Дюма Александр

Неаполитанские хроники

ГЕНРИХ ДЕ ГИЗ,

ГЕРЦОГ НЕАПОЛИТАНСКОЙ

РЕСПУБЛИКИ

I

Дорогие читатели!

Я намеревался поговорить с вами о делах сегодняшних, однако мой издатель опасается, как бы наши беседы не скатились в политику, и потому, если не возражаете, мы поговорим о событиях, произошедших чуть более двухсот лет тому назад.

Вы ведь кое-что знаете о некоем Томмазо Аньелло, хотя бы благодаря стихам Скриба и музыке Обера.

Однако я буду говорить с вами не о нем, а о его преемнике, вельможе куда более знатном, но куда менее известном, хотя он царствовал целых пять месяцев, а не девять дней, как тот, и даже бил монету, в то время как Мазаньелло бил лишь герцога де Аркоса и его испанцев.

Этого преемника Мазаньелло звали герцог де Гиз.

Тут на память вам непременно придут два великих Гиза — Франсуа и Генрих, оба со шрамом на лице: один — раненный ударом английского копья во время осады Кале, другой — немецкой мушкетной пулей в битве при Дормане.

Но нет, речь не о том и не о другом.

Речь о Генрихе II Лотарингском, четвертом сыне Карла Лотарингского, предназначенном для церковной карьеры, поскольку у него было много старших братьев, которые опережали его в праве на герцогские и княжеские титулы.

Я нередко сочинял для вас романы, похожие на подлинную историю, а сегодня хочу рассказать вам подлинную историю, похожую на роман, причем роман настолько захватывающий, что даже у Скаррона определенно недостало бы таланта придумать то, что вам предстоит услышать.

Как уже говорилось, речь пойдет не о Франсуа Лотарингском и не о Генрихе I Лотарингском, а о сыне Карла Лотарингского, причем четвертом его сыне.

Скажем несколько слов о самом Карле Лотарингском. Это позволит нам естественным образом перейти от деда к внуку.

В сравнении со своим отцом и своим дедом Карл Лотарингский был весьма незначительной фигурой. Княжеский род де Гизов, поддерживавший корону Генриха II и пошатнувший трон Генриха III, казалось, потерял всю свою кровь на Орлеанском тракте и на половых досках замка Блуа, в которые она въелась так глубоко, что следы ее показывают там еще и сегодня.

После того как были убиты его отец и дядя, Карла Лотарингского арестовали и подвергли тюремному заключению в Туре; однако ему удалось бежать из тюрьмы, и он встал на сторону противников Генриха IV, но затем, изъявив покорность, обрел милость короля.

После смерти великого приора, внебрачного сына короля Генриха II, герцог де Гиз стал губернатором Прованса.

Во время своего пребывания в Марселе он свел знакомство с дочерью Шатонёф де Рьё, той самой красавицы, в которую был влюблен Карл IX и на которой, при всей своей малой склонности к брачным узам, хотел жениться Генрих III. Чуть было не став любовницей одного короля и супругой другого, отказав в своей руке князю Трансильвании, Шатонёф де Рьё в итоге вышла замуж за капитана галерного флота, флорентийца по имени Альтовити Кастеллан, которого, по словам Л’Этуаля, она с мужской смелостью убила собственной рукой, застав его в один прекрасный день или в одну прекрасную ночь во время преступного общения с другой женщиной, как выражаются наши соседи-англичане.

Но еще до этого трагического происшествия она родила в Марселе девочку, крестным отцом которой стал сам этот город.

Знатностью происхождения сей крестный отец превосходил свою крестницу, кем бы ни были ее родители, ведь его предком была Фокея.

Девочка получила имя Марсель.

Поскольку это имя звучало так же, как название города, имевшего честь стать ее крестным отцом, то, вместо того чтобы именовать ее мадемуазель Марсель, горожане стали называть ее мадемуазель де Марсель, что было гораздо логичнее, ибо, коль скоро город был ее крестным, она, по-видимому, толком не знала, как правильно пишется ее собственное имя.

Юная мадемуазель де Марсель была очаровательной особой, да оно и понятно, ведь ей было от кого унаследовать очарование; необычайно изящная, с белоснежной кожей и темно-русыми волосами, она чудесно танцевала, прекрасно пела, в музыке разбиралась настолько, что могла ее сочинять, а поэзию знала так, что умела писать сонеты, а ведь это, по словам г-на Буало, самое трудное дело на свете; гордая, но учтивая, она пользовалась любовью всего края.

Великий приор, внебрачный сын Генриха II, являвшийся, как уже говорилось, губернатором Прованса, был страшно влюблен в нее. Многие знатные дворяне взяли бы ее в жены, соблаговоли она дать на это согласие.

Однако она предпочла стать любовницей г-на де Гиза.

И это при том, что г-н де Гиз не блистал красотой, был низкорослым и курносым; однако он происходил из знаменитого рода и унаследовал от своего отца ту царственную осанку, которая дала г-же де Сов повод сказать, что подле Генриха де Гиза все прочие принцы выглядят простолюдинами.

Короче, при всех своих недостатках, г-н де Гиз пришелся по душе крестнице города Марселя.

Эта любовная связь длилась несколько лет; бедняжка Марсель все время полагала, что герцог в конце концов женится на ней, тогда как у него, по всей вероятности, этого и в мыслях не было.

Наконец, устав ждать предложение, которое так и не последовало, она первая нашла в себе мужество расстаться с возлюбленным; он же, со своей стороны, покинул Марсель и вернулся ко двору.

И тогда, словно новоявленная Ариадна, она воспела свое одиночество, заключив всю поэзию снедавшей ее печали в два куплета, мелодию которых, равно как и слова, сочинила сама.

Поскольку мелодия утеряна, мы, к сожалению, можем привести вам лишь слова этой песни.

Вот они:

Ушел безжалостный воитель,

Овеян славой бранных лет;

Ушел, презрев души моей обитель —

Славнейшую из всех своих побед.

Ушел коварный искуситель,

Навек оставив в сердце след.

И мнится, красотку другую

Изменник решил завести;

Да пусть выбирает любую:

Милее меня не найти.

Но он возвратится, я чую —

И в этом отраду могу обрести.

Но бедняжка Марсель ошибалась: безжалостный победитель так и не вернулся, и в итоге Ариадна заболела.

Болезнь ее длилась целый год.

За время этой болезни, не имея никакого достояния, она одну за другой распродала все свои драгоценности.

Господина де Гиза уведомили о ее бедственном положении, которое она с величайшим старанием скрывала от всех. Герцог тотчас же послал ей десять тысяч экю, отправив в Марсель одного из своих дворян; однако она с гордым видом поблагодарила герцога де Гиза, заявив, что не желает ничего брать ни от кого, а от него меньше, чем от кого-либо другого, и к тому же жить ей осталось так мало, что в той крайности, в какой она оказалась, можно обойтись без всего.

И в самом деле, поскольку волнения явно усилили ее страдания, следующей ночью она умерла.

В доме гордячки нашли лишь один-единственный грош.

Город, крестный отец покойной, похоронил ее за свой собственный счет в аббатстве святого Виктора.

Если вам доведется проезжать через Марсель, попросите показать вам простую плиту, покрывающую ее могилу, и вздохните, подумав об этом верном сердце: не каждый день у вас будет такой прекрасный повод вздохнуть.

II

Итак, дорогие читатели, мы возвращаемся к нашему герою, а точнее, к отцу нашего героя.

По характеру герцог Карл Лотарингский был весьма влюбчив, весьма ветрен, а главное, весьма болтлив.

О нем ходили всякого рода забавные истории, которые чрезвычайно веселили двор Генриха IV и продолжали чрезвычайно веселить двор Людовика XIII.

В частности, рассказывали, что однажды ночью, когда герцог лежал в постели… Как бы это получше выразиться?.. Ну да ладно, скажем все попросту, так, как это сделал Таллеман де Peo. Так вот, рассказывали, что однажды ночью, когда герцог лежал в постели с женой некоего парламентского советника, который, по их мнению, должен был возвратиться из деревни лишь на другой день, послышался сильный стук в дверь: любовники тотчас проснулись. Советница подбежала к окну и увидела своего мужа, который, отыскав у себя в кармане ключ от входной двери, случайно там оказавшийся, вставил его в замочную скважину и спокойно вошел внутрь, менее всего подозревая, что его место занято.

Советнице хватило времени лишь на то, чтобы крикнуть:

— Бегите, монсеньор! Это мой муж!

Монсеньор убежал, оставив свою одежду на стуле и прихватив с собой лишь шпагу.

Женщина бросается к этой одежде, срывает с нее кружева, опустошает карманы и залезает обратно в постель в ту самую минуту, когда советник входит в спальню. Она делает вид, что проснулась, и со всякого рода ласками встречает мужа.

Отвечая на ласки жены и раздеваясь, советник замечает на стуле одежду и понимает, что она явно не его.

— Ой! — восклицает он.

— Что такое? — спрашивает советница.

— Что это за платье, моя милая?

— Ах, я и вправду забыла о нем.

— Гм! — произносит советник.

— Это камзол и штаны, которые принес мне барышник: ей-Богу, они совершенно новые, пошиты из отличного сукна и тончайшего бархата и обойдутся очень дешево. Посмотрите, впору ли они вам, и, если да, я подарю их вам за счет своих сбережений.

Советник тотчас же примеряет на себя камзол и штаны.

Одежда подходит ему так, как если бы была сшита для него.

Тем временем наступает рассвет и колокол отбивает шесть часов утра.

— Что ж! — восклицает советник. — Не стоит раздеваться: у меня рано утром встреча во Дворце правосудия.

И, накинув поверх камзола мантию, он отправляется по своим делам.

Как только советник покидает дом, г-н де Гиз, прятавшийся в чулане, выходит из своего укрытия и, поскольку в одной рубахе выйти на улицу нельзя, натягивает на себя одежду советника и вешает на пояс свою шпагу.

По дороге он вспоминает, что накануне Генрих IV велел ему рано утром прийти в Лувр.

«Ей-Богу, — говорит он себе, — стоит пойти туда в одежде советника: я расскажу обо всем королю, и он посмеется».

Он идет в Лувр и излагает эту историю королю, который мало того что смеется, но и, полагая, что герцог де Гиз по привычке рассказал ему небылицу, посылает к советнику полицейского стражника с приказом явиться во дворец.

Советник, крайне удивленный неожиданной честью, которая выпала ему неизвестно почему, отправляется в Лувр, где его тут же приводят к королю.

Король отводит его в сторону и начинает говорить с ним о всякого рода пустяках, одновременно расстегивая и застегивая пуговицы на его мантии, в то время как советник не может понять, с какой целью король теребит его одежду.

— Клянусь святым чревом! — в конце концов восклицает Генрих IV. — Да ведь на вас, господин советник, камзол моего кузена де Гиза!

Советник не желал поверить этому, и королю пришлось клясться, что он сказал правду.

Советник покидает Лувр, качая головой и приговаривая:

— Видать, герцог Лотарингский совсем низко пал, коль скоро продает свою поношенную одежду старьевщикам, а не отдает ее собственным лакеям.

Король же, глядя ему вслед, произносит:

— Качай головой, кум советник, качай, все равно тебе не вытряхнуть из нее то, чем она набита!

Мы уже говорили, что г-н де Гиз был весьма болтлив, и сейчас дадим этому доказательство.

Однажды маршал де Грамон видит, как тот, не чувствуя под собой ног и высоко задрав голову, с победоносным видом несется ему навстречу.

Герцог останавливает маршала и ни с того ни с сего рассказывает ему, что только что добился полного успеха в ухаживании за одной придворной дамой.

Маршал де Грамон приносит ему свои поздравления.

Герцог, выказывая еще бо́льшую откровенность и надеясь, что уже на другой день весь Париж будет осведомлен о его успехе, называет маршалу имя дамы.

Но нет. Против своего обыкновения, маршал де Грамон, один из самых отъявленных придворных сплетников, хранит эту тайну.

Неделю спустя г-н де Гиз встречает его снова.

— Ах, господин маршал, — говорит он ему, — мне кажется, что вы меня более не любите.

— С чего вы взяли, монсеньор?

— Ну как же! Неделю тому назад я поделился с вами, что госпожа такая-то стала моей любовницей, и надеялся, что вы расскажете об этом всем, а вы не говорите об этом никому; нехорошо, господин маршал!

И он расстается с ним, крайне обиженный.

А вот еще одна черточка его характера, причем того же жанра.

Как-то раз, когда он проводил ночь с одной дамой, которую ему путем долгих уверений удалось в конце концов убедить в своей любви, эта дама заметила, что с началом рассвета г-н де Гиз, вместо того чтобы успокоиться и уснуть, ворочается с одного бока на другой.

— Что это с вами, дорогой принц? — спрашивает его дама.

— Ах, душа моя! — отвечает герцог. — Признаться, меня так и подмывает выйти отсюда, чтобы рассказать всем о том удовольствии, какое я получил, проведя ночь с вами.

И он в самом деле встает, выходит на улицу и останавливает первого встречного, чтобы рассказать ему о своем счастье.

Возможно, две занимательные истории, только что рассказанные нами, связаны с одним и тем же эпизодом, и этим первым встречным был г-н де Грамон.

III

Сегодня, дорогие читатели, мы покончим с герцогом Карлом Лотарингским, затем скажем пару слов о его брате, шевалье де Гизе, и, наконец, доберемся до его сына.

Господин де Гиз был заядлым игроком, и в игре ему всегда сильно везло. Обычно он выигрывал у маршала де Грамона, того самого, кто, по его словам, плохо к нему относился, от двадцати пяти до тридцати тысяч экю в год.

Однажды маршальша пригласила его для важного разговора и предложила установить ему пожизненную годовую ренту в десять тысяч экю, если он согласится взять на себя обязательство никогда более не играть с маршалом.

Герцог задумался на мгновение, а затем, покачав головой, произнес:

— Разумеется, нет; я слишком много потерял бы на этом.

Однажды вечером, когда он пешком явился к г-ну де Креки и допоздна задержался у него за игрой, выиграв у хозяина кучу денег, г-н де Креки решительно воспротивился тому, чтобы герцог возвращался во дворец Гизов пешим ходом.

В итоге он предлагает ему свою лошадь, заявляя, что в конюшнях у него десяток лошадей и, следственно, никакого урона ему от этого не будет, а кроме того, герцог может вернуть ее на следующее утро.

Герцог сначала отнекивается, но через минуту соглашается.

Однако лошадь г-на де Креки привыкла отвозить своего хозяина к дому одной дамы, где он, со своей стороны, привык получать любезный прием.

В числе многих недостатков г-на де Гиза, наряду с отсутствием сдержанности, о чем говорилось выше, была и присущая ему чрезвычайная рассеянность.

Размышляя о тех успехах, какие ему только что удалось достичь в игре, и о тех, какие на другой день ему предстояло достичь в любви, он отпускает поводья, предоставляя лошади везти его куда ей заблагорассудится и не сомневаясь, что она доставит его прямо ко дворцу Гизов.

Внезапно лошадь останавливается, и г-н де Гиз видит, что он находится у незнакомой двери и на столь же незнакомой улице.

Его любопытство пробуждается, и, пока он задается вопросом, позвонить ему или нет, дверь открывается.

Кто-то явно поджидал появление всадника.

— Это вы, монсеньор? — слышится голос горничной.

— Ну да, разумеется, — отвечает г-н де Гиз, закрывая лицо краем плаща. — Я припозднился, но прийти раньше не мог.

— Входите, — говорит горничная, — госпожа у себя в спальне.

— Проводи меня.

— Разве вы не знаете, где спальня госпожи?

— Знаю, знаю; но у меня только что была стычка с грабителями на Новом мосту, и, признаться, я еще немного не в себе; проводи меня.

Горничная провожает г-на де Гиза, по-прежнему прикрывающегося плащом, к кровати своей хозяйки, которая в неосвещенной комнате ожидает гостя.

— Эх, будь что будет! — произносит г-н де Гиз, ложась в постель.

На рассвете он обнаружил, что дама очаровательна; однако она тоже была чрезвычайно удивлена и попросила герцога хранить тайну, что он ей и пообещал.

Первым делом герцог отправился к г-ну де Креки и рассказал ему всю эту историю.

Он весьма любил поэзию, не разбираясь при этом ни в правилах стихосложения, ни в стихотворных размерах, и всегда говаривал:

— Не будь я господином де Гизом, я хотел бы быть Ронсаром.

Однажды Ле Фуйу прочел ему эпиграмму, которую сочинил Гомбо.

Герцог заставляет его прочесть эту эпиграмму во второй раз, в третий, пока не выучивает ее наизусть. Затем он в задумчивости прогуливается, одобрительными взмахами руки подтверждая остроумие эпиграммы.

Внезапно он останавливается перед Ле Фуйу и спрашивает его:

— Ле Фуйу, а нет ли возможности сделать так, чтобы эта эпиграмма была моей?

В другой раз он садится в карету.

— Куда прикажете везти, монсеньор? — спрашивает кучер.

— Да куда хочешь, — отвечает принц, — лишь бы заехать к господину нунцию и к господину де Ломени.

Хотя г-н де Ломени был назван вторым, к его дому было ближе, и потому кучер везет своего хозяина сначала туда.

Герцог ни за что не желает поверить, что перед ним г-н де Ломени, а не нунций, и всячески противится тому, что г-н де Ломени его выпроваживает.

Оттуда кучер везет его к нунцию, с которым герцог обходится крайне бесцеремонно, пребывая в убеждении, что на сей раз разговаривает с г-ном де Ломени.

Подобно отцу и деду — хотя его состояние не шло ни в какое сравнение с их богатством, — герцог де Гиз был чрезвычайно щедр.

Однажды он выигрывает у президента де Шеври пятьдесят тысяч ливров под честное слово.

На следующий день Шеври присылает ему со своим секретарем Рафаэлем Корбинелли эти пятьдесят тысяч: сорок тысяч — серебром, а десять тысяч — золотыми экю в небольших мешочках.

Желая отблагодарить Корбинелли за труды, г-н де Гиз берет самый маленький из мешочков и, не подумав, что там золото, дает его секретарю.

По возвращении домой Корбинелли открывает мешочек, видит золотые монеты, пересчитывает их и понимает, что г-н де Гиз ошибся.

Он поспешно возвращается во дворец герцога и объясняет г-ну де Гизу, что привело его обратно.

— Оставьте у себя, оставьте у себя, дорогой мой, — отвечает герцог, — в нашей семье никогда не забирают обратно то, что подарили.

Герцог де Гиз, Карл Лотарингский, умер в 1640 году, то есть за семь лет до событий в Неаполе, в развязке которых, как уже говорилось выше, был призван участвовать его сын; но, опять-таки как уже говорилось выше, прежде чем перейти к его сыну, самому эксцентричному из всей семьи, как сказали бы сегодня, покончим с его братом, который тоже был не лишен определенной эксцентричности.

Он был храбр, красив, прекрасно сложен и внешне привлекателен, «но, — говорит Таллеман де Рео, — весьма короток умом».

Однажды на исповеди он признался, что стал любовником некой знатной дамы; но он, по крайней мере, говорил о подобных делах лишь своему исповеднику, тогда как его брат, как мы видели, говорил о них всем.

Исповедник был иезуитом.

— Сын мой, — сказал он кающемуся, — я не дам вам отпущения грехов до тех пор, пока вы не оставите вашу любовницу.

— О, что до этого, — ответил шевалье, — то я чересчур люблю ее, чтобы сделать такое.

Иезуит упорствовал, но шевалье держался твердо; в итоге сошлись на том, что они будут перед Святыми Дарами молить Господа искоренить эту любовь из сердца несчастного шевалье.

И они отправились молиться.

Подойдя к алтарю, иезуит принялся с величайшим усердием заклинать Бога излечить молодого принца, но тот, видя рвение святого отца, ухватил его за рясу и оттащил от алтаря, на бегу говоря:

— Святой отец, святой отец, к чему такая горячность? А если Господь откликнется только на ваши просьбы, кто за это поплатится? Я!

Однажды, проходя мимо Арсенала, он заметил пушку, которую готовились испытать.

— Ну-ка, погодите, — говорит он артиллеристам.

И с этими словами садится на пушку верхом и командует:

— А теперь, пли!

Ему указывают на опасность, которой он подвергает себя, но все бесполезно.

— Пли! Пли, кому говорят! — настаивает он.

Видя, что он упорствует, артиллеристы уступают в споре.

Один из них подносит фитиль к запалу и поджигает его! Пушка разрывается, и шевалье де Гиз исчезает, разнесенный в клочья!

Ну а теперь, когда вы уже знаете, кем были его дед и прадед, и когда мы рассказали вам, что представляли собой его отец и дядя, давайте посмотрим, какого человека отыскало Провидение на одной из высших ступеней общества, дабы сделать его преемником нищего лаццароне с площади Меркато Веккьо.

IV

Ну вот, дорогие читатели, мы и подошли к нашему герою.

Будучи младшим сыном в семье и потому с детства предназначенный к церковному поприщу, юный принц еще в колыбели получил четыре главнейших аббатства Франции.

В пятнадцать лет он уже был архиепископом Реймским.

Но владение несметными богатствами и надежды на высочайшее положение — ибо, подобно своему двоюродному деду, он обязательно должен был достичь кардинальского сана — лишь с крайним трудом обращали его мысли в сторону религиозных воззрений.

Еще будучи совсем юным, он уже шатался по улицам Парижа, облаченный в светское платье, и аббат де Гонди, повстречав его однажды без тонзуры, в коротком плаще и со шпагой на боку, воскликнул:

— Вот маленький прелат, принадлежащий к весьма воинственной церкви!

И в самом деле, г-н де Реймс, как его тогда называли, был очаровательным кавалером, наделенным слегка заостренным носом с небольшой горбинкой, прекрасно вылепленным лбом, выразительным взглядом и по-настоящему аристократическими манерами.

Надо полагать, что так все и обстояло, поскольку строгая г-жа де Мотвиль, чрезвычайно порицавшая его беспорядочные любовные связи, не могла удержаться, чтобы не сказать:

«Охотно веришь, что эта семья происходит от Карла Великого, ибо в том, кого мы видим сегодня, ощущается нечто, делающее его похожим на паладина и героя рыцарских времен».

К несчастью для юного принца, кардинал Ришелье, не терявший из виду отпрысков знатных семей, не спускал с него глаз.

Всякий раз, когда г-н де Реймс приезжал в столицу, кардинал так подчеркнуто вызывал его к себе и так настойчиво расспрашивал его о новостях вверенного ему архиепископства, что бедный прелат, как ни хотелось ему побыть при дворе, был вынужден возвращаться в свою резиденцию.

Правда, у себя в резиденции он обретал г-жу де Жуайёз, муж которой, Робер де Жуайёз, сеньор де Сен-Ламбер, был королевским наместником и управлял Шампанью. Этот Робер де Жуайёз, принадлежавший к знатному роду Жуайёзов, был, впрочем, мужем старого закала, смотревшим на подобные дела так, как смотрели на них при Генрихе IV, и заставлявшим любовников своей жены выплачивать ему пенсионы, которые он проживал с куртизанками.

Любовные отношения архиепископа с г-жой де Жуайёз были настолько общеизвестны, что однажды, когда ее горничная попросила у него для своего брата какую-нибудь доходную духовную должность, находившуюся в ведении архиепископства, принц дал ей на это согласие, но с условием, что, поскольку должность в капитуле он дает ради нее, носить одеяние каноника будет она сама. И в продолжение трех месяцев архиепископство могло наблюдать назидательное зрелище своего архиепископа, прогуливающегося в карете не только со своей любовницей, но и с ее горничной, облаченной в одеяние каноника.

К несчастью для любовницы г-на де Реймса, по характеру он был чрезвычайно непостоянным.

Клятвенно уверяя г-жу де Жуайёз, что он обожает ее, принц время от времени совершал в поисках любовных приключений те самые поездки в Париж, в ходе которых, как мы уже сказали, г-н де Ришелье не терял его из вида.

Однажды г-жа де Жуайёз обратила внимание, что он вернулся оттуда в желтых чулках. Поскольку это не был обычный цвет архиепископских чулок, а принц продолжал носить именно такие, г-жа де Жуайёз поинтересовалась причиной этой странности и узнала, что во время своей последней поездки в Париж он увидел в Бургундском отеле знаменитую актрису того времени, по имени Ла Вилье, игравшую главные роли в трагедиях, и, до беспамятства влюбившись в нее, спросил ее, какому цвету она отдает предпочтение. На что капризная особа ответила: «Желтому».

И тогда молодой архиепископ объявил себя ее рыцарем и обещал ей носить ее цвета; как видим, он сдержал данное ей слово.

Будучи всего лишь младшим сыном в семье, он чрезвычайно чванился своим происхождением, что было одним из его дурачеств.

Во время своего утреннего подъема с постели он, как это подобает принцу Лотарингского дома, приказывал подавать ему рубашку самым высокородным прелатам. Восемь или десять епископов, не желая вызывать его неудовольствия, подчинились этому пышному церемониалу, но, когда однажды подать архиепископу рубашку предложили аббату де Рецу, тот, воспользовавшись предлогом, что хочет согреть рубашку, дабы монсеньор не простудился, уронил ее в огонь, и она сгорела. Послали за другой, но, когда ее принесли, аббат де Рец уже ушел, так что в тот день высокородному архиепископу пришлось удовольствоваться рубашкой, которую надел на него камердинер.

Во Франции в ту пору блистали три принцессы де Гонзага, дочери Карла де Гонзага, герцога Неверского и Мантуанского.

Старшая, Луиза Мария де Гонзага, воспитывалась у г-жи де Лонгвиль; она славилась красотой и была известна под именем принцессы Марии. Гастон Орлеанский любил ее и хотел жениться на ней. Это та самая принцесса, в которую впоследствии был влюблен несчастный Сен-Мар. Ей было предсказано, что она станет королевой; вещуном выступил некий безумец, итальянец по имени Промонторио, который занимался предсказаниями и одновременно торговал болонками; он продал ей чрезвычайно красивую болонку за пятьдесят пистолей, с условием, что принцесса заплатит ему эти деньги, когда станет королевой, и в тот день, когда принцесса вышла замуж за короля Владислава IV, она их заплатила.

Второй была Анна Гонзага Клевская, которую позднее именовали принцессой Пфальцской. Она не виделась со своей старшей сестрой, но какое-то время жила в Авне у своей младшей сестры, Бенедикты, которой благодаря красоте ее рук было позволено носить перчатки, хотя обычно монахиням такую милость не оказывали.

Именно в Авне архиепископ Реймский увидел принцессу Анну и влюбился в нее. А поскольку в любовных увлечениях молодого прелата всегда присутствовала некоторая эксцентричность, доходящая до безумия, на сей раз, хотя и будучи архиепископом, он прицепил к своей шляпе более шестидесяти перьев, что придавало ему вид огромного индийского зонта.

Однажды принцессе Анне взбрело в голову навестить вместе со своей сестрой, аббатисой Авне, и архиепископом Реймским несчастную больную девушку, прикованную к постели и, как всем было известно, крайне боязливую. Покрыв головы простынями и держа в руках зажженные свечи, они вошли в спальню больной. Увидев этих трех призраков и услышав, как они призывают ее к смерти, бедняжка так испугалась, что потеряла сознание и, поскольку все трое, корчась от смеха, приговаривали: «Она отходит! Она отходит!», действительно скончалась.

Выше было сказано, что именно в аббатстве Авне г-н де Гиз впервые увидел принцессу Анну; ну а теперь, прежде чем вернуться к принцессе Анне, с которой мы еще не закончили, поясним, каким образом г-н де Гиз познакомился с аббатисой Авне.

Как уже говорилось, красота ее рук пользовалась такой известностью, что позволила юной принцессе добиться разрешения носить перчатки, дабы укрывать руки от солнечных лучей, хотя это и запрещалось церковными правилами.

Наслышавшись об этой красоте, г-н де Реймс вознамерился оказаться подле аббатисы, дабы удостовериться, в самом ли деле у нее такие прелестные ручки, как о том говорят.

Но, опасаясь потерпеть неудачу в задуманном начинании, принц, прежде чем появиться в Авне, побывал в нескольких других монастырях и удивил сопровождавших его главных викариев строгостью правил, которые он предписывал, и красноречивым негодованием, с которым он обрушивался на злоупотребления.

Так что он двигался в сторону монастыря Авне, предшествуемый слухом о своей чудовищной суровости; в итоге дрожали от страха и монахини, отворявшие ему ворота, и аббатиса, вышедшая ему навстречу; но, увидев красивого восемнадцатилетнего архиепископа, аббатиса и монахини невольно успокоились.

Господин де Реймс начал свой визит, выказывая строгость, которая ни в чем не противоречила той, что была проявлена им в ходе его визитов в другие монастыри. Он расспрашивал обо всем, о часах богослужений и их продолжительности, о наказаниях, которые налагаются на монахинь за различные нарушения монастырских правил; затем, поскольку, по его словам, в связи с полученными им секретными донесениями ему надо было задать несколько более серьезных вопросов лично аббатисе, архиепископ попросил ее сопроводить его в какое-нибудь место, где он мог бы поговорить с ней без свидетелей. Несчастная аббатиса, которая могла упрекнуть себя разве что в нескольких мелких грешках мирского толка, провела его в свою комнату.

В ту же минуту красавец-архиепископ тщательно затворил за собой дверь и подошел к юной невесте Христовой.

— О Боже! Что вам от меня угодно? — вся дрожа, спросила аббатиса.

— Взгляните на меня, сударыня, — произнес архиепископ.

Аббатиса взглянула на него испуганными глазами.

— Какие чудные глаза! — промолвил прелат. — Именно так мне и говорили.

— Но, монсеньор, что вам до моих глаз?..

— Покажите мне ваши руки, — продолжал архиепископ.

Аббатиса протянула к нему руки.

— Какие прелестные ручки! — воскликнул он. — Их нисколько не перехваливают.

— Но, монсеньор, что вам до моих рук?

Прелат схватил одну из этих рук и поцеловал ее.

— Монсеньор, — с улыбкой спросила аббатиса, — что это значит?

— Разве вам непонятно, дорогая сестра, — отвечал г-н де Реймс, — что, наслышавшись о вашей красоте, я влюбился в вас и покинул свою резиденцию, чтобы сказать вам это; что посредством маленькой хитрости я устроил это свидание; что это свидание лишь усилило мою страсть и что я люблю вас до безумия?!

С этими словами он бросился к ногам аббатисы, которая за минуту до этого сама была готова упасть к его ногам.

V

Помнится, дорогие читатели, мы оставили монсеньора архиепископа Реймского у ног аббатисы Авне.

Хотя юная аббатиса, которой не было еще и девятнадцати лет, не ожидала этого объяснения в любви, она, по-видимому, испугалась его меньше, чем угрожавшего ей допроса; и потому между ними тотчас было условлено, что, дабы не возбуждать подозрений, разговор они далее не продолжают.

Однако на следующий день красавица-аббатиса, переодетая молочницей, вышла за ограду, пройдя через монастырский сад, а юный архиепископ, переодетый крестьянином, ждал ее снаружи.

Эта пасторальная любовная связь длилась месяца два, но как раз тогда в монастырь Авне приехала повидать свою сестру Бенедикту принцесса Анна, и переменчивые желания прелата немедленно устремились к ней.

Без сомнения, подобное обстоятельство внесло бы разлад в дружбу, соединявшую сестер, однако в это самое время отец г-на де Реймса, герцог Карл Лотарингский, попытался взбунтовать Прованс в пользу Марии Медичи, незадолго перед тем покинувшей Францию, и, потерпев неудачу, был вынужден удалиться в Италию, куда он вызвал трех своих сыновей.

Так что наш архиепископ покинул Францию, чтобы последовать за отцом; однако перед отъездом из Франции он назначил свидание в Неверском дворце принцессе Анне, которая явилась туда, переодевшись мужчиной, и там — что совершенно невероятно, но, тем не менее, удостоверено — обвенчался с ней, облаченный в архиепископское платье. Один из его каноников, которого он специально вызвал из Реймса, из услужливости совершил ради архиепископа это небольшое святотатство, даже не понимая, вероятно, значения содеянного.

Именно этот каноник, отвечая на вопрос, с которым однажды обратилась к нему принцесса: «Сударь, правда ведь, что господин де Гиз мой муж?», сказал: «Ей-Богу, сударыня, мне неизвестно, является ли он вашим мужем, однако я знаю, что вы получали от всего этого такое же удовольствие, как если бы он им был».

Если кто-то сомневается в этом факте, дающем представление об уровне развращенности, которого достигло в то время французское духовенство, пусть откроет «Мемуары» Великой Мадемуазель.

«Эти молодые люди, — говорит она, — любили друг друга, словно в романах. Господин де Реймс, будучи архиепископом, уверил принцессу Анну, что, несомненно в силу особого церковного разрешения, он имеет право жениться. Принцесса поверила ему или притворилась, что поверила, и какой-то каноник из Реймса обвенчал их в часовне Неверского дворца».

Во время своего трехлетнего пребывания в Тоскане молодой архиепископ усвоил привычку к итальянским нравам и к итальянскому языку, к тому времени уже весьма распространенному среди высших слоев французского общества благодаря брачным союзам представителей королевских династий Валуа и Бурбонов с принцессами из рода Медичи; но, по прошествии этих трех лет, заскучав во Флоренции, г-н де Гиз переехал в Германию, поступил на службу в войска императора и прославился в них такой рыцарской храбростью, что мальтийские рыцари родом из Прованса, которым взбрело в голову завоевать остров Сан-Доминго, выбрали Генриха Лотарингского своим предводителем. Все было решено, недоставало лишь одобрения со стороны кардинала Ришелье, но, испросив это одобрение, молодой принц получил отказ.

Между тем, поскольку трое старших братьев Генриха Лотарингского умерли, он стал хлопотать о позволении вернуться ко двору и добился своего. Он вновь появился в Париже и, став теперь единственным наследником имени Гизов, был решительно настроен совершить столько глупостей, что кардиналу ничего не оставалось, как лишить его должности архиепископа.

По счастью, к тому времени бедная аббатиса Авне уже умерла, а не то г-н де Гиз несомненно совершил бы очередное безумие, женившись на ней, как прежде женился на ее сестре, с которой он открыто появлялся повсюду и жил как муж с женой.

Между тем вспыхнул заговор графа Суассонского. Наш архиепископ был слишком неугомонным по характеру, чтобы не воспользоваться этим случаем и не отправиться на поиски новых приключений, но после битвы при Ла-Марфе, в которой победитель погиб таким таинственным образом прямо в час своей победы, Генрих Лотарингский удалился в Седан, а из Седана переехал во Фландрию, где во второй раз поступил на службу в войска императора.

Поскольку он забыл предупредить принцессу Анну о своем отъезде, она, не в силах приписать такой недостаток внимания всего лишь пренебрежению, тотчас переоделась в мужское платье и отправилась в путь, намереваясь присоединиться к герцогу, но, подъехав к границе, узнала, что ее неверный возлюбленный только что женился на Онорине ван Глим, дочери Годфрида, графа ван Гримбергена, вдове Альберта Максимилиана де Энена, графа де Буссю.

Он забыл предупредить новую супругу о своем первом браке, подобно тому как забыл предупредить принцессу Анну о своем отъезде. Как видим, Генрих Лотарингский, герцог де Гиз, был весьма забывчивым принцем.

Принцесса Анна тотчас вернулась в Париж.

Что же касается новобрачного, объявленного в 1641 году виновным в оскорблении величества и на основании этого приговоренного к отсечению головы, то он спокойно дождался смерти кардинала Ришелье и Людовика XIII. Вслед за тем королева Анна Австрийская приказала восстановить герцога де Гиза во всех его правах и уведомить его, что он может вернуться во Францию.

Генрих Лотарингский не заставил повторять ему это известие, однако никому не сообщил о столь приятной новости и, не предупредив графиню де Буссю, как в свое время не предупредил принцессу Анну, в одно прекрасное утро уехал из Брюсселя, оставив, однако, супруге, письмо, которое должны были вручить ей после его отъезда и в котором говорилось, что «он желал избавить ее от тягостного прощания, но, как только ему удастся устроить в Париже достойный ее дом, он напишет ей и пригласит ее приехать к нему».

Но спустя короткое время бедняжка получила вместо ожидавшегося ею письма совсем иное, которым наш герой уведомлял ее, что сам он вполне искренне считал себя женатым на ней, но по возвращении в Париж то и дело слышал от многих ученейших богословов заверения, что она не является его женой, и в итоге был вынужден поверить в это.

Правда, по прибытии в Париж, г-н де Гиз завел новое знакомство.

Его новой приятельницей стала мадемуазель де Понс, дочь маркиза де Ла Каза, фрейлина королевы.

Это была красивая толстушка лет восемнадцати или двадцати, в которой не было ничего поэтического и которая то и дело принимала слабительное; зная это и не желая, чтобы она очищала желудок одна, г-н де Гиз глотал те же снадобья, что и она, и в те дни, когда ему приходилось это делать, для большего удобства надевал, поверх камзола с разрезами, юбку мадемуазель де Понс и в этой юбке принимал посетителей.

Кроме того, он созвал к своему дворцу всех хозяев ученых собак, пообещав вознаградить тех, чьи собаки, прыгнув в честь королевы Франции и королевы Испании, будут прыгать в честь мадемуазель де Понс.

Можно представить себе, какой огромной, а главное, всенародной сделалась слава мадемуазель де Понс, когда в ее честь стали прыгать все ученые собаки Парижа.

VI

Вы наверняка полагаете, дорогие читатели, что женщина, ради которой прыгают все ученые собаки Парижа, ни в чем не может отказать мужчине, чьими стараниями ей была оказана подобная почесть. Так вот, вы ошибаетесь: мадемуазель де Понс осталась непоколебимой.

Господин де Гиз не знал, ни какому святому молиться, ни какое новое свидетельство своей любви предъявлять мадемуазель де Понс; однако наш герой был наделен богатым воображением и не считал себя побежденным.

Он похитил у мадемуазель де Понс шелковый чулок, который она сняла с себя, и стал носить его вместо пера на своей шляпе.

Эта новая мода наделала много шума при дворе; все сбегались к окнам, чтобы поглядеть на г-на де Гиза, когда он проезжал мимо; но принца нисколько не смущало веселье, вызванное его очередным чудачеством, и на протяжении целой недели он с грустным видом продолжал носить на шляпе это странное украшение.

Однако шелковый чулок успеха не принес; требовалось отыскать иное средство.

И вот однажды мадемуазель де Понс изъявила желание иметь белого попугая. Как только это желание было высказано, г-н де Гиз выбежал из дома и начал носиться по всему Парижу, пытаясь раздобыть эту моногамную птицу. Но дело оказалось нелегким. И тогда он приказал разгласить на всех улицах и перекрестках, что даст сто пистолей любому, кто принесет ему белого попугая.

Прошла неделя, в продолжение которой г-н де Гиз обегал все лавки торговцев птицей, всех ярмарочных фокусников и всех содержателей зверинцев. Но все было тщетно; несмотря на свои хлопоты, труды и траты, он сумел раздобыть лишь белого попугая с желтой головой.

Видя, что мадемуазель де Понс воспользовалась этим злополучным желтым хохолком для того, чтобы обесценить полученный подарок, герцог прибегнул к крайнему средству, которое считал действенным, ибо оно дважды приносило ему успех: он предложил мадемуазель де Понс выйти за него замуж.

Однако мадемуазель де Понс рассмеялась в ответ.

Архиепископ Реймский поинтересовался причиной этого неуместного смеха.

— Простите, монсеньор, — промолвила она, — но я от многих слышала, что у вас уже есть две жены, и, признаться, у меня нет никакого желания попасть в гарем.

— Возможно, это и правда, — ответил г-н де Гиз, — но вам не стоит беспокоиться; как только вы скажете мне, что любите меня, я немедленно отправлюсь в Рим и получу от его святейшества буллу о признании моих прежних браков недействительными.

Но обещание герцога явно не убедило мадемуазель де Понс.

Меж тем случилась ссора г-жи де Монбазон с г-жой де Лонгвиль, наделавшая столько шума в Париже. Я ни на минуту не сомневаюсь, что вы не хуже меня знаете причину этой ссоры, но, поскольку с тех пор, как она имела место, прошло более двухсот лет, мне кажется небесполезным освежить ее в вашей памяти.

Как-то раз, когда г-жа де Монбазон, жена Эркюля де Рогана, герцога де Монбазона, устроила у себя во дворце многолюдный прием, по окончании вечера одна из ее служанок нашла на полу в гостиной два любовных письма: написанные мужчиной и адресованные женщине, они не оставляли никакого сомнения по поводу характера отношений, существовавших между двумя этими особами; однако в найденных письмах, ни одно из которых не было подписано, не оказалось ни имени, ни ласкательного прозвища дамы.

Поскольку г-жа де Монбазон соперничала с г-жой де Лонгвиль в красоте и влиянии, она сочла не противоречащим правилам честной борьбы заявить, что письма эти выпали из кармана г-жи де Лонгвиль и написаны они г-ном де Колиньи, который ухаживал за ней.

Госпожа де Монбазон была знатной дамой, но г-жа де Лонгвиль была дамой еще более знатной.

В девичестве она звалась Анной Женевьевой де Бурбон и, как и герцог Энгиенский, ее брат, родилась в Венсенском замке во время тюремного заключения принца де Конде, ее отца. Понадобилось не менее трех или четырех лет заточения, чтобы приблизить принца де Конде к мадемуазель де Монморанси, его жене, той самой красавице Шарлотте, ради которой Генрих IV совершил в пятьдесят лет почти столько же безумств, сколько г-н де Гиз совершил их в тридцать лет ради мадемуазель де Понс. Мы сказали «понадобилось не менее трех или четырех лет заточения, чтобы приблизить принца де Конде к его жене», однако нам следовало сказать «сблизить его с женой», что было бы точнее. О г-не де Конде ходили весьма скверные толки, которые, если бы я повторил их, повредили бы ему в глазах дам нашего времени точно так же, как они вредили ему в глазах дам семнадцатого века; но все же, поскольку в итоге он подарил нам г-жу де Лонгвиль и Великого Конде, то есть королеву Парижа, прославленную г-ном Кузеном, и победителя в битве при Рокруа, воспетого мадемуазель де Скюдери, к нему следует проявить милосердие; к тому же Евангелие говорит:

«У Бога более радости будет о грешнике кающемся, нежели о праведнике, не имеющем нужды в покаянии».

Так на чем мы остановились? Ах да, на том, что г-жа де Монбазон, желая сыграть злую шутку со своей соперницей, г-жой де Лонгвиль, взвалила на нее ответственность за два письма без подписи, то ли найденные в гостиной, то ли состряпанные ею самой.

В то время г-жа де Лонгвиль слыла благонравной — заметьте, что мы говорим «в то время», позднее она несколько утратила эту репутацию, и о ней и ее брате ходили слухи, подобные тем, какие за две с половиной тысяч лет перед тем ходили о Кавне и его сестре Библиде; но в дни Фронды все были такие злыми в Париже, где все теперь сделались такими добрыми, что, вместо того чтобы отсылать наших читателей к мемуарам того времени, мы отсылаем их к сочинениям г-на Кузена, взявшегося восстановить репутацию дам той эпохи.

Почему бы и нет? Взялся же мой друг Жюль Лакруа восстановить репутацию Мессалины.

Обвинение того рода, какое было выдвинуто против г-жи де Лонгвиль, которую, возможно, недостаточно обвиняли в ту эпоху и чересчур сильно обвиняли позднее, вызвало грандиозный скандал. Госпожа де Лонгвиль придерживалась мнения, что ничего предпринимать не надо и весь этот шум уляжется сам собой, однако гордая Шарлотта де Монморанси, ее мать, бросилась к королеве, обвиняя г-жу де Монбазон в клевете на дочь и требуя привлечь ее к суду за оскорбление принцессы крови.

Королева имела множество причин быть на стороне принцессы де Конде, ибо общественный вес г-жи де Монбазон, урожденной Марии Бретонской, определялся не только ее собственным происхождением, но и тем, что она вышла замуж за Эркюля де Рогана, герцога де Монбазона, и имела любовником г-на де Бофора, внука Генриха IV, внука, правда, побочного, но тем самым более уверенного в своем родстве с ним, нежели Людовик XIII, которого называли сыном Вирджинио Орсини, и юный Людовик XIV, которого называли сыном графа де Море, что, впрочем, все равно делало его внуком Генриха IV. И потому королева поклялась, что г-жа Монбазон принесет извинения г-же де Лонгвиль.

Переговоры между мужчинами, оскорбившими друг друга, тянутся обычно довольно долго, но вот между рассорившимися женщинами они бывают еще более долгими, запутанными и трудными.

Наконец, было решено, что принцесса де Конде устроит большой вечерний прием, на котором будет присутствовать весь двор, что туда явится г-жа де Монбазон со своими друзьями и там будет произнесено извинение.

Госпожа де Монбазон, с крайней неохотой согласившись участвовать в этой церемонии, дабы всем было ясно, что извинения, которые ей предстояло принести, были недобровольными, а вынужденными, подошла к принцессе де Конде, развернула листок бумаги и, удерживая его кончиками пальцев, как можно более пренебрежительным тоном зачитала следующие разъяснения:

«Сударыня! Я явилась сюда для того, чтобы публично заверить Вас, что я совершенно невиновна в том зловредстве, в каком меня хотят обвинить. Ни один порядочный человек не может пойти на подобную клевету. Если бы я совершила проступок такого рода, то подверглась бы наказанию, которое наложила бы на меня королева; я никогда не показалась бы в свете и попросила бы у Вас прощения. Прошу Вас верить, что я всегда буду выказывать Вам должное уважение и всегда буду иметь высокое мнение о добропорядочности и достоинстве г-жи де Лонгвиль».

В ответ принцесса де Конде произнесла:

— Сударыня, я охотно верю данному вами ручательству, что вы не принимали никакого участия в клевете, которая так широко распространилась. Я слишком уважаю данное мне королевой повеление и потому не могу иметь ни малейшего сомнения по этому предмету.

Удовлетворение было дано, но, как видим, не вполне удовлетворительным образом; так что соперницы исполнились еще большей взаимной вражды, чем прежде.

Монсеньор архиепископ Реймский, к которому мы возвращаемся после столь долгого отступления, прибыл в Париж спустя пару дней после того, как это извинение было принесено. Откуда он приехал? Не помню, да и он сам, возможно, этого не помнил: как мы видели, г-н де Гиз был весьма забывчивым прелатом.

Будучи же легкомысленным еще в большей степени, чем забывчивым, он сделал прямо противоположное тому, что ему следовало сделать: он встал на сторону г-жи де Монбазон, которая отличалась меньшей привередливостью в отношении предоставляемых ей доказательств любви, чем мадемуазель де Понс, и к тому же, сама состоя в браке, никоим образом не могла требовать от любовника, чтобы он женатым не был; в итоге она без промедления вознаградила его тем, чего он своими стараниями тщетно добивался от жестокой фрейлины ее величества королевы Анны.

Ну а теперь, поскольку кто-то может подумать, будто те сплетни о г-же де Монбазон, какие мы воспроизводим, взяты нами с потолка и обоснованы они ничуть не больше, чем те слухи, какие г-жа де Монбазон, как утверждали, распускала о г-же де Лонгвиль, приведем выдержку из того, что говорит о ней Таллеман де Рео:

«Это была одна из самых красивых особ на свете, хотя у нее был крупный нос и слегка впалый рот. В юности она говорила, что в тридцать лет женщины уже ни на что не годны и ей хотелось бы, чтобы ее утопили, когда она достигнет этого возраста. Предоставляю вам судить, был ли у нее недостаток в любовниках. Господин де Шеврёз, зять г-на де Монбазона, стал одним из первых».

В ответ на это вы скажете мне, что Таллеман де Рео, будучи сплетником, как и любой судейский крючок, ненавидел знать и умел лишь клеветать на нее.

Погодите, вот куплет, который распевали в то время на улицах Парижа:

Красотка Монбазон,

Был у тебя прямой резон

На наших принцев рассердиться,

Ведь о тебе Лоррен и де Бурбон,

Хвале твоей немалый нанося урон,

Повсюду распускали небылицы.

Хотите еще? Пожалуйста:

Бофора в гневе я видал,

Скажу не без стыда, ну да:

Мне Мазарини мил —

Он моему отцу благоволил

И брата лаской наградил.

Давай, Шеврёз-старуха,

Хоть ты и шлюха,

И ты, Монбазон-говоруха,

Тоже та еще потаскуха,

Наберитесь сурового духа

И держите совет открыто,

Как Анну спасти и ее фаворита.

Вы скажете мне, что слово «потаскуха» вставлено здесь исключительно для рифмы; ладно, я признаю себя побежденным и приношу г-же де Монбазон такие же извинения, какие г-жа де Монбазон принесла г-же де Лонгвиль, причем делаю это столь же охотно.

Так или иначе, остается фактом, что, преисполненный благих намерений, наш архиепископ встал на ее сторону.

В нашей следующей беседе вы увидите, к чему привело это рыцарство г-на де Гиза, то ли бескорыстное, то ли нет.

VII

А привело оно, дорогие читатели, к тому, что граф Морис де Колиньи, любовник г-жи де Лонгвиль — прошу прощения у г-на де Кузена, — обратился к герцогу Энгиенскому, которому его ранг не позволял ввязываться в поединки самому, за разрешением бросить вызов герцогу де Гизу, и г-н де Конде дал согласие на это более чем охотно, ибо, как мы уже говорили, его обвиняли в том, что он питает чересчур большую слабость к своей сестре.

Ну вот, дорогие читатели, теперь вы наверняка намереваетесь — по-прежнему держа в руках книгу г-на Кузена — обвинить меня в клевете на славную герцогиню де Лонгвиль и, используя против меня то самое оружие, какое я только что использовал против г-жи де Монбазон, процитировать мне два куплета, тем более убедительные, что один из них принадлежит маркизу де Ла Муссе, близкому другу герцога Энгиенского, а другой — самому принцу.

Не думайте, что вы возьмете меня врасплох: я эти куплеты знаю.

Принц де Конде вместе со своим другом маркизом де Ла Муссе в страшную бурю спускался по Роне. И один из них, принц, принялся напевать по-латыни, на мотив «Аллилуйи», куплет, который он не осмелился бы напевать по-французски:

Carus amicus Mussaeus,

Ah! Deus bone! quod tempus!

Imbre sumus perituri.

Landeriri.[1]

Но, будучи и на сей раз смелее принца, Ла Муссе ответил ему:

Securae sunt nostrae vitae;

Sumus enim Sodomitae,

Igne tantum perituri.

Landeriri.[2]

Вы ведь ничего не поняли, правда, прекрасные читательницы?

И, честное слово, правильно сделали, что не поняли. Вам достаточно знать, что эти куплеты оправдывают г-на де Конде, но таким образом, что, возможно, ему лучше было бы остаться под тяжестью обвинения.

Вернемся, однако, к Колиньи. Как мы сказали, он получил от герцога Энгиенского позволение вызвать герцога де Гиза на дуэль. Он взял в секунданты своего друга д’Эстрада, ставшего впоследствии маршалом Франции, и поручил ему отправиться с вызовом к нашему бывшему архиепископу.

Однако д’Эстрад, бывший не только другом Колиньи, но и его родственником и незадолго перед тем ухаживавший за ним во время его тяжелой болезни, от которой тот едва оправился, не решался взять на себя это поручение.

— Но ведь герцог де Гиз, — сказал он ему, — никак не замешан в оскорблении, нанесенном г-жой де Монбазон герцогине де Лонгвиль, и если он подтвердит мне это, то, на мой взгляд, вы должны будете счесть себя удовлетворенным.

— Дело вовсе не в том, — ответил Колиньи, которого подталкивала его несчастливая звезда. — Я дал слово госпоже де Лонгвиль сразиться с господином де Гизом. Так что иди и скажи герцогу, что я хочу драться с ним на Королевской площади.

За несколько лет перед тем из-за подобной выходки Бутвиль и Дешапель лишились головы, но великий кардинал уже умер, и при Мазарини дуэлянты рисковали самое большее ссылкой.

Колиньи хотел драться на Королевской площади, поскольку г-жа де Лонгвиль обещала ему наблюдать за дуэлью, спрятавшись за решетчатыми ставнями старой герцогини де Роган, окна которой выходили на эту площадь.

Герцог де Гиз был чересчур падок на такого рода приключения, чтобы не принять вызов. Для него это была очередная безумная выходка, и печалился бы он, вероятно, лишь в том случае, если бы принять участие в ней выпало бы не ему, а кому-нибудь другому.

Поединок состоялся через день.

Четыре противника сошлись на середине Королевской площади: двое явились с одной стороны и двое — с другой; секундантом Колиньи был д’Эстрад, секундантом герцога де Гиза выступал Бридьё.

— Сударь, — произнес герцог де Гиз, подойдя к своему противнику, — сегодня нам предстоит разрешить старый спор между двумя нашими семьями и показать, какое существует различие между кровью Гизов и кровью Колиньи.

При этих словах каждый из противников взял в руку шпагу.

При втором выпаде Колиньи был ранен в плечо; несмотря ни на что он намеревался продолжить поединок, но, скованный в своих движениях этим первым ранением, был ранен снова, на сей раз в грудь. Он сделал пару шагов назад и упал; герцог де Гиз тотчас приставил к его горлу шпагу и потребовал, чтобы он сдался.

Колиньи протянул ему свою шпагу; тем временем д’Эстрад, со своей стороны, вывел из строя Бридьё.

Через несколько недель, уже было пойдя на поправку, Колиньи умер вследствие полученного ранения. Судьбой было предопределено, что семья Гизов всегда должна нести гибель семье Колиньи.

Поскольку в те времена куплеты распевали по любому поводу, то, когда разнесся слух, что Колиньи оправляется от ран, появился следующий куплет по поводу его выздоровления:

Мадам Лонгвиль,

Утрите ваши глазки,

Смерть Колиньи всего лишь сказки.

На свете хочет он еще пожить,

За что его отнюдь нельзя корить:

Уж для того он жить желает вечно,

Чтоб вашим быть любовником, конечно!

Однако сочинитель куплета ошибся. Колиньи снова занемог и через несколько дней умер; причиной его смерти стало то, что, безоглядно руководствуясь своей любовью, он переоценил собственные силы.

Согласно статистике того времени, он был четыре тысячи сто третьим дворянином, убитым на дуэли с момента восшествия Генриха IV на престол в 1589 году.

Что же касается победителя, то его не стали беспокоить, но при условии, что он попросит у королевы-матери позволения отлучиться.

В итоге он получил это позволение и уехал в Рим.

Он находился там в начале июля 1647 года, то есть в тот момент, когда вспыхнуло восстание Мазаньелло.

Посмотрим, какие мысли внушила отважному поборнику чести новость об этом восстании.

«Поскольку папа Иннокентий X, — говорит герцог де Гиз в своих «Мемуарах», — проникся большой дружбой ко мне, я счел своим долгом сберечь его расположение и его доверие, дабы послужить, если это окажется возможным, орудием его примирения с Францией, а так как мне было известно, что кардинал Мазарини страстно желал добыть кардинальскую шапку для своего брата, в ту пору архиепископа Экского, полностью преданного его интересам, я, пообещав кардиналу свою дружбу и поклявшись оказывать ему услуги, стал со всем тщанием разбираться, почему папа не спешил пойти навстречу его желанию».

Но если г-н де Гиз чего-либо хотел, он хотел этого всерьез, так что ему удалось добыть для брата его высокопреосвященства кардинальскую шапку, которой тот домогался.

Он преуспел в этих переговорах как раз к тому моменту, когда в Рим, доставленное нарочным, пришло известие о восстании в Неаполе.

Главарем этого восстания был лаццароне, звавшийся Томмазо Аньелло д’Амальфи, а сокращенно — Мазаньелло.

Ошибочно считалось, что наименование «д’Амальфи» обозначает место рождения Мазаньелло, но это было всего-навсего его родовое имя.

Возможно, это родовое имя на самом деле произошло от того, что дед Мазаньелло или его прадед жили в Амальфи до того, как поселились в Неаполе, однако сам он родился в квартале Вико Ротто, возле церкви дель Кармине, в регистрах которой я отыскал запись о его крещении.

Что за человек был этот странный главарь мятежа? Никто ничего о нем не знал. Откуда бы ни явились он и его предки, имя его никогда не звучало за пределами Старого рынка.

Что же касается самого мятежа, то о нем известно лишь одно: поводом к нему стала корзина фиг, с хозяина которой хотели взыскать новый налог, введенный на фрукты герцогом де Аркосом.

Фруктовщик подбросил содержимое корзины вверх и крикнул:

— По мне, так пусть лучше народ их съест, чем платить налог!

Народ не заставил обращаться к нему с подобным призывом снова и съел все фиги.

Этот неожиданный разгул вскружил ему голову, и он взбунтовался.

Герцога де Гиза тотчас посетила мысль принять участие в этих волнениях, действуя в пользу Франции, находившейся тогда в состоянии войны с Испанией, причем участвовать в них он намеревался не иначе как в роли предводителя восстания.

Хотя о восстании Мазаньелло все наслышаны, в свое время мы расскажем вам о нем подробнее, ибо наше долгое пребывание в Неаполе позволило нам собрать новые сведения об этом событии, подобного которому нет в истории ни одного народа.

Как только герцогу де Гизу пришла в голову упомянутая мысль, он приступил к ее воплощению.

На сей раз ему показалось, что корона на его голове будет смотреться не хуже, чем шелковый чулок мадемуазель де Понс.

В нашей следующей беседе мы увидим, как он взялся за дело.

VIII

Возникшим у него замыслом герцог де Гиз поделился вначале с бароном де Моденом, своим камергером.

Барон счел дело несложным и сообщил принцу, что как раз в эти дни в Риме находится капитан Перроне, брат знаменитого разбойника Доменико Перроне, которого Мазаньелло сделал одним из своих подручных.

Герцог де Гиз немедленно вызвал к себе капитана Перроне, поручил ему отправиться к брату и убедить его, что, вместо того чтобы упразднять налоги и сжигать конторы, где взимают пошлины, куда лучше уничтожить испанцев, установивших эти налоги и взимающих эти пошлины. Не будет испанцев — не будет ни налогов, ни пошлин.

К этому он добавил, что испанцы, будучи по натуре мстительными, никогда не простят мятежникам дерзости, с какой они действовали, заставляя их трепетать, и, следовательно, необходимо заручиться иностранной помощью и сильным покровительством; согласившись с этим, лучше получить такую помощь и такое покровительство от него, герцога де Гиза, чем от какого-либо другого принца, ибо у него есть давнишние притязания на Неаполитанское королевство, принимая во внимание, что в 1420 году Рене Анжуйский женился на Изабелле Лотарингской.

К несчастью, капитан Перроне прибыл в Неаполь как раз в тот момент, когда предательство его брата было раскрыто и он был предан смертной казни.

Известно, что Мазаньелло шутить не любил и в подобных случаях действовал точь-в-точь, как государь, чья власть зиждется на божественном праве.

Донести до Мазаньелло предложение, которое капитану Перонне было поручено сделать его брату, не представлялось возможным, ибо все знали, что, когда какой-то законник дал королю-рыбаку совет прибегнуть к помощи Франции, тот ответил ему:

— Если из ваших уст еще хоть раз вырвется подобное предложение, это будет стоить вам головы.

Так что герцог де Гиз пребывал в немалом затруднении, как вдруг в Рим, бежав из Неаполя, прибыл дон Джузеппе Карафа, брат князя ди Маддалони.

Герцог де Гиз незамедлительно вступил в доверительные отношения с беглецом и предложил ему возвратиться в Неаполь, на что дон Джузеппе согласился, к несчастью для себя, ибо, поскольку он был замешан в заговоре князя ди Маддалони, своего брата, ему по приказу Мазаньелло отрубили голову и правую ногу — ту, которой он пнул кардинала Филомарино, — и, опять-таки по приказу Мазаньелло, поместив их в железную клетку, выставили над дверью его собственного дворца, в своего рода слуховом окне, которое можно увидеть еще и сегодня, а само его изуродованное тело выставили на площади Пьяцца дель Меркато Веккьо.

Так что дон Джузеппе Карафа не смог передать никаких известий нашему претенденту, поскольку, едва он прибыл в Неаполь, его взяли на подозрение, схватили, обезглавили и посадили на кол.

Но герцог де Гиз был не таким человеком, чтобы впадать в уныние из-за подобного пустяка.

Тем временем в Неаполе появился новый выборный от народа, по имени Арпайя, сменивший Андреа Наклерио, то есть того, кто вызвал восстание, заявив, что платить налог на фрукты надлежит продавцу, а не покупателю — подробность, которую испанский указ оставлял в полной неясности.

Герцог де Гиз стал искать какого-нибудь приспешника этого Арпайи и в итоге нашел его крестника, согласившегося взять на себя налаживание связей с его крестным отцом.

Однако крестник был схвачен испанцами и предан смерти, ни дать ни взять, как если бы его схватил Мазаньелло.

За ним последовал лакей-француз, состоявший в услужении у одного из свитских дворян герцога де Гиза, однако он был схвачен в Гаэте и подвергнут допросу с пристрастием. Но, поскольку он позаботился уничтожить имевшиеся при нем депеши и у него хватило мужества ни в чем не признаться, его выслали обратно в Рим, хотя и с вывихнутыми ногами.

Все эти неудачи не обескуражили герцога де Гиза. Правда, не он понес наказание за проявленное им упорство.

Не пожалев золота, герцог де Гиз уговорил двух молодых итальянцев в свой черед предпринять ту же рискованную затею; они оказались удачливее и добрались до Чиччо Арпайи.

Арпайя не колеблясь ответил согласием на полученное предложение, и, поскольку у герцога де Гиза достало хитрости выставить свою кандидатуру в качестве всего лишь главы республики, слово «республика», отвечавшее неаполитанским обычаям, настолько обольстило неаполитанцев, что народ и его вожаки восторженно встретили предложение герцога.

Не забудем, что, пока наш герой предпринимал все эти попытки, Мазаньелло, в свой черед, был изрешечен пулями, растерзан на куски, выволочен в грязи и объявлен гнусным предателем.

Правда, уже через день, проявив величайшее тщание, те же самые куски отыскали, как можно аккуратнее приладили друг к другу, собрав воедино это бедное растерзанное тело, затем положили его на носилки, обитые бархатом, и принялись носить по улицам, провозглашая, что тот, кому оно принадлежало, был не только мучеником, но и святым.

Произошло это несколько поздновато, но, как говорит пословица, безжалостная, как и все пословицы, «Лучше поздно, чем никогда».

Как только герцог де Гиз обрел уверенность в согласии со стороны Арпайи и вожаков народа, он написал своему брату, шевалье де Гизу, письмо с просьбой сообщить о его замыслах кардиналу и королеве и от его имени заверить их, что все его дальнейшие шаги будут совершаться исключительно во имя славы и блага французской королевской династии.

План его был одобрен как королевой, так и кардиналом, и герцогу де Гизу была предоставлена полная свобода действовать по его собственному усмотрению.

Герцог отправил в Неаполь молодого капитана по имени Агостино ди Льето, поручив ему произвести точную оценку денежных средств и живой силы, которыми располагает неаполитанский народ.

Молодой капитан возвратился и доложил герцогу, что в Неаполе находятся под ружьем около ста семидесяти тысяч человек, очень ловких, решительных и готовых предпринять любые боевые действия, какими бы опасными они ни были; что в городе уже есть от пятисот до шестисот годных верховых лошадей, но если взять в расчет еще и упряжных лошадей, то за неделю общее их число легко довести до пяти или шести тысяч;

что из сокровищ, уцелевших после разграбления особняков подозрительных и враждебно настроенных лиц, из золотой и серебряной посуды, а также драгоценных украшений, легко можно начеканить монет на три или четыре миллиона;

что пороха в городе много, и к тому же его можно будет изготовить даже сверх необходимого количества;

что имеется сорок артиллерийских орудий, но легко можно отлить еще сорок;

что, поскольку вся страна охвачена восстанием, как и город, у которого продовольствия запасено на пять месяцев, из сельской местности можно будет получить столько провизии, сколько понадобится;

что никаких французов призывать на помощь не надо, ибо иноземцы возбуждают у неаполитанского народа такое беспокойство, что он скорее вновь сдастся испанцам, нежели подчинится какой-нибудь иной власти, кроме его собственной;

что, стало быть, неаполитанцы нуждаются лишь в вожде и вождем этим вполне может стать герцог де Гиз, если у него достанет мужества, чтобы присоединиться к ним, и уверенности в себе, чтобы положиться на них.

Они были тем более склонны вверить себя в руки герцога де Гиза, что незадолго перед тем, вопреки мирному соглашению, которое было заключено между герцогом де Аркосом и Мазаньелло, но так и осталось неутвержденным, в Неаполь прибыл флот, доставивший испанцам подкрепление, и испанские солдаты вошли в город, держа в одной руке меч, а в другой — факел.

Так что колебаться не приходилось. Момент был благоприятный; Неаполь ждал герцога как спасителя; однако отыскать возможность вступить в город ему предстояло самому.

Тем временем, дабы еще более укрепить герцога де Гиза в его решимости, в Рим прибыла депутация от городских властей Неаполя и вручила нашему герою следующее письмо:

«Светлейшее высочество, герцог де Гиз!

Верноподданнейший народ Неаполя и Неаполитанского королевства, обливаясь кровавыми слезами, умоляет Ваше высочество согласиться быть его заступником, коим является ныне в Голландии принц Оранский, и обеспечить ему помощь, которую Ваше высочество столь милостиво предложило ему в своем любезном послании, каковое верноподданнейший народ, с его верностью, искренностью и здравомыслием, принял сегодня с разверстыми объятиями. Сие обязывает нас беспрестанно возносить здесь молитвы Пресвятой Богоматери Кармельской, дабы вскоре мы могли лицезреть особу Вашего высочества и ощутить на себе действие доблести Вашего высочества, коему мы с изъявлением безграничного уважения и покорности целуем руки.

Вашего светлейшего высочества

благочестивейший и покорнейший слуга,

НАРОД НЕАПОЛЯ И НЕАПОЛИТАНСКОГО КОРОЛЕВСТВА.

Главная башня королевского замка

Кастелло дель Кармине,

24 октября 1647 года».

К этому приветственному обращению, а вернее к этому прошению, было приложено письмо Дженнаро Аннезе, главнокомандующего неаполитанскими войсками. Вот оно:

«Светлейшее высочество!

Прочитав любезное послание Вашего высочества, я решил, совместно с другими предводителями верноподданнейшего народа Неаполя, послать синьора Николо Мария Маннару, нашего главного поверенного, с инструкциями и настоящим письмом к Вашему высочеству; оказавшись обременены множеством военных дел, мы, как с нашей собственной стороны, так и от имени верноподданнейшего народа Неаполя, во всем и повсеместно полагаемся на то, что Ваше высочество установит, решит, восполнит и сделает, и от всего сердца рекомендуем Ваше высочество сему народу.

Засим остаемся в ожидании милостей и покровительства со стороны Вашего высочества, коему с изъявлением безграничного уважения смиренно целуем руки.

Вашего светлейшего высочества

смиреннейшие, преданнейшие и благодарнейшие слуги

ДЖЕННАРО АННЕЗЕ,

главнокомандующий войсками и глава верноподданнейшего народа Неаполя,

дон ДЖОВАННИ ЛУИДЖИ ДЕЛЬ ФЕРРО,

старший советник.

Главная башня королевского замка

Кастелло дель Кармине в Неаполе,

сего дня 24 октября 1647 года».

Из этих писем явствовало, что настало время уезжать.

И герцог, подобно Цезарю, решил довериться своей удаче. В обмен на переводные вексели он взял взаймы четыре тысячи пистолей, то есть сорок тысяч франков. Некая дама — а в приключениях герцога де Гиза всегда присутствовали дамы — так вот, некая дама принесла ему десять тысяч экю в векселях и все драгоценности и украшения, какие у нее были.

Затем, невзирая на крайне ненастную погоду, невзирая на опасность оказаться захваченным испанским флотом, который крейсировал подле Неаполя, он после девятидневного ожидания попутного ветра вознес молитву у чудотворного распятия в церкви святого Павла, попрощался с французским послом, г-ном де Фонтене, сел на коня и вслед за своим горнистом, трубившим в знак того, что наш герой не делает тайны из своей затеи, двинулся в сторону Фьюмичино, где его ждали восемь неаполитанских фелук и три бригантины, поднялся на борт самого небольшого и самого легкого из всех этих судов, чтобы ускользнуть, в случае нужды, от тяжелых испанских галиотов, распределил по остальным судам свою свиту, состоявшую из двадцати двух человек, и 14 ноября, в четверг, пустился в плавание.

В тот же день его камердинер уехал во Францию, увозя с собой адресованные кардиналу Мазарини депеши, в которых герцог писал, что иных новостей о нем, кроме как вести о захвате неаполитанской столицы или его смерти, впредь не будет.

IX

Итак, дорогие читатели, мы оставили нашего героя в ту минуту, когда он поднял паруса и отправился в свою рискованную экспедицию, сопровождаемый любовными напутствиями трех или четырех самых очаровательных и любезных римских дам.

Около четырех часов пополудни небольшая флотилия поравнялась с островом Понца, который, как и соседний с ним остров Пандатерия, именуемый теперь Вентатере, во времена римских императоров служил местом ссылки. Кстати сказать, именно на Пандатерии умерли от голода Юлия, дочь Августа, которую он называл своей язвой, и Агриппина, вдова Германика; именно там Октавии, жене Нерона, по приказу мужа перерезали вены: от ужаса у нее настолько застыла кровь, что, дабы она вновь обрела способность течь, бедняжку пришлось положить в горячую ванну.

Ныне Понца служит каторгой, а Вентатере — местом ссылки, где при Фердинанде I и Фердинанде II было не менее людно, чем при Калигуле и Нероне.

В тот момент, когда маленькая флотилия поравнялась с островом Понца, оттуда на глазах у нее, подавая дымовые сигналы, вышли две галеры. При виде этого дыма еще три галеры вышли из Террачины, в свой черед подавая дымовые сигналы. Почти сразу же появились еще пять галер, которые следовали со стороны Гаэты. Всего, стало быть, набралось десять галер. Было очевидно, что о появлении герцога знали или, по крайней мере, догадывались и что эти галеры были здесь для того, чтобы помешать ему пройти к Неаполю.

Собрав вокруг своего судна все остальные фелуки, герцог де Гиз приказал им дать ему возможность идти далее одному. Он рассудил, что галеры бросятся преследовать основную часть фелук, полагая, что те идут одним курсом с его судном, в то время как оно, будучи самым маленьким из всех и идя в одиночку, окажется под менее пристальным надзором и гнаться за ним будут менее упорно.

Одновременно он приказал спустить паруса, взять курс на берег и сильнее налечь на весла. Начало темнеть, и береговая тень должна была служить ему укрытием.

Вблизи Гаэты матросы вознамерились было вернуться в открытое море, однако герцог приказал плыть прямо к башне Роланда, чтобы их судно приняли за дружественную фелуку, которая, после того как ей пришлось какое-то время послужить вожатой для фелук герцога де Гиза, возвращалась в порт.

Они прошли так близко от берега, что часовой крикнул: «Кто идет?!», и герцог ответил на итальянском языке:

«Нарочный, посланный к вице-королю Неаполя».

Но, вместо того чтобы стать на якорь в порту, он стал мало-помалу отдаляться от него, и лишь тогда, заметив это движение, портовые галеры начали подозревать неладное и пустились в погоню за его судном; однако ветер, дувший с моря, помешал им выйти из гавани.

Герцог решил воспользоваться этим свежим ветром и идти в бейдевинд, но встречный ветер был настолько сильным, что он сломал сначала хрупкую мачту фелуки, потом ее основной румпель, а затем и запасной; тогда руль заменили веслом и, с величайшим трудом преодолев залив, оказались в итоге по другую его сторону, защищенные береговой тенью, в которой фелука была неразличима.

К рассвету они были уже в двух милях от Искьи. Матросы пытались убедить герцога укрыться там на светлое время дня, чтобы затем без труда проникнуть в Неаполь ночью; однако герцог воспротивился этому предложению и приказал держать курс на Неаполь. Страх уже готов был привести матросов к неповиновению, однако удержал их от этого страх еще более сильный: герцог взял в руку шпагу и заявил, что без всякой жалости убьет любого, кто не будет неукоснительно выполнять его приказы.

Выйдя из пролива и обогнув Мизенский мыс, они увидели испанский флот, блокировавший Неаполь. Герцог тотчас же приказал плыть прямо к флагманскому кораблю, как если бы в самом деле был нарочным, посланным к вице-королю, и ему нечего было опасаться. Не вызывало сомнений, что при виде такого маневра фелуки испанские суда даже не подумают сняться с якоря и, напротив, станут ждать ее приближения.

Все произошло именно так, как предполагал герцог де Гиз, а не так, как предполагали испанцы, ибо, оказавшись на расстоянии двух пушечных выстрелов от флагманского корабля, который можно было распознать по его штандарту, фелука, вместо того чтобы продолжить путь к городу, взяла курс на Торре дель Греко, дабы помешать баркасам, державшимся возле Кьяйи и Санта Лючии, перерезать ей дорогу.

Затем, желая известить город о своем прибытии и рассчитывая, что испанцам понадобится немало времени, чтобы спустить на воду свои шлюпки, герцог приказал матросам кричать в один голос: «Мы везем герцога де Гиза! Да здравствует герцог де Гиз!», в то время как сам он, стоя на корме, размахивал шляпой, чтобы уведомить горожан о своей скорой высадке.

Случилось то, что и предвидел герцог. Со всех сторон на фелуку обрушился огонь — артиллерийский и мушкетный; но мысль пуститься в погоню за ним пришла в голову испанцам не сразу, а когда они подумали об этом, он был уже далеко и город всполошился от самой их ружейной стрельбы и орудийной канонады.

Словно чудом, он прошел сквозь плотный орудийный огонь флота, Мола и замков Кастель дель Ово и Кастель Нуово; от падавших вокруг него ядер море бурлило, словно в бурю, но ни одно из них не попало в фелуку.

Со шпагой в руке понуждая матросов сильнее налечь на весла, чтобы уйти от погони, которую составляли более ста лодок, герцог пристал к берегу в одном льё от города, обнаружив там несколько тысяч вооруженных мушкетами людей, которые ждали его и хотели побудить его сойти на берег; но, желая поразить все это людское скопище своим мужеством и презрением к смерти, он под ружейным и артиллерийским огнем продолжил двигаться вдоль побережья, прошел в виду Резины и Портичи и причалить решил лишь в предместье Лорето, где, каким-то чудом достигнув своей цели, сошел на землю в пятницу 15 ноября, в одиннадцать часов утра, встреченный громом аплодисментов, приветственными возгласами и безумными криками «ура!» бесчисленной толпы, которая подхватила его на руки и посадила на заранее приготовленного великолепного скакуна, покрытого роскошной попоной.

Совершив таким образом торжественный въезд в город, он направился прямо к церкви Санта Мария дель Кармине, где были погребены останки его предшественника Мазаньелло, возблагодарил Пресвятую деву за свое благополучное прибытие и из рук настоятеля церкви получил скапулярий.

Мы не будем рассказывать здесь историю тех пяти месяцев, в течение которых герцог де Гиз побывал главой, вождем и диктатором Неаполитанской республики; нам понадобились бы целые тома, чтобы описать его военные и любовные подвиги; к несчастью, эти любовные подвиги навредили его военным подвигам, ибо прыгать в честь самых красивых дам и самых красивых девушек Неаполя стало такое великое множество ученых собак, что в один прекрасный день, когда герцог де Гиз осаждал крепость Кастелло ди Низида, построенную королевой Джованной I, мужья, любовники и братья его возлюбленных собрались и решили избавиться от этого опасного друга, наводившего порядок в городе, но устраивавшего беспорядок в семьях.

В итоге они заключили мир с испанцами, сдали им город и вместе с ними выступили против общего врага, который, совершив перед тем чудеса доблести, был схвачен и пленником отправлен в Испанию, затем, благодаря ходатайству Великого Конде, отпущен на волю, вернулся во Францию, был назначен великим камергером Франции и, вместе с победителем при Лансе и Рокруа, предстал на знаменитой карусели 1663 года, возглавляя квадрилью американских дикарей, в то время как Конде возглавлял квадрилью турок; это дало повод королеве-матери воскликнуть, указывая на них обоих:

— Вот герои сказки и истории!

Он умер в следующем году, не оставив потомства, а поскольку ни у его братьев, ни у его сестер тоже не было детей, род де Гизов угас вместе с этим последним осколком рыцарства, мелькнувшим, словно падающая звезда.

В Неаполе еще и сегодня можно отыскать, хотя и с огромным трудом, монеты, отчеканенные во время правления герцога и несущие на себе надпись «HENR[ICUS] DE LOR[ENA,] DUX REIP[UBLIQAE] N[APOLITANAE]», которая окружает увенчанный короной картуш с четырьмя буквами: «S.P.Q.N.» — «SENATUS POPULUS QUE NEAPOLITANUS», то есть «Сенат и народ Неаполя».

На обороте изображена корзина с фигами, окруженная надписью:

«HINC LIBERTAS».

Отсель свобода!

МАЗАНЬЕЛЛО

I

ВОЗМУТИТЕЛЬ

Вот я и в Турине, где мне волей-неволей придется провести целый день; ну а поскольку, как сказал один известный автор парадоксов, развлекать других лучше всего в том состоянии духа, когда скучаешь сам, я спешу взяться за перо, чтобы не упустить столь прекрасной возможности, которая, вероятно, не так скоро представится снова.

Неаполь — это город революций в большей степени, чем какой-либо другой, ибо, даже когда он не совершает их сам, они происходят с его позволения. Однажды в руки мне попала небольшая книжица, повествующая о вооруженном мятеже Мазаньелло и озаглавленная: «История пятьдесят второго восстания верноподданнейшего города Неаполя».

На другой день после торжественного вступления Гарибальди в Неаполь какой-то шутник написал на воротах, через которые прошел победитель при Калатафими и Милаццо: «Qui si affitta la città di Napoli con ogni facilité», что в переводе означает примерно следующее: «Тут можно с легкостью арендовать город Неаполь».

Правда, будь у Неаполя возможность выбирать съемщиков, он не заключал бы арендные договоры на долгий срок.

Хотя книжица, упомянутая мною, сообщает, что восстанию Мазаньелло предшествовало пятьдесят одно восстание в городе Неаполе, позвольте мне обойти их молчанием и поговорить с вами лишь о пятьдесят втором.

Неаполь находился под властью Испании со времен Фердинанда Католика; трем королям, последовательно царствовавшим в Испании, не приходила в голову мысль почтить своим присутствием бывшую столицу королевства Обеих Сицилий, однако налоги, которые вице-короли взимали с этого города, свидетельствовали о том, что испанские монархи не забывали о нем. В царствование Филиппа III и Филиппа IV денежные суммы, в открытую отправленные из Неаполя в Испанию, и это не считая тех, что были перевезены туда тайно, составили около восьмидесяти миллионов скудо, то есть пятьсот миллионов франков.

Меж тем в Неаполь прибыл герцог де Аркос. Он сменил адмирала Кастилии, которого отозвали в 1646 году, после того как, упразднив налог на аренду, он не дал разразиться готовому вот-вот вспыхнуть восстанию. Эта уступка, сочтенная мадридским двором проявлением слабости, и стала причиной его отзыва.

Уезжая в Неаполь, герцог де Аркос дал себе твердое слово не давать повода для подобной немилости.

И в самом деле, по прибытии он потребовал предъявить ему полный список налогов; выяснилось, что уже все было обложено сбором: оливковое масло, соль, мука; его предшественники упустили из виду лишь фрукты.

И герцог де Аркос ввел налог на фрукты.

Тем, кто знает Неаполь, известно, что с июня по октябрь фрукты служат главным пропитанием неаполитанцев. За сорок лет перед тем уже пытались обложить сбором фрукты, но по ропоту народа поняли, что дело это не то чтобы невозможное, но, тем не менее, чрезвычайно опасное.

Герцогу де Аркосу были представлены возражения, но он лишь пожал плечами и оставил новый налог в силе.

Жил в то время в Неаполе молодой человек лет около двадцати пяти, уже женатый и имевший трех или четырех детей — бедняки ведь женятся рано. Звали его Томмазо Аньелло д’Амальфи, а сокращенно — Мазаньелло.[3]

Имена Томмазо и Аньелло ему дали при крещении, а д’Амальфи было его родовым именем.

Он был невысок, худощав и, хотя с некоторых пор взгляд его приобрел сумрачное выражение, недурен собой, держался непринужденно, а недостаток силы возмещал ловкостью; он обладал умом, храбростью и необычайным здравомыслием; высоко ценя справедливость и доброту, он непримиримо относился к несправедливостям и обидам и был беден до последней крайности.

Обычно он полунагим стоял подле торговца рыбой на Меркато Веккьо и снабжал бумажными кульками тех, кто покупал мелкую рыбешку.

Делало же его мрачным и придавало его взгляду угрожающее выражение, ставшее с недавних пор заметным у него, то, что, если прежде, хотя и не будучи богатым, он жил в относительном достатке, все изменилось к худшему, после того как жену его арестовали за контрабанду мукой и приговорили к multa, a multa, то есть штраф, оказался настолько велик, что им пришлось продать все вплоть до собственной кровати, вплоть до детской колыбели.

Несчастная семья спала на соломе, и каждый вечер, возвращаясь домой и видя свою нищету, Мазаньелло клялся, что рано или поздно отомстит тем, кто довел его до такого бедственного положения.

Как-то раз, испытывая потребность помолиться, он в одиночестве вошел в церковь, преклонил колена перед алтарем и опустил голову на ладони.

То была церковь Санта Мария дель Кармине.

Глубоко погруженный в молитву, он вдруг ощутил, что на плечо ему легла чья-то ладонь; он поднял голову и узнал знаменитого бандита, за совершенное им убийство приговоренного к смерти и, в силу права убежища, обретшего укрытие в церкви Санта Мария дель Кармине. Бандита звали Перроне.

Подле него стоял его сообщник.

— Что с тобой? — при виде мрачного взгляда, который Мазаньелло устремил на него, поинтересовался Перроне.

— А то, — ответил Мазаньелло, — что мне предстоит либо освободить Неаполь, либо окончить жизнь на виселице.

Бандиты рассмеялись.

— Смеетесь, трусы! — воскликнул Мазаньелло, вскакивая на ноги. — Да если бы мне удалось отыскать всего лишь двух или трех человек, на которых я мог бы положиться, то, клянусь Богом, скоро все бы узнали, что я собой представляю и что способен сделать!

Бандиты переглянулись между собой. Терять им было нечего, и их положение не могло стать еще хуже.

— Что ж, Мазаньелло, — сказали они, — ты нашел тех, кто тебе нужен.

И они протянули ему руки.

Чистая рука сошлась в пожатии с руками, замаранными кровью, и у подножия алтаря, перед ликом Божьим, два бандита и нищий лаццароне дали клятву освободить Неаполь.

С этого часа Мазаньелло думал лишь о том, как поскорее осуществить свой замысел.

Вместо того чтобы, как прежде, стоять на привычном месте возле торговца рыбой и, как обычно, снабжать покупателей бумажными кульками, он начал обходить все рынки Неаполя, от моста Магдалины до Мерджеллины, шепча на ухо всем торговцам фруктами:

— Никаких таможен! Долой налоги!

Те торговцы фруктами, что знали его, говорили:

— Глянь-ка, да это же Мазаньелло!

Ну а те, кто видел его впервые, спрашивали, кто он такой, и узнавали его имя.

В итоге уже через неделю имя его было у всех на устах.

Тем временем приближался праздник в честь Мадонны дель Кармине, который отмечается в первых числах июля.

Празднику предшествовали потешные народные состязания, известные со времен средневековья, а то и античности.

Одно из них заключалось в том, чтобы захватить построенную для потехи деревянную крепость и разрушить ее.

Крепость оборонял гарнизон.

Солдат, составлявших этот гарнизон, называли аларби; одежда на них отдаленно напоминала ту, какую носят турки.

Их противники облачались в матросскую одежду, а поскольку те и другие были лаццарони, сражались они босыми.

Оба отряда, общей численностью около шестисот бойцов, состояли из молодых людей в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет.

Мазаньелло не составило особого труда сделаться командиром матросского отряда.

Оружием в том и другом отряде служили палки.

Монах-кармелит по имени Савино — несомненно, по наущению Перроне, которому, как уже было сказано, кармелитский монастырь предоставил убежище, — снабдил Мазаньелло десятью скудо, благодаря чему тот смог обзавестись крепкими палками для себя и своих бойцов.

Между тем Мазаньелло продолжал ходить по городу, нашептывая в уши не только фруктовщикам, но и всем прочим торговцам призыв, сделавшийся чем-то вроде пароля: «Долой налоги! Никаких таможен!», так что популярность Мазаньелло росла день ото дня.

Каждое воскресенье предводители бойцов проводили учения своих войск.

Как-то раз, возвращаясь с учений, отряд Мазаньелло проходил перед дворцом вице-короля. Вице-король, находившийся в тот момент на балконе, призвал всех своих гостей насладиться этим зрелищем; все тотчас высыпали на балкон. Мазаньелло остановил отряд, словно намереваясь поприветствовать вице-короля; затем в едином движении, согласованность которого делала часть их наставнику, все бойцы приспустили штаны и показали вице-королю и его гостям то, что лаццарони показывают Везувию, давая ему знать, что они насмехаются над ним.

Шутка, которую в 1862 году сочли бы проявлением дурного вкуса, в 1647 году явно никого не задела: вице-король лишь посмеялся над ней.

Наступило 7 июля, ставшее третьим, последним днем учений. В этот день Мазаньелло и его отряд то ли преднамеренно, то ли случайно оказались на Рыночной площади.

Излишне говорить, что он и его бойцы были вооружены палками.

Зять Мазаньелло, садовник из Поццуоли, привез на рынок целую телегу фруктов: этими фруктами были фиги.

Заметим, что в текст указа о введении нового налога вкралась невероятная оплошность. Те, кто составил указ, забыли уточнить, продавец должен платить налог или покупатель.

Между одним из покупателей и зятем Мазаньелло возник спор. Как это всегда бывает в подобных случаях, вокруг спорящих собралась большая толпа, и вскоре в качестве зрителей в него оказались вовлечены все, кто был на рынке.

Тем временем появился выборный от народа; звали его Андреа Наклерио.

Следует сказать, что даже в ту пору у неаполитанского народа еще был свой выборный, который имел право, выступая от имени этого народа, обращаться с увещаниями к королю или к вице-королю.

Но, понятное дело, выборные остерегались пользоваться данной привилегией.

Итак, как уже было сказано, появился выборный от народа; вникнув в суть спора, он заявил, что зять Мазаньелло заблуждается.

Услышав это решение, садовники подняли ропот.

— Да я всех вас упеку на галеры! — крикнул им Андреа Наклерио.

— Коли так, — ответил зять Мазаньелло, бросая фиги под ноги толпе, — то по мне лучше отдать фрукты даром, чем делиться прибылью с этими чертовыми мытарями, которые вытягивают из нас все до последнего гроша.

Народ жадно набросился на фиги, издавая страшный шум.

Внезапно Мазаньелло, все видевший, все слышавший, но до поры до времени хранивший молчание, ринулся в середину толпы, громко выкрикивая то, что в последние две недели он говорил вполголоса:

— Долой налоги! Никаких таможен!

И весь его отряд, как если бы только и ждал этого сигнала, принялся повторять те же крики.

Андреа Наклерио хотел было что-то сказать, но Мазаньелло, подняв с земли фигу, швырнул ее прямо в него, и от удара она растеклась по его лицу. Бойцы Мазаньелло бросились подбирать с земли все, что попадалось им под руку, и несчастный выборный и сборщики налогов, обстрелянные этими метательными снарядами, были с позором изгнаны с рынка и помчались жаловаться вице-королю.

Но Мазаньелло не стал терять времени на то, чтобы преследовать их; он вскочил на самый высокий рыночный прилавок и во весь голос воскликнул:

— Друзья мои! Воспряньте духом и возблагодарите Господа: наконец-то настал час свободы! Хотя на плечах у меня лохмотья, свидетельствующие о моей бедности, я, словно новоявленный Моисей, надеюсь освободить народ от рабства. Святой Петр был рыбаком, как и я, однако он спас не только Рим, но и весь мир от порабощения дьяволом. Так вот, другой рыбак спасет Неаполь и возвратит более счастливые времена. Мне заранее известно, что я отдам за это свою жизнь, что голову мою понесут на конце пики, что части моего тела, подвергнутого перед тем колесованию, проволокут по улицам Неаполя, но я умру счастливым, зная, что пожертвовал собою ради счастья своей страны.

Понятно, какое впечатление произвела на толпу подобная речь.

Предводитель войска аларби, которому предстояло сражаться против Мазаньелло, бросился ему в объятия; все конторы, где взимали налоги, были разрушены, все учетные книги сожжены, и те и другие бойцы разделились на отряды, чтобы учинить на других городских рынках то, что было только что сделано ими на Старом рынке.

Но, хотя и разослав лаццарони по всему городу, Мазаньелло позаботился оставить подле себя тысячу бойцов, вооруженных палками, и, вместо флага прикрепив к концу жерди кусок хлеба, двинулся ко дворцу вице-короля, выкрикивая сам и заставляя выкрикивать своих товарищей:

— Да здравствует король! Но смерть дурному правительству!

Нет сомнений, что если бы вице-король двинул против этих лаццарони, вооруженных палками, опытных немецких солдат, закаленных испанских воинов — короче, людей, привыкших к сражениям, если бы он приказал им стрелять по бунтовщикам, то зрелище убитых, ущербность своего оружия и ощущение собственного бессилия заставили бы мятежников пасть на колени и просить пощады; однако посреди непроглядного мрака деспотизма, нависавшего над Неаполем, непременно должен был воссиять свет — мимолетный, как вспышка молнии, но и сверкающий, как она.

Вице-король испугался, велел своей жене укрыться в замке Кастель Нуово и, страшась быть узнанным, спрятался в собственном дворце.

Как только глава правительства прячется от народа, вместо того чтобы идти против него в наступление, это означает, что революция свершилась.

Спустя три дня Мазаньелло был уже не только подлинным вице-королем Неаполя, но и его подлинным королем.

Правда, его царствованию не суждено было длиться долго и его роковому предсказанию о собственной судьбе предстояло сбыться.

II

ДИКТАТОР

Два человека, помимо Мазаньелло, сыграли первостепенную роль в этой грандиозной драме, малосущественные подробности которой мы опускаем, дабы описать падение Мазаньелло столь же быстро, как мы описали его возвышение.

Этими двумя людьми были разбойник Перроне — его товарищ, чье имя, мало кому известное, уже забыто, — и старый священник по имени Джулио Дженоино, который некогда, во время предыдущего восстания, стоял во главе народных низов.

Опираясь на них, Мазаньелло принял все необходимые меры предосторожности, как это мог бы сделать самый опытный военачальник.

В первую же ночь после того, как всеобщее воодушевление народа привело его к власти, он собрал свой совет и постановил не только отменить налоги, заодно уничтожив даже память о них и стерев с лица земли конторы налоговых сборщиков, но и — дабы подать будущему пример того, как народ, страдавший от произвола знати, отомстил ей однажды, когда в свой черед стал властелином, — сжечь шестьдесят дворцов, не подвергая их при этом грабежу.

И тогда все увидели неслыханное зрелище: ватагу облаченных в лохмотья лаццарони, еще бледных от вчерашнего недоедания и кое-как насытившихся с утра, которые разрушали великолепные дворцы, уничтожали несметные сокровища, бросали в огонь мебель, гобелены, картины, сундуки, полные драгоценных украшений, мешки, полные золота, кипы бумаг — и при этом ни один дукат не избежал уничтожения, на которое он был обречен.

В соответствии с древним обычаем варварских времен, в соответствии с традицией, продолженной Сарданапалом и Аларихом, на костре удавливали и закалывали лошадей, и, после того как вся обстановка, все шедевры искусства, все богатства дворца обращались в пепел, лаццарони приступали к уничтожению самого дворца.

Такая расправа вполне могла бы привести к гибели Неаполя в огромном пожаре, но, благодаря принятым мерам предосторожности, огонь, как если бы он сделался разумным пособником восставших, пожирал лишь предназначенную ему добычу.

Тот, кто с высоты замка Сант’Эльмо взглянул бы в этот момент на Неаполь, насчитал бы более двух десятков каменных громад, которые, словно вулканы, изрыгали пламя и, пожрав собственное чрево, обрушивались внутрь.

Однако при виде порядка, сопровождавшего уничтожение дворцов знати, можно было подумать, что это не обезумевший народ творит отмщение, а суровый судья исполняет приговор.

Какой-то натерпевшийся голода человек, который украл головку сыра, был наказан пятьюдесятью ударами палкой; другой, который, не имея кровати, похитил тюфяк, чтобы спать на нем, был избит; двое других, присвоивших себе серебряную вазу, были повешены на городской площади.

Несколько дворян, зная, что их дворцы оказались приговорены к сожжению, перевезли в монастыри самые ценные из своих вещей, однако их заставили все вернуть обратно, и все было предано огню, за исключением изображений святых и портретов Карла V и Филиппа IV.

Изображения святых повесили в церквах, а портреты королевских особ выставили на уличных перекрестках, и каждый, проходя мимо них, снимал шапку, ибо, под своими роскошными балдахинами, посреди великолепных гобеленов, они были похожи на те временные алтари, какие устанавливают на улицах, дабы поместить там Святые Дары в день праздника Тела Господня.

Пожары продолжались три дня; было сожжено двадцать четыре дворца; тридцать шесть других, приговоренных к уничтожению, уцелели благодаря просьбе кардинала Филомарино.

Желая узнать, сколь далеко простирается его власть над народом, Мазаньелло предпринял несколько проверок. Так, например, под звуки труб он дал народу приказ взяться за оружие и расставил всюду часовых; затем, посреди ночи, приказал бить в набат, дабы узнать, все ли бодрствуют.

На своих постах оказались все, то есть более ста тысяч человек, ибо к лаццарони и горожанам из числа простонародья присоединились крестьяне, вооруженные топорами, жердями и косами.

Герцог де Аркос, оставшийся, как уже было сказано, в своем дворце, сделал последнюю попытку усмирить бунт, принявший огромные масштабы.

Полагая, что ему удастся упокоить страсти, он подошел к окну и подал народу знак, что хочет говорить. Народ, как это всегда с ним и бывает, вначале взревел, но в итоге смолк и стал слушать.

Герцог пообещал отменить налог на фрукты и снизить другие пошлины, но народ хотел не частичного снижения налогов, а их полного упразднения. И, поскольку людям не дали немедленно то, чего они требовали, разъяренная толпа не хотела больше ничего слышать; раздались крики: «Боже, храни короля, но да погибнет дурное правительство!» Одни стали бросать камни в ворота, пытаясь вышибить их; другие повисли на оконных решетках и трясли их, пытаясь раскачать; в итоге ворота поддались, решетки оказались выломаны, и мятежники ворвались во дворец, выкрикивая: «Смерть вице-королю! Смерть герцогу де Аркосу! Да здравствует король!» Тем не менее хлынувшей туда людской волне пришлось остановиться у внутренних дверей, настолько основательно они были забаррикадированы; но, поскольку не вызывало сомнений, что эта преграда в конечном счете не выдержит, как и все прочие, герцог де Аркос решил бежать, воспользовавшись потайной лестницей, и присоединиться к своей жене в замке Кастель Нуово.

И в самом деле, ему удалось добраться до рва замка, но герцогиня, пребывая в страхе, приказала поднять подъемный мост и запретила опускать его для кого бы то ни было, кроме вице-короля.

Однако назвать свое имя часовым означало назваться толпе, и, разумеется, прежде чем подъемный мост был бы поднят, герцога де Аркоса растерзали бы на куски. И тогда он бросился в карету, надеясь добраться до замка Сант’Эльмо.

Но какой-то человек узнал его, и, в ответ на возглас: «Герцог де Аркос!», мятежники окружили карету и перерезали поводья лошадей; кучера стащили с козел, дверцы сломали, и, держа в руках ножи, все эти люди, которые прониклись духом Мазаньелло, потребовали у герцога упразднить налоги.

Мало того: один из вожаков народа, Пьоне, ближайший подручный Мазаньелло, схватил герцога за усы, что является смертельным оскорблением для испанца, и дернул за них беднягу так сильно, что пук волос остался у него в руке, и, возвратившись к своим товарищам, он показывал им этот трофей.

Вице-королю пришлось сойти с кареты.

Это унижение знатного вельможи, казалось, несколько смягчило людей, и некоторые из них — настолько привычка к рабству укоренилась в их сердцах — стали опускаться на колени и целовать герцогу руки; однако в большинстве своем мятежники продолжали угрожающе кричать.

Давка и толкотня в этот момент были такими, что герцога де Аркоса едва не задушили. Он невольно потянулся к шпаге, но ее тотчас вырвали у него из рук и сломали.

Угрожающие крики усилились.

Дворянин, находившийся подле герцога, шепнул ему на ухо, что надо попросить, чтобы их препроводили в церковь Сан Луиджи, где вице-король торжественно поклянется отменить налоги.

Вице-король обратился с этим предложением к мятежникам, а чтобы подкрепить его, порылся у себя в кармане и осыпал стоявших вокруг него людей золотым дождем.

Кто-то стал подбирать дукаты, но в большинстве своем люди принялись кричать:

— Не надо золота! Налоги отмените! Коли налоги отменят, все и так богачами станут!

— Что ж, идемте в церковь Сан Луиджи, — повторил свое предложение герцог, — и отменим налоги.

Из опасения, что вице-король попытается убежать, все держались вокруг него настолько тесной толпой, что в церковь он явился не только без шпаги — мы уже знаем, что его шпагу сломали, — но и без плаща, без шляпы, в разорванном камзоле и почти без сознания.

Придворный, подсказавший ему отправиться в церковь, сделал это не без умысла. Охраняемый не так бдительно, как герцог, он окольными путями пришел в церковь Сан Луиджи раньше него, так что стоило герцогу переступить порог единственной двери, оставленной открытой, чтобы впустить его внутрь, как дверь эта закрылась за его спиной, став преградой между ним и народом.

Увидев, что жертва ускользнула от них, люди завопили. Они бросились к двери, но дверь, сделанная из дуба, была обита железом, так что у вице-короля, дорогу которому указывали священники и дворянин, давший ему совет отправиться в церковь, было время добраться до двора, простиравшегося позади ризницы, и с помощью приставной лестницы перелезть через стену.

Оказавшись на улице, герцог де Аркос окольными путями добрался до замка Сант’Эльмо и затворился там. Вновь обретя свободу действовать и мыслить, он решил обмануть народ, сражаться с которым у него не хватило мужества. Вначале была предпринята попытка подкупить его предводителя.

Кардинал Филомарино, старик, почитаемый народом, который ценил его не только за присущие ему христианские добродетели и безупречный образ действий, но и прежде всего за то, что на протяжении своей долгой церковной карьеры он не раз обращался к различным вице-королям, сменявшим друг друга, с просьбой уменьшить налоги, был послан к народу, дабы предложить ему своего рода мирный договор.

Однако данный договор, хотя и повторяя прежние обещания, которые никогда не исполнялись, предполагал лишь уменьшение налога на фрукты, так что оглашение этого документа не только не успокоило людей, но и еще больше ожесточило их.

В ответ на него послышались грозные крики; всеобщее возмущение усилилось, и десять тысяч голосов вопили: «К оружию!»

Тогда кардинал попытался пустить в ход средство, которое он держал на самый крайний случай, поскольку оно претило ему самому. Он отправился к Мазаньелло и предложил ему пенсион в две тысячи четыреста скудо — что соответствует годовому доходу примерно в двадцать тысяч франков нашими нынешними деньгами, — если он возьмется усмирить мятеж и вернуть народ к послушанию.

Мазаньелло во всеуслышание ответил на это предложение, сделанное ему шепотом, и сказал следующее:

— Никакие деньги, никакие соблазны, никакие посулы неспособны подтолкнуть меня к тому, чтобы я предал своих сограждан. Если вице-король согласится со справедливыми требованиями народа, если он будет честно соблюдать их, он найдет во мне и моих друзьях покорных и послушных подданных; но если, напротив…

Тут Мазаньелло остановился, и это намеренное умолчание явилось единственной угрозой, которую он позволил себе. Правда, подобная угроза ничем не была ограничена.

Кардинал Филомарино возвратился в замок Сант’Эльмо, опечаленный провалом своей миссии, но не в силах удержаться и не восхититься Мазаньелло.

Следовало предпринять что-то другое. Положение становилось все более и более серьезным.

На другой день после того, как вице-король укрылся в замке Сант’Эльмо, при первых лучах солнца забили барабаны, затрубили трубы, и через все городские ворота в Неаполь хлынули толпы сельских жителей, сплошь вооруженных, включая женщин и детей.

Все торговые лавки остались закрытыми, а колокола трехсот церквей Неаполя били в набат.

Священники пытались устроить крестный ход, но люди, хотя и позволяя им, из уважения к их облачениям, пройти, кричали им вслед:

— Это раньше, когда вводили налог на фрукты, нужно было устраивать крестные ходы и молить Господа; но что вам до налогов, коль вы не платите их?

Так что священники были вынуждены вернуться в свои церкви.

И тогда архиепископ Неаполя приказал выставить на алтаре кафедрального собора реликварий с кровью святого Януария, что делается лишь в дни великих бедствий, таких как землетрясения, моровые поветрия и вражеские нашествия.

Еще в самом начале беспорядков вице-король дал приказ арестовать князя ди Маддалони, весьма любимого народом и обвинявшегося в том, что он, испытывая ненависть к испанскому правительству, действовал заодно с бунтовщиками. И вот теперь герцог де Аркос выпустил его из тюрьмы, освободил от лежавших на нем подозрений, заверил в своем уважении и попросил употребить имеющееся у него влияние во благо королю, их общему повелителю.

Князь ди Маддалони дал слово дворянина сделать все возможное, чтобы усмирить бунт, и, явившись на Рыночную площадь, предстал перед народом.

Его появление было встречено единодушным ликованием: как мы уже сказали, он был весьма популярен.

Мазаньелло вышел навстречу ему и назвался предводителем народа.

Знатный вельможа и нищий лаццароне оказались лицом к лицу: вельможа в роскошном одеянии, лаццароне — полунагой.

Они обладали равным могуществом: один — от имени королевской власти, другой — от имени народа.

Мазаньелло предоставил князю ди Маддалони возможность говорить первым, и весь народ внимал ему в благоговейном молчании.

Нам известно, о чем он намеревался говорить.

В ответ Мазаньелло заявил следующее:

— Народ не восставал против короля; он лишь требует отменить незаконные пошлины, введенные после царствования Карла Пятого, ибо в подписанной им грамоте сказано, что без согласия Святого престола никакими новыми налогами город Неаполь облагать не будут и в случае нарушения этого правила королями, его преемниками, народ будет волен взяться за оружие, не опасаясь обвинений в бунте.

Каким образом Мазаньелло стало известно не только о существовании этого документа, но и о том, в каких выражениях он был составлен? Хотя в революциях чудеса такого рода случаются. Провидение внезапно озаряет те или иные головы, на которые позднее это минутное сияние навлекает молнии.

Князь ди Маддалони тотчас же возвратился в замок Сант’Эльмо и вскоре вновь появился на Рыночной площади, держа в руках документ, который был составлен герцогом де Аркосом и государственным советом и, отменяя все налоги, введенные после царствования Карла V, подтверждал дарованные народу привилегии.

Но едва он зачитал первые строки этого документа, Мазаньелло покачал головой в знак сомнения, и народ, увидев его жест, принялся кричать:

— Это не грамота Карла Пятого! Требуем грамоту Карла Пятого!

— Грамота, которую вы требуете, утеряна, — ответил князь ди Маддалони.

— Лучше ей найтись, — промолвил Мазаньелло, — и искать ее надлежит правительству. Лучше ей найтись, — подчеркнуто угрожающим тоном повторил он, — а не то его превосходительству не поздоровится!

Князю пришлось во второй раз возвратиться в замок Сант’Эльмо, но в глазах людей, следивших за тем, как он удаляется, на сей раз сквозило недоверие.

Немного погодя князь вернулся на площадь, издалека показывая бумагу, зажатую у него в руке. То ли он разгадал намерения вице-короля и принял участие в обмане, то ли сам был одурачен вице-королем, но, так или иначе, он стал зачитывать эту бумагу.

Однако не произнес он и первых слов, как послышались вопли:

— Это не грамота Карла Пятого! Это подложный документ! Смерть предателю!

И князя ди Маддалони, вырванного из седла тем самым народом, кумиром которого он был еще накануне, но который он попытался обмануть, принялись осыпать оскорблениями и избивать и наверняка убили бы прямо на площади, если бы Перроне, прежде состоявший у него на службе в качестве сбира, не вступился за него и не стал уговаривать народ судить его, а не убивать.

Эту милость ему даровали, так что князь ди Маддалони был обязан жизнью человеку, который за три дня перед тем, объявленный вне закона и приговоренный к смерти, был вынужден искать в церкви того высшего заступничества, какое священные места оказывали некогда преступникам. Князя заковали в кандалы и отдали под охрану его заступнику.

В то же время, понимая, что народу придется вступить в открытую борьбу с дворянством, Мазаньелло приказал произвести осмотр арсеналов и частных домов Неаполя, дабы отыскать там оружие; в итоге десять пушек было найдено в портовых постройках, еще девятнадцать пушек обнаружили в доме какого-то торговца, четыре тысячи мушкетонов забрали у какого-то генуэзца и повсюду изъяли порох.

Упомянутые четыре тысячи мушкетонов раздали тем, кого Мазанньелло счел самыми смелыми и верными. Этому костяку войска он приказал ежедневно упражняться в обращении с оружием; он назначил командиров, которые должны были управлять восьмью кварталами города, и Неаполь явил миру странное зрелище города, обладавшего армией из трехсот тысяч добровольцев и управлявшегося молодым человеком в возрасте двадцати пяти лет, еще накануне рыбаком и лаццароне, а сегодня военачальником и диктатором.

Народная революция свершилась, и при этом не было пролито ни одной капли невинной крови.

Посмотрим, что станет с ней, когда она столкнется с изменой, устояв перед этим против силы.

III

СУДИЯ

Шел третий день восстания.

Выше мы рассказали о том, как своим вмешательством разбойник Перроне спас жизнь князю ди Маддалони, и упомянули, что Мазаньелло доверил ему охрану взятого под стражу князя.

Поскольку Перроне решительно всем был обязан Мазаньелло, он, естественно, оказался первым предателем, с которым столкнулся Мазаньелло.

Перроне распорядился препроводить князя ди Маддалони в тюрьму монастыря кармелитов. При этом он сам взял на себя заботу о пропитании своего бывшего хозяина; действуя таким образом, он преследовал собственную цель.

Князь пошел навстречу этой цели, предложив Перроне шесть тысяч цехинов, если он освободит его, и еще шесть тысяч цехинов, если он убьет Мазаньелло.

Перроне начал было торговаться, но в конце концов согласился.

Ему отсчитали первые шесть тысяч цехинов, и он предоставил князю возможность бежать из тюрьмы.

Оставалось подкупить еще одного человека: то был Дженоино, старый священник, прежний народный вожак, бывший выборный от народа, друг и советчик Мазаньелло.

Ему было восемьдесят лет. Он по-прежнему пользовался всеобщим уважением, и никто не поверил бы, что золото способно прельстить этого седовласого и седобородого старца.

Тем не менее золото сделало Дженоино предателем.

Вскоре мы увидим, как он и Перроне взялись за дело.

Что же касается Мазаньелло, то еще с предыдущего дня он обдумывал некий план, вооружая своих приспешников исключительно ради того, чтобы преуспеть в осуществлении этого замысла.

Он решил захватить башню Сан Лоренцо, на что у него было три причины:

во-первых, потому что она господствовала над всей Рыночной площадью;

во-вторых, потому что в ней находился самый большой и, следовательно, самый звучный городской колокол;

в-третьих, потому что в ней хранилось всякого рода военное снаряжение.

Это была неаполитанская Бастилия.

Как и парижскую Бастилию, ее обороняли лишь около шестидесяти ветеранов, отставных испанских солдат.

Осада длилась три часа. По прошествии этих трех часов Мазаньелло, возглавлявший штурм и постоянно находившийся в самой гуще боя, захватил крепость.

Там были обнаружены шесть тысяч ружей, шестнадцать пушек и огромные запасы пороха.

Первым делом Мазаньелло дал приказ в полную силу звонить в большой колокол башни — прежде всего в знак победы, а кроме того, чтобы призвать в Неаполь тех крестьян, что еще оставались в своих деревнях.

И тогда contandini[4] толпами ринулись в столицу. Женщины и дети, прослышав о сожжении двадцати четырех дворцов и не сомневаясь, что речь идет о том, чтобы сжечь весь город, шли, охваченные ненавистью деревни к большим городам и беспощадной злобой слабых против сильных, и тащили на себе все, что питает огонь.

Словно считая своих мужей неспособными осуществить вожделенную разрушительную работу, женщины сами объединились в полк и выбрали себе генерала.

История не сохранила нам имени этой новоявленной царицы амазонок, но известно, что это была одна из самых красивых и самых уважаемых неаполитанских дам.

Отличительным знаком храброй воительницы служил украшавший ее шлем испанский герб с надписью «Да здравствует вовеки король Испании и верноподданный народ Неаполя!», ибо, в соответствии с условиями грамоты Карла V, как мы знаем, в определенных обстоятельствах неаполитанский народ мог оставаться верноподданным, даже учиняя бунт.

Пока это странное ополчение парадным строем маршировало по улицам Неаполя, в город, выполняя приказ вице-короля, вступило несколько отрядов испанских и немецких войск. Мазаньелло послал своих лаццарони навстречу этим иноземным войскам, и в ходе многочисленных стычек все они были разбиты и сложили оружие.

Спустя короткое время герцог де Аркос потерял всякую надежду на помощь со стороны своей армии. С высоты замка Сант’Эльмо он мог видеть, как немцы и испанцы братались с лаццарони и пили вино, взятое из его собственных погребов, за здоровье неаполитанского народа.

С другой стороны, со дня на день у него должны были иссякнуть запасы провизии. Лаццарони перекрыли все улицы, и крепость была блокирована населением города надежнее, чем это могла бы сделать целая армия.

Тем не менее следовало выиграть время, чтобы Перроне и Дженоино успели совершить свое предательство.

И герцог решил послать грамоту Карла V народу и предоставить архиепископу полномочия вести с ним переговоры в соответствии с уступками, дарованными этой грамотой.

Архиепископ явился на Рыночную площадь, сделавшуюся командным центром восставшего народа, и спросил толпившихся там людей, угодно ли им последовать за ним в церковь Санта Мария дел Кармине, дабы выслушать сообщения, которые он должен от имени вице-короля передать Мазаньелло.

Первыми в церковь вступили вожаки восстания; затем, вслед за ними, туда вошли лаццарони, хотя вместить она смогла лишь малую их часть.

Архиепископ заявил, что грамоту Карла V отыскали, что он принес этот документ и просит разрешения зачитать его.

Понятно, что оно было единодушно дано. Воцарилась гробовая тишина, и архиепископ приступил к чтению.

Однако люди, которых уже дважды обманывали, были до такой степени исполнены недоверия, что начали роптать, утверждая, будто и на сей раз это не подлинник грамоты и не ее список, а очередная подделка.

Но Мазаньелло подал знак и все смолкли.

— Это бесспорно подлинная грамота его августейшего величества короля Карла Пятого, — сказал он, — и я жизнью своей ручаюсь за чистосердие его высокопреосвященства.

Вновь наступила тишина, и чтение, которое никто более не прерывал, продолжилось и было доведено до конца.

Тотчас же встал вопрос о составлении мирного соглашения, в основу которого должны были лечь те привилегии, какие предоставлял только что зачитанный документ.

Прозвучало несколько голосов — и это были голоса самых мудрых людей, — настаивавших на том, чтобы первой статьей нового договора стало требование сдать крепость Сант’Эльмо народу.

Мазаньелло, вмиг осознав то огромное преимущество, какое мог дать народу захват замка, господствующего над всем Неаполем и позволяющего нести смерть и разрушение всем кварталам города, поддержал это предложение.

И тогда Дженоино подумал, что настала минута сдержать клятву, данную им вице-королю; он взял слово, и, зная верноподданнические чувства молодого народного вожака, произнес:

— Неаполитанский народ, в силу только что зачитанной нам грамоты короля Карла Пятого, вправе взяться за оружие, дабы защищать свои прерогативы, но в ней нет и малейшего намека на восстание. Требовать капитуляции королевского замка, стремиться к захвату крепостей никогда позволено не было: это явилось бы посягательством на привилегии короны, это привело бы нас к открытому мятежу.

При этих словах все взгляды обратились на Мазаньелло.

С минуту Мазаньелло пребывал в раздумье, склонив голову, а затем поднял ее и промолвил:

— Пусть это условие исключат! По мне лучше умереть, чем заслужить имя мятежника!

Одна из характерных черт странного умонастроения этого человека состояла в том, что, хотя и полновластно распоряжаясь в Неаполе, хотя и подвергая осаде замок Сант’Эльмо с укрывшимся там вице-королем, хотя и предавая огню дворцы знати, он продолжал называть себя — да так оно и было в действительности — вернейшим подданным короля и всякий раз, упоминая его, снимал шляпу.

Однажды, когда какой-то законник посоветовал ему обратиться за помощью к Франции, он бросил на него грозный взгляд и произнес:

— Еще одно подобное предложение, и оно будет стоить вам головы!

Так что дела сложились бы прекрасно, не испорти все слово «мятежники», столь неприемлемое для неаполитанского народа.

Зачитав грамоту Карла V, архиепископ начал оглашать от имени герцога де Аркоса заявление, содержавшее следующий пассаж:

«Его превосходительство не только обещает народу Неаполя отмену всех налогов и всеобщую амнистию, но и желает присовокупить к этому королевскую милость и предать забвению все то, что произошло во время сего мятежа».

Как только архиепископ дошел до этого места, поднялись такие крики, что ни одного слова более произнести ему не удалось.

— Мы не мятежники, — воскликнул Мазаньелло, которому вторили его сподвижники, — и никогда ими не были! Мы верные подданные короля и намерены оставаться таковыми, а требование у нас одно: восстановление и сохранение наших старинных привилегий.

Все старания архиепископа успокоить народа оказались тщетными, переговоры были прерваны, и ему пришлось ни с чем вернуться в замок Сант’Эльмо.

Именно после этой сцены Мазаньелло удостоился звания вождя народа и был назначен верховным судьей по гражданским и уголовным делам, решения которого не подлежали обжалованию и который, словно король, имел право казнить и миловать.

Мазаньелло принял от своих подданных присягу на покорность, выказывая скорее печаль, нежели гордость.

Когда присяга была принесена, он тихим голосом произнес:

— Надеюсь, друзья мои, вскоре все придет к благополучному концу и, благодаря мне, мир и свобода вновь воцарятся в Неаполе. То, что я сделал, делаю и буду делать, в любом случае послужит на благо отечества; однако мне заранее известно — и позвольте повторить вам это, — что тружусь я ради людей неблагодарных; мне известно, что, когда все ваши желания будут исполнены, не пройдет и трех дней, как я стану вашей жертвой. Я паду от руки тех, ради кого готов на все, и, вероятно, убит буду теми, кого считаю своими лучшими друзьями; поверьте моим словам, ибо тот, кто открыл мне мое предназначение, открывает мне и то, каким будет мой конец!

И в самом деле, над головой Мазаньелло уже собиралась гроза.

Мы видели, как взялся за дело Дженоино.

Посмотрим теперь, как осуществлял свой замысел князь ди Маддалони.

Сведения о первой части этого замысла, о котором мы намерены рассказать, вполне достоверны; остальное представляется по меньшей мере сомнительным.

Уже в те времена Неаполитанское королевство буквально кишело разбойниками: сама природа здешних краев этому способствует, а форма сменяющих друг друга правлений содействует им; разбой в Неаполе служит, по существу говоря, народным занятием, и нас так и подмывает сказать, что именно разбойники являются настоящими защитниками национального самосознания неаполитанцев. Пять или шесть вторжений, следовавших одно за другим, подчиняли неаполитанцев господству иноземцев: швабы, анжуйцы, арагонцы, французы, испанцы сменяли здесь друг друга, и, одни за другими, захватчики таяли здесь, словно воск на горящих углях.

Во времена войн разбойники воюют сами по себе; во времена мира они отдают внаем свою саблю, свое ружье, свой кинжал и самих себя тому, кто желает их купить.

То, что происходило в средневековье, происходит еще и теперь. Пьемонтцы в глазах разбойников — такие же захватчики, какими были для них швабы, анжуйцы, арагонцы, французы и испанцы; разбойников расстреливают и сжигают, но в огне, который разжигают захватчики, они тают сами.

Мы не хотим сказать, что во имя принципа, который они олицетворяют, во имя короля, избранного на основе всеобщего голосования, а главное, в отместку за убийства и кровопролития, жертвами которых они становятся, пьемонтцы не имеют права расстреливать и сжигать; мы всего-навсего удостоверяем факт.

Вот к этим разбойникам и обратился князь ди Маддалони и, отыскивая их в лесах, служивших им логовом, а также в церквах и монастырях, служивших им убежищем, вскоре навербовал две сотни сбиров.

Перроне столковался с ними от имени князя, и оставалось лишь дождаться момента, когда им надо будет выйти на сцену. Убийство Мазаньелло должно было стать их первым деянием; как только с Мазаньелло покончат, дон Джузеппе Карафа, брат князя ди Маддалони, должен был встать во главе сбиров, занять место Мазаньелло и сделаться выборным от народа. Добившись этого, он либо договорится с вице-королем, который расплатится с ним титулами и деньгами, либо удержит власть в собственных руках и сделает Неаполь независимым от Испании.

Это что касается достоверной части замысла князя ди Маддалони.

Ну а теперь то, что представляется сомнительным.

Сбиры должны были сделать подкоп под Рыночную площадь, заложить в нем сотню квинталов пороха и в день, когда на площади соберутся огромные людские толпы, поджечь порох и взорвать сто тысяч людей, которые она могла вместить.

Это стало бы уничтожением не только населения Неаполя, но и самого города, ибо после взрыва ста квинталов пороха не уцелело бы ни одного дома.

Между тем Мазаньелло, не подозревая о том, что против него замышляется, провел подсчет своих сторонников, причем прошло это на удивление слаженно и с полнейшим спокойствием.

Число вооруженных людей, готовых выступить под его начальством, доходило до ста четырнадцати тысяч, не считая монахов, селян и зажиточных горожан, вставших на сторону большинства.

Пока он проводил смотр своего войска, которое, хотя и собранное наспех, не стало от этого менее грозным, вице-король вновь послал к народу архиепископа, и тот явился на площадь, держа в руках грамоту Карла V и указ об амнистии, не содержавший слов «мятежники» и «мятеж».

Мы сняли в архиве Неаполя копию с этого любопытного документа и воспроизводим его здесь дословно:

«Филипп, король милостью Божьей и т. д., и т. д.

Дон Родриго Понсе де Леон, герцог де Аркос и т. д., и т. д.

Настоящим посланием мы обещаем верноподданному народу Неаполя отменить и упразднить с сего дня и навечно все таможенные пошлины и налоги, введенные в вышеназванном городе и Неаполитанском королевстве после царствования блаженной памяти Карла V. Мы обещаем также общее прощение за все бесчинства, какие могли быть совершены в ходе этой смуты с ее начала и вплоть до сего дня. Все должно быть предано забвению. Обиды, если они так и не были прощены оскорбленной стороной, тем не менее могут быть полюбовно преодолены в течение четырехлетнего срока.

Совершено в замке Кастель Нуово, сего дня 10 июля 1647 года.

Подпись: ГЕРЦОГ ДЕ АРКОС».

Благодаря этому вынужденному признанию, что можно оставаться верноподданным, даже устраивая восстание, а главное, благодаря отмене всех налогов, введенных после царствования Карла V, послание вице-короля было выслушано от начала до конца.

Было решено, что будет составлено соглашение между народом и вице-королем и, когда стороны подпишут его, в тот же вечер герцог отправится со всей помпезностью в церковь Санта Мария дель Кармине, дабы зачитать там этот акт и присутствовать на торжественном молебне.

Огромная толпа во главе с Мазаньелло ожидала вице-короля, стоя у дверей церкви.

Он прибыл в назначенный час и, благодаря присутствию Мазаньелло, был встречен лучше, чем можно было предполагать.

Все ждали лишь появления начальников нескольких кварталов, чтобы приступить к оглашению принятого акта, как вдруг Мазаньелло доложили, что к городу приближается отряд из пятисот конных разбойников.

Мазаньелло повернулся к Перроне, чтобы справиться у него об этом непредвиденном событии.

— Я знаю, о ком идет речь, — ответил Перроне, — они прибывают по моему приказу.

— И что ты намерен с ними делать? — поинтересовался Мазаньелло.

— Расквартировать их, а точнее говоря, расположить лагерем в отдельном месте и пользоваться ими для конного патрулирования города.

Мазаньелло недоверчиво покачал головой, не особенно радуясь помощи со стороны подобных союзников; но ведь Перроне и сам был бандитом, а кроме того, в этом горном краю слово «бандит» имеет далеко не такое значение, как в равнинных краях.

На Корсике, в Калабрии и в Неаполе слово «бандит», «banditto», — это синоним слова «изгнанник».

Так что Мазаньелло дал приказ встретить новоприбывших как можно дружелюбнее.

Однако, то ли испытывая тайное предчувствие, то ли просто заботясь о поддержании порядка, он распорядился, чтобы эти люди несли службу пешими, а не конными и были рассредоточены по разным кварталам города.

Перроне, со своей стороны, настаивал, чтобы они оставались верхом.

Эта настойчивость уязвила Мазаньелло. Он воспринял ее как противодействие его воле, как пренебрежение его приказами и, не обращая более внимания на сопротивление со стороны Перроне, отослал одного из своих адъютантов передать разбойникам приказ спешиться и не покидать без его особого разрешения Рыночную площадь.

Вскоре, поскольку им приказали отправиться на Рыночную площадь, а чтобы попасть туда, надо было проследовать возле церкви Санта Мария дель Кармине, они появились у городских ворот, ведущих к ней, и, словно желая отдать честь Мазаньелло, верхом проехали мимо него; но, когда главная часть конного отряда оказалась не более чем в двадцати шагах от Мазаньелло, семеро разбойников прицелились в него и выстрелили.

Народ, заподозривший их предательский замысел в то мгновение, когда они приложили к плечу оружие, издал горестный вопль, за которым последовал залп из семи аркебуз.

Несколько человек подле Мазаньелло, убитые или раненные, попадали на землю, но сам он остался на ногах, как если бы его окутало одно из тех облаков, какими, словно латами, боги в «Илиаде» защищают героев, которым они покровительствуют.

И потому вслед за выстрелами раздались радостные возгласы, но затем тотчас же послышался бешеный вой. Да, Мазаньелло не был убит, но на него было совершено подлое покушение.

В ту же минуту более трехсот лаццарони открыли огонь по разбойникам.

Тридцать из них были убиты на месте; остальные обратились в бегство, но народ ринулся на них, словно стая гончих, преследующая стадо оленей.

Одни, пришпорив лошадей, пытались уйти от погони, но народ, с риском оказаться растоптанным, густой толпой вставал у них на пути, образовав живую преграду, и останавливал их.

Другие бросались в церкви и монастыри, попадавшиеся им по дороге, но, как если бы слава молодого народного вожака брала верх над святостью места, право убежища предавалось забвению: за ними гнались даже в нефе, их убивали даже у подножия алтаря. Один из них пытался укрыться прямо под архиепископским троном, но его за волосы вытащили оттуда и удавили.

Головы убийц — причем никакого различия между теми, кто стрелял в Мазаньелло и кто в него не стрелял, не делалось — насадили на пики и выставили на Рыночной площади.

Мазаньелло, понимая, откуда исходит измена, первым делом приказал схватить Перроне.

Вместе с несколькими выжившими разбойниками его подвергли допросу с пристрастием. Возможно, скорее свирепость пытки, нежели потребность узнать правду вырвала у них признания, но, как бы то ни было, они сознались, что подготовили ту самую пороховую мину, которая должна была обратить Старый рынок в новоявленный Везувий.

Перроне был предан смерти вместе с разбойниками, которых пытали одновременно с ним.

Из показаний казненных следовало, что виновниками этого предательства были три представителя рода Карафа: князь ди Маддалони, дон Джузеппе Карафа, его брат, и дон Грегорио Карафа.

Мазаньелло дал приказ со всем рвением искать их.

Тотчас же часть толпы рассеялась по всему городу, пытаясь обнаружить след подлинных зачинщиков злодеяния, лишь исполнителями которого были разбойники.

Князь ди Маддалони и дон Грегорио вовремя бежали, облачившись в монашескую рясу, но вот дону Джузеппе повезло меньше. Он укрылся во францисканском монастыре Санта Мария ла Нова, и настоятель монастыря спрятал его так надежно, что лаццарони, несмотря на все свои старания, не смогли обнаружить его и удалились. К несчастью, у него возникла роковая мысль написать вице-королю письмо, чтобы сообщить ему о своем убежище и об опасности, которой он подвергается. Он умолял герцога выстрелить из пушки, чтобы на время отвлечь лаццарони в сторону крепости Сант’Эльмо и тем самым дать ему возможность спастись.

Письмо это было спрятано в сандалии монаха-мирянина, под подошвой его ноги; монаха отправили в крепость, но по пути туда он вызвал подозрение, его задержали, обыскали с головы до ног и обнаружили у него это послание.

Толпа начала с того, что избила его до полусмерти, а затем снова бросилась к монастырю.

Увидев, что она с гулом приближается к ним, словно лава, монахи испугались и заявили дону Джузеппе, что, если он не убежит как можно скорее, им придется выдать его.

Дон Джузеппе надел рясу, через окно выпрыгнул на улицу и попытался укрыться в одном из тех публичных домов, «какие всегда есть, — сообщает простодушный летописец, у которого мы заимствуем эти подробности, — поблизости от монастырей». Однако хозяйка заведения, несмотря на обещание дона Джузеппе дать ей пятьдесят тысяч дукатов, не пожелала, как и монахи, подвергать себя опасности быть растерзанной этой неистовой толпой, и выдала его.

Двум лаццарони, которые первыми задержали его, он сразу же пообещал двенадцать тысяч дукатов в качестве выкупа за свою жизнь, но это предложение услышали другие, и со всех сторон послышались крики: «Убейте! Убейте предателя!» Дона Джузеппе вытащили на улицу, и он почти тотчас же рухнул на землю, получив такое количество колотых ран, что на теле у него живого места не осталось; затем ему отрубили голову, насадили ее на пику и отнесли Мазаньелло.

Мазаньелло долго смотрел на голову человека, замышлявшего его убийство, словно спрашивая несчастного дона Джузеппе, что привело его к этому предательству; он провел рукой по его усам и бороде, прошептав слова «дурак» и «предатель»; затем приказал отрубить дону Джузеппе ногу, которой тот однажды в пылу гнева ударил архиепископа, вместе с головой положить эту ногу в железную клетку, а клетку подвесить на дверью дворца Маддалони, сопроводив надписью:

«Сие есть останки дона Джузеппе Карафы, врага отечества».

Что же касается тела дона Джузеппе, то его насадили на кол и выставили на городской площади, где оно высилось над целым лесом пик, на конец каждой из которых была нацеплена голова разбойника.

Тот кто рассказывает эту историю, пересчитал головы. Их было сто пятьдесят.

IV

БЕЗУМЕЦ

Именно в этот момент в характере Мазаньелло произошла та странная перемена, которая разделяет на два столь различных периода те восемь или девять дней, когда он властвовал в Неаполе.

И здесь историки расходятся во мнениях.

Одни говорят, что под жарким июльским солнцем у молодого вожака само собой произошло помрачение рассудка.

Другие утверждают, что раскрытие заговора, имевшего целью не только убить его самого, но еще и принести в жертву бо́льшую часть населения Неаполя, вселило в его сердце ярость, утолить которую могла лишь кровь.

И, наконец, некоторые заявляют, что какое-то зелье, посланное вице-королем предателю Дженоино и подмешанное к вину, выпитому Мазаньелло, ударило ему в голову и произвело на него то же действие, что и гиппоман на Калигулу.

Бесспорно, однако, что после этого покушения на его жизнь Мазаньелло, казалось, обрел душу, совершенно отличную от той, какая была у него прежде. Он был всего лишь прозорлив, а стал подозрительным; он был справедлив, а стал пристрастным; он был строг, а стал жестоким.

Он приказал возвести высокий помост посреди всех этих отрубленных голов и оттуда обращался с речами к народу, настраивая его против знати. Он приказал не только всем простым людям, но и дворянам при первых звуках набата браться за оружие и выходить из дому, и предписал всем обитателям Неаполя, не исключая и духовных лиц, с наступлением вечера освещать свои окна и зажигать на улицах лампионы. Ни под каким предлогом ни один дворянин не имел права покидать город; под страхом смерти запрещалось снабжать продовольствием вице-короля, и, наконец, за голову князя ди Маддалони была назначена награда в тридцать тысяч скудо.

Мы забыли сказать, что церемония, собравшая вместе вице-короля, архиепископа и Мазаньелло, была прервана и герцог де Аркос, опасаясь, как бы с ним не расправились, если его заподозрят в сговоре с разбойниками, воспользовался смутой, вызванной покушением на Мазаньелло, которое повлекло за собой столь страшные кары, и вернулся к себе в крепость.

Тем временем архиепископ употребил все свое влияние на то, чтобы уберечь виновников от кинжалов лаццарони, однако все его усилия оказались тщетными, настолько велико было ожесточение народа, и все, что он смог сделать для этих несчастных, это исповедать их и дать им отпущение грехов in articulo mortis.[5]

Неаполь напоминал крепость: на всех его улицах были возведены баррикады, более ста тысяч человек находились под ружьем, однако вечером того самого дня, когда пролились реки крови, когда возбуждение бунтовщиков превзошло все потуги человеческого воображения, в городе царило полнейшее спокойствие, все торговые лавки были открыты, ни одна женщина не была обесчещена, ни один безвинный не был убит, ни одна вещь не была украдена; монастыри, послужившие убежищем для разбойников, были подвергнуты обыску, но не разграблены; дворян держали под подозрением, их ненавидели, им не давали шагу ступить, но над ними не издевались.

Мазаньелло, выказывая лихорадочную активность, к которой начало примешиваться исступление, бывал повсюду, то с высоты трибуны обращаясь с речами к народу, то раздавая беднякам деньги, отнятые у предателей и разбойников, подбадривал робких, обуздывал отчаянных.

Стоило ему сказать толпе:

— Разрушьте этот дворец!

И дворец тотчас же исчезал, словно по мановению театральной волшебной палочки.

Стоило ему сказать:

— Тише!

И сто тысяч человек тотчас же смолкали.

Такое могло бы показаться сказкой, если бы все историографы — как те, что доброжелательны к нему, так и те, что враждебны ему, — не были согласны между собой по этому поводу.

На другой день (это был уже пятый день власти Мазаньелло), на рассвете, уведомленный о том, что ночью в город тайно проникли разбойники, он отдал приказ, устанавливавший, что ни один мужчина, кто бы он ни был, не вправе носить ни плаща, ни тоги, ни какой-либо другой одежды до пят; что женщины, по тогдашней моде носившие огромные фижмы, должны отказаться от них и носить очень короткие и облегающие жакеты; требование было нелепым, но ему неукоснительно подчинились, ибо все незамедлительно скинули с себя привычную одежду: кавалеры — плащи, судьи — тоги, священники — сутаны, женщины — фижмы, и прелаты, сановники и даже архиепископ, повинуясь лаццароне Мазаньелло, согласились надеть сюртук.

Дворяне получили приказ сдать оружие и послать слуг, без которых они могли обойтись, нести караул.

Был введен налог на продовольствие — небольшой, но все равно налог, и никто не возроптал.

Каждое его распоряжение исполнялось, словно веление Небес.

Испытывая острый недостаток продовольствия, вице-король не мог продержаться в крепости долго. После того как Перроне понес кару, а его разбойники были истреблены, герцогу уже не приходилось надеяться на разлад между Мазаньелло и его приспешниками. Так что он прислушался к советам архиепископа и вновь заговорил о мире.

Он написал письмо архиепископу, поклялся ему на Евангелии, что непричастен к предательству князя ди Маддалони, обязался выдать неаполитанцам любого разбойника, который попадет в его руки, и, наконец, предоставил архиепископу все полномочия для того, чтобы заключить мир с народом.

Кардинал немедля вызвал к себе Мазаньелло и его советников, Дженоино и Арпайю, сменившего Перроне, зачитал им письмо вице-короля, взялся действовать от его имени и в самом выгодном свете выставил в глазах Мазаньелло готовность знатного вельможи снизойти до переговоров с ним на равных.

То ли потому, что это и в самом деле польстило гордости Мазаньелло, то ли потому, что власть уже утомила его и помутила ему разум, то ли, наконец, потому, что предатель Дженоино имел на него достаточное влияние, чтобы склонить его к своему мнению, но, так или иначе, мирный договор, предложенный архиепископом, был заключен и подписан с одной стороны вожаками народа, с другой — герцогом де Аркосом, а затем и государственным советом.

Весть о заключении мира тотчас же разнеслась по городу и вызвала у его жителей великую радость. Договор должны были зачитать в четыре часа пополудни на Рыночной площади, и народ, издавая ликующие крики, повалил туда толпами. Дженоино, еще ни у кого не вызывавший никаких подозрений, во всеуслышание заявил, что люди, наконец, добились того, чего они со времен герцога де Осуны тщетно требовали. Ликование было всеобщим, из всех глаз лились слезы радости. Народу казалось, будто перед ним открылись врата рая.

Ну а кардинал, обсуждавший с Мазаньелло статьи договора, открыто сказал, что у него сложилось впечатление, будто он вел переговоры не с нищим рыбаком, а с человеком, обладающим задатками министра.

Когда договор был подписан и обнародован, архиепископ призвал Мазаньелло нанести визит вице-королю.

Мазаньелло удивленно посмотрел прелату в лицо.

— Но ведь нанести визит вице-королю, — промолвил он, — означает отдать свою жизнь в его руки.

— Но если я дам вам слово, что вашей жизни ничего не будет угрожать, вы пойдете? — спросил архиепископ.

— Я пойду и без этого, — гордо ответил Мазаньелло, — ведь, встав во главе народа, я уже принес в жертву свою жизнь.

Однако без препятствий не обошлось. Мазаньелло ни за что не хотел расставаться со своими холщовыми штанами, рваной рубахой и красным колпаком.

Архиепископ дал ему понять, что в таком виде идти к вице-королю нельзя.

— Хорошо, — промолвил Мазаньелло, — чтобы нанести визит вице-королю, я облачусь так, как вам будет угодно, но затем надену свою прежнюю одежду.

В ответ архиепископ заявил, что Мазаньелло будет волен поступить по своему желанию, после чего тот согласился на все.

Затем он тотчас же приказал украсить двери и окна домов самыми дорогими коврами, как принято делать в праздник Тела Господня, более всего, по его словам, угодный Богу, ибо это праздник мира.

Мазаньелло принесли кафтан из шитого серебром сукна и привели ему самого красивого скакуна из конюшен архиепископа.

К великому удивлению толпы, он вскочил в седло так же ловко, как это мог бы сделать самый ловкий наездник, и, с обнаженным мечом в правой руке, занял место во главе кортежа.

Позади него следовал кардинал, по обе стороны кареты которого, тоже верхом и тоже великолепно одетые, ехали Маттео д’Амальфи, брат Мазаньелло, и Арпайя, его адъютант.

Дженоино, по причине его преклонного возраста, несли в портшезе, который двигался непосредственно позади кареты архиепископа.

За ними, замыкая шествие, следовали пятьдесят тысяч вооруженных людей, пеших и конных.

Сверкающее солнце изливало на землю горячие лучи, ликующий народ оглашал воздух радостными криками. Казалось, что праздник совершался одновременно на небе и на земле.

Мазаньелло приказал одному из сопровождавших его командиров объявить вице-королю о своем прибытии. В ответ вице-король заявил, что он чрезвычайно польщен оказанной ему честью.

Кортеж достиг крепости. Мазаньелло обернулся к толпе и жестом дал знать, что хочет говорить.

Тотчас же воцарилась та особенная тишина, какую один лишь Мазаньелло умел устанавливать.

Затем, выпрямившись в седле и подняв вверх меч, он начал свою речь:

— Возлюбленный народ! Мы должны возблагодарить Бога за возвращение нам свободы. Кто мог бы помыслить об этом? Кто мог бы поверить в это? Не кажется ли это сном еще и сегодня? И тем не менее это правда! Все это стало возможным благодаря отеческим заботам нашего досточтимого архиепископа, коему содействовала помощь Всевышнего, и именно им обязаны мы своим счастьем. Кто теперь наш повелитель? Отвечайте: «Господь Бог!»

И народ в один голос повторил: «Господь Бог!»

Мазаньелло продолжал:

— Но, помимо этого божественного повелителя, вы должны повиноваться Церкви, Филиппу Четвертому, королю Испании, кардиналу Филомарино и герцогу де Аркосу, вашему начальству.

Народ склонился в едином поклоне и в один голос повторил: «Мы повинуемся нашему начальству».

— Теперь, — снова заговорил Мазаньелло, — мы свободны от всякого гнета, иго сломано, налоги упразднены. Та сладостная свобода, какую даровал нам блаженной памяти король Фердинанд и подтвердил нам император Карл Пятый, восстановлена. Я ничего не прошу для себя и стремлюсь лишь к общему благу. Когда в начале наших законных действий монсиньор архиепископ, заботясь о спокойствии отечества, предложил мне пожизненный пенсион в двести скудо ежемесячно, если я постараюсь умиротворить вас, я безоговорочно отверг это предложение, сохранив, однако, к тому, кто его сделал, глубочайшее почтение. Если бы не настойчивые просьбы его преосвященства, если бы он не угрожал мне отлучением от Церкви, я ни за что не согласился бы сменить привычные для нас всех лохмотья рыбака, которые я ношу с детства и желал бы носить до самой смерти, на это одеяние, не соответствующее ни моему званию, ни моему положению. Как только наша свобода надежно утвердится, я вернусь к своему прежнему ремеслу, ничего не присвоив себе, никак не обогатив своих близких, и прошу вас лишь об одном: молитесь за мою душу, когда я умру. Обещаете?

— Да, да! — в один голос закричала толпа. — Но дай тебе Бог прожить сто лет!

В ответ Мазаньелло поклонился, положив на сердце руку, в которой он держал обнаженный меч.

— Вы видите, — промолвил он, — что меня глубоко трогают проявления вашей любви, однако именем этой любви я призываю вас не слагать оружия до тех пор, пока из Испании не придет подтверждение заключенного сегодня договора. Не доверяйте знати, она ваш смертельный враг! Теперь я вместе с монсиньором архиепископом иду к вице-королю. Если через час вы не увидите меня подле вас, вновь зажгите ваши погасшие факелы, выньте из ножен ваши мечи, предайте город огню и залейте этот огонь кровью! Вы готовы сделать это?

— Готовы! — в едином порыве ответили пятьдесят тысяч голосов.

Мазаньелло продолжал:

— Наш возлюбленный архиепископ полагает, что король ничего не теряет вследствие упразднения налогов; пострадают от этого лишь жадные и враждебные нам дворяне, эти изобретатели пошлин, эти ненасытные волки, которые наживаются за наш счет и которых свобода народа возвращает к их изначальной скудости! Так вот, их разорение, которого я домогаюсь, послужит, поверьте мне, к вящей славе Божьей и обернется пользой для короля и процветанием городов и весей. До сего дня дворяне тиранически царствовали над нами. С сего дня лишь Филипп Четвертый будет нашим монархом!

Затем, под страхом смерти запретив кому бы то ни было следовать за ним и что либо предпринимать без его распоряжений, он пустил лошадь во весь опор и въехал во двор. Следом за ним туда вкатила карета архиепископа.

У подножия лестницы архиепископ сошел с кареты, а Мазаньелло спешился. Вице-король встречал их, стоя на крыльце.

При виде него Мазаньелло опустился на колено и промолвил:

— От имени народа благодарю ваше превосходительство за то, что вы подписали договор; что до меня, то я отдаюсь в ваши руки, заранее смирившись с наказанием, которое вам будет угодно наложить на меня.

Но вице-король, затаив в глубине сердца клокотавшую в нем ненависть, улыбнулся молодому человеку, милостиво поднял его, несколько раз поцеловал, назвал освободителем народа, заверил, что этот визит доставляет ему бесконечное удовольствие и что нет никакой причины наказывать Мазаньелло, ибо в том, что он совершил, нельзя усмотреть умысла на оскорбление величества и, напротив, бо́льшая часть его действий заслуживает самой высокой похвалы.

После чего, указывая путь своим гостям, герцог де Аркос провел их в свои личные покои, где они долго обсуждали текущее положение в городе.

Затем Мазаньелло от имени народа поручился, что город Неаполь примет решение преподнести королю как безвозмездный дар пять миллионов скудо в порядке возмещения убытков из-за отмены налогов, причем сделать это без всякого вмешательства со стороны королевских чиновников.

За разговором он потерял счет времени, как вдруг за окнами поднялся страшный шум: прошел уже час с тех пор, как Мазаньелло вступил в замок, а возвращения своего предводителя народ так и не увидел.

Все подумали, что он либо взят под стражу, либо убит.

Мазаньелло понял, что этими громкими криками народ требует его появления.

Он подошел к окну, распахнул его и показался на балконе.

— Вот он я, мои дорогие сограждане! — крикнул Мазаньелло, обращаясь к народу. — Ничего дурного со мной не случилось, все хорошо. Я жив и свободен. Да здравствует мир!

— Да здравствует мир! — как эхо повторил народ.

Около сотни человек отделились от толпы, бросились к соседним церквам и принялись бить в колокола, издававшие самый радостный трезвон.

— А вы не опасаетесь, что этот колокольный звон примут за набат? — поинтересовался у Мазаньелло герцог де Аркос.

— Такого быть не может, — ответил Мазаньелло, — но если ваше превосходительство желает, чтобы звон прекратился, так и будет: он прекратится.

Он подал знак, и спустя несколько минут все колокола смолкли.

— Да вы настоящий волшебник, — промолвил герцог де Аркос, обращаясь к Мазаньелло.

Мазаньелло улыбнулся.

— Не желает ли ваше превосходительство увидеть, — спросил он, — насколько послушен народ Неаполя?

Герцог ответил утвердительным жестом.

— Хвала Господу! — крикнул Мазаньелло. — Хвала Богоматери Кармельской!

И народ повторил тот же крик.

— Да здравствует его величество король Испании! — продолжил выкрикивать Мазаньелло. — Да здравствует его преосвященство архиепископ! Да здравствует его превосходительство герцог де Аркос!

— Да будут они жить вечно! — ответствовал народ.

В ту минуту, когда крики толпы достигли предела своей силы и были способны заглушить шум бури, он приложил палец к губам, и тотчас же установилась полнейшая тишина.

Окно закрылось, и беседа, во время которой Мазаньелло не выказывал ни малейших признаков безумия, продолжилась. Было решено, что текст договора будет напечатан и в субботу 14 июля прилюдно зачитан в кафедральном соборе, после чего вице-король и государственные советники дадут клятву следить за его соблюдением и добиваться его утверждения королевским двором.

Когда все это было согласовано, герцог де Аркос повесил на шею Мазаньелло золотую цепь, стоившую четыре тысячи дукатов. Первое побуждение Мазаньелло состояло в том, чтобы отвергнуть этот дар, который стал для него полной неожиданностью, однако кардинал остановил его руку, сказав:

— Этим отказом вы оскорбили бы вице-короля.

Мазаньелло поклонился и не стал снимать цепь.

Вице-король проводил Мазаньелло и архиепископа: одного — до его скакуна, другого — до его кареты. Слуги герцога шли впереди них, держа в руках зажженные факелы. Внезапно весь город озарился светом и разом зазвонили все колокола.

Архиепископ пожелал, чтобы Мазаньелло сел в его карету, рядом с ним; так что после того, как нищего лаццароне, за пять дней перед тем продававшего бумажные кульки покупателям рыбы, удостоил лобзаний вице-король, с ним еще и обходился как равный с равным князь Церкви, ибо во все времена архиепископы Неаполя были кардиналами.

Не этот ли переизбыток почестей привел к помрачению его разума? Или толчком к нему послужило какое-либо другое из упомянутых нами обстоятельств? Так или иначе, причина кровожадного безумия, вспыхнувшего в нем на другой день, поныне остается тайной.

Факт состоит в том, что на шестой день восстания он приказал соорудить на улице Толедо новое судилище, на котором постоянно находился судья. Вынесенные им приговоры приводились в исполнение незамедлительно. Стоило лишь подать знак, и палач был тут как тут, с веревкой или с топором в руках.

Что до Мазаньелло, то он облачился в свои прежние лохмотья; однако взгляд его сделался тревожным, почти блуждающим. При нем всегда было заряженное ружье, которое он носил на плече, когда шел, и держал между ног, когда сидел.

Свою старую лачугу он превратил в зал суда. Через окно, на конце пики, ему подавали туда прошения; семь секретарей записывали его приказы, десять палачей немедленно приводили в исполнение его кровавые приговоры.

Поскольку в ночь с пятого на шестой день было задержано более ста разбойников, пытавшихся проникнуть в город, Мазаньелло распорядился казнить их, а затем, дабы не позволить ни одному другому разбойнику пробраться туда в каком-либо обличье, приказал всем под страхом смерти постричь себе волосы. Кроме того, несмотря на неприкосновенность сутаны, всех священников надлежало обыскивать, а все дворяне, в первые дни восстания укрывшиеся в монастырях, должны были вернуться в свои дома, поскольку их безопасность гарантировалась.

Этим распоряжениям, какими бы диковинными они ни были, все неукоснительно подчинились.

Прежде Мазаньелло не выносил несправедливых приговоров, но на шестой день начались приговоры безрассудные.

Слуги князя ди Маддалони и дона Грегорио Карафы, спасшихся бегством, были схвачены, подвергнуты пыткам и казнены вместо своих хозяев.

Несколько купцов, устроивших тайное сборище, были повешены у дверей своих домов.

Из церквей и монастырей выволакивали грабителей, надеявшихся обрести убежище в святых местах, и отправляли их на виселицу.

Распространителей ложных новостей до смерти избивали палками.

Какой-то сицилиец, на глазах у свидетелей давший деньги разбойнику, был обезглавлен.

Наконец, булочник, выпекавший хлеб на две унции легче положенного, был заживо сожжен в своей печи.

Впрочем, все это могло проистекать из своего рода тяги к кровопролитию и иметь в качестве оправдания необходимость общественного покоя.

Но вот очевидные проявления начавшегося безумия.

Он велел передать вице-королю, что крайне удивлен тем, что кардинал Тривульцио еще не засвидетельствовал ему своего почтения; узнав об этом, прелат поспешил нанести Мазаньелло визит в его лачуге и величал его вашей светлостью.

Мазаньелло встретил его ровно так, как если бы это он сам был кардиналом, а кардинал был Мазаньелло.

— Хоть он и запоздал, — сказал Мазаньелло прелату, — ваш визит мне приятен.

И он приказал, чтобы на обратном пути кардинала сопровождали двести стрелков.

Однако даже в разгар этого душевного расстройства он еще выносил чрезвычайно разумные приговоры.

Некая бедная девушка потребовала у него покарать убийцу своего отца.

Брат преступника предложил жениться на юной бесприданнице, если виновного помилуют.

— Это может стать для бедняжки еще одним тяжким бременем, — промолвил Мазаньелло. — Пусть брат виновного даст ей в приданое двести скудо и сутки на размышление. Если по прошествии этих суток она сама попросит помиловать убийцу и согласится выйти замуж за его брата, я помилую одного и произведу в капитаны другого.

По просьбе девушки именно так все и произошло.

Ему подарили великолепного коня, стоившего более четырехсот скудо.

— Такой превосходный скакун подобает лишь монарху, — произнес он и тотчас же отправил коня в королевские конюшни.

В каком-то укромном месте отыскали сундук, полный золотых и серебряных монет. Содержимое сундука оценили в сто тысяч скудо. Он приказал отнести все это в королевскую казну.

По его распоряжению были конфискованы сокровища князя ди Маддалони: они оказались огромными. Триста человек целый день занимались тем, что переносили эти сокровища из монастыря, где они были спрятаны, на городскую площадь. Когда произвели подсчет, выяснилось, что звонкой монеты там набралось на четыреста тысяч скудо, а серебряной посуды и драгоценностей — еще на пятьсот тысяч.

Мазаньелло не взял оттуда ни гроша и постановил, что все это пойдет на армейское жалованье.

Вице-король дал знать, что ему не хватает продовольствия.

Мазаньелло немедленно отправил в Кастель Нуово, где вице-король находился теперь вместе со своей женой, полсотни человек, доставивших туда хлеб, вино и всякого рода съестные припасы.

В ответ вице-король прислал роскошные одежды самому Мазаньелло и его жене.

Эту одежду Мазаньелло предстояло надеть, чтобы присутствовать на оглашении договора, которое должно было состояться 14 июля в кафедральном соборе.

Вместе с одеждой Мазаньелло получил в подарок двух великолепных лошадей.

В назначенный день он сел на одну из них, его брат — на другую.

В правой руке Мазаньелло держал обнаженный меч, в левой — грамоту Карла V.

Его брат держал в руках договор, клятву соблюдать который предстояло принести вице-королю.

За ними следовали Дженоино, Арпайя и все прочие народные вожаки.

Сопровождала их огромная толпа.

При виде этого людского скопища, которому было достаточно всего лишь приблизиться к нему, чтобы задушить его вместе со всей его свитой, вице-король не мог скрыть своей тревоги.

Мазаньелло заметил это.

— Никому не двигаться! — крикнул он.

Все остановились, замерли на месте и смолкли; слышались лишь звуки труб и продолжавших звонить колоколов.

Архиепископ, вместе со всем своим клиром, встречал процессию у дверей кафедрального собора.

Вице-король, кардинал и государственные советники расположились в креслах.

Мазаньелло, по-прежнему с обнаженным мечом в руке, встал на ступенях епископского престола.

Донато Коппола, государственный секретарь Неаполитанского королевства, во всеуслышание зачитал договор.

Мазаньелло два или три раза прерывал чтение, чтобы растолковать народу некоторые статьи договора, недостаточно ясно изложенные, или потребовать добавления тех, что казались ему необходимыми.

Когда чтение закончилось, вице-король и государственные советники поклялись на Евангелии и на крови святого Януария неукоснительно соблюдать все условия договора и как можно скорее добиться его утверждения Мадридским двором.

Церемония завершилась благодарственным молебном.

Но уже в ходе этой церемонии сознание Мазаньелло претерпело несколько вспышек безумия.

Он то и дело посылал вице-королю записки, в которых предъявлял ему странные и несуразные требования.

Он хотел сохранить неограниченную власть над городом; требовал предоставить ему личную охрану, причем с возможностью по собственной прихоти увеличивать или уменьшать ее численность;

наконец, настаивал на том, чтобы ему выдали всех его врагов из числа тех, что укрылись в Кастель Нуово.

Вице-король, умирая от страха, что малейшее возражение с его стороны приведет к разрыву мирного договора, соглашался на все под смешки тех, кому становилось известно содержание этих записок.

Когда церемония закончилась, Мазаньелло взял слово.

Легко было понять, что в этом несчастном больном рассудке, таком ясном еще накануне, разум боролся с безумием.

— Только что, — сказал он, — я завершил труд, орудием которого мне суждено было стать по воле Бога, и, дабы все видели, что при этом я домогался не собственной выгоды, а общего благоденствия, я возвращаюсь к своему рыбацкому ремеслу и своей прежней бедности.

С этими словами он попытался сорвать с себя одежду. Но его отговорили от этого, заметив, что ему не во что переодеться и, если он скинет ее с себя, ему придется уйти голым.

Он согласился не раздеваться, но его блуждающий взгляд и судорожные гримасы свидетельствовали о том, что он охвачен сильным нервным возбуждением.

Однако толпа ничего необычного в его поведении не заметила. Во всех трех крепостях гремели пушки, окутывая их дымом. Бедные полагали себя избавленными от нищеты, богатые изображали на лице притворную радость, и весь Неаполь пребывал в состоянии восторга, близкого к исступлению. Мазаньелло был героем дня и полубогом.

Тем не менее явные признаки безумия, рывками овладевавшего им, не заставили себя ждать.

Поскольку без его позволения никто не мог ни вступить в город, ни выехать оттуда, архиепископ Сан Северино пришел к Мазаньелло за разрешением совершить поездку в Калабрию.

Мазаньелло не только предоставил архиепископу такое разрешение, но и стал предлагать ему то эскорт из четырехсот человек, то корабли, то деньги на дорожные расходы и в конце концов вынудил его взять кошелек с пятьюстами скудо, в то время как у него самого, при всей его роскошной одежде и золотой цепи стоимостью в четыре тысячи дукатов, в кармане не было ни гроша.

Какой-то дворянин из Аверсы пришел поговорить с ним по другому поводу.

— А ну-ка, повернись! — приказал ему Мазаньелло.

Дворянин повиновался.

— Получай, чего хотел! — промолвил Мазаньелло, дав ему пинка под зад. — С этой минуты объявляю тебя князем Аверсы. Ступай.

Затем вдруг, словно желая показать, откуда пришел поразивший его удар, он проклял дворянство, проклял испанских грандов и воскликнул:

— Где вице-король?! Где этот клятвопреступник, где этот негодяй, которому я должен отрубить голову?!

Эта вспышка гнева привела к тому, что он стал носиться по городу и тех, кто попадался ему на пути, либо избивал, либо без всякого на то повода брал под арест; в числе арестованных оказался и его собственный зять, единственный человек, пользовавшийся его полным доверием, единственный, в чьем доме он отваживался принимать пищу, ибо в любом другом месте его преследовал страх быть отравленным, и до этой минуты имевший на него такое сильное влияние, что сумел спасти жизнь и имущество многим людям.

Когда же его спрашивали, почему он отдал этого человека в руки стражников и какое преступление тот совершил, Мазаньелло отвечал:

— Он начал сходить с ума и намеревается предать город огню и мечу; однако я не дам ему совершить эту гнусность, ибо самолично пристрелю его.

Затем он приказал, чтобы всех, кому был вынесен смертный приговор, немедленно казнили.

Об этом тотчас сообщили архиепископу, и он поспешил прийти к Мазаньелло.

При виде его пылающих глаз, его прерывистого дыхания и мертвенной бледности его лица, сменявшейся время от времени багровым румянцем, архиепископ понял, вероятно, что Мазаньелло если и не сходит с ума, то, по крайней мере, тяжело болен. Он решил спасти жизнь приговоренным к смерти, не задаваясь вопросом, виновны они или нет, и сказал Мазаньелло, что в такой день, как этот, то есть в святой воскресный день, который Господь даровал человеку как день благодарения и отдыха, казнить нельзя.

Мазаньелло отложил казни до следующего дня.

И тогда, чтобы развлечь его, а также, возможно, чтобы присматривать за ним и, несомненно, чтобы увезти его подальше от Неаполя, архиепископ предложил Мазаньелло совершить прогулку в Позиллипо.

— Ладно, — ответил Мазаньелло, явно ощущая отсутствие сил, — но только давайте поедем вместе.

— Поезжайте вперед, — промолвил прелат, — я присоединюсь к вам позднее.

Едва архиепископ удалился, Мазаньелло — с непокрытой головой, без меча, в растрепанной одежде и босой на одну ногу — бросился к дворцу вице-короля, пересекая, таким образом, весь город от кафедрального собора до этого дворца. Он подал знак страже и придверникам не останавливать его, а поскольку все знали его, все боялись его и никто не подозревал, какая болезнь им овладела, его впустили во дворец и выполнили отданные им приказы.

Если яд, до такой степени помрачивший рассудок несчастного рыбака, в самом деле исходил от вице-короля, тот должен был видеть, что совершенное им преступление приносит ощутимые плоды.

Вице-король сделал вид, что крайне удивлен честью, оказанной ему Мазаньелло, и поинтересовался у гостя, что побудило его нанести этот визит.

— Я голоден, — ответил Мазаньелло, — очень голоден.

— Хотите, я прикажу подать вам еды? — спросил герцог де Аркос.

— Нет, — промолвил Мазаньелло, — лучше поезжайте со мной в Позиллипо, где меня ждут лодки, на которых вдоволь всего, чем можно подкрепиться, и мы вместе перекусим.

— Об этом и речи быть не может, — ответил вице-король, — ибо у меня страшно болит голова, но я охотно предоставлю вам свою собственную барку, которая приятнейшим образом доставит вас туда.

Мазаньелло принял это предложение.

Слух о предстоящей прогулке быстро распространился, так что за баркой несчастного безумца следовало около сорока лодок, заполненных музыкантами, а на причалах Мерджеллины и Кьяйи толпилось более тридцати тысяч человек.

Как только Мазаньелло увидел приготовленное для него застолье, он с жадностью набросился на еду, но с еще большей жадностью принялся пить вино, и вскоре его умопомрачение усугубилось опьянением.

Несколько часов подряд он бороздил залив во всех направлениях, то лежа в барке, то стоя в ней; затем, в состоянии полного помешательства, он вернулся к себе домой, послал за одним из лучших неаполитанских инженеров и приказал ему установить на каждом перекрестке и посреди каждой площади каменный столб с надписью: «Мазаньелло, предводитель и главнокомандующий верноподданнейшего народа Неаполя», после чего, с грустью покачав головой, произнес:

— Отныне подчиняться следует не мне, а герцогу де Аркосу.

В тот же день жена Мазаньелло нанесла визит супруге герцога де Аркоса. Явилась она в сопровождении нескольких торговок рыбой, ее ближайших родственниц; все они были облачены в парчовые платья и прибыли в великолепной карете, прежде принадлежавшей князю ди Маддалони.

Мазаньелло был еще чересчур могуществен и чересчур опасен, чтобы его жена не встретила радушного приема со стороны герцогини де Аркос. Герцогиня обласкала ее, несколько раз поцеловала маленького сына Мазаньелло и отпустила мать и ребенка, завалив их подарками.

На протяжении трех дней Мазаньелло не спал. Бессонница, как известно, является одним из первых характерных проявлений сумасшествия. Наступил девятый день восстания; Мазаньелло поднялся с постели, пребывая в еще большей ярости.

Из дому он выехал верхом, с обнаженным мечом в руке. Было от силы пять часов утра. Он бросался на каждого, кто попадался ему на пути, и норовил ударить его мечом.

Какой-то человек пренебрег опасностью и направился к нему. Мазаньелло, удивленный тем, что кто-то осмелился пренебречь его гневом, остановил этого человека и спросил у него, что ему нужно.

Тот пожаловался, что накануне у него похитили жену.

— Колесовать похитителя! — крикнул Мазаньелло.

Два часа спустя ему доложили, что похищенная женщина вела безнравственный образ жизни и сама подстроила это похищение.

— Тогда, — сказал Мазаньелло, — пусть обезглавят обоих!

И приговор был приведен в исполнение.

Весть об этих приступах безумия дошла до герцога де Аркоса, которому, по всей вероятности, причины случившегося были известны лучше, чем кому-либо другому. Под каким-то предлогом он послал к Мазаньелло князя ди Челламаре, старого и почтенного вельможу.

Вначале тот рассуждал вполне здраво и спокойно, но вскоре возбудился и, возбудившись, стал говорить нечто странное.

— Нет под светом солнца ни одной головы, снести с плеч которую у меня не было бы права и власти! — вскричал он. — До сего дня я уважал и чтил короля Филиппа Четвертого, но если он покровительствует князю ди Маддалони, то, клянусь Богом, город Неаполь будет полностью сожжен, а Неаполитанское королевство предано ужасам разорения!

Князь ди Челламаре доложил герцогу о состоявшемся у него разговоре с Мазаньелло и пояснил ему, что способен сделать безумец, которому достаточно произнести лишь слово, чтобы ему повиновались сто пятьдесят тысяч человек с оружием в руках.

Как раз в этот момент к вице-королю явились герцог ди Караччоло и его брат дон Карло, главный конюший короля. Они пришли просить у него защиты. Проезжая мимо Мазаньелло, они на свою беду не поклонились ему, и он велел передать им, что они под страхом смерти должны прилюдно поцеловать ему ноги.

К счастью, услышав эту угрозу, они успели спастись бегством и теперь пришли просить вице-короля избавить их от подобного унижения.

Герцог де Аркос, страшась не только за себя, но и за других и не видя более надежного способа обеспечить свою безопасность, вновь удалился в замок Кастель Нуово, однако на сей раз снабдил его провизией и боеприпасами.

Но, удалясь туда, он оставил за спиной у себя людей, имевших задание распространять по всем улицам и закоулкам Неаполя весть, которую поведение молодого рыбака делало более чем правдоподобной:

— Мазаньелло сошел с ума!

V

МУЧЕНИК

Как только герцог удалился в крепость, ему доложили о визите Дженоино и Арпайи.

В то утро Мазаньелло прилюдно оскорбил Арпайю и угрожал смертью Дженоино, заявив старику, что на сей раз он будет иметь дело не с каким-то там герцогом де Осуной, так что ему лучше поостеречься.

Они пришли сообщить вице-королю о своей готовности впредь подчиняться лишь ему и исполнять любые его приказы, даже если эти приказы будут направлены против Мазаньелло.

Герцог тотчас же созвал вельмож, затворившихся вместе с ним в крепости, и стал советоваться с ними, выясняя, какие меры надлежит принять в отношении Мазаньелло.

В итоге обсуждения было решено, что Мазаньелло, дабы удалить его из Неаполя, пригласят совершить еще одну прогулку в Позиллипо;

тем временем в крепость заманят Витале, его главного секретаря, единственного человека, на которого он мог всерьез рассчитывать;

горожан, а главное, народных вожаков соберут на площади Сант’Агостино;

там всем сообщат о безумии, в котором пребывает Мазаньелло;

его возьмут под стражу и заключат в какую-нибудь крепость, где его жизнь будут оберегать в награду за те огромные услуги, какие он оказал народу.

Однако в глазах вице-короля этого было недостаточно. Мазаньелло, находящегося в тюрьме, мог освободить народ, и он восстановил бы свое влияние на него, утраченное еще далеко не полностью; вице-король жаждал не ареста Мазаньелло, а его смерти, он хотел видеть его не в тюрьме, а в могиле.

Недовольный принятым решением, герцог, оставшись в одиночестве, пребывал в раздумьях, как вдруг ему доложили, что народный вожак по имени Ардиццоне, сопровождаемый тремя другими главарями, просит разрешения поговорить с ним.

Он приказал немедленно пропустить их и привести к нему. Ардиццоне и трое его товарищей пришли к вице-королю, чтобы сделать ему вполне недвусмысленное предложение.

Они пришли сказать ему, что готовы убить Мазаньелло.

Следует назвать имена тех трех негодяев, что сопровождали Ардиццоне: это были Сальваторе Каттанео, его брат Карло Каттанео и Андреа Рама.

Вице-король принял их предложение и пообещал им золотые горы в случае успеха.

Между тем очередной приступ безумия, случившийся у Мазаньелло, сослужил прекрасную службу его врагам.

Он посетил галеры, сменил командиров, без всякой на то причины угрожал капитанам отрубить им головы и пару раз прямо в одежде бросался в море; затем, с обнаженным мечом в руке, принялся бегать по улицам Неаполя, охваченный такой яростью, что архиепископ — единственный человек, к которому даже во время самых неистовых вспышек гнева и безумия он сохранял уважение, — видя, что на сей раз усмирить безумца не удастся, приказал связать ему руки и ноги.

Той же ночью, как и было решено, арестовали и препроводили в крепость Кастель Нуово его секретаря Витале.

Ближе к утру рассудок вроде бы вернулся к Мазаньелло, и с бедняги сняли путы. Он тотчас же выскочил на улицу и, поскольку в тот день отмечался праздник Богоматери Кармельской, побежал прямо в церковь.

В то же самое время Витале, со своей стороны, сбежал из крепости Кастель Нуово.

Не проделав и ста шагов, он повстречался с дозором из нескольких горожан, вооруженных по приказу вице-короля, и, подойдя к ним, угрожающим тоном спросил:

— Кто позволил вам взяться за оружие?

— Вице-король, — решительно ответили они.

— Стойте! — воскликнул Витале. — Ни шага дальше, иначе это будет стоить вам жизни!

В руках у командира дозора был обнаженный меч. Быстрым как мысль движением он вонзил его в грудь Витале.

Затем один из дозорных в упор выстрелил в него из ружья.

Витале мертвым рухнул на землю. Ему отрубили голову и насадили ее на кол.

Мазаньелло ничего не знал об этом роковом происшествии, однако он был не настолько безумен, чтобы не иметь возможности судить о своем положении. Ему было понятно, что час его падения близок, и он ждал появления архиепископа, который в такой день неизменно служил праздничную мессу в церкви Санта Мария дель Кармине.

Едва завидев достойного прелата, он бросился навстречу ему.

— Я прекрасно вижу, — промолвил он, обращаясь к архиепископу, — что народ предал меня и покинул. Я всегда сознавал, что сделанное мною будет стоить мне жизни. Попросите его превосходительство герцога де Аркоса устроить в городе торжественное шествие, после которого я передам ему всю свою власть и умру спокойней.

Кардинал пообещал ему, что все будет сделано в соответствии с его пожеланиями, и отслужил мессу, на которой, исполнившись благоговения и не выказывая никаких признаков безумия, присутствовал Мазаньелло.

Однако по окончании мессы Мазаньелло с распятием в руках поднялся на кафедру и начал произносить речь, которая, будучи вначале разумной и волнующей, вскоре сделалась настолько бессмысленной, что завершилась среди громового смеха толпы, всегда готовой высмеивать назавтра то, чему она поклонялась накануне.

Понимая, что эти раскаты смеха страшно раздражают Мазаньелло и у него вот-вот начнется один из тех жестоких приступов, какие никогда не обходились без чьей-либо гибели, архиепископ послал к нему несколько монахов, которые уговорили его спуститься с кафедры.

Вновь сделавшись кротким, словно дитя, он бросился в ноги архиепископу, моля его:

— Сжальтесь надо мной, монсиньор! И скажите, что мне следует делать, ибо я ничего более не вижу, ничего более не понимаю.

И он с горестным смехом, угасшим в слезах, обхватил голову обеими руками.

Прелат приказал монахам отвести Мазаньелло в одну из монастырских келий и, поскольку он весь был в поту, дать ему чистое и сухое белье.

Когда этот приказ был отдан, архиепископ, ничего не зная о решении, принятом в замке Кастель Нуово, удалился.

Вместе с ним навсегда покинул бедного безумца и его дух-охранитель.

Мазаньелло сменил белье и, прилегши на постель одного из монахов, немного отдохнул, что, по-видимому, вернуло ему кое-какие крохи рассудка и памяти. Он подошел к окну, обращенному в сторону моря, облокотился о подоконник и, не делая ни единого движения и о чем-то грезя, оставался там около получаса.

Тем временем четверо убийц бросились на его поиски.

Узнав, что он находится в церкви и присутствует на мессе, которую служит архиепископ, они направились туда.

Но месса уже закончилась, и церковь была пуста.

Они стали осведомляться о нем, и им сказали, что он вместе с монахами ушел в монастырь. Тогда, держа в руках заряженные ружья, они ворвались в монастырь и все четверо принялись кричать:

— Да здравствует его величество король Испании! Пусть никто более не подчиняется Мазаньелло!

Затем, приняв эти меры предосторожности, они вошли в клуатр и стали звать:

— Мазаньелло! Синьор Мазаньелло!

Мазаньелло услышал свое имя, поднял голову и направился в ту сторону, откуда доносились эти голоса.

Открыв дверь в коридор, он спросил:

— Вы ищете меня? Я здесь, любезный мой народ!

Но ни кротость, звучавшая в его голосе, ни ласковый тон его вопроса не могли разжалобить убийц. Все четверо выстрелили одновременно, а так как ружья у них были заряжены картечью, он упал как подкошенный, получив девять картечных пуль и успев произнести лишь одно слово:

— Неблагодарные!

Ну а поскольку он был еще жив, один из них добил его кинжалом.

* * *

Народ, узнав о смерти своего предводителя, не проронил ни слова сожаления.

Банальный страх был тому причиной? Или то было проявление неблагодарности и равнодушия?

Убийцы позвали мясника, который ударом топора отрубил Мазаньелло голову и насадил ее на конец пики; толпа видела, как эту голову пронесли по церкви, но ни один голос не призвал к мести.

Лишь протяжный гул пронесся над толпой:

— Он мертв! Он мертв!

И к этой жестокой, безмозглой и неблагодарной толпе вернулись все ее кровожадные инстинкты; часть самой подлой черни схватила несчастное обезглавленное тело и с радостными криками поволокла его по улицам, стремясь заручиться поддержкой тех, чьи дома она сжигала по приказу Мазаньелло. В конце концов это растерзанное, изуродованное, облепленное грязью и залитое кровью тело швырнули в какую-то яму, зиявшую между Капуанскими и Ноланскими воротами, а отрубленную голову — в один из городских рвов Неаполя.

Тем временем четверо дворян сняли со столба тело казненного дона Джузеппе, приставили к телу голову и ногу, отрубленные палачом, и похоронили его на глазах у того самого народа, что рукоплескал этой казни.

Вице-король сдержал слово, данное убийцам, и добросовестно выплатил им обещанную сумму. Радость его была столь велика, что он без разбора обнимал всех, кто приходил поздравить его с этим успехом. Он приказал выставить в соборе реликварий с кровью святого Януария и отслужить благодарственный молебен.

Брата Мазаньелло заключили в тюрьму, а тем временем посланные герцогом негодяи, набранные среди самого подлого простонародья, оскорбляли жену убитого, плевали ей в лицо и насмешливо называли ее «ваше высочество».

Однако открыто выказываемая вице-королем радость по поводу смерти Мазаньелло и оскорбления, наносимые его семье, открыли народу глаза. Вначале пошли разговоры о том, что вице-король не сдержит теперь ни одного из своих обещаний, поскольку нет больше Мазаньелло, который заставил бы соблюдать их; затем люди увидели, что хлеб, который стали продавать на другой день после убийства Мазаньелло, весит на шесть унций меньше положенного, и вспомнили, что Мазаньелло, этот строгий судья, приказал повесить булочника, чей хлеб имел недовес всего в две унции.

И Мазаньелло — предатель, бунтовщик — за одни сутки вновь стал тем, кем он был на вершине своей власти, то есть отцом народа и освободителем отечества.

Если бы хлеб весил на одну унцию больше положенного, а не на шесть унций меньше, то о Мазаньелло, возможно, и не вспомнили бы.

Однако судьба распорядилась иначе: отрубленную голову вытащили изо рва, где ее грызли псы, а тело — из грязной ямы, куда его швырнули; то и другое отмыли, обсушили, надушили, голову приладили к телу и дошли до того, что стали прикладываться губами к рукам и ногам покойника, словно к мощам святого.

Все вспомнили, как он дважды предсказывал свою преждевременную смерть и неблагодарность народа; заговорили о том, что Бог наделил его пророческим даром, терли четки о его тело и кричали:

— Блаженный Мазаньелло, святомученик, молись о нас!

В тот же вечер по городу разнесся слух, будто в ответ на эти восхваления покойник поднялся на ноги и благословил народ.

И тогда встал вопрос о том, чтобы устроить в его честь пышное погребальное шествие.

Покойника поместили на носилки, покрытые златотканой парчой, набросили на него королевскую мантию, голову его украсили лавровым венком, в правую руку ему вложили обнаженный меч, в левую — жезл главнокомандующего; восемь священников несли его на своих плечах, звонили все колокола, сто тысяч человек участвовали в этом шествии.

Герцог испугался. Тот, кто велел убить его, тот, кто велел отслужить благодарственный молебен по поводу его смерти, отправил для участия в погребальном шествии восемь своих пажей с факелами в руках и всех своих телохранителей, приказав воздать бедному рыбаку те же почести, какие полагаются военачальнику, павшему в разгар победы.

Погребальный кортеж вышел из церкви Санта Мария дель Кармине в восемь утра, проследовал по всем главным улицам города и вернулся в церковь около шести вечера.

Мазаньелло был погребен в церкви Санта Мария дель Кармине, и там ему установили памятник; однако простоял этот памятник всего девять или десять месяцев, и, когда герцог де Гиз, историю которого мы уже рассказывали, был изгнан из Неаполя, памятник разрушили испанцы, а останки мученика бросили псам, которым уже доводилось впиваться в них своими клыками.

Узнав о смерти Мазаньелло, барон де Моден, камергер герцога де Гиза, вместе с ним находившийся тогда в Риме, философски заметил:

— В течение всего трех дней его последовательно почитали как монарха, предали смерти как злодея и боготворили как святого.

В Неаполе можно отыскать, наверное, три сотни печатных книг о Мазаньелло и два десятка посвященных ему рукописей. Мазаньелло — герой неаполитанского народа, но при этом ему выпала честь через сто восемьдесят три года после своей смерти совершить Бельгийскую революцию.

В 1799 году на дверях церкви Санта Мария дель Кармине неожиданно появилась большая афиша со словами:

LAZARE, EXI FORAS! (Лазарь, иди вон!)

Это были те самые слова, какие произнес Христос, чтобы поднять из гроба брата Магдалины.

В ответ на такое заклинание лаццарони вышли из-под земли, но вышли лишь для того, чтобы убивать, резать и сжигать патриотов.

Никому в Неаполе, этому потомку Афин, неблагодарному, как и его праматерь, не пришла в голову мысль возвести надгробный памятник Мазаньелло. Правда, во времена Бурбонов память о нем казалась настолько страшной, что ни одному ребенку в Неаполе нельзя было дать имя Томмазо Аньелло.

Но ведь после падения Бурбонов прошел уже целый год.

Стоит заметить также, что в этой же самой церкви по приказу короля Баварии была установлена скульптура Коррадино.

Решительно, память у королей лучше, чем у народов.

ИЗВЕРЖЕНИЕ ВЕЗУВИЯ

I

Дорогие читатели!

В своего рода предуведомлении, написанном мною по просьбе моего издателя, сказано, почему я снова взялся за «Монте-Кристо», но там не сказано, почему я его забросил.

Вы полагали, что это небрежение могло быть, в конечном счете, прихотью с моей стороны, но дело обстоит иначе.

Как вы помните — а может, и не помните, — в свое время я прислал вам несколько обрывочных заметок о поездке в Италию, предпринятой мною на равных паях с двумя моими друзьями: архитектором и художником; оба они способствовали тому, чтобы придать еще большую красоту моей шхуне «Эмма», ставшей впоследствии исторической, однако ни тот, ни другой не хотели получать от меня никаких денег.

Мне нравится, когда мне дают, но я хочу воздавать сторицей.

Так что я предложил повезти их в Италию и показать им Венецию, которую они еще не видели; они согласились.

Одного, архитектора, звали Ру; он был в рассвете сил и таланта: тридцать лет, молодая жена, которую он любил, маленький ребенок, которого он обожал. Ничего этого у него больше нет; вернее, все это у него по-прежнему есть, но ему это неизвестно, ибо ужас состоит в том, что он сошел с ума!

Другим был Крапле, искусный художник-декоратор Марсельского театра, остроумный корреспондент наших иллюстрированных журналов, человек, по рисунку которого сделали великолепную декорацию замка Иф для постановки пьесы «Монте-Кристо» в Историческом театре.

Бедный Исторический театр! Никогда о нем не было столько разговоров, как теперь, когда его больше нет. Это был театр, где пытались ставить пьесы, а не делать деньги и где не рассчитывали на трюки, декорации и живые картины, нацеленные на то, чтобы привлечь зрителей. Жизнь доказала, что он был неправ и что «Овечье копытце» куда интереснее и драматичнее, нежели «Шевалье де Мезон-Руж», «Мушкетеры» и «Граф Германн».

Да упокоит Господь усопший Исторический театр, и да попустит он еще триста новых представлений «Овечьего копытца», чего я искренне желаю публике, которая пойдет его смотреть!

Итак, мы отправились в Италию.

Проезжая через Турин, я повидался с Гарибальди. За десять лет перед тем, когда во время осады Монтевидео он играл роль новоявленного Гектора, я одним из первых заговорил о нем во Франции[6]. Этот герой-поэт, этот кондотьер свободы, этот превозвышенный бродяга, этот Цинциннат 1860 года всегда обладал огромной властью над моим воображением; никто в тот момент не предвидел Сицилийской кампании: я один догадался о ней и, когда мы увиделись в Турине, тотчас же предсказал ему, что не пройдет и полугода, как он станет диктатором.

За свою жизнь мне довелось сделать несколько предсказаний такого рода, осуществить которые взялось Провидение, действовавшее, несомненно, по собственной прихоти и желавшее сыграть злую шутку с государственными мужами, обычно довольно плохими пророками.

В 1849 году, находясь по разные стороны Атлантики, мы, Гарибальди и я, протянули друг другу руки; оставалось лишь соприкоснуться нашим сердцам. Объятие сделало нас друзьями — искренними, верными, вечными.

Гарибальди еще не знал, что будет делать, и между нами было условлено, что он ничего не предпримет, не уведомив меня о своих действиях, и что я приму участие в любом его предприятии, что бы оно собой ни представляло.

По возвращении во Францию я получил копию письма, адресованного им королю Виктору Эммануилу; в этом письме он отказывался от чина генерал-лейтенанта пьемонтской армии, пожалованного ему королем, поскольку такой чин мог стать препятствием для осуществления его будущих замыслов.

Пятнадцатого апреля я получил записку с лаконичным вопросом: «Ты готов? У меня все готово».

Я тотчас уехал в Марсель, чтобы ускорить оснащение моей шхуны, которой придавали лоск мои добрые друзья, только что упомянутые мною, Ру и Крапле.

Третьего мая, присутствуя на концерте, я получил следующую телеграфическую депешу:

«Если желаешь быть с нами, поторопись! Мы отправляемся 5-го».

Как бы я ни торопился, отплыть раньше 9-го возможности не было.

Так вот, скажите, мог ли я, наделенный тем авантюрным духом, какой вы давно во мне распознали, не покинуть все, чтобы последовать за этим новоявленным Моисеем, этим вторым Иисусом Навином, ведущим народы в землю обетованную?

И я покинул все, даже вас, дорогие читатели.

Но теперь, как видите, я возвращаюсь к вам, словно блудный сын.

Однако на сей раз я принял меры предосторожности, и, если тот самый ветер, что погнал меня в сторону Палермо и Неаполя, погонит меня в сторону Венеции или Венгрии, «Монте-Кристо» не перестанет выходить. Я не из тех, кого расслабляют сорок градусов жары, голубое небо, лазурное море; в том очаровательном маленьком дворце, где до меня жили шесть королей, одна королева и восемь или десять принцев, я, хотя и успевая болтать, беседовать, нюхать цветы, глядеть на море и благодарить Господа даже за ненастные дни, работал, как у меня заведено, по двенадцать часов в сутки; итогом этих пяти или шести тысяч часов работы стали, худо-бедно, три десятка томов, и мой издатель, который держит их в ящике своего письменного стола, с полнейшим безразличием взирает на отшельника, затворившегося на Капрере, нисколько не тревожась о том, что будет делать он и что буду делать я, ибо газетного материала у него хватит на целый год и, зная, насколько я рад возможности беседовать с вами, он уверен, что, в каком бы уголке света я ни оказался, моя досужая болтовня непременно до него дойдет…

II

Греясь у камина, зябко поеживаясь и подсчитывая, во что вам обходится воз дров, мазь Реньо и сироп из камеди, вы, дорогие читатели, говорите себе:

— Какие же они все там, в Неаполе, счастливцы! У них восемнадцать или двадцать градусов тепла, тогда как у нас здесь три или четыре градуса мороза. Они работают или занимаются болтовней при открытых окнах и дверях, в то время как мы, даже при закрытых дверях и законопаченных окнах, дрожим от холода. У них яркое солнце, тогда как у нас дождь, туман, снег, слякоть и грязь. Наконец, у них небо голубое, тогда как у нас свинцовое. Поистине, они настоящие счастливцы!

Однако вы не принимаете в расчет землетрясений, дорогие читатели, что неправильно.

Правда, у нас в Неаполе есть святой Януарий: облаченный в епископское одеяние, он стоит на мосту Магдалины, простирая руку к Везувию, дабы запретить ему извергать лаву в сторону Неаполя.

Но святой Януарий защищает лишь Неаполь, что несколько эгоистично с его стороны, и, подобно тем, кто, выйдя на улицы Неаполя после семи вечера, вынужден отдавать грабителям кошелек, лишь бы сохранить жизнь, он, во имя сохранения Неаполя, отдает огнедышащему вулкану Резину, Портичи, Санто Йорио и Торре дель Греко — несчастные города, чьи обитатели, засыпая вечером, всегда испытывают страх, а не проснутся ли они на следующее утро под обломками своих домов, да и проснутся ли вообще.

Все это предисловие, как вы прекрасно понимаете, имеет целью лишь одно: сообщить вам, что мы только что стали свидетелями извержения вулкана, которое сопровождалось землетрясением и, надо сказать, оказалось весьма необычным. Что до землетрясения, то все они похожи друг на друга.

Первый толчок, почти незаметный, произошел в воскресенье, 8 декабря, в одиннадцать часов утра; до Неаполя он не докатился и был настолько коротким, что жители всех вышеупомянутых городов решительно не знали, как к нему отнестись.

Это было первое предупреждение.

В час дня новый толчок; он заставляет пошатнуться Большой конус Везувия; скит отшельника какое-то время потряхивает; в Атрио дель Кавалло и Пьянто делле Джинестре вся лава и весь вулканический шлак извержения 1858 года приходят в движение и вздымаются, словно надгробные камни, поднятые покоящимися под ними мертвецами.

В два часа дня вершина главного кратера полностью успокаивается, однако он начинает испускать сильный запах серы, что служит безошибочным признаком скорого извержения.

В половине третьего еще один толчок. На сей раз дело принимает серьезный оборот: крыши домов скрипят, стены растрескиваются, земля раскалывается, и через одну из образовавшихся расселин, тянущейся вплоть до подножия Везувия, в трех километрах от Торре дель Греко, в местечке под названием Скаппи, два огромных столба дыма взметаются из-под земли, разверзшейся на целый километр в длину. Посреди равнины, засаженной виноградом, абрикосовыми деревьями, оливами, вдруг исчезает целая дубовая роща; ферма Франческо Малезуччо, собственника земли, проваливается в пропасть, словно театральная декорация. К счастью, фермер и его семья успели спастись и спасти весь свой скот, за исключением несчастного осла, который был заперт в конюшне и о котором никто не подумал.

В этот момент в Неаполе начинается тревога, которую приносят с собой беглецы. Женщины и дети, спешившие спасти прежде всего собственную жизнь, запруживают мост Магдалины, отдаваясь под защиту святого Януария, и оттуда с мучительным беспокойством смотрят в сторону своих домов.

В три часа дня извержение упорядочивается: формируются три конуса, на вершинах этих конусов открываются три кратера, за несколько минут поднимающиеся на высоту от двадцати пяти до тридцати метров, и из этих трех кратеров, похожая на величественную и ужасную реку, начинает изливаться лава, которая сплошным потоком шириной от пятисот до шестисот метров движется со скоростью около полутора метров в минуту по направлению к Торре дель Греко, угрожая снести его до основания.

В ту же минуту в часовне дель Риковеро, находящейся в четверти часа ходьбы от трех открывшихся кратеров, устанавливают скульптуру святого Януария, окружая ее лампадами и восковыми свечами.

Тем не менее раскаленная вулканическая масса продолжает двигаться вперед, охватывает все более широкое пространство и сползает в направлении Кардинальского дворца, местами покрывая собой застывшую лаву 1832 года.

В четыре часа пополудни вашего покорного слугу известили о том, что происходит, и ему оставалось лишь выйти на балкон, чтобы насладиться зрелищем одновременно величественным и ужасным.

Позади Торре дель Греко поднимался гигантский столб дыма. Подобно тому дымовому столбу, что вызвал такое сильное удивление у Плиния, он имел форму огромной пинии, клонящейся в направлении ветра; сам столб казался ее стволом, а расширяющиеся в верхней его части клубы дыма напоминали ее крону; до высоты в пятнадцать — двадцать метров он был огненным, затем — багровым, а вверху — темным, почти черным.

Солнце, садившееся позади Позиллипо, бросало на этот дымовой столб свои последние лучи, придавая ему оттенок красной меди и окрашивая золотом его контуры.

Корреспондент газеты «Отечество», мой сосед, предложил мне посмотреть на извержение вблизи; сопровождать нас вызвались еще два француза.

Мы тотчас бросились искать экипаж, однако найти его оказалось нелегко, поскольку ни один неаполитанец не склонен идти туда, откуда все бегут.

Наконец, мы раздобыли экипаж; сейчас семь часов вечера, извержение явно усиливается, однако Большой конус пребывает в полном спокойствии, оттуда не выходит ни малейшего дымка.

Я отправляю вам это письмо, и мы уезжаем.

Если вы более не услышите обо мне, это будет означать, что свои дни я закончил подобно Эмпедоклу.

В этом случае я завещаю мою домашнюю туфлю Академии.

III

Дорогие читатели!

Я возвратился к себе в два часа ночи, никоим образом не пострадав, но успев повидать одно из самых величественных и самых страшных зрелищ, какие только можно вообразить.

По дороге все как-то немного успокоилось; подземные толчки прекратились, и с той удивительной доверчивостью, какая присуща людям, обитающим у подножия Везувия, и какую, тем не менее, вулкан столько раз испытывал, все стояли либо на улицах, либо на пороге своих домов. Поскольку более всего тревожились те, чьи дома оказались на пути лавы, было заметно, что все остальные с полнейшим равнодушием воспринимали опасность, угрожавшую их ближним.

Высадившись примерно на полпути к городку Торре дель Греко, мы двинулись по тропе, которая прямо через поля вела к новым кратерам. К нам пристал чичероне и всеми правдами и неправдами увязался за нами.

Вид у него был крайне довольный.

По дороге мы догнали какого-то англичанина, шедшего вместе со своей дочерью или женой той же тропой. За поясом у него был револьвер, в одной руке — кнут, в другой — корзинка.

Револьвер предназначался грабителям, кнут — чичероне, а корзинка с провизией — самому англичанину и его англичанке.

Хотя наши англичане шли тем быстрым шагом, какой свойственен лишь англичанам, вскоре мы обогнали их.

По мере того как кратеры становились все ближе, атмосфера вокруг делалась все горячее, и спустя какое-то время мы уже шли под дождем обжигающего пепла, похожего на тот, что засыпал Помпеи.

Наконец мы приблизились к кратерам, оказавшись примерно в двухстах метрах от их жерл.

Идти дальше было невозможно: дышать стало тяжело, пламя обжигало глаза.

Без всякого сомнения, ничто не могло бы дать об античной преисподней и катящем свои огненные волны Флегетоне представление более точное, нежели открывшееся нашим глазам зрелище.

Извергавшееся из кратеров пламя поднималось на высоту около тридцати метров; начиная с этой высоты оно сменялось дымом, постепенно слабея и теряя яркость; посреди столба дыма сверкали электрические разряды, бороздившие его, словно молнии, в то время как из жерл кратеров взлетали на высоту более трехсот метров сгустки раскаленной лавы размером с огромные тесаные камни.

Из кратера эти сгустки раскаленной лавы вылетали с шипением, напоминавшим свист петард во время наших фейерверков, а точнее, рев паровой машины; взмыв в воздух, они рассыпались, дробились и падали вниз в виде осколков размером с кирпич.

Следовало проявлять величайшую осторожность, чтобы на голове у тебя не оказалась одна из подобных каменных шапок.

В то же самое время прямо под нашими ногами творилось нечто ужасное, слышался глухой гул, ощущалось беспрерывное дрожание: все это напоминало какую-то подземную бурю.

Было нетрудно понять, что мы находимся на своего рода тонкой корке, под которой скрыто море огня.

Поток лавы, имевший в ширину, как уже говорилось, около трехсот или четырехсот метров, в высоту был от трех до трех с половиной метров.

Разворачивающаяся перед нами картина выглядела мрачной и угрожающей; поскольку поверхность живой лавы, если так можно выразиться, местами была покрыта обломками застывшей лавой прежних извержений, все это представлялось медленным колыханием, подобным движению волн. Куски старого шлака казались черными черепицами, которые сами собой двигались по подвижной кровле.

Созерцали это зрелище лишь мы и англичанин. Было очевидно, что достойный островитянин ищет более или менее защищенное от падающего пепла место, чтобы разложить свою провизию и, подобно Шеридану, отужинать у камелька. Англичанка закрыла лицо вуалью, он опустил на глаза зеленый козырек.

Тем временем в свой черед прибыли трое американцев, пополнив ряды зрителей.

На ветвях почти всех деревьев — рожковых, абрикосовых, миндальных — виднелись святые образы, которые при первой же тревоге поспешили повесить там крестьяне.

Однако это не мешало лаве прокладывать себе дорогу. Уже в нескольких метрах от лавы листья начинают колыхаться и трепетать, словно под ураганным ветром, а затем желтеют; с глухим отрывистым звуком дерево испускает соки, стонет, корчится, роняет листву и, прежде чем лава доходит до него, словно испускает последний вздох.

В этот миг лава хватает его, обволакивает, пожирает, и оно делается единым целым со страшной стихией.

То же самое происходило и с домами.

Пару жилищ лава повредила лишь частично; все те, что не были на пути раскаленного потока, остались стоять, не утратив еще до конца своего жилого вида; другие оказались посреди русла огненной реки, которая начала с того, что охватила их своими волнами; затем было видно, как они колеблются, дрожат, шатаются, какое-то мгновение плывут, словно корабли по морю, потом накреняются и тонут.

Разумеется, все эти дома были пусты, ибо обитатели покинули их еще в два часа пополудни.

В полночь поток лавы остановился у фермы Лукки. Одновременно начал куриться Большой конус: открылся предохранительный клапан.

Если вместо временного вулкана извержением займется старый вулкан, Торре дель Греко спасен.

Мы расскажем вам об этом в нашем следующем разговоре.

IV

Дорогие читатели!

Мы прервались на том, что в воскресенье, в полночь, лава остановилась у фермы Лукки.

Возвращаясь через Резину, мы встречаем генерала Ла Мармору, настроенного провести ночь в Торре дель Греко.

Власти опасались волнений, поскольку монахи уже заявили, что нынешнее извержение, несовместимое со всеми привычками Везувия, вызвано неприязнью, которую гора испытывает к революции 1860 года.

Однако эта клевета: Везувий известен своими предельно либеральными взглядами. Вечером того дня, когда французы вступили в Неаполь, 23 января 1799 года, Везувий устроил в их честь один из лучших своих фейерверков, что дало лаццарони повод сказать:

— Видать, и Везувий сделался якобинцем, раз надел свой красный колпак!

Тем временем между Резиной и Торре дель Греко на всякий случай встал лагерем целый батальон берсальеров в полном вооружении. Эти превосходные солдатики готовы на все: вчера они шли против Борхеса, сегодня идут против Везувия. Впрочем, то и другое означает идти в огонь.

Но, пожалуй, воевать с Везувием опаснее, чем с разбойниками. Везувий коварен: внезапно, без предупреждения, он разверзается под вашими ногами и проглатывает все подряд. По слухам, в Торре дель Греко появилось уже около дюжины трещин, в глубине которых, словно поток адского пламени, течет лава.

В распоряжение тех, кто намерен переселиться, предоставлены многочисленные обозные повозки с возницами-солдатами.

Кое-кто пользуется такой возможностью, однако их меньше, чем можно было предположить. Если лава не остановится и продолжит двигаться с той же скоростью, то уже назавтра, к трем часам пополудни, она снесет треть Торре дель Греко, примерно шестьсот домов.

Поскольку все обещают, что мы увидим нечто интересное этой ночью или, самое позднее, завтра утром, у нас нет желания возвращаться в Неаполь; наш чичероне берется отыскать для нас две комнаты и чем перекусить.

Впрочем, все на ногах, словно средь бела дня; местные чичероне в ярости из-за почти полного отсутствия любопытства у неаполитанцев, так что мы становимся объектом самых нежных забот со стороны нашего чичероне, который надеется завладеть нами на два или три дня. Он втягивает носом воздух, словно охотничья собака, и с радостным видом говорит нам:

— Господа, это запах серы; ночью наверняка что-то случится.

Чичероне кажется настолько уверенным в своей правоте, что я предлагаю отужинать в саду, дабы, если дом рухнет, он не упал нам на голову.

Мне возражают, ссылаясь на пепел, который продолжает падать.

Да, но ведь можно натянуть у нас над головами самую большую простынь, какую удастся отыскать. Все соглашаются, и мы ужинаем во дворе.

Это кое-что значит — иметь возможность ужинать вне стен дома в ночь с 8 на 9 декабря; правда, испытываемое удовольствие портит страх, как бы под ногами у вас не разверзлась земля или на голову вам не рухнул дом; но ведь жизнь не состоит из одних приятностей.

Везувий издает дьявольский шум; подле него двадцать пять пушек на огневой позиции покажутся всего лишь детскими петардами. Он начинает яростно куриться и, видимо, намерен взять на себя полную ответственность за извержение.

Столб дыма, теснимый восточным ветром, с изяществом мощи наклоняется в сторону Неаполя; луна окаймляет его серебристой бахромой; море, над которым стелется дым, кажется черным, как смола.

В два часа ночи, как раз в то время, когда мы ужинаем, наш стол начинает трястись, стаканы на нем подпрыгивают, бутылки катятся. Корреспондент «Отечества» исчезает под столом.

Обещанное землетрясение произошло.

Наш чичероне в восторге.

— Ну что я вам говорил! — восклицает он, ставя на ноги нашего товарища.

Мы переглядываемся, выказывая немалое беспокойство. Крайне глупо погибать, как Плиний, если у тебя нет племянника, который рассказал бы о твоей гибели.

— Ах, — произносит чичероне, — да это же пустяки, господа; вот в Торре дель Греко теперь должен быть настоящий содом!

— Вы так считаете?

— Землетрясение направлено как раз в сторону города; неужто вы не чувствуете, что земля ходуном ходит с юга на север?

Наш чичероне мнит себя не меньшим знатоком по части землетрясений, чем г-н Эли де Бомон, и потому он категорически против того, чтобы мы отправлялись в Торре дель Греко до рассвета.

Кое-как закончив ужин, мы закутываемся, насколько это возможно, в плащи и одеяла и пытаемся уснуть.

Земля укачивает нас, Везувий убаюкивает.

В шесть утра мы просыпаемся замерзшими, вертимся туда-сюда рядом с большим костром, что немного оживляет нас, выпиваем по чашке отвратительного кофе и отправляемся в путь.

Какие же счастливцы курильщики! Они могут согревать себе кончик носа.

Четверть часа ходьбы нас отогревает, и мы вступаем в Торре дель Греко. Весь наш путь свидетельствует о величайшем возбуждении в этом несчастном человеческом муравейнике, который именуют городом.

Определенно, наш проводник — великий человек: как он и сказал нам, в Торре дель Греко творится настоящий содом.

Вид города пугает: все население высыпало на улицу и готово бежать; собранные вместе ослы, собаки, куры и свиньи готовы последовать за своими хозяевами, куда бы те ни пошли, а у самих животных тот тревожный вид, какой придают им грандиозные природные бедствия.

На глаза нам попадается наш давешний англичанин с его англичанкой, зеленым козырьком, револьвером и корзинкой; он ночевал в Торре дель Греко и ничего не упустил из ночного землетрясения.

У него вид самого счастливого человека на свете.

Между площадью Кампанилы и морским причалом зияет огромный провал диаметром от тридцати до тридцати пяти футов; улицы изборождены расселинами, в глубине которых грохочет нечто вроде подземного грома; брусчатка, сложенная из длинных лавовых плит, полностью выворочена; все дворцы — а в Неаполе дворцом называют все, что отлично от хибары, — так вот, все дворцы пошатнулись до самого основания; сквозь раскрывшиеся трещины в стенах видна внутренность обезлюденных комнат; фасады целиком отклонились от вертикали и грозят рухнуть в любую минуту; десяток зданий уже не более чем груда развалин, и позади или впереди себя вы время от времени слышите страшный грохот: это рушится очередной дом.

И среди всего этого пугающая картина: каменщики и плотники, выказывая граничащую с безрассудством смелость, подпирают стены потрескавшихся домов.

Наш чичероне глядит на них, посмеиваясь.

— Уже завтра, — говорит он, — и подпорки, и дома будут лежать на земле.

Наш англичанин во всю прыть пробегает возле нас, направляясь в конец улицы; его жена следует за ним тем же шагом. Они явно надеются увидеть там нечто интересное.

Мы с трудом поспеваем за ними.

И действительно, в конце улицы Страда дель Кампаниле, на ступенях церкви Богоматери Константинопольской, толпятся люди.

Пятиэтажный дворец, в стенах которого прямо на глазах расширяются щели, вот-вот рухнет.

Казалось, он ждал только нас: едва мы подошли к дворцу, его фасад обрушивается на площадь, а другие стены со страшным грохотом валятся внутрь; дождь, падающий на наши головы, уже не из пепла, а из штукатурки.

Движение экипажей запрещено; малейшее сотрясение почвы обрушило бы треть города, словно карточный домик.

На главной дороге и некоторых улицах приходится перебрасывать брусья и доски через расселины, чересчур широкие для того, чтобы их можно было преодолеть прыжком.

Патрули берсальеров стоят на всех площадях, но в самых отдаленных от домов местах; посты национальных гвардейцев размещены в конце всех основных магистралей; многочисленные жандармы осуществляют самый бдительный надзор за тем, чтобы не допустить разграбления домов, которые покинули их обитатели.

Англичанин и его жена пребывают в восторженном состоянии; едва заслышав, что какой-то дом вот-вот рухнет, они сломя голову бегут туда. Мне показалось, что со вчерашнего дня они стали еще худее; если они будут предаваться подобному занятию дня три, от них останутся лишь скелеты.

Что же касается меня, то, на мой взгляд, когда ты увидел один падающий дом, это все равно, как если бы ты увидел десять таких домов; мы увидели три падающих дома, стало быть, это все равно, как если бы мы увидели тридцать таких домов.

Я предлагаю своим спутникам вернуться в Неаполь хотя бы для того, чтобы принять ванну; утренняя штукатурка врезалась во вчерашний пепел; мы не черные и не белые, а темно-серые.

Корреспондент «Отечества», которому нужно написать сообщение для своей газеты, поддерживает мое предложение; мы вновь пересекаем весь город, видим, как рушатся еще два дома, преодолеваем семь расселин и, обнаружив на полпути из Торре дель Греко в Резину порожний экипаж, завладеваем им; спустя час я уже в Неаполе.

Мои спутники, пристрастившись, подобно англичанину, к такому времяпровождению, берут с меня обещание возвратиться на другой день в Торре дель Греко.

Итак, дорогие читатели, до завтра. Возможно, завтра появится что-нибудь новое, что я смогу рассказать вам.

V

Дорогие читатели!

Ужасающие новости поступают в Неаполь одна за другой: сегодня, в понедельник, в четыре часа пополудни, нам сообщили, что какой-то англичанин вознамерился прикурить сигару от огненной лавы, а она поглотила его; хоть бы это был не наш англичанин! В последние две недели на них в Неаполе прямо-таки мор напал.

Поговаривают также о двух погибших чичероне: один был убит огромным камнем, взлетевшим на двести или триста метров вверх и с этой высоты свалившимся ему на голову; другой соскользнул в лаву, пытаясь сделать отпечаток монеты. Нынешним вечером в Торре дель Греко рухнуло уже двадцать семь домов.

Сегодня утром, часов в одиннадцать, лава вновь пришла в движение, но через час опять остановилась.

Мои спутники, исполненные воодушевления, хотели снова отправиться туда сегодня вечером, однако я был категорически против: три ночи, подобные вчерашней, и я стану таким же худым, как наш англичанин. Это удобно, но отнюдь не красиво.

Большой конус Везувия продолжает дымиться, и, по мере того как спускается ночь, дым в нижней его части краснеет. Другие вулканы, те семь или восемь пригорков, что выросли вчера, кажутся совершенно спокойными: они испускают лишь легкий дымок; все предвещает спокойную ночь и спокойный день.

Завтра, в восемь часов утра, предстоит очередная прогулка.

Вторник, десять часов утра.

Я пишу вам, дорогие читатели, с вершины самого высокого из упоминавшихся нами семи или восьми вулканов: сегодня они кажутся такими же безмолвными, спокойными и потухшими, как если бы датировались временами Геркуланума и Помпей.

Вокруг меня крутятся англичанки, которые, полагая, что я рисую, подходят ко мне тем неровным шагом, что присущ исключительно трясогузкам, и заглядывают мне через плечо; убедившись, что я всего-навсего пишу, они удаляются, своими восклицаниями выказывая полное презрение ко мне.

По дороге мы видели ехавших нам навстречу или блуждавших по склонам лавы пьемонтских офицеров и нескольких священников; последние были верхом и в сапогах для верховой езды; двое или трое из них держали в зубах сигары: возможно, они состоят в коннице Крокко.

Что же касается Борхеса, то, как вам известно, мы имели несчастье его потерять; газеты «Единение» и «Вестник Юга» выйдут в черной рамке.

На склонах наших вулканов сложился своего рода рынок, представляющий собой не что иное, как продолжение Монмартрских холмов; там продают апельсины, фиги, виноград, более или менее кислое вино, более или менее поддельный алкоголь и прохладную воду по пять грано за стакан.

Я тщетно ищу глазами нашего англичанина с его зеленым козырьком, револьвером, кнутом, корзинкой и женой, впустую всматриваюсь в линию горизонта. Неужто мои опасения сбудутся? Неужто его поглотила лава? И не пожелала ли его жена последовать за ним?

И она была бы права: второго такого ей отыскать бы не удалось.

Дает себя знать людская предприимчивость; возле кратеров, в очищенных от шлака углублениях, находят еще жидкую лаву; литейщики достают эту лаву черпаками и разливают по литейным формам.

Таким образом изготавливают небольшие бюсты Гарибальди и Виктора Эммануила, отражающие два оттенка общественного мнения, которые представлены королем-джентльменом и солдатом-гуманистом.

Но нет ни одной, даже самой маленькой формы для отливки бюста г-на ди Кавура; никакой благодарности здесь никто к нему не испытывает. Правда, неаполитанцы всегда его недолюбливали.

Еще здесь отливают медали с изображением королевы Виктории и императора Наполеона III, которые продаются по два карлино за штуку, а также Фердинанда II, Франциска II и Марии Софии, которые раздаются бесплатно, когда радетели божественного права королей оказываются не на виду у жандармов.

Trovatori[7] тоже начинают подтягиваться к Торре дель Греко; окрестности кратеров делаются изрядно похожими на ярмарку Сен-Клу и торговый праздник в Сен-Жермен-ан-Ле. Trovatori в Неаполе — это старьевщики.

Неаполитанские старьевщики разделяются по роду занятий; больше всего среди них тех, кто занимается поиском сигарных окурков.

Торговля сигарными окурками является одной из самых прибыльных и самых распространенных народных промыслов в Неаполе.

В дневное время она ведется, главным образом, в саду Вилла Реале и на улицах Кьяйя и Толедо, то есть там, где встречаются неаполитанские щеголи; вечером — у дверей театра Сан Карло и из-под столов в кафе.

Окурки, в зависимости от сорта сигар, делятся на четыре вида: иностранные — лондресы, манилы, гаваны и т. п.;

кавуры;

казенка;

контрабанда.

Иностранные сигары докуривают до конца каморристы (позднее я расскажу вам, кто такие каморристы) и пехотные сержанты; окурки кавуров — солдаты, грузчики и извозчики; окурки казенки рубят на кусочки и курят в трубке крестьяне; и, наконец, окурки контрабанды жуют охранники и надзиратели в тюрьмах и на каторгах.

Сигарные окурки служат разменной монетой для неаполитанских лаццарони; когда у лаццарони нет денег, ставками в игре у них служат сигарные окурки; окурок иностранной сигары равен двум окуркам кавуров, окурок кавура — двум окуркам казенки, окурок казенки — двум окуркам контрабанды.

Торговец сигарными окурками, если он предприимчив, изворотлив, сообразителен и у него хорошо подвешен язык, за вечер может заработать сорок грано, то есть примерно тридцать четыре или тридцать пять су.

Передвижные лавки сигарных окурков устанавливают на тротуаре у театра дель Фондо.

Вернемся, однако, к нашим кратерам.

На сей раз, по-видимому, они окончательно потухли; подобно пропасти на Римском форуме, они ждали лишь искупительной жертвы, чтобы закрыться.

Наш англичанин послужил для них Децием.

Но, как ни быстро длилось это странное извержение, свидетельствующее о том, что не только на поверхности земли совершаются революции, оно стало причиной страшных бедствий и чудовищного разорения.

Уже в восьмой раз Торре дель Греко оказался наполовину разрушен.

В тот момент, когда я пишу вам, то есть в субботу утром, очередное жерло открылось на двух третях высоты Большого конуса, в Атрио дель Кавалло, и еще неизвестно, что оно нам скажет.

P.S. — Везувий и впрямь исполнен причуд. В среду в нижней части Торре дель Греко, в квартале морского причала, открылись новые расселины. У пекаря сгорел весь его запас дров. В домах на соседней улице тот же подземный огонь воспламенил всю солому и всякого рода топливо. В полночь пресная вода в городском фонтане исчезла, уступив место сернистой воде с чрезвычайно высоким содержанием солей. Наконец, на берегу, напротив соборной церкви, уходя метров на сорок в море, открылась еще одна трещина, из которой огромными пузырями хлещет сернистая вода, смешиваясь с морской водой.

ХОСЕ БОРХЕС

I

Дорогие читатели!

Мне более чем понятно, что вы имеете полное право поинтересоваться, почему в тот момент, когда мною предпринято новое издание, которое, на ваш взгляд, должно потребовать моего присутствия в Париже, я продолжаю находиться где-то далеко.

Чтобы ответить на ваш вопрос, пускаться в откровенность необязательно, но пояснения дать необходимо.

Возможно, вы знаете, что, вступив в Неаполь, Гарибальди первым делом назначил меня директором Бурбонского музея и раскопок Помпей и, точно так же, как в Палермо меня по его приказу поселили во дворце короля Рожера, в Неаполе меня по его приказу поселили во дворце короля Фердинанда.

Когда-нибудь, сидя с пером в руках на террасе этого небольшого дворца, я попытаюсь рассказать вам, что он представляет собой в наше время, однако сейчас мне надо поговорить с вами лишь о причинах, заставивших меня возвратиться в Неаполь.

Я принялся там за большое и длинное сочинение, объемом около десяти или двенадцати томов, — историю целой династии, хронику ста двадцати шести лет, рассказ о царствовании пяти королей: Карла III, Фердинанда I, Франциска I, Фердинанда II, Франциска II, то есть историю всей ветви испанских Бурбонов, которая, будучи пересажена в землю Неаполя, укоренилась там и расцвела, но в конце концов засохла.

Впервые, наверное, историку будет дана возможность сорвать с истории ее последнее покрывало и увидеть ее нагой в зеркале истины. Вы скажете мне, что, быть может, это ужасно, что история — женщина, а когда женщины некрасивы, лучше окутывать их в длинные столы римской матроны, ниспадающие на лицо и скрывающие тело до пят, нежели делать из них статуи со сморщенными ненавистью лицами и истрепанными развратом телами.

В ответ я скажу, что все преподносимое народу как урок должно быть правдивым, что румяна, белила и мушки следует оставить актрисам и куртизанкам, а история есть истина, и тем хуже для истории, если, выйдя из могилы, она предстанет перед нами с морщинами на лбу и бледностью на щеках! Разве Шекспиру, этому великому историку-поэту, могла прийти в голову мысль набросить плащ на призрак Банко? Нет, он показывает его публике мертвенно-бледным, окровавленным и восклицающим «Горе!» устами своей зияющей раны.

Так вот, нам была предоставлена возможность, которая, вероятно, не предоставлялась ни одному другому историку. Трон Франциска II рухнул так быстро, что у несчастного юного короля, из-под ног которого внезапно ушла земля, не было времени даже на то, чтобы оградить от позора память своих предков, увезя с собой или предав огню страшные архивы тирании, мести и ненависти. Все указы, все письма, все дипломатические инструкции остались на своих местах; частная жизнь, общественная жизнь — все вышло наружу во время этого грандиозного крушения, и призрак королевской власти впервые предстанет перед нами таким, каков он есть.

* * *

К этим кровавым анналам мы вернемся позднее, а пока, если не возражаете, я расскажу вам историю Борхеса. В последнее время во Франции было так много разговоров об этом партизане, что, надеюсь, вы не прочь узнать кое-какие подробности его жизни и его смерти.

Его не следует путать с такими людьми, как Джорджи, Кьявоне и Крокко Донателло, которые являются всего-навсего грабителями, поджигателями и убийцами. Нет, Борхес всю свою жизнь был беззаветно предан идее божественного права королей, и найденный при нем дневник, написанный на превосходном французском языке, свидетельствует о стыде, который он испытывал, находясь в обществе подобных приспешников.

Борхес был схвачен и расстрелян примерно в двух часах пути от границы Папской области, поблизости от озера Фучино, которое известно осушительными работами, в древности предпринятыми знаменитым Нарциссом, фаворитом императора Клавдия, а в наше время — князем Торлониа, фаворитом Плутоса, и рядом с небольшим городком Тальякоццо, где Коррадино, последний представитель Швабской династии, наследник неаполитанского трона, потерпел поражение в битве, что в итоге привело его на эшафот.

Вся эта часть Абруццо, от озера Фучино до Изернии и Кампо Бассо, является не чем иным, как древней Марсикой, то есть землей народа, доставившего столько хлопот римлянам.

«Кто может победить марсов или без марсов?» — говаривал Рим, испытывая восхищенный ужас перед этим народом.

Впрочем, в последние сто лет эта древняя Марсика сделалась хрестоматийной землей разбойников; некогда она служила театром подвигов знаменитого Фра Дьяволо, сегодня служит театром злодеяний Джорджи и Кьявоне; однако Борхес явился туда не для того, чтобы присоединиться к ним, а для того, чтобы добраться до границы Папской области и обрести безопасность по другую ее сторону.

И в самом деле, если вы взгляните на карту, то увидите состоящую из ряда точек линию в форме змеи, голова которой находится в устье Тронто, а хвост в Террачине и которая извивами своего тела касается Риети, Карсоли, Изолы, Чепрано и Фонди.

Именно на этой линии и держатся разбойники, оставаясь между границей и рекой Лири, которая берет начало в ущелье вблизи Авеццано, омывает Сору, Сант’Элию, Сан Джермано, Венассо, делается Гарильяно в Кайанелло и впадает в море вблизи Гаэты. Пробежав глазами карту, вы увидите, что этим господам нужно было сделать всего один шаг, чтобы войти в Папскую область, и еще один шаг, чтобы вернуться оттуда.

Через несколько дней после того, как Борхес был вынужден покинуть Базиликату, стали поступать сигналы, что он направляется в сторону Авеццано; сообщалось, что его сопровождают примерно два десятка конных бойцов и около десятка пеших. Вот из этих трех десятков человек и состояла на самом деле та пресловутая десятитысячная армия, которую газета «Единство» узрела с помощью подзорной трубы своего корреспондента.

По следам Борхеса шли в течение четырех дней, но, если знаешь ущелья Абруццо, где одни лишь пастухи, особенно в зимние месяцы, способны пройти вслед за своими козами, нетрудно понять, что, располагая, несомненно, опытными проводниками, он сумел ускользнуть от всех преследователей.

Однако все в тех краях держались начеку и были готовы двинуться туда, где он будет замечен. Мы не раз говорили и, оставляя в стороне всякую политику, повторяем снова, что в Королевстве обеих Сицилий нет настоящего реакционного движения, а есть лишь разбой. Вот почему против так называемых повстанцев, которые в действительности являются обычными грабителями, почти единодушно выступает местное население. Впрочем, сказанное нами удостоверит дневник Борхеса, если его опубликуют. Дневник этот позволит увидеть, как горько сетует Борхес, который полагал, что он приехал в Калабрию воевать, а в действительности мог заниматься там лишь разбоем.

В субботу 7 декабря, около семи часов вечера, в Авеццано явились два человека, которые немедленно обратились к городским властям и заявили, что банда Борхеса задержала их на одиноком постоялом дворе близ Челано.

Вы можете отыскать Челано на карте: это небольшой городок по правую сторону от озера Фучино, поблизости от Пешины, родины illustrissimo facchino[8] Джулио Мазарини, как называла его королева Кристина.

От Челано до Авеццано около полутора льё.

Эти люди добавили, что с наступлением темноты разбойники снова выступили в путь, следуя по дороге на Авеццано, а затем, не доходя до него двух миль, свернули вправо и направились прямо к границе.

В ту сторону, куда предположительно двинулась банда, немедленно отправили войска; однако у нее есть преимущество в три часа, и, если только она не остановится, догнать ее будет крайне трудно. В десять часов вечера банда оказывается у околицы маленькой деревушки Скуркола, настолько маленькой, что она даже не обозначена на карте. Пройти слева от нее невозможно — там пропасть; пройти справа тоже невозможно — там над дорогой нависает отвесная скала. Остается лишь одно: пройти через деревню.

Разбойники решаются на этот шаг и смело идут вперед.

Национальный гвардеец, стоящий на часах, при виде всадников кричит:

— Кто идет?!

— Buona gente![9] — отвечают ему.

Часовой намеревался спросить у них пароль, но тут в дело вмешивается сержант.

— Да ладно, пропусти их, — говорит он часовому. — Разве ты не видишь, это же конные карабинеры.

Часовой, освобожденный сержантом от всякой ответственности, ограничивается тем, что дает всадникам приказ проехать мимо него по одному. Разбойники согласны на все, лишь бы их пропустили. Они подчиняются приказу и один за другим молча проезжают мимо часового.

Миновав это опасное место, банда оказывается за пределами деревни.

Но за ее околицей, то ли потому, что им не удалось найти проводника, то ли потому, что проводник покинул их, они, попав в совершенно незнакомую им местность, не знают, в какую сторону направиться. В итоге они останавливаются у первого попавшегося дома, окружают его и стучат в дверь.

То была одинокая хижина, расположенная примерно в одной миле от Скурколы.

Хозяин дома, уже улегшийся в постель, спрашивает через дверь:

— Кто там?

— Добрые люди.

Точно так же разбойники ответили часовому.

«Buona gente» или «gente di расе»[10] — ответ, который дают в подобных случаях.

Крестьянина это заявление не слишком успокоило, однако приказ открыть дверь был повторен настолько повелительным тоном, что о возможности отказаться не могло быть и речи.

Он открывает дверь, и в ту же минуту разбойники хватают его за шиворот, требуя поспособствовать им в качестве проводника.

Крестьянин, который был в одной рубашке, просит дать ему время одеться.

Два человека, держа в руках карабины, входят вместе с ним в комнату и наблюдают за тем, как он одевается. Крестьянин полагает, что имеет дело с солдатами регулярных войск, и не особенно тревожится. Бандиты приказывают ему принести к двери лампу, прикуривают от нее сигары и называют конечной целью своего маршрута Тальякоццо.

Проводник закрывает дверь, все более утверждаясь во мнении, что имеет дело с пьемонтцами, и отправляется в дорогу; однако в десяти минутах ходьбы от дома один из незнакомцев, занимавший, судя по всему, второе место в командовании отрядом, опускает руку на плечо проводнику и говорит ему:

— Провести нас нужно не к Тальякоццо, а к папской границе.

Лишь тогда проводник осознает, что имеет дело с дезертирами или разбойниками. В ответ он заверяет их, что добраться до границы можно лишь по дороге на Тальякоццо, и, поскольку это сообщение явно не доставляет им удовольствия, добавляет:

— Но идти через Тальякоццо необязательно: у меня есть кум, который живет за стенами города, он хорошо знает здешние дороги и проведет вас к Санта Марии, где вы будете всего в двух часах пути от папской границы.

Разбойникам ничего не оставалось, как последовать совету проводника.

И они продолжили путь в сторону Тальякоццо…

* * *

Я не прерывал бы своего рассказа, дорогие читатели, но есть два урочных часа, с которыми не поспоришь: это час почты и час смерти.

Так вот, час почты пробил; что до часа смерти, то, если он не пробьет до завтрашнего утра, вы получите продолжение истории Борхеса, которое будет доставлено вам сухим путем.

II

Дорогие читатели!

Я продолжаю историю Борхеса с того места, где остановился.

Разбойники подошли к хижине, где жил кум проводника из Скурколы: она стояла немного не доходя Тальякоццо. Проводник постучал в дверь. Хозяин дома, узнав голос своего приятеля, открывает.

Увидев целый отряд, он пытается закрыть дверь, но уже слишком поздно: силой ее удерживают открытой.

Но, как его ни уговаривали, какие только угрозы ни пускали в ход, он наотрез отказался идти сам, однако предложил им в качестве проводника человека непосредственно из селения Санта Мария, который случайно оказался в это время у него дома.

Во всем это было нечто подозрительное, и потому, не позволив проводнику из Скурколы уйти, разбойники приказали ему сопровождать их до Санта Марии.

Путь, огибавший стены Тальякоццо, и в самом деле был трудным.

Двигаясь вдоль городских стен, разбойники должны были проследовать мимо часового; кроме того, Тальякоццо был занят отрядом берсальеров, которым командовал майор Франкини, один из самых храбрых офицеров этого рода войск. Бандиты слышали его имя и сознавали, что, если он проведает об их появлении вблизи города, за ними непременно будет устроена погоня и, скорее всего, им от нее не уйти.

А поскольку они имели дело с майором Франкини, это означало смертельный бой.

Под его начальством находились две роты берсальеров, так что подобное соседство было по-настоящему опасным.

Учитывая это, разбойники должным образом приготовились; они зарядили карабины и, заявив обоим проводникам, что при малейшем поползновении к бегству их пристрелят, возобновили путь.

Проводник из Скурколы, желая расположить к себе разбойников, дал им дельный совет:

— Когда часовой крикнет: «Кто идет?!», ответьте: «Castagneri andando a Santa Maria».

Но при этом, видя, что отряд приблизился к часовому, и понимая, что на таком расстоянии от него разбойники не решатся стрелять в беглеца, он внезапно бросился к какой-то ограде и скрылся позади нее.

Рывок этот был таким ловким и стремительным, что разбойники не сразу заметили его, а когда заметили, помешать ему было уже поздно.

Они могли опасаться, что беглец донесет на них, однако этого не случилось. Оказавшись на свободе, проводник думал лишь о том, как бы поскорее вернуться домой, что он и сделал, ни о чем не предупредив гарнизон Тальякоццо и никому не сказав о случившемся.

Как им и посоветовали, в ответ на окрик часового: «Кто идет?!», разбойники заявили: «Castagneri andando a Santa Maria».

Что означает: «Торговцы каштанами идут в Санта Марию».

У солдата не возникло никаких подозрений. Каждый день он видел, как мимо него проходили такие же отряды, целыми караванами вьючных животных направляясь в Санта Марию за каштанами, торговля которыми весьма значительна в здешнем краю.

Но, пока Борхес и его товарищи с такой пользой для себя использовали то преимущество во времени, какое у них было перед войсками, посланными из Авеццано, эти войска прибыли в Скурколу, навели справки на сторожевом посту и, к стыду сержанта и часового, открыв им глаза на то, каких людей они пропустили, спешно отправили гонца в Тальякоццо, к майору Франкини, после чего, разделившись на два отряда, стали искать путь, по которому двинулись разбойники.

Было три часа утра, когда майор Франкини узнал о том, что случилось. В ту же минуту он поднял по тревоге одну из своих рот, шестьдесят солдат отправил по разным направлениям, которые могли избрать разбойники, а сам во главе тридцати берсальеров выступил в сторону Санта Марии.

Нужно хоть раз проехать по дорогам Абруццо, чтобы понять, что представляют собой в зимнее время эти дороги, покрытые метровым слоем снега, который тает на солнце, а ночью замерзает и обледеневает.

Майору понадобилось три часа, чтобы добраться до Санта Марии.

По дороге он никого не увидел: несомненно, разбойники двигались полным ходом и уже пересекли границу.

В Санта Марии майор наводит справки и от часового, дежурившего на сторожевом посту, узнает, что через город, по крайней мере, разбойники не прошли.

Он предоставляет своим солдатам десятиминутный отдых, а затем возвращается обратно, сопровождаемый местными национальными гвардейцами, которые выразили настойчивое желание выступить в поход вместе с берсальерами.

Так что отряд вновь отправляется в путь, пытаясь отыскать на снегу следы банды, состоящей из верховых и пеших. Найти этот след оказалось нетрудно: его обнаруживают в том месте, где он отходит в сторону от дороги и ведет в гору; солдаты идут по нему, и он приводит их к какому-то дому, который кажется прилепленным к склону горы.

Те, кого они ищут, явно находятся там.

Дом, о котором идет речь, известен под названием Казале Мастродди. Он стоит прямо на опушке леса della Bella Lupa — Красавицы Волчицы, — в полутора часах пути от границы.

На первый взгляд хутор кажется необитаемым: ставни дома закрыты, никаких признаков жизни никто не подает.

Было очевидно, что берсальеров не заметили, ведь иначе разбойники, видя их как на ладони, непременно открыли бы по ним огонь.

Майор не намерен давать им на это время; он разделяет свой отряд на три группы: одна обойдет хутор сзади и взберется на скалу, к которой он прислонен; другая атакует его в лоб; что же касается самого майора, то он вместе с национальными гвардейцами и несколькими остающимися у него берсальерами перережет дорогу к границе.

Едва все эти распоряжения были отданы, из дома выскочил какой-то человек и со всех ног бросился бежать.

Майор, который не покидает седла даже там, где его солдаты с трудом удерживаются на ногах, во весь опор устремляется вслед за беглецом и шагов через тридцать догоняет его.

В руках у разбойника испанский карабин; спиной чувствуя, что позади него галопом скачет лошадь и она вот-вот собьет его с ног, он оборачивается и, прицелившись в майора, который находится всего в двух шагах от него, кричит:

— Тебе конец!

— Ну тогда стреляй! — отвечает майор.

Разбойник стреляет. Карабин, хоть и недавно заряженный, дает осечку.

— Теперь мой черед, — говорит майор.

Он нажимает курок; пистолет дает осечку.

Это был скверный пистолет, который майору дал капитан национальной гвардии Санта Марии и в котором даже не было капсюля.

Перехватить пистолет за дуло и рукояткой нанести бандиту страшный удар по голове было делом одной минуты.

Он покачнулся, и в то же мгновение национальный гвардеец, примчавшийся на помощь майору, насквозь проткнул беглеца штыком.

Пять или шесть подоспевших берсальеров изрешечивают его пулями.

Как выяснилось позднее, мертвый — а живой человек в одно мгновение превратился в мертвого — имел в отряде чин полковника и звался Агостино Лафон. Это, без сомнения, был испанец французского происхождения, на что явно указывает его имя.

Тем временем завязалась перестрелка между берсальерами и засевшими в доме разбойниками. Последние, видимо, были настроены обороняться с отчаянной решимостью; кроме того, они во многом рассчитывали на невыгодную позицию берсальеров. В самом деле, берсальеры не могли захватить дом, ворвавшись туда через дверь: она была низкой, узкой, прочной и, вероятно, хорошо защищенной, а что до окон, то вести по ним действенный огонь нападающим мешал уклон земли. И тогда, чтобы оказаться на одном уровне со своими противниками, берсальеры взбираются на заснеженные деревья и ведут оттуда огонь с пятидесяти метров. Превосходные стрелки, вооруженные карабинами высокой точности, они обладают явным преимуществом, и четыре или пять разбойников падают мертвыми.

Между тем сержант, с десятком берсальеров обошедший хутор с тыла, придумывает способ положить конец бою; он посылает вперед одного из солдат, и тот, перебираясь со скалы на скалу, залезает на крышу дома, через какую-то щель проникает на чердак, поджигает солому, которой тот завален, а затем поспешно удаляется.

И тогда бой затихает; все прячутся, словно в засаде, ожидая, когда пламя выгонит из дома засевших там разбойников.

Внезапно дверь распахивается, и, с белым платком в руке, из нее выходит Борхес.

К нему кидается лейтенант Стадерини и кричит:

— Сдавайтесь, а не то пристрелю вас всех!

Борхес бросает к своим ногам кинжал, который он держал в руке, и говорит:

— Свою саблю я отдам только майору.

— Я здесь, — приблизившись к ним, произносит майор.

— Сударь, я сдаюсь, но лишь в качестве военнопленного, — произносит Борхес.

— Никаких соглашений с разбойниками! — отвечает майор. — Сдавайтесь, иначе я вас пристрелю.

Покачав головой, Борхес протягивает офицеру свою саблю и шепчет по-французски:

— Чересчур молод для майора!

В эту минуту обрушивается кровля дома и из всех окон вырываются языки пламени.

Бой закончен.

В плен взяты восемнадцать разбойников, убиты шесть. Тело одного из этих шести так и не нашли: оно сгорело в доме.

Среди берсальеров один ранен тяжело, двое — легко.

Захвачены семнадцать лошадей, вся поклажа и документы.

Около полудня отряд двинулся по дороге на Тальякоццо.

Все это происходило в воскресное утро, 8 декабря, в то самое время, когда началось извержение Везувия.

По пути Борхес хранил молчание. Он скрутил и выкурил несколько сигарет, а затем, бросив опытный взгляд на берсальеров, промолвил по-французски:

— Прекрасный отряд, отличный отряд!

Потом вдруг, обращаясь к офицеру, с саблей в руке шагавшему подле него, он заявил:

— Клянусь, я намеревался дать королю отчет о своей миссии и сказать ему, что Крокко Донателло — негодяй, а Ланглуа — спесивый дурак.

На подходе к Тальякоццо берсальеры увидели, что все население городка высыпало на дорогу: горожане знали об экспедиции майора Франкини и с нетерпением ждали его возвращения. Едва завидев отряд, толпа бросилась ему навстречу и стала кричать:

— Да здравствует наш Франкини! Смерть испанским разбойникам!

Борхес повернулся к своим товарищам и с печальной улыбкой произнес:

— Вот об этом нам не сказали ни слова, когда нас вербовали.

Пленников привели в quartieri,[11] а затем, переписав их имена, тотчас же препроводили в часовню, куда были вызваны священник и монах-капуцин.

И тогда они поняли, что все для них кончилось, а точнее, скоро закончится.

В часовне они оставались часа два. Все исповедались и получили отпущение грехов.

Когда за пленниками пришли, некоторые из них еще были на коленях, но они тут же встали. Борхес взял слово и от имени всех своих товарищей заявил:

— Мы готовы.

Их препроводили к месту казни.

Придя туда, где ему предстояло умереть, Борхес попросил разрешения обнять своих соратников-испанцев.

Из восемнадцати пленных разбойников двенадцать были испанцами, остальные — калабрийцами.

И тогда на звучном языке страны, которую они покинули, на том языке, какой они слышали в последний раз, Борхес обратился к ним со словами:

— Наш час настал, так умрем храбрецами!

Девять пленников выстроились в один ряд, среди них был и Борхес.

Он затянул испанскую песню, своего рода литанию, на которую хором откликнулись его товарищи.

Закончив петь, Борхес снял с шеи скапулярий, поцеловал его и зажал в ладони.

После чего, повернувшись к берсальерам, произнес:

— Огонь!

Раздался залп, и девять разбойников рухнули мертвыми. Все они были испанцами. Затем настала очередь остальных.

Один из оставшихся испанцев громким голосом произнес:

— Прошу прощения у Бога и у людей за то зло, какое, быть может, я совершил!

Калабрийцы со всей силы били себя в грудь.

Раздался второй залп, и все эти люди рухнули мертвыми рядом с первыми девятью.

* * *

С ближайшей почтой вы получите продолжение нашего рассказа. Испанский консул был настолько любезен, что пообещал снабдить меня биографией Борхеса; кроме того, я постараюсь добыть несколько страниц из его дневника.

III

Дорогие читатели!

Вот обещанные мною подробности биографии Борхеса, которые передал мне испанский консул.

«Дон Хосе Борхес родился в 1813 году в селении под названием Верне, расположенном в устье реки Сегре, вблизи Аленторнского моста.

Его отец, в 1823 году командир партизан-роялистов, был одним из тех, кто первым выступил на стороне дон Карлоса, когда после смерти короля Фердинанда VII княжество Каталония подняло клич восстания. Выступив в поход, он взял с собой двух своих сыновей, Хосе и Антонио, последовавших за ним в качестве рядовых солдат. Тот и другой выказывали огромный пыл, несокрушимую твердость взглядов и непоколебимую личную храбрость. Хосе отличался особой тягой к знаниям; те немногие часы покоя, какие оставляла ему полная опасностей жизнь, он посвящал чтению трудов по тактике и военной истории.

Когда его отец был взят в плен вблизи города Виланова-де-Мейя полковником Нъюбо, а затем расстрелян в Сервере, Хосе получил командование над батальоном, сформированным его отцом, — то ли потому, что бойцы хотели смягчить ему боль утраты, которую понесла его семья, то ли потому, что они действительно распознали в нем выдающегося человека.

К тому моменту, когда граф д’Эспанья прибыл в Каталонию, чтобы встать во главе карлистов, Борхес занимал должность заместителя командира бригады. Граф, полный решимости покровительствовать молодым офицерам, отличавшимся своими воинскими дарованиями, благоволил Борхесу и, когда война, длившаяся семь лет, закончилась, произвел его в чин полковника, хотя, следует сказать, Борхес получил этот чин, лишь пройдя все ступени военной иерархии.

Его отличало прежде всего хладнокровие и бесстрашие во всех сражениях в окрестностях Сольсоны, во всех атаках на города Манльеу, Мойя, Риполь и др. В одном из таких сражений погиб его брат Антонио, а сам он получил несколько ранений.

В 1840 году, в ходе эмиграции карлистов, Борхес поселился в Белле и занимался там ремеслом переплетчика вплоть до 1847 года, то есть до начала второй военной кампании. Часы досуга в те годы он употреблял на чтение военных сочинений и, в особенности, «Записок Юлия Цезаря».

Во время кампании 1847–1849 годов он проявил те же превосходные качества, что и в предыдущей кампании, однако соперничество со стороны других карлистских командиров не раз лишало его способности действовать. Как раз в то время он получил чин бригадного генерала и именно в таком качестве позднее, в 1855 году, вернулся в Испанию. Лично для него эта новая кампания, хотя и короткая, оказалась удачной, ибо он единственный из всех карлистских командиров добился в ней определенных успехов. Но страна жаждала мира, и там, где вначале Борхес обретал поддержку и многочисленных сторонников, в итоге он встречал лишь отчужденность и врагов. И тогда он сумел осознать, что время карлизма прошло и что страна претерпела едва ли не коренные изменения.

Борхес был среднего роста, смугл лицом; нос у него был слегка приплюснутый, а его черные сверкающие глаза выдавали необыкновенный ум и проницательность. Хотя ему исполнилось всего лишь сорок девять лет, волосы у него были совершенно седые, причиной чего, несомненно, стали тяготы и заботы его опасной жизни. Он отличался прекрасными манерами, был любезен в беседе, изъяснялся изящно и непринужденно и потому легко завоевывал симпатии всех, кто с ним сближался.

Но когда дело касалось военной службы, он был непреклонен; ему удавалось вызывать одновременно страх и любовь у своих солдат, никогда не покидавших его даже в минуты величайших опасностей. Начальству он подчинялся, не возражая и не ропща, и потому хотел, чтобы его собственные подчиненные повиновались ему точно так же. Принцип слепого повиновения был для него почти религиозной заповедью.

Он самым суровым образом карал всех, кого подозревал в измене или в пособничестве врагу; этим, возможно, и объясняется большое количество жертв, без каких бы то ни было очевидных оснований принесенных им на алтарь дела, которое он защищал.

Приведем два случая из его жизни, свидетельствующие о том, до какой степени он был непреклонен в отношении всего, что касалось военной службы и присяги.

Однажды, дело было в 1838 году, ему стало известно, что один из его подчиненных украл какую-то пустяковую вещь у хозяина дома, в котором он квартировал; Борхес тотчас же приказал поместить его в capilla,[12] с тем чтобы затем расстрелять. У заключенного был двоюродный брат, бригадный генерал карлистской армии. Этот генерал вовсю хлопотал перед Борхесом, стараясь спасти жизнь своему родственнику. Вначале Борхес наотрез отказался что-либо слушать, и смягчить его удалось, лишь воззвав к памяти его отца. Наконец, он уступил, сказав при этом:

— Впервые я нарушу свой долг, но мне хочется, по крайней мере, чтобы твой родственник до конца жизни не забывал о совершенном им преступлении.

Арестованный офицер провел в часовне целые сутки и вышел оттуда лишь для того, чтобы отправиться к месту казни; там его поставили на колени, завязали ему глаза, а затем по команде «Огонь!» выстрелили в воздух.

И вот тогда Борхес подошел к виновному и сказал ему:

— Вы свободны!

В 1848 году, получив ранение, Борхес нашел убежище на каком-то хуторе недалеко от городка Сан-Лоренсо-дель-Питеус. Однажды туда явился отряд солдат, чтобы арестовать его, но ему удалось бежать, хотя и подвергшись при этом огромной опасности. Борхес понял, что обнаружили его укрытие не случайно, и заподозрил, что выдал его хозяин хутора; в итоге, проезжая позднее возле этого хутора, где ему довелось когда-то прятаться, он входит в дом, возобновляет знакомство с его владельцем, после чего уводит его с собой, по пути дружески беседуя с ним. Однако на подходе к Сан-Лоренсо он объявляет бедняге, что намерен расстрелять его; крестьянин уверяет в своей невиновности, умоляет, но все бесполезно: роковой приговор приведен в исполнение. Между тем несчастный хуторянин не был виновен в преступлении, которое ему вменили; донос, поставивший жизнь Борхеса под угрозу, был личной местью другого крестьянина, о чем слишком поздно узнал тот, кто, не имея достаточных улик, принес в жертву человека, спасшего ему жизнь.

Как бы то ни было, Борхес был менее жестоким и менее кровожадным, чем бо́льшая часть его соратников, и никто и никогда не ставил под сомнение его порядочность; во время эмиграции, несмотря на высокое положение, какое было у него в карлистской армии, он всегда жил лишь на свои скудные заработки и неизменно отвечал отказом на делавшиеся ему предложения принять его с прежним чином в армию королевы.

Хотя ему бесспорно были присущи качества партизана и военачальника, мы всегда сомневались, что его поход в Неаполитанское королевство завершится успехом, ибо у Борхеса был огромный недостаток, который должен был стать роковым для него в военных действиях того рода, какие он предпринял. Борхес был чересчур смел, безрассудно смел, и зачастую без всякой нужды ставил под угрозу жизнь своих солдат; но еще хуже было то, что, когда он ввязывался в какую-нибудь передрягу, его гордыня, да и его любовь к опасности мешали ему повернуть обратно, даже если на это еще было время.

Если ты командуешь закаленными войсками, которые доверяют тебе, и знаешь, до какой степени можно полагаться на них, эта безрассудная смелость не такой уж опасный недостаток, и сам Борхес доказал это в Испании, когда во главе всего лишь сотни партизан прикрывал в течение восьми часов эшелонированное отступление войск по Аленторнскому мосту, сдерживая колонну барона де Мейера, и оставил при этом на поле боя только одного из своих бойцов.

Однако подобную военную операцию, которой в равной мере восхищались друзья Борхеса и его враги, он не мог бы осуществитъ в горах Калабрии, имея под своим начальством лишь горстку своих старых товарищей по оружию, которые одни только и придавали маломальскую сплоченность недисциплинированным бандам мятежников. Борхесу недоставало там и такого преимущества, как знание местности, что совершенно необходимо в партизанской войне; своих бойцов он знал ничуть не больше, чем они знали его, и не отличал тех, кто был предан ему, от тех, кто мог предать его. По всем этим причинам проявления безрассудной смелости были ему противопоказаны; у него не было возможности нанести один из тех неожиданных ударов, какие ошеломляют врага и воодушевляют партизан, в чьих глазах вожак обретает величие полубога.

Вот почему, как только нам стало известно о высадке Борхеса на неаполитанской земле, мы, хорошо зная его безудержную отвагу, предрекли ему страшный конец. Поговаривают, будто он стал жертвой зависти и соперничества со стороны какого-то бандитского главаря, посчитавшего унижением для себя служить под началом командира-иностранца. Что ж, подобное уже случалось. Приходится сожалеть, что из-за наших внутренних распрей отправился умирать в чужую страну испанец, который, доведись ему сражаться плечом к плечу с солдатами королевы, своим мужеством мог бы прославить наше отечество.

X. МАНЬЕ-И-ФЛАКЕР».

Вот такой горестный крик издал на могиле прославленного партизана соотечественник Борхеса.

Добавим некоторые подробности к тем, что уже приведены нами выше, и продолжим наш рассказ с того места, где мы остановились, то есть со смерти разбойников, ушедших из жизни спокойно и с достоинством.

В бумагах Борхеса нашли большое количество писем, присланных из Испании и Франции. Прошло слишком мало времени для того, чтобы составить опись этих бумаг, которые были отправлены генералу Говоне. Самым примечательным в этих бумагах были пространные и чрезвычайно подробные инструкции генерала Клари касательно пути, которым должен был следовать Борхес начиная со своей высадки в Калабрии и вплоть до успешного завершения своих замыслов, и образа действий, которого ему надлежало придерживаться в отношении гражданских властей тех или других местностей, равно как и их обитателей. Прежде всего ему рекомендовали не придавать пока большого значения общественному мнению и бороться лишь против людей, способных на действие; ему давали советы, как он должен взяться за реформирование армии, производство оружия и т. д., и т. п.

Но самое любопытное из всего — это три записные книжки; две содержат походный дневник Борхеса, написанный карандашом, по-французски, лично им и, можно сказать, час за часом; третья является их копией, сделанной чернилами. Публикация этого дневника была бы крайне интересна и стала бы самым губительным ударом, какой только можно нанести политической реакции: все увидели бы, что представляют собой эти разбойничьи банды и как их оценивает испанский партизан.

На каждой странице Борхес, чья врожденная порядочность восстает при виде того, что происходит у него на глазах, о Крокко Донателло говорит как о лютом звере, единственной страстью которого служат убийства и грабеж, а о Ланглуа — как о дураке, ничего не смыслящем в военном деле и являющемся всего лишь бахвалом. Говоря о сражении, происходившем 25 октября в лесу Лагопезоле, он отмечает:

«Я принял бой, располагая лишь своими людьми и двумя разбойниками из отряда Крокко; что же касается самого Крокко и Ланглуа, то они не слышали свиста ни одной пули».

В другом месте он говорит:

«Крокко был капралом; я делаю его полковником, но никакого толку от этого не будет; единственный человек, которому он доверяет, это племянник Боско».

Последняя запись Борхеса датирована 30 ноября; она объясняет его окончательное решение.

«Я не могу, — говорит он, — поладить с Крокко и Ланглуа, так что мне остается лишь удалиться и дать королю отчет о моей миссии, если удастся добраться до Рима».

Одно из упомянутых выше писем помечено Парижем и датировано 8 февраля; оно послано какой-то дамой из Сен-Жерменского предместья и адресовано «Господину Борхесу, в Мессине».

В письме идет речь об учениках, которых он намеревался искать, и выражается опасение, что ему будет тяжело обучать их.

Письмо очень нежное и трогательное; особа, имя которой мы из скромности утаиваем, просит подарить ей на память о нем собаку, которую он оставил в Париже.

Помимо его собственного портрета, среди бумаг Борхеса нашли портрет женщины необычайной красоты и портреты Франциска II и Марии Софии.

У Борхеса вызывало глубокое отвращение и стыд то, что ему пришлось играть роль атамана бандитов, тогда как он рассчитывал занять положение предводителя партизан; казалось, к нему пришло, наконец, осознание всей той лжи, посредством которой его привели к пропасти, куда он рухнул.

Вот именно так и следует думать о человеке, который, не сыграв особо важной роли в современной истории, тем не менее несколько раз вписал в нее свое имя, на миг сверкнувшее блеском славы.

ДВОРЕЦ КЬЯТАМОНЕ

Дорогие читатели!

Мне следует дать вам некоторое представление о том уголке света, откуда до вас доходят мои беседы.

Я пишу вам с террасы одного из самых очаровательных маленьких дворцов не только в Неаполе, но и на всем белом свете.

Во времена античности то место, где я теперь сижу, равно как и все пространство, все земли вокруг, принадлежали некоему Лукуллу, о котором, вероятно, вам доводилось слышать. Лукуллу посчастливилось победить Митридата, одного из богатейших восточных царей, и с Кавказа, где ему пришлось гоняться за ним, он вернулся с богатством, по сравнению с которым богатство всех Ротшильдов, вместе взятых, покажется нищетой.

Так что в одном лишь Неаполе и в его окрестностях у Лукулла было три виллы: одна — там, где я теперь нахожусь, простиравшаяся до замка Кастель дель Ово; вторая — в Позиллипо, где Цицерон в последний раз встречался с Брутом; третья — на Мизенском мысе, где были устроены те знаменитые рыбные садки, что не давали спать Гортензию, его зятю. И в самом деле, Лукулл потратил три миллиона нашими деньгами на то, чтобы летом у его барабулек и мурен была свежая вода.

Перед глазами у меня, на первом плане, замок Кастель дель Ово, куда Карл Анжуйский, смуглолицый человек, мало спавший и никогда не смеявшийся, после сражения при Беневенто приказал заточить семью Манфреда, дабы предать ее смерти; на заднем плане — Капри, остров Тиберия, бледнолицего императора, за свою жизнь улыбнувшегося дважды: первый раз, когда он узнал о смерти Августа, второй — о смерти Сеяна, но зато не спавшего вообще.

После Тиберия единственным достославным событием на Капри стало то, что генерал Ламарк отвоевал его у сэра Гудсона Лоу, тюремщика Наполеона.

По левую руку от меня видна двуглавая вершина Везувия. К ней вполне приложимы слова из Евангелия: «Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится».[13]

Более высокой вершиной Везувия является ныне та, что прежде была более низкой; северная вершина выше южной на тысячу футов. Страшное землетрясение и не менее страшное извержение вулкана, продолжавшиеся целых три дня, в течение которых приостановилось все — за исключением работы Государственной джунты, которая судила якобинцев и которой руководил печально известный Ванни, этот неаполитанский Фукье-Тенвиль, — обрушили более высокую вершину горы в ее собственный кратер и господствовать в выси предоставили южной вершине.

Опять-таки по левую руку от меня, на склонах огнедышащей горы, раскинулись селения Портичи, Резина, Торре дель Греко и Торре Аннунциата; далее простирается пустынное пространство с желтоватой землей, на которой лишь кое-где растут деревья: это место, где находились Помпеи.

Еще дальше, в свой черед, на остром выступе, начинающемся от гавани Кастелламмаре, чьи белые дома сверкают в последних лучах заходящего солнца, в прозрачном и лазурном воздухе видны дома Сорренто и Вико, которые разбросаны по прибрежным скалам горы Сант’Анджело и белыми точками, мало-помалу становящимися все менее многочисленными, тянутся вплоть до мыса Кампанелла, некогда мыса Минервы.

По правую руку от меня находится предместье Позиллипо, которое я могу охватить взглядом от гробницы Вергилия до виллы Лукулла, куда ведет прекрасная дорога, сооруженная Мюратом за счет его собственных средств и подаренная им городу: мы сказали «сооруженная», поскольку дорога эта является настоящим сооружением.

Из семи владычеств, которые довелось одно за другим пережить Неаполю, три были французскими: это владычества Рожера, Карла Анжуйского и Жозефа Бонапарта, которого сменил Мюрат.

До Жозефа у неаполитанцев было одиннадцать уложений, теперь у них есть только одно: кодекс Наполеона.

Правда, в Неаполе его называют кодексом Леопольда, но не в этом суть. Разве Бонапарт в «Истории» отца Лорике не выведен как главнокомандующий армией его величества Людовика XVIII? Почему же посредством сходной махинации Наполеону не стать секретарем великого герцога Тосканского?

На этой террасе — вернемся к моей террасе — поочередно побывали:

Фердинанд I, этот король-лаццароне, мрачную историю которого я теперь пишу и который походил то на Клавдия — и на Клавдия прежде всего, благодаря своей жене, — то на Вителлия;

Франциск I, оставшийся в людской памяти рахитиком, недоотравленным собственной матерью, трус в 1799 году, предатель в 1812 году, клятвопреступник в 1821 году;

Фердинанд II, в лице которого меняется если и не суть, то, по крайней мере, внешний облик династии; в его внешности ничего нет отдела: огромный бурбонский нос, признак низменного сладострастия, исчез; скошенный подбородок, признак малодушия, выдался вперед и, благодаря широким выступающим челюстям, обрел твердость. «Римляне не знают, какие тяжелые челюсти их вот-вот раздавят», — промолвил умирающий Август, говоря о Тиберии.

И вот все это — террасу, замок, великолепные деревья и встающие в памяти исторические события эпохи консулов и королей — все это отдали мне в полную собственность; я мог бы сказать, подобно Ламартину в те прекрасные дни, когда он был еще только поэтом:

Деревьев сень и листьев шелест —

Все мне округ принадлежит.

Но, видимо, мне было предначертано умереть под сенью и под шелест деревьев, принадлежащих кому-то другому.

Я разорвал указ, наделявший меня правом собственности на этот дворец, и сделался всего-навсего гостем Гарибальди и короля Виктора Эммануила.

И вот, сидя на этой террасе, я пишу вам, чтобы сказать следующее:

Сегодня у меня есть голубое небо, яркое солнце, лазурное море, ласковый благоуханный ветерок, позволяющий мне работать до двух часов дня под сенью каменных дубов; короче, у меня есть все, что чарует взор, занимает мысли, веселит ум, в голове у меня все от пеласгов до пьемонтцев: римские и византийские императоры, норманнские, анжуйские, арагонские и испанские короли, французские Бурбоны, Жозеф Бонапарт, Мюрат, Гарибальди, Виктор Эммануил, — и мне надо думать о них, а я думаю о вас, дорогие читатели.

Дело в том, что, как я уже не раз говорил, везде люди живут, везде работают, везде пишут, но вот беседуют, по сути, только во Франции.

А ведь беседа — одно из самых больших удовольствий на свете.

И потому я намерен возобновить наши беседы.

Вы спросите меня:

— А о чем мы будем беседовать?

— Да понятия не имею: обо всех известных делах и о чем-нибудь еще.

А покамест, в своей следующей беседе, я скажу вам несколько слов о разбое в Неаполе и о той красочной обертке, в какой его принято преподносить.

Возможно, для вас это будет чем-то новым, а оттого и еще более занимательным.

Затем, переведя разговор на Чивита Веккью, я расскажу вам о моих встречах с Григорием XVI, который категорически запрещал строить какие-либо железные дороги в своем государстве, утверждая, что, если хоть одна такая дорога будет проложена, по ней тотчас же умчится светская власть папы.

ВОРОВСТВО В НЕАПОЛЕ

Дорогие читатели!

Не могу удержаться и не рассказать вам о том, что здесь происходит: все это чрезвычайно забавно.

В Неаполе летом попрошайничают, ну а зимой воруют.

Прежде я нередко жаловался на то, как меня обворовывали во дворце Кьятамоне, но мне рассказали, как здесь обворовывали других, и теперь у меня нет морального права жаловаться.

Но прелестнее всего в Неаполе публика, которая наблюдает за действиями вора и при этом хранит молчание, как если бы воровство было не только самым законным занятием на свете, но и самым естественным.

В этом отношении неаполитанцы похожи на спартиатов: если кража была совершена умело, они рукоплещут вору и насмехаются над обворованным.

В Неаполе, вследствие какого-то странного явления, которое могло бы сильно озадачить естествоиспытателей, если бы их попросили дать ему объяснение, указательный и средний пальцы у людей из простого народа обычно имеют одинаковую длину, но исключительно на правой руке.

Вы спросите — откуда взялась такая природная особенность?

Но это вовсе не природная особенность, дорогие читатели: дело в предусмотрительности родителей.

Когда ребенок еще пребывает в нежном возрасте, как выражаются элегические поэты, родители так упорно вытягивают ему указательный палец на правой руке, что в итоге он приобретает ту же длину, что и средний.

Это называется придать руке ребенка щипок.

Такой щипок — залог его будущности.

Обладая таким щипком, нет нужды засовывать всю руку в карман своему ближнему, чтобы вытащить оттуда его платок, или в жилетный кармашек, чтобы вытащить оттуда его часы.

Достаточно засунуть туда лишь два пальца и действовать посредством щипка.

Попытаюсь дать вам представление о кражах, совершенных за последнюю неделю.

В церкви Сант’Анна дель Палаццо, в самом густонаселенном квартале города, украли все одеяния святых, все священные сосуды и тридцать или сорок серебряных лампад, оставив лишь одну лампаду из посеребренной меди: воры хотели показать, что они не дураки.

Но погодите, вот самое интересное: с колокольни украли колокол! В такое нельзя поверить, не так ли? И даже я, находясь здесь, не верю, сколько бы меня ни убеждали.

В квартале Сан Фердинандо были ограблены еще и четыре общинные часовни.

У менялы Сиджило, с улицы Толедо, № 240, украли тысячу пиастров, пробив стену толщиной в два фута. Лаз проделали из мастерской гравера, который, уходя вечером домой, забыл запереть за собой дверь.

У часовщика Ди Франческо, чей магазин находится на той же улице Толедо, в Палаццо Старита, украли часы и разного рода ценности на общую сумму в тринадцать тысяч дукатов. Двое грабителей, повздорив на почве дележа часов, подрались у церкви Сан Паскуале ди Кьяйя; один убил другого, в то время как тот, обладая меньшей ловкостью, успел лишь тяжело ранить своего противника. Оставшегося в живых подобрали национальные гвардейцы, но он находился в бессознательном состоянии; пришлось проводить дознание. Раненый, полагая, что он при смерти, признался во всем; в преступлении оказались замешаны восемьдесят человек из всех слоев общества. Скупщиком краденого был какой-то слепец.

Грабители разобрали потолок, спустились вниз и спокойно перекусили в магазине, съев дыню и выпив бутылку вина. На месте преступления нашли дынные корки и разбитую бутылку.

Часть ценностей, похищенных у Ди Франческо, еще оставались в доме у скупщика краденого, где их и обнаружили.

В верхней части улицы Толедо, на сей раз с наружной стороны, пробили стену толщиной в пятьдесят сантиметров и украли двести двадцать штук сукна на общую сумму около десяти тысяч франков. Чтобы провернуть всю эту операцию, понадобилось не менее двух часов.

Мелом, которым хозяин лавки помечал сукно, грабители написали:

«Да здравствует неаполитанская полиция, позволяющая нам спокойно воровать!»

В чем в чем, а в неблагодарности этих господ не обвинишь.

На улице Сан Томмазо д’Акуино отмычкой вскрыли дверь табачной лавки и не оставили там ни одной сигареты.

Погодите, вот кое-что интереснее, чем все это.

В верхней части улицы Кьятамоне, где я живу, есть фонтан, скверный, как и все прочие фонтаны в Неаполе, за исключением фонтана Санта Лючии; воды в нем, естественно, нет; в Неаполе все фонтаны страдают водобоязнью, однако это не мешает тому, что их по привычке обносят железной оградой.

У каждого фонтана, обнесенного железной оградой, выставляют часового, чтобы ее не украли ночью. Фонтан Джиганте ограды не имел: идти на подобные расходы сочли бесполезным, поскольку воды в нем не было.

Однако, видя, что лаццарони уродуют мраморного гиганта, по имени которого фонтан Джиганте был назван, городские власти решили, что он будет иметь ограду, как и все фонтаны, дающие воду.

Для него была изготовлена великолепная железная ограда с золочеными пиками.

На другой день после того как ограда была установлена, возле нее средь бела дня останавливается телега, с нее сходят двое рабочих и десятник, разбирают ограду и увозят ее. Куда? Это никому неизвестно.

Хотели было свалить вину на часового.

Но ведь ему было приказано не допустить похищение ограды ночью, а не днем.

Так что часовой действовал правильно, как, впрочем, и грабители, коль скоро они добились успеха.

Однако продолжим.

Монаху-кармелиту, дону Бернардо, было поручено забрать из ломбарда бриллиантовую брошь, заложенную за тысячу скудо.

Дон Бернардо забирает футляр с брошью и кладет его в карман.

Однако в том же самом зале, где он забрал брошь, ее, благодаря ловкому щипку, у него похищают.

В полном отчаянии он просит совета у одного из моих друзей, умнейшего человека по имени Франко.

— Возвращайтесь в ломбард, — говорит ему Франко, — и наведите там справки.

И действительно, вор лишь перешел из зала, где заложенные вещи забирали, в тот, где вещи отдавали в залог, и, не зная истинной стоимости броши, заложил ее за сто скудо.

Дон Бернардо заплатил сто скудо и вернул себе брошь.

В заключение приведем поразительное высказывание неаполитанского полицейского стражника.

После знаменитого возгласа «Да умереть!» корнелевского героя яркие высказывания стали редкостью, так что будьте мне признательны, дорогие читатели, за то, что это высказывание я доведу до вашего сведения.

Тела двух утонувших англичан, а точнее сказать, англичанина и англичанки, мисс Анны Грей и мистера Керлинга, обнаружили недавно вблизи Кьяйи, связанные друг с другом двумя платками: то были отчим и падчерица.

Оба трупа, вытащенные на берег, оставались там на виду у всех, поскольку в Неаполе нет морга. Каждый мог подойти к ним и высказаться по поводу их смерти, однако для охраны утопленников был выставлен городской стражник.

Биржевой маклер, г-н Франко, тот самый умнейший человек, что дал такой отличный совет дону Бернардо, и сын английского банкира Иггульдена, в свой черед пришли взглянуть на утопленников и опознать их.

Завершив опознание, г-н Иггульден-сын засвидетельствовал, что два его соотечественника, впавшие в ужасающую нищету и получавшие кое-какую помощь от его отца, покончили с собой, чтобы не умереть от голода.

Городской стражник выслушал все объяснения г-на Иггульдена чрезвычайно внимательно, но с видом человека, который с трудом понимает услышанное.

И тогда г-н Иггульден повторил сказанное им ранее, а именно, что англичан подтолкнула к самоубийству нищета.

— Но раз они были настолько бедны, как вы говорите, то почему тогда не воровали? — недоуменно спросил городской стражник. — Неаполь ведь такой большой!

Я обещал вам яркое высказывание, дорогие читатели, и сдержал слово, не правда ли?

P.S. — В тот самый момент, когда я заканчивал это письмо, в арсенале была обнаружена пропажа двух пушек, двухсот револьверов и пяти тысяч ружей!

РАЗБОЙНИК ТАККОНЕ

Дорогие читатели!

Даже если вы постараетесь оживить в памяти услышанные вами в детстве страшные рассказы о безжалостных разбойниках, которых называли поджаривателями, всему этому будет крайне далеко до того, что происходило в Калабрии, в Абруццо и в Базиликате во времена Маммоне, Шарпы, Парафанте и Такконе.

Инквизиторы в Испании, Мексике и Нидерландах придумали жесточайшие пытки, ибо, по-видимому, никакое воображение не могло превзойти воображение этих монахов, которые, веря, что они мстят за Бога, когда подвергают ближнего своего телесным мукам, вымещали на нем душевные страдания, навлекаемые на них самих монастырским затворничеством.

Не счесть криков ужаса, боли и предсмертной муки, по вине маршала де Виллара прозвучавших в Севеннских горах, а жестокие насилия, совершенные драгунами великого короля Людовика XIV над женами и детьми камизаров, вошли в поговорку; так вот, все это не идет ни в какое сравнение с тем, что посреди буйного победного пиршества и в момент разграбления деревни или захвата замка творили главари калабрийских разбойников.

Вероятно, нечто подобное можно отыскать лишь в действиях краснокожих индейцев, о чьих ожесточенных сражениях, бродячем образе жизни и способности встречать смерть безмолвно или с насмешкой поведал нам превосходный поэт Купер.

Чтобы одолеть таких людей, нужны люди еще страшнее, чем они; чтобы одолеть такие железные сердца, нужны твердокаменные сердца.

Выше мы упомянули Такконе. Скажем несколько слов об этом разбойнике.

Властвовал он в Базиликате, и это властвование, несмотря на предпринимавшиеся попытки подавить его, продолжалось в годы правления как Жозефа Бонапарта, так и Мюрата.

Зачастую он сражался с лучшими нашими солдатами и благодаря выигрышной позиции, знанию местности и ночной темноте наносил им поражение, а когда не мог победить их, удивлял их совершенно новой тактикой.

Нередко в самый разгар перестрелки он подавал сигнал своим сообщникам, и те мгновенно рассеивались и разбегались в разные стороны. Наши солдаты, жаждая победы, пытались преследовать этих проворных горцев, и тогда повторялась старая история про Горациев и Куриациев: разбойники внезапно поворачивались, каждый из них бросался на своего усталого и запыхавшегося противника, и, прежде чем тот успевал прийти в себя от неожиданности, его настигала пуля или кинжальный удар.

Если же, напротив, разбойник сталкивался со стойким и способным защитить себя солдатом, он исчезал снова, а кто может догнать в горах убегающего калабрийца?

Такконе был самим бесстрашным и самым жестоким в своей банде, и именно этим качествам он был обязан авторитетом у товарищей. У этих полудиких людей званием атамана крайне редко завладевают самовольно: тот, кто командует в горах, всегда достоин командовать.

Кроме того, он был самым быстрым скороходом в банде. Казалось, будто быстроногий Ахилл Гомера оставил ему в наследство свои золотые поножи или Меркурий прицепил к его пяткам крылья, с которыми сам он носил вести Юпитеру. Чудилось, будто он в один прыжок переносится с места на место: он был подобен ветру, подобен молнии!

Однажды наши солдаты со всей мощью напали на него в лесу, где, казалось, он был настроен на долгое сопротивление; но, воспользовавшись темнотой, он внезапно исчез как призрак во мраке, а все его люди скрылись, подобно ему. На другой день он уже был со своей бандой под стенами Потенцы, главного города Базиликаты, добравшись туда по тропам, которые считались непроходимыми для всех, кроме серн и диких коз.

И заметьте, что Потенца — не деревня и не поселок, а город с населением в восемь или девять тысяч человек.

Увидев эту банду, словно свалившуюся с неба, и услышав грозное имя Такконе, все восемь или девять тысяч жителей насмерть перепугались и даже не помышляли о сопротивлении.

Тем временем король Такконе отправил в город глашатая, объявившего, что всем светским, церковным и военным властям приказано под страхом смерти и сожжения их домов незамедлительно явиться к нему.

Час спустя можно было увидеть странное зрелище: городские чиновники, впереди которых шло духовенство, а позади тянулся весь народ, подходили один за другим к главарю разбойников, воздавая ему почести, и на коленях и с молитвенно сложенными ладонями просили у него пощады.

Некоторое время Такконе спокойно взирал на их унижение, а затем с великодушием Александра Македонского, захватившего в плен семью Дария, сказал им:

«Поднимитесь, несчастные! Вы недостойны моего гнева; горе было бы вам, приди я сюда в другие времена; но сегодня, поскольку я победил врагов своих с помощью Пресвятой Девы Марии, сердце мое открыто для жалости; сегодня, в этот день праздника и триумфа для всех праведных людей, я не хочу марать себя вашей кровью, хотя, быть может, вследствие ваших постыдных воззрений было бы правильно пролить ее. Но вам не стоит радоваться, вы отнюдь не освобождены от наказания. За то, что вы восстали против своего короля и отреклись от своего Бога, вам надлежит не позднее, чем через час, выплатить дань, о размере которой вас уведомит мой секретарь. Ну же, поднимитесь и пошлите гонцов в город, чтобы там приготовили празднество, достойное моей победы. Вы все, кто здесь присутствует, будете сопровождать меня и распевать хвалебные гимны вплоть до самого кафедрального собора, где монсиньор отслужит торжественный молебен, дабы возблагодарить Всевышнего за победу нашего оружия. А теперь вставайте — и в путь!»

И все горожане, распевая в честь главаря разбойников священные гимны и держа в руках оливковые ветви, двинулись к кафедральному собору вслед за Такконе, который гарцевал на лошади, сплошь увешанной колокольчиками и украшенной перьями и шелковыми кистями.

После того как торжественный молебен был отслужен, а дань выплачена, банда покинула город, унося с собой добычу куда ценнее, чем золото и серебро.

Вступая в город, триумфатор, высоко державший голову, пристально вглядывался в окна и двери, словно искал что-то в глубине домов.

Женщины, жадные до зрелищ любого рода, взирали на это представление, самое любопытное из всех, поскольку оно было самым неожиданным.

Некая юная девушка, почти ребенок, робко приподняла оконную занавесь, явив лицо, сиявшее молодостью и красотой. Разбойник придержал коня и остановил на ней взгляд: он нашел то, что искал.

Девушка, словно понимая, что она погибла, отступила на шаг вглубь комнаты и закрыла руками побледневшее лицо.

Такконе что-то вполголоса сказал двум своим приспешникам, и они вошли в дом.

У выхода из церкви Такконе поджидал какой-то старик: это был дед той самой девушки; отец у нее уже умер. Старик предложил Такконе любые деньги в качестве выкупа за девушку.

«Ты ошибаешься, приятель, — ответил ему Такконе, — я не торгую своими сердечными чувствами; твоя дочь красива, и она мне нравится; я хочу ее, а не твои деньги».

Старик хотел остановить Такконе, но тот оттолкнул его ударом кулака; он встал перед разбойником на колени, но тот поставил ногу ему на плечо и опрокинул его на землю, а затем сел верхом на лошадь. К нему подвели девушку, залитую слезами; он положил ее поперек седла и шагом, при том что никто не осмелился помешать этому похищению, выехал из города, увозя с собой юную девственницу, не знавшую еще ничьих поцелуев, кроме материнских.

С этого дня никто больше в Потенце о ней не слышал.

Генерал Маньес, гонявшийся за Такконе, решил узнать, что сталось с похищенной девушкой, и, прежде чем повесить попавшего к нему в руки разбойника из этой банды, учинил ему допрос.

Разбойник заявил, что через два после похищения девушки, разгневанный на нее за то, что она беспрестанно взывала к Богу, стенала и плакала, Такконе убил ее, сказав, что женщина, которая не ценит счастья быть любовницей такого человека, как он, недостойна жить.

Затем разбойник взял свои слова обратно, сказав, что девушка, напротив, вполне свыклась с жизнью своего любовника, которого она сопровождала в его набегах, и пользовалась таким почитанием в банде, что ее называли не иначе как Мария-заступница.

Наконец, уже у подножия виселицы, он сказал, что хочет сообщить всю правду касательно судьбы несчастной девушки: однажды, когда Такконе поспешно убегал от преследовавшего его генерала Маньеса, бедняжка, которую вез, перекинув через седло, один из разбойников, то ли в самом деле, то ли притворно впала в обморочное состояние, и разбойник, чье бегство затруднял груз безвольного тела, со страшным богохульством сбросил ее с седла.

В какую из этих трех версий можно поверить? Скорее всего, ни в одну из них.

РАЗБОЙНИК БИДЗАРРО

Дорогие читатели!

Разбойник, которому его бешеный и вспыльчивый характер доставил прозвище Бидзарро, был современником Такконе и его достойным соперником. О нем рассказывали всякого рода ужасы, и, среди прочего, говорили, будто у него было два пса, которых он кормил человеческим мясом.

Эта ставшая известной всем подробность настроила против него местное население; национальные гвардейцы поднялись, как один, и дали клятву, что не сложат оружие до тех пор, пока Бидзарро не будет мертв. Несколько раз они вступали в рукопашную схватку с главарем разбойников и его бандой, и, поскольку Бидзарро неизменно терпел поражение, банда его усыхала после каждого боя: жирели лишь его псы.

Через какое-то время рядом с Бидзарро остались лишь два его приспешника и молодая женщина, которая любила его и никогда с ним не расставалась.

И вот, оказавшись после долгого бегства окруженным со всех сторон, он решил, что обретет надежное убежище в некой пещере, известной только ему самому. Соответственно, он отпустил двух своих товарищей, оставив подле себя лишь женщину и ее ребенка.

Пещера и в самом деле была превосходно скрыта от всех взоров. Вход в нее был настолько тесным, что попасть туда можно было лишь ползком на животе, а когда вы оказывались внутри, щель эту почти наглухо закрывали колючий кустарник, мох и плющ.

Однако ребенок жестоко страдал от этой бродячей жизни; он был болен, беспрестанно плакал, когда не спал, и жалобно кричал даже во сне.

— Женщина! — то и дело говорил разбойник. — Да уйми ты своего ребенка! А то ведь, ей-Богу, можно подумать, что нам послал его не Всевышний, а дьявол, чтобы выдать меня нашим врагам.

Женщина давала ребенку грудь, но ее иссохшая грудь не могла утолить его голод, и несчастный ребенок продолжал кричать и плакать.

И вот однажды вечером, когда женщине, несмотря на все ее старания, так и не удалось унять ребенка, а собаки своим рычанием выказывали беспокойство, как если бы поблизости бродил дозорный отряд, разбойник поднялся и, не произнеся ни слова, схватил ребенка за ногу, вырвал его из рук матери и размозжил ему голову о стену пещеры.

Первым побуждением женщины было вцепиться в горло этому зверю и задушить его, но бессознательная жажда мести удержала ее от такого шага.

Смертельно побледнев, но не издав ни звука, она поднялась, подобрала мертвое тело ребенка, завернула его в свой фартук, положила себе на колени и, дрожа с головы до ног, с лихорадочным блеском в глазах, принялась машинально убаюкивать ребенка, как если бы он еще был жив.

Утром разбойник вышел на разведку и взял с собой собак.

И вот тогда, пустив в ход нож, она вырыла в пещере яму и похоронила в ней ребенка, а на нее положила свою подстилку, чтобы собаки не выкопали труп и не сожрали его, что они непременно сделали бы, будь он похоронен снаружи.

Бессонными ночами бедняжка шепотом разговаривала с ребенком, от которого ее отделяли лишь ворох дрока и тонкий слой земли.

Затем, почти беззвучно пообещав себе отомстить за это бедное дитя, она вспомнила своих родителей, которых бросила ради этого человека, свою полную опасностей жизнь, которую ей пришлось вести, повсюду следуя за ним, и страдания, которые ей довелось претерпеть, не издав ни единой жалобы; и она подумала, что наградой за все это стало убийство ее ребенка и, скорее всего, станет и убийство ее самой, если ее бессилие в свой черед нанесет ущерб безопасности убийцы.

Однажды ночью, когда Бидзарро спал, утомленный долгой вылазкой, которую он предпринял, чтобы раздобыть какую-нибудь еду, женщина, лежавшая без сна, как уже повелось, на могиле своего ребенка, прошептала несколько слов, прозвучавших как обещание, поцеловала землю, поднялась на ноги и тем шагом, каким ступают призраки, подошла к разбойнику. Она склонилась над ним и прислушалась, пытаясь понять, действительно ли он спит, по размеренности его дыхания убедилась, что сон его крепок, выпрямилась, подняла с земли карабин разбойника, лежавший рядом с ним и полностью заряженный, проверила, есть ли порох на полке и в исправном ли состоянии кремень, поднесла ствол к уху спящего и, не раздумывая, выстрелила.

Бидзарро даже не вскрикнул, но от выстрела его подбросило, и он упал лицом вниз.

Женщина взяла в руки нож, отрезала убитому голову, завернула ее все в тот же фартук, еще обагренный кровью ее ребенка, взяла два пистолета разбойника, засунула их за пояс, выбралась из пещеры и направилась в сторону Козенцы.

Но не сделала она и ста шагов, как псы, сторожившие снаружи, с налитыми кровью глазами и вставшей дыбом шерстью бросились на нее. Они чувствовали, что с хозяином произошло какое-то несчастье и виновница случившегося несчастья — эта женщина.

Однако двумя пистолетными выстрелами она уложила обоих.

Не встречая более никаких препятствий, не останавливаясь ни на минуту и не позволяя себе в пути ни пить, ни есть, вечером следующего дня она пришла в Козенцу, явилась в резиденцию губернатора и попросила разрешения увидеться с ним.

Губернатор имел приказ генерала Маньеса принимать посетителей в любой час дня и ночи, если вопрос касался разбоя.

Ему доложили, что какая-то женщина пришла сообщить ему свежие новости о Бидзарро, одном из главных разбойничьих атаманов.

Губернатор вместе со своей семьей сидел за обеденным столом.

— Пусть войдет, — сказал он.

Женщина вошла.

— Вы принесли мне новости о Бидзарро? — спросил губернатор.

— Я принесла вам нечто получше, — ответила она. — Я принесла вам его голову.

И, ухватив голову Бидзарро за длинные волосы, женщина положила ее, сплошь замаранную кровью, на обеденный стол.

Жена и дочери губернатора испуганно вскрикнули и, побледнев, отодвинулись от стола вместе со своими стульями.

— Эта голова стоит тысячу дукатов, — промолвила женщина. — Велите заплатить мне эти деньги.

Губернатор поднялся из-за стола, подошел к секретеру и заплатил ей тысячу дукатов.

Унося с собой вознаграждение, женщина удалилась из обеденного зала тем же шагом, что и вошла туда.

В 1840 году, в ту эпоху, когда генерал Маньес рассказывал мне эту историю, то есть спустя тридцать лет после описанных событий, эта женщина еще была в живых, обитала в Милито и, снова став женой и матерью, доставляла счастье своему мужу и двум своим детям.

КАМОРРА

I

Я уже объяснил вам, дорогие читатели, какие соображения удерживают меня в Неаполе.

По необходимости оставаясь в Неаполе, я могу вести с вами разговоры исключительно на неаполитанские темы, но, по здравом размышлении, мне показалось, что вам, живущим в Париже, подобные беседы будут, возможно, куда интереснее, чем беседы на парижские темы. О том, что происходит у вас на глазах и что вы знаете не хуже меня, мне и в самом деле мало что удалось бы вам рассказать.

Но в отношении Неаполя картина другая, ибо здесь происходит то, что не происходит нигде более.

Не знаю, почему Неаполь называют Южной Италией. Неаполь, Калабрия, Сицилия — это по-прежнему Великая Греция; Неаполь — это внук Афин, неаполитанцы — это потомки Демосфена и Алкивиада, хотя потомки весьма далекие во всех смыслах слова.

Иначе обстоит дело с сицилийцами. Норманнские и сарацинские вторжения оставили в Сицилии явный и глубокий след, и тамошнее население вобрало в себя три основных начала: греческое, сарацинское и норманнское.

В Палермо зачастую можно встретить женщину со светлыми волосами, как у норманнки, бархатными глазами, как у сарацинки, и точеным станом, как у гречанки.

По натуре своей сицилийцы не только артистичны, как древние греки, но еще и гостеприимны, как сарацины, и пышнолюбивы, как норманны.

В Неаполе женщины редко бывают красивыми. Наделенные очень красивыми глазами, очень красивыми волосами и очень красивыми зубами — трех этих качеств вполне хватило бы, чтобы сделать француженку очаровательной, — они едва дотягивают до того, чтобы быть привлекательными.

Что до пышнолюбия, то оно здесь редкость; что до гостеприимности, то его здесь нет вовсе.

Я нахожусь в Неаполе уже полтора года, но не припомню, чтобы за эти полтора года хоть один неаполитанец предложил мне переступить порог его дома.

На Сицилии передо мной распахивались двери всех домов, все виллы вокруг были предоставлены в мое распоряжение, и я мог бы оставаться там десять лет, ни разу не отобедав у себя дома.

Что особенно поражает иностранца, приехавшего в Неаполь, так это страшная грязь на улицах; в городе нет ни одной улицы, по которой можно было бы пройти пешком в начищенной обуви. Уже более года пьемонтцы следят здесь за порядком, но они так и не сподобились создать корпорацию метельщиков и очистить город.

На самых оживленных улицах Неаполя вы наткнетесь на свиней, которые в поисках корма роются в сточных канавах и кучах мусора, точь-в-точь, как это бывает в самых бедных бретонских деревнях.

И свиньи, надо сказать, еще не самые грязные из сотрапезничающих здесь существ: на каждом шагу вы встречаете нищего, который показывает вам свою искалеченную руку, изъеденное оспой лицо, покрытую лишаями грудь и, привязавшись к вам, неотступно идет следом за вами, словно Эрнани за Карлом V.

Если вы находитесь в коляске и ваша коляска останавливается у магазина, ее тотчас же окружает целая толпа попрошаек, которые взывают к вашей жалости, выставляя напоказ самые ужасающие уродства. Если вы дадите милостыню одному, вы пропали; давать придется всем, и содержимое вашего кошелька очень скоро иссякнет.

Своими повадками эти попрошайки напоминают мух; от них невозможно защититься, их невозможно прогнать. Они залезают на подножки вашей коляски, входят вместе с вами в кафе и лавки, ждут вас, сидя на корточках, у двери вашей гостиницы.

Неаполитанцам так часто говорили, что почва у них самая плодородная на земле, небо самое прекрасное на свете, а море самое прозрачное, что они стали воспринимать все это как свои собственные заслуги и нисколько не пеклись о том, чтобы возблагодарить Бога за эти небесные дары тем единственным благодарением, какое угодно Всевышнему, то есть трудом.

Примечательно и неоспоримо верно, что чем больше природа дала какому-нибудь краю, тем меньше живущий в этом краю человек полагает себя обязанным трудиться.

Находясь в Неаполе, не рассчитывайте нанести визит или предпринять какое-нибудь дело в промежутке от двух до пяти часов дня; все кругом спят и по собственной воле вычеркивают из жизни по три часа ежедневно.

Сегодня много внимания уделяется войне, раскалывающей Америку на южные и северные штаты; все полагают, что причины ее коренятся в социальных вопросах; мы же полагаем, что дело тут в различии темпераментов.

Американцы, проживающие в северных штатах, с их суровым климатом, испытывают потребность в труде и охотно посвящают работе, даже физической, семь или восемь часов в день.

Американцы, проживающие в южных штатах, с их изнуряюще жарким климатом, — а почти все они переселились туда с севера, — стремятся лишь к покою и считают необходимым сохранить своих чернокожих рабов, чтобы принуждать их к работе, которую сами они выполнять не в состоянии.

И действительно, негры из Сенегала, Гвинеи и Зангебара, привыкшие у себя на родине к жаре в пятьдесят — шестьдесят градусов и столкнувшиеся всего лишь с тридцатью пятью-сорока градусами в Новом Орлеане, оказываются в прохладном климате и работают, чтобы согреться.

Все относительно. В Архангельске и Торнио врачи отправляют больных чахоткой в Санкт-Петербург, подобно тому, как у нас их отправляют в Ниццу и Йер.

Как итог, в Неаполе существует множество своеобразных промыслов, которых нет более нигде.

Я уже рассказывал вам о промысле, связанном с сигарными окурками; так вот, сам по себе он дает средства к существованию трем или четырем тысячам человек; попрошайничество обеспечивает пропитание не менее двадцати тысяч человек; ловля рыбы и ее продажа позволяет кормиться еще двадцати тысячам, а в Санта Лючии имеется целая людская свора, живущая за счет привилегии, которую даровал ей король Фердинанд в награду за сожженных, зарезанных, повешенных, расчлененных, зажаренных и съеденных в 1799 году патриотов.

Эти люди продают, по цене в одно су за бутылку, сернистую воду и железистую воду, обладающую легким слабительным действием; на протяжении трех месяцев в году все в Неаполе освежают себе кровь и очищают желудок.

Вдоль всего морского берега, прямо под открытым небом, стоят ряды ватер-клозетов, в каждом из которых, приняв самую бесхитростную позу на свете и греясь на солнышке, кто-то дожидается слабительного действия этой воды. И если вы скажете этим славным людям, что то, чем они занимаются прямо под открытым небом и на виду у всех, не принято делать так нигде в мире, они чрезвычайно удивятся.

Слово «стыдливость» не имеет точного эквивалента в неаполитанском наречии.

Так, пока длится лето, под моими окнами около полусотни ныряльщиков ловят морских ежей, мидий, венерок — короче, добывают морские ракушки различных видов, именуемые съедобными моллюсками. Всю свою жизнь они только и делают, что кувыркаются, словно морские свиньи, и, совершая эти кувырки, попеременно выставляют напоказ то свою голову, то зад, то ноги, причем всего лишь в пятидесяти шагах от берега.

Однако мне никогда не доводилось слышать, чтобы хоть одна женщина сочла это неприличным.

Этих бедняг вы и кнутом не заставите выполнять работу, которая не только не навредила бы их здоровью, но и укрепила бы его, однако они добровольно и даже с известным сладострастием выполняют работу, которая убьет их, прежде чем они доживут до пятидесяти лет.

Вынужденные проводить часть своей жизни под водой и сдерживать дыхание секунд на пятнадцать, а то и на двадцать пять, почти все они, будучи еще совсем молодыми, умирают от разрыва аневризмы.

Знаете, сколько они зарабатывают в день? От семи до восьми су.

Любая другая работа принесла бы им тридцать су.

Правда, в Неаполе есть сословие, состоящее из двадцати пяти или тридцати тысяч человек, которые зарабатывают от двух до четырех франков в день, ничего при этом не делая.

— Что же это за сливки общества такие? — спросите вы.

Об этом я расскажу вам в нашей следующей беседе.

II

Дорогие читатели!

Те сливки общества, о которых я обещал рассказать вам в нашей последней беседе, это каморристы.

— А кто такие каморристы? — спросите вы.

— Члены Каморры.

— Но что такое Каморра?

Если бы вы находились в Неаполе, я бы ответил вам очень просто: Каморра это Каморра, но вы находитесь во Франции, а раз так, я попытаюсь объяснить вам, что такое Каморра.

Каморра имеет испанское происхождение; в испанском языке слово «camorra» означает: «драка», «ссора», «стычка».

Испания, как вы знаете, пришла в Неаполь не только с Альфонсом Арагонским, проникшим туда через акведук, но и с доном Карлосом, герцогом Пармским, сыном Филиппа V, внуком Великого дофина, правнуком Людовика XIV. Тем самым доном Карлосом, который после смерти своего брата Фердинанда оставил неаполитанский трон своему семилетнему сыну и вернулся в Мадрид, чтобы править там под именем Карл III.

Так вот, в это трудно поверить, но, покинув Неаполь, то есть, как я уже заверял вас, самый грязный после Константинополя город на свете, он обнаружил, что Мадрид куда грязнее Неаполя!

Этот славный король, бесспорно лучший из всех королей в силу божественного права, каких имел Неаполь, был исполнен прекрасных замыслов: видя, что в Мадриде царит страшная грязь, он решил сделать то, что пьемонтцы так и не смогли еще сделать в Неаполе, — очистить город.

И что, как вы думаете, в ответ сделал Мадрид? Осыпал его благодарностями?

Как бы не так! Мадрид восстал; но Карл III стоял на своем, и Мадрид был очищен.

«Люди как дети, — философски заметил Карл III, — когда их моют, они плачут».

Любопытно, однако, что во время этого восстания наука пришла на помощь косности. Врачи заявили, что воздух в Мадриде, самый что ни на есть здоровый, является таковым, по их мнению, исключительно благодаря составляющим его элементам, которые насыщают и пересыщают его азотом, и потому, на их взгляд, чистота улиц неизбежно должна была отчасти лишить атмосферу Мадрида ее целебных свойств.

Мадрид плакал, но, волей-неволей, оказался отмыт дочиста.

Так вот, покидая Неаполь, этот славный король оставил там министра по имени Тануччи и корпорацию под названием Каморра.

Заняться министром Тануччи предоставим истории, а сами поговорим о Каморре.

Каморра является своего рода тайным обществом, которое, как и все прочие тайные общества, в конечном счете подменяет собой государство. Каморра — это полная противоположность Святой Феме.

Святая Феме карала преступника, до которого человеческое правосудие не могло дотянуться, судом настолько незримым и зловещим, что его вполне можно было принять за небесный суд.

Каморра оставляет безнаказанными грабежи и убийства, порождает леность, вознаграждает зло, превозносит преступление.

Каморра — это единственная реальная сила, которой подчиняется Неаполь. Фердинанд II, Франциск II, Гарибальди, Фарини, Нигра, Сан Мартино, Чальдини, Ла Мармора — все они были лишь видимостью власти: подлинная, скрытая власть находится в руках Каморры.

Любой начальник полиции, который попытается следить за порядком в Неаполе, не прибегая к помощи Каморры, заранее обречен и потерпит провал уже через две недели; за последние пятнадцать месяцев в Неаполе сменилось десять начальников полиции и семь генеральных наместников.

Начальники полиции удерживаются на должности полтора месяца, генеральные наместники — два месяца.

— Ну и сколько каморристов в Неаполе? — спросите вы.

Спросите еще, сколько галек на морском берегу в Дьеппе. Да разве кто-нибудь знает, сколько каморристов в Неаполе! Сказать, что их от пятнадцати до тридцати тысяч, не будет сильным преувеличением.

— А по каким внешним признакам распознают каморристов?

По их бархатным сюртукам ярких цветов, галстукам нежных тонов, переплетающимся гирляндам часовых цепочек на пестрых жилетах, пальцам, унизанным перстнями по самый ноготь, и длинным ротанговым тростям.

Каморрист преспокойно дает деньги под залог и под лихвенные проценты. Все эти цепочки, перстни и прочие украшения, сияющие на нем, всего лишь оставленные в качестве залога ценности, которые он честно возвратит, если заем будет честно возвращен в назначенный день, и оставит себе, если должник запоздает.

Каморрист — это ходячий ломбард.

Оставим пока каморриста, к которому мы еще вернемся, и перейдем к Каморре.

Выше уже было сказано, что Каморра имеет испанское происхождение. Ее след можно отыскать в хрониках царствования Карла III, но, безусловно, она восходит ко временам более далеким. По всей вероятности — а исходить в данном случае мы можем лишь из вероятности, — создание Каморры в Испании восходит к эпохе завоевания Америки и рассеянию людей авантюрного толка по всему свету.

В жизни государств бывают периоды переизбытка населения, когда народу вдруг становится тесно в привычных границах и он расселяется по всему миру. Испания пребывала в одном из таких периодов, когда в 1503 году Фердинанд Католик захватил Неаполь.

Нет сомнений, что сообщество, имевшее целью взаимную поддержку, создано было людьми перекати-поле; возможно, что и разбой, неискоренимый в Калабрии и Абруццо, является всего лишь одним из ответвлений Каморры.

Каморра, как и немецкая Святая Феме, располагает своим незримым судилищем, которое судит и карает не только сторонних людей, способных причинить ей вред, но и своих собственных членов, не сдержавших обязательств, взятых ими на себя в момент посвящения.

У нее имеется три степени наказания:

b a s t o n a t a, то есть битье палкой;

s f г e g i о, то есть удар бритвой;

c o l t e l l a t a, то есть удар ножом.

B a s t o n a t a укладывает вас на две недели в постель.

S f r e g i o клеймит вас на всю жизнь.

C o l t e l l a t a убивает вас.

В старых французских комедиях в шутку говорят: «Я отдубашу тебя палкой!» — и никогда не дубасят.

У южных народов шутка куда мрачнее. У них говорят: «Я ударю тебя ножом!» — и обязательно ударяют.

В Неаполе убийство человека всего лишь взмах рукой.

И потому убийство никогда не карается здесь смертью, иначе палач вконец разорил бы муниципалитет.

III

Следует отметить, дорогие читатели, что особенно большую силу Каморра набрала в 1821 году, в царствование Фердинанда I, и в 1848 году, в царствование Фердинанда II.

Вспомним убийство Джанпьетро: он пал в 1821 году на пороге собственного дома, пораженный сорока двумя кинжальными ударами, причем все они были нанесены одним и тем же клинком, который убийцы в масках передавали из рук в руки.

Вспомним убийство Росси, который в 1848 году рухнул на ступени Римского парламента и с убийцей которого мы каждый день сталкиваемся на улице Толедо и улице Кьяйя.

Все это дело рук Каморры.

В 1848 году даже Поэрио был вынужден примкнуть к каморристам.

К любому человеку, который попадает в тюрьму, причем нисколько не важно, по какой причине он там оказывается, — поспешим заметить, однако, что политические заключенные всегда вызывают известное уважение, — так вот, повторяю, к любому человеку, который попадает в тюрьму, в тот же день является какой-то незнакомец, с отменной вежливостью приветствует узника и спрашивает его, какую сумму он желает дать на масло.

Такова обычная формула: масло питает лампу, лампа — это свет, свет — это жизнь.

Если узнику невдомек, о каком масле идет речь, ему дают необходимое разъяснение.

Если узник богат и чувство страха или просто хорошее настроение делает его щедрым, то нет таких проявлений предупредительности и услужливости, какие ему не оказывали бы во все время его пребывания в тюрьме каморристы и, рикошетом, тюремные надзиратели, ибо почти все они либо сами каморристы, либо находятся в подчинении у Каморры. Если же, напротив, он беден или скуп и отказывается платить дань, то нет таких издевательств и мучений, каким его не подвергали бы.

Само собой разумеется, что эта дань, сколь бы значительной или мизерной она ни была, поступает в общий котел и используется для выплаты жалованья, которое каждый каморрист получает ежедневно.

Я знавал одного старого калабрийского священника, которого в пору его молодости посадили в Палаццо Капуано, бывший дворец, превращенный испанцами в тюрьму. Как только он был помещен в камеру, ему нанесли неизбежный в таких случаях визит. Бедный священник не имел ни гроша за душой и, естественно, ничего дать не мог; он признался в своей нищете, однако тот, кому было поручено взимать дань, ни за что не хотел в это поверить, так что вскоре их разговор превратился в пререкания, а из пререканий — в сплошные угрозы.

Священник был калабриец и, следственно, отличался храбростью: терпение его истощилось.

— Будь у меня нож, как у тебя, — сказал он каморристу, — ты не посмел бы говорить со мной так нагло.

— За этим дело не станет, — ответил каморрист, который тоже был храбр от природы (любой каморрист храбр, ведь если бы у него недоставало храбрости, то, учитывая испытания, каким подвергают соискателей, его не приняли бы в Каморру), — сейчас тебе раздобудут нож.

Он вышел и спустя какое-то время вернулся с двумя ножами, словно дуэлянт с двумя шпагами.

Священник, в юности не раз поигрывавший ножом, припомнил свои навыки по части фехтования и действовал так ловко, что вскоре уложил противника на пол.

Затем, весьма опасаясь, что теперь на него взвалят ответственность за две тяжелые провинности вместо одной, он позвал тюремного надзирателя.

Надзиратель, благодаря похвальбе каморриста заранее знавший о том, что должно было произойти, взглянул на раненого, потом на священника, уважительно поприветствовал священника и унес раненого, промолвив:

— Так ему и надо! Мог бы и половчее быть.

На другой день, проснувшись, священник обнаружил у своего изголовья четыре карлино. Каморра, не посоветовавшись с ним, сочла, что он достоин быть принятым в корпорацию, как это случилось с мнимым больным Мольера. Четыре карлино составляли жалованье, полагавшееся ему как каморристу третьего разряда.

И в течение семи лет, пока он находился в тюрьме, не было ни одного дня, когда ему не выплатили бы этого жалованья; располагая четырьмя карлино, он раздавал милостыню неимущим заключенным.

Дадим представление о размахе, который приобрела деятельность Каморры.

Вот, скажем, вы садитесь в наемную коляску; какой-то незнакомый вам человек, по-видимому, приятель извозчика, садится на козлы рядом с ним.

Это каморрист.

Извозчик должен отдать ему десятую часть того, что получит от вас, хотя единственный труд этого человека заключается в том, что он посидит на козлах, пока вы будете кататься в коляске.

Фруктовщик въезжает в Неаполь; каморрист поджидает его у заставы, пересчитывает фрукты и оценивает их стоимость; продавец дынь, фиг, персиков, груш и винограда должен отдать ему десятую часть названной им суммы. Неаполю, который по призыву Мазаньелло поднял восстание, чтобы не платить налог на фрукты, введенный герцогом де Аркосом, никогда не приходит мысль восстать против каморристов; правда, в Неаполе никогда не было другого Мазаньелло.

Каморра взимает пошлину со всего: с лодок, с товаров на таможне, с мастерских, с кафе, с публичных домов и с игорных заведений. Сегодня, когда издаются газеты, ее притязания распространяются и на газеты. В Неаполе простаивают сто киосков, поскольку их собственник не смог договориться с каморристами и никто не осмеливается арендовать их.

Ничто не ускользает от Каморры, но какой король даровал ей подобную привилегию? Да никакой. Кто дал ей такое право? Да никто.

Она присвоила его себе: «Ego sum leo».[14]

Впрочем, мы намерены предъявить вам, насколько это позволят правила приличия, законы Каморры, существовавшие при Бурбонах, но следует сказать, что смена династии, если и изменила эти законы, то весьма незначительно. Данный свод законов передал в мои руки один каморрист: мне посчастливилось оказать ему услугу в тот момент, когда его одолевали невзгоды, и в знак признательности он снабдил меня этим драгоценным документом.

Я перевел его как можно точнее, сохраняя характерные особенности, да и отчасти стиль оригинала.

«Каморра при Бурбонах…»

Хотя, пожалуй, на сегодня хватит, иначе это заведет нас чересчур далеко: с законами Каморры вы ознакомитесь в нашей следующей беседе.

IV

Дорогие читатели!

Мы обещали ознакомить вас со сводом законов Каморры; вот он.

Статья 1.

У каморристов есть свой отдельный образ правления и свое собственное законодательство, ими же и разработанное; они признают лишь этот образ правления и подчиняются лишь этому законодательству.

Статья 2.

Каморрист, когда его принимают в сообщество, должен принести клятву, что никогда, ни по какой причине, даже при угрозе жизни, не предаст каморристский комитет, поддерживаемый правительством.[15]

Статья 3.

Для начала каморрист должен побыть контрабандистом под защитой полиции.

Статья 4.

С каждого получаемого им пиастра[16] каморрист должен отдать четыре карлиноквартальному комиссару, который обязан поделиться этими четырьмя карлино с дежурным инспектором, приставом и бригадиром.[17]

Статья 5.

Каморрист имеет право являться во все общественные места, публичные дома, рестораны, бильярдные залы, посещать всякого рода рынки, продуктовые лавки, таможни, железнодорожные вокзалы и стоянки наемных экипажей; он имеет право взимать по одному грано с каждой поездки, выполненной извозчиком, и по одному грано с каждого карлино, поставленного на кон игроком; хозяин кафе должен выплачивать ему определенную часть своей прибыли раз в неделю, и то же самое должен делать любой собственник ресторана; любой носильщик, работающий на железнодорожных вокзалах, должен отдавать ему по одному грано с каждого карлино, и точно такая же пошлина наложена на любого приезжающего из деревни фруктовщика, который привозит пятьдесят корзин фруктов и должен отдавать ему по одному грано с каждой корзины.

Статья 6.

На таможне любой владелец товаров должен платить каморристу по два карлино за каждую телегу, равно как и любой владелец публичного дома должен платить каморристам по два карлино за каждую женщину, состоящую у него на полном пансионе.

Статья 7.

Любой r u f f i a n o[18] должен платить каморристам по одному карлино в неделю.

Статья 8.

Любое купальное заведение должно платить каморристам по шесть карлино в неделю на протяжении всего купального сезона.

Статья 9.

Все каморристы находятся в подчинении у начальника, именуемого генералом. Генерала переизбирают каждый год; любой каморрист охотнее всего отдаст свой голос за соискателя, обретающегося на острове Понца.[19]

Оставшаяся часть устава не подразделяется на статьи и имеет вид всего лишь наставления, обязательного к исполнению.

Деньги Каморры должны использоваться прежде всего для выплат:

— полиции, которая ей покровительствует;

— затем высшим руководителям Каморры, пребывающим на каторге;

— затем, в соответствии с их чинами, командирам каморристов, но прежде всех прочих, сразу после полиции, генералу.

Генерал получает четыре доли.

Командиры каморристов во всех кварталах — две доли.

Рядовой каморрист — одну долю.

Каморрист-стажер получает по одному грано с дуката, вместо одного грана с карлино, до тех пор пока не получит звание штатного каморриста.

Но, чтобы достичь этого звания, ему необходимо пройти испытание.

Испытание состоит в том, чтобы сразиться на ножах со своим начальником.

Если начальник остается доволен его образом действий в этой своеобразной дуэли, он пишет генералу, что стажер такой-то достоин его благосклонности, и добавляет, что полагает своим долгом представить его комитету как человека, имеющего право на звание штатного каморриста.

Основываясь на этой рекомендации, генерал пишет начальникам квартала, к которому принадлежит стажер:

«Можете принять стажера такого-то в каморристы».

В тот день, когда стажер становится штатным каморристом, он в присутствии всего сообщества обязан принести клятву.

После того как клятва принесена, все каморристы обнажают свои ножи, скрещивают их над распятием и торжественно заявляют, что всякий, кто предаст Каморру, будет убит, причем полиция не обратит на это никакого внимания.

Затем, после того как клятва принесена и угроза озвучена, все обнимаются и идут на совместную трапезу; но, поскольку на такого рода сходках обычно присутствует более трех тысяч человек, лишь новоявленного каморриста допускают к столу начальников, в иерархии сообщества занимающих место непосредственно после генерала: все остальные разбредаются по окрестностям города.

На другой день после церемонии посвящения новоявленный каморрист является к полицейскому комиссару своего квартала и, представившись ему, произносит ритуальные слова:

— Вы видите нового работника, получившего право надзирать над кварталом.

После чего он вручает комиссару десять пиастров.

Комиссар, в свой черед, сообщает префекту полиции, что в таком-то квартале приступил к делам новый каморрист.

Каморра, со своей стороны, желая заручиться покровительством своему новому члену со стороны префекта полиции, подносит ему в конце месяца полис[20] на сто дукатов.

Каждый год Каморра устраивает собрание, дабы префект мог отобрать двенадцать ее членов, которые поступают к нему на службу с ежемесячным окладом в сто дукатов.

Если каморриста признают подлецом и негодяем, он подлежит изгнанию из сообщества и должен вернуть нож начальнику, в подчинении у которого состоит и который предупреждает его в присутствии всех остальных, что если он откроет тайны Каморры, то будет без всякой жалости убит.

Любой каморрист, изгнанный из сообщества, после этого годен лишь на то, чтобы сделаться вором.

Когда Каморра решает, что она должна покарать одного из своих членов, собираются двенадцать начальников, судят виновного в его отсутствие и тянут жребий, кому будет поручено осуществить мщение.

Как только бумажку с именем одного из присутствующих вытащили из шляпы, он должен убить — или быть убитым.

* * *

После революции в Неаполе, во время своего прихода к власти, более всего пользовались услугами Каморры господа Либорио Романо и Спавента.

В последний месяц царствования Франциска II г-н Либорио Романо поддерживал спокойствие в Неаполе с помощью Каморры, которую он сделал противовесом полиции дворцовой камарильи.

Когда я находился в порту Неаполя и договаривался с Либорио Романо о сдаче города гарибальдийцам, он предоставил мне охрану из членов Каморры, находившихся под командованием одного из ее второстепенных начальников по имени Кола-Кола.

Этот человек, наделенный замечательным природным умом, оказался вовлечен в революцию 1848 года.

Когда он предстал перед судьей Наваррой, достойным преемником всех тех необычайно жестокосердых судей, которые на протяжении шестидесяти лет сокращали население Неаполя, Наварра приговорил его к сорока годам каторжных работ.

— Сорок лет, господин судья, — произнес Кола-Кола, — это очень много! Ну что ж, мы сделаем все, что в наших силах, а вы сделаете остальное.

Когда какой-то агент королевской полиции стал мешать мне, я указал на него Кола-Коле.

Кола-Кола арестовал его и посадил в тюрьму как реакционера.

ГОСПОДИН КУОКОЛО

Дорогие читатели!

Давненько, по-моему, нам не доводилось беседовать; наверное, с тех пор как мы расстались в Кизляре с нашими татарами и казаками.

Не знаю, надоело ли вам не слышать моего голоса, но вот мне определенно надоело молчать.

Так что я намерен рассказать вам несколько славных разбойничьих историй; у нас их тут, слава Богу, хоть отбавляй.

Что бы вы сказали, прочитав однажды утром в «Веке» или в «Конституционной газете» следующую заметку:

«Вчера, в десять часов вечера, г-н такой-то был похищен на площади Мадлен тремя злоумышленниками, которые перевезли его в каменоломни Монмартра. Семья похищенного была вынуждена заплатить пятьдесят две тысячи франков, чтобы вызволить его из рук бандитов?»

Вы расхохотались бы, не поверив ни единому слову из этой заметки.

Однако именно такое происходит здесь, с той разницей, что местом действия становятся не площадь Мадлен и Монмартр, а соответственно Каподикино и Везувий.

В прошлый четверг г-н Куоколо, богатый торговец кожами, житель Неаполя, разъезжал по делам, сидя в собственной коляске, как вдруг, около двух часов пополудни, на пути к Каподикино его кучер внезапно остановил экипаж у дверей какого-то кафе и, обращаясь к хозяину, произнес:

— Похоже, одна из лошадей вашего превосходительства потеряла подкову.

С этими словами он слез с козел и принялся искать подкову, потерянную лошадью его превосходительства.

Пока кучер ищет подкову, а г-н Куоколо глазеет по сторонам, дверцы коляски внезапно открываются и рядом с ним садятся два каморриста: один слева, другой справа.

— Простите, господа, но вы явно ошиблись, — говорит им г-н Куоколо.

— Ничуть.

— Но это моя коляска!

— Нам это хорошо известно.

— Но и зачем тогда вы в нее сели?

— Чтобы сказать вам, что если вы хоть разочек крикните, пискните или пошевелитесь, то вам конец.

При этих словах оба каморриста обнажили клинки сантиметров в двадцать — такую уставную длину имеют клинки ножей у этих господ — и кольнули ими г-на Куоколо в ребра.

Господи Куоколо широко открыл рот, еще шире разинул рот, но смолк.

Как раз в эту минуту его кучер, которого лично я подозреваю в связях с бандой то ли Крокко, то ли Кьявоне, возвращается с третьим бандитом, который помогает ему взобраться на козлы и садится рядом с ним.

Затем, поскольку волнение, испытываемое кучером, вполне могло ослабить в его руках вожжи, бандит завладел ими и пустил лошадей в галоп.

Господин Куоколо, в соответствии с данным ему приказом, был нем как рыба.

Они выехали из города и направились к деревне Сант’Анастазия, через которую им неминуемо предстояло проехать.

Один из бандитов напомнил, что им придется проехать рядом с караульней.

— Ну и что? — ответил другой. — Неужто, по-твоему, я не подумал об этом? Мы остановимся у караульни, и господин Куоколо изволит поинтересоваться адресом командира роты.

— А если я не сделаю этого? — робко спросил г-н Куоколо.

Оба каморриста еще ощутимее кольнули его в ребра, промолвив:

— А тогда вот что!

Господин Куоколо подскочил на сиденье и произнес:

— Так и быть, я спрошу адрес капитана.

Чтобы добиться этого согласия, коляску даже не пришлось останавливать, и, несмотря на диалог, она продолжала катить.

Наконец, она подъехала к караульне и остановилась.

— Где живет ваш капитан? — спросил у часового г-н Куоколо.

Часовой, не расслышав его слов, подошел к экипажу, попросил повторить вопрос, сообщил нужные сведения, вернулся на свой пост и позволил укатить коляске, не подозревая, что прямо под носом у него только что проехали три разбойника.

— Но почему, — спросите вы, дорогие читатели, — почему, вместо того чтобы тихо и спокойно проехать мимо часового, который и не подумал бы останавливать коляску г-на Куоколо, бандиты вынудили г-на Куоколо спросить адрес капитана национальной гвардии?

Ах, дорогие читатели! Как видно, вы не имеете даже поверхностного представления о великом воровском искусстве, которое в Неаполе достигло бы совершенства, будь дела человеческие вообще способны на совершенство.

Бандиты вынудили г-на Куоколо спросить адрес капитана национальной гвардии, дабы в том случае, если их задержат, у них была бы возможность отрицать, что они силой лишили г-на Куоколо свободы; ибо, если г-на Куоколо силой лишили свободы, то почему он спросил какой-то там адрес, вместо того чтобы крикнуть: «Ко мне, овернцы! Здесь неприятель!»?

Этому есть две причины.

Во-первых, г-н Куокола не шевалье д’Ассас.

Во-вторых, вполне вероятно, что если бы он позвал часового на помощь, то, разобравшись, в чем тут дело, часовой, вместо того чтобы прийти ему на помощь, обратился бы в бегство.

— Как же так? — скажете вы. — Национальный гвардеец, с ружьем в руках…

Скоро вы узнаете, дорогие читатели, что один из трех бандитов, похитивших достойного продавца кож, сам был капитаном национальной гвардии.

Послушайте, что я скажу.

В Неаполе, как и в Париже, есть полицейские. Днем эти полицейские находятся на улице Толедо, регулируя движение экипажей, что делает их занятыми с трех часов пополудни до восьми вечера.

Но после восьми часов вечера здешние полицейские исчезают, оставляя город в руках воров, с которыми они категорически не желают связываться.

Если вдруг один из этих достойных стражей общественной безопасности отважится выйти на улицы Неаполя после захода солнца и услышит крик: «Караул! Убивают! Спасите!», он мало того что не ринется в ту сторону, откуда доносится этот призыв, но и побежит в противоположную сторону.

В Неаполе тот, кто взывает о помощи, заранее знает, что никто не примчится на его крики; тот, кто будет защищаться и задержит грабителя, знает, что уже на другой день грабителя отпустят на свободу; тот, кто получит смертельное ранение, знает, что его смерть не будет отомщена.

Это отвратительно, не правда ли? Да, но все обстоит именно так.

Вот почему в Неаполе молчат, вместо того чтобы взывать о помощи; дают ограбить себя, вместо того чтобы защищаться; хранят безмолвие, вместо того чтобы подавать жалобу.

И в самом деле, зачем подавать жалобу?

Во-первых, грабителя не арестуют.

Во-вторых, даже если его арестуют, никто не будет свидетельствовать против него.

Предположим, похитителей г-на Куоколо арестуют. Так вот, мало того, что никто не опознает их, но и сам г-н Куоколо не осмелится свидетельствовать против них.

Еще бы, его всего лишь ограбили, а он жалуется, чудак!

Раз так, то в следующий раз, чтобы он не жаловался, его убьют.

Убийца, который в десять часов вечера, держа руку на ноже, прогуливается по улицам Неаполя, куда больше уверен в том, что доживет до утра, чем запоздавший горожанин, который осмелится выйти из дома, держа руку на кошельке.

Во всех странах на свете у полиции есть две задачи: одна имеет целью предотвратить преступление, другая — отомстить за него.

В Неаполе преступление никогда не бывает предотвращено.

Лишь в десяти случаях из ста оно будет отомщено.

В Неаполе все сочувствие на стороне убийцы, никто не сочувствует тому, кого убивают.

Если убийца убегает, все уступают ему дорогу.

Если за ним кто-нибудь гонится, намереваясь отомстить ему, все встают на пути у преследователя.

Так что г-н Куоколо был совершенно прав, замолчав, когда ему было велено замолчать, и заговорив, когда ему было велено заговорить. Если бы ему вздумалось повести себя иначе, он был бы уже мертв. Ну а убийц ловят не чаще, чем грабителей.

После этого небольшого отступления, поясняющего, на каком уровне находится общественная нравственность в Неаполе, вернемся к г-ну Куоколо, которого все дальше и дальше увозят в горы.

В тот же вечер в дом г-на Куоколо, семья которого пребывала в глубочайшей тревоге из-за отсутствия своего главы, явился кучер. Он пришел от имени бандитов, дабы заявить, что если на следующий день, до десяти часов утра, им не будут переданы пятнадцать тысяч дукатов (примерно шестьдесят пять тысяч франков) в качестве выкупа за г-на Куоколо, то семья может заказывать себе траурную одежду.

Как бы вы ни были богаты, не так уж легко добыть шестьдесят пять тысяч франков наличными в срок между восемью часами вечера и десятью часами утра, да и не отдают шестьдесят пять тысяч франков, хоть сколько-нибудь не поторговавшись.

Кучера отправили обратно к бандитам, предложив им восемь тысяч дукатов (тридцать пять тысяч франков). Бандиты ответили, что им чересчур хорошо известно, с каким любезным человеком они имеют дело, чтобы освободить его за цену, настолько ниже его истинной стоимости. В итоге, дабы поспособствовать успеху переговоров, они согласились снизить выкуп за г-на Куоколо до двенадцати тысяч дукатов, однако это была их последняя цена. Они предупредили его семью, что, если названная сумма не будет получена ими в тот же вечер, он рискует, подобно царю Леониду, отправиться ужинать в царство Плутона.

Названная сумма была собрана и вручена кучеру, который возвратился на место встречи, указанное бандитами, в половине восьмого утра. В восемь часов г-н Куоколо был освобожден, а в десять возвратился домой, но в полдень беднягу хватил апоплексический удар, ставший следствием злоключений, какие ему пришлось претерпеть.

Поспешим сообщить, что, после того как ему сделали три обильных кровопускания, жизнь его уже вне опасности.

Вчера полиции стало известно, что одного из трех бандитов, участвовавших в похищении г-на Куоколо, зовут Скарпати, что он сапожник и является капитаном национальной гвардии в селении Сан Себастьяно аль Везувио.

Но когда, получив эти ценные сведения, полиция явилась к нему в дом, чтобы арестовать его, он уже скрылся.

* * *

По правде сказать, здешние бандиты — выдумщики вроде Жана Сбогара и Карла Моора.

Да будет вам известно, что в Неаполе, где нет льда, воду и вино приходится охлаждать с помощью снега.

Так вот, снег этот собирают на вершине горы Сант’Анджело, господствующей над Сорренто.

Ледовые погреба устраивают в горах, куда по мере надобности отправляются за снегом, который затем перевозят в Неаполь — либо по железной дороге, либо на небольших пароходах.

Но вот недавно бандиты, которые, похоже, предпочитают охлажденные напитки, завладели ледовыми погребами в горах Сант’Анджело.

Что делается с Неаполем, лишенным снега?

Неаполь гибнет, как выброшенная на берег рыба.

Ну и что сделали бандиты?

Бандиты сжалились над Неаполем и написали городской управе, что если она согласится выплачивать им шестнадцать тысяч дукатов (семьдесят тысяч франков), то они обязуются поставлять в Неаполь любое потребное количество снега.

Ну а нет, так нет.

Так что не удивляйтесь, если однажды утро услышите, что неаполитанцы впали в бешенство.

МОЙ ЧЕРЕД СТАТЬ ЖЕРТВОЙ

ОГРАБЛЕНИЯ, А ТО И УБИЙСТВА

I

Неаполь, август 1862 года.

Дорогие читатели!

Должен сообщить вам, что, помимо газеты, издаваемой мною в Париже, я издаю также газету в Неаполе и веду в ней войну на два фронта: во-первых, против бурбонистов, а во-вторых, против разбоя внутри города и за его пределами.

Некоторое представление о происходящем здесь вы имеете за счет того, что я уже успел вам рассказать; ну а поскольку и бурбонистов, и разбойников раздражает то, что я публикую списки людей, повешенных Фердинандом I, и списки людей, убитых Кьявоне, Тамбуррини, Пилоне, Нинко-Нанко и др., бурбонисты с одной стороны и разбойники — с другой одновременно прислали мне письма, имеющие одну и ту же цель: предупредить меня, что если я не перестану, во-первых, публиковать мою «Историю Бурбонов» и, во-вторых, предавать гласности списки краж, убийств и грабежей, совершаемых бурбонистами, то в самое ближайшее время получу один из тех отличных ударов ножом, какие эти господа так хорошо умеют наносить.

На другой день я опубликовал следующую статью:

«ОБРАЩЕНИЕ КО ВСЕМ ЧЕСТНЫМ ЛЮДЯМ.

Неаполь все же необычный город!

Вчера один судья сказал мне:

«В Неаполе совершается в среднем от восемнадцати до двадцати грабежей и убийств ежесуточно; в Неаполе грабят и убивают днем и ночью».

Он добавил:

«В данное время в тюрьмах Неаполя содержатся от тысячи пятисот до тысячи восьмисот заключенных, обвиняемых в разного рода преступлениях».

Так что у суда присяжных, который действует лишь последние три недели и выносит не более трех обвинительных или оправдательных приговоров в день, работы самое меньшее на три года, да и то при условии, что за эти три года в Неаполе не будет совершено ни одного преступления, чего мы желаем от всего сердца, но на что нисколько не надеемся. Как суд присяжных выберется из этого тупика?

За последние два дня я получил две угрозы: одну — со стороны партии бурбонистов, другую — со стороны, как бы это получше сказать, партии грабителей.

Партия бурбонистов велела передать мне, что если я не прекращу публикацию «Истории Бурбонов» и любопытных документов, относящихся к истории Неаполя, меня прикончат.

Другая партия, партия грабителей, велела передать мне, что если я продолжу публиковать убийства, то могу заранее сообщить о моем собственном убийстве.

Не ставя на вид нашему анонимному корреспонденту ошибку во французском и даже в итальянском языке, я отвечаю партии бурбонистов так.

Публикация нашей «Истории Бурбонов» будет продолжена без всяких перерывов. Из подлинных документов, на которые она опирается, будет составлен отдельный том в качестве приложения к истории первого периода царствования Бурбонов, который начинается в 1734 году и заканчивается в 1800-м.

В итоге, помимо любопытных документов той эпохи — эдиктов, указов, брошюр и пасквилей, которые Фердинанд I приказал уничтожить, нашим подписчикам станут доступны для ознакомления и собственноручные письма Фердинанда I, Каролины, Нельсона и Гамильтона, что явится едва ли не самой любопытной из всех когда-либо осуществленных публикаций.

Впрочем, наши читатели могут составить себе представление о ней, основываясь на том, что уже было опубликовано.

Второй партии, партии грабителей, я отвечаю так.

Всякое известие об убийствах, грабежах и любого рода правонарушениях, подтверждение которого мы получим, найдет место на страницах «Независимой газеты». Но, поскольку последний номер нашей газеты менее, чем обычно, насыщен подобного рода фактами и, при виде этого уменьшения числа сообщений об убийствах и грабежах, убийцы и грабители, которые нам угрожают, могут подумать, будто мы испугались, скажем им следующее.

Дело вовсе не в том, что мы прониклись страхом — подобное слово вообще не входит в наш лексикон, — а в том, что бедняги, оказавшиеся ограбленными, испугались, после того как их ограбили, что их еще и убьют, и на коленях умоляли нас не помещать в газете показания, которые они нам дали.

Мы пошли навстречу им, но оставили у себя их письменные показания.

Ну а теперь пусть каждый услышит нас, вникнет в наши слова и уразумеет:

ВСЯКИЙ ОГРАБЛЕННЫЙ, ВСЯКИЙ ПОКАЛЕЧЕННЫЙ, ВСЯКИЙ ПОХИЩЕННЫЙ РАДИ ВЫКУПА, кто НЕ ПОБОИТСЯ, может прийти к нам, чтобы рассказать о том, как его ограбили, покалечили и похитили. МЫ ПРЕДАДИМ ПОЛНОЙ ОГЛАСКЕ ЕГО РАССКАЗ, НИСКОЛЬКО НЕ ТРЕВОЖАСЬ ИЗ-ЗА УГРОЗ В НАШ АДРЕС — КАК УЖЕ СДЕЛАННЫХ, ТАК И ТЕХ, КАКИЕ ЕЩЕ МОГУТ БЫТЬ СДЕЛАНЫ.

Все ясно?…

В Неаполе сегодня идет борьба между преступностью и обществом, между мужеством и страхом, между железным клинком и живой плотью. Неаполь, у которого достает спеси считать себя цивилизованным городом, на самом деле является дикарским городом, где не существует права, где неизвестен закон, где правосудие, только-только начинающее возникать в лице честных судей и толковых присяжных заседателей, вынуждено сражаться со всеми дурными инстинктами, всеми подлыми началами, всеми постыдными страстями — короче, со всеми ядовитыми гадами, которые рождаются в грязной тине деспотического правления и, уползая во тьму, оставляют мерзкую слизь на покрове полуторавекового абсолютизма. Грабежи, требования выкупа, похищения детей, убийства, нанесение увечий — скажите, вы слышите или говорите сами о чем-нибудь ином, когда находитесь у себя дома, когда ваши двери крепко закрыты, когда ваши слуги, которых вы считаете доносчиками, уже ушли и вы со страхом пересчитываете тех, кто вам дорог, опасаясь, что кого-то из них недостает?

И в какое время это происходит?! В конце XIX века, когда Франция, Англия и Германия озарены светом цивилизации; когда во всех странах мира, даже в дикарской России, люди путешествуют, не опасаясь за свой кошелек.

Нет, пусть даже это скажем лишь мы одни, подобное положение дел ненормальное, антиевропейское, азиатское, скотское, варварское, невозможное. И в основе всего лежит страшный общественный порок, который необходимо изжить, и обширный заговор, который необходимо подавить.

Так за работу, честные люди! Ну а мы берем на себя роль знаменосца и, если понадобится, возьмем в руки карабин!»

* * *

На другой день после того как мы открыто выступили с этим исповеданием веры, в «Независимой газете» была опубликована следующая хроника:

«29 июля 1862 года.

На сей раз мы имеем дело уже не с обычным грабежом, не с обычным смертоубийством, а с чем-то чудовищным, гнусным, омерзительным.

Позавчера вечером, 27 июля, в Позиллипо, молодой швейцарец по имени Линере пришел вместе со своей юной невестой (имя которой мы не называем, чтобы не усугублять ее беду оглаской) в таверну Франческо Риччо. Повстречавшись там с несколькими своими друзьями, он выпивал с ними и веселился. Как зовут этих друзей, по счастью, известно, что должно привести к их аресту.

Это Джованни Пьетралонго, Антонио Даморе и Паскуале Синьори.

Когда пробило полночь, Линере покинул таверну, дружески попрощавшись со своими товарищами, и, взяв под руку невесту, подсадил ее в коляску и сел рядом с ней.

Извозчика зовут Антонио Конте.

Они направились в обратную сторону, в Неаполь.

Когда коляска подъехала к Львиному фонтану, находящемуся в самом что ни на есть центре города, там, где каждый человек должен мнить себя под защитой своих сограждан и под охраной полиции, на Линерса напали трое его друзей, к которым присоединился уличный продавец газет по имени Доменико Эспозито.

С пистолетом и кинжалом в руках негодяи похитили девушку, вынудив Линерса отдать им свою невесту, после чего затащили ее в какую-то подворотню, избили, чтобы принудить к молчанию, и не только изнасиловали ее сами, но и побудили изнасиловать ее пятерых мерзавцев, которые проходили мимо и которых они позвали присоединиться к этому злодеянию в качестве соучастников.

Заметьте, что ни один из тех, кого они позвали, не отказался.

Тем временем Линерс столкнулся с национальным гвардейцем по имени Джузеппе Сакконе и сообщил ему о случившемся, после чего они оба, взяв с собой несколько карабинеров, направились к месту преступления. Там они обнаружили несчастную девушку, которая была еле жива.

Захватить им удалось лишь Антонио Даморе и газетчика Эспозито.

Да будет известно: мы не только удостоверяем преступления, но и требуем отчета о наказании, которое понесли преступники.

Бывают случаи, когда кажется, будто душегубы калечат и убивают исключительно для того, чтобы набить руку.

Вот один из таких случаев.

Вчера вечером на матроса Сальваторе Витальяно, без всякой на то видимой причины, напали на улице Страда дель Пильеро и нанесли ему восемь ножевых ударов в голову.

Две сестры, Нунция Граната и Мария Граната, на почве ревности обменялись несколькими ножевыми ударами. Говорят, что одно из полученных ими ранений весьма серьезно.

Впрочем, ревность здесь в порядке вещей. Позавчера вечером красивая молодая женщина по имени Олимпия Росси, заподозрившая своего любовника Паскуале Морджезе в измене, с ножом в руке стала подстерегать его на безлюдной улице в квартале Ла Викария. Завидев его издалека, она спокойно подождала, пока он подойдет ближе, и, произнеся лишь одно слово: «Предатель!», ударила его ножом в грудь.

Виновная не была задержана.

В квартале Сан Фердинандо два брата, Пьетро и Джакомо Маццоне, один с ножом в руке, другой — с пистолетом, напали на некоего Сальваторе Куоколо и тяжело ранили его. Мотивы нападения неизвестны. Покушавшиеся находятся в руках правосудия.

А вот другая история. Вероятно, видеть грабителей на улицах Неаполя, на поверхности земли, недостаточно, и в городе их начинают обнаруживать под землей.

Позавчера на Корсо Витторио Эмануэле некий p o z z a r о, то есть один из тех людей, кто берет на себя труд очищать выгребные ямы и колодцы, равно как и заниматься поиском упавших туда предметов, спустился в колодец, чтобы вытащить два уроненных в него ведра. Но стоило ему коснуться ногами дна, как он на глазах у всех поспешно поднялся, смертельно испуганный, и заявил, что на дне колодца находится дьявол. На его крики сбежались люди, кто-то из них спустился в колодец и, в самом деле, обнаружил там человека, совершавшего под землей прогулки по акведукам и подземным водохранилищам, чтобы воровать колодезные цепи, ведра и дыни, которые там охлаждали.

Само собой разумеется, что, когда этому изобретательному человеку представлялась возможность проникнуть посредством подземных ходов в какой-нибудь дом и своровать там что-нибудь еще, помимо цепей, ведер и дынь, он непременно это делал».

II

Дорогие читатели!

На другой день после того как я рассказал о череде грабежей, изнасилований и убийств, о которых вы прочитали в нашей предыдущей беседе, одна из двух адресованных мне угроз отчасти осуществилась, и вот как на том прекрасном языке, в котором, по словам Данте, раздается «si»,[21] я рассказал о случившемся моим подписчикам в Неаполе:

«МОЙ ЧЕРЕД СТАТЬ ЖЕРТВОЙ ОГРАБЛЕНИЯ, А ТО И УБИЙСТВА.

Я похож на того человека, о котором говорит Иосиф Флавий в своей истории осады Иерусалима.

В течение семи дней он бродил вокруг крепостных стен города и кричал: «Горе Иерусалиму!», а на восьмой день, вместо того чтобы крикнуть: «Горе Иерусалиму!», крикнул: «Горе мне самому!», и в это мгновение камень, брошенный с крепостной стены, разбил ему голову.

Успокойтесь, дорогие читатели, голова у меня еще не разбита и, ручаюсь, я успею разбить несколько голов, прежде чем кто-нибудь разобьет голову мне.

Итак, вот что произошло.

В течение полутора или двух месяцев в услужении у меня был некий факкино, прежде работавший в таверне дель Леоне, которая находится возле единственного в Неаполе фонтана с питьевой водой. Там он зарабатывал пять грано в день: как видите, немного. Я платил ему шесть дукатов в месяц. На мой взгляд, нельзя унижать человека ничем, в том числе и жалованьем, которое ты ему платишь.

Моего факкино звали Антонио Сброкко, а точнее, он так назвался. Работы у него было немного: все, что от него требовалось, это подметать в комнатах и ухаживать за небольшой лошадкой.

Он прослужил у меня два месяца, а затем вдруг отказался выносить ванну из спальни, заявив, что это обязанность водоносов, а никак не его. Я велел рассчитать его и выставить за дверь.

Однако мой черкес сделал лишь половину того, что я приказал ему сделать: он рассчитался с Антонио Сброкко за предыдущие дни, но оставил его ухаживать за лошадью, понизив ему при этом жалованье до четырех дукатов в месяц.

Так что тут все ясно; перейдем теперь к другим подробностям случившегося.

За последнюю неделю я получил, как уже говорилось выше, два письма с угрозами в мой адрес: одно от партии бурбонистов, другое от партии грабителей и убийц, наводнивших улицы Неаполя.

Обе эти угрозы сводились к убийству. Такого рода запугивания не особенно меня волнуют, так что я не стал обращаться в полицию, считая это бесполезным, однако своему черкесу сказал: «Купи пороха и пуль и вели почистить ружья; к вечеру все должно быть готово».

Приказ этот был отдан в присутствии Антонио Сброкко; он видел, как ружья чистили, как их заряжали и переносили в мою комнату.

И, вероятно, ему стало понятно, что пришло время покинуть дом и дать отчет о том, как в нем приготовились к обороне.

В тот же вечер, в половине девятого, он сел на лошадь, якобы чтобы выгулять ее, но, вместо того чтобы выгуливать ее, направился в сторону моста Магдалины, намереваясь присоединиться к разбойникам.

Однако на выезде из города он был арестован представителем общественной безопасности и препровожден в Монте Кальварио.

Все эти обстоятельства не были мне известны, но, когда пробило полночь, а ни лошадь, ни Антонио Сброкко так и не вернулись, я устроил нагоняй моему черкесу за то, что он не выставил этого факкино за дверь, как ему было велено.

На другое утро меня обрадовали новостью, что Сброкко арестован, а один из трех слуг, работавших во дворце Кьятамоне, Чиччо Инсенья, который сопровождал моего черкеса в Монте Кальварио, был там задержан и взят под стражу.

Несколько слов о слугах во дворце Кьятамоне.

Вот что говорится о них в полицейском рапорте, который у меня перед глазами.

«Согласно расследованию, проведенному службой общественной безопасности, с помощью надежных улик было установлено, что почти каждый вечер в нижних комнатах дворца Кьятамоне собирались смутьяны, принадлежащие к партии бурбонистов. Этими смутьянами были: Донато Минуччи, Чиччо Пулья и Чиччо Инсенья, полотер в названном дворце; они принимали там своих друзей, приходивших извне, и разжигали недовольство нынешней государственной властью. Кроме того, они открыли там вербовочный пункт, где набирали беглых солдат и других личностей самого худшего пошиба, чтобы пополнять ими ряды разбойников».

Еще год тому назад я подал жалобу на всех слуг, работавших во дворце Кьятамоне, за исключением Инсеньи, на которого у меня не было причин жаловаться. Я был недоволен ими; во-первых, у меня были подозрения, что они являются шпионами короля Франциска II или его агентами, а во-вторых, пропало много моих вещей: револьверы, часы, драгоценности; я жаловался на слуг несколько раз, но мои жалобы не были приняты во внимание начальниками этих господ, а один из них, главный смотритель, располагал ключом, открывавшим все двери во дворце, так что держать их закрытыми было невозможно.

Меня не волновало, что за мной шпионят, поскольку мне нечего было скрывать, однако мне было далеко не безразлично, что меня обворовывают.

Я проявил настойчивость, однако добился немногого: троим вышеназванным лицам разрешалось оставаться в прихожих, но ни ни под каким предлогом не входить в комнаты.

Что же касается ключа, открывающего все двери и отдающего меня во власть человека, который владеет им и который тридцать лет служил Бурбонам, то он остался в его руках и по-прежнему в них остается.

Заметьте, что я никого не обвиняю; я просто удостоверяю факты.

Далее полицейский рапорт сообщает:

«Полиция быстро установила, что в услужении у г-на Александра Дюма состоял человек, называющий себя Антонио Сброкко, однако описание его примет и показания некоего Паскуале Нельи свидетельствую о том, что это Анджело де Чикко, главарь банды, на арест которого выдал ордер верховный уголовный суд Кампо Бассо и который приехал в Неаполь, чтобы излечиться от донимавшего его недуга, и, излечившись, был готов вновь принять командование над своей бандой. И действительно, 26 числа текущего месяца вышеупомянутый Чикко получил от дворецкого г-на Дюма приказ выгулять лошадь, но, вместо того чтобы выгуливать лошадь, он направился к мосту Магдалины и намеревался выехать из города, однако был задержан представителем службы общественной безопасности.

Почти одновременно с ним были арестованы Раффаэле Тиберио, родственник бандитского главаря Тамбуррини, и Чиччо Инсенья. При обыске у Сброкко обнаружили письмо, адресованное Раффаэле Тиберио бандитским главарем Тамбуррини.

Вот содержание этого письма:

«Дорогой кузен, я с нетерпением жду твоего скорейшего приезда! Со здоровьем все в порядке и у меня, и у моих товарищей. В настоящее время я нахожусь в Теано; как только приедешь вместе со своими товарищами, поговори со своим братом, который сопроводит тебя в горы; ни о чем не беспокойся, все нужное ты найдешь здесь. Передай привет всем нашим друзьям и скажи им, что скоро мы вернемся в Неаполь, А особенно поприветствуй от моего имени Антонио Сброкко, Поручаю твоим заботам лошадь, которая нам понадобится. Верный клятве даже под страхом смерти, приветствую тебя.

Атаман Тамбуррини.

Теано, 13 июня 1862 года».

Кроме того, при нем нашли исписанный до половины листок бумаги; на одной его стороне текст клятвы:

«Клянусь, что все, имена которых здесь перечислены, будут заколоты мною как враги нашего августейшего государя Франциска II. Да здравствует Господь! Да здравствует Дева Мария! Да здравствует религия! Да здравствует папа! Да здравствует Франциск II!»

На другой стороне — перечень следующих имен:

«Александр Дюма, барон Никотера, Луиджи Цуппетта, Франческо Гастоне, майор Манфреди, Лупо, Эскалоне, Маццоне, Алессандроне, Франческо де Филиппис, Морелли, Маммолито, Диего Катемарио, Пьетро Монако, Грантулло, Антонетта Джалоне, Фанелли, братья Авитабиле, братья Паници, Петроне, Мабиццо, Паллотта, Пальмьери».

И, наконец, поэтическое сочинение, написанное кавалером Раффаэле Пирелли и напечатанное в Лучере, в типографии Шепи; оно состоит из шести шестистиший и включает молитвы Святой Деве Марии о спасении Бурбонов и акростих, направленный против Аджесилао Милано».

Это официальная версия; а вот что, по слухам, выяснится в суде:

Поскольку у слуг есть ключ от всех дверей дворца и две из них обращены в сторону моря, ночью ту и другую должны были открыть разбойникам. Вначале разбойники должны были разделаться с обитателями дворца, что явилось бы мерой предосторожности, а затем рассыпаться по всему городу, дабы совершить убийства лиц, внесенных в список.

Ну а теперь, никого не обвиняя, мы ставим вопрос: если полиция выяснила, что трое слуг во дворце Кьятамоне являются смутьянами, вербующими беглых солдат и людей самого худшего пошиба, то как могло случиться, что ни один из этих трех смутьянов и вербовщиков не был арестован, и почему двое из них все еще находятся в моих прихожих?

Где бы они ни были, в моих прихожих или где-либо еще, я не боюсь их, но мне кажется, что если у вас есть желание раскрыть заговор, то идти следует не тем путем, каким вы шли, а другим: нужно арестовать всех заговорщиков, а не отпускать их на свободу.

К этому я добавлю, что, на мой взгляд, над полицией изрядно насмехаются, когда ей выдают Антонио Сброкко за главаря банды, под вымышленным именем которого таится страшный Анджело де Чикко.

Невозможно отыскать фигуру менее страшную, чем синьор Антонио Сброкко. По-моему, это дурачок лет двадцати двух, годный