъявляется роговая оболочка; нужна эмбриология, чтобы разъяснить это совпадение.

Следует помнить, что мы получаем от остроумных высказываний совокупное впечатление, в котором не можем отделить участие содержания мыслей от участия работы остроумия. Быть может, в дальнейшем удастся найти еще более наглядную параллель.

* * *

Для нашего теоретического объяснения сущности остроумия безобидные шутки должны быть важнее тенденциозных, а бессодержательные должны быть ценнее глубокомысленных. Безобидная и бессодержательная игра слов выставляет перед нами проблему остроумия в чистейшей ее форме, так как тут мы избегаем опасности быть введенными в заблуждение устремлениями или обмануться будто бы здравым смыслом. На таком именно материале наше познание может ожидать новый успех.

Я выбираю по возможности безобидный пример словесной шутки.

Девушка, которой доложили о приходе гостей в то время, когда она совершала свой туалет, воскликнула: «Ах, как жаль, что человек не может показаться другим как раз тогда, когда он всего привлекательнее! (anziehend[100])» (Kleinpaul, 1890).

Так как возникает сомнение, правомерно ли считать эту шутку безобидной, не тенденциозной, то я заменяю ее другой, наивной и заведомо свободной от такого возражения.

В одном доме, куда я был приглашен в гости, к концу обеда подали пудинг под названием Roulard, приготовление которого требует большого кулинарного искусства. Поэтому один из гостей спросил: «Это блюдо приготовлено дома?», на что хозяин дома ответил: «Да, конечно, home-Roulard (Home-Rule)»[101].

На сей раз мы не станем изучать технику остроумия, но обратим внимание на другой, важнейший фактор. Когда те, кто присутствовал за столом, услышали эту импровизированную шутку, она, насколько помню, доставила нам удовольствие и заставила засмеяться. В этом случае, как и в бесчисленных других, получение удовольствия может объясняться вовсе не намерением говорящего и не содержанием мысли. Тогда не остается ничего другого, кроме как связать между собой получение удовольствия и технику остроумия. Описанные выше технические приемы остроумия – сгущение, смещение, непрямое отображение и т. д. – обладают, следовательно, способностью вызывать удовольствие, пускай мы пока не можем понять природу этой способности. Столь легко мы получили второе положение для объяснения остроумия. Первое положение гласило, что характер остроумия зависит от формы выражения. Подумаем еще о том, что второе положение не научило нас, собственно, ничему новому. Оно лишь выделяет то, что уже содержалось в опыте, полученном ранее. Мы вспоминаем, что при редуцировании шутки, когда одно выражение заменяется другим при тщательном сохранении смысла, этим упраздняется не только сущность остроумия, но и его власть над нами, – мы уже не смеемся, то есть удовольствие от шутки теряется.

Нельзя идти дальше, не поспорив с нашими философскими авторитетами.

Философы, которые причисляют остроумие к комическому и само комическое трактуют как часть эстетики, характеризуют комическое представление одним непременным условием, согласно которому мы ничего не хотим от мира, не нуждаемся в нем для удовлетворения какой-либо из наших важных жизненных потребностей, а просто довольствуемся созерцанием и наслаждаемся самой этой мыслью. «Такое наслаждение, такой ряд представлений является сугубо эстетическим. Он зависит только от себя, только в себе имеет свою цель и не выполняет никаких других жизненных целей» (К. Фишер).

Мы едва ли станем опровергать эти слова Фишера – по сути, мы переводим его мысли в наш способ выражения, – если заявим, что остроумная деятельность не может быть названа нецелесообразной или бесцельной, поскольку она, вне сомнения, ставит себе целью вызывать у слушателя удовольствие. Вряд ли, думаю, возможно предпринять что-либо, не принимая во внимание цель. Если наш душевный аппарат не требуется для обеспечения какого-то необходимого удовлетворения, то мы позволяем ему самому работать для удовольствия, стремимся извлечь удовольствие из его собственной деятельности. На мой взгляд, это общее условие, которому подчинены все эстетические представления. Но я слишком мало понимаю в эстетике, чтобы доказать свое суждение. Что же касается остроумия, то я могу, на основании двух доказанных ранее положений, утверждать, что оно является деятельностью, направленной на получение удовольствия от душевных процессов – интеллектуальных или каких-то иных. Существуют, конечно, прочие виды деятельности, которые имеют своей целью то же самое удовольствие. Быть может, их специфика заключается в том, из какой области душевной деятельности они черпают удовольствие; или все дело в методе, которым они при этом пользуются. В настоящую минуту мы не можем решить наверняка, но придерживаемся того мнения, что техника остроумия и склонность к экономии, отчасти управляющая этой техникой, так или иначе связаны с получением удовольствия.

Прежде чем приступать к разрешению загадки того, каким образом технические приемы работы остроумия могут вызывать удовольствие у слушателя, хочу напомнить о том, что для упрощения и большей ясности мы сознательно отстранились от изучения тенденциозных острот. Пожалуй, следует все-таки попытаться объяснить, каковы устремления и намерения остроумия и каким образом оно обслуживает эти устремления.

Одно наблюдение в первую очередь напоминает нам о том, что мы не должны пренебрегать тенденциозными остротами при изучении происхождения удовольствия, получаемого от остроумия. Удовольствие от безобидной шутки в большинстве случаев умеренное; явное удовлетворение и легкая усмешка – вот что она может вызвать у слушателя. К тому же некоторую часть этого воздействия нужно приписать содержанию мысли, как отмечалось для некоторых примеров. Шутка, лишенная намерения, почти никогда не вызывает тех неожиданных взрывов смеха, которые делают столь неотразимой остроту тенденциозную. Техника в обоих случаях может быть одинаковой, и потому должно возникнуть предположение, что тенденциозная острота именно в силу своей преднамеренности обладает источниками удовольствия, недоступными безобидной шутке.

Устремления остроумия легко обозреть. Там, где шутка не является самоцелью, то есть там, где не безобидна, она служит всего двум намерениям, которые вдобавок могут быть объединены в одну точку зрения: она является либо враждебной (нападки, сатира, оборона), либо скабрезной (обнажение неприглядного). Особо отметим, что техническая разновидность остроумия – будет это словесная шутка или шутка по смыслу – не имеет никакого отношения к указанным намерениям.

Гораздо подробнее следует изложить, каким образом остроумие служит выражению этих намерений. Я хотел бы при этом начать не с враждебной, а с обнажающей остроты, которая гораздо реже удостаивалась изучения (как будто отрицательное отношение к материалу исследования переносилось на сам предмет исследования). Мы не позволим ввести себя в подобное заблуждение, так как быстро выявляется пограничный вид остроумия, который обещает привести к разъяснению многих неясностей.

Известно, что под «сальностью» понимается умышленное подчеркивание в речи сексуальных обстоятельств и отношений. Пока это определение не более основательно, чем другие. Доклад об анатомии половых органов или о физиологии совокупления не имеет, несмотря на данное определение, ни одной точки соприкосновения с сальностью. Следует также помнить, что сальность предназначается определенному лицу, которое вызывает у рассказчика половое возбуждение и которое при выслушивании сальности должно узнать об этом и само испытать сексуальное возбуждение. Вместо этого оно может устыдиться или смутиться, предъявить реакцию на возбуждение и таким окольным путем признать его наличие. То есть сальность первоначально направлена на женщину и должна быть приравнена к попытке совращения. Если мужчина затем забавляется в мужском обществе, рассказывая или выслушивая сальности, то тем самым он одновременно наслаждается исходной ситуацией, которая не может быть воспроизведена. Кто смеется над услышанной сальностью, тот смеется как очевидец сексуальной агрессии.

Сексуальное начало, которое образует содержание сальности, охватывает не только признаки отличия одного пола от другого. Еще оно опирается на то общее между обоими полами, на что распространяется стыд, следовательно, на экскрементальное во всей полноте этого слова. Таково значение сексуальности в детском возрасте, когда в представлении ребенка существует только клоака, внутри которой сексуальное и экскрементальное содержание слабо или вовсе не отделены одно от другого[102]. Повсюду в области психологии неврозов сексуальное замыкается на экскрементальном; оно понимается в прежнем, инфантильном смысле.

Сальность как бы обнажает человека противоположного пола, против которого она направлена. Скабрезные слова вынуждают собеседника воображать соответствующую часть тела или физиологическое отправление и показывают, что и говорящий воображает то же самое. Нет сомнения, что первоначальным мотивом сальности является удовольствие, испытываемое от рассматривания сексуального в обнаженном виде.

Для нашего объяснения будет полезно вернуться к самым основам. Желание воочию увидеть органы, отличающие один пол от другого, является одним из основополагающих элементов нашего либидо. Оно само по себе служит, быть может, заменой чему-то и восходит к предполагаемому первичному удовольствию, испытываемому от соприкосновения с сексуальным. Как часто бывает, рассматривание заменяет собой ощупывание[103]. Либидо рассматривания и ощупывания присутствует у каждого индивидуума в двояком виде – в активном и пассивном, в мужском и женском; та или иная форма преобладает в зависимости от полового характера. У маленьких детей часто наблюдается стремление к самообнажению. Там, где оно не преодолевается в зародыше и не подавляется, это стремление развивается у взрослых мужчин в перверсию, известную как эксгибиционизм. У женщины пассивное эксгибиционистское стремление почти всегда скрадывается сильным реактивным образованием – сексуальной стыдливостью, но все же сохраняет для себя лазейки в фасонах дамских нарядов. Остается только указать, что допустимые для женщины пределы эксгибиционизма растяжимы и меняются в зависимости от внешних условий и обстоятельств.

У мужчины это стремление продолжает существовать в высокой степени как составная часть либидо, оно как бы предвещает вступление в половой акт. Если это стремление дает о себе знать при первом приближении к женщине, то оно должно опираться на два мотива: во‐первых, на желание заявить о себе женщине; во‐вторых, на упование посредством разговора и создания определенного настроения вызвать в самой женщине ответное возбуждение и разбудить в ней влечение к пассивному эксгибиционизму. Ухаживание – еще не сальность, но оно в конце концов переходит в сальность. Там, где готовность женщины выявляется быстро, сальный разговор короток и тотчас уступает место сексуальному действию. Иначе обстоит дело, когда нельзя рассчитывать на быструю готовность женщины, когда вместо этой готовности проявляет себя оборонительная реакция. Тогда сексуально возбуждающий разговор, каким является сальность, становится самоцелью. Но поскольку сексуальная агрессия тормозится в своем развитии до полового акта, то она не спешит вызывать возбуждение и извлекает удовольствие от вида признаков такого возбуждения у женщины. Агрессия также изменяет при этом собственный характер – в том же смысле, в каком изменяет его всякое либидозное побуждение, наталкиваясь на препятствие: она становится откровенно враждебной, жестокой и, чтобы убрать препятствие, призывает на помощь садистские элементы полового влечения.

Неподатливость женщины является, следовательно, первым условием возникновения сальности (конечно, она обозначает всего-навсего отсрочку и не предполагает безнадежности дальнейшего домогательства). Идеальный случай такого сопротивления женщины наблюдается при одновременном присутствии другого мужчины, третьего участника разговора, поскольку здесь немедленная податливость женщины безусловно исключается. Этот третий тотчас приобретает особую значимость для расточения сальностей. Однако нельзя не принимать во внимание присутствие самой женщины. У простолюдинов или в трактире для мелкого люда можно наблюдать, как приближение кельнерши или трактирщицы вызывает поток сальностей. На более высокой общественной ступени заметно противоположное: приближение женщины обрывает сальные разговоры. Мужчины приберегают этот вид беседы, который первоначально предполагает присутствие пристыженной женщины, до той поры, когда они останутся «в холостом обществе». Постепенно место женщины занимает зритель, ныне слушатель, то есть инстанция, для которой и предназначена сальность, а та благодаря такому превращению уже приближается к сущности остроты.

Наше внимание далее может быть обращено на два фактора: на роль третьего, или слушателя, и на содержание самой сальности.

Для тенденциозной остроты нужны в общем случае три лица: кроме говорящего, требуются слушатель, объект для враждебной или сексуальной агрессивности, и третье лицо, с помощью которого достигается цель остроты – извлечение удовольствия. Более глубокое обоснование этих соотношений будет предложено ниже, пока лишь отметим тот факт, что по поводу шутки смеется не тот, кто острит (следовательно, не он получает удовольствие), а бездеятельный слушатель. В таком же отношении находятся все три лица при произнесении сальности. Этот процесс можно описать так: поскольку удовлетворение в близости с женщиной откладывается, либидозное побуждение первого лица перетекает во враждебность против второго и призывает в союзники третье лицо, первоначально мешавшее сближению. Сальными речами первого лица женщина как бы обнажается перед третьим, которого подкупают в качестве слушателя удовлетворением его собственного либидо, полученным без всякого труда.

Замечательно, что такой сальный разговор пребывает в чрезвычайном почете среди простолюдинов, и без него никогда не обходятся, если общество чему-либо радуется. Достойно внимания также и то обстоятельство, что при этом сложном процессе, который содержит столько признаков тенденциозного остроумия, самой сальности не предъявляется ни одно из тех формальных требований, какими характеризуются шутки. Высказывание открытой непристойности доставляет первому лицу удовольствие и заставляет третье лицо смеяться.

Лишь когда мы начинаем рассматривать высокообразованное общество, сюда присоединяется формальное условие остроумия. Сальность становится интересной и терпимой только в том случае, если она остроумна. Техническим приемом, которым она в большинстве случаев пользуется, выступает аллюзия, то есть подмена малым, чем-то отдаленным, а слушатель воссоздает в своем воображении полную и прямую скабрезность. Чем несоразмернее связь между непосредственно указанным в сальности и неизбежно возбужденным воображением слушателя, тем тоньше шутка, тем скорее она может быть принята светским обществом. Кроме грубого или тонкого намека, в распоряжении остроумной сальности имеются, как можно легко показать на примерах, все другие приемы словесной шутки и шутки по смыслу.

Теперь становится наконец понятным, что именно дает острота, выражающая то или иное намерение. Она делает возможным удовлетворение желания, похотливого и враждебного, несмотря на стоящее на пути препятствие, которое обходит – и черпает, таким образом, удовольствие из источника, ставшего недоступным ввиду препятствия. Последнее есть, собственно, не что иное, как очевидная неспособность женщины воспринимать незамаскированную сексуальность (в силу лучшего образования и общественного положения). Если в исходной ситуации женщина присутствовала, то теперь она продолжает как бы считаться зримой – или своим влиянием продолжает пугающе воздействовать на мужчин и в свое отсутствие. Можно наблюдать, как мужчины высшего общества тотчас становятся предрасположенными к обществу нижестоящих девушек и к замене остроумной сальности на обыденную.

Силу, которая затрудняет или делает невозможным для женщины (а в незначительной степени и для мужчины) получение удовольствия от незамаскированной скабрезности, мы называем «вытеснением». В ней мы узнаем тот же психический процесс, который в случае серьезных заболеваний удерживает вдали от сознания целые комплексы побуждений вместе с их производными и является главным обусловливающим фактором при так называемых психоневрозах. Мы признаем за культурой и хорошим воспитанием немалое влияние на образование вытеснения. По нашему мнению, при этих условиях происходит изменение психической организации (которое может вызываться также унаследованной предрасположенностью). В результате нечто, ранее воспринимавшееся как приятное, начинает казаться неприятным и отвергается всеми психическими силами. Вытесняющая работа культуры приводит к потере первичных, отвергаемых нашей внутренней цензурой возможностей наслаждения. При этом для человеческой психики каждое такое отречение крайне болезненно. Получается, что тенденциозная острота возвращает возможность вернуть потерянное. Когда мы потешаемся по поводу тонкой скабрезной остроты, то смеемся ровно над тем же самым, что заставляет крестьянина смеяться при грубой сальности. Удовольствие проистекает в обоих случаях из одного и того же источника. Но смеяться по поводу грубой сальности нам возбраняется – мы стыдимся, мним эту сальность отвратительной и можем смеяться лишь тогда, когда нам на помощь приходит остроумие.

Итак, подтверждается все то, что мы предположили изначально: тенденциозная острота располагает иными источниками удовольствия, нежели безобидная, при которой все удовольствие так или иначе связано с техникой. Мы можем снова подчеркнуть, что при тенденциозной остроте наше восприятие не в состоянии осознать, какую часть удовольствия мы получаем от техники остроты, а какую – от ее направленности. То есть, строго говоря, мы не знаем, над чем смеемся. В скабрезных остротах мы подвержены яркому обману суждения о «доброкачественности» остроты, поскольку зависим от соблюдения формальных условий. Техника таких острот нередко скудная, зато смехотворящее их влияние огромно.

* * *

Теперь исследуем, играет ли шутка ту же самую роль при враждебных намерениях.

С самого начала мы наталкиваемся здесь на те же условия. Враждебные побуждения против ближних подвержены, с детства индивидуума и с детских времен человеческой культуры, тем же ограничениям, тому же поступательному вытеснению, что и наши сексуальные стремления. Мы еще не дошли до того, чтобы возлюбить врагов или подставить им левую щеку после удара по правой. Все моральные предписания в области ограничения деятельной ненависти и поныне несут явные признаки того, что первоначально они предназначались для небольшой общины соплеменников. Поскольку все мы ощущаем себя принадлежащими к одному народу, то позволяем себе не принимать во внимание большинство этих ограничений применительно к чужим народам. Но внутри собственного круга мы все же кое-чего добились в сдерживании враждебных побуждений, как емко выразил это Лихтенберг: «Где теперь извиняются, там прежде давали пощечину». Насильственная враждебность, запрещенная законом, сменилась бранью. Лучшее признание обуздания человеческих побуждений все больше лишает нас способности сердиться на ближнего, вставшего у нас на пути, благодаря постоянному следованию принципу «Tout comprendre c’est tout pardonner[104]». В детстве мы одарены сильной склонностью к враждебности, однако позже высшая личная культура учит нас, что браниться нехорошо, и даже там, где схватка допускается обществом, число приемов, которые нельзя в ней применять, чрезвычайно велико. С тех пор как нам пришлось отказаться от выражения враждебности при помощи действия (чему препятствует и беспристрастное третье лицо, в интересах которого сохраняется личная безопасность), мы создали, как и при сексуальной агрессивности, новую технику оскорблений, которая имеет целью завербовать это третье лицо против нашего врага. Принижая врага, выставляя его мелким, презренным, комическим, мы творим окольный путь для наслаждения победой над ним. Наслаждение подтверждает своим смехом третье лицо, не приложившее никаких усилий к этой победе.

Итак, мы подготовлены к тому, чтобы признать роль остроумия при враждебной агрессивности. Шутка позволяет нам использовать все то смешное, что есть в нашем враге и что мы не смеем или сознательно не хотим отметить вслух. Так шутка обходит ограничения и открывает источники удовольствия, считавшиеся недоступными. Далее она подкупает слушателя тем, что доставляет ему удовольствие, не производя строжайшего испытания нашей пристрастности. Мы и сами поступаем порой так же, подкупленные безобидной шуткой, переоценивая содержание остроумного предложения. Есть меткое расхожее выражение по этому поводу: «Насмешники привлекают на свою сторону» (die Lacher auf seine Seite ziehen).

Вспомним хотя бы разбросанные по предыдущему разделу шутки господина Н. Все они без исключения оскорбительны, и складывается ощущение, будто господин Н. хотел громко воскликнуть: «Да министр земледелия и сам бык! Оставьте меня в покое с вашим Y., который лопается от тщеславия! Ничего скучнее, чем статьи этого историка о Наполеоне в Австрии, я никогда не читал!» Увы, высокое общественное положение делает для него невозможным выражение суждений в такой форме. Поэтому он прибегает к помощи остроумия, которое обеспечивает успех у слушателя (а успех этот никогда бы не появился, будь мысли господина Н. высказаны в неостроумной форме, пусть их содержание соответствовало бы истине). Одна из указанных шуток особенно поучительна – это шутка о «рыжем пошляке» (Fadian), самая, быть может, агрессивная из всех. Что в ней заставляет нас смеяться и всецело отвлекает наше внимание от вопроса, справедливо ли подобное суждение о бедном авторе? Конечно, остроумная форма – следовательно, сама шутка. Но над чем именно мы смеемся? Без сомнения, над самим лицом, которое представлено в облике «рыжего пошляка», а в особенности над его рыжими волосами. Образованный человек отвык насмехаться над недостатками внешности, для него рыжие волосы давно не являются объектом для насмешки. Но над рыжими продолжают насмехаться гимназисты и простолюдины, да и на выборах общественных и парламентских представителей им достается. Эта шутка господина Н. искусно подала нам, взрослым и чутким людям, повод хохотать, подобно гимназистам, над рыжими волосами историка X. Вряд ли такова была цель господина Н., но отмечу здесь, что едва ли кто-нибудь, создающий шутку, может точно знать ее намерение.

Если в этих случаях препятствие для агрессивности, обойденное с помощью шутки, было внутренним – в виде эстетического противодействия брани, – то в других случаях оно может иметь сугубо внешнее происхождение. Таков случай, когда светлейший князь, которому бросилось в глаза сходство его собственной особы с простым работником из имения, спрашивает того, служила ли его мать когда-либо во дворце, а работник находчиво отвечает: «Мать не служила, зато отец служил». Разумеется, работник хотел бы осадить наглеца, посмевшего опозорить своим намеком его мать, но этот наглец – светлейший князь, которого он не смеет ни осадить, ни оскорбить, если хочет сохранить себе жизнь. Значит ли это, что нужно молча задушить в себе обиду? К счастью, шутка предлагает безопасный путь отмщения, применяет намек с помощью технического приема унификации и обращает аллюзию на грубого властителя. Впечатление от шутки настолько точно определяется здесь намерением, что мы при наличии остроумного ответа склонны забывать, что и сам вопрос остроумен из-за содержащегося в нем намека.

Внешние обстоятельства столь часто становятся препятствием для брани или оскорбительного ответа, что тенденциозная острота особенно охотно употребляется при проявлениях агрессии или при критике лиц, вышестоящих или притязающих на ту или иную власть. Острота представляет собой протест против такой власти, освобождение от ее гнета. В этом же факте заключается вся прелесть карикатуры, по поводу которой мы смеемся даже тогда, когда она малоудачна, потому что ставим ей в заслугу нападки на власть.

Если учитывать то обстоятельство, что тенденциозная острота вполне пригодна для нападок на всякую важную, достойную и могущественную инстанцию, которая защищена от непосредственного унижения внутренними препятствиями или внешними факторами, то мы должны будем прийти к особому пониманию некоторых групп шуток, изрекаемых малообразованными, обездоленными людьми. Я имею в виду истории с брачными посредниками, с которыми мы частично познакомились при изучении разнообразных технических приемов в шутках по смыслу. В некоторых из них, например, «Она еще и глухая» и «Разве можно доверять этим людям хоть что-нибудь!», посредник высмеивается как неосторожный и склонный к оплошностям человек, который вызывает смех, когда из него как бы автоматически вырывается правда. Но согласуется ли наше знание о природе тенденциозной остроты с тем удовольствием, которые мы получаем от этих историй и убожества лиц, в них выведенных? Достойны ли эти персонажи насмешки? Не обстоит ли дело, скорее, таким образом, что остроумие лишь выдвигает вперед брачного посредника, чтобы поразить некую более значительную цель? Ведь не исключено, что оно говорит одно, а метит в другое, и такая трактовка, безусловно, допустима.

Вышеизложенное толкование историй о посредниках может быть продолжено. Правда, нам не нужно вдаваться в подробности, так что я могу довольствоваться тем, что буду видеть в этих историях шванки (житейские шутки) и откажу им в звании подлинного остроумия. Существует, следовательно, и такой субъективный признак острот. Мы теперь его отметили и должны будем впоследствии изучить. Согласно этому признаку, только то является шуткой, что признается мною таковой. Шутка для меня может быть для других всего-навсего комической историей. Но если остроумие и допускает это сомнение, то причина здесь в том, что налицо показная сторона, в нашем случае комическая, которой вполне насыщается взгляд одного человека, а вот другой человек может попытаться рассмотреть, что находится позади этого фасада. Будет обоснованным и подозрение, что этот фасад предназначен для того, чтобы ослепить испытующий взгляд, что такие истории, следовательно, что-то скрывают.

Во всяком случае, если наши истории с посредниками суть шутки, то они из разряда лучших, так как за своим фасадом они скрывают не только то, что полагается сказать, но и нечто, по сути, запретное. Продолжение толкования, которое обнажает скрытый смысл и разоблачает тот факт, что эти истории с комическим фасадом являются тенденциозными остротами, будет следующим: каждый, у кого по неосторожности вырывается из уст правда, фактически радуется тому, что освободился от необходимости притворяться. Это верное и глубокое психологическое положение. Без такого внутреннего согласия никто не позволит одержать верх над собой автоматизму, обнажающему истину[105]. Но в итоге потешная личность шадхена превращается в достойную сожаления и симпатичную. Как должен блаженствовать человек, который может наконец сбросить ярмо притворства и воспользоваться удобным случаем, чтобы выкрикнуть правду! Едва он замечает, что дело проиграно, что невеста не нравится молодому человеку, то охотно выдает еще один, скрытый ее недостаток, которого не заметили ранее. Или пользуется поводом и приводит решительный довод, чтобы так выразить свое презрение людям, на которых работает: «Да разве кто доверит им хоть что-нибудь!» Здесь ирония затрагивает и родителей, лишь вскользь упомянутых в этой истории и считающих позволительным подобное надувательство, чтобы непременно выдать замуж свою дочь, и убожество девушек, которые позволяют себе выходить замуж при подобных обстоятельствах, и непрочность браков, которые строятся на таких предпосылках. Посредник – именно тот человек, который способен придать «голос» такой критике. Он в большинстве случаев знает об этих злоупотреблениях, но не должен говорить о них вслух, потому что посредник – бедный человек, который добывает средства к жизни, закрывая глаза на такие злоупотребления. Но в подобном же конфликте находится и дух народа, создавшего эту и подобные ей истории. Люди знают, что святость браков в изрядной мере страдает от порядка их заключения.

Вспомним также о замечании, которое мы сделали при изучении техники остроумия: бессмыслица в шутке часто подменяет собой насмешку и критику в мыслях, скрывающихся за нею. (Здесь, между прочим, работа остроумия сходна с работой сновидения.) Мы видим, что наше замечание подтверждается вновь и вновь, что насмешка и критика направляются не на посредника, который в предыдущих примерах будто бы выступает козлом отпущения; это будет доказано рядом других шуток, где посредник предстает, в противоположность прежним остротам, мыслящей личностью, способной на самые высокие поступки. Это истории с логическим фасадом вместо комического, то есть софистические шутки со смыслом. В одной из них посредник прекрасно знает, как вести обсуждение недостатка невесты – ее хромоты. Это случай fait accompli[106]; другая женщина, со здоровыми конечностями, подвержена постоянной опасности сломать себе ногу, после чего придут хвори, боль, расходы на лечение, которых можно избежать, женившись на хромоножке. Или в другой истории посредник находит возражения на целый ряд недостатков невесты, выявленных женихом. На каждое возражение в отдельности он приводит веские основания, чтобы при указании на тот недостаток, который не может быть ничем скрашен, заявить: «А что же вы хотели? Чтобы у нее не было ни единого недостатка?». Кажется, что от прежних возражений не осталось никакого неблагоприятного впечатления. Нетрудно в обоих примерах указать на слабое место в веренице доводов. Мы уже сделали это при изучении техники, но теперь нас интересует нечто другое. Если речи посредника придается столь строгая логическая видимость, которая при тщательной проверке оказывается мнимой, то истина скрывается в том, что шутка указывает на правоту посредника. Мысль не решается всерьез признать за ним правоту, замещает сомнения видимостью, которую создает острота, но под видом шутки часто прячется серьезность. Мы не ошибемся, если сочтем, что за всеми этими историями с логическим фасадом стоит трезвая оценка общего положения дел, пусть рассказчик прибегает к преднамеренно несерьезному обоснованию. Только применение софистики для скрытого изображения истины придает истории свойство остроумия, которое зависит, следовательно, главным образом от намерения. Следует указать, что в каждой истории сам жених оказывается в смешном положении: он тщательно выискивает отдельные преимущества, пренебрегая их ненадежностью, и при этом забывает, что собирается взять в жены обыкновенную женщину с неизбежными недостатками. Единственным же качеством, которое делает брак приемлемым, является взаимное расположение и готовность к исполненному любви сожительству, о чем и речи нет в этих торгах.

Присущее всем перечисленным примерам высмеивание жениха, когда брачный посредник играет пассивную роль рассудительного человека, выражается в других историях гораздо отчетливее. Чем нагляднее эти истории, тем меньше техники остроумия в них содержится. Они являют собой этакие пограничные случаи остроумия, с техникой которого разделяют всего одну общую черту – возведение фасада. Но вследствие наличия намерения и сокрытия оного за фасадом создается полное впечатление шуток. Скудость технических приемов, кроме того, объясняет, почему многие шутки такого рода нельзя без особого ущерба для их содержания лишить комического элемента диалекта, который как бы замещает технику остроумия.

Такова следующая история, в которой, несмотря на признаки тенденциозного остроумия, нет и следа техники.

Посредник спрашивает: «Чего вы хотите от вашей невесты?» Ответ: «Она должна быть красивой, богатой и образованной». «Хорошо, – говорит посредник. – Из набора этих качеств я подберу вам три партии». Здесь мужчину упрекают прямо, больше не прячутся за формой шутки.

В приведенных до сих пор примерах замаскированная агрессивность направлялась также против тех лиц (в шутках о посредниках – против сторон), которые участвуют в церемонии заключения брака: против невесты, жениха и их родителей. Но объектами нападок остроумия в той же мере могут становиться и социальные институции, отдельные лица (олицетворяющие эти институции), устои морали, религии, мировоззрения, – все, что пользуется уважением до такой степени, что возражение против них требует покрова остроумия и нуждается в шутке с фасадом. Темы, которые подразумеваются в подобных тенденциозных остротах, довольно немногочисленны, однако их формы и обличья крайне разнообразны. Полагаю, мы поступим правильно, если обозначим этот вид тенденциозного остроумия как-то по-особому. Подходящее же название мы подберем, когда истолкуем некоторые примеры этого рода.

Вспоминаются две истории – об обедневшем гурмане, которого застигли при поедании семги с майонезом, и о пьянице-учителе. Мы изучили их как софистические остроты со смещением, а теперь продолжим толкование. Мы уже узнали с тех пор, что видимость логичности относится к фасаду истории, а мысли, скрытые за фасадом, хотели бы заявить о правоте своих героев, но в силу возникающего противоречия не решаются признать за человеком правоту – разве что в одном пункте, для которого нетрудно доказать ошибочность излагаемого мнения. Фактически шутка становится настоящим компромиссом между правотой и неправотой. Это, конечно, не решение вопроса, но налицо соответствие конфликту внутри самого человека. Обе истории по сути своей эпикурейские. Они говорят: «Да, этот человек прав. Нет ничего важнее наслаждения, и совершенно безразлично, каким образом люди доставляют себе удовольствие». Звучит ужасно безнравственно и вызывает осуждение. Но в основе этого принципа лежит не что иное, как «Сагре diem»[107] поэтов, которые ссылаются на мимолетность жизни и на бесплодность добродетельного отречения от мирских благ. Если столь отталкивающей кажется мысль, что герой шутки о семге с майонезом может быть прав, то это объясняется тем, что посыл шутки изображается через наслаждения низшего рода, которые мнятся нам совершенно излишними. В действительности у каждого человека случались минуты, а то и длительные периоды в жизни, когда мы признавали за этой жизненной философией право на существование и упрекали привычную мораль – дескать, она способна только требовать, не суля никакого вознаграждения. Теперь мы больше не верим в сказки о потустороннем мире, где якобы вознаграждается всякий отказ от земных радостей. (Впрочем, в нашем мире очень мало набожных людей, если за отличительную черту веры принять отречение от мирских благ.) Сейчас призыв «Сагре diem» стал злободневным лозунгом. Я охотно отсрочил бы удовольствие, но разве мне ведомо, буду ли я в живых завтра? Di doman’ non с’e certezza[108].

Я охотно откажусь от всех запрещенных обществом способов обретения удовольствия, но уверен ли я, что общество вознаградит меня за это отречение от мирских благ, открыв – хотя бы с некоторой отсрочкой – один из дозволенных путей к наслаждению? Можно заявить во всеуслышание то же, о чем шепчут эти шутки: что желания и страсти человека имеют право на признание наряду с взыскательной и беспощадной моралью. В наши дни было сказано, убедительно и проникновенно, что эта мораль есть лишь корыстолюбивое предписание горстки богачей и сильных мира сего, которые могут когда угодно и без отсрочки удовлетворять свои желания. Пока медицина не научилась обеспечивать нашу жизнь, пока общественные установления не направлены на то, чтобы эта жизнь складывалась более радостно, до тех пор не может быть задушен в нас голос, восстающий против требований морали. Каждый честный человек делает в конце концов эту уступку – по крайней мере, для самого себя. Разрешение конфликта возможно лишь окольным путем, с помощью нового рассуждения. Нужно связать свою жизнь с другой таким образом, уметь так сильно отождествлять себя с другим человеком, чтобы получилось преодолеть недолговечность собственной жизни. Нельзя незаконно удовлетворять свои нужды, их следует оставлять неисполненными, ибо лишь немалое число неудовлетворенных желаний ведет к развитию силы, необходимой для изменения общественного строя. Однако не все личные потребности могут быть подвергнуты такому перемещению и перенесены на других людей, а потому полного и окончательного разрешения конфликта ожидать не приходится.

Мы знаем теперь, как назвать последние истолкованные нами остроты: это циничные шутки, за ними скрывается цинизм.

Среди институций, на которые они нападают, ни одна не оберегается более строго и более настойчиво моральными предписаниями, чем институт брака. Тем не менее брак является чрезвычайно заманчивой мишенью для большинства циничных шуток. Никакое посягательство не задевает личность сильнее, нежели посягательство на сексуальную свободу, и нигде культура не пыталась оказать на индивидуума такое давление, как в половой области. Для наших целей достаточно привести единственный пример – уже упомянутую «Запись в альбом принца Карнавала»:

«Жена – как зонтик. Рано или поздно всякий садится в экипаж».

Сложную технику этого примера мы уже обсудили: тут и смятение из-за непонятности, и невозможное, по-видимому, сравнение, которое, как мы теперь сознаем, само по себе неостроумно, и аллюзия (личное спокойствие приравнивается к общественному экипажу) и – самый сильный технический прием, – пропуск, по вине которого шутка становится еще непонятнее. Вообще сравнение следовало бы провести вот в каком виде. Женятся для того, чтобы оградить себя от искушений чувственности, но затем выясняется, что брак не дает удовлетворения наиболее сильной мужской потребности. Все равно что брать с собой зонтик, желая защититься от дождя, и таки промокнуть, когда дождь делается сильнее. В обоих случаях нужно искать дополнительную защиту; при дожде это общественный экипаж, а в семейной жизни – доступные за деньги другие женщины. Так шутка почти целиком заменяется циничным высказыванием. О том, что брак не в состоянии удовлетворить мужскую сексуальность, не решаются говорить громко и открыто, если к тому не вынуждает любовь к истине и страстное желание реформ в духе Христиана фон Эренфельса[109]. Сила шутки заключается в том, что она, пусть опосредованно, все-таки это сообщает.

Для тенденциозной остроты выпадает особенно благоприятный случай, когда критика направляется на собственную личность – выражаясь осторожнее, на сообщество, к которому принадлежит человек, создающий шутку, то есть на собирательную личность, например на свой народ. Это условие самокритики может объяснить, почему именно на почве еврейской народной жизни проросло изрядное число удачных шуток, из которых мы привели выше достаточное число примеров. Истории, созданные евреями, высмеивают своеобразные черты еврейского характера. Остроты же по поводу евреев, созданные неевреями, в большинстве случаев представляют собой плоские шутки, в которых соль сводится к тому, что чужак воспринимает еврея как комическую фигуру. Сами еврейские шутки о евреях тоже допускают такой прием. Но евреи знают свои истинные недостатки, а также учитывают их связь с положительными чертами национального характера. Участие человека в порицании собственных слабостей создает трудно поддающиеся описанию субъективные условия работы остроумия. Впрочем, не могу сказать, часто ли случается, чтобы другой народ в такой мере смеялся над своими слабостями.

В качестве примера могу сослаться на упомянутую историю о том, как еврей в вагоне железной дороги тотчас перестает соблюдать все правила приличного поведения, после того как узнает в человеке, вошедшем в купе, своего единоверца. Мы изучили эту шутку как доказательство наглядного пояснения при помощи малой подробности. Она призвана отобразить демократичный образ мышления евреев, которые не видят большой разницы между господами и рабами. К сожалению, это отношение ослабляет дисциплину и взаимные контакты между людьми.

Другой, особенно интересный ряд шуток изображает взаимоотношения между бедным и богатым евреем. Героями этих шуток выступают проситель (шноррер) и благотворитель – некий хозяин дома или барон.

Проситель, которого принимали в гости каждое воскресенье в одном и том же доме, появляется однажды в сопровождении неизвестного молодого человека, который тоже намеревается сесть за стол. «Кто это? – спрашивает хозяин дома и получает ответ: «С прошлой недели это мой зять. Я обещал его содержать в течение первого года».

Намерение этих историй всегда одно и то же; оно выступает отчетливее всего в следующей истории.

Проситель обращается к барону за деньгами для поездки на курорт Остенде, потому что врач, выслушав его жалобы, предписал ему морские ванны. Барон находит, что Остенде – очень дорогое местопребывание; мол, более дешевый курорт принесет ту же пользу. Проситель отклоняет это предложение со следующими словами: «Господин барон, для меня нет ничего дороже моего здоровья».

Эту великолепную шутку, созданную путем смещения, можно счесть образцом такой разновидности остроумия. Барон явно хочет сэкономить свои деньги. Проситель же отвечает так, будто деньги барона – это его собственные средства, ценность которых для него, конечно, меньше, чем ценность здоровья. Дерзость требования вызывает у нас смех. Но все эти шутки, за некоторыми исключениями, обладают фасадом, который мешает правильному их пониманию. Истина в том, что проситель, который мысленно обращается с деньгами богача как со своими собственными, на самом деле почти имеет право – по священным заповедям иудеев – на такое суждение. Негодование, породившее эту шутку, направлено, разумеется, против закона, тяжко обременяющего даже набожного человека.

Другая забавная история.

Проситель встречает на лестнице в доме богатого человека своего товарища по ремеслу, который не советует ему навещать хозяина. «Не ходи сегодня наверх. Барон не в духе и никому не дает больше одного гульдена». «Я все-таки пойду, – говорит первый проситель. – Почему я должен дарить ему этот один гульден? Разве он мне что-нибудь дарит?»

Эта шутка использует технику бессмыслицы, заставляет просителя утверждать, что барон ничего ему не дарит в тот миг, когда он собирается просить о милости. Но бессмыслица здесь мнимая. Почти исключено, что богач ничем не одарит просителя, ведь закон обязует богатых людей раздавать милостыню. Строго говоря, богач должен быть благодарен, что проситель доставляет ему повод оказать благодеяние. Обыденное мещанское понимание милостыни противоречит религиозному пониманию. Оно открыто возмущается религиозным смыслом в другой истории с бароном, который, будучи глубоко тронут рассказом просителя о его страданиях, бранит лакея: «Выкиньте его вон: он разбил мне сердце». Это открытое выражение намерения вновь создает пограничный случай. Последние истории переходят для более наглядного пояснения почти исключительно к отдельным ситуациям и тем отличаются от совсем неостроумной жалобы – мол, на самом деле нет никакого преимущества в том, чтобы быть богачом среди евреев, так как чужое страдание не позволяет наслаждаться собственным счастьем.

Иные истории свидетельствуют о глубоко пессимистическом цинизме. В техническом отношении они являют собой пограничные случаи остроумия, как, например, нижеследующая история.

Тугослышащий обращается за советом к врачу, который ставит правильный диагноз: пациент, должно быть, пьет слишком много спиртного и поэтому глохнет. Врач советует больному впредь не пить, пациент обещает принять его совет во внимание. Спустя некоторое время врач встречает его на улице и громко спрашивает, как идут дела. «Благодарю вас, – слышит он в ответ, – не нужно так кричать, господин доктор. Я отказался от пьянства и опять слышу хорошо». Через некоторое время они встречаются снова. Врач спрашивает обычным голосом о состоянии здоровья больного, но замечает, что его слова пропадают втуне. – «Мне кажется, что вы опять пьете! – кричит доктор в ухо больному. – А потому опять не слышите!» «Вы правы, – отвечает тот. – Я опять взялся пить, но хочу объяснить, почему это случилось. Покуда не пил, я все слышал; но то, что я слышал, все было хуже спиртного». В техническом отношении эта шутка есть не что иное, как наглядное пояснение. Тут требуются диалект или искусство рассказчика, чтобы вызывать смех. Но за историей прячется печальный вопрос: может, этот человек прав, раз сделал такой выбор?

Аллюзии за всеми этими пессимистическими историями отражают безнадежное положение евреев. В силу этого я должен причислить их к тенденциозным остротам.

Другие, тоже циничные по своей сути остроты, а не только еврейские истории, нападают на религиозные догмы и даже на веру в Бога. История о «взгляде ребе», техника которой состояла в ошибочности сопоставления фантазии и действительности (трактовка этой техники как смещения тоже правильна), принадлежит к числу циничных, или критических острот; она направлена против чудотворцев и, конечно, против веры в чудеса. Гейне на смертном одре сотворил прямо-таки святотатственную шутку. Когда дружески настроенный священник воззвал к Божьей милости и указал, что он может надеяться на прощение у Бога всех своих грехов, Гейне ответил: «Bien sur qu’il me pardonnera: c’est son metier»[110]. Это унизительное сравнение, технически ценное как аллюзия, ведь ремеслом занимаются разве что врачи или ремесленники, но никак не Божество. Соль этой шутки заключается в ее намерении. Она как бы говорит: конечно, Бог мне простит, для того Он и существует, я выдумал Его ради этой цели (так заводят личного врача или адвоката). В Гейне, бессильно лежавшем на смертном одре, живо было осознание того, что он создал себе бога и наделил того могуществом, чтобы при случае воспользоваться его услугами. Плод творения человека дал о себе знать незадолго до гибели творца.

* * *

К обсуждавшимся выше трем видам тенденциозного остроумия – обнажающему или скабрезному, агрессивному (враждебному) и циничному (критическому, святотатственному) – я хотел бы присоединить четвертый, самый редкий вид, характер которого стоит наглядно показать на хорошем примере.

Два еврея встречаются на галицийской станции в вагоне железной дороги. «Куда едешь?» – спрашивает один. «В Краков», – отвечает другой. – «Какой же ты лгун! – возмущается первый. – Когда говоришь, что едешь в Краков, то ведь хочешь, чтобы я подумал, что ты едешь в Лемберг. А теперь я знаю, что ты действительно едешь в Краков. Почему ты лжешь?»

Эта замечательная история производит впечатление чрезвычайной извилистости мышления и оказывает свое действие, очевидно, при помощи техники бессмыслицы. Второго еврея упрекают в лживости, так как он сообщил, что едет в Краков, но это действительно так! Сильный технический прием (бессмыслица) сопряжен здесь с другим техническим приемом – с отображением при помощи противоположности. Согласно беспрекословному утверждению первого собеседника, второй лжет, когда говорит правду, и сообщает правду при посредстве лжи. Но более серьезное содержание этой шутки представляет собой вопрос об условиях правдивости: шутка намекает на проблему, используя недостоверность одного из самых употребительных понятий. Будет ли правдой, если человек описывает мир таким, каков тот есть, и не заботится о том, как слушатели воспримут сказанное? Или это лишь иезуитская правда? Не состоит ли истинная правдивость, скорее, в том, чтобы принять во внимание особенности слушателя и помочь тому составить верное восприятие об услышанном? Я считаю шутки такого рода достаточно своеобразными для того, чтобы отвести им особое место. Они нападают не на конкретных людей и не на институции, а на надежность нашего познания – на одно из наших спекулятивных достояний. Термин «скептические шутки» будет поэтому вполне подходящим.

В ходе наших рассуждений об устремлениях и намерениях остроумия мы, быть может, получили некоторые разъяснения и, конечно, нашли множество побуждений к дальнейшим исследованиям. Но итоги этой главы, заодно с итогами предыдущей, ставят перед нами трудноразрешимую задачу. Если верно, что удовольствие, доставляемое остроумием, обусловлено, с одной стороны, техникой, а с другой – намерениями, то с какой же общей точки зрения можно объединить эти два столь различных источника удовольствия от остроумия?

Б. Синтетическая часть

IV

Механизм удовольствия и психогенез остроумия

Теперь мы вполне можем считать достоверно известными условия, при которых возникает своеобразное удовольствие, доставляемое нам остроумием. Мы осознаем, что ощущения могут обманывать, что мы легко путаем удовольствие, доставленное содержанием мыслей, с удовольствием от остроумия как такового. А это последнее проистекает, в сущности, из двух источников – из техники и намерений. Далее нам предстоит выяснить способ, каким проистекает удовольствие, то есть отыскать и описать механизм воздействия удовольствия.

Полагаю, что найти искомое объяснение при изучении тенденциозных острот гораздо легче, нежели при рассмотрении безобидных шуток, а потому начнем мы именно с первых.

Удовольствие от тенденциозных острот есть следствие того, что удовлетворяется исходное намерение, которое в противном случае не получило бы удовлетворения. Совершенно очевиден и не требует дальнейших доказательств тот факт, что такое удовлетворение является источником удовольствия. Но способ, каким остроумие добивается этого удовлетворения, связан с особыми условиями, из которых возможно извлечь дальнейшее разъяснение. Здесь следует различать два случая. Более простой случай – тот, когда на пути к удовлетворению намерения стоит внешнее препятствие, и его обходят при посредстве остроты. Вспомним, например, ответ светлейшему князю на вопрос, служила когда-либо мать человека, которого спрашивают, во дворце правителя или нет. Вспомним также слова того, кому два богатых мошенника показали свои портреты: «And where is the Saviour?»[111] В одной ситуации намерение побуждало ответить на оскорбление оскорблением, в другой – к тому, чтобы уязвить вместо того, чтобы дать требуемый отзыв. Противодействие оказывают сугубо внешние факторы, то есть властное положение тех лиц, к кому обращены оскорбления. Но заметно, что эти и сходные с ними остроты тенденциозной природы, пусть они нас удовлетворяют, не в состоянии вызвать искренний смех.

Иначе обстоит дело, когда на пути к прямому осуществлению намерения стоят не внешние, а внутренние препятствия – когда внутреннее побуждение противоречит намерению. Это условие находит выражение, если следовать нашим примерам, в уничижительных шутках господина Н., в характере которого сильная склонность к брани подавлялась высокоразвитой эстетической культурой. Посредством остроумия внутреннее сопротивление в этом частном случае преодолевается, любые задержки упраздняются. Поэтому, как и при внешних препятствиях, становится возможным удовлетворение намерения, а подавление и возникновение «психической запруды»[112] отвергаются. Механизм развития удовольствия в обоих случаях один и тот же.

Пожалуй, будет полезно глубже и подробнее вникнуть в различие психологической ситуации для внешних и внутренних препятствий, так как имеются обоснованные подозрения по поводу того, что в результате упразднения внутреннего препятствия можно получить гораздо более яркое удовольствие. Но я предлагаю удовлетвориться малым и заняться прояснением следующего существенного обстоятельства. Внешние и внутренние преграды различаются только тем, что для вторых упраздняется уже существующая задержка, а для первых – некая новая задержка. Потому не следует чрезмерно полагаться на спекулятивное допущение, будто для создания и для поддержания психической задержки требуются «психические затраты»[113]. Мы знаем, что в обоих случаях применения тенденциозной остроты целью выступает получение удовольствия, и потому можно думать, что последнее соответствует экономии прибереженных психических затрат.

Итак, мы снова сталкиваемся с принципом экономии, который обсуждался при рассмотрении техники словесных шуток. Правда, ранее мы выявляли экономию в употреблении как можно меньшего числа слов (или близко похожих слов), а теперь говорим об экономии в гораздо более широком значении, применительно к психическим затратам, и должны считать, что возможно приблизиться к постижению сущности остроумия через более точное определение понятия «психических затрат».

Некоторая неясность, которую мы не смогли рассеять при обсуждении механизма удовольствия от тенденциозных острот, кажется приемлемым наказанием за попытку выяснить более сложное раньше более простого, за обсуждение тенденциозных острот прежде безобидных шуток. Мы замечаем, что экономия затрат энергии на торможение или подавление оказывается тайным источником воздействия удовольствия от тенденциозных острот – и с этим знанием приступаем к изучению механизма удовольствия от безобидных шуток.

Из соответствующих примеров безобидных шуток, для которых нет нужды опасаться вмешательства целенаправленности или содержания, мы должны сделать вывод, что технические приемы остроумия сами по себе есть источник удовольствия; но нужно проверить, возможно ли свести это удовольствие к экономии психических затрат. В одной группе этих шуток (игра слов) техника состоит в том, что наша психическая установка направляется на созвучия вместо смысла, что звуковой образ слова подменяет собой значение, выражаемое отношением к какому-либо предмету[114]. Можно предположить, что тем самым мы значительно облегчаем психическую деятельность, что при осознанном употреблении слов приходится сосредотачивать внимание, чтобы удержаться от этого удобного приема. При патологических состояниях мышления, когда, судя по всему, возможность сосредоточения психических затрат ограничена, и вправду выдвигаются на передний план представления о созвучии такого рода (в сравнении со значением), а больные в своих речах следуют, как гласит формула, «внешним» (вместо «внутренних») ассоциациям в словесных представлениях. Маленький ребенок, которому привычно трактовать слова как предметы, тоже выказывает склонность искать за тождественным или сходным текстом общий смысл; эта склонность становится источником многих ошибок, вызывающих смех у взрослых. Если в шутках доставляет несомненное удовольствие переход от одного круга представлений к другому (вспомним Home-Roulard – переход от кухни в область политики) через употребление одного и того же или сходного слова, то это удовольствие следует, конечно, свести к экономии психических затрат. Удовольствие от остроумия, вытекающее из такого «короткого замыкания», оказывается тем больше, чем более чуждыми видятся оба круга представлений, связываемых тем или иным словом; чем дальше они друг от друга, тем сильнее удается сэкономить мыслительные затраты благодаря техническому приему остроумия. Укажем еще, что шутки опираются здесь на прием установления связи, которую серьезное мышление отбрасывает и которой оно тщательно избегает[115].

Вторая группа технических приемов остроумия – унификация, созвучие, многократное употребление, изменение известных оборотов речи, отсылки к цитатам – позволяет выделить в качестве общего признака тот факт, что в каждом обнаруживается заново нечто уже известное, причем там, где ожидалось что-то новое. Эти находки доставляют удовольствие, и нетрудно, опять-таки, опознать в оном удовольствие от экономии, которое надлежит сопоставить с экономией психических затрат.

Общепризнанно, по-видимому, что новое открытие уже известного, его «опознание», приносит удовольствие. Гроос[116] (1899) говорит: «Опознание повсюду, где оно не слишком механизировано (как, например, при одевании…), связано с чувством удовольст-вия. Один только признак известного легко сопровождается тихим удовольствием, которое сродни чувствам Фауста, который после жуткой встречи с потусторонним вновь вступает в свой кабинет[117]… Если самый акт опознания возбуждает удовольствие, то можно ожидать, что человек постарается развивать эту способность ради нее самой, следовательно – экспериментировать с нею забавы ради. Действительно, Аристотель усматривает в радости от опознания основу художественного наслаждения, и следует признать, что этот принцип нельзя игнорировать, пускай он и не имеет столь важного значения, вопреки мнению Аристотеля».

Гроос обсуждает далее игры, характерная черта которых состоит в повышении удовольствия от опознания, поскольку на пути к успеху воздвигаются препятствия, то есть создается «психическая запруда», которая устраняется актом познания. Но эта попытка объяснения не принимает во внимание тот факт, что познание само по себе исполнено удовольствия; Гроос, ссылаясь на такие игры, фактически сводит радость от познания к радости от власти, то бишь от преодоления трудности. Мне этот последний фактор видится вторичным, я не нахожу оснований уходить от более простого толкования, согласно которому познание само по себе, то есть из-за уменьшения психических затрат, исполнено удовольствия; указанные же игры лишь используют механизм «запруды» для повышения удовольствия.

Общеизвестно еще, что рифма, аллитерация, припевы и другие формы повторения созвучных слов в поэзии обращаются к тому же самому источнику удовольствия – к открытию уже известного заново. «Чувство власти» не играет сколько-нибудь значительной роли в этих технических приемах, которые столь похожи на «многократное употребление» при шутках.

Учитывая тесную связь опознания и воспоминания, мы можем без опаски заявить, что существует и удовольствие от воспоминания, что сам акт воспоминания сопровождается ощущением удовольствия, имеющим сходное происхождение. Гроос, по-видимому, не отвергает это мнение, однако считает удовольствие от воспоминания производным, опять-таки, от чувства власти, в котором ищет – на мой взгляд неправильно – основу наслаждения при всех почти играх.

На «новом открытии известного» основано и применение другого технического приема остроумия, о котором до сих пор умалчивалось. Имеется в виду так называемая «злободневность», которая для очень многих шуток служит источником удовольствия и объясняет некоторые особенности их происхождения и существования. Встречаются шутки, совершенно свободные от этого условия, и в исследовании остроумия мы вынуждены пользоваться – едва ли не постоянно – такими примерами. Но нельзя забывать о том, что мы, быть может, еще сильнее смеялись бы по поводу ряда других острот, чем по поводу подобных «долговечных» шуток, ибо сиюминутные шутки какое-то время спустя уже требуют развернутого комментария – и даже с помощью этого комментария едва ли заставляют улыбнуться. Эти шутки намекают на людей и на события, насущные когда-то, вызывавшие всеобщий интерес и питавшие любопытство; но со временем интерес угас, соответствующее происшествие исчерпалось, и эти шутки лишились части своего воздействия в смысле удовольствия – нередко значительной части. Скажем, шутка гостеприимного хозяина по поводу пудинга Home-Roulard кажется теперь далеко не столь удачной, как в ту пору, когда гомруль (Home-Rule) непрестанно обсуждался в политических статьях. Если я попытаюсь оценить достоинство этой шутки указанием на то, что всего одно слово перевело нас – с изрядной экономией окольного мысленного пути – из круга представлений о кулинарии в отдаленный от него круг политических воззрений, то мне придется особо отметить, что такой переход обусловлен былым оживленным интересом к теме. Другая шутка – «Эта девушка напоминает мне Дрейфуса; армия не верит в ее невинность» – в настоящее время тоже как будто поблекла, хотя ее технические приемы не изменились. Смятение от сравнения и двоякое толкование слова «невинность» не могут искупить того факта, что в шутке содержится намек на событие, к которому относились прежде с живейшим возбуждением, а ныне это происшествие, интерес к которому иссяк. Следующая шутка тоже может служить примером злободневности: «Кронпринцесса Луиза обратилась с запросом в готский (в городе Гота. – Ред.) крематорий, сколько стоит сожжение покойника (Verbrennung). Ей ответили: «Обыкновенно 5000 марок, но с вас только 3000 марок, так как вы уже перегорели (durchgebrannt)». Эта шутка сегодня побуждает заходиться в смехе, но очень скоро она утратит свою злободневность, а еще позднее совсем обесценится, несмотря на удачную игру слов, и придется объяснять, кто такая принцесса Луиза и в каком смысле она «перегорела»[118].

Немалое число находящихся в обращении шуток имеет определенную длительность существования, этакий срок жизни, слагающийся из периода расцвета и периода упадка и оканчивающийся полным забвением. Потребность людей извлекать удовольствие из мыслительных процессов создает все новые шутки – с опорой на новые злободневные интересы. Жизненная сила злободневных шуток отнюдь не принадлежит им самим, она заимствуется посредством аллюзий у других интересов, степень насущности которых определяет судьбу таких шуток. Злободневность в качестве фактора удовольствия, при всей его мимолетности, дополняет собственные источники остроумия. Ее нельзя соотносить просто с новым применением уже известного. Скорее, следует говорить об особом переосмыслении известного – оно приобретает свойство свежего, недавнего, нетронутого забвением. Кстати, при образовании сновидения тоже приходится встречаться с особым предпочтением, отдаваемым свежему материалу. Разумно предположить, что ассоциация со свежим материалом вознаграждается своеобразным удовольствием, благодаря чему облегчается создание новой шутки.

Унификация – по сути, всего-навсего повторение в области связей между определенными мыслями вместо повторения материала – получила у философа Г. Т. Фехнера особое признание в качестве источника удовольствия, доставляемого остроумием. Фехнер говорит (1897, гл. XVII): «На мой взгляд, в поле нашего зрения главную роль играет принцип объединенной связи разнообразного материала. Но он нуждается в подкрепляющих побочных условиях, чтобы увеличить, благодаря своеобразному характеру, размер того удовольствия, которое способны доставить относящиеся сюда случаи»[119].

Во всех этих случаях воспроизведения одной и той же связи или одного и того же словесного материала, нового открытия уже известного или свежего, вовсе не возбраняется испытывать удовольствие от экономии психических затрат, если такая практика оказывается плодотворной для объяснения отдельных подробностей и для новых обобщений. Но мы знаем, что еще только предстоит выяснить и способ, с помощью которого осуществляется экономия, и смысл выражения «психические затраты».

Третью группу психических приемов остроумия составляют преимущественно шутки по смыслу: это ошибки мышления, смещение, бессмыслица, отображение при помощи противоположного и др. Кажется, что приемы этой группы обособлены и не имеют ничего общего с техническими приемами открытия известного заново или замены предметных ассоциаций ассоциациями словесными. Тем не менее здесь очень легко показать применимость теории экономии (или уменьшения) психических затрат.

Не подлежит сомнению тот факт, что намного проще и удобнее уклоняться от избранного нами мысленного пути, чем его придерживаться; проще нагромоздить друг на друга противоположные понятия, чем их противопоставлять; особенно удобно принимать отбрасываемые логикой умозаключения и отвергать при сочетании слов или мыслей условие наличия в них смысла. Именно так и поступают те технические приемы остроумия, о которых идет речь. Но эта постановка вопроса вызывает удивление, поскольку такая работа остроумия все равно обеспечивает удовольствие: ведь при всех подобных недочетах мыслительной деятельности мы вне остроумия испытываем лишь неприятное чувство отторжения.

«Удовольствие от бессмыслицы», как мы могли бы коротко сказать, в повседневной жизни скрыто – вплоть до полного исчезновения. Чтобы доказать его наличие, нужно подробно рассмотреть два случая, в которых оно являет себя в настоящее время и будет являть впредь: поведение ребенка при обучении и поведение взрослого в измененном состоянии рассудка.

Пока ребенок овладевает запасом слов родного языка, ему доставляет очевидное удовольствие «экспериментировать ради забавы» (Гроос) с этим материалом. Он соединяет слова, не связывая сочетания звуков со смыслом, просто радуется удовольствию от ритмики или рифмы. Этого удовольствия его постепенно лишают, а в итоге остается дозволенной только осмысленная связь слов. В более позднем возрасте он все равно невольно стремится отринуть заученные ограничения в употреблении слов, искажает те различными мелкими дополнениями или меняет их форму некоторыми приемами (редупликация, Zitter-sprache[120] и т. д.), даже создает собственный язык для использования среди товарищей по играм. Сходные явления отмечаются также у некоторых душевнобольных.

При любом мотиве, который побуждает ребенка затевать подобные игры, он, полагаю, в своем дальнейшем развитии предается им уже с осознанием того, что они бессмысленны, и находит удовольствие в притягательности того, что запрещено разумом. Он пользуется игрой для того, чтобы избежать гнета критического разума. Но гораздо сильнее те ограничения, которые при воспитании касаются правильного мышления и обособления истины ото лжи в действительности; по этой причине бунт против принуждения к логическому мышлению и к реальности коренится глубоко и длится долго. Даже фантомы воображения следует причислять к этой «бунтарской» деятельности. Сила критики в позднем детстве и в период обучения, простирающийся за пределы полового созревания, в большинстве случаев настолько возрастает, что удовольствие от «свободной бессмыслицы» лишь в редких случаях рискует проявиться зримо. Человек не решается высказывать бессмыслицу, а характерная для мальчиков склонность к бессмысленному, нецелесообразному поведению есть прямая производная этого удовольствия от бессмыслицы. В патологических случаях легко заметить, что указанная склонность усиливается до степени, когда она опять начинает управлять речами гимназистов, как бывало в детстве. Осмотр некоторых гимназистов, страдавших неврозом, позволил мне убедиться в том, что бессознательное удовольствие от продуцируемой бессмыслицы не менее повинно в их ошибочных действиях, чем истинное незнание.

Да и в университете студент не отказывается протестовать время от времени против принуждения к логическому мышлению и к реальности. Гнет этого принуждения, как он чувствует, становится все более тяжким и неограниченным. Отсюда обилие студенческих «кутежей». Человек является «неутомимым искателем удовольствия» (уже не помню, у какого автора нашел это удачное выражение) и ему очень тяжело отказаться от вкушенного однажды удовольствия. Веселой бессмыслицей пьяной болтовни (Bier-schwefel) студент пытается сберечь для себя удовольствие от свободы мышления, которое становится для него все более недоступным из-за влияния университетских наставлений. Даже позднее, когда он, уже взрослым, встречается с другими взрослыми на научных конгрессах и опять чувствует себя учеником, то «дружеские посиделки» (Kneipzeitung, букв. банкетная газета – Ред.) после окончания заседания, карикатурно превращая новые открытия в бессмыслицы, должны вознаградить его за свежие пополнения в задержках мышления.

«Пьяная болтовня» и «дружеские посиделки» доказывают самим своим существованием, что критика, вытесняющая удовольствие от бессмыслицы, стала достаточно сильной и не может быть упразднена, даже временно, без вспомогательного действия (без опьянения). Изменение настроения – ценнейшее достоинство спиртного, а посему этот «яд» нельзя огульно признавать никому не нужным. Веселое настроение, возникшее эндогенно или вызванное опьянением, ослабляет задержки и скрытую за ними критику, из-за чего становятся вновь доступными источники удовольствия, над которыми тяготел запрет. Чрезвычайно поучительно видеть, как с подъемом настроения снижаются мерки остроумия. Расположение духа подменяет собой остроумие (а остроумие должно стремиться к подмене расположения духа, в котором проявляются прежде запрещенные возможности наслаждения и скрытое за ними удовольствие от бессмыслицы). «Mit wenig Witz und viel Behagen» («С плохим умом, с большим весельем»[121]). Под влиянием спиртного взрослый человек опять превращается в ребенка, которому доставляет удовольствие свободное распоряжение течением мыслей без необходимости соблюдать логическую связь.

Надеюсь, мы также доказали, что технические приемы «бессмысленных» шуток соответствуют источнику удовольствия. Остается только повторить, что это удовольствие проистекает от экономии психических затрат, от уменьшения гнета критики.

* * *

Окидывая взором три выделенные нами группы технических приемов остроумия, мы замечаем, что первая и третья из этих групп (замена предметных ассоциаций ассоциациями словесными и употребление бессмыслицы) могут быть объединены для воссоздания былых свобод и для избавления от гнета интеллектуального воспитания. Это психическое облегчение, которые можно до некоторой степени противопоставить экономии, составляющей технику второй группы. К избавлению от уже существующих и к экономии предстоящих психических затрат сводятся, таким образом, вся техника остроумия и вместе с тем все удовольствие, обусловленное этими техническими приемами. Впрочем, обе разновидности техники и получение удовольствия совпадают – по крайней мере, в главных чертах – с разделением остроумия на словесные шутки и шутки по смыслу.

Предшествующие рассуждения привели нас внезапно к истории развития (или психогенезу) остроумия, который теперь следует изучить пристальнее. Мы исследовали предварительные ступени остроумия, развитие которых вплоть до тенденциозных острот может раскрыть, полагаю, новые взаимоотношения между различными характерными признаками остроумия. Каждой шутке предшествует нечто, что можно обозначить как игру или забаву.

Игра – мы будем придерживаться этого наименования – свойственна ребенку в ту пору, когда он учится употреблять слова и присоединять мысли одна к другой. Эта игра подчиняется, видимо, одному из влечений, которые вынуждают ребенка к развитию своих способностей (Гроос). При этом ребенок наталкивается на воздействие удовольствия, проистекающее из повторения сходного, из открытия заново уже известного, из созвучий и т. д.; данное удовольствие следует трактовать как неожиданную экономию психических затрат[122]. Не должно удивлять, что удовольствие поощряет ребенка к игре и побуждает его продолжать играть, не обращая внимания на значение слов и на связь предложений. Игра словами и мыслями, которая мотивируется определенным удовольствием от экономии, тем самым оказывается первой, предварительной ступенью остроумия.

Прекращает игру усиление того фактора, который заслуживает названия критического отношения (или разумности). Отныне игру забрасывают как нечто бессмысленное или прямо противоречащее здравому смыслу, она становится невозможной из-за критического отношения к ней. При этом исключается всякое (помимо случайного) извлечение удовольствия из источников открытия заново уже известного и т. д., разве что взрослый человек не приходит в радостное настроение, которое упраздняет критическую задержку – как у ребенка в игре. Хотя в этом случае становится возможной прежняя игра, доставляющая удовольствия, взрослый человек не готов ждать, когда это произойдет, и не хочет отказываться от удовольствия, которое может испытать. Иными словами, он ищет способы обретения независимости от радостного настроения, а дальнейшее развитие в сторону остроумия подчинено двум устремлениям – избегать критики и подыскать замену расположению духа.

Так зарождается вторая предварительная ступень остроумия – забава. Она желает продлить удовольствие от игры и тщится заставить замолчать вместе с тем голос критики, который не позволяет возникнуть чувству удовольствия. К цели ведет один-единственный путь – бессмысленное сопоставление слов или противоречащее здравому смыслу нанизывание мыслей должно все-таки иметь какой-то смысл. Все искусство работы остроумия направлено на то, чтобы найти такие слова и формулировки мыслей, при которых это условие выполняется. Все технические приемы остроумия находят себе применение в забаве, а обыденная речь не отделяет резко забаву от остроумия. Отличительный признак забавы состоит в том, что в ней смысл ускользнувшей от критики фразы не должен быть ценным, новым или просто удачным; допускается его выражать в таком вот виде, пусть подобные слова и фразы неупотребительны, излишни или бесполезны. В забаве на передний план выдвигается удовлетворение от произнесения того, что запрещено критикой.

Простая забава – это, например, определение Шлейермахером ревности (Eifersucht) как страсти (Leidenschaft), которая «ревностно» ищет (mit Eifer sucht) то, что причиняет страдания (Leiden schaft). Сюда же относится следующее восклицание профессора Кэстнера, преподававшего физику в Геттингене в XVIII столетии и слывшего остряком. На вопрос о возрасте, заданный студенту по фамилии Кригк, он, получив ответ, что студенту 30 лет, воскликнул: «Ах, в таком случае я имею честь лицезреть тридцатилетнюю войну» (Kleinpaul, 1890)[123]. Великий Рокитанский[124] забавно ответил на вопрос о том, какие профессии избрали его четыре сына (два врача и два певца): «Zwei heilen und zwei heulen» («Двое лечат, а двое воют»). Этот ответ был верен и потому не вызывал критики, но он не прибавил ничего нового к тому, что содержалось в самих словах. Несомненно, что этому ответу придали такую форму только ради удовольствия, обусловленного унификацией и созвучием обоих слов.

Хочется надеяться, что теперь мы ясно видим наконец нашу цель. При обсуждении технических приемов остроумия нам мешало то обстоятельство, что они присущи не одному только остроумию, однако природа остроумия как будто зависит от них, ибо устранение этих приемов путем редукции влечет за собой утрату остроумности и удовольствия от нее. Теперь-то мы понимаем, что описанные нами технические приемы остроумия – по ряду причин мы должны продолжать называть их так – суть, скорее, источник, из которого остроумие извлекает удовольствие. Нет ничего странного в том, что другие приемы, ведущие к той же цели, пользуются сходными источниками. Свойственная одному остроумию техника заключается в способности обеспечивать защиту доставляющих удовольствие приемов от возражений критики, которая может испортить удовольствие. Об этой способности мы мало что можем сказать в общих чертах. Работа остроумия проявляется, как уже упоминалось, в выборе такого словесного материала и таких ситуаций мышления, которые позволяют былой игре словами и мыслями выдержать натиск критики. Для этой цели нужно использовать все особенности запаса слов и все сочетания мыслей – ради искусного составления текста. Быть может, впоследствии еще придется охарактеризовать работу остроумия неким одним определенным качеством, но пока такой выгодный для остроумия выбор и сама его возможность остаются необъясненными. Если намерение и работа остроумия заключаются в защите от критики словесных и мыслительных связей, доставляющих удовольствие, то это уже существенная особенность забав. Работа остроумия исходно заключается в том, чтобы упразднять внутренние задержки и делать легкодоступными те источники удовольствия, которые стали почему-то недоступными. Мы увидим, что остроумие на протяжении своего развития отвечает этой характеристике.

Мы в состоянии дать правильную оценку и фактору «смысла в бессмыслице», которому классические авторы придают столь важное значение при описании остроумия и при объяснении доставляемого им удовольствия. Два твердо установленных условия остроумия – его стремление добиваться исполненной удовольствия игры и стремление оградить эту игру от критики разума – объясняют исчерпывающим образом, почему отдельная шутка, с одной точки зрения будто бы бессмысленная, с другой точки зрения считается глубокомысленной или, по крайней мере, приемлемой. Как именно шутки выполняют эти условия – уже забота остроумия; там, где этого не происходит, шутка отвергается как нелепица. Но нам вовсе не обязательно считать удовольствие от остроумия производным от антагонизма чувств, которые проистекают из смысла и одновременно из бессмысленности шуток, будь то непосредственно или путем «смятения вследствие непонимания и внезапного уяснения». Также нет необходимости вдаваться в выяснение того, каким образом удовольствие может возникать из замены оценки бессмыслицы на признание осмысленности. Психогенез остроумия научил нас тому, что удовольствие от шуток обусловлено игрой в слова или освобождением бессмыслицы, а смысл шутки призван лишь защитить это удовольствие от упразднения критикой.

Этот подход уже получил объяснение при изучении забав. Теперь мы можем проследить дальнейшее развитие смешного до наивысшей точки – до тенденциозных острот. Забавы выдвигают на передний план получение нами удовольствия, но удовлетворяются тем, что способ их выражения не кажется бессмысленным или лишенным всякого содержания. Когда этот способ сам по себе содержателен и ценен, забава превращается в остроту. Мысль, которая заслужила бы наше внимание, будучи выраженной в самой простой форме, облекается в такую форму, которая сама по себе может вызвать у нас удовольствие[125]. Конечно, это сочетание не должно быть непреднамеренным; нужно постараться найти цель, лежащую в основе создания шуток. Одно наблюдение, сделанное выше в качестве предварительного, наводит нас на след. Мы отмечали, что удачная шутка производит совокупное впечатление удовольствия без того, чтобы мы немедленно различили, какая его часть проистекает из остроумной формы, а какая – из меткого содержания мысли. Мы всегда обманываемся по поводу этого различения, то переоцениваем качество шутки, удивляясь содержащейся в ней мысли, то, наоборот, переоцениваем важность мысли из-за удовольствия, доставляемого остроумной оболочкой. Мы не знаем, что именно доставляет нам удовольствие, по поводу чего мы смеемся. Ненадежность нашего мышления, которую надлежит признать фактом, способна раскрыть мотив к образованию шуток как таковых. Мысль ищет остроумную оболочку, ибо благодаря последней обращает на себя наше внимание, может показаться нам более значительной и более ценной – но прежде всего потому, что эта оболочка подкупает и запутывает нашу критику. Мы склонны приписывать самой мысли ровно то, что привлекает в остроумной форме. Кроме того, мы не сильно стремимся искать неправильное в том, что доставило нам удовольствие, чтобы не испортить наслаждение от удовольствия. Если шутка вызвала у нас смех, тем самым создается неблагоприятная для критики предрасположенность, поскольку мы тогда приходим, с некоторой точки зрения, в настроение, в котором способны удовлетворяться игрой (а остроумие старалось всеми силами это состояние заменить). Мы уже установили, что такую шутку нужно признать безобидной, или нетенденциозной, но нельзя отрицать того, что лишь забава свободна от намерений и служит единственной цели – доставлять удовольствие. Шутка же никогда не бывает непреднамеренной, даже если содержащаяся в ней мысль сама по себе случайна и выражает разве что теоретический интерес мышления. Она преследует другую цель, выпячивает мысль ради того, чтобы та не осталась незамеченной, и ограждает ее от критики. Она проявляет, опять-таки, свою первоначальную природу, противопоставляя себя задерживающей и ограничивающей силе, в данном случае – критическому суждению.

Это первое применение остроумия, выходящее за пределы доставления удовольствия, указывает нам дальнейший путь. Шутка отныне признается могущественным психическим фактором, способным склонять чашу весов в ту или иную сторону. Важные устремления и влечения душевной жизни применяют ее для своих целей. Первоначально лишенная намерения шутка, исходно – лишь игра, устанавливает вторичную связь с намерениями, от которых на продолжительное время не может ускользнуть никакое явление душевной жизни. Мы знаем уже, чего может добиться шутка, призванная обнажить враждебное, циничное или скептическое намерение. Скабрезная острота с намеком на сальность превращает третьего участника беседы, первоначально лишнего в сексуальной ситуации, в союзника, которого женщина должна стыдиться, а его самого шутка подкупает доставленным удовольствием. При проявлении враждебности шутка, пользуясь тем же средством, превращает первоначально беспристрастного слушателя в сообщника и создает против врага чуть ли не целую армию недругов там, где прежде был всего один противник. В первом случае она преодолевает задержки стыда и благопристойности, вознаграждая доставляемым ею удовольствием. Во втором случае она побеждает критическое суждение, которое в ином случае взяло бы верх. В третьем и четвертом случае, при проявлениях цинизма и скепсиса, она стремится поколебать уважение к институциям и истинам, в которые верил слушатель, усиливая, с одной стороны, приведенные доводы и применяя, с другой стороны, новые приемы нападения. Там, где доводы уповают на привлечение слушателя, шутка норовит упразднить критику, и нет сомнений в том, что она избирает психологически более действенный путь.

* * *

При обзоре воздействия тенденциозных острот становится заметным – поскольку это легче всего увидеть – влияние шуток на того, кто их выслушивает. Правда, для понимания сущности остроумия более важным видится значение шуток в душевной жизни того, кто их создает, или – так точнее, так единственно правильно говорить – того, кому они приходят на ум. Выше уже предлагалось изучить психические процессы остроумия, принимая во внимание распределение между двумя лицами, а теперь появился повод возобновить это намерение. Предварительно мы высказываем предположение, что психический процесс у слушателя, возбужденный шуткой, в большинстве случаев копирует психический процесс у автора шутки. Внешнему препятствию, которое должно быть преодолено у слушателя, соответствует внутренняя задержка у самого шутника. По крайней мере, у последнего существует ожидание внешнего препятствия, выступающее в качестве тормозящего представления. В отдельных случаях внутреннее препятствие, преодолеваемое тенденциозной остротой, очевидно. О шутках господина Н. можно сказать, что они не только создают для слушателей возможность проявить агрессию своей оскорбительной формой, но и делают возможным саму такую форму. Среди различных видов внутренней задержки (или подавления) один заслуживает нашего особого интереса как наиболее распространенный – его обычно именуют «вытеснением». О работе вытеснения известно, что оно исключает из сознания некие отдельные побуждения, наряду с производными этих побуждений. Мы увидим далее, что тенденциозная острота способна извлекать удовольствие даже из этих подверженных вытеснению источников.

Если, как указывалось выше, можно свести преодоление внешних препятствий к внутренним задержкам и вытеснениям, то следует сказать, что тенденциозная острота яснее прочих ступеней развития остроумия указывает на сущность работы остроумия, которая заключается в освобождении удовольствия путем устранения задержек. Она усиливает намерения, которые выражает, оказывает им поддержку за счет подавленных побуждений или выявляет давно подавленные намерения. Правильно будет заявить, что именно таково воздействие тенденциозной остроты. Однако следует учитывать, что мы по-прежнему не понимаем, каким образом осуществляется это воздействие. Сила последнего состоит в обретении удовольствия, извлекаемого из источников игры словами и освобождения бессмыслицы. Обсуждая впечатления, полученные от нетенденциозных острот, нельзя утверждать, что размеры полученного от них удовольствия столь велики, чтобы приписывать им силу, достаточную для упразднения укоренившихся задержек и вытеснений. На самом деле мы наблюдаем не просто воздействие силы, а комплексную ситуацию освобождения. Вместо того чтобы излагать окольный путь, по которому я пришел к пониманию этого факта, попытаюсь передать свои соображения в кратком синтезе.

Г. Т. Фехнер (1897, гл. V) выдвинул «принцип эстетической помощи или поощрения», который он излагает в следующем виде: «Из совпадения противоречивых условий, при которых может быть доставлено удовольствие и которые сами по себе имеют небольшое значение, вытекает большее, зачастую гораздо большее удовольствие, чем то, которое могут вызвать отдельные условия. Это удовольствие больше, чем то, которое можно объяснить суммой единичных влияний. Совпадение такого рода позволяет достигнуть положительного результата и перешагнуть через порог удовольствия в тех случаях, где отдельные факторы слишком слабы для этого, так как только они по сравнению с другими условиями могут показать ощутимую выгоду чувства приятного».

Исследование остроумия, полагаю, не предлагает обилия примеров, подтверждающих правильность этого суждения, который доказал свою справедливость для многих других эстетических творений. При изучении остроумия мы, впрочем, выявили нечто иное, близкое к этому суждению Фехнера. При совместном воздействии ряда доставляющих удовольствие факторов мы не можем точно указать, какая часть результата приходится на долю каждого из них. Зато обусловленную этим «принципом помощи» ситуацию можно трактовать по-разному и поставить благодаря новым условиям множество вопросов, которые заслуживают ответа. Что происходит вообще, если в одном сочетании совпадают условия удовольствия и условия недовольства? От чего зависит результат и каковы тут закономерности?

Тенденциозная острота есть частный случай этих возможностей. Существует побуждение или стремление, которое хочет освободить удовольствие от определенного источника и которое действительно его освобождает, если ничто тому не препятствует. Кроме того, имеется другое стремление, противодействующее такому развитию удовольствия; оно, следовательно, тормозит или подавляет. Подавление, как показывает результат, должно быть несколько сильнее, чем подавляемое, которое при том вовсе не не упраздняется. Теперь предположим, что возникает третье стремление, которое высвобождает удовольствие посредством того же процесса из других источников и которое воздействует, следовательно, в том же направлении, что и подавленное стремление. Каков может быть результат в данном случае?

Пример поможет разобраться лучше, чем при словесной схематизации. Допустим, нам захотелось кого-то отругать; исполнению этого желания препятствуют чувство приличия и эстетическая культура. Прорвись оно все же наружу – например, из-за аффективного состояния или из-за особого настроения, – то этот прорыв намерения обругать стал бы источником недовольства собою. Итак, брань подавляется. Но допустим еще, что выпадает возможность извлечь из материала слов и мыслей, предназначенных для ругательства, удачную шутку, высвободить тем самым удовольствие из других источников, не подверженных подавлению. Это второе развитие удовольствия не могло бы осуществиться, не будь ругательство разрешено. А поскольку оно позволяется, с ним связывается новое воплощение удовольствия. Опыт тенденциозной остроты показывает, что при таких обстоятельствах подавленное намерение может получить силу из удовольствия от остроумия, чтобы преодолеть более стойкую задержку. Человек ругается, чтобы состоялась шутка. Но достигнутое чувство приятного вызывается не только за счет шутки, оно несравненно больше – настолько больше удовольствия от остроумия, что мы должны предположить следующее: подавляемое намерение сумело-таки пробиться наружу – почти совсем без ущерба для себя. При таком соотношении искреннее всего смеются по поводу тенденциозной остроты.

Быть может, мы через изучение условий смеха придем к более наглядному представлению о той помощи, которую шутка оказывает в борьбе с подавлением. Впрочем, уже ясно, что тенденциозная острота есть частный случай такой помощи. Возможность получения удовольствия дополняет собой ситуацию, в которой существует препятствие для другой возможности и которая сама по себе не может вызвать удовольствия. В результате индивидуум получает удовольствие, которое изрядно превосходит удовольствие, привнесенное дополнительной возможностью. Это последнее выступает как своего рода заманчивая премия. Посредством малой толики преподнесенного удовольствия достигается немалое наслаждение, в противном случае едва ли достижимое. Имеются основания думать, что этот принцип соответствует тому условию, которое подтвердило свою полезность для многих областей душевной жизни, расположенных далеко друг от друга. Посему будет целесообразным назвать ту часть удовольствия, которая служит для высвобождения большого объема приятных чувств, предварительным удовольствием, а сам принцип – принципом предварительного удовольствия.

* * *

Мы можем теперь дать формулировку механизма воздействия тенденциозной остроты: она выражает намерения, чтобы, пользуясь удовольствием от остроумия как предварительным условием, доставить новое удовольствие через упразднение подавлений и вытеснений. Если проследить развитие тенденциозной остроты, мы увидим, что она исходно и до самого конца остается верна своей сущности. Она начинается как игра, чтобы извлекать удовольствие из свободного применения слов и мыслей. Когда усиление разума запрещает эту игру словами как лишенную смысла, а игру мыслями – как бессмысленную, она обращается к забаве, чтобы сохранить источники удовольствия и добиться нового удовольствия – из высвобождения бессмыслицы. Будучи шуткой, еще лишенной направленности, она оказывает поддержку мыслям, повышает их сопротивление нападкам критического суждения, и принцип смешивания источников удовольствия выгоден для такой шутки. Наконец она подхватывает сильные намерения, которые борются с подавлением, чтобы упразднить внутренние задержки согласно принципу предварительного удовольствия. Разум, критическое суждение, подавление – вот те силы, с которыми по очереди борется шутка. Она стойко блюдет первоначальные словесные источники удовольствия и, со ступени забавы, открывает новые источники удовольствия через упразднение задержек. Удовольствие, которое она доставляет, будь то удовольствие от игры или от упразднения, мы можем считать производным от экономии психических затрат в том случае, если такое толкование не противоречит сущности удовольствия и оказывается плодотворным для иных рассуждений[126].

V

Мотивы остроумия. Остроумие как социальный процесс

Может показаться, что рассуждать о мотивах остроумия с нашей стороны несколько чрезмерно, ведь стремление получить удовольствие как будто признано достаточным мотивом. Однако не исключена, во‐первых, возможность того, что и другие мотивы принимают участие в производстве остроумия. Во-вторых же, при постановке вопроса о субъективной условности остроумия следует принимать во внимание некоторые уже знакомые нам примеры.

Прежде всего этого требуют два факта. Хотя работа остроумия является удачным приемом получения удовольствия от психических процессов, мы видим, что далеко не все люди в одинаковой мере способны пользоваться этим средством. Работа остроумия доступна не каждому, а высокопродуктивная работа – вообще удел тех немногих, о ком говорят, что они остроумны (sie haben Witz). Остроумие оказывается в данном случае особой способностью, приблизительно соответствующей устаревшему понятию «духовного достояния» (Seelenvermogen); эта способность возникает как будто совершенно самостоятельно от других – от разума, фантазии, памяти и т. д. У остроумных людей нужно предполагать, следовательно, особое дарование или особые психические наклонности, которые дают место или способствуют работе остроумия.

Боюсь, что попытки обосновать это мнение не принесут удовлетворительных результатов. Нам по плечу разве что частичное познание – исходя из понимания единичных шуток – субъективных условий в душе индивидуума, создавшего конкретную шутку. По воле случая именно тот пример остроумия, которым мы начали наше изучение техники остроумия, позволяет бросить взгляд на субъективную условность шуток. Речь о той шутке Гейне, на которую обратили внимание и Хейманс с Липпсом.

«…Я не сидел подле Соломона Ротшильда, и он обращался со мной совсем как с равным, совсем фамилионерно» («Луккские воды»).

Гейне вкладывает эту фразу в уста комического персонажа – Гирша-Гиацинта, сборщика лотерейных билетов и «удалителя мозолей» из Гамбурга, камердинера знатного барона Христофора Гумпелино (прежде Гумпеля). Поэт испытывает, по-видимому, немалое удовольствие от этого персонажа, так как заставляет Гирша-Гиацинта произносить пространные речи, высказывать забавно и откровенно свою точку зрения. Этого человека награждают прямо-таки практической сметкой Санчо Пансы. Следует только пожалеть, что Гейне, в целом чуравшийся, как известно, прозаических форм, вскоре забыл об этом персонаже. Кое-где даже кажется, что за образом Гирша-Гиацинта скрывается сам поэт, надевший прозрачную маску, и вскоре укрепляется уверенность, что эта личность – всего-навсего пародия поэта на самого себя. Гирш рассказывает о причинах, в силу которых он отказался от прежнего имени и зовется теперь Гиацинтом. «Здесь еще и та выгода, что на моей печати стоит уже буква Г. и мне незачем заказывать новую», – продолжает он. К той же экономии прибегнул и сам Гейне, когда при крещении сменил имя «Гарри» на «Генрих»[127]. Ныне каждый, кому известна биография поэта, должен помнить, что Гейне имел в Гамбурге, откуда родом его Гирш-Гиацинт, дядю с той же фамилией, который, будучи богатейшим человеком в семье, сыграл величайшую роль в жизни поэта. Дядю звали Соломоном, как и старого Ротшильда, который принял столь «фамилионерно» беднягу Гирша. То, что в устах Гирша-Гиацинта кажется забавной шуткой, на самом деле выражает горечь и боль племянника богача по имени Гарри – Генрих. Он принадлежал к этой семье; мы знаем, что он страстно желал взять в жены дочь дяди Соломона, но та ему отказала, а сам дядя общался с ним всегда несколько «фамилионерно», как с бедным родственником. Вообще богатые родичи в Гамбурге никогда не принимали его радушно. Припоминаю рассказ моей собственной тетушки, которая после замужества вошла в семью Гейне. Однажды она, будучи молодой и красивой женщиной, очутилась за семейным столом в соседстве с человеком, который показался ей неприятным и к которому другие относились свысока. Она не ощутила необходимости быть к нему более снисходительной. Лишь много лет спустя она узнала, что этот кузен, которым пренебрегали и которого презирали, был поэт Генрих Гейне. Сколь жестоко страдал Гейне в молодости и впоследствии от такого отношения к себе со стороны богатых родственников, можно узнать из многочисленных свидетельств. На почве этакой субъективной ущемленности и родилась позднее шутка насчет «фамилионерного» отношения.

Наличие подобных субъективных условий можно заподозрить и в ряде других острот великого насмешника, но я не знаю примера лучше, на котором можно было бы все объяснить таким вот убедительным образом. Опасно высказываться более определенно о природе этих личных условий, а потому мы не склонны требовать для каждой шутки столь сложного обоснования. В остроумных произведениях других знаменитых авторов выявить эти условия будет чрезвычайно трудно. Поневоле складывается впечатление, что субъективные условия работы остроумия зачастую недалеко отстоят от симптомов невротического заболевания. Например, Лихтенберг страдал глубокой ипохондрией и был одержим всякого рода странностями. Недаром наибольшее число шуток, в особенности злободневных, циркулирует анонимно. Можно поинтересоваться тем, что за люди занимаются этаким производством. Если врачу представится возможность лично наблюдать одного из тех людей, кто, не являясь знаменитостью, известен в своем кругу как записной остряк и автор множества расхожих шуток, то этот врач поразится, когда установит, что остряк на самом деле – раздвоенная и предрасположенная к невротическим заболеваниям личность. При этом скудость документальных фактов удержит нас, конечно, от того, чтобы признать такую психоневротическую конституцию закономерным или необходимым условием для создания шуток.

Меньше вопросов вызывают неоднократно упоминавшиеся еврейские шутки, которые, как уже отмечалось, сплошь и рядом создаются самими евреями, между тем как сходные истории иного происхождения почти никогда не возвышаются над уровнем полусмешного анекдота или грубого издевательства. Условие причастности здесь вполне очевидно, как и в случае гейневского «фамилионерно». Его значение заключается в том, что непосредственная критика или агрессия для индивидуума затруднены и становятся возможными только окольным путем.

Прочие субъективные условия или благоприятные обстоятельства для работы остроумия покрыты мраком уже не в такой степени. Движущей силой при создании безобидных шуток нередко выступает честолюбивое стремление проявить себя и похвастаться умом, что может быть сопоставлено с эксгибиционизмом в сексуальной области. Бесчисленное множество заторможенных влечений, подавление которых сохранило некоторую степень подвижности, создает благоприятную предрасположенность к производству тенденциозных острот. Так, отдельные элементы сексуальной конституции человека могут служить поводами для шуток. Целый ряд скабрезных острот позволяет предположить наличие скрытого эксгибиционистского влечения у авторов. Тенденциозные остроты агрессивного свойства удаются лучше всего тем людям, в сексуальности которых можно отыскать выраженный садистический элемент, в обыденной жизни подавляемый и более или менее заторможенный.

Вторым обстоятельством, требующим изучения субъективной условности остроумия, является тот общеизвестный факт, что никто не в состоянии удовлетвориться созданием шутки для самого себя. С работой остроумия неразрывно связано стремление поделиться шуткой, причем настолько сильное, что довольно часто оно проявляется даже в ходе самых серьезных дел. В области комического рассказывание другому лицу тоже доставляет наслаждение, но не такое острое. Человек, наткнувшийся на комическое, вполне способен наслаждаться им в одиночку, тогда как шуткой ему непременно хочется поделиться. Психический процесс создания шуток не исчерпывается выдумыванием. Он дополняется неким устремлением, которое приводит неведомый процесс создания шуток к завершению только при рассказывании выдумки.

Мы не имеем ни малейшего понятия о том, на чем основано желание рассказывать шутки, но хорошо заметна другая своеобразная особенность шуток, отличающая их от пустых забав. Когда попадается нечто комическое, отнюдь не исключено, что я засмеюсь от всего сердца, пусть меня, конечно, радует возможность рассмешить другого человека пересказом этого комического эпизода. Что касается пришедшей мне на ум шутки, которую я сам создал, то я не стану смеяться, несмотря на явное удовольствие, мною испытываемое. Возможно, что моя потребность делиться шутками каким-то образом связана с последующим смехом, в котором отказано мне самому, но которому будет подвержен другой человек.

Почему же я не смеюсь над собственными шутками? И какова при этом роль другого человека?

* * *

Обратимся сначала ко второму вопросу. В комическом участвуют два лица – я сам и тот, в ком я нахожу нечто комичное. Если мне кажутся комичными предметы, то это результат частого среди людей олицетворения каких-либо объектов и явлений. Этими двумя лицами, мною и другим, комический процесс вполне довольствуется; третье лицо может присутствовать, но его присутствие не обязательно. Шутка, будучи игрой собственных слов и мыслей, исходно лишена лица, на которое обращается. Но уже на предварительной ступени, когда удалось оградить игру и бессмыслицу от возражений разума, она ищет кого-то, с кем хочет поделиться своим достижением, – и этот другой не тождественен объекту шутки. Ему в комическом процессе соответствует третье, постороннее лицо. Создается впечатление, что при забавах второму лицу поручается решить, справилась ли работа остроумия со своей задачей, как будто я не уверен в собственном суждении по этому поводу. Безобидная, оттеняющая мысли шутка тоже нуждается в другом человеке, чтобы удостовериться, что она достигла своей цели. Если же острота выражает обнажающие или враждебные намерения, то ее надлежит описывать как психическую ситуацию с участием трех лиц – тех же, что в ситуациях комического, но с иной функцией третьего лица. Психическая ситуация остроумия разворачивается между первым лицом (мною) и третьим, посторонним лицом, а не так, как при комизме – между мною и объектом внимания.

У третьего лица при ситуации остроумия шутка тоже наталкивается на субъективные условия, которые могут сделать недоступной главную цель – доставление удовольствия. Как говорит Шекспир («Бесплодные усилия любви», V, 2):

Вот это шутка: шутку подхватить

И ею шутников перешутить![128]

Кем владеет настроение, связанное с серьезными мыслями, тому несвойственно признавать, что забаве посчастливилось сберечь удовольствие от того или иного словесного выражения. Этот человек сам должен пребывать в веселом – по крайней мере, в спокойном – настроении, чтобы третье лицо могло выступить объектом для шутки. То же препятствие остается в силе для безобидной шутки и для тенденциозной остроты. В последнем случае возникает новое препятствие, противоречие тому намерению, которое выражается в остроте. Готовность посмеяться над удачной скабрезной шуткой не появится в том случае, если эта шутка обращена против уважаемого родственника третьего лица. В собрании священнослужителей никто не отважится привести сравнение Гейне, который уподобил католических и протестантских священников мелким торговцам и приказчикам. А в обществе преданных друзей моего противника самая остроумная брань, которую я могу сочинить против него, будет воспринята не как остроумие, а просто как брань; она вызовет у слушателей гнев, а не удовольствие. Некоторая степень благосклонности или определенное безразличие (отсутствие всего того, что способно спровоцировать сильные чувства, противоположные намерению) необходимы, если третье лицо призвано участвовать в завершении создания шутки.

Там, где отпадают перечисленные препятствия для воздействия шуток, и проявляется предмет нашего исследования – удовольствие, доставляемое остротой, более заметное у третьих лиц, чем у автора шутки. Мы должны довольствоваться этим фактом, не спрашивать, не ярче ли удовольствие слушателя, чем удовольствие создателя шутки, так как у нас, разумеется, нет средств для проведения измерений и сравнений. Однако мы видим, что слушатель подтверждает свое удовольствие взрывом смеха, тогда как первое лицо рассказывает шутку по преимуществу с серьезной миной. Если я пересказываю шутку, которую сам только слышал, а не придумал, то мне, чтобы не испортить обстановку, следует вести себя точно так же, как вел себя сочинитель шутки. Тут возникает вопрос, можем ли мы из этого фактора смеха в ответ на шутки что-либо заключить о психическом процессе при их создании?

В наши цели не входит учитывать все, когда-либо сказанное и опубликованное по поводу природы смеха. От такого намерения нас отпугивает фраза, которой Дюга, ученик Рибо, начинает свою книгу «Психология смеха» (1902): «Il n’est pas de fait plus banal et plus etudie, que le rire; il n’en est pas qui ait eu le don d’exciter davantage la curiosite du vulgaire et celle des philosophes, il n’en est pas sur lequel on ait recueilli plus d’observations et bati plus de theories, et avec cela il n’en est pas qui demeure plus inexplique. On serait tente de dire avec les sceptiques qu’il faut etre content de rire et de ne pas chercher a savoir pou quoi on rit, d’autant que peut-etre le reflexion tue le rire, et qu’il serait alors contradictoire qu’elle en decouvrit les causes»[129].

Зато мы не упустим случая использовать для нашей цели тот взгляд на механизм смеха, который отлично подходит к нашему собственному кругу мыслей. Я подразумеваю попытку объяснения со стороны Г. Спенсера в его статье «Физиология смеха» (1860). По Спенсеру, смех – это разрешение душевного возбуждения и доказательство того, что психическое применение этого возбуждения наталкивается внезапно на некое препятствия[130]. Психическую ситуацию, которая разрешается смехом, он изображает следующим образом: «Laughter naturally results only when consciousness is unawares transferred from great things to small – only when there it what we may call a descending incongruity»[131].

Точно в таком же смысле французские авторы (тот же Дюга) называют смех «detente» – разрядкой, ослаблением напряжения. Формулировка Бэйна (1865): «Laughter a relief from constraint»[132] кажется мне близкой к толкованию Спенсера, что бы ни заявляли некоторые критики.

При этом мы ощущаем потребность видоизменить представление Спенсера, отчасти определить его мысль более точно, а отчасти исправить содержащиеся в ней допущения. Мы сказали бы, что смех возникает тогда, когда некоторая часть психической энергии, ранее тратившаяся на освоение ряда психических путей, остается без применения и потому беспрепятственно находит разрядку. Безусловно, этим утверждением мы накличем «дурную славу», но в свою защиту сошлемся на великолепную фразу из сочинения Липпса о комизме и юморе (из этой книги можно почерпнуть объяснение не только комизма и юмора, но и многих других явлений): «В конце концов отдельные психологические проблемы всегда уводят чрезвычайно глубоко в психологию, так что, по сути, ни одна психологическая проблема не может обсуждаться обособленно». Понятия «психическая энергия» и «разрядка» наряду с количественным учетом психической энергии вошли в мой повседневный обиход с тех пор, как я начал философски трактовать факты психопатологии. Уже в своем «Толковании сновидений» (1900) я, опираясь на мнение Липпса, предпринял попытку считать «собственно деятельными в психическом смысле» те психологические процессы, которые сами по себе бессознательны, а не процессы, составляющие содержание сознания[133]. Только в понимании освоения психических путей я как будто отдаляюсь от приводимых Липпсом сравнений. Изучение перемещений психической энергии по определенным ассоциативным путям, а также наличие почти неизгладимых следов психических процессов в сознании побудили меня попытаться изобразить неведомое наглядно. Чтобы избежать недоразумений, я должен добавить, что никогда не утверждал, будто клетки, волокна или приобретающая ныне все большее значение система невронов суть эти психические пути, пускай указанные пути каким-то неизвестным еще образом следовало бы представить как органические элементы нервной системы.

Если коротко, при смехе, согласно нашему предположению, заданы условия для того, чтобы количество психической энергии, тратившееся до сих пор на освоение психических путей, получило возможность свободно разряжаться. Поскольку же смех, хотя не всякий, но смех по поводу шуток – безусловно, есть признак удовольствия, то мы склонны привести это удовольствие в связь с применением освобожденной энергии. Когда мы видим, что слушатель шутки смеется, а ее автор хранит серьезность, это может сообщать только о том, что у слушателя затраты психической энергии прекратились, в то время как при создании шутки возникают задержки – либо для прекращения затрат энергии, либо для возможности отклика. Едва ли можно более верно охарактеризовать психический процесс у слушателя, ставшего третьим участником шутки, нежели через подчеркивание того факта, что он получает удовольствие от шутки при незначительном расходе собственной энергии. Это удовольствие ему как бы дарится. Слова шутки, которую он слышит, непременно вызывают в нем те представления или ту связь мыслей, возникновению которых у него самого противодействовали очень сильные внутренние задержки. Ему пришлось бы приложить немалые усилия, чтобы произвольно наладить эту связь в качестве первого участника шутки или, по крайней мере, затратить такое количество психической энергии, которое соответствовало бы силе задержки, подавления или вытеснения этих представлений. Эту психическую затрату он сэкономил. Вспоминая наши рассуждения выше, мы должны сказать, что его удовольствие соответствует этой экономии. Согласно нашему же взгляду на механизм смеха, следует сказать, что энергия, тратившаяся на поддержание задержек, внезапно оказалась лишней из-за воссоздания запретных представлений посредством слухового восприятия. Отток этой энергии прекратился, и она получила в смехе возможность разрядки. В сущности, оба процесса приводят к одному и тому же результату, так как сэкономленная энергия точно соответствует задержке, которая стала ненужной. Но последний процесс более нагляден, он позволяет нам утверждать, что слушатель шутки смеется, затрачивая при этом такое количество психической энергии, какое было освобождено упразднением задержки. Смехом он словно выплескивает это количество энергии.

* * *

Если тот, у кого родилась шутка, не может смеяться, значит процесс, происходящий в его разуме, отличается от сходного процесса у третьего участника, у которого налицо либо упразднение задержки, либо возможность разрядки. Впрочем, первый вариант неосуществим, и мы должны это признать. Задержка подлежит упразднению и у первого лица, в противном случае шутка бы не родилась. Ведь рождение шутки знаменует именно преодоление сопротивления. Точно так же невозможно, чтобы первое лицо не испытывало удовольствия от шутки, ставшей, конечно, следствием упразднения задержки. Выходит, правилен второй вариант: автор шутки, сам ощущая удовольствие, не может смеяться, ибо что-то препятствует в нем возможности разрядки. Причиной может быть следующее обстоятельство: освободившаяся энергия тотчас находит себе другое эндопсихическое применение. Хорошо, что мы обратили внимание на этот факт, который ниже будет рассмотрен подробнее. Вдобавок автор шутки может выполнить другое условие с теми же итогами. Не исключено, что вообще не высвободилось такое количество энергии, которое способно проявить себя, несмотря на последовавшее упразднение задержки. Ведь у автора шутки совершается работа остроумия, которая должна соответствовать определенному количеству новой психической затраты. Следовательно, он сам добывает силу, которая упраздняет задержку, и извлекает из происходящего удовольствие; в случае тенденциозной остроты – значительное, так как полученное от работы остроумия предварительное удовольствие само берет на себя функцию упразднения задержки. Но затрата по результатам работы остроумия в каждом отдельном случае заимствуется из плодов упразднения задержки; это та самая затрата, которой нет у слушателя шутки. Для подкрепления вышеизложенного можно привести еще тот факт, что шутка может лишиться своего характера и у третьего лица, едва от него потребуется затратить долю мыслительной энергии. Аллюзии в шутке должны бросаться в глаза, а пробелы – заполняться с легкостью. С пробуждением сознательного мыслительного интереса действие шутки становится, как правило, невозможным. В том и заключается важное отличие шутки от загадки. Быть может, психическое сочетание в ходе работы остроумия вообще не благоприятствует свободному распределению освобожденной энергии. Здесь не месть, конечно, глубже вдаваться в описание этого процесса, и мы лишь подробнее пояснили ту часть нашей задачи, где обсуждалась причина смеха третьего лица, зато менее подробно – другую часть, где анализировалось, почему не смеется первое лицо.

Тем не менее, если твердо придерживаться наших взглядов на условия смеха и на психический процесс у третьего участника беседы, мы в состоянии дать удовлетворительное объяснение целого ряда известных нам, но по-прежнему непонятных особенностей остроты. Если у третьего лица высвобождается некоторое способное к разрядке количество энергии, то желательны благоприятствующие факторы в виде соблюдения ряда условий: 1) нужно быть уверенным, что третье лицо действительно экономит эти затраты; 2) после освобождения энергии должно быть предотвращено другое психическое ее применение вместо моторной разрядки; 3) если количество энергии, затрачиваемой на задержку, которая должна быть упразднена у третьего лица, ранее почему-то увеличилось, это крайне полезно. Всем перечисленным целям отвечают те или иные приемы работы остроумия, которые мы можем объединить под названием вторичных или вспомогательных технических приемов.

Первое из этих условий характеризует качества, необходимые третьему лицу, то есть слушателю шутки. Важно, чтобы он пребывал в психическом согласовании с первым лицом, фактически разделял с ним внутренние задержки, которые предстоит преодолеть работе остроумия. Кто сам не склонен к сальностям, тому удачные «обнажающие» шутки не доставят никакого удовольствия. Агрессивные шутки господина Н. окажутся непонятными людям необразованным, привыкшим давать волю своей склонности браниться. По сути, каждая шутка требует собственной публики; если одна и та же острота вызывает смех сразу у нескольких человек, перед нами доказательство широкой психической согласованности. Более того, здесь можно и нужно уточнить, как именно обстоит дело с третьим лицом. Это человек должен – привычным для себя образом – воссоздавать в себе ту самую задержку, которую преодолевает шутка первого лица, чтобы, едва услышав эту шутку, испытать пробуждение готовности к сходной задержке, принудительное или автоматическое. Эта готовность к задержке, которую нам надлежит признать действительной затратой энергии, сродни мобилизации в армию, при этом будет излишней или запоздалой, то бишь она разряжается in statu nascendi (в зачаточном состоянии) посредством смеха[134].

Второе условие свободной разрядки заключается в предотвращении иного применения освобожденной энергии и представляется гораздо более важным, нежели первое. Оно дает теоретическое объяснение шаткости воздействия острот в том случае, когда выражаемые ими мысли вызывают у слушателя сильное умственное возбуждение; от согласованности или противоречия между намерениями шуток и рядом мыслей, овладевающих слушателем, зависит, сосредоточится ли внимание последнего на самом процессе остроумия или отвлечется от оного. Еще большего теоретического интереса заслуживает совокупность вспомогательных технических приемов, которые явно служат цели отвлечь внимание слушателя от процесса остроумия и создать для этого процесса возможность автоматического протекания. Я умышленно говорю об «автоматическом», а не о «бессознательном», потому что второе обозначение способно ввести в заблуждение. Здесь мы только обсуждаем, как не допустить чрезмерного внимания к психическому процессу, когда человек слышит шутку. Этот вспомогательный технический прием позволяет предположить, что именно активность внимания во многом осуществляет надзор за высвобожденной энергией и участвует в новом ее распределении.

Непросто, по-видимому, вообще избежать эндопсихического применения энергии, которая стала избыточной, так как мы в ходе мыслительных процессов постоянно перемещаем такую энергию с одного пути на другой, не теряя ни малейшего ее количества в разрядках. Шутка пользуется для разрядки следующими приемами. Во-первых, она стремится возможно к более краткой формулировке, чтобы предоставить вниманию меньше опорных точек. Во-вторых, она сохраняет условие легкости понимания (см. выше): едва ощущается потребность в мыслительной работе, необходимость выбора того или иного пути мышления, как под угрозой оказывается само воздействие шутки – не только из-за неизбежных мыслительных затрат, но и вследствие возбуждения внимания. Также шутки прибегают для отвлечения внимания к такой уловке: они выдвигают на передний план в шутливой форме выражения те мысли, которые приковывают к себе внимание – и позволяют беспрепятственно произвести высвобождение энергии, ранее тратившейся на задержку, то есть совершить разрядку. Выполнению этой задачи помогают пропуски в шутках – они побуждают к своему заполнению и тем самым отвлекают внимание от процесса остроумия как такового. Здесь работа остроумия как будто прибегает к помощи технических приемов загадки, которые рассчитаны на привлечение внимания, а «фасадные» прикрытия, которые встречаются прежде всего в некоторых группах тенденциозных острот еще более полезны в этом отношении. «Фасадные» силлогизмы замечательно справляются со своей задачей и отвлекают на себя внимание. Мы принимаемся раздумывать, в чем заключается ошибка того или иного ответа, и сами не замечаем, как начинаем смеяться. Наше внимание застигнуто врасплох; разрядка высвободившейся энергии завершается. То же справедливо для острот с комическим фасадом (тут комизм оказывает поддержку технике остроумия). Комический фасад способствует успешности шутки не только тем, что обеспечивает возможность автоматизации остроумия – поскольку сосредотачивает внимание на себе, – но и тем, что облегчает разрядку от шутки, предпосылая ей разрядку от комического. Комизм действует здесь в точности как «подкупающее» предварительное удовольствие. Вот почему некоторые шутки могут полностью отвергать предварительное удовольствие, создаваемое другими приемами остроумия[135].

Мы уже догадываемся, а впоследствии яснее увидим, что в условии отвлечения внимания открыли немаловажную черту психического процесса, протекающего у слушателя шутки. В связи с этим мы можем понять и кое-что другое. Во-первых, нужно выяснить, почему мы никогда не знаем, над чем смеемся, хотя можем установить «предмет смеха» посредством аналитического исследования. Смех на самом деле есть плод автоматического процесса, который становится возможным благодаря устранению сознательного внимания. Во-вторых, мы постигли своеобразие шуток, состоящее в том, что они оказывают воздействие на слушателей в полной мере только тогда, когда их слышат впервые; когда они, что называется, ошеломляют. Это свойство шуток обусловливает их недолговечность и побуждает к составлению все новых и новых; проистекает оно, по всей видимости, из того факта, что ошеломить или застигнуть врасплох можно всего лишь единожды. При повторении шутки внимание направляется на всплывающее воспоминание о том, когда эту шутку услышали впервые. Исходя из сказанного, становится понятным желание поделиться услышанной шуткой с другими, кому она еще неведома. Полагаю, что индивидуум вновь получает некую толику наслаждения, пропавшего было из-за недостатка новизны, благодаря тому впечатлению, которое шутка производит на нового слушателя. Аналогичный же мотив побуждает самого автора шутки рассказывать ее другому человеку.

В-третьих, я намерен указать на технические вспомогательные приемы, которые служат увеличению количества энергии, предназначенной для разрядки, и усиливают таким образом воздействие шутки (они суть, скорее, дополнения, а не обязательные условия процесса остроумия). Эти же приемы нередко усиливают внимание, направленное на шутку, однако одновременно его ослабляют, замыкая на себя и ограничивая его подвижность. Все, что вызывает интерес и смущение, действует в обоих указанных направлениях – в особенности бессмыслица, противоречия, «противопоставление мнений», каковое отдельные классические авторы считали существенным признаком остроумия, но в каковом я не усматриваю ничего, кроме способа усилить воздействие шутки. Все то, что смущает слух, вызывает у слушателя состояние распределения энергии, которое Липпс называл «психической запрудой». Он был, вне сомнения, прав, предполагая, что разрядка тем обильнее, чем выше была предшествующая ей «запруда». Изложение Липпса охватывает, впрочем, не шутки сами по себе, а комическое в целом, но мы вправе считать, что и при шутках разрядка высвобожденной энергии возрастает благодаря «психическим запрудам».

Постепенно становится ясно, что техника остроумия вообще определяется двоякого рода намерениями: одни обеспечивают возможность создания шуток, а другие увеличивают шансы на проявление удовольствия со стороны третьего лица. Подобная Янусу двуликость шуток, оберегающая первоначальное наслаждение от возражений критического рассудка, наряду с механизмом предварительного удовольствия относится к первым намерениям. Дальнейшее усложнение техники условиями, описанными в настоящем разделе, есть результат присутствия третьего лица, интересы которого тоже учитываются. Итак, шутка сама по себе – лукавая плутовка, которая служит одновременно двум господам. Все, что направлено на получение удовольствия, в шутке обращено к третьему лицу, как будто у первого лица имеются какие-то внутренние и непреодолимые задержки, мешающие получению удовольствия. Складывается полное впечатление необходимости присутствия третьего лица для осуществления самого процесса остроумия. Что ж, мы сумели составить довольно четкое мнение о природе этого процесса у третьего лица, однако для первого лица данный вопрос по-прежнему окутан для нас мраком. Выше мы спрашивали, почему сами не смеемся над собственными шутками и почему спешим поделиться нашими шутками с другими людьми. До сих пор у нас нет ответа на первое «почему». Можно лишь предположить, что между двумя подлежащими выяснению фактами существует тесная связь: именно потому мы и хотим пересказать нашу шутку другому, что сами не в состоянии над нею посмеяться. Изучая условия получения удовольствия и разрядки у третьего участника, мы можем сделать обратный вывод относительно первого лица: у него отсутствуют условия для разрядки, а условия для получения удовольствия выполняются частично. Значит, нельзя отрицать, что мы дополняем удовольствие, достигая невозможного для нас смеха окольным путем – через воздействие на третье лицо, которое мы заставили смеяться. То есть мы смеемся как бы «рикошетом» (par ricochet), если вспомнить слова Дюга; смех принадлежит к числу наиболее заразительных психических состояний. Если я заставляю другого человека смеяться, рассказывая ему шутку, то я фактически его использую, чтобы возбудить собственный смех; действительно, часто можно наблюдать, что человек, рассказавший шутку с серьезной миной, подхватывает затем смех другого своим умеренным смешком. Выходит, рассказ шутки другим людям может преследовать несколько целей: во‐первых, он дает объективное доказательство успеха работы остроумия; во‐вторых, дополняет мое собственное удовольствие обратным воздействием другого человека на меня; в‐третьих, при повторении чужой шутки добавляет порцию удовольствия, которое я не испытываю из-за отсутствия новизны.

* * *

Подытоживая обсуждение психических процессов остроумия, происходящих между двумя лицами, нужно обернуться вспять и возвратиться к экономии, которая кажется важной для психологического понимания остроумия (мы признаем ее важность с тех пор, как дали первое объяснение технике остроумия). Уже давно мы отказались от первоначального наивного понимания экономии как желания вообще избежать психических затрат при наибольшем ограничении в употреблении слов и создании мыслительных связей. Мы выяснили, что всякое краткое высказывание не обязательно остроумно. Краткость остроумия – особая, именно «остроумная» краткость. Верно, что исходное удовольствие от игры словами и мыслями проистекает из экономии затрат, однако с развитием игры в шутки стремление к экономии неизбежно меняет свои цели, так как по сравнению с колоссальными затратами нашей мыслительной энергии экономия через употребление одних и тех же слов или недопущение новых сочетаний мыслей будет ничтожной. Пожалуй, можно сопоставить психическую экономию с работой некоего предприятия. Пока оборот этого предприятия невелик, расходы в целом остаются скромными, а расходы на управления и вовсе минимальны. Бережливость распространяется и на абсолютную величину затрат. Впоследствии, когда предприятие расширяется, значение расходов на содержание управления сокращается; уже не принимают во внимание, сколь значительны издержки, если оборот и доходы существенно увеличились. Экономия в расходах на управление будет в этом случае для предприятия опасной и даже убыточной. Однако неправильно предполагать, что при очень больших доходах нет места стремлению к экономии. Обращенная на сбережение мысль руководителя направляется теперь на экономию в мелочах; он ощутит удовлетворение, если с меньшими затратами будет исполнено то распоряжение, которое требовало ранее крупных расходов, пусть экономия ничтожна по сравнению с общими расходами. Сходным образом в нашем сложном психическом механизме тщательная экономия остается источником удовольствия, как показывают повседневные события. Кто прежде зажигал в своей комнате керосиновую лампу, а теперь пользуется электрическим освещением, тот какое-то время будет испытывать определенное удовольствие, щелкая выключателем. Удовольствие будет длиться до тех пор, пока в человеке живет воспоминание о сложных манипуляциях, которые он проделывал, чтобы зажечь керосиновую лампу. Точно так же для нас остается источником удовольствия даже незначительная (в сравнении с общими психическими затратами) экономия психической энергии. Эту экономию задержек обеспечивает остроумное выражение. При этом мы экономим те расходы, которые привыкли делать и готовы были сделать и далее. Фактор ожидаемых расходов выступает, несомненно, на передний план.

Локализованная экономия – как та, какую мы рассматриваем – не замедлит доставить мгновенное удовольствие, но длительного облегчения она не принесет, поскольку сэкономленное здесь может быть израсходовано в другом месте. Лишь в том случае, если можно избежать иного приложения энергии, частная экономия вновь превращается в общее уменьшение психических затрат. Итак, при лучшем понимании процессов остроумия фактор облегчения теснит фактор экономии. Первый доставляет, очевидно, большее удовольствие. У автора шутки удовольствие возникает из-за упразднения задержки и уменьшения местных затрат – и это состояние длится, по-видимому, до тех пор, пока, при посредничестве третьего, постороннего лица, не достигается общее облегчение путем разрядки.

В. Теоретическая часть

VI

Отношение остроумия к сновидению и к бессознательному

В конце раздела, посвященного раскрытию техники остроумия, мы высказали то соображение, что процессы сгущения с замещением и без оного, смещения, отображения через противоположность и бессмыслицу, непрямого отображения и пр. (которые, как мы выяснили, принимают участие в создании шуток), во многом поразительно сходны с процессами работы сновидения. Мы оставили за собой право, с одной стороны, подробнее изучить это сходство, а с другой – исследовать то общее между сновидением и остроумием, которое выявляется этим путем. Было бы гораздо легче провести такое сравнение, исходи мы из мнения, что один элемент нашего сравнения – работа сновидения – изучен и известен. Но будет, наверное, правильнее не делать подобного допущения. Мне кажется, что опубликованная в 1900 году книга «Толкование сновидений» вызвала у моих коллег больше смущения, чем понимания; широкие же круги читателей – это я знаю точно – удовлетворились тем, что свели все содержание книги к ходячему выражению «исполнение желаний», которое легко запомнить и которым легко злоупотреблять.

Занимаясь продолжительное время проблемами, о которых шла речь в означенной книге, и располагая обильным материалом, как положено психотерапевту, поглощенному врачебной деятельностью, я не сумел найти ничего, что требовало бы изменения или исправления моих рассуждений. Поэтому я могу спокойно выжидать, пока читатели не поймут суть «Толкования сновидений» или пока проницательная критика не укажет мне основные ошибки моего изложения. Чтобы облегчить сравнение с шутками, я повторю здесь в сжатом виде самое необходимое о снах и о работе сновидения.

Мы узнаем сновидение из обрывочных, как правило, воспоминаний, которые возникают после пробуждения ото сна. Сновидение в большинстве случаев состоит из зрительных и прочих эмоциональных впечатлений, которые даруют нам суррогат переживаний и которые могут быть смешаны с некоторыми мыслительными процессами («знание» в сновидении) и аффективными проявлениями. То, что мы вспоминаем как сновидение, я называю «явным содержанием». Оно часто совершенно абсурдно и запутано, иногда только абсурдно или только запутано. Но даже тогда, когда это содержание выглядит связным, как в некоторых тревожных сновидениях, оно противопоставляется нашей жизни как нечто чуждое, нечто такое, о происхождении которого нельзя догадаться. Объяснения подобного характера сновидений искали прежде в них самих, усматривая там признаки беспорядочной, диссоциированной и, так сказать, «сонной» деятельности нервных элементов.

В противовес этому я показал, что это странное «явное» содержание сновидения всегда можно истолковать как искаженное и измененное описание определенных, рациональных психических переживаний, которые заслуживают называться «латентными мыслями сновидения». Познать эти мысли возможно, если разложить явное содержание сновидения на составные части, не обращая при этом внимания на мнимый смысл, который указанное содержание может иметь, и если проследить затем ассоциативные пути от каждого, теперь обособленного элемента. Эти пути сплетаются друг с другом и приводят в итоге к наслоению мыслей, которые не только вполне логичны, но также легко ставятся в известную связь с нашими душевными процессами. При этом «анализе» содержание сновидения освобождается от всех своих поражающих странностей. Для успеха такого анализа следует в его ходе постоянно опровергать критические возражения, которые возникают беспрерывно, против воспроизведения отдельных, способствующих анализу ассоциаций.

Из сравнения вспоминаемого явного содержания сновидения с выявленными латентными мыслями вытекает понятие «работы сновидения». Под это определение подпадает вся совокупность преобразующих процессов, которые переводят латентные мысли в явное содержание сновидения. Работой сновидения и обусловлено то удивление, которое раньше вызывали у нас наши сны.

Механизм работы сновидения может быть описан следующим образом. Очень сложный в большинстве случаев ряд мыслей, который выстраивается и далеко не исчерпывается на протяжении дня (так называемый дневной остаток), и ночью сохраняет отведенное ему количество энергии (интерес), угрожая нарушить сон. Этот дневной остаток при работе сновидения превращается в череду «живых картин» и тем обезвреживается. Дабы послужить исходным пунктом работы сновидения, дневной остаток должен обладать способностью создавать желания; это условие легко выполнимо. Желание, вытекающее из мыслей сновидения, образует предварительную ступень, а впоследствии становится ядром сновидения. Полученный в ходе анализа опыт (но не теория сновидений) говорит, что ребенку достаточно любого желания, оставшегося неисполненным при бодрствовании, чтобы вызвать сновидение, которое будет связным, имеющим смысл, но в большинстве случаев коротким. Оно легко может быть распознано как «исполнение желания». У взрослого же человека существует общее благоприятное условие для желания, вызывающего сновидение. Оно заключается в том, что желание чуждо сознательному мышлению; то есть желание вытесняется – или хотя бы содержит в себе подкрепления, неведомые сознанию. Не предполагая участия бессознательного в вышеизложенном смысле, я не смогу развить далее теорию сновидения и дать толкование накопленному материалу, полученному из анализа сновидений. Влияние бессознательного желания на сознательный рациональный материал мыслей и порождает в результате сновидение. Последнее при этом как будто втягивается в бессознательное – точнее говоря, подвергается обработке в том виде, в каком это происходит на ступени бессознательных мыслительных процессов, характерных для данной стадии. Мы до настоящего времени лишь по плодам «работы сновидения» познаем свойства бессознательного мышления и его отличия от «предсознательного» мышления, способного стать сознательным.

Совершенно новое, непростое и противоречащее общепринятому мнению учение едва ли может выиграть в ясности при сжатом изложении. Этим замечанием я хочу сослаться на подробное описание проблемы бессознательного в моем «Толковании сновидений» и на труды Липпса, которые видятся мне в высшей степени важными. Я сознаю, что всякий, обладающий почтенным философским образованием или принимающий за кредо ту или иную так называемую философскую систему, станет оспаривать саму возможность «бессознательной психики» в том смысле, который предполагаем мы с Липпсом, и попытается доказать ее немыслимость, опираясь на нынешние психические определения. Но ведь определения условны и могут быть изменены. Мне часто доводилось на опыте убеждаться, что люди, оспаривающие бессознательное как нечто абсурдное и невозможное, судили вовсе не по тем источникам, из которых (по крайней мере, для меня) проистекает необходимость признания бессознательного. Противники бессознательного никогда не принимали во внимание следствия постгипнотического внушения, а когда я приводил в качестве примеров свои наблюдения за свободными от гипноза невротиками, они выказывали величайшее удивление. Они никогда не допускали мысли, что бессознательное есть нечто такое, чего в действительности не знают, но существование чего мы по необходимости признаем; для них бессознательное есть то, что способно стать сознательным, но о чем прямо сейчас не помышляют, что пребывает «вне центра нашего внимания». Эти люди не пытались ни единого раза убедить себя в существовании бессознательных мыслей в собственной душевной жизни, когда анализировали собственные сновидения. А когда я предлагал им такой анализ, они воспринимали свои воспоминания с изумлением и смущением. По-моему, признанию «бессознательного» существенно препятствует аффективное сопротивление, вызванное тем, что никто не хочет изучать свое бессознательное, ибо так проще всего отрицать возможность его существования.

* * *

Итак, работа сновидения, к которой я возвращаюсь после этого отступления, подвергает совершенно своеобразной обработке мыслительный материал, который облечен в форму желания. В первую очередь она заменяет сослагательное наклонение настоящим временем, заменяет «я хотел бы сделать» выражением «я делаю». Это «я делаю» получает галлюцинаторное отображение в результате «регрессии» в работе сновидения. При регрессии совершается путь от мыслей к картинам восприятия; иначе, учитывая еще неизвестную – понимаемую не в анатомическом смысле – топографию душевных процессов, можно сказать, что совершается обратный путь из области мысленных картин в область эмоциональных восприятий. Этим путем, противоположным направлению развития усложняющейся душевной деятельности, мысли сновидения приобретают наглядность. Ядром явной «картины сновидения» оказывается в конце концов пластичная ситуация. Чтобы добиться такой эмоциональной изобразительности, мысли сновидения должны существенно преобразиться. Но во время обратного превращения мыслей в эмоциональные картины происходят и другие изменения, которые отчасти необходимы, а отчасти представляются неожиданными. Необходимым побочным результатом регрессии следует считать тот факт, что почти все связи внутри мыслей, их расчленяющие, оказываются потерянными в явном содержании сновидения. Работа сновидения приемлет только сырой, если угодно, материал представлений, пренебрегая теми мыслительными отношениями, которые удерживают мысли в сочетании друг с другом. Или же она как минимум оставляет за собой право не обращать внимание на указанные отношения. Другую часть работы сновидения, наоборот, нельзя считать производным от регрессии, от обратного превращения в эмоциональные картины; именно эта часть важна для нашего сопоставления снов с остроумием. Материал мыслей сновидения испытывает при этой работе совершенно необычное сжатие – или сгущение – с опорой на те общие черты, которые, случайно или соответственно содержанию, наличествуют в мыслях сновидения. Так как этих общих признаков обычно недостаточно для полного сгущения, то при работе сновидения создаются новые, искусственные общие черты. Для этой цели охотно употребляются слова и фразы, которые выражают различные значения. Вновь созданные – «сжатые» – общие черты проникают в явное содержание сновидения как представители мыслей сновидения. Поэтому один элемент сновидения соответствует какому-либо узловому и перекрестному пункту мыслей сновидения. Принимая во внимание это обстоятельство, подобные пункты можно назвать «сверхдетерминированными». Факт сгущения относится к той части работы сновидения, распознать которую проще всего: требуется лишь сравнить записанное изложение сновидения с записью мыслей сновидения, полученных путем анализа, чтобы получить ясное представление о частоте сгущения в конкретном сне.

Не так легко убедиться во втором важном изменении, которое производится в мыслях сновидения. Речь о процессе, который я назвал смещением в сновидении. Изменение проявляется в следующем: в центре явного содержания сновидения находится (и наделяется чувственной насыщенностью) ровно то, что в мыслях сновидения пребывало на периферии и казалось второстепенным, – и наоборот. Сновидение оказывается поэтому «смещенным» в сравнении с мыслями сновидения. Именно из-за этого смещения сновидение выглядит чуждым и непонятным для душевной жизни при бодрствовании. Чтобы подобное смещение энергии состоялось, нужна возможность беспрепятственно переходить от важных представлений к маловажным; для нормального, способного стать сознательным мышления это обстоятельство будет указанием на «ошибку мышления».

Превращение ради отображения, сгущение и смешение – вот три главных механизма, выявленных нами при работе сновидения. Четвертый механизм, которому уделено, быть может, мало места в «Толковании сновидений», не принимается здесь во внимание как не соответствующий нашей цели[136]. Если придерживаться представлений о «топографии душевного аппарата» и «регрессии» (а только такая приверженность придает полноценность рабочим гипотезам), следовало бы попытаться определить, на каких ступенях регрессии происходят различные превращения мыслей в сновидении. Эта попытка не получила еще серьезного обоснования, но относительно смещения можно, по крайней мере, уверенно утверждать, что оно должно происходить в ту пору, когда мыслительный материал находится на ступени бессознательных процессов. В сгущении принято, похоже, видеть процесс, распространяющийся через все течение мыслей вплоть до области восприятия, но в целом обыкновенно удовлетворяются тем, что предполагают одновременное действие всех сил, принимающих участие в образовании сновидения. При той осторожности, которую нужно, разумеется, соблюдать в трактовке таких проблем, и принимая во внимание не подлежащую здесь обсуждению принципиальную рискованность самой постановки вопроса, я все же решаюсь заявить, что предшествующий сну процесс работы сновидения должен быть соотнесен с областью бессознательного. Упрощая, скажу, что при образовании сновидения следовало бы различать три стадии: во‐ первых, перевод предсознательных дневных остатков в бессознательное, чему должны способствовать условия сонного состояния; во‐вторых, собственно работа сновидения в бессознательном; в‐третьих, регрессия обработанного таким образом материала сновидения вплоть до восприятия, в качестве которого сновидение проникает в сознание.

Среди сил, принимающих участие в образовании сновидения, можно выделить следующие: желание спать; энергию дневных остатков после уменьшения ее количества при сонном состоянии; психическую энергию снообразующего бессознательного желания; противодействующую силу «цензуры», которая господствует при бодрствовании и не вполне исчезает во время сна. Задачей снообразования является, прежде всего, преодоление цензуры. Именно эта задача разрешается с помощью смещения психической энергии внутри материала, доставляемого мыслями-сновидениями.

* * *

Теперь вспомним, по какому поводу мы при исследовании остроумия подумали о сновидении. Мы нашли, что характер и действие шутки связаны с определенными формами выражения, техническими приемами, среди которых наиболее поразительными видятся различные виды сгущения, смещения и непрямого отображения. Сами процессы, приводящие к тем же результатам, то есть к сгущению, смещению и непрямому отображению, стали нам известными как особенности работы сновидения. Не подсказывает ли эта аналогия тот вывод, что работа остроумия и работа сновидения должны быть тождественными друг другу хотя бы в одном существенном пункте? Работа сновидения, по моему мнению, уже раскрыта в своих важнейших характерных чертах; из психических процессов остроумия мы выявили и описали ту именно часть, которую можем сопоставить с работой сновидения, – то есть процесс создания шутки индивидуумом. Не должны ли мы поддаться соблазну охарактеризовать этот процесс по сходству с образованием сновидения? Некоторые особенности сновидения настолько чужды шуткам, что невозможно увязать с образованием шуток даже соответствующую часть работы сновидения. Например, регрессия хода мыслей вплоть до восприятия, конечно, отпадает. Зато две другие стадии образования сновидения – погружение предсознательной мысли в бессознательную область и бессознательная же обработка, – способны, если допустить их наличие при образовании шуток, дать именно тот результат, который мы можем наблюдать при анализе остроумия. Итак, мы решаемся сделать предположение, что таков вот процесс создания шуток: предсознательная мысль подвергается в какой-то миг бессознательной обработке, а плоды этой обработки вскоре постигаются сознательным восприятием.

Но прежде чем рассмотреть это предположение подробно, следует изучить одно возражение, которое может угрожать нашей гипотезе. Мы исходим из того факта, что технические приемы остроумия указывают на те же самые процессы, которые известны как особенности работы сновидения. Тут могут возразить, что мы не смогли бы описать технические приемы остроумия (сгущение, смещение и пр.) и не пришли бы к столь далеко идущим выводам по поводу приемов отображения, общих для шуток и сновидений, если бы предшествующее изучение работы сновидения не подтолкнуло нас к такой трактовке техники остроумия. По сути, при анализе остроумия мы отыскали подтверждение тем ожиданиям, с которыми переходили от сновидения к шуткам. Эта опора для сравнения не кажется сколько-нибудь прочной – и лишь показывает, быть может, нашу предубежденность. Механизмы сгущения, смещения и непрямого отображения не выделяются вдобавок ни одним другим автором в качестве форм выражения остроумия. Это возражение возможно, но из него отнюдь не следует, что оно справедливо. Точно так же возможно, что категоричность нашей трактовки, обусловленная изучением работы сновидения, необходима для того, чтобы распознать фактическую аналогию. Однако окончательное решение будет зависеть только от того, сможет ли критика доказать на единичных примерах, что такая трактовка техники остроумия является навязанной и что ради нее отброшены другие трактовки, которые ближе к истине и глубже в нее проникают. Иначе критике придется согласиться с тем, что ожидания, с которыми мы подходили к анализу остроумия, действительно подтвердились. Я считаю, что нам нечего бояться критики, что прием редукции ясно показал, в каких формах выражения следует искать технические приемы остроумия. Тот факт, что мы дали этим техническим приемам те же наименования, которые как бы предвосхищают аналогию между техникой остроумия и работой сновидения, есть, собственно говоря, не что иное, как вполне понятное и легко оправдываемое упрощение.

Другое возражение не столь существенно для нас, зато оно не нуждается в основательном опровержении. Можно было бы счесть, что технические приемы остроумия, которые так хорошо согласуются с нашими целями, заслуживают признания, но не исчерпывают всех возможных или употребляемых на практике технических приемов остроумия. Под влиянием образца, то есть работы сновидения, мы искали якобы только соответствующие технические приемы остроумия, а вот другие приемы, которые мы проглядели, показали бы, что наше сравнение оставляет желать лучшего. Что ж, не стану утверждать, что мне удалось выяснить технику всех без исключения циркулирующих в обществе острот. Ввиду этого охотно допускаю, что мое перечисление технических приемов остроумия страдает некоторой неполнотой. Но я не исключал преднамеренно из обсуждения ни одного вида техники, который поддавался наблюдению и анализу. Посему смею заявлять, что от моего внимания не ускользнули самые частые, самые важные, в большинстве случаев характерные технические приемы остроумия.

Еще остроумие обладает тем признаком, который вполне согласуется с нашей трактовкой работы остроумия, вытекающей из сравнения со сновидениями. Пусть говорят, что шутки «создают», но при этом осознается, что здесь происходит нечто отличное от тех ситуаций, когда человек высказывает мнение или выдвигает возражение. Шутке присущ в чрезвычайно заметной степени характер «внезапного озарения». Еще за миг до ее рождения индивидуум не ведает, что ему предстоит создать шутку, которую потом останется лишь облечь в словесную форму. Он испытывает, напротив, некое чувство, не поддающееся определению. Я бы сравнил это чувство с absence[137], с внезапным разрядом интеллектуального напряжения, после которого сразу рождается шутка – одновременно, как правило, со своей оболочкой. Некоторые приемы остроумия находят употребление в выражении мыслей вне остроумия; примерами являются сравнение и аллюзия. При этом сначала в уме может мелькнуть прямое выражение мысли (внутренний слух), далее могут появиться задержки в высказывании этой мысли по мотивам, диктуемым ситуацией. Затем я пытаюсь заменить прямое выражение косвенной формой и делаю намек. Но аллюзия, возникшая таким образом, по сознательному принуждению, ничуть не остроумна, пусть даже она окажется удачной. Остроумная аллюзия рождается самостоятельно, без возможности для индивидуума проследить подготовительные стадии в мышлении. Впрочем, не хочу придавать чрезмерное значение этому обстоятельству, поскольку оно едва ли может считаться решающим. Но оно хорошо согласуется с нашим предположением, что при создании шутки мысли как бы перетекают в область бессознательного, а потом внезапно выплывают из бессознательного уже в виде шутки.

Кроме того, шутки занимают особое положение в ассоциативном мышлении. Наша память часто не располагает ими тогда, когда мы хотим их вызвать, зато иной раз они возникают непроизвольно, именно там и так, что невозможно понять, откуда они берутся. Это, опять-таки, мелочи, но они явно указывают на происхождение шуток из бессознательного.

* * *

Соберем теперь вместе все характерные черты остроумия, которые могут указать на то, что шутки образуются в бессознательном. Прежде всего следует отметить своеобразную лаконичность шуток – это качество не считается необходимым, но служит, безусловно, важным характеризующим признаком. Когда мы впервые с ним столкнулись, нам показалось разумным усмотреть в этой краткости выражение стремления к экономии. Но мы сами обесценили это понимание теми возражениями, которые были приведены выше. Лаконичность остроумия теперь кажется нам, скорее, признаком бессознательной обработки мыслей при создании шуток. Сгущению в сновидении нельзя поставить в соответствие никакую другую деятельность, кроме обособления в бессознательном. Еще мы должны предположить, что в бессознательном ходе мыслей задаются условия для сгущения, отсутствующие в предсознательном[138]. Следует ожидать, что при сгущения утрачивается ряд подвергаемых обработке элементов, тогда как другие, усваивая энергию этих элементов, приобретают усиленную, даже чрезмерно усиленную форму. Лаконичность остроумия, как и лаконичность сновидения, есть, следовательно, необходимый побочный результат протекающего в обоих случаях сгущения. Этому факту лаконичность остроумия обязана своим особым, поразительным для восприятия характером, не поддающимся дальнейшему объяснению.

Выше мы уже рассмотрели один из приемов сгущения – многократное употребление одного и того же материала, игру слов и созвучие – как образчик локализованной экономии; удовольствие же, доставляемое безобидной шуткой, мы согласились считать производным этой экономии. Впоследствии мы признали, что первоначальная цель шутки – извлекать удовольствие такого рода из слов. Это допускается на ступени игры, но запрещается рассудительной критикой при дальнейшем умственном развитии. Теперь предположим, что такого рода сгущения (в том виде, в каком они служат технике остроумия) возникают автоматически, без преднамеренности, в ходе мыслительного процесса в бессознательном. Не развертываются ли перед нами два различных объяснения одного и того же факта, которые только мнятся несовместимыми друг с другом? Думаю, что нет. Это, конечно, два различных объяснения, которые должны быть согласованы друг с другом, раз они не противоречат одно другому. Они чужды друг другу; если мы установим между ними какую-либо связь, то этим будет сделан, полагаю, немалый шаг вперед в нашем познании. Эти сгущения суть источник удовольствия, и данное утверждение вполне согласуется с предположением, что они без труда находят в бессознательном условия для своего возникновения. Мы обнаруживаем мотивировку для погружения в бессознательное в том обстоятельстве, что там как бы само собой производится сгущение, которое доставляет удовольствие и которое требуется шутке. Два других факта, на первый взгляд будто бы совершенно самостоятельных и совмещаемых лишь по нежелательной случайности, при более внимательном изучении тоже оказываются тесно связанными – даже фактически тождественными. Я имею в виду оба положения, согласно которым остроумие может, с одной стороны, производить доставляющие удовольствие сгущения в ходе развития на ступени игры (в детстве разума), а с другой стороны, совершает тот же самый процесс на высшей ступени развития, погружая мысль в бессознательное. Инфантильное – источник бессознательного, а к бессознательному мышлению относятся лишь те процессы, которые протекают в раннем детстве. Мысль, которая погружается в бессознательное, чтобы создать шутку, отыскивает там обрывок былой игры в слова. Мышление на миг снова становится детским, чтобы тем самым вновь завладеть детским источником удовольствия. Если это еще не доказано в психологии неврозов, то изучение остроумия должно убедить, что причудливая бессознательная обработка есть не что иное, как инфантильный тип мыслительной работы. Вот только у ребенка не очень-то просто уловить это инфантильное мышление с его особенностями, сохранившимися в бессознательном взрослого, так как оно в большинстве случаев исправляется, так сказать, in statu nascendi (в зачаточном состоянии). Но все же в целом ряде случаев его удается выявить, и тогда мы всякий раз смеемся над «детской глупостью». Каждое открытие бессознательного вообще воздействует на нас как «комическое»[139].

Легче понять характерные черты этих бессознательных мыслительных процессов на примере суждений больных при некоторых психических расстройствах. Почти наверняка получится (как давным-давно указывал Гризингер[140]) истолковать бред душевнобольных и расценить его как связные сообщения, если не предъявлять требований сознательного мышления и использовать те же методы, что и при работе со сновидениями[141]. В свое время мы подтвердили, что имеет место «возвращение к эмбриональной позиции душевной жизни в сновидении» (см. «Толкование сновидений. – Ред.).

Мы обсудили в связи с процессами сгущения значение аналогии между остроумием и сновидением столь подробно, что в последующем сможем излагать свои мысли короче. Мы знаем, что смещение при работе сновидения указывает на воздействие цензуры сознательного мышления, и, соответственно, встретив смещение среди технических приемов остроумия, будем склонны предположить, что при создании шуток тоже проявляется некая сдерживающая сила. Нам известно, что так и вправду происходит в большинстве случаев. Стремление получить в шутке прежнее удовольствие от бессмыслицы или от игры словами встречает при нормальном состоянии психики задержку в виде протеста критического разума, причем ее приходится преодолевать всякий раз при каждой новой шутке. Но в том способе, каким работа остроумия разрешает эту задачу, проявляется принципиальное различие между остроумием и сновидением. В работе сновидения все осуществляется регулярно, путем смещения, или выбора представлений, в достаточной мере удаленных от тех, которым цензура ставит препятствие, но которые все же суть производные от тех же мыслей и принимают на себя всю энергию отвергнутых посредством полного переноса. Поэтому смещения всегда присутствуют в сновидениях и охватывают широкие области.

К смещениям следует относить не только уклонение от хода мыслей, но и все виды непрямого отображения, в особенности замену важного, но предосудительного элемента безразличным или безобидным с точки зрения цензуры, как бы отдаленным намеком на первый элемент; также замену символикой, сравнением или малой подробностью. Нельзя отрицать, что частично это непрямое отображение производится уже в предсознательных мыслях сновидения; таковы, например, представления через символизацию и сравнение, ибо в противном случае мысль вообще не преодолела бы стадию подсознательного выражения. Непрямые отображения такого рода и аллюзии, отношение которых к предмету отображения легко раскрывается, суть также позволительные и широко применяемые приемы выражения в нашем сознательном мышлении. Но работа сновидения преувеличивает до бесконечности применение этих приемов. Под давлением цензуры всякая связь оказывается достаточной для замены на аллюзию, допускается смещение с одного элемента на любой другой. Особенно поразительна и показательна для работы сновидения подмена внутренних ассоциаций (сходство, причинная связь и т. д.) так называемыми внешними (одновременность, смежность в пространстве, созвучие).

Все эти приемы смещения являются вместе с тем и техническими приемами остроумия, но при этом они в большинстве случаев соблюдают границы, отведенные их применению в сознательном мышлении. Смещение может вообще отсутствовать, пусть шутке предстоит по необходимости преодолеть задержку. Это второстепенное значение смещения при работе остроумия становится понятным, если вспомнить, что в распоряжении остроумия обычно имеется другой технический прием, с помощью которого оно справляется задержками. К тому же мы не нашли ничего более характерного для воображения, чем этот технический прием. Шутка не ищет компромиссов, в отличие от сновидения, и не избегает задержек. Зато она сохраняет в неизмененном виде игру словами или бессмыслицу. Но шутка ограничивается выбором таких случаев, в которых игра слов или бессмыслица может все-таки оказаться допустимой (забава) или глубокомысленной (острота) из-за множественности толкования слов и разнообразия мыслительных отношений. Главное отличие шуток от всех прочих психических образований состоит в этой двойственности и «двуличности»; по крайней мере с этой стороны классические авторы ближе всего подошли к познанию остроумия, подчеркивая наличие «смысла в бессмыслице».

При полном преобладании этого технического приема, направленного на преодоление задержки для шуток, может показаться вообще излишним применение в отдельных случаях техники смещения. Но некоторые разновидности этой техники сохраняют ценность для шуток в качестве целей и источников удовольствия (скажем, смещение как таковое – отклонение хода мыслей – разделяет, конечно, природу бессмыслицы). С другой стороны, не следует забывать, что высшая ступень остроумия, или тенденциозная острота, часто должна преодолевать задержки двоякого рода, противодействующие ей самой и ее намерению, а аллюзии и смещения могут способствовать выполнению этой задачи.

Частое, ничем не сдерживаемое применение непрямого отображения, смещений и в особенности аллюзий в работе сновидения имеет следствие, о котором я упоминаю не по причине его значимости, но потому, что оно оказалось для меня субъективным поводом к изучению остроумия. Когда несведущему или непривычному человеку выдают толкование сновидения, где проложены странные, недопустимые для бодрствующего сознания пути намеков и смещений (плоды работы сновидения), то читатель испытывает неприятное ощущение и склонен объявлять это толкование «остроумной шуткой». Между тем он явно не считает такие шутки удачными, признает их натянутыми и грешащими против правил остроумия. Это впечатление легко объяснить. Оно обусловлено тем, что работа сновидения прибегает к тем же приемам, что и остроумие, но в их применении переходит границы, которые соблюдает остроумие. Мы вскоре увидим еще, что благодаря третьему лицу шутка подчиняется определенному условию, лишнему для сновидения.

* * *

Среди технических приемов, общих для остроумия и для сновидений, определенного интереса заслуживают отображение при помощи противоположности и употребление бессмыслицы. Первое относится к разряду сильнодействующих приемов остроумия, как мы могли видеть на примерах «шуток с преувеличением». Впрочем, отображение при помощи противоположности не в состоянии ускользнуть от сознательного внимания, в отличие от большинства других технических приемов остроумия. Кто попытается привести у себя самого в действие механизм работы остроумия по возможности преднамеренно, как делает записной острослов, тот вскоре поймет, что шуткой чаще всего возражают на какое-нибудь утверждение, причем полагаются на вдохновение, так сказать, чтобы избавиться от конфликта, который может возникнуть из этого возражения. Быть может, отображение при помощи противоположности стало популярным благодаря тому, что оно образует ядро другого, тоже доставляющего удовольствие способа выражения мысли, для понимания которого не нужно беспокоить бессознательное. Я имею в виду иронию, которая очень близка остроумию и относится к подвидам комического. Ее сущность состоит в том, что человек высказывает положение, противоположное своему мнению, которое надо сообщить другому. Но возникающее при этом противоречие устраняется посредством интонации, сопроводительных жестов, стилистических черточек (если речь идет о письменном изложении), которыми объясняется, что на самом деле имеется в виду. Ирония применима только там, где готовятся услышать противоположное, ибо она непременно пробуждает в индивидууме желание противоречить. В силу этого условия ирония особенно легко подвержена опасности остаться непонятой. Тому, кто использует иронию, она предлагает ту выгоду, что дает возможность с минимумом усилий обойтись без прямого выражения мыслей – например, без ругательств. У слушателя она вызывает комическое удовольствие, побуждает, по-видимому, тратить психическую энергию на разрешение скрытого противоречия, и вскоре оказывается, что затрата была излишней. Такое сравнение остроумия с близким к нему видом комизма должно укрепить нас в предположении, что отношение к бессознательному есть особый признак остроумия, отличающий его, быть может, от комического[142].

В работе сновидения отображению при помощи противоположного отводится еще большая роль, чем в работе остроумия. Сновидение не просто любит изображать две противоположности с помощью некоего смешанного образа. Оно столь часто превращает один предмет из мыслей сновидения в его противоположность, что поневоле испытываешь немалые трудности при толковании. «Ни об одном элементе, способном иметь свою противоположность, вначале неизвестно, какое качество он имеет в мыслях сновидения – положительное или отрицательное»[143].

Я должен подчеркнуть, что этот факт еще отнюдь не нашел признания. Он указывает на очень важную характерную черту бессознательного мышления, лишенного, судя по всему, тех процессов, которые можно было бы сопоставить с «суждением». Взамен отрицающего суждения мы находим в бессознательном «вытеснение». Последнее правильно будет описать как промежуточную ступень между защитным рефлексом и осуждением[144].

Бессмыслица и абсурд, которые так часто встречаются в сновидениях и навлекают на них столько незаслуженного презрения, никогда не возникают случайно, путем беспорядочного нагромождения элементов; в каждом отдельном случае можно показать, что они умышленно создаются работой сновидения для отображения ожесточенной критики и презрительного противоречия в мыслях сновидения. Абсурдность содержания сновидения заменяет, следовательно, следующее исходное суждение: «Это бессмыслица». В «Толковании сновидений» я неоднократно подчеркивал это указание, полагая, что так проще всего будет рассеять заблуждение, будто сновидение вообще не является психическим явлением, преграждающим путь к познанию бессознательного. Мы узнали теперь (изучив ряд приведенных выше тенденциозных острот), что бессмыслица в шутках должна служить тем же целям. Также мы знаем, что бессмысленный фасад шуток особенно подходит для повышения затрат психической энергии у слушателя и увеличивает то количество энергии, которое высвобождается при смехе и предназначено для разрядки. Кроме того, мы не забываем, что бессмыслица в шутке – самоцель, ведь стремление сызнова извлечь прежнее удовольствие от бессмыслицы принадлежит к основным мотивам работы остроумия. Существуют и другие способы вновь создать бессмыслицу и получить от нее удовольствие. Карикатура, преувеличение, пародия и шарж – все эти приемы призваны создать «комическую бессмыслицу». Если подвергнуть эти формы выражения такому же анализу, какой был проделан над шутками, мы установим, что нет ни малейшего повода обращаться в поисках объяснения к бессознательным процессам. Теперь мы понимаем, почему характерная черта «остроумного» может иметь составной частью карикатуру, преувеличение или пародию: это проистекает из отличия одной «психической арены» от другой[145].

Перемещение остроумия в область бессознательного стало для нас, полагаю, гораздо более ценным, когда открылось понимание того факта, что технические приемы, вроде бы присущие остроумию, не являются его исключительным достоянием. Некоторые сомнения, разрешение которых нам при начальном изучении этих технических приемов пришлось отложить, именно теперь удобнее всего развеять. Тем большего внимания заслуживает суждение, которое подтвердило бы, что неоспоримо существующая принадлежность остроумия к бессознательному верна лишь для некоторых видов тенденциозных острот, хотя мы готовы распространить ее на все виды и ступени развития остроумия. Мы не можем уклониться от проверки этого положения.

Можно с уверенностью предположить, что образование шуток происходит в бессознательном в том случае, если речь идет об остротах, выражающих бессознательные или усиленные бессознательным намерения – то есть о большинстве «циничных» острот. Значит, именно бессознательное намерение как бы притягивает предсознательную мысль к себе, в область бессознательного, чтобы ее преобразовать. Это процесс, многочисленные аналогии с которым предъявляет изучение психологии неврозов. При тенденциозных остротах другого рода, при безобидной шутке или забаве эта сила, увлекающая в область бессознательного, пропадает. Следовательно, вопрос об отношении остроумия к бессознательному остается открытым.

Но рассмотрим теперь случай остроумного выражения мысли, которая сама по себе не лишена ценности и всплывает в связи с мыслительными процессами. Для превращения этой мысли в шутку, очевидно, нужно осуществить выбор между всеми возможными формами выражения и найти именно ту, которая доставит удовольствие от слов. Мы знаем из нашего самонаблюдения, что выбор производится без участия сознательного внимания, но для такого выбора будет полезно, если активность предсознательной мысли окажется низведенной до бессознательного уровня, так как в бессознательном связующие пути слов трактуются одинаково с вещественными связями, как показало исследование работы сновидения. Бессознательная активность предлагает гораздо более благоприятные условия для такого выбора. Еще мы можем заключить без дальнейших рассуждений, что эта возможность найти выражение, которое заключало бы в себе удовольствие от слов, подразумевает и неопределенность предсознательной мысли в области бессознательного – подобно упомянутому бессознательному намерению. В более простом случае забавы нужно вообразить, что находящееся всегда в готовности стремление добиваться удовольствия от слов находит повод, обеспеченный именно предсознательным, вовлечь процесс активности в область бессознательного (опять-таки, по известной схеме).

Будет чудесно, если удастся по возможности яснее изложить этот важнейший пункт в моем понимании остроумия и подкрепить его вескими доводами. Но на самом деле речь идет здесь не о двоякой, а об одной и той же неудаче. Я не могу дать более ясного изложения, так как не имею дальнейших доказательств моего понимания остроумия. Это понимание родилось у меня из изучения техники и из сравнения последней с работой сновидения, иных источников попросту нет. Я могу считать, что мое понимание в целом хорошо согласуется с признаками остроумия, но это лишь результат умозаключения. Если такое заключение приводит нас не к известной, а, напротив, к чуждой, новой для мышления области, то подобный вывод называют «гипотезой». Отношение гипотезы к материалу, из которого она выведена, справедливо не признается доказательством. Для доказательства нужны другие основания, нужно выявление всех узловых связей. А такое доказательство нельзя получить при нашем – едва брезжущем – познании бессознательных процессов. Мы ступили на нетронутую почву и потому довольствуемся тем, что, продолжая наблюдения, перебрасываем один-единственный, узкий и шаткий, мостик в неизведанное.

* * *

Но не будем спешить с обобщениями. Если сопоставить различные ступени остроумия с благоприятными для них душевными установками, то можно утверждать приблизительно следующее. Забава проистекает из веселого настроения, которому свойственна склонность к понижению психических инстанций. Она пользуется всеми характерными техническими приемами остроумия и выполняет основное его условие, совершая выбор такого словесного материала или такой мыслительной связи, которая может удовлетворять требованиям, необходимым для получения удовольствия, равно как и требованиям рассудительной критики. Мы полагаем, что понижение мыслительной инстанции вплоть до бессознательной ступени облегчается благодаря веселому настроению и происходит уже при забаве. Для безобидной, но связанной с выражением ценной мысли шутки это содействие, оказываемое настроением, отпадает. Мы должны искать здесь особое личное качество, получающее выражение в той легкости, с какой покидается предсознательная инстанция, с какой она на мгновение заменяется бессознательной. Пребывающее всегда в готовности стремление к возобновлению первоначального удовольствия от шутки увлекает неопределенное предсознательное выражение мысли в область бессознательного. В веселом настроении большинство людей способно забавляться, а вот умение шутить независимо от настроения присуще лишь немногим. Наконец сильнейшим побуждением к работе остроумия служит наличие властных намерений, простирающихся вплоть до области бессознательного, проявляющих особую склонность к остроумному творчеству и указывающих на тот факт, что субъективные условия остроумия очень часто обнаруживаются у невротиков. Под влиянием подобных намерений может стать остроумным и такой человек, которому раньше остроумие было несвойственно.

Этим последним вкладом, при всей его предположительности, объяснение работы остроумия у творца шуток исчерпывает, строго говоря, наш интерес к остроумию. Остается разве что произвести краткое сравнение шутки со сновидением, которое куда лучше изучено; можно ожидать, что эти два столь отличных друг от друга душевных механизма, наряду с уже нашедшим свою оценку сходством, должны иметь и некоторые отличия. Важнейшее отличие заключается в социальном соотношении. Сновидение – совершенно асоциальный душевный продукт. Оно не может ничего сказать другому человеку. Возникая внутри личности как компромисс антагонистических душевных сил, оно остается непонятным даже самой этой личности, а потому ничуть не интересно другому человеку. Дело не только в том, что оно не тяготеет к удобопонятности; сновидение должно даже опасаться понимания, иначе оно потеряет свою значимость. Оно может существовать лишь в замаскированном виде. Поэтому сновидение должно беспрепятственно пользоваться механизмом, управляющим бессознательными душевными процессами вплоть до искажения, которое не подлежит восстановлению. Наоборот, остроумие – самый социальный из всех душевных механизмов, направленных на получение удовольствия. Оно нередко нуждается в трех лицах для своего выражения и требует участия другого человека в соответствующих душевных процессах. Значит, оно определяется условием удобопонимаемости и должно притязать на возможное в бессознательном искажение (через сгущение или смещение) лишь в той степени, в какой это искажение может быть восстановлено в восприятии третьего лица. В остальном же остроумие и сновидение развиваются в различных областях душевной жизни, их следует относить к отдаленным друг от друга пунктам психологической системы. Сновидение выражает желание, пускай то и сделалось неузнаваемым. Остроумие – высшая стадия игры. Сновидение, несмотря на свое практическое ничтожество, имеет отношение к крупным жизненным интересам, стремится удовлетворить потребности человека регрессивным (окольным) путем галлюцинаций и обязано своим существованием единственно доступной при ночном состоянии активности – спать. Остроумие старается извлечь удовольствие из деятельности нашего душевного аппарата, свободной от потребностей. Впоследствии оно норовит получить такое же удовольствие от побочных усилий, сопровождающих деятельность этого аппарата, и тем самым вторично приходит к функциям, не лишенным важности и обращенным к внешнему миру. Сновидение служит преимущественно стремлению избежать неудовольствия, остроумие призвано доставлять удовольствие. Но в обеих этих целях совпадают все виды нашей душевной деятельности.

VII

Остроумие и виды комического

Вот так, нечаянно-негаданно, мы приблизились к проблемам комического. Нам казалось, что остроумие, которое обыкновенно принимают за разновидность комического, имеет довольно много особенностей, а потому нельзя начинать исследование непосредственно с него. В этой связи мы избегали соотносить остроумие с более обширной категорией комического до тех пор, пока это было возможно, однако не упускали случая сделать те или иные важные для понимания комического указания. Мы без труда установили, что комическое занимает в социальном отношении несколько иное положение, чем остроумие. Оно способно довольствоваться двумя участниками – тем, кто находит комическое, и тем, в ком находят нечто комичное. Третье лицо, которому сообщают это комическое, усугубляет сам процесс, но не прибавляет к нему ничего нового. При остроумии же третье лицо необходимо для того, чтобы состоялся доставляющий удовольствие процесс. А вот второе лицо может отсутствовать там, где речь не идет о тенденциозной, агрессивной остроте. Шутки создают, а комическое находят – прежде всего в людях и лишь в дальнейшем переносят на объекты, ситуации и т. п. Об остроумии мы знаем, что не посторонние лица, а собственные мыслительные процессы, способствующие созданию шуток, таят в себе источники удовольствия. Мы узнали, что шутка способна порой раскрывать заново ставшие недоступными источники комизма; что комическое часто служит фасадом и заменяет для шутки предварительное удовольствие, создаваемое в ином случае с помощью известных технических приемов. Все это указывает на довольно непростые отношения между остроумием и комизмом. С другой стороны, проблемы комического оказались столь сложными, а все попытки философов разрешить эти проблемы – столь безуспешными, что бессмысленно было бы ожидать их разрешения как бы по мановению руки, если подойти со стороны остроумия. Для изучения остроумия мы привлекли инструмент, прежде никем не использованный, а именно – понимание работы сновидений. При исследовании комического в нашем распоряжении нет такого преимущества. Поэтому мы должны предполагать, что не узнаем о сущности комизма ничего нового в сопоставлении с остроумием, ведь последнее относится к разряду комического и сохраняет в себе (неизменными или измененными) определенные черты комизма.

* * *

Пожалуй, наивное – та разновидность комического, которая ближе всего стоит к остроумию. Подобно комическому в целом, его находят, а не создают, в отличие от шуток. Наивное вообще невозможно создать[146], а при рассмотрении чисто комического нужно принимать в расчет и создание комического (искусственное вызывание комичности). Наивное должно вытекать без доказательства из речей и поступков других лиц, которые стоят на месте второго участника в ситуациях комизма и остроумия. Наивное возникает тогда, когда кто-нибудь совершенно пренебрегает задержкой (у него она попросту отсутствует) и, следовательно, преодолевает ее без труда. Условием действия наивного является осознание того, что у человека нет задержки. В противном случае мы говорим не о наивности, а о дерзости, не смеемся, а возмущаемся. Действие наивного неотразимо и доступно для понимания. Психические затраты, обыкновенно производимые для сохранения задержки, внезапно утрачивают значение при выслушивании наивной речи, и случается разрядка в смехе. Отвлечение внимания тоже не требуется – быть может, потому, что упразднение задержки происходит непосредственно, без какой-то промежуточной операции. Мы ведем себя при этом аналогично третьему лицу в шутке, которое без всяких усилий со своей стороны получает как бы подарок в виде экономии психической энергии, затрачиваемой на сохранение задержки.

Памятуя о происхождении задержек, прослеженном нами при развитии игры в остроумие, мы не удивимся тому обстоятельству, что наивное находят чаще всего у детей, а также у необразованных взрослых, которых мы причисляем к детям по уровню умственного развития. Для сравнения с остротами более пригодны, разумеется, наивные речи, а не поступки, так как обычными формами выражения остроумия тоже являются не дела, а слова. Показательно, что наивные речи детей можно без натяжки назвать «наивными остротами». Сходство между остроумием и наивностью, а также выяснение разницы между ними станет очевидным из нескольких примеров.

Девочка трех с половиной лет предостерегает своего брата: «Не ешь столько, а то заболеешь, и тебя станут кормить Bubizin». «Bubizin? – переспрашивает мать. – А что это такое?» «Когда я была больна, – говорит девочка, – мне же давали Madizin». Ребенок полагает, что прописанное врачом лекарство называется Madizin, а не Medizin (лекарство. – Ред.), потому что оно предназначено для девочки (Madi). Значит, это снадобье будет называться Bubizin, если его пропишут мальчику (Bubi). Вроде бы перед нами словесная шутка, которая опирается на технику созвучия. Ее можно бы посчитать и подлинной шуткой. В таком случае мы, пожалуй, сочли бы полезным слегка улыбнуться. Как пример наивности эта конструкция кажется нам отличной и заставляет нас громко смеяться. Но что отличает в данном случае шутку от наивного суждения? Очевидно, не слова и не техника, которые одинаковы для обоих, а нечто, таящееся, на первый взгляд, довольно далеко от перечисленного. Предполагаем ли мы, что говорящий имел в виду пошутить? Или что ребенок хотел проявить заботу о брате, основываясь на своем собственном опыте? Наивным будет именно второе толкование. Здесь мы впервые обращаем внимание на то, что индивидуум как бы помещает себя в психический процесс того, кто произносит слова.

Исследование второго примера подтвердит это наблюдение. Брат и сестра, 10-летний мальчик и 12-летняя девочка, разыгрывают сочиненную ими самими пьеску перед публикой, состоящей из дядюшек и тетушек. Сцена изображает хижину на морском берегу. В первом акте оба автора, бедный рыбак и его бойкая жена, жалуются на тяжелое время и скудный доход. Муж решает уплыть на лодке далеко за море, чтобы поискать богатств в другом месте. После нежного прощания супругов занавес падает. Второй акт переносит действие на несколько лет вперед. Рыбак разбогател, вернулся с большой мошной и рассказывает жене, которую застает в ожидании перед хижиной, как повезло ему на чужбине. Жена гордо перебивает: «А я тоже не ленилась»; взору открывается внутренность хижины, и видны лежащие на полу двенадцать кукол, изображающие детей. В этом месте бурный смех зрителей прервал представление, а артисты никак не могли понять причину этого смеха. Они смущенно уставились на родственников, которые до сих пор вели себя смирно и слушали внимательно. Смех, конечно, объясняется предположением зрителей, что юные артисты ничего пока не знают о появлении детей и потому могут думать, что женщина должна гордиться потомством, рожденным во время продолжительного отсутствия мужа, и муж должен радоваться такому прибавлению. Если бы это было сочинение взрослого писателя, мы говорили бы о бессмыслице и абсурде.

Третий пример покажет, что еще один технический прием, изученный нами при остроумии, также обслуживает наивное. К маленькой девочке в качестве гувернантки приняли француженку (Französin), которая ребенку не понравилась. Едва вновь приглашенная француженка удалилась из комнаты, девочка начала вслух ее критиковать: «Француженка! Быть может, ее так зовут потому, что она однажды лежала возле француза!» На первый взгляд, шутка представляет собой двусмысленность с двояким толкованием. Однако девочка была еще слишком мала, чтобы иметь представление о двусмысленности, и перенесла на несимпатичную чужестранку определение подделок, которое часто слышала («Да разве это настоящее золото? Быть может, оно когда-нибудь лежало возле золота!») В силу неведения ребенка, которое столь резко изменяет психический процесс у слушателей, детская речь становится наивной. Но в силу этого условия (неведения) бывает и ложная наивность – скажем, предполагается неведение, которого у ребенка давно не существует. Дети часто имеют обыкновение притворяться наивными, чтобы воспользоваться свободой, которой их иначе бы лишили.

Из этих примеров можно установить, что наивное занимает среднее положение между остроумием и комизмом. Наивное сходно с остроумием по словам и содержанию. Оно злоупотребляет словами, создает бессмыслицу или сальность. Но психический процесс у творца, который в остроумии открывает столько интересного и загадочного, здесь целиком исчезает. Наивный человек думает, что говорит нормально и просто пользуется доступными средствами выражения и мыслительными путями. Он ничего не знает о побочной цели. Также он не извлекает никакого удовольствия из творчества. Все характерные черты наивного присутствуют лишь в понимании слушателя, который соответствует третьему лицу в шутке. Еще творец создает наивное без труда. Сложная техника, свойственная остроумию и призванная упразднить задержку разумной критикой, при наивности не применяется, так как у наивного человека нет еще задержки, а потому он может, непосредственно и без компромисса, преподносить слушателям бессмыслицу и сальность. В этом отношении наивное представляет собой пограничный случай шутки, к нему приходят, если в формуле шутки снизить порог цензуры до нулевого.

Если для воздействия шутки необходимо наличие у обоих участников приблизительно одинаковых задержек или внутренних сопротивлений, то условием для наивного можно, следовательно, считать наличие у одного участника задержек, которых нет у другого. Тот, у кого имеется задержка, слушает и понимает наивное. Только этот индивидуум получает удовольствие, доставляемое наивным, и мы легко догадываемся, что удовольствие возникает вследствие упразднения задержек. Так как удовольствие от шуток имеет то же самое происхождение – ядро удовольствия от слов и бессмыслицы и оболочка от упразднения задержек и облегчения психических затрат, – то на этом тождестве в отношении к задержке основано внутреннее родство наивного с остроумием. В обоих случаях удовольствие возникает из-за упразднения внутренней задержки.

Но психический процесс у воспринимающего лица (с которым при наивном всегда совпадает наше «я», тогда как при шутке мы можем поставить себя и на место ее автора) в случае наивного суждения тем сложнее, чем проще при шутке психический процесс у ее создателя. На воспринимающее лицо наивное суждение воздействует именно как шутка, о чем свидетельствуют, кстати, и примеры выше, ведь для наивного суждения, как для шутки, возникает возможность упразднения цензуры благодаря одному только выслушиванию. Впрочем, всего одна часть удовольствия, доставляемого наивным, допускает такое объяснение. Но даже эта часть в иных ситуациях наивного суждения – например, при выслушивании наивной сальности – подвержена опасности. На наивную сальность можно без всяких рассуждений откликнуться с негодованием, как на подлинную сальность, однако некий фактор избавляет нас от этого негодования и доставляет одновременно более значительное удовольствие.

Этот фактор задается вышеуказанным условием, по которому для распознания наивного должно быть известно, что у автора слов отсутствует задержка. Когда мы уверены в этом, то смеемся, а не возмущаемся. То есть мы принимаем во внимание психическое состояние автора, мысленно переносимся в такое же состояние, стараемся его понять, сравнивая с нашим собственным. В результате отождествления и сравнения получается экономия затрат, которую мы выплескиваем в смехе.

Можно предпочесть и более простое объяснение: если человеку не нужно преодолевать никакой задержки, то наше негодование излишне, а смех, получается, возникает якобы за счет негодования, от которого мы избавлены. Чтобы устранить это неправильное, в общем-то, понимание, нужно строже отделить друг от друга два случая, объединенные в предшествующем изложении. Наивное в наших глазах может иметь либо природу шутки, как в приведенных примерах, либо природу сальности (или вообще непристойности), что особенно справедливо для случаев, когда наивное проявляется не в речах, а в поступках. Такие случаи и вправду способны ввести в заблуждение. Для них можно было бы предположить, что удовольствие возникает из сэкономленного и испытавшего превращение негодования. Но первый случай поясняет нам, что наивная речь – Bubizin – может сама по себе выступать как легкая шутка и не давать никакого повода к негодованию. Это, конечно, более редкий, но более чистый и более поучительный пример. Размышляя о том, что ребенок искренне, без всякой побочной цели, считал слоги «Madi» в придуманном слове «Madizin» сходными со своим полом, мы осознаем, что наше удовольствие от слышанного лишь возрастает. Причем это увеличение не имеет ничего общего с удовольствием от шутки. Мы рассматриваем теперь сказанное с двух точек зрения: как донес ребенок – и как восприняли мы сами. При этом сравнении выясняется, что ребенок нашел нечто общее, преодолел рамки, которые существуют для нас. А затем мы как будто говорим себе: если хочешь понять услышанное, можно сэкономить расходы на поддержание этих рамок. Высвобождаемая при сравнении энергия является источником удовольствия от наивного и проявляется в смехе. Это, разумеется, та же самая энергия, которую мы превратили бы в негодование, не исключай наше понимание личности автора и сам характер сказанного такое негодование. Но если отталкиваться от наивной шутки как от образца для другой наивной непристойности, то мы поймем, что и здесь экономия от задержки может непосредственно вытекать из сравнения. Поэтому нет необходимости предполагать негодование, было вспыхнувшее и подавленное; это негодование соответствует иному применению освобожденной энергии, для чего шутке необходимы сложные предохранительные приспособления.

Это сравнение, эта экономия затрат при мысленном перемещении в душевный процесс автора, только тогда значимы для наивного, если они свойственны не ему одному. В действительности у нас возникает предположение, что этот механизм, совершенно чуждый остроумию, есть, быть может, существенная часть психического процесса в комизме. С такой стороны, это, следовательно, разновидность комического (важнейшая оценка наивного!). В наших примерах все то, что дополняет наивные речи удовольствием от остроты, является «комическим» удовольствием. Об этом удовольствии разумно утверждать, что оно возникает из сэкономленной энергии при сравнении поведения другого человека с нашим собственным. Но так как здесь открываются чрезвычайно широкие перспективы, следует прежде закончить описание наивного. Итак, наивное – это разновидность комизма в том отношении, что удовольствие от него проистекает от разницы в затратах, которая возникает при желании понять другого человека. Оно близко к остроумию по условию, согласно которому сэкономленная при затрате энергия должна была расходоваться на поддержание задержек[147].

* * *

Окинем беглым взглядом еще некоторые сходства и отличия между теми понятиями, к которым мы наконец пришли, и теми, которые издавна известны в психологии комизма. Вживание в психический процесс другого человека, желание его понять суть не что иное, полагаю, как «комическое заимствование», которое со времен Жан-Поля причастно изучению комического. Сравнение душевного процесса другого человека со своим собственным может выявить «психологическое различие», для которого мы нашли подходящее место (при анализе остроумия нам это не удалось). Но в объяснении комического удовольствия мы расходимся со многими авторами, по мнению которых удовольствие должно возникать от перепадов внимания между противоположными представлениями. Мы такого механизма удовольствия понять не можем[148]. Мы указываем, что при сравнении противоположностей результатом будет разница в затратах. Если эта разница не получает иного применения, то она проявляет тягу к разрядке и становится источником удовольствия.

* * *

К самой проблеме комического мы подходим с некоторой робостью. Будет дерзостью предполагать, что наши исследования способны внести немалый вклад в разрешение этой проблемы, хотя сочинения немалого числа достойных мыслителей не предложили удовлетворительного объяснения. Фактически мы лишь задались целью глубже проследить в области комического ту точку зрения, которая показалась нам ценной для нашего понимания остроумия.

Комическое можно посчитать, прежде всего, случайной находкой в социальных отношениях между людьми. Его обнаруживают всюду – в движениях, формах, людских поступках и характерных чертах, но исходно оно, по всей видимости, присутствовало только в телесных, а впоследствии и в душевных качествах людей или в их поведении. Благодаря крайне употребительному приему олицетворения комическое стали выявлять также у животных и в неодушевленных предметах. Однако комическое обладает способностью отчуждаться от людей, когда распознается условие, при котором личность становится комичной. Так возникает комизм ситуации, когда понимание этого условия позволяет при желании высмеять человека, помещая его в такие ситуации, в которых к его действиям присоединяются указанные условия комического. Понимание того обстоятельства, что человек может по своей воле сделать другого смешным, открывает доступ к неожиданному комическому удовольствию и зачинает высокоразвитую технику. Себя самого тоже можно сделать смешным. Приемы комизма – это перемещение в комические ситуации, подражание, переодевание, разоблачение, карикатура, пародия, смена нарядов и др. Само собой разумеется, что эти приемы могут служить враждебным и агрессивным намерениям. Можно выставить человека смешным, чтобы его унизить, проявить неуважение, подорвать его достоинство. Но если бы даже такие цели всегда лежали в основе искусственного комизма, все же смысл комизма самопроизвольного заключается не в этом.

Из произведенного нами обзора различных видов комизма мы видим, сколь разнообразны источники его происхождения, и узнаем, что при комическом нельзя ожидать столь специализированных условий, свойственных, например, наивному. Чтобы напасть на след условия, важного для комизма, нужно выбрать точку отсчета. Мы выбираем комизм движений, так как вспоминаем, что примитивнейшие сценические постановки (пантомимы) пользуются этим средством, чтобы вызывать смех. На вопрос, почему мы смеемся над движениями клоуна, ответ будет гласить: потому что они кажутся нам чрезмерными и нецелесообразными. Мы смеемся над слишком большой затратой энергии. Поищем это условие вне комизма, созданного искусственно, то есть там, где он не является преднамеренным. Движения ребенка не кажутся нам комическими, пускай дитя вертится и прыгает. Наоборот, комично, когда ребенок, учась писать, сопровождает движения ручки движениями высунутого языка. Мы видим в этих сопутствующих движениях излишнюю двигательную затрату, которую взрослые при той же работе наверняка бы сэкономили. Сходным образом другие сопутствующие движения и даже чрезмерная жестикуляция кажутся нам комичными у взрослых. Таковы совершенно чистые случаи этого вида комизма движений, которые совершает человек, бросающий кегельный шар, – вот он уже выпустил шар, но сопровождает бег этого шара жестами, словно еще хочет придать дополнительное ускорение. Комичны и гримасы, преувеличивающие нормальное выражение душевных движений, причем даже тогда, когда они проявляются непроизвольно – скажем, у лиц, страдающих пляской святого Витта (хореей). Так, страстные движения современного дирижера кажутся комичными всякому немузыкальному человеку, который не может понять их необходимость. От этого комизма движений ответвляется комизм телесных форм и черт лица, которые учитываются так, будто они суть плоды преувеличенного и бесцельного движения. Выпученные глаза, крючковатый, свисающий надо ртом нос, оттопыренные уши, горб и тому подобное – все это комично, потому, быть может, что воображаются движения, которые необходимы для проявления этих черт. Причем нос, уши и другие части тела в представлении других людей кажутся более подвижными, чем есть на самом деле. Без сомнения, комично, если кто-то умеет шевелить ушами; было бы еще комичнее, умей он опускать и поднимать нос. Немалая часть комического воздействия со стороны животных обусловлена такими вот движениями, которым мы не можем подражать.

Но почему мы смеемся, если считаем движения другого человека чрезмерными и нецелесообразными? Думаю, все дело в сравнении между тем движением, которое я наблюдаю у другого, и тем движением, которое я сделал бы сам на его месте. Обе сравниваемые величины должны, разумеется, измеряться одной и той же мерой, каковой выступает моя затрата иннервации, связанная с представлением о движении как в одном, так и в другом случае. Это положение нуждается в объяснении и дальнейшем уточнении.

Мы привели здесь в связь друг с другом, с одной стороны, затрату психической энергии при механизме мышления, с другой – содержание этой мысли. Наше утверждение сводится к тому, что психическая затрата непостоянна и принципиально независима от содержания мысли. В особенности следует подчеркнуть, что мышление взрослого требует большей затраты энергии в сравнении с мышлением ребенка. Пока речь идет только о помышлении движений разной величины, теоретическое обоснование нашего положения и доказательство его путем наблюдения не составляют ни малейших затруднений. В этом случае качество мышления как определенной психической формы действительно совпадает с качеством мыслимого, хотя психология и предостерегает нас от такого смешивания.

Представление о движении определенной величины я получил тогда, когда совершал это движение или подражал ему. Во время этого акта я изучил меру для данного движения в моих иннервационных ощущениях[149].

Когда я воспринимаю подобное движение большей или меньшей величины у другого человека, то вернейший путь к его пониманию (к апперцепции) состоит в том, чтобы я, подражая, совершил то же движение и затем путем сравнения решил, при каком движении моя затрата была больше. Такое стремление к подражанию определенно случается при восприятии движений. Но в действительности я не подражаю, не читаю больше по отдельным звукам после того, как научился читать по слогам. Вместо подражания движению, выполняемому мышцами, я вызываю у себя представление о нем при помощи следов своих воспоминаний о затратах, произведенных при подобных движениях. Процесс представления, или «мышление», отличается от действия или поступка прежде всего тем, что он расходует гораздо меньше активной энергии и не дает разрядиться главному запасу.

Но каким образом количественный фактор – большая или меньшая величина – воспринятого движения получает выражение в представлении? Если отображение количества отпадает в представлении, сложившемся из качеств, то как я затем могу различать между собой представления о движениях разной величины, то есть проводить именно то сравнение, которое обозначено выше? В этом отношении может помочь физиология, которая учит, что и в ходе мышления наблюдается иннервация мышц (разумеется, с небольшой затратой энергии). Теперь легко предположить, что эта иннервация, сопровождающая мышление, употребляется для отображения количественного фактора представления, что она больше тогда, когда мыслят какое-то значимое движение, чем когда речь идет о небольшом движении. Следовательно, представление о большем движении является поистине большим, то есть сопровождается большей затратой энергии.

Непосредственное наблюдение показывает, что люди привыкли выражать свойства большого и малого в содержании своих представлений через различный расход мимики представлений. Когда ребенок или простолюдин (или представители некоторых народов) что-то рассказывает или описывает, то можно легко заметить, что он не довольствуется пояснением своих мыслей точным словесным изложением, но дополняет содержание слов жестами. Он объединяет мимическое изложение со словесным, причем подчеркивает количество и степень: «высокая гора» – рука при этом приподнимается над головой; «крохотный карлик» – рука низко над землей. Отвыкни он почему-либо от жестикуляции руками, то продолжал бы жестикулировать голосом. А если научится владеть интонацией, то можно быть уверенным, что при описании чего-либо большого он широко раскроет глаза, а чего-то малого – зажмурится. Это не аффекты, которые он проявляет таким образом; это фактическое содержание его представлений.

Нужно ли предполагать, что эта потребность в мимике пробуждается лишь в условиях словесной передачи мыслей другому лицу, если по большей части мимика все равно ускользает от внимания слушателя? Наоборот, по-моему, эта мимика, пусть менее живая, существует помимо всякого рассказывания. Она проявляется даже тогда, когда человек просто воображает себе что-либо, когда он мыслит наглядно. Человек по-разному выражает большое и малое при помощи телесных движений, как и во время разговора, – по крайней мере, за счет изменения иннервации черт лица и органов чувств. Мне кажется даже, что телесная иннервация, соответствующая содержанию мыслей, была изначальным источником мимики для словесной передачи. Она только усилилась, сделалась заметной для другого человека, чтобы служить этой цели. По сути, я отстаиваю тот взгляд, что к «выражению душевных переживаний», при помощи тех или иных побочных телесных проявлений душевных процессов, нужно присоединить и это «выражение содержания мыслей». Мне, конечно, ясно, что мои замечания по поводу большого и малого не исчерпывают тему. Я мог бы сделать еще немало замечаний, прежде чем перейти к явлению напряжения, которым человек телесно выказывает сосредоточенность внимания и уровень абстракции своего мышления. По моему мнению, этот факт крайне важен; изучение мимики представлений в других областях эстетики тоже могло быть полезно – как в данном случае для понимания комического.

Но вернемся к комизму движений; повторю: восприятие определенного движения побуждает к его представлению с помощью известной затраты энергии. Следовательно, при «желании понять», то есть при апперцепции этого движения, я произвожу определенную затрату энергии – поступаю так, будто ставлю себя на место наблюдаемого лица в душевном процессе. Но, скорее всего, я одновременно обращаю внимание на цель движения и могу, опираясь на предшествующий опыт, оценить размеры той затраты, которая обычно оказывается необходимой для достижения этой цели. При этом я не принимаю во внимание своего собеседника и веду себя так, словно сам захотел достичь цели движения. Обе указанные возможности приводят к сравнению наблюдаемого движения с моим собственным. При чрезмерном и нецелесообразном движении другого человека мне трудно понять in statu nascendi (как будто в миг мобилизации) мою увеличенную затрату. Она осознается мною как излишняя и становится свободной для другого применения, смотря по обстоятельствам – например, для разрядки в смехе. Если присоединяются прочие благоприятные условия, то возникает удовольствие от комического движения, происходит расход иннервации, который и создает при сравнении с собственным движением излишек, не нашедший себе применения.

Мы замечаем теперь, что продолжаем наши рассуждения в двух различных направлениях: во‐первых, чтобы выяснить условия для разрядки излишка; во‐вторых, чтобы проверить, можно ли понимать другие случаи комизма так, как понимается комизм движений.

* * *

Обратимся сначала ко второй задаче и рассмотрим после комизма движений и действия тот комизм, который можно отыскать в душевных процессах и чертах характера у других людей.

За образец этого вида можно взять комическую бессмыслицу, которая создается во время экзамена неподготовленными кандидатами. Дать простой пример черт характера, конечно, куда труднее. Но бессмыслица и глупость, столь часто комичные, все же далеко не всегда признаются таковыми. Да и одни и те же характерные черты, над которыми мы иной раз смеемся, в другой раз кажутся заслуживающими презрения или ненависти. Этот факт, на который мы не можем не обратить внимания, указывает лишь на то, что при комическом действии учитываются и иные соотношения, кроме соотношений известного нам сравнения. Эти условия мы сможем проследить в другой связи.

Комическое, которое находят в умственных и душевных качествах другого человека, есть, опять-таки, лишь результат сравнения с моим «я». Но поразительно то, что это сравнение дает результат, разительно противоположный тому, который налицо в случае комического движения или действия. В последнем случае было смешно, когда другой человек производил большую затрату, чем считал бы необходимым произвести я. При душевных же процессах, наоборот, смешно, когда другой человек экономит затрату, которую, по моему мнению, необходимо произвести (бессмыслица и глупость суть функциональные недостатки). В первом случае я смеюсь, потому что другой слишком усложнил себе задачу, а во втором – потому что он слишком ее облегчил. Следовательно, сущность комического действия заключается, по-видимому, в различии (Differenz – букв. количественном различии. – Ред.) между обеими затратами энергии – затратой на «сочувствие» и затратой моего «я». Но эта странность, которая сначала запутывает наше суждение, исчезает, если мы примем во внимание, что ограничение нашей мышечной работы и увеличение мыслительной деятельности ведет через личное развитие к высшей культурной ступени. Повышение мыслительной затраты помогает сократить затраты двигательные. Доказательством этого культурного успеха являются наши машины[150].

Итак, в единое понимание укладывается тот факт, что комичным выглядит человек, производящий в сравнении с нами слишком много затрат для своих телесных отправлений и слишком мало – для отправлений душевных. Нельзя отрицать того, что в обоих случаях смех является выражением превосходства, которое мы с удовольствием ощущаем над другим. При обратном соотношении, когда соматическая затрата другого человека меньше нашей, а душевная затрата больше, мы уже не смеемся; тогда мы удивляемся и изумляемся[151].

Обсуждавшийся здесь источник комического удовольствия, вытекающего из сравнения другого человека с моим собственным «я», – из различия между затратой на сочувствие и моей собственной затратой – генетически, быть может, самый важный, но, несомненно, не единственный. Мы учимся порой не проводить сравнений между собою и другим человеком, но получать доставляющую удовольствие разницу всего от одного из двух элементов – или от сочувствия, или от процессов внутри своего «я». Это доказывает, что чувство превосходства не имеет существенного отношения к комическому удовольствию. А вот сравнение необходимо для появления этого удовольствия. Мы находим, что это сравнение наблюдается между двумя затратами энергии, быстро следующими друг за другом и относящимися к одному и тому же процессу. Их мы либо создаем в себе путем сочувствия к другому, либо разыскиваем в наших собственных душевных процессах.

В первом случае значима, соответственно, другая личность, но только для сравнения с нашим «я». Все случается, когда доставляющее удовольствие различие в затратах энергии создается внешними влияниями, которые можно объединить под названием ситуации, отчего этот вид комизма называется также «комизмом ситуации». Качества лица, которое смешит, не принимаются при этом особенно во внимание. Мы смеемся и тогда, когда должны признать, что в той же ситуации мы вынуждены были бы сделать то же самое. Здесь комизм извлекается из отношения человека к внешнему миру, который часто оказывается сильнее. Этим внешним миром для душевных процессов в человеке являются еще условности и потребности общества – да даже его собственные телесные потребности. Типичный случай последнего рода возникает, когда боль или потребность к испражнению внезапно мешают человеку в его деятельности, предъявляющей определенные требования к душевным силам. Противоположностью, предъявляющей при сочувствии комическую разницу, является противопоставление изрядного интереса до помехи и минимального интереса, проявляемого к душевной деятельности после появления помехи. Человек, нас смешащий, смешон именно своей униженностью, однако унижен он только в сравнении с собою прежним, а не в сравнении с нами, так как мы знаем, что сами в подобном случае не могли бы повести себя иначе. Достойно внимания то обстоятельство, что мы можем считать унижение комическим лишь при сочувствии (у другого человека) и в то время, когда мы сами в таких же или подобных затруднительных обстоятельствах испытывали бы мучительные ощущения. Пожалуй, отсутствие мучений у нас самих и обеспечивает нам возможность счесть различие по итогам сравнения измененных количеств энергии исполненным удовольствия.

Другой источник комизма, выявляемый в наших собственных превращениях энергии, лежит в отношении к будущему, которое мы привыкли предвосхищать нашими представлениями о том, что нас ожидает. Полагаю, что в основе каждого нашего представления об ожидаемом событии лежит некая количественная затрата, которая, следовательно, уменьшается в случае разочарования на определенную величину. Сошлюсь здесь, опять-таки, на замечания выше относительно «мимики представлений». Мне кажется, впрочем, что легче доказать в случаях ожидания фактическую мобилизацию затрачиваемой энергии. Для целого ряда случаев хорошо известно, что моторные приготовления создают выражение ожидания – прежде всего там, где ожидаемое событие требует от человека подвижности. Эти приготовления целиком поддаются комическому определению. Когда готовлюсь поймать брошенный мне мяч, я напрягаю в своем теле мышцы, которые способны придать мне устойчивость. А те излишние движения, которые я сделаю, если пойманный мяч оказывается слишком легким, смешат зрителей. Из-за ожидания увесистого мяча я был предрасположен к чрезмерной двигательной затрате. Точно так же обстоит дело, когда я вынимаю из корзины плод, который считаю тяжелым, но который представляет собой подделку из воска. Моя рука поднимается несоразмерно высоко и выдает этим движением, что я приуготовил слишком большую иннервацию, а потому надо мной смеются. Известен по меньшей мере один случай, когда эта затрата ожидания может быть непосредственно предъявлена и измерена физиологическим экспериментом над животными. В опытах Павлова по выделению слюны собакам с фистулами слюнных желез показывали различные продукты. При этом выяснилось, что количество выделенной слюны менялось в зависимости от того, обманули или усилили условия опыта ожидания собаки от показанной пищи.

Даже тогда, когда ожидаемое событие предъявляет требования только к моим органам чувств, а не к подвижности, я могу предположить, что ожидание вызывает определенный расход моторной энергии для напряжения чувств и для недопущения других (неожиданных) впечатлений. Вообще сосредоточение внимания нужно воспринимать как моторный процесс, соответствующий определенной затрате энергии. Я должен далее предположить, что подготовительная деятельность ожидания связана с величиной ожидаемого впечатления. Но мимически я воображаю размеры этого впечатления путем большей или меньшей подготовительной затраты, не ожидая его самого (и в случае рассказа, и в случае домысливания). Затрата ожидания складывается, разумеется, из нескольких элементов. Мое разочарование тоже опирается на ряд факторов, а не только на то обстоятельство, что случившееся эмоционально больше или меньше, чем я ожидал. Учитывается также и то, заслуживает ли оно того интереса, который я проявил в ожидании. Таки я приучаюсь считать, помимо затрат энергии на отображение величины (мимика представлений), затрату на напряжение внимания (затрата ожидания), а в иных случаях и затрату абстракции. Правда, все прочие виды затрат можно легко свести к затрате на определение величины, так как более интересное, более яркое и даже более абстрактное суть особые формы – частные вариации – величины. Если добавить, что, согласно Липпсу и другим классическим авторам, количественное – а не качественное – различие рассматривается в первую очередь как источник комического удовольствия, то в целом мы порадуемся тому, что избрали комизм движений исходным пунктом нашего исследования.

Липпс в своей книге, которая неоднократно цитировалась на этих страницах, пытается, развивая кантовское положение о комическом «как ожидании, которое вылилось в ничто», вывести комическое удовольствие из ожидания как такового. Несмотря на многие поучительные и ценные результаты этой попытки, я все же присоединюсь к высказанной другими авторами критике: Липпс во многом слишком узко понимает область происхождения комического, а потому не сумел без натяжек подвести его проявления под свою формулу.

Люди не удовлетворяются тем, что наслаждаются комизмом при столкновении с ним в жизни. Они стремятся к искусственному его созданию, и о сущности комизма можно узнать больше, если изучить те средства, которые служат для искусственного его создания. Прежде всего можно потешаться над самим собой, притворяясь, например, неуклюжим или глупым, чтобы развеселить других. Человек производит при этом такое же комичное впечатление, как если бы он действительно был неуклюж или глуп, и выполняет при этом условие сравнения, которое ведет к разнице в затратах. Но человек не становится из-за этого смешным или презренным – при некоторых условиях он даже вызывает восхищение. Другой человек не испытывает при этом чувства превосходства, если знает, что первый всего-навсего притворяется. Это новое и убедительное доказательство принципиальной независимости комизма от чувства превосходства.

Удобным приемом для того, чтобы сделать смешным другого человека, оказывается перемещение его в ситуации, в которых он становится комичным из-за своей зависимости от внешних явлений, в особенности от социальных факторов. При этом не учитываются личные качества объекта, просто используется комизм ситуации. Это перемещение в комическую ситуацию может быть реальным (a practical joke), когда мы, например, подставляем кому-нибудь ножку и человек падает, будто споткнувшись. Или мы дурачим другого, пользуясь его доверчивостью и стараясь убедить в чем-то бессмысленном, и т. п. Комическую ситуацию можно создать и в воображении с помощью речи или игры. Такой прием является хорошим вспомогательным средством для агрессии, которую обычно выражает создание комизма, поскольку комическое удовольствие не зависит от реальности комической ситуации, и каждый человек вполне может угодить в смешное и жалкое положение.

* * *

Существуют и другие средства искусственного создания комического, заслуживающие особого рассмотрения и отчасти указывающие на новые источники комического удовольствия. Сюда относится, например, подражание, которое доставляет слушателям чрезвычайное удовольствие и делает комичным объект этого подражания, даже пускай последнему чуждо комическое преувеличение. Гораздо легче обосновать комическое воздействие карикатуры, чем комическое действие простого подражания. Карикатура, пародия, смена нарядов и ее противоположность (разоблачение), – все они направлены против лиц и объектов, притязающих на авторитет и являющихся в каком-либо отношении выдающимися. Это приемы принижения (Herabsetzung, как гласит удачное немецкое выражение[152]). Выдающееся – значит большое в переносном, психическом смысле. Дерзну сделать – или, лучше сказать, повторить – предположение, что оно, как и соматически большое, изображается путем увеличения затрат. Требуется совсем немного наблюдений для доказательства того, что, говоря о чем-то выдающемся, я иннервирую свой голос, придаю другое выражение лицу и стараюсь привести весь свой облик в соответствие с достоинством того, что воображается. Я принимаю при этом торжественно-почтительный тон, лишь немногим отличающийся от того, которым изъяснялся бы в присутствии выдающегося лица, государственного деятеля или великого ученого. Я едва ли ошибусь, допустив, что эта иннервация мимики представлений сопровождается увеличением затрат. Третий случай такого увеличения затрат имеет место тогда, когда я высказываю абстрактные суждения вместо обычных конкретных и пластичных соображений. Когда прием умаления великого даст мне возможность представить выдающееся как нечто обыкновенное, для которого я не должен напрягаться и в воображаемом присутствии которого я могу стоять «вольно», если вспомнить воинскую команду, то происходит экономия затрат на торжественно-почтительный тон. Сравнение этого способа представлений, возбужденного сочувствием, с привычным до сих пор способом, который тоже пытается действовать, создает различие в затратах, разряжаемое смехом.

Карикатура, как известно, унижает, выхватывая из совокупного впечатления о выдающемся объекте одну-единственную черту, которая сама по себе комична, но оставалась незамеченной до тех пор, пока воспринималась в общей картине. Ее обособление может рассмешить, и в нашем воспоминании это впечатление распространится на целое. При этом должно соблюдаться условие, согласно которому мы испытываем почтительность не только в присутствии выдающегося лица, но и в его отсутствие. Если такая незаметная в общей совокупности комическая черта в действительности отсутствует, то карикатура создает ее без всяких рассуждений, преувеличивая черту, которая сама по себе не комична. Для возникновения комического удовольствия показательно, что такое ложное изображение действительности не наносит существенного ущерба впечатлению от карикатуры.

Пародия и переодевание добиваются унижения возвышенного иным способом – нарушая единство между известными характерными чертами и людскими поступками и речами, подменяют сами выдающиеся фигуры или их речи более низкими аналогами. Этим они отличаются от карикатур, но механизм производства комического удовольствия остается тем же самым – и он же действует при разоблачении, которое пускается в ход, когда кто-нибудь добился уважения и власти обманом, хотя в действительности не заслуживает ни того, ни другого. Комический эффект разоблачения мы изучили на ряде примеров остроумия: вспомним шутку о знатной даме, которая при первых родовых болях восклицает: «Ah! mon Dieu!», но которой врач поспешил на помощь, лишь когда она закричала: «Аа-а!» Установив характерные признаки комического, мы не можем уже оспаривать тот факт, что перед нами образец комического разоблачения, что эту историю нельзя впредь относить к шуткам. Она напоминает шутку лишь общим видом и техническим приемом отображения посредством подробностей (здесь таковой является крик роженицы, выдающий ее истинное физическое состояние). При этом наша разговорная речь, если обратиться к ней за разрешением вопроса, позволяет причислить эту историю к шуткам. Объяснение таково: обыденное словоупотребление исходит вовсе не из научных выводов о сущности остроумия, к которым мы пришли в ходе кропотливого исследования. Одна из функций остроумия состоит в том, чтобы выявлять скрытые источники комического удовольствия, и потому даже отдаленное сходство позволяет считать шуткой любой прием, не вскрывающий явного комизма. Последнее замечание верно преимущественно для разоблачения, а также для всех прочих методов искусственного создания комического[153].

К «разоблачению» можно отнести и тот, уже упоминавшийся прием искусственного создания комизма, который унижает достоинство отдельного человека, выставляя на обозрение его типично человеческие слабости, в особенности зависимость душевных функций от телесных потребностей. Разоблачение тут сродни предостережению: мол, такой-то и такой-то, кем восхищаются и кого почитают как полубога, все-таки человек, как и мы с тобой. Сюда же относятся все стремления обнаружить за богатством и мнимой свободой психических функций монотонный психический автоматизм. Мы встречали примеры разоблачения в шутках о брачных посредниках – и уже тогда сомневались, имеем ли мы право причислять эти истории к шуткам. Вспомним анекдот о помощнике, который подтверждал все слова брачного посредника и в результате попал впросак, когда шадхен заявил, что невеста горбата («Ах, какой горб!»). Теперь можно вполне уверенно говорить, что это комическая история, образчик разоблачения психического автоматизма. Тем не менее указанная история служит только фасадом. Для каждого, кто привык вникать в скрытый смысл анекдотов о брачных посредниках, очевидно, что это отличная «костюмированная» шутка, а те, кому не свойственно вникать глубоко, будут рассуждать о комической истории. То же справедливо для случая с посредником, который, опровергая возражения, в конце концов воскликнул: «Да разве кто доверит этим людям хоть что-нибудь!». Это комическое разоблачение, которое служит фасадом для шутки, пусть тут характер остроумия намного заметнее, ибо речь посредника есть одновременно отображение при помощи противоположности – желая доказать, что его клиенты богаты, он вместе с тем доказывает, что они, наоборот, очень бедны. Остроумие и комизм объединяются и учат нас тому, что некоторые выражения могут быть и остроумными, и комическими.

Мы охотно пользуемся случаем перейти от комизма разоблачения к остроумию, так как нашей задачей все-таки остается, прежде всего, выяснение взаимоотношений между остроумием и комизмом, а не определение природы комического. Потому-то мы и обсудили пример психического автоматизма, по поводу которого не можем решить, комичен он или остроумен, и присоединяем сюда другой случай, в котором тоже сплетаются остроумие и комизм, – то есть «бессмысленные» остроты. Правда, наше исследование покажет, что для второго случая можно теоретически вывести совпадение остроумия с комизмом.

При обсуждении технических приемов остроумия мы нашли, что способы мышления, свойственные бессознательному, в сознании обыкновенно трактуются только как «ошибки мышления»; таков технический прием множества шуток, в отношении которых мы продолжаем сомневаться, остроумны ли они, и которые склонны относить к разряду комических историй. Эти сомнения не отступают, поскольку нам ранее была неведома сущность остроумия. Впоследствии, опираясь на сопоставление с работой сновидения, мы выявили эту сущность в компромиссе, который достигается работой остроумия между требованиями рассудительной критики и нежеланием отказываться от прежнего удовольствия, доставляемого игрой в слова и бессмыслицей. Компромисс, к которому приходят, когда предсознательное выражение мысли подвергается мгновенной бессознательной обработке, удовлетворяет во всех случаях требования обеих сторон, но критике преподносится в различных формах и ему даются различные оценки. Порой шутке удается хитростью принять облик малосмысленного, но все же допустимого суждения, а порой она выдает себя за выражение ценной мысли. Но в пограничном случае компромисса шутка отказывается удовлетворять требования критики и стремится упорно к источникам удовольствия, которыми владеет. Будучи откровенной чепухой с точки зрения критики, шутка не боится критических возражений, так как рассчитывает, что слушатель восстановит искаженное ею выражение, плод бессознательной обработки, и вновь придаст тому смысл.

Тогда мы вправе спросить, в каком случае шутка оказывается бессмыслицей с точки зрения критики? Что ж, это случается, в первую очередь, когда она обращается к способам мышления, свойственным бессознательному и запретным для сознания – коротко говоря, к ошибкам мышления. Ведь некоторые способы мышления, свойственные бессознательному, сохраняются также и в сознании – скажем, ряд разновидностей непрямого отображения, аллюзии и пр., пускай сознательное их применение во многом подвергается ограничениям. Употребление этих технических приемов совсем не вызывает сопротивления критики – или вызывает всего-навсего намеки на сопротивление, в отличие от тех ситуаций, когда шутка использует в качестве технических приемов те, о которых сознательное мышление и слышать не хочет. Остроумие, впрочем, способно преодолеть и последнее препятствие, если сумеет замаскировать такую ошибку мышления, придать ей подобие логичности, как в истории с тортом и ликером, семгой с майонезом и т. п. Но когда ошибка мышления предстает в незамаскированном виде, возражение критики неизбежно.

Тут шутки вынуждены искать иной подмоги. Ошибки мышления, которыми пользуются в качестве технических приемов как способами бессознательного мышления, нередко кажутся критике комическими. Сознательное употребление бессознательных способов мышления, отвергаемых в силу своей ошибочности, есть средство доставления комического удовольствия. Это легко понять, ибо предсознательная активность требует, конечно, больших затрат энергии, нежели активность бессознательная. Выслушивая мысль, возникшую будто бы в бессознательном, и сравнивая ее с сознательными вариантами, мы в итоге получаем разницу затрат, из которой и вытекает комическое удовольствие. Шутка, использующая такую ошибку мышления в качестве технического приема (отчего она кажется бессмысленной), тем самым оказывает комическое воздействие. Если не отыскать следов остроумия, придется признать, что перед нами комическая или забавная история.

Вспомним историю о взятом взаймы котле, который оказался при возвращении продырявленным, причем виновник оправдывался тем, что, во‐первых, вообще не брал никакого котла; во‐вторых, тот уже был с дыркой; в‐третьих, он возвратил его в целости. Это отличный пример чисто комического действия, плод бессознательного мышления. В бессознательном нет взаимного исключения нескольких мыслей, из которых каждая сама по себе хорошо мотивирована. Сновидение, где проявляются такие способы бессознательного мышления, не ведает принципа «или – или»[154], допускает одновременное существование двух элементов. В том примере для своего «Толкования сновидений», который я, несмотря на его запутанность, взял за образец толкования, я постарался опровергнуть упрек, что, дескать, не избавил пациентку от боли посредством психического лечения. Я основывался на следующем: 1) она сама виновата в своей болезни, так как не хочет принять мой совет; 2) ее боли – органического происхождения и, следовательно, меня не касаются; 3) ее боли объясняются вдовством, в котором я, конечно, неповинен; 4) ее боли есть следствие инъекции, которую ей сделал кто-то другой грязным шприцем. Все эти основания существовали одновременно, не исключая друга друга. Во избежание упреков в бессмысленности следовало вместо «и» в сновидении применить принцип «или – или»[155].

Столь же комично происшествие в одном венгерском городке, в котором кузнеца обвиняли в убийстве, но бургомистр приговорил к повешению портного, потому что в городке было два портных и всего один кузнец, терять которого не хотелось (а преступление следовало покарать). Такое смещение, такой перенос вины с личности виновника на другую противоречит, разумеется, всем законам сознательной логики, но отнюдь не противоречит способам мышления бессознательного. Я без колебаний назову последнюю историю комической, однако историю с котлом все-таки отнес к случаям остроумия. Что ж, теперь я согласен с тем, что и ее правильнее считать комической, но мне ясно, почему мое столь уверенное прежде чувство привело к сомнению по поводу того, является эта история комической или остроумной. Перед нами тот именно случай, когда невозможно, руководствуясь одним только чувством, решить, когда конкретно возникает комизм вследствие выявления способа мышления, свойственного бессознательному. Такая история может одновременно быть комической и остроумной, но выглядит при этом шуткой, даже сохраняя суть комизма, поскольку использование мыслительных ошибок бессознательного напоминает об остроумии (как и прочие приемы обнаружения скрытого комизма).

Я придаю особое значение точному выяснению этого спорного пункта моих рассуждений, то есть отношениям остроумия и комического, а потому хочу дополнить сказанное выше рядом негативных суждений. Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что обсуждавшийся случай совпадения остроумия с комизмом не тождественен предыдущему. Различие, безусловно, очень тонкое, но о нем можно говорить с уверенностью. В предыдущем случае комизм обусловливался раскрытием психического автоматизма. Этот автоматизм присущ далеко не одному только бессознательному, он не играет сколько-нибудь заметной роли среди технических приемов остроумия. Разоблачение связывается с остроумием случайно, когда его применяют иные технические приемы остроумия – скажем, отображение с помощью противоположности. Но при работе бессознательного мышления совпадение остроумия и комизма неизбежно, так как тот же самый прием, который автору шутки служит техникой высвобождения удовольствия, непременно доставляет третьему лицу комическое удовольствие.

* * *

Легко поддаться искушению, попытаться обобщить последний случай и ринуться на поиски связей между остроумием и комизмом в том, что воздействие шуток на третье лицо осуществляется в согласии с действием механизма комического удовольствия. Но это вовсе не так. Совпадение с комическим налицо далеко не во всех, даже не в большинстве шуток. Наоборот, чаще возможно строго отделить остроумие от комизма. Если шутке удается избавиться от видимости бессмыслицы (это верно для большинства острот, построенных на двусмысленности и намеке), то у слушателя не отыщется и следа воздействия, сходного с комическим. Удостовериться в этом можно на примерах, приведенных выше, и на некоторых новых.

Поздравительная телеграмма к 70-летию со дня рождения некоего азартного игрока: «Trente et qua-rante»[156] (разделение с аллюзией)».

Описание производства табака у Хевеши: «Ярко-желтые листья… окунали в раствор и растворяли в нем» (многократное употребление одного и того же материала).

Мадам де Ментенон[157] в обществе называли мадам де Ментенан (Maintenant, изменение имени).

Профессор Кэстнер сказал одному князю, что встал перед телескопом во время лицезрения звезд: «Мой принц, вы, конечно, светлейший (dur-chlauchtig), но не прозрачный (durchsichtig)».

Графа Андраши прозвали «министром прекрасной внешности»[158].

Можно еще отметить, что все остроты с «бессмысленным фасадом» кажутся комическими и должны, следовательно, оказывать соответствующее воздействие. Однако я напоминаю о том, что подобные остроты зачастую действуют на слушателя иначе, вызывают смущение и склонность к их неприятию. Значит, надо установить, является ли бессмысленность в шутке комической – или всего-навсего сугубой, неприкрашенной бессмыслицей. Этого мы еще не выяснили, а потому заключаем, что шутки по их природе надлежит отличать от комизма, что они порой совпадают с комическим – в некоторых частных случаях и по своему стремлению извлекать удовольствие из умственных источников.

В изучении отношений остроумия к комизму перед нами всплывает то отличие, которое нужно признать важнейшим и которое указывает одновременно на основную психологическую черту комизма. Источник удовольствия от шуток мы по необходимости перенесли в бессознательное, но нет ни малейшего повода к тому, чтобы поступать так же с источником комического удовольствия. Наоборот, все наши исследования дают понять, что источником комического удовольствия является сравнение двух затрат, и обе мы должны отнести к предсознательному. Остроумие и комизм различаются в первую очередь психической локализацией; шутка, можно сказать, есть вклад в комическое из области бессознательного.

Нет нужды извиняться за уклонение от темы изложения, ведь именно взаимоотношения остроумия и комизма побудили нас предпринять исследование комического. Но настала пора вернуться к главной теме – к обсуждению приемов, которые служат искусственному созданию комизма. Мы уже рассмотрели карикатуру и разоблачение, отыскав в этих разновидностях комизма указания, полезные при анализе комизма подражания. В большинстве случаев подражание, как правило, присутствует в карикатуре – например, в преувеличении отдельных, пусть в остальном не то чтобы ярких особенностей – и носит уничижающий характер. Однако его сущность этим обстоятельством не исчерпывается. Неоспоримо, что оно само по себе есть обильный источник комического удовольствия, так как мы особенно охотно смеемся над удачным подражанием (которому нелегко дать удовлетворительное объяснение, если не присоединиться к мнению Бергсона – что комизм подражания очень близок комизму психического автоматизма). Бергсон (1900) полагает, что у одушевленного объекта комически действует все то, что заставляет думать о неодушевленных механизмах. Его формулировка этого положения гласит: «Mecanisation de la vie» («Механизация жизни»). Он объясняет комизм подражания, ставя его в связь с проблемой, которую выдвигал еще Паскаль в своих «Размышлениях»: почему мы смеемся при виде двух похожих лиц, из которых каждое само по себе вовсе не смешно. «Живое никогда, согласно нашим ожиданиям, не должно повторяться в тождественном виде. Когда видим такое повторение, мы предполагаем нечто механическое, таящееся за живым». Когда человек видит два почти схожих друг с другом лица, то сразу возникает мысль о двух отпечатках одной и той же формы или об одном и том же приеме механического изготовления. Иначе говоря, причиной смеха в таких случаях является разлад между живым и неживым, если угодно, деградация живого в неживое. Если согласиться с этими как будто обоснованными выводами Бергсона, нетрудно будет совместить его мнение с нашей формулировкой. Опыт учит, что всякое живое существо отличается от прочих и требует от нашего разума некоторых затрат энергии, а мы разочаровываемся, когда оказывается, что не нужно производить никаких новых затрат вследствие полного тождества или вводящего в заблуждение подражания. Но это разочарование сродни облегчению, а ставшая излишней затрата ожиданий находит свою разрядку в смехе. Эта же формула охватывает все случаи, которые Бергсон признает комическим оцепенением (raideur), – профессиональные привычки, установленные воззрения, обороты речи, воспроизводимые то и дело. Все это восходит к сопоставлению затрат ожидания с той затратой, которая необходима для понимания тождественного объекта, причем большая затрата ожидания опирается на осознание индивидуального разнообразия и пластичность всего живого. Следовательно, при подражании источником комического удовольствия является не комизм ситуации, а комизм подражания.

Раз уж мы выводим комическое удовольствие как таковое из сравнения, далее надлежит исследовать сам комизм сравнения, который тоже служит способом искусственного создания комизма. Наш интерес к этому вопросу повысится, если мы припомним, что и при сравнении часто испытываем сомнение – следует ли тут говорить об остроумии или перед нами просто комическое суждение.

* * *

Этот предмет заслуживает, конечно, гораздо большего внимания, чем мы можем ему здесь уделить. Главное качество, которого мы требуем от сравнения, – это его меткость: мы хотим знать, учитывает ли оно то фактическое сходство, которое существует между двумя объектами. Первоначальное удовольствие от повторного выявления сходства (Гроос) – не единственный мотив, благоприятствующий применению сравнения; сюда присоединяется и способность сравнения к такому применению, которое влечет за собой облегчение умственного труда. Так происходит именно тогда, когда (как и бывает в большинстве случаев) сравнивают менее известное с более известным, абстрактное с конкретным. Благодаря такому сравнению более чуждое и трудное для понимания становится более ясным. Подобное сравнение, в особенности сравнение абстрактного с вещественным, подразумевает некоторое унижение и некоторую экономию абстракций (в смысле мимики представлений). Однако этой экономии недостаточно для того, чтобы отчетливо выявить характер комического. Последний не выплывает внезапно, он проясняется постепенно из удовольствия от облегчения затрат, полученного в результате сравнения. Немало случаев имеет сходство с комическим, но можно усомниться в том, присущ ли им комический характер. Безусловно комично то сравнение, при котором возрастает различие в абстракциях между обоими элементами сравнения, когда нечто серьезное или чуждое нашему мышлению (прежде всего – умственного или морального свойства) сравнивается с чем-то банальным или низменным. Предыдущее удовольствие от облегчения затрат, прежнее содействие со стороны условий мимики представлений способны объяснить постепенный, определяемый количественными соотношениями переход удовольствия вообще в комическое удовольствие при сравнении. Желая избежать недоразумений, я подчеркиваю, что вывожу комическое удовольствие при сравнении не из противоположности элементов сравнения, а из различия степени абстракций. Трудно воспринимаемое, чуждое и абстрактное, то есть умственно выдающееся, разоблачается как нечто низменное, поскольку предполагается, что оно соответствует известному нам низменному, при воображении которого отсутствует всякая абстракция. Итак, комизм сравнения сводится к деградированию.

Как мы уже видели, сравнение может быть остроумным без следа комической примеси именно тогда, когда избегает унижения. Так, сравнение истины с факелом, который нельзя пронести через толпу, не опалив кому-нибудь бороды, представляет собой шутку, ибо придает полноценный смысл поблекшему выражению («факел истины»), и вовсе не является комическим, ибо факел как объект не лишен некоторой возвышенности, будучи при этом вполне конкретным предметом. Но сравнение очень легко может оказаться одновременно остроумным и комичным – а также может быть или только остроумным, или только комичным. Оно приходит на помощь ряду технических приемов остроумия, например, унификации или аллюзии. Так, сравнение Нестроя (воспоминание как лавка) одновременно остроумно и комично: в нем изрядному унижению подвергается психологическое понятие в сравнении, и потому оно комично; употребляет это сравнение приказчик, который тем самым создает совершенно неожиданную унификацию между психологией и своей профессией, и потому сравнение остроумно. Фраза Гейне насчет пуговиц на штанах терпения кажется на первый взгляд отличным примером комически унижающего сравнения. Но при ближайшем рассмотрении следует признать за ним остроумный характер, так как это сравнение намекает на скабрезность и позволяет извлечь удовольствие из скабрезности. Один и тот же материал отнюдь не случайно, разумеется, обеспечивает совпадение комического и остроумного удовольствия. Условия создания одного способствуют появлению другого. Но человека, который хочет установить, остроумие перед нами или комизм, такое совпадение сбивает с толка. Лишь тщательное изучение, избавленное от любых предрасположенностей к каким бы то ни было разновидностям удовольствия, может разрешить наши сомнения.

При всей притягательности анализа этих тончайших условий комического удовольствия следует признать, что ни образование автора этих строк, ни его повседневная деятельность не дают ему права выходить в своем исследовании далеко за пределы области остроумия. Еще он должен сознаться, что именно тема комических сравнений заставила его остро ощутить свое невежество.

Итак, мы охотно напоминаем, что многие ученые отвергают строгое понятийное и материальное различие между остроумием и комизмом (в отличие от нас) и склонны считать шутки простым «комизмом речи» или «комизмом слов». Для проверки этого взгляда мы хотим выбрать по одному примеру умышленного и невольного комизма речи для сравнения с шутками (мы уже отмечали, что считаем себя в состоянии отличить остроумную фразу от комической).

Фраза «С трудом и вилкой мать вытащила его из похлебки» просто комична, а вот рассуждение Гейне о четырех сословиях, на которые делится население Геттингена («студенты, профессора, филистеры и скот») уже чрезвычайно остроумна.

За образец умышленного комизма возьмем «Виппхена», сочинение Штеттенхайма[159], которого прозвали острословом за отменное умение смешить. Это умение фактически определяет качество, которым человек обладает, в противоположность свойству, которым шутка наделяется. Неоспоримо, что письма корреспондента Виппхена из Бернау остроумны в том отношении, что в них встречается множество острот, в том числе вполне удачных («празднично раздетые» – о празднестве у дикарей). Но своеобразный характер этих произведений зависит не от отдельных шуток, а от комизма речи, который обильно в них струится. Мнимый автор этого текста явно подразумевался как сатирический образ, как пародия на Шмока в изложении Фрейтага[160], на одного из тех невежд, которые торгуют и злоупотребляют культурным достоянием нации. Но удовольствие от комического постепенно оттеснило это сатирическое намерение. По большей части рассуждения Виппхена суть образцы «комической бессмыслицы». Автор книги воспользовался (обоснованно, надо отметить) веселым расположением духа, которое обеспечивается этими образцами, чтобы наряду с допустимыми шутками приводить разного рода пошлости, сами по себе недопустимые. Бессмыслицы в «Шутках» кажутся специфическими из-за своей особой техники. Если присмотреться, сразу бросаются в глаза признаки, которые накладывают свой отпечаток на все сочинение. Виппхен прибегает в основном к соединению (слиянию), к изменению известных оборотов речи, к цитатам и подмене последних более изысканными и более весомыми средствами выражения. Налицо некое сближение с техническими приемами остроумия.

Вот образчики слияний (из предисловия и первых страниц текста):

«В Турции столько золота, wie Heu am Meere (сколько сена в море)»; это выражение составлено из двух оборотов речи: «Золото wie Heu (как сено)» и «Золото wie Sand am Meere (сколько песка в море)».

Или: «Я лишь безлиственный столп (Eine ent-laubte Säule[161]), памятник исчезнувшего великолепия»; это сгущение оборотов «безлиственная порода» и «памятник былого величия».

Или: «Где нить Ариадны, которая вывела из Сциллы этих Авгиевых конюшен?». Здесь перед нами сразу три элемента, принадлежащих трем греческим мифам.

Изменение и замену одного другим можно без натяжки объединить. Их характер вытекает из нижеследующих примеров, характерных для изречений Виппхена, в которых между строк всегда сквозит другой, расхожий, в большинстве случаев банальный смысл (cliche).

«Mir Papier und Tinte hüher zu hängen» («Подвесить бумагу с чернилами повыше»). Обычно говорят: «einem den Brotkorb hüher hängen» («подвесить корзину с хлебом», то есть, образно выражаясь, затруднить кому-то жизнь). Почему бы не расширить метафору на остальной материал?

«Битвы, в которых русские оставались то в дураках, то в умниках». Нам известен только первый оборот речи; не так уж бессмысленно ввести в употребление и второй, по аналогии с первым.

«Еще в юности во мне уже пробудился Пегас». Если заменить имя «Пегас» словом «поэт», то перед нами предстанет автобиографический оборот речи, потерявший ценность из-за частого употребления. Имя «Пегас» не подходит, конечно, для замены слова «поэт», но состоит с ним в связи по смыслу и является высокопарным.

«Так прожил я свое тернистое короткое платье». Это описание вместо простого оборота «Вырасти из коротких штанишек» – одна из описательных фигур речи, связанных с понятием «детство».

Среди обилия изречений Виппхена можно выделить некоторые в качестве образцов чистого комизма – будь то комического разочарования («Исход сражения метался туда и сюда несколько часов, но наконец все завершилось вничью») или комического разоблачения (неведения: «Клио, медуза истории»). Встречаются и цитаты: «Habent sua fata morgana» («У каждого своя фея Моргана»)[162]. Но нас больше интересуют слияния и изменения, воспроизводящие известные технические приемы остроумия. Например, можно сопоставить с изменениями такие шутки, как: «Он имеет великое будущее позади себя», «Он набитый идеалист» или «измененные» шутки Лихтенберга: «Новые курорты хорошо лечат» и т. п. Можно ли назвать изречения Виппхена, который пользуется той же самой техникой, шутками – или они чем-то отличаются от шуток?

С ответом мы не затруднимся. Вспомним, что шутка воспринимается слушателем двояко, что она вынуждает к двум различным толкованиям. В «бессмысленных» шутках вроде упомянутых выше одно толкование, сообразующееся с буквальным значением, все сводит к бессмыслице, но другое, следуя намекам, проникает в бессознательное слушателя и там находит внятное значение. В изречениях Виппхена, имеющих сходство с шутками, один из этих ликов остроумия пуст, он как бы стерт; это голова двуликого Януса, у которой осталось одно лицо. Если техника ухитрится заманить нас в бессознательное, мы не найдем там ничего. Слияния не выявляют такой инстанции, в которой оба слившихся элемента действительно получали бы новый смысл: при попытке анализа они распадаются. Изменение и замена одного элемента другим приводят, как и в шутках, к обыденному, известному тексту, но сами эти приемы не сообщают ничего нового – как правило, в них нет ничего допустимого или полезного. Значит, остается только признать, что подобные «остроты» – бессмыслица. Если угодно, можно выбрать, называть ли такие обороты, лишенные одного из существеннейших признаков остроумия, дурными шутками – или вообще не называть их остротами.

Разумеется, «выцветшие» шутки такого типа все же вызывают смех, который можно объяснять по-разному. Либо комизм возникает из раскрытия способов мышления, свойственных бессознательному (как в случаях, рассмотренных ранее); либо удовольствие проистекает из сравнения с полноценной шуткой. Ничто не мешает предположить, что здесь совпадают оба способа возникновения комического удовольствия. Нельзя отрицать, что именно недостаточное сходство с шуткой превращает в данном случае бессмыслицу в комическую бессмыслицу.

Существуют и другие, легко поддающиеся анализу случаи, в которых такая недостаточность, сопоставленная с полными образцами, делает бессмыслицу непреодолимо комической. Загадки, будучи противоположностью шуток, предлагают, быть может, более наглядные варианты. К примеру, есть «шутливые вопросы»: «Что висит на стене, обо что можно вытереть руки?» Будь правильным ответом «полотенце», мы получили бы глупую загадку, но такой ответ не принимается. – «Нет, селедка». – «Но помилуйте! – следует удивленное возражение, – селедка не висит на стене». – «Вы можете ее туда повесить». – «А кто же станет вытирать руки селедкой?» – «Вас никто не заставляет», – заявляется в ответ. Это объяснение при помощи двух типичных смещений показывает, сколь многого не хватает этому вопросу, чтобы стать настоящей загадкой. В силу полной своей недостаточности он оказывается не просто бессмысленным, а непреодолимо комичным. То есть, не соблюдая существенных условий, шутки, загадки и иные суждения, сами по себе не доставляющие комического удовольствия, могут сделаться его источником.

Еще меньше трудностей для понимания являют случаи непроизвольного комизма в речи; этот прием очень часто встречается в стихотворениях Ф. Кемпнер[163].

Против вивисекции

Ein unbekanntes Band der Seelen kettet

Den Menschen an das arme Tier.

Das Tier hat einen Widen – ergo Seele —

Wenn auch ‘ne kleinere als wir.

(«Неведомая связь душ соединяет человека с бедным животным. У животного есть воля, и с нею и душа, пусть меньшая, чем у нас»).

Вот разговор двух любящих супругов:

«Wie glücklich bin ich», ruft sie leise.

«Auch ich», sagt tauter ihr Gemahl.

«Es macht mich deine Art und Weise

Sehr stolz auf meine gute Wahl!»

(«Как я счастлива», – тихо восклицает она. «И я, – говорит громче ее супруг. – Твои облик и достоинства дают мне право гордиться своим удачным выбором».)

Здесь нет ничего, что наводило бы на мысль об остроумии. Но нет и сомнения в том, что комическими эти «стихотворения» делает именно недостаточность – откровенная неуклюжесть выражения вследствие употребления устаревших в повседневной речи и в литературе оборотов, простодушная ограниченность мыслей, отсутствие какого бы то ни было поэтического образа мышления. При всем том не совсем понятно, почему мы находим эти стихотворения Кемпнер комическими. Многие подобные сочинения отвергаются как дурные, вызывают не смех, а досаду. Именно величина отступления от тех требований, которые мы предъявляем к стихотворениям, заставляет нас считать эти тексты комическими. Там, где разница меньше, мы больше склонны к критике, чем к смеху. Кроме того, комическое воздействие стихотворений Кемпнер обусловлено и другими побочными обстоятельствами – очевидными благими намерениями автора, и некоторой сентиментальностью, обезоруживающей наше насмешливое отношение или досаду и угадываемой за беспомощными строками.

Мы вспоминаем здесь о проблеме, обсуждение которой ранее отложили. Различие в затратах энергии есть, конечно, важнейшее условие достижения комического удовольствия. Но наблюдение показывает, что удовольствие не всегда проистекает из этого различия. Какие же условия должны присоединяться, какие препятствия должны быть устранены для того, чтобы различие в затратах энергии действительно привело к комическому удовольствию? Прежде ответа на этот вопрос нужно подытожить предшествующие рассуждения: шутка не совпадает с комическим суждением, а остроумие есть нечто, отличное от комизма речи.

* * *

На пороге ответа на поставленный выше вопрос об условиях возникновения комического удовольствия из разницы в затратах энергии будет полезным, думаю, несколько облегчить нашу задачу, доставив, кстати, себе некоторое удовольствие. Точный ответ на вопрос равнозначен исчерпывающему изложению природы комизма, на что у нас нет ни права, ни способностей. Мы удовлетворимся поэтому освещением проблемы комизма лишь постольку, поскольку она достаточно резко отличается от проблемы остроумия.

Все критики предъявляли теориям остроумия упрек в том, что их определения не затрагивают сущности комизма. Да, комизм опирается на противопоставление мнений, но только если это противопоставление комично и не производит иного впечатления. Да, комизм обусловлен неисполнением наших ожиданий, но только если разочарование не мучительно. Эти возражения, без сомнения, справедливы, однако их переоценивают, полагая, будто существенный признак комизма ускользал до сих пор от нашего понимания. Обобщению определений мешают те условия, которые необходимы для возникновения комического удовольствия, но и в них не нужно искать сущность комизма. Опровергнуть возражения и объяснить противоречия будет проще лишь в том случае, если мы согласимся считать, что комическое удовольствие возникает из различия при сравнении двух затрат энергии. Комическое удовольствие и следствие, по которому оно узнается, то есть смех, возможны тогда, когда это различие неприменимо для других целей и способно к разрядке. Мы не получаем удовольствия, разве что наслаждаемся мимолетно, не ощущая позыва к смеху, если различие, будучи распознанным, находит себе иное применение. При остроумии необходима особая предрасположенность, чтобы предупредить иное применение излишних затрат энергии, а комическое удовольствие может возникнуть только при обстоятельствах, в которые соблюдается это условие. Потому различия затрат в нашей мыслительной жизни чрезвычайно многочисленны, а случаи, когда они кажутся комичными, сравнительно редки.

Наблюдатель, хотя бы бегло обозревающий условия возникновения комизма из различия в затратах энергии, может сделать здесь два замечания. Во-первых, в ряде случаев комизм возникает регулярно и как бы неизбежно, но есть и противоположные случаи, в которых комизм сильно зависит от внешних условий и от точки зрения наблюдателя. Во-вторых, значительная разница в затратах энергии способна преодолеть неблагоприятные условия, то есть комическое возникает как бы вопреки условиям. В связи с первым замечанием мы вправе различать две категории – неопровержимо комического и случайно комического, хотя следует изначально допускать, что неопровержимость комизма (первая категория) не свободна от исключений. Было бы заманчиво заняться изучением основных признаков обоих категорий.

Существенными для второй категории являются условия, часть которых можно объединить под рубрикой «обособленных» комических случаев. Пристальное рассмотрение проясняет следующие соотношения.

А. Наиболее благоприятным условием для возникновения комического удовольствия является веселое настроение, в котором человек расположен смеяться. При веселом настроении, вызванном спиртным, почти все кажется смешным – в сравнении с затратами энергии в нормальном состоянии. Остроумие, комизм и прочие способы извлечения удовольствия из душевной деятельности суть не что иное, как пути, которыми можно из некой исходной точки прийти в веселое настроение, впасть в эйфорию, если та не задана как общая установка психики.

Б. Столь же благоприятны ожидания комического, установка на комическое удовольствие. Если человек рассказывает что-нибудь, желая рассмешить, для этого достаточно и той незначительной разницы в затратах энергии, какая, думаю, осталась бы незамеченной, не ожидай мы повода посмеяться. Если кто-то читает комическое произведение или идет в театр смотреть комедию, уже в силу предвзятости он смеется над тем, что вряд ли показалось бы ему смешным в обыденной жизни. В конце концов он смеется при воспоминании о том, что смеялся; смеется при ожидании смеха; смеется, едва завидит комического артиста, даже прежде, чем тот хотя бы предпримет попытку насмешить. Потому порой даже стыдятся впоследствии своего смеха в театре.

В. Неблагоприятные для комизма условия могут быть результатом той душевной деятельности, которой поглощен индивидуум в настоящее время. Работа воображения или мышления, направленная на важные цели, мешает разрядке энергии, ибо в этой энергии такая работа сильно нуждается. Посему лишь неожиданно большое различие в затратах энергии может доставить удовольствие от комического. Особенно неблагоприятны для комизма все виды мыслительной деятельности, которые настолько далеки от наглядности, что не вызывают мимики представлений. При абстрактном размышлении для комизма вообще нет места, разве только в случаях, если этот способ мышления внезапно нарушается.

Г. Удобный случай для высвобождения комического удовольствия исчезает и тогда, когда внимание направлено на то именно сравнение, из которого может проистекать комизм. При таких условиях все, что прежде безусловно оказывало комическое действие, теряет свою силу. Душевное движение или проявление не может быть комичным для того, чье внимание направлено на сравнение этого душевного движения или проявления с образцом, который он себе ясно воображает. Так, экзаменатор не находит комичной бессмыслицу из уст невежественного ученика, она его раздражает. Зато другие ученики, которых гораздо больше интересует, какая участь постигнет их собрата, чем глубина его познаний, смеются от всего сердца над услышанной бессмыслицей. Наставнику гимнастики или танцев редко кажутся комичными движения его учеников, а от проповедника ускользает комизм отрицательных черт характера, которые столь старательно выискивает автор комедий. Комический процесс не выносит чрезмерной сосредоточенности внимания на себе. Он должен протекать незаметно и подобен в этом отношении остроумию. Но если отнести его к необходимо бессознательным, это противоречило бы номенклатуре «процессов сознания», которой я, имея на то все основания, пользовался в своем «Толковании сновидений». Комический процесс принадлежит, скорее, предсознательному и ускользает от внимания, с которым связано сознание; поэтому его можно назвать «автоматическим». Процесс сравнения затрат, если он доставляет комическое удовольствие, фактически должен оставаться автоматическим.

Д. Если случай, из которого должен возникнуть комизм, является в то же время поводом к высвобождению сильного аффекта, то это оказывается существенным препятствием для комизма. Разрядка энергии в этом случае, как правило, невозможна. Аффекты, предрасположенности и установки индивидуума позволяют в каждом отдельном случае понять, что комизм возникает или исчезает только в зависимости от точки зрения отдельного человека, а абсолют комического проявляется лишь при исключительных обстоятельствах. Поэтому зависимость или относительность комического гораздо больше относительности остроумия, ведь шутки никогда ничем не обуславливаются, а всегда создаются. При создании шуток заранее принимаются во внимание условия, в которых протекает процесс. Развитие же аффекта – самое сильное из условий, служащих препятствием для комизма, и его значение нельзя отрицать, с какой бы стороны ни подходить к этому вопросу[164]. По этой причине говорят, что комическое чувство возникает легче всего в «безразличных» случаях, в которых нет ни сильного чувства, ни заинтересованности. Но именно в случаях, связанных с освобождением аффекта, очень большая разница в затратах порождает автоматизм разрядки. Когда полковник Бутлер с «горьким смехом» откликается на предупреждения Октавио возгласом: «Ах, милости австрийцев!»[165], то его раздражение не мешает смеху, который самому полковнику напоминает об испытанном разочаровании. С другой стороны, нельзя более убедительно изобразить силу этого разочарования, не указывая на ее способность вызвать горький смех посреди бури аффектов. Полагаю, что это объяснение приложимо ко всем случаям, когда смех вызывают и полные удовольствия ситуации, и насыщенные, мучительные или напряженные аффекты.

Е. Если прибавить сюда, что комическому удовольствию может способствовать всякая иная благоприятная случайность – например, заразительность, как и при предварительном удовольствии у тенденциозных острот, – то этим мы исчерпаем рассмотрение условий комического удовольствия (не полностью, но для нашей цели в достаточной мере). Мы видим, что эти условия, равно как непостоянство и зависимость следствий комического, нельзя объяснить удовлетворительно, если не предположить, что комическое удовольствие есть производное разрядки от того различия в затратах энергии, которое при самых разнообразных соотношениях может быть употреблено для иных целей.

Более подробного рассмотрения заслуживает также комизм сексуальности и скабрезности, которого мы коснемся здесь поверхностно. Исходным пунктом и тут, как и в случае скабрезных шуток, будет обнажение. Случайное обнажение воздействует комически, когда мы сравниваем легкость, с какой обрели возможность наслаждаться этим зрелищем, с той большой затратой энергии, которая потребовалась бы в иных обстоятельствах. Эта ситуация близка к ситуации наивно-комического, но она все же проще. Всякое обнажение, очевидцами которого (или слушателями – при сальности) мы становимся благодаря третьему лицу, равнозначно искусственному комизму, которому подвергается обнаженный человек. Мы говорили, что задача шутки состоит в том, чтобы заменить собою сальность и вновь скрыть источник комического удовольствия, ставший недоступным. Наоборот, подсматривание (подслушивание) при обнажении не является комическим для подсматривающего (подслушивающего), так как его собственное напряжение упраздняет при этом условие комического удовольствия. В этом случае налицо сугубо сексуальное удовольствие от увиденного. Когда подсматривающий рассказывает о своем опыте другому, то человек, за которым подсматривали (подслушивали), вновь становится смешным, так как преобладает точка зрения, по которой обнаженный человек не произвел затрат энергии, необходимых для сокрытия наготы. Впрочем, область сексуальности и скабрезности дает чрезвычайно много удобных поводов к комическому удовольствию наряду с удовольствием от сексуального возбуждения. Например, можно показать зависимость человека от телесных потребностей (то есть унизить его) или открыть физическое влечение за претензией на духовную любовь (то есть разоблачить).

* * *

Прекрасная и жизненная книга Бергсона «Смех» неожиданно побуждает нас искать понимание комизма в его психогенезе. Бергсон, формулы которого, предложенные для объяснения характерных черт комизма, нам уже известны («mecanisation de la vie», «substitution quelconque de l’artificiel au nature»[166]), переходит от автоматизма с помощью легко вызываемых ассоциаций к автоматам и пытается свести целый ряд комических следствий к поблекшему воспоминанию о детской игрушке. Шагая в этом направлении, он приходит к мнению, которое, впрочем, вскоре оставляет. Он пытается вывести комизм из детских радостей. «Peut-etre tete devrions-nous pousser la simplification plus loin encore, remonter a nos souvenirs les plus anciens, chercher dans les jeux qui amuserent l’enfant, la premiere ebauche des combinaisons qui font rire l’homme… Trop souvent surtout nous meconnaissons ce qu’il у a d’encore enfantin, pour ainsi dire, dans la plupart de nos emotions joyeuses»[167]. Так как мы проследили в обратном направлении развитие шуток вплоть до запрещения разумной критикой детских игр в слова и мысли, то для нас должно быть особенно интересно проверить эти бергсоновские инфантильные корни комизма.

Мы действительно наталкиваемся на целый ряд соотношений, которые кажутся нам многообещающими, когда беремся изучать восприятие комического применительно к детям. Ребенок сам по себе отнюдь не кажется нам комичным, хотя его сущность отвечает всем условиям, которые при сравнении с взрослыми обеспечивают комическую разницу: это и чрезмерные двигательные затраты при незначительности умственных, и господство телесных функций над душевными, и другие черты. Ребенок создает комичное впечатление, только когда ведет себя не как положено, а когда подражает взрослому человеку. Он производит это впечатление таким же образом, как и те взрослые, которые носят чужую маску. Но до тех пор, пока он сохраняет свою детскую сущность, мы воспринимаем ребенка с неподдельным, быть может, отчасти схожим с комическим, удовольствием. Мы называем ребенка наивным, поскольку у него отсутствуют задержки, а его поведение признаем наивно-комическим, если видим признаки, которые у взрослого человека назвали бы скабрезными или остроумными.

С другой стороны, у ребенка нет чувства комизма. Это утверждение следует понимать так, что указанное чувство появляется в ходе душевного развития, подобно некоторым другим. Нет ничего удивительного (и нужно это признать) в том, что, складывайся комизм отчетливо в возрасте, который принято называть детским, мы рассуждали бы иначе. Тем не менее можно показать, что утверждение, согласно которому у ребенка отсутствует чувство комизма, превосходит собою простую аксиому. Прежде всего ясно, что дело не может обстоять иначе, если справедливо наше объяснение, выводящее комическое чувство из различиях в затратах энергии, трактуемого как результат понимания другого человека. Возьмем в качестве примера комизм движения. Сравнение, в результате которого возникает различие, в виде формулы выглядит следующим образом: «Так делает он» и «Так делаю я, так следует делать мне». Но у ребенка нет содержащегося во втором пункте критерия. Его понимание идет только через подражание, он поступает в точности как другие. Воспитание ребенка приучает к мысли, что надо действовать таким-то образом. Если ребенок пользуется этим мерилом при сравнении, то легко может сделать вывод, что поступал неправильно и способен сделать лучше. Тогда ребенок высмеивает другого человека, чувствуя свое превосходство. Ничто не мешает считать и этот смех производным от различия в затратах энергии. Но по аналогии со знакомыми нам случаями высмеивания мы можем сделать вывод, что в смехе ребенка, сопровождаемом чувством превосходства, нет ничего комического. Это смех чистого удовольствия. Мы, ясно ощущая свое превосходство, лишь улыбаемся, не думая смеяться. А если и засмеемся, то все равно вполне способны отличить осознание превосходства от комизма.

Полагаю, мы не ошибемся, если скажем, что ребенок смеется от чистого удовольствия при обстоятельствах, которые нами воспринимаются как комические, но нам неведома мотивировка этого удовольствия. В то же время мотивы ребенка ясны и могут быть описаны. Когда кто-нибудь поскользнется, например, на улице и упадет, то мы смеемся, потому что событие оказывает – неизвестно, почему – комическое впечатление. Ребенок же смеется в этом случае от чувства превосходства, от радости, что не повезло другому: «Он упал, а я – нет». Некоторые мотивы удовольствия ребенка оказываются утерянными для взрослых. Поэтому мы в подобных условиях ощущаем «комическое» чувство взамен утерянного.

Было бы заманчиво обобщить искомый специфический характер комизма, усмотреть в нем пробуждение инфантильности, трактовать комизм как обретенный заново «утерянный детский смех». Тогда можно было бы сказать, что я всякий раз смеюсь по поводу различия в затратах энергии, сравнивая себя с другим человеком, когда вновь нахожу в другом человеке ребенка. Точнее, полное сравнение, приводящее к комизму, должно бы гласить: «Так делает он, а я делаю иначе. Он делает так, как делал это я, будучи ребенком».

* * *

Итак, смех являлся бы каждый раз результатом сравнения между мною-взрослым и мною-ребенком. Отсутствие единообразия в комических различиях – из-за чего кажется комичной то большая, то меньшая затрата энергии – согласуется с инфантильным условием. Комизм при этом фактически всегда соотносится с инфантильностью.

Сказанное не противоречит тому факту, что ребенок сам как объект сравнения не производит комичного впечатления (разве что производит умилительное), как не противоречит и то обстоятельство, что сравнение с инфантильным воздействует комически, лишь когда различие в затратах не получает иного применения, так как при этом принимаются во внимание условия разрядки. Все, что включает психический процесс в какую-либо связь с другими, противодействует разрядке излишней энергии и находит ей иное применение. Все, что обособляет психический акт, способствует разрядке. Поэтому сознательная установка на ребенка как на объект сравнения делает невозможной разрядку, необходимую для комического удовольствия. Только в предсознательном обнаруживается такое приближение к обособлению в том виде, в каком мы можем приписать его и душевным процессам ребенка. Добавление к формуле сравнения («Так делал я, будучи ребенком», источник комического) принималось бы, следовательно, во внимание для различия средних величин, только если никакая другая связь не смогла бы притязать на избыток высвобожденной энергии.

Если далее продолжать попытку отыскать сущность комизма в предсознательной связи с инфантильностью, нам придется сделать шаг вперед от выводов Бергсона и признать, что сравнение, которое обуславливает комизм, должно не только пробуждать прежнее детское удовольствие и детскую игру, но и затрагивать детскую сущность как таковую – быть может, обращаться даже к детскому страданию. Мы расходимся в этом с Бергсоном, но остаемся в согласии с собой, приводя комическое удовольствие в связь не с воспоминаниями об удовольствии, а всегда только со сравнением. Возможно, что случаи первого рода покрывают до некоторой степени закономерный и непреодолимый комизм.

Присоединим сюда вышеприведенную схему случаев, в которых возможен комизм. Мы сказали, что комическая разница получается или а) от сравнения между другим человеком и мною; б) от сравнения, производимого исключительно в пределах другой личности; в) от сравнения, производимого исключительно в пределах моего «я».

В первом случае другой человек кажется мне ребенком, во втором – он сам опускается до ступени ребенка, в третьем – я нахожу ребенка в себе самом.

К первому случаю относится комизм движения и форм, душевных проявлений и характера. В инфантильном состоянии ему соответствует любовь к движениям, умственная и нравственная недоразвитость, как у ребенка, отчего глупый взрослый кажется мне комичным, напоминая ленивого ребенка, а злой напоминает ребенка избалованного. О детском удовольствии, утраченном взрослым человеком, можно говорить только тогда, когда речь идет о свойственной ребенку любви к движениям.

Второй случай, при котором комизм неразрывно связан с сочувствием, охватывает многочисленные случаи: и комизм ситуации, и преувеличения (карикатуры), и подражания, и унижения с разоблачениями. В этом случае уместна, по большей части, инфантильная оценка, так как комизм ситуации основан преимущественно на затруднениях, в которых мы вновь встречаем детскую беспомощность. Наихудшее из этих затруднений – нарушение прочих функций повелительными требованиями, которые предъявляются естественными потребностями – соответствует тому состоянию ребенка, когда налицо недостаточное владение телесными функциями. Если комизм ситуации оказывает воздействие через повторения, то тем самым он опирается на свойственное ребенку удовольствие от длительного повторения, которым дети так досаждают взрослым (одни и те же вопросы и истории). Преувеличение, доставляющее удовольствие и взрослым, находя обоснование в критике, связано с характерным для ребенка отсутствием чувства меры, с незнанием всех количественных соотношений, которые впоследствии изучаются как качественные. Сохранение чувства меры, или умеренность, есть плод позднейшего воспитания, она приобретается путем взаимного торможения душевных порывов, воспринимаемых в определенных сочетаниях. Если сочетания ослабляются, как в бессознательном сновидении и при моноидеизме[168] психоневрозов, то вперед выступает отсутствие чувства меры, свойственное ребенку.

Комизм подражания казался сравнительно трудным для нашего понимания до тех пор, пока мы стали не учитывать инфантильность. Но подражание – это излюбленный детский прием, движущая сила большинства детских игр. Честолюбие ребенка направлено гораздо меньше на выделение среди равных себе, чем на подражание взрослым. От отношения ребенка к взрослому зависит и комизм унижения, которому соответствует тот случай, когда взрослый снисходит к детской жизни. Вряд ли что-нибудь может доставить ребенку больше удовольствия, чем ситуация, когда взрослый отказывается от подавляющего превосходства и играет с ним как с равным себе. Уменьшение затрат, доставляющее ребенку чистое удовольствие, превращается у взрослого – в форме уничижения – в средство искусственного вызывания комизма и в источник комического удовольствия. О разоблачении мы уже знаем, что оно является производным унижения.

На наибольшие трудности наталкивается инфантильное условие третьего рода – комизм ожидания. Этим, конечно, объясняется то, что классические авторы, поставившие в своем изложении комизма этот случай на передний план, не сочли нужным принять во внимание инфантильность комизма. Комизм ожидания ребенку чужд, способность к нему приходит очень поздно. Ребенок в большинстве тех случаев, которые кажутся взрослому комическими, чувствует, полагаю, только разочарование. Но можно было бы связать с блаженством ожидания и легковерием ребенка понимание того факта, что человек кажется комичным, «как ребенок», когда испытывает комическое разочарование.

* * *

Будь результатом вышеизложенного некий шанс на раскрытие сущности комического чувства, гласи наша формулировка, что комично все, непригодное для взрослого, то я все равно, по причине моего отношения к проблеме комизма, не нашел бы в себе достаточно смелости отстаивать это положение столь же ревностно, как прочие, приведенные ранее. Я не могу решить, является ли снисхождение к ребенку частным случаем комического унижения; быть может, всякий комизм сводится к такому снисхождению[169].

Исследование комического при всей своей беглости было бы неполным без нескольких замечаний о юморе. Родство комизма с юмором столь мало подлежит сомнению, что попытка объяснения комизма должна содержать по меньшей мере элемент, важный для понимания юмора. При несомненном обилии верных и метких оценок юмора (одного из высших психических проявлений, которое пользуется особым вниманием мыслителей) нельзя не предпринять попытку выразить его сущность и приблизить ее к нашим формулам для остроумия и комизма.

Мы видели, что высвобождение мучительных аффектов является сильнейшим препятствием для комического впечатления. Так как бесцельное действие наносит ущерб, глупость приводит к несчастью, а разочарование причиняет боль, то все это исключает возможность вызвать смех – по крайней мере, у того, кто не может отделаться от неудовольствия, кто сам его испытывает или кого оно затрагивает. При этом человек непричастный показывает своим поведением, что ситуация располагает всеми признаками, вызывающими смех. Юмор есть средство получения удовольствия, несмотря на препятствующие мучительные аффекты. Он подавляет развитие аффектов и занимает их место. Условием для появления юмора можно считать ситуацию, в которой мы, сообразно с нашими привычками, должны были бы пережить мучительный аффект, но поддаемся влиянию мотивов, призывающих к подавлению этого аффекта in statu nascendi (с самого начала). Следовательно, в подобных случаях человек, которому нанесен урон или причиняется боль, может получить разве что юмористическое удовольствие, в то время как человек непричастный смеется от удовольствия комического. Удовольствие от юмора возникает ценой неосуществившегося аффекта (не получается сказать иначе); оно обусловлено экономией аффективных затрат.

* * *

Юмор – наиболее легко удовлетворяемая разновидность комизма. Тут достаточно всего одного человека; присутствие второго не прибавляет ничего нового. Я могу сам наслаждаться возникшим во мне юмористическим удовольствием, не испытывая потребности поделиться с кем-то еще. Нелегко установить, что конкретно происходит в человеке при возникновении юмористического удовольствия, но можно составить определенное мнение об этом, если изучить случаи, когда я, как слушатель, читатель или очевидец, получаю, благодаря пониманию человека с юмором, такое же удовольствие, как и он сам. Грубейший образчик юмора, так называемый «юмор висельников» (Galgenhumor), поможет нам разобраться. Преступник, которого ведут в понедельник на казнь, говорит: «Ну, неделька вроде задалась». Перед нами, в общем-то, шутка, меткое замечание; но, с другой стороны, оно до бессмысленности неуместно, так как дальнейших событий для осужденного в эту неделю не будет. Нужно обладать юмором, чтобы создать такую шутку вопреки всему тому, что отличает начало данной недели от других и пренебречь отличием, побуждающим к совершенно особым переживаниям. Так же обстоит дело, когда преступник по пути на казнь выпрашивает шарф и закутывает голую шею, чтобы не простудиться. Такая предосторожность показалась бы обоснованной в ином случае, но теперь, когда судьба шеи уже предрешена, предусмотрительность выглядит излишней и дерзкой. Надо признать это бахвальство за некое подобие душевного величия: индивидуум сохраняет привычные повадки, как бы отказываясь предвидеть скорую гибель и впадать в отчаяние. Такого рода величие юмора отчетливо выступает в тех случаях, когда наше восхищение не встречает задержек в связи положением насмешника-юмориста.

В драме «Эрнани» В. Гюго разбойник, принявший участие в заговоре против своего короля Карла I Испанского (императора Карла V), попадает в руки могущественного врага. Изобличенный заговорщик предвидит горькую участь – ему отрубят голову. Но это будущее не мешает ему признаться, что он, дескать, потомственный гранд и не намерен отказываться от преимуществ, положенных аристократам. Испанский гранд вправе стоять с покрытой головой в присутствии своего короля. А потому

«С покрытой головой

У нас есть право пасть на плахе пред тобой»[170].

Это отменный юмор, а если мы, слушатели, не смеемся здесь, то лишь потому, что наше изумление превосходит юмористическое удовольствие. В случае же с преступником, который боится простудиться на пути к виселице, мы смеемся от всей души. Ситуация, приводящая преступника в отчаяние, подразумевает сострадание, но это сострадание встречает задержку, так как мы понимаем, что тот, кого гибель затрагивает непосредственно, нисколько не озабочен серьезностью происходящего. От этого понимания затрата энергии на сострадание, к которой мы были подготовлены, не происходит, и мы выражаем ее в смехе. Беспечность преступника, стоившая ему, как мы замечаем, немалых затрат психической энергии, как будто заражает нас самих.

Экономия сострадания – вот один из наиболее частых источников юмористического удовольствия. Юмор Марка Твена обычно использует этот механизм. Например, Твен рассказывает следующий случай из жизни своего брата. Однажды тот, подвизаясь в большом предприятии по строительству железных дорог, взлетел на воздух из-за преждевременного взрыва мины и упал опять на землю далеко от места своей работы. В нас этот случай неизбежно пробуждает чувство сострадания к несчастному. Хочется спросить, не был ли он ранен. Но рассказ продолжается дальше: оказывается, у брата удержали заработок за полдня, поскольку «он отлучился со службы». Это уточнение целиком отвлекает нас от сострадания, делает нас почти такими же безжалостными, как работодатель, и вызывает почти сходное безразличное отношение к возможному урону здоровью брата. В другой истории Твен излагает нам свою родословную, которую он ведет от одного из спутников Колумба. После того как он изобразил характер этого предка, весь багаж которого состоял из нескольких пар белья, причем каждая пара имела другую метку, то мы начинаем смеяться – не иначе как за счет экономии благоговения, которому готовы были предаться в начале повествования о родословной. Для механизма юмористического удовольствия нет препятствия в понимании того, что эта родословная вымышлена, что вымысел служит здесь выражением сатирического намерения и подчеркивает излишнюю красочность в подобных сообщениях других людей. Еще один рассказ Марка Твена[171] излагает, как брат автора построил себе подземное жилище, куда принес кровать, стол и лампу. Крышей над головой служил большой, продырявленный в середине кусок парусины. Ночью через отверстие в крыше на пол упала корова, которую гнали домой, и погасила лампу. Брат автора стойко помог вытащить животное наверх и привел все в порядок. Так повторилось и на следующую ночь, и на следующую – без конца. История производит комическое впечатление из-за многократного повторения. Но Твен заканчивает ее вот таким образом: на сорок шестую ночь, когда корова снова упала вниз, его брат заметил: «Дело начинает принимать однообразный оборот». Тут мы просто не можем не испытать юмористическое удовольствие, так как уже давно ожидали услышать, как брат автора выразит свою досаду по поводу упорного невезения. Надо отметить, кстати, что толика юмора, которую мы сами вносим в нашу жизнь, проистекает, из досады взамен гнева[172].

Виды юмора чрезвычайно разнообразны – в зависимости от природы аффективного возбуждения, за счет экономии которого он создается. Это сострадание, досада, боль, умиление и т. д. Ряд поистине бесконечен, так как область юмора становится все шире. Художнику или писателю удается юмористически одолеть непобедимые прежде аффективные возбуждения, сделать их источником юмористического удовольствия с помощью тех же приемов, что и в предыдущих примерах. Художники журнала «Симплициссимус» поражают нас тем, что производят юмор из ужасных, отвратительных фактов. Впрочем, формы проявления юмора определяются двумя особенностями, связанными с условиями его возникновения. Во-первых, юмор может сливаться с шуткой или иным видом комического, причем на его долю выпадает задача устранить заложенную в ситуации возможность развития аффекта, который явился бы препятствием для ощущения удовольствия. Во-вторых, он может полностью или частично упразднить развитие аффекта, что случается даже чаще, так как это легче сделать. В результате появляются различные формы «мрачного» юмора[173], этакий смех сквозь слезы. Юмор отнимает у аффекта часть энергии и придает аффекту юмористический оттенок.

Юмористическое удовольствие от сочувствия возникает, как можно заметить из предыдущих примеров, с помощью особой техники, которую можно сравнить с приемом смещения. Посредством этой техники предполагаемый выплеск аффекта лишается своего объекта, и энергия направляется на нечто другое, нередко второстепенное. Но для понимания того душевного процесса, который осуществляется благодаря смещению, это описание ничего не дает. Мы видим, что индивидуум, воспринимающий юмор, как бы подражает творцу юмористического замечания, но не узнаем при этом ничего о тех силах, которые трудятся в психике творца.

Можно лишь отметить, что если кому-нибудь удается пренебречь, например, болезненным аффектом, противопоставляя величину мировых интересов своему собственному ничтожеству, то мы не усмотрим здесь никакого проявления юмора. Это будет проявление философского мышления, и мы не получим никакого удовольствия, отождествляя себя с этим человеком. Юмор, следовательно, невозможен при сосредоточении сознательного внимания, как невозможно и комическое сравнение, которое связано условием оставаться предсознательным или автоматическим.

Частичную разгадку юмористического смещения можно получить, если рассматривать его с точки зрения защитных процессов, которые являются психическими аналогами рефлекса к бегству. Они преследуют цель предупредить возникновение неудовольствия из внутренних источников. Выполняя свою задачу, они предстают в душевной жизни этаким автоматическим регулятором, который в итоге все же оказывается чем-то ущербным для нас и подлежит поэтому вытеснению со стороны сознательного мышления. Я выявил, что определенная разновидность такой защиты – неудавшееся вытеснение – становится значимым для развития психоневрозов. Юмор может трактоваться как высшая из этих защитных функций. Он не скрывает от сознательного внимания содержания представлений, связанных с мучительным аффектом, в отличие от вытеснения, а потому успешно преодолевает защитный автоматизм. Он действует, изыскивая способы лишить энергии уже подготовленное высвобождение неудовольствия и направить энергию через разрядку на получение удовольствия. Можно даже предположить, что связь с инфантильностью предоставляет в его распоряжение средства для этой деятельности. Ведь в детской жизни случаются сильные и мучительные аффекты, по поводу которых взрослые лишь улыбаются (а позднее начинают смеяться и над собственными мучениями и страданиями). Возвеличивание своего «я», о котором свидетельствует юмористическое смещение, взрослый может, конечно, искать в сопоставлении теперешнего «я» с детским (в переводе на язык сознания это должно гласить: «Я слишком великолепен для того, чтобы эти причины заставили меня страдать»). Такое толкование подтверждается до некоторой степени той ролью, какая принадлежит инфантильности при невротических процессах вытеснения.

В целом можно сказать, что юмор ближе к комизму, чем к остроумию. Он делит с комизмом психическое размещение в предсознательном, тогда как остроумие, согласно нашему предположению, есть компромисс между бессознательными и предсознательными процессами. Поэтому юмору не свойственна та своеобразная характерная черта, которая присуща остроумию и комизму и которую мы, быть может, отметили еще недостаточно ясно. Мы имеем в виду условие для возникновения комизма, согласно которому люди применяют для одной и той же работы воображения – одновременно или в быстрой последовательности – два различных способа представления, а между ними потом происходит «сравнение», и в результате получается комическая разница. Такие различия в затрате энергии возникают между чуждым и родственным, привычным и видоизмененным, ожидаемым и случившимся[174]. При остроумии разница между двумя способами понимания, работающими с различными затратами, имеет значение для процесса у слушателя. Одно из этих пониманий, следуя содержащимся в шутке намекам, прокладывает путь через бессознательное, а другое остается на поверхности и олицетворяет шутку как всякий иной текст, возникающий из предсознательного. Быть может, было бы правильно считать удовольствие от выслушанной шутки производным от разницы обоих способов представления[175]. Мы утверждаем здесь то же самое, что уже говорили выше, – еще до того, как отношение между остроумием и комизмом показалось нам неисчерпаемым, отчего мы уподобили шутки двуликому Янусу[176].

При юморе эта характерная черта, выдвинутая здесь на передний план, заметно бледнеет. Правда, мы испытываем юмористическое удовольствие, когда избегаем аффективного возбуждения, уместного в данной ситуации. В этом отношении юмор тоже подпадает под расширенное понятие комизма ожидания. Но при юморе нет речи о двух различных способах представления одного и того же содержания. Преобладание в ситуации неудовольствия, вытекающего из аффективного возбуждения, с которым нужно справляться, отвергает сравнение с характерным признаком комизма и остроумия. Юмористическое смещение есть, собственно, пример того иного применения свободной энергии, столь опасного для комического впечатления.

Приведя механизм юмористического удовольствия к той же формуле, что и комическое удовольствие с остроумием, мы заканчиваем нашу работу. Удовольствие от остроумие обусловливается для нас экономией затрат энергии на упразднение задержки, удовольствие от комизма – экономией затрат на мыслительную деятельность, а удовольствие от юмора – экономией аффективных затрат. Во всех трех случаях наша душевная деятельность получает удовольствие от экономии. Все три перечисленных вида сходны в том, что они суть способы получения удовольствия от душевной деятельности, причем того удовольствия, которого мы лишаемся именно вследствие указанной деятельности. Ибо эйфория, которую мы стремимся вызвать таким образом, есть не что иное, как настроение духа в тот жизненный период, когда мы справлялись с нашей психической работой при помощи незначительных затрат энергии, – это настроение духа в нашем детстве, когда мы не знали комизма, не умели остроумничать и не нуждались в юморе, чтобы чувствовать себя счастливыми.

Приложение

Загадки Ф. Брентано

Описание загадок Брентано в тексте книги столь смутное, что оно нуждается в разъяснении. В 1879 г. Брентано под псевдонимом Энигматиас опубликовал сочинение «Новые загадки». Там приводились разнообразные варианты загадок, в том числе «заполняющие», якобы чрезвычайно популярные в Германии, но лишь недавно ставшие известными в Вене. Таких загадок в сочинении Брентано было тридцать, и две из них не совсем точно привел в своей работе Фрейд. Ниже эти загадки приводятся в своем первоначальном виде.

XXIV

Сколь одержим наш друг своею убежденностью в истинности предзнаменований! На днях, едва сделалось худо его матушке, он уселся под раскидистое древо, где я его и отыскал. Ветер шевелил ветви, и большие листья летели вниз, а одному из оных случилось упасть на колени нашему другу. Тогда он разразился слезами. Матушка, причитал он, наверняка умрет; к сей мысли его подтолкнул упавший лист (as lasse ihn das herabgefallene) – daldaldal – daldaldal».

Ответ: Догадка о древесном листе (Platanenblatt ahne).

XXVIII

Некий индус захворал. Врач как раз прописывал ему снадобье, но отвлекся на срочный вызов. Посему он поспешно дописал начатое и удалился по своим делам. Вскоре ему стало известно, что индус, едва попробовав приготовленное снадобье, умер в судорогах. «Вот бедняга! – воскликнул врач в ужасе. – Что же ты натворил, доктор?! Неужели ты, когда писал о снадобье (indem du den Trank dem), – daldaldal – daldaldal – daldaldaldaldaldal?»

Ответ: Индийцу прописывая, ты в спешке допустил описку (lnder hast verschrieben, in der Hast verschrieben).

Литература

Bain A. The Emotions and the Will, 2nd ed., London. 1865

Bergson H. Le rire, Paris. 1900

Bleuler E. Die negative Suggestibilitat // Psychiat. – neurol. Wschr., 6. 1904

Brill A. A. Freud’s Theory of Wit // J. abnorm. Psychol., 6, 279. 1911

Dugas L. Psychologie du rire, Paris. 1902

Ehrenfels C. von. Sexuales Ober– und Unterbewusstsein // Politisch-anthrop. Rev., 2. 1903

Falke J. von. Lebenserinnerungen, Leipzig. 1897

Fechner G. T. Elemente der Psychophysik (2 bds.), 2nd ed., Leipzig. 1889

– Vorschule der Aesthetik (2 bds.), 2nd ed., Leipzig. 1897

– (n. d.) Rätselbilchlein von Dr. Mises, 4th ed., Leipzig.

Fisher K. Über den Witz, 2nd ed., Heidelberg. 1889

Freud S. (хронология и нумерация – по принятой номенклатуре сочинений автора)

(1891b) Zur Auffassung der Aphasien. Eine kritische Studie. Vienna / Рус. пер.: К пониманию афазии.

(1895d) Studien uber Hysteric, Vienna. G.S., 1 / Рус. пер.: Исследования истерии.

(1900a) Die Traumdeutung, G.W., 2/3 / Рус. пер.: Толкование сновидений.

(1901b) Zur Psychopathologie des Alltagslebens, Berlin, 1904 / Рус. пер.: Психопатология обыденной жизни.

(1905d) Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie, Vienna. / Рус. пер.: Три очерка по теории сексуальности.

(1905e) Bruchstuck einer Hysterie-Analyse, G.S., 8; G.W., 5 / / Рус. пер.: Фрагмент анализа истерии.

(1908d) Die «kulturelle» Sexualmoral und die moderne Nervosität, G.W., 7 / Рус. пер.: «Культурная» половая мораль и современная нервозность.

(1908e) Der Dichter und das Phantasieren, G.W., 7 / Рус. пер.: Художник и фантазирование.

(1909b) Analyse der Phobie eines fünfährigen Knaben, G.S., 8 / Рус. пер.: Анализ фобии пятилетнего мальчика.

(1909d) Bemerkungen über einen Fall von Zwangs-neurose, G.S., 7 / Рус. пер.: Заметки о случае невроза навязчивости.

(1910a) Über Psychoanalyse, Vienna. G.S., 4; G.W., 8 / Рус. пер.: О психоанализе.

(1910e) Über den Gegensinn der Urworte, G.S., 10 / Рус. пер.: О противоположном значении первослов.

(1910f) Letter to Dr. Friedrich S. Krauss on Anthropo-phyteia, G.S., 10 / Рус. пер.: Письмо доктору Ф. Краусу.

(1911b) Formulierungen über die zwei Prinzipien des psychischen Geschehens, G.W., 8 / Рус. пер.: Положение о двух принципах психической деятельности.

(1914d) Zur Geschichte der psychoanalytischen Bewe-gung, G.W., 10 / Рус. пер.: К истории психоаналитического движения.

(1915e) Das Unbewusste, G.S., 5; G.W., 10 / Рус. пер.: О бессознательном.

(1916–17) Vorlesungen zur Eirifuhrung in die Psycho-analyse, Vienna. / Рус. пер.: Лекции по введению в психоанализ.

(1920g) Jenseits des Lustprinzips, Vienna. G.S., 6; G.W., 13 / Рус. пер.: По ту сторону принципа удовольствия.

(I921c) Massenpsychologie und lch-Analyse, Vienna. G.S., 6 / Рус. пер.: Массовая психология и анализ человеческого «я».

(1923a) Psychoanalyse und Libido Theorie, G.S., 11; G.W., 13 / Рус. пер.: Психоанализ и теория либидо.

(1923b) Das lch und das Es, Vienna. G.S., 6; G.W., 13 / Рус. пер.: Я и Оно.

(1925h) Die Verneinung, G.S., 11; G.W., 14 / Рус. пер.: Отрицание.

(1927d) Der Humor, G.S., 11; G.W., 14 / Рус. пер.: Юмор.

(1933a) Neue Folge der Vorlesungen zur Eirifuhrung in die Psychoanalyse, / Рус. пер.: Новый цикл лекций по введению в психоанализ.

(1933b) Warum Krieg? G.S., 12; G.W., 16 / Рус. пер.: Почему война?

(1941d) Psychoanalyse und Telepathie, G.W., 17 / Рус. пер.: Психоанализ и телепатия.

Griesinger W. Pathologie und Therapie der psychischen Krankheiten, Stuttgart. 1845.

Groos C. Die Spiele der Menschen. Jena. 1899.

Gross O. Zur Differentialdiagnostik negativistischen Phä-nomene // Psychiat. – neurol. Wschr., 6. 1904.

Hermann W. Das grosse Buch der Witze, Berlin. 1904.

Hevesi L. Almanaccando, Bilder aus ltalien, Stuttgart. 1888.

Heymans G. Aesthetische Untersuchungen in Anschluss an die Lippssche Theorie des Komischen // Psychol. Physiol. Sinnesorg., 11, 31 und 33. 1896.

Kempner F. Gedichte, 6th ed., Berlin. 1891.

Kleinpaul R. Die Rätsel der Spräche. Leipzig. 1890.

Kraepelin E. Zur Psychologie des Komischen // Philosophische Studien, ed. W. Wundt, 2, 128 und 327. Leipzig. 1885.

Lichtenberg G. C. von. Witzige und satirische Einfalle. Goettingen. 1853.

Lipps T. Grundtatsachen des Seelenlebens. Bonn. 1883.

– Der Begriff des Unbewussten in der Psychologie // 17th Int. Cong. Psychol. Munich. 1897.

– Komik und Humor. Hamburg und Leipzig. 1898.

Melinaud C. Pourquoi rit-on? // Revue des deux mondes, 127. 1895.

Michelet J. La femme. Paris. 1860.

Moll A. Untersuchungen über die Libido Sexualis. Berlin. 1898.

Richter Jean Paul. Vorschule der Aesthetik (2 bds.). Hamburg. 1804.

Spenscer H. () The Physiology of Laughter // Macmillan’s Magazine, March 1860.

Spitzer D. Wiener Spaziergange // Gesammelte Schriften. Munich. 1912.

Überhorst K. Das Komische (2 bds.). Leipzig. 1900.

Vischer F. T. Aesthetik (3 bds.). Leipzig und Stuttgart. 1846–1857.

Примечания

1

Эта книга показала мне саму возможность исследования и сподвигла меня предпринять практическую его попытку. – Примеч. авт. См. библиографию. – Примеч. ред.

2

Автор несколько перефразирует; Жан-Поль в работе «Приготовительная школа эстетики» утверждал: «Свобода дает остроумие (и вместе с ним – равенство), остроумие – свободу… Желает остроумие только себя и играет ради игры» (здесь и далее перевод А. Михайлова. – Ред.). – Примеч. пер.

3

Там же. – Примеч. ред.

4

«Критика способности суждения» (1, 54), перевод М. Левиной. – Примеч. ред.

5

См. «Луккские воды», здесь и далее перевод В. Зоргенфрея. – Примеч. ред.

6

Перевод М. Лозинского. – Примеч. ред.

7

Разделение на составляющие (лат.). – Примеч. ред.

8

См. Von Falke. Lebenserinnerungen, 1897. — Примеч. авт.

9

К этой шутке мы еще вернемся в другом месте, где будет повод подправить данное Липпсом изложение ее сути – близко к нашему анализу. Но само изложение Липпса не мешает нижеследующим рассуждениям. – Примеч. авт.

10

То же самое относится к изложению Липпса. – Примеч. авт.

11

Слоги, общие для обоих слов, выделены жирным, в отличие от несхожих составных частей. Второе l, едва заметное при произношении, разумеется, можно пропустить. Полагаю, что созвучие нескольких слогов в обоих словах и дало повод «шутливой» технике создать смешанное слово. – Примеч. авт.

12

В русском переводе «Путевых картин» («Идеи» – вторая часть книги) использован прием замещения образа: «Так, например, из одного плотно набитого, толстого миллионера я устрою себе плотно набитое кресло… Подать сюда моего толстого миллионера!». – Примеч. пер.

13

В оригинале Trauring – комбинация слов Ehering и Traurig (печально). – Примеч. ред.

14

Впадение в детство (англ.). – Примеч. ред.

15

Выходные или праздничные дни (англ.). – Примеч. ред.

16

Карфагенский (фр.). – Примеч. ред.

17

Подражание китайскому стилю, изобилующее мелкими деталями. – Примеч. ред.

18

Имею ли я право поступить так? Что ж, эти шутки попали в мое распоряжение вполне законным путем. Они всем известны в этом городе (Вене) и перебывали на устах у всех. Часть из них опубликовал Эдуард Ханслик (венский музыкальный критик. – Ред.) в газете «Neue freie Presse» и в своей автобиографии. За искажения, быть может, внесенные в остальные остроты (их едва ли можно было избежать), я приношу искренние извинения. – Примеч. авт. По всей видимости, «господин Н.» – это Й. Унгер (1828–1913), профессор юриспруденции, с 1881 г. председатель Верховного суда. – Примеч. ред. оригинального издания.

19

От нем. roter Faden – красная нить. – Примеч. ред.

20

«Нам довелось слышать, что в английском морском ведомстве существует такое правило: все снасти королевского флота, от самого толстого каната до тончайшей веревки, сучатся так, чтобы через них, во всю длину, проходила красная нить (roter Faden), которую нельзя выдернуть иначе, как распустив все остальное, и даже по самому маленькому обрывку веревки можно узнать, что она принадлежит английской короне. Точно так же и через весь дневник Оттилии тянется красная нить симпатии и привязанности, все сочетающая воедино и знаменательная для целого» (Гёте И. В. Собрание сочинений в 10 т. Т. 6 / Перевод А. Федорова. – Ред.). – Примеч. авт.

21

Вряд ли нужно особо отмечать, сколь мало согласуется это исправно подтверждаемое наблюдение с утверждением, что шутка есть игривое суждение. – Примеч. авт.

22

Похоже, ту же самую шутку отпустил ранее Г. Гейне, имея в виду Альфреда де Мюссе. – Примеч. авт. А. де Мюссе – французский поэт-романтик, один из классиков французской литературы. – Примеч. пер.

23

Одно из усложнений техники в данном примере состоит в том, что изменение, заменяющее опущенное ругательство, должно обозначать лишь намек на это ругательство, раз далее требуется процесс умозаключения. О другом факторе, тут воздействующем, см. далее. – Примеч. авт.

24

Здесь: в миг возникновения (лат.). – Примеч. ред.

25

Тж. «Карл опускается до четверок» (нем.). – Примеч. ред.

26

Тут задействован еще один фактор, описание которого я приберегу для дальнейшего изложения. Он выражает фактическую природу изменения (представление посредством противоположности или бессмыслицы.) Технике остроумия ничто не препятствует пользоваться одновременно многими приемами, но нам дано изучать их только последовательно. – Примеч. авт.

27

См.: Тит Ливий. История Рима от основания города; кн. 3, где этот римлянин зовется «призванным от сохи». – Примеч. ред.

28

Известный венский журналист и редактор. – Примеч. ред. оригинального издания.

29

Она обозначает границу между шуткой и парапраксисом (оговорками и пр.). См. работу Фрейда «Психопатология обыденной жизни», гл. 6. — Примеч. ред. оригинального издания.

30

«Вы познакомили меня с рыжим (roux) и глупым (sot), однако он не Руссо» (фр.); фонетически фамилия и два отмеченных слова звучат одинаково. – Примеч. ред.

31

Наст. имя Ганс Мегерле, августинский монах, проповедник-сатирик. – Примеч. пер.

32

И Валленштейном ведь зваться привык:

Я, дескать, камень – какой вам опоры?

Подлинно – камень соблазна и ссоры!» (перевод Л. Мея). Букв. «для нас всех (allen) он камень (Stein) напора и неприятностей». – Примеч. ред. Данная шутка в силу другого фактора заслуживает еще более высокой оценки, о чем будет сказано ниже. – Примеч. авт.

33

Во всех примерах ниже имеется звуковое сходство между ключевым словом (Бонапарт, «Антигона», онанизм) и откликом. – Примеч. пер.

34

Созвучие с фамилией «Бонапарт». – Примеч. ред.

35

Удачность этих шуток объясняется тем, что в них одновременно находит применение другой технический прием, более высокого порядка (см. ниже). Здесь, пожалуй, следует еще обратить внимание на связь между шутками и загадками. Философ Брентано (см. приложение. – Ред.) сочинял загадки, в которых требовалось отыскать один-два слога, каковые, будучи соединенными в то или иное слово, придавали ему, в силу своего сочетания, другой смысл. Например: «liess mich das Platanenblatt ahnen» (букв. «кленовый лист заставляет думать». – Ред.), где слова Platanen и blatt ahnen звучат почти одинаково. Или: «Wie du den Inder hast verschrieben, in der Hast verschrieben» (букв. «Выписывая рецепт индийцу, вы в спешке сделали описку». – Ред.), где сходно звучат выражения Inder hast и in der Hast.

Слоги, которые нужно отгадать, заменяются в предложении слогом «dal», который употребляется вместо каждого недостающего слога. Коллега Брентано остроумно отомстил ему, когда услышал о помолвке философа, человека зрелых лет, и спросив: «Daldaldal daldaldal? – Brentano brennt-a-no?» («Брентано еще тлеет?»).

В чем же заключается разница между этими daldal-загадками и приведенными выше остротами? В загадках техника есть условие и нужно отгадать слова, а в шутках слова налицо, тогда как техника скрыта. – Примеч. авт.

36

Daniel Spitzer, 1912. — Примеч. авт. Слово zurückgelegt имеет два значения. – Примеч. ред.

37

То же самое справедливо для отличной шутки, которую цитирует Брилл. Оливер Уэнделл Холмс (американский врач и литератор. – Примеч. пер.) однажды сказал: «Put not your trust in money, but put your money in trust» («Не доверяй деньгам, но доверь деньги тресту». – Ред.). Здесь предсказывается противоречие, которое все-таки не возникает. Вторая часть предложения упраздняет противоречие. Кроме того, это хороший пример непереводимости острот с такой техникой. – Примеч. авт.

38

Брилл приводит вполне сопоставимую шутку, тоже основанную на малом изменении: amantes – amentes (влюбленные – глупцы). – Примеч. авт.

39

Свод законов (лат.), канонические акты римского права. – Примеч. пер.

40

Марк Лабеон – римский юрист и теоретик римского права. Фраза должна переводиться как «Лабеон говорит», но кандидат путает имя со словом labeor – я падаю. – Примеч. пер.

41

Немецкий мыслитель, публицист, автор сборника опубликованных посмертно афоризмов. – Примеч. пер.

42

Wie geht’s? – букв. «Как ходится?» (нем.). – Примеч. ред.

43

Немецкий философ и богослов, один из классиков догегельянской философии. – Примеч. пер.

44

Шутки такого рода очень часто непереводимы. – Примеч. ред. оригинального издания.

45

Букв. «Разряди себя из нашего общества, Пистоль!». В русском переводе Е. Бируковой этот отрывок передан иносказательно: «Если он переливает из пустого в порожнее, пусть ему самому будет пусто!». – Примеч. ред.

46

См.: Гейне Г. Собрание сочинений в 10 т. Т. 5 / Перевод Е. Лундберга. – Примеч. ред.

47

Он, собственно, изобрел ларингоскоп, по-немецки Kehl-kopfspiegel – букв. «зеркало для гортани». – Примеч. ред. оригинального издания.

48

Перевод М. Лозинского. – Примеч. ред.

49

Сафира, как сообщает Хейманс, богатый кредитор, которого он навестил, спросил: «Sie kommen wohl um die 300 Gulden?» («Наверняка вы зашли насчет 300 гульденов?»), а он ответил: «Nein, Sie kommen um die 300 Gulden» («Нет, это вы потеряете 300 гульденов»). Этим ответом он выразил свое отношение предельно вежливо и вполне обыденно. Такова суть дела. Ответ Сафира сам по себе есть идеальное распоряжение. Мы также понимаем, что он, собственно, подразумевал – именно, что он не намерен возвращать долг. Но Сафир использовал в ответе те же слова, с какими к нему обратился кредитор. Посему нам невозможно не учитывать и смысл высказывания кредитора. Тогда получается, что ответ Сафира вовсе лишен смысла. Кредитор никуда не «заходит» и не озабочен желанием «занести 300 гульденов»; он уж точно не «пришел с 300 гульденами». Вдобавок для кредитора естественно не возвращать, а требовать. Слова Сафира в этом отношении одновременно значимы и бессмысленны, так что возникает комическая ситуация (Lipps 1898).

Содержание изложенной истории передано столь подробно с целью показать, что техника этой остроты гораздо проще, чем думает Липпс. Сафир приходит не для того, чтобы отдать 300 гульденов, а для того, чтобы взять их у богача. В итоге отпадают рассуждения о «смысле и бессмыслице» в этой остроте. – Примеч. авт.

50

Hermann. Berlin, 1904. — Примеч. авт.

51

Имеется в виду австрийский журналист и сатирик еврейского происхождения И. Сафир. – Примеч. пер.

52

Как о нарушителе дисциплины. – Примеч. ред. оригинального издания.

53

Капитана французской армии А. Дрейфуса, еврея по происхождению, обвинили в передаче противнику секретных сведений; по приговору суда обвиняемого разжаловали и отправили в ссылку. – Примеч. пер.

54

Ср. у К. Фишера, который прилагает обозначение «двойное толкование», использованное мною в ином смысле, к двусмысленным остротам, где оба значения не выдвигаются вперед, где одно оттесняется другим. Обозначения такого рода суть условности. В повседневной речи не закрепилось ни одно из определений. – Примеч. авт.

55

Перевод М. Лозинского. – Примеч. ред.

56

В русском переводе Л. Гинзбурга:

«А мысли-то не о войне – о вине.

И точите вы языки – не клинки…

Где уж словить Оксенштирна-быка?..

Рейнские воды – поток невзгоды,

Монастыри – пустыри, где живут упыри.

Пу́стыни превращены в пустыни…

Благословенные наши земли

Корчатся, адскую боль приемля». – Примеч. ред.

57

Венгерский писатель и журналист. – Примеч. пер.

58

См. «Идеи», гл. 5. — Примеч. ред.

59

В оригинале герой Гейне говорит, что бывал в Калькутте (Kalkutta) не чаще, чем туда попадает курочка по-калькуттски (Kalkuttenbraten). – Примеч. пер.

60

Было бы правильнее перевести как «принял ванну», но тогда будет утрачен смысл шутки. – Примеч. пер.

61

Бонвиван, прожигатель жизни (фр.). – Примеч. ред.

62

Ответ Гейне сочетает в себе сразу два технических приема остроумия: уклонение от прямого ответа и намек. Он ведь не говорит прямо, что это бык. – Примеч. авт.

63

Слово «взять» (nehmen) вполне пригодно для подобной игры слов из-за многозначности своего употребления. Вот простой пример, который хочется привести в противовес описанным шуткам со смещением ударения. «Известный биржевик и директор банка гуляет со своим другом по улице Рингштрассе (главный венский бульвар. – Ред.). У одного кафе он предлагает: «Войдем и возьмем что-нибудь». Друг возражает: «Нет, господин советник, там же полно людей». – Примеч. авт. (Тут можно отметить, что эта штука и шутка по поводу купания во многом теряют свою соль при переводе из-за несоответствия способов выражения в разных языках. – Примеч. ред. оригинального издания.)

64

О вторых см. далее. Пожалуй, тут нужно добавить еще несколько слов в разъяснение. Обыкновенно смещение происходит между замечанием и ответом на него, который направляет ход мыслей в иную, нежели предполагалось изначально, сторону. Обоснование разграничения двусмысленности и смещения наиболее убедительно предъявляют те примеры, в которых эти два фактора сочетаются, то есть те, когда слова содержат двусмысленность вопреки сознательному намерению говорящего и как бы побуждают совершить смещение при ответе. – Примеч. авт.

65

См. раздел III. – Примеч. авт.

66

Слова Гомера из античного текста о будто бы имевшем место соперничестве двух великих поэтов древности – «Состязание Гомера и Гесиода»; пересказ этого предания см. в работе М. Л. Гаспарова «Занимательная Греция». – Примеч. пер.

67

Афинский военачальник; см.: Плутарх. Фокион. – Примеч. ред.

68

Французский историк и публицист. – Примеч. пер.

69

См.: Мишле Ж. Ведьма. Женщина. М.: Эксмо, 2007. — Примеч. ред.

70

Схожая техника бессмысленности появляется и тогда, когда шутка поддерживает связь, будто бы упраздняемую особыми условиями ее содержания. Это и нож Лихтенберга – без клинка, раз нет рукоятки; и шутка, пересказываемая Фальке: «Вот тут герцог Веллингтон произнес свои слова? – Да, место верное, но таких слов он никогда не произносил». – Примеч. авт. Подробный анализ шутки Лихтенберга см. в работе Фрейда «История психоаналитического движения» (1914). – Примеч. ред. оригинального издания.

71

Слово на идиш, образованное от нем. Gucken – смотреть, подглядывать. – Примеч. ред. оригинального издания.

72

«В великих делах достаточно и (доброй) воли» (лат.); см.: Проперций, II, 10, 6 / Перевод Л. Остроумова. – Примеч. ред.

73

Хочу воспользоваться ранее упомянутым своеобразным негативным отношением шутки к загадке (одна скрывает то, что выдает другая), чтобы описать «унификацию» точнее, чем позволяют сделать вышеприведенные примеры. Многие из загадок, сочинением которых занимался философ Г. Т. Фехнер после того как потерял зрение, отличаются высокой степенью унификации, придающей им особое очарование. Такова, например, загадка № 203 (D-г Mises, Rätselbuchlein, год издания не указан):

Die beiden ersten finden ihre Ruhestätte

Im Paar der andern, und das Ganze macht ihr Bette.

(Мои двое первенцев – Toten, смерть – нашли покой в моих двух последних – Gräber, могилах, – а мое целое – Totengräber, могильщик – подготовило им ложе.)

О двух парах слогов, которые нужно отгадать, не сказано ничего, кроме их отношения друг к другу и кроме отношения целого к первой паре.

В следующих двух примерах описание дается через отношение к одному и тому же или слегка измененному третьему.

№ 170.

Die erste Silb’ hat Zähn’ und Haare,

Die zweite Zähne in den Haaren.

Wer auf den Zähnen nicht hat Haare

Vom Ganzen kaufe keine Ware.

(У первого слога есть зубы и волосы – лошадь, Ross; у второго зубы в волосах – гребень, Komm; все, у кого есть зубы и волосы – собственные интересы – должны торговать с целым – Rosskomm, торговец лошадьми.)

№ 168.

Die erste Silbe frisst,

Die andere Silbe isst,

Die dritte wird gefressen

Das ganze wird gegessen.

(Первый слог сеет – Sau, второй ест – Er, он; третий сеется – Kraut, сорняки, а все вместе съедается – Sauerkraut, колбаска.)

Наилучшим примером унификации будет загадка Шлейермахера, которую нельзя не назвать шуточной:

Von der letzten umschlungen

Schwebt das vollendete Ganze

Zu den zwei ersten empor.

(Скручена последним – веревка, Strick, – моя цельность – Galgenstrick, разбойник – болтается на верху двух первых – Galgen, виселица.)

Подавляющему большинству таких загадок недостает унификации. То есть признак, по которому нужно отгадать один из слогов, совершенно независим от признака второго или третьего слога и от опорных точек, по которым можно отгадать загадку в целом. – Примеч. авт.

74

Serenissimus, прозвище коронованных особ в немецкой прессе времен империи. – Примеч. ред. оригинального издания.

75

Букв. «Посмотри на себя» (лат.), вид логической ошибки, когда на слова собеседника указывают, что тот поступает вопреки собственным утверждениям. – Примеч. пер.

76

Немецкий поэт, драматург и теоретик искусства. – Примеч. пер.

77

Шекспир У. Юлий Цезарь. Здесь и далее перевод М. Зенкевича. – Примеч. ред.

78

Мюнхенский сатирический еженедельник. – Примеч. ред. оригинального издания.

79

Wilt – фамилия, Welt – мир, (белый) свет (нем.). – Примеч. ред.

80

Король Лир, акт IV, сцена VI / Перевод Г. Кружкова. – Примеч. ред.

81

Имеется в виду К. Краус, о котором автор упоминал выше. – Примеч. ред. оригинального издания.

82

Гейне враждовал с этим лирическим поэтом и тайным гомосексуалистом, ибо тот высмеивал движение романтиков. – Примеч. ред. оригинального издания.

83

Здесь также присутствует отсылка к Венере Урании – покровительнице возвышенной мужской любви. Гудель (ниже) – фамилия знатной аристократки из Гамбурга. – Примеч. ред. оригинального издания.

84

В иудейском календаре важнейший из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов. – Примеч. пер.

85

«Боже мой, как я страдаю!» (фр.). – Примеч. ред.

86

Немецкий философ, экономист и политический деятель. – Примеч. пер.

87

Цит. по: Лассаль Ф. Собрание сочинений в 3 т. Т. 1. СПб., 1905 / Перевод С. Давыдова. – Примеч. ред.

88

Букв. Светочем мира (лат.). – Примеч. ред.

89

Цит. по: Лихтенберг Г. К. Афоризмы. М.: Наука, 1964 / Перевод Г. Слободкина. – Примеч. ред.

90

Цикл «Романсеро». Иегуда бен Галеви / Перевод В. Левика. – Примеч. ред.

91

Австрийский драматург. – Примеч. пер.

92

Как «норд-норд-ост» и т. д. – Примеч. пер.

93

Знаменитый немецкий мистик, автор ряда крайне загадочных сочинений. – Примеч. пер.

94

Палимпсест – пергамент, на котором по стертой рукописи написана новая. – Примеч. пер.

95

См. главу VI моей работы «Толкование сновидений». – Примеч. авт.

96

Исторические обозначения книжных форматов: in octavo – 8 листов (16 страниц) на печатном листе, in quarto – 4 листа (8 страниц). – Примеч. пер.

97

«За», «против» (лат.). – Примеч. ред.

98

Натан Мудрый / Перевод В. Лихачева. – Примеч. ред.

99

См. мою работу «Психопатология обыденной жизни». – Примеч. авт.

100

Это немецкое слово означает и «быть привлекательным», и «одеваться». – Примеч. ред.

101

Игра слов по созвучию, отсылка к гомрулю – движению за автономию Ирландии от Великобритании (англ. Home Rule – самоуправление). – Примеч. пер.

102

См. мою работу «Три очерка по теории сексуальности» (1905). – Примеч. авт.

103

Ср. «влечение к конкретации» у Молля (1898). – Примеч. авт. А. Молль – немецкий психиатр; конкректация – прикосновение рук. – Примеч. пер.

104

Понять значит простить (фр.). – Примеч. ред.

105

Тот же механизм управляет оговорками и прочими случаями саморазоблачения. См. мою работу «Психопатология обыденной жизни», гл. 5. — Примеч. авт.

106

Здесь: фактического положения дел (фр.). – Примеч. ред.

107

«Лови миг», «живи настоящим» (лат.). – Примеч. ред.

108

«Нельзя быть уверенным в завтрашнем дне» (ит., слова Лоренцо Медичи). – Примеч. ред. оригинального издания.

109

См. его работу 1903 г. – Примеч. авт. Х. фон Эренфельс – австрийский философ и психолог. – Примеч. пер.

110

«Конечно, он меня простит. Ведь это его ремесло» (фр.). – Примеч. ред.

111

«А где Спаситель?» (англ.); в оригинале эти слова приведены на английском. – Примеч. ред.

112

Выражение Липпса (1898). – Примеч. ред. оригинального издания.

113

Или «расход психической энергии»; см. далее. – Примеч. ред. оригинального издания.

114

См. по этому поводу работу автора «О бессознательном» (1915), раздел VIII. – Примеч. ред. оригинального издания.

115

Несколько забегая вперед, отмечу, что тут возможно пролить свет на понимание того, когда шутка признается удачной или дурной. Если посредством многозначного слова (или слегка измененного) получается «срезать путь» от одного круга представлений к другому, а также если отсутствует какая-либо значимая связь между этими кругами, тогда мы говорим о дурной шутке. В таких шутках единственная связь между кругами представлений состоит в одном слове, в «изюминке» шутки. К подобным шуткам относится, например, острота насчет Home-Roulard. С другой стороны, удачная шутка случается, когда подобию слов соответствует подобие значений (скажем, traduttore – traditore). Два круга представлений объединяются внешней ассоциацией, а также неким значимым отношением, которое указывает на сущностное их сходство. Внешняя ассоциация занимает место внутренней связи, обозначает последнюю или ее проясняет. «Переводчик» не просто уподобляется «предателю» по звучанию – он действительно предатель и заслуженно считается таковым.

Выявленное различие совпадает с нижеприведенным разделением на остроты и плоские шутки. Но было бы неправильно исключать примеры вроде Home-Roulard из обсуждения вопроса о природе остроумия. Принимая во внимание своеобразное удовольствие от остроты, мы находим, что «неудачные» шутки на самом деле удачны, ибо все же доставляют удовольствие. – Примеч. авт.

116

Немецкий философ и психолог, выдвинул теорию игры как следствие недостатка приспособленности организма к внешней среде. – Примеч. пер.

117

См. Гёте И. В. Фауст. Ч. 1. Сцена 3. — Примеч. ред.

118

Кронпринцесса Саксонии в 1903 г. рассталась с мужем при довольно странных обстоятельствах. – Примеч. ред. оригинального издания.

119

Глава называется «Об остроумных и метких сравнениях, игре слов и иных случаях, имеющих характер забавного, веселого, смешного». – Примеч. авт.

120

Особая форма тайного детского языка; см. работу Фрейда «Толкование сновидений», гл. 4. — Примеч. ред.

121

Слова Мефистофеля («Фауст», ч. 1, сцена 5); перевод Н. Холодковского. – Примеч. ред.

122

См. работу автора «По ту сторону принципа удовольствия» (1920), рассуждения о «принуждении к повторению». – Примеч. ред. оригинального издания.

123

Фамилия студента созвучна с немецким Krieg – война. Историческая Тридцатилетняя война XVII столетия сильно затронула все европейские государства. – Примеч. пер.

124

Австрийский медик, основоположник венской школы патологоанатомии. – Примеч. пер.

125

Примером, который показывает различие между забавой и шуткой, является следующее отличное замечание: так член гражданского министерства в Австрии ответил на вопрос о солидарности кабинета: «Как мы можем вносить одинаковые предложения, когда мы не выносим друг друга?» Техника тут – применение одного и того же материала с незначительным, противоположным по знаку изменением; правильная и меткая мысль гласит, что не существует солидарности без личной симпатии. Противоположность значений (вносить – выносить) соответствует разногласию, которое содержится в мысли и его отображает. – Примеч. авт. Гражданское министерство учредили в Австрии в 1867 г. по новой конституции, но из-за внутреннего разлада оно просуществовало всего несколько лет. – Примеч. ред. оригинального издания.

126

Краткого дополнительного обсуждения заслуживают те «бессмысленные» шутки, которым не было уделено достаточного внимания в тексте.

При том значении, которое наше изложение придают фактору «смысла в бессмыслице», может возникнуть искушение рассматривать каждую шутку как «бессмысленную». Но это не обязательно так, ибо одна только игра мыслями неизбежно ведет к бессмыслице. Другой источник удовольствия от остроумия – игра словами – тоже производит порой это впечатление, но не вызывает закономерно связанной с ним критики. Двоякий корень удовольствия от остроумия при игре слов и игре мыслями, соответствующий важнейшему подразделению на шутки по смыслу и словесные шутки, в значительной мере затрудняет краткую формулировку общих положений об остроумии. Игра словами доставляет очевидное удовольствие из-за вышеперечисленных особенностей (опознание и т. д.), поэтому она слабо подвержена подавлению. Игра мыслями не может мотивироваться таким удовольствием. Она подвержена чрезвычайно сильному подавлению, и удовольствие, которое она может доставить, является удовольствием от упразднения задержки. То есть можно сказать, что ядром удовольствия является первоначальное удовольствие от игры, а оболочкой – удовольствие от упразднения. Мы, разумеется, не считаем, будто удовольствие от «бессмысленной» шутки состоит в том, что нам удалось, вопреки подавлению, освободить бессмыслицу (а игра словами, заметим сразу, доставила неподдельное удовольствие). Бессмыслица, принадлежащая к разряду шуток по смыслу, приобретает еще функцию привлечения нашего внимания путем смущения чувств. Она служит средством усиления воздействия шутки, но лишь в том случае, когда бросается в глаза. Чаще смущение предшествует на некоторое время пониманию. Бессмыслицу в шутке возможно применить для отображения содержащегося в мыслях суждения, как показано выше на некоторых примерах, но и это назначение бессмыслицы не является первичным в шутке.

К «бессмысленным» шуткам примыкает целый ряд творений, схожих с остротами и не имеющих подходящего названия; они могут притязать на обозначение «мнимо остроумного слабоумия». Таких шуток существует бесчисленное множество, но я приведу всего две.

Некто, сидя за столом с рыбой, дважды обеими руками берет майонез и проводит пальцами по волосам. На удивленный взгляд соседа он, как бы замечая свою ошибку, извиняется: «Простите, я думал, что это шпинат».

Второй пример: «Жизнь – как цепной мост», – говорит кто-то. «Почему?» – спрашивают его. «Откуда я знаю?» – отвечает первый.

Эти примеры крайностей оказывают воздействие, пробуждая ожидание шутки, и каждый слушатель невольно старается найти скрытый смысл за бессмыслицей. Но смысла здесь нет. Это действительно нелепости. Мнимость порождает на мгновение возможность высвободить удовольствие от бессмыслицы. Хотя данные шутки не совсем лишены намерения – это «провокации». Они доставляют рассказчику удовольствие, вводя в заблуждение и огорчая слушателя. Последний утешается лишь возможностью стать впоследствии рассказчиком самому. – Примеч. авт.

127

Гейне крестился в возрасте 27 лет. – Примеч. пер.

128

Перевод Ю. Корнеева. – Примеч. ред.

129

«Нет явления более обыденного и более изученного, чем смех; ничто не привлекает к себе такого внимания и среднего человека, и мыслителя; не существует ни одного факта, по поводу которого было бы собрано столько наблюдений и выдвинуто столько теорий, как в отношении смеха. Вместе с тем нет другого такого явления, которое оставалось бы настолько необъяснимым. Невольно появляется искушение повторить вместе со скептиками, что надо просто смеяться и не спрашивать почему смеешься. Тем паче что всякое размышление убивает смех, а знание причин смеха сейчас же послужило бы поводом к исчезновению самого смеха» (фр.). – Примеч. ред.

130

Различные составные части этого определения требуют при исследовании комического удовольствия тщательной проверки, уже предпринятой другими авторами и не имеющей, во всяком случае, прямого отношения к нашей теме. На мой взгляд, Спенсер не преуспел в объяснении того, почему отклик находит именно те пути, возбуждение которых дает в результате соматическую картину смеха. Позволю себе одним-единственным указанием способствовать выяснению подробно обсуждавшейся до Дарвина и самим Дарвином, но все еще не исчерпанной окончательно темы о физиологическом объяснении смеха, следовательно об источниках и толковании характерных для смеха мышечных движений. Насколько я знаю, показательное для улыбки растяжение уголков рта замечают впервые у довольного и насытившегося после кормления грудного ребенка, когда он в полусонном состоянии выпускает грудь. Эта мимика и вправду служит выразительным движением, обозначает решение больше не принимать пищи, как будто говорит: «Достаточно» (скорее, даже «Предостаточно»). Этот первоначальный смысл обильного и полного удовольствия насыщения может помочь в установлении отношения улыбки, основного проявления смеха, к исполненному удовольствия отклику. – Примеч. авт.

131

«Смех естественным образом достигает цели, когда сознание незаметно для себя обращается с великого на малое; только тогда мы вправе говорить о снисходительном несоответствии» (англ.). – Примеч. ред.

132

«Смех – это освобождение от принуждения» (англ.). – Примеч. ред. А. Бэйн – шотландский философ. – Примеч. пер.

133

См. сочинение Липпса, гл. VIII «О психической силе» и т. д. «Итак, остается в силе следующее общее положение: факторами психической жизни являются не содержание сознания, а сами по себе бессознательные процессы. Задача психологии, если только та не хочет заниматься простым описанием содержаний сознания, должна заключаться в том, чтобы из качеств содержаний сознания и временных связей между ними делать выводы о природе этих бессознательных процессов. Психология должна быть теорией этих процессов. Но такая психология очень скоро установит, что существуют совершенно разные особенности этих процессов, которые не представлены в соответствующих содержаниях сознания». – Примеч. авт.

134

Это же понятие, хотя и в иной связи, использовал Хейманс (1896). – Примеч. авт.

135

На примере шутки со смещением хотелось бы обсудить еще одну любопытную черту техники остроумия. Гениальная актриса Гальммайер (театральная актриса, чрезвычайно популярная в свое время в Вене. – Ред.) на заданный ей однажды на экзамене неприличный вопрос «Сколько вам лет?» ответила «наивно и стыдливо, как гётевская Гретхен (Маргарита, персонаж «Фауста». – Ред.), опустив глаза»: «В Брюнне». Перед нами образец смещения – на вопрос о возрасте отвечают указанием на место рождения, предвосхищая следующий вопрос и давая понять, что возрастом лучше не интересоваться. Однако мы чувствуем, что характерный признак шутки получает здесь далеко не безупречное выражение. Уклонение от вопроса и смещение слишком бросаются в глаза. Мы тотчас понимаем, что применяется умышленное смещение. При других шутках со смещением этот прием маскируется, а наше внимание стремится его выявить. В шутке со смещением, приведенной выше, на расхваливание лошади отвечают: «А что я буду делать в 6.30 утра в Прессбурге?» Смещение очевидно, однако оно запутывает наше внимание своей мнимой бессмысленностью. А вот в ответе актрисы смещение обнаруживается немедленно. В ином отношении от шуток отличаются так называемые «забавные вопросы» (Scherzfragen), хотя и они могут пользоваться сходными техническими приемами. Вот пример такого вопроса, применяющего технический прием смещения. «Кто такой каннибал, что пожрал своих отца и мать?» Ответ: «Сирота». – «А если он пожрал заодно всех прочих родственников?» – «Значит, единственный наследник имущества». – «А где такое чудовище находит сострадание?» – «В энциклопедическом словаре под буквой С». Эти вопросы не являются шутками, поскольку требуемые остроумные ответы нельзя предугадать, в отличие от аллюзий, пропусков и т. д. – Примеч. авт.

136

Имеется в виду «вторичная ревизия»; см. «Толкование сновидений, гл. 6. — Примеч. ред.

137

Здесь: пустотой (фр.). – Примеч. ред.

138

Помимо работы сновидения и техники остроумия имеется еще одна область душевной деятельности, для которой я доказал присутствие сгущения в качестве регулярного и значимого процесса: это механизм нормального, ненаправленного забывания. Как правило, забыть уникальное впечатление трудно; те же впечатления, между которыми существует какое-нибудь сходство, забываются, подвергаясь сгущению по общим точкам соприкосновения. Смешивание сходных впечатлений является одной из предварительных ступеней забывания. – Примеч. авт.

139

Многие мои пациенты-невротики, которые подвергались психоаналитическому лечению, имеют обыкновение смеяться, когда мне удается указать их сознательному восприятию на нечто скрытое и бессознательное. Они смеются даже тогда, когда раскрытое содержание отнюдь не смешно. Разумеется, дело в том, что они приближаются к бессознательному в достаточной степени, чтобы понять, когда врач раскроет его и преподнесет. – Примеч. авт.

140

См. Griesinger, 1845. Этот ученый отмечал признак исполнения желаний, свойственный сновидениям и психозам. – Примеч. ред. оригинального издания.

141

Нельзя при этом забывать об искажениях вследствие цензуры, которая оказывает воздействие даже при психозе. – Примеч. авт.

142

Тот признак комического, который принято называть «сухостью» (Trockenheit), тоже зависит от различения высказывания и сопровождающих его жестов (в широком смысле слова). – Примеч. авт.

143

«Толкование сновидений», гл. 6 / Перевод А. Боковикова. – Примеч. ред.

144

В высшей степени примечательное, но до сих пор недостаточно известное соотношение противоположных связей в бессознательном важно, безусловно, для понимания «негативизма» у невротиков и душевнобольных. (Ср. две недавние работы об этом: Bleuler, 1904 и Cross, 1904, а также мою рецензию на работу К. Абеля о «первословах» – 1910). – Примеч. авт.

145

Выражение Фехнера, крайне полезное для моих рассуждений. – Примеч. авт. См. «Толкование сновидений», гл. 6. — Примеч. ред.

146

Это утверждение автора вполне опровергается «наивным искусством» XX столетия. – Примеч. пер.

147

Везде я отождествляю наивное с наивно-комическим, что, конечно, не всегда допустимо. Но для наших целей достаточно изучить характерные черты наивного на «наивной шутке» и «наивной сальности». Дальнейшее исследование подразумевало бы обоснование сущности комического. – Примеч. авт.

148

Бергсон (1904) тоже отрицает такое происхождение комического удовольствия, которое, несомненно, обусловлено стремлением создать аналогию со смехом от щекотки. Он подкрепляет свое суждение рядом убедительных доводов. Совершенно иначе объясняет комическое удовольствие Липпс: согласно его пониманию комизма, такое удовольствие можно назвать «неожиданной мелочью». – Примеч. авт.

149

Воспоминание об иннервационной затрате останется существенной частью представления об этом движении. В моей душевной жизни всегда будут такие виды мышления, в которых представление станет соотноситься именно с этой затратой. В других связях может происходить и замена этого элемента иными – например, зрительными представлениями цели движения, словесными представлениями, а при некоторых видах абстрактного мышления достаточно и черточки вместо полного содержания представления. – Примеч. авт.

150

Как гласит поговорка: «Was man nicht im Kopfe hat, muss man in den Beinen haben» («Дурная голова ногам покоя не дает». – Ред.). – Примеч. авт.

151

Эта постоянная противоречивость условий комизма, согласно которым то избыток, то недостаток видится источником комического удовольствия, немало способствует запутыванию проблемы. Ср. мнение Липпса. – Примеч. авт.

152

Англ. Degradation. См. Bain (1865): «The occasion of the Ludicrous is the degradation of some person or interest, possessing dignity, in circumstances that excite no other strong emotion» («Повод для смеха – это умаление какой-либо особы или интереса, наделенного достоинством, в обстоятельствах, не возбуждающих иных сильных чувств». – Ред.). – Примеч. авт.

153

«Итак, всякое сознательное и неподдельное обращение к комическому, будь то комизм размышлений или комизм ситуаций, в целом воспринимается как проявление остроумия. Разумеется, мы здесь не можем опираться на подобные воззрения» (Липпс). – Примеч. авт.

154

В лучшем случае понятие вводится рассказчиком как толкование. – Примеч. авт.

155

См. «Толкование сновидений», разд. II (сновидение Ирмы). – Примеч. ред.

156

Букв. «Тридцать и сорок» (фр.), тж. «Красное и черное», название азартной игры. – Примеч. пер.

157

Воспитательница детей короля Людовика XIV; прозвище можно перевести как «присматривающая». – Примеч. пер.

158

Этот знаменитый щеголь много лет был министром иностранных («внешних») дел Австро-Венгрии. – Примеч. ред. оригинального издания.

159

Берлинский журналист. – Примеч. ред. оригинального издания.

160

Г. Фрейтаг – немецкий романист и драматург; Шмок – персонаж его комедии «Журналисты», нечистоплотный писака. – Примеч. пер.

161

От Eine entleibte Seele (нем.). – бестелесная душа. – Примеч. ред.

162

Или «фата моргана», мираж. «Habent sua fata libelli» («У книг своя судьба») – выражение, которое приписывается римскому драматургу Теренцию. – Примеч. пер.

163

Польская поэтесса еврейского происхождения, писала по-немецки. – Примеч. пер.

164

«Тебе легко смеяться; тебя это мало трогает». – Примеч. авт.

165

См.: Шиллер Ф. Смерть Валленштейна / Перевод Н. Славятинского. – Примеч. ред.

166

«Механизация жизни», «любая замена искусственного натуральным» (фр.). – Примеч. ред.

167

«Может быть, следует пойти еще дальше в этом упрощении, вернуться к самым ранним нашим воспоминаниям и искать в детских играх, забавляющих ребенка, первые зачатки тех сочетаний, которые заставляют смеяться взрослого человека… Очень часто мы не улавливаем тех следов инфантильности, которые еще сохранились в большинстве наших радостных переживаний» (фр.). – Примеч. ред.

168

Состояние, когда сознание поглощено какой-либо одной идеей. – Примеч. пер.

169

Не имей комизм ничего общего с инфантильностью, это было бы на самом деле редким совпадением, если не учитывать, что комическое удовольствие возникает из «количественного противопоставления», то есть из сравнения большого с малым, выражающего сущность отношения взрослого к ребенку. – Примеч. авт.

170

Перевод Вс. Рождественского. – Примеч. ред.

171

Эпизоды из книги «Налегке». – Примеч. ред.

172

Великолепное юмористическое воздействие фигуры толстого рыцаря сэра Джона Фальстафа опирается на экономию презрения и негодования. Мы считаем этого персонажа недостойным кутилой и мошенником, но при всем осуждении нас обезоруживает целый ряд факторов. Мы понимаем, что он сам о себе такого же мнения, как и мы о нем. Он привлекает своим остроумием; кроме того, его телесное уродство оказывает в высшей степени благоприятное влияние на комическое понимание личности вместо серьезного, как будто наши требования относительно морали и чести должны, что называется, отскакивать от толстого брюха. Его поведение в целом безобидно и почти оправдывается комической подлостью тех, кого он обманывает. Мы согласны с тем, что этот персонаж имеет право стремиться к жизненным благам и к наслаждению, подобно всякому другому. Мы почти сочувствуем ему, так как видим, что он оказывается игрушкой в руках гораздо более сильного человека. Поэтому мы не можем ненавидеть его и превращаем все, что экономим за счет негодования, в комическое удовольствие, дополняя то удовольствие, которое доставлялось нам прежде. Собственный юмор Джона Фальстафа обусловлен превосходством его «я», и ни физические, ни моральные недостатки не могут лишить его веселости и уверенности.

Доблестный рыцарь Дон Кихот Ламанчский является, наоборот, фигурой, которая сама по себе не обладает юмором. Он доставляет в своей серьезности нам удовольствие, которое можно было бы назвать юмористическим, хотя в механизме этого удовольствия налицо нарочитое уклонение от юмора. Дон Кихот – первоначально сугубо комическая фигура, большой ребенок, которому вскружили голову фантазии из рыцарских романов. Известно, что автор не желал сказать ничего другого, но произведение мало-помалу само разрослось далеко за пределы первоначальной цели автора. А затем Сервантес наградил своего смешного героя глубочайшей мудростью и благороднейшими намерениями, сделал Дон Кихота символическим воплощением идеализма, показал, как тот верит в осуществимость мечтаний, сколь истово выполняет свои обязанности и непременно сдерживает обещания. Тогда этот герой перестал производить комическое впечатление. В одних случаях юмористическое удовольствие возникает из торможения аффективного возбуждения, а в случае с Дон Кихотом его источник – торможение комического удовольствия. Однако эти примеры увели нас в сторону от простых примеров юмора. – Примеч. авт.

173

Этот термин употребляется в несколько ином значении в эстетике Т. Фишера. – Примеч. авт.

174

Если не побояться несколько расширить понятие ожидания, то, согласно Липпсу, можно причислить широкую область комического как такового к комизму ожидания. Но, быть может, исходные формы комизма, результат сравнения чужих затрат с собственными, менее всего подходят под такое определение. – Примеч. авт.

175

Эту формулу можно принять безоговорочно, так как в ней нет ничего, что находилось бы в противоречии с прежними рассуждениями. Различие между двумя затратами энергии должно, в сущности, сводиться к экономии затрат на упразднение задержки. Отсутствие затрат на упразднение задержки при комизме и отсутствие количественного противопоставления в остроумии обусловливают отличие комического чувства от впечатления, производимого шуткой, – при всем сходстве двоякой работы представления для одного и того же понимания. – Примеч. авт.

176

Свойство Double face («двуличия»), разумеется, не ускользнуло от прежних авторов. Мелино (1895), у которого я позаимствовал это выражение, задает условие для смеха в следующей формуле: «Се qui fait rire, c’est ce qui est a la fois, d’un cote, absurde et de l’autre, familier». («Заставляет смеяться то, что является, с одной стороны, – абсурдным, а с другой – знакомым».) Эта формула подходит, скорее, к остроумию, чем к комизму, но не покрывает целиком ни то, ни другое. Бергсон определяет комическую ситуацию при помощи «вмешательства последовательностей» (interference des series»): «Une situation est toujours comique quand elle appartient en meme temps a deux series d’evenements absolument independantes, et qu’elle peut s’interpreter a la fois dans deux sens tout differentes». («Какое-нибудь положение дел всегда будет комическим, если оно в одно и то же время относится к двум вереницам событий, независимых одно от другого, когда это положение может быть истолковано сразу в двух совершенно противоположных смыслах».) Для Липпса комизмом является «величие и ничтожество одного и того же». – Примеч. авт.

Content

Зигмунд Фрейд
Остроумие и его отношение к бессознательному

А. Аналитическая часть

I Введение

II Техника остроумия

III Устремления остроумия

Б. Синтетическая часть

IV Механизм удовольствия и психогенез остроумия

V Мотивы остроумия. Остроумие как социальный процесс

В. Теоретическая часть

VI Отношение остроумия к сновидению и к бессознательному

VII Остроумие и виды комического

Приложение

Загадки Ф. Брентано

XXIV

XXVIII

Литература

Примечания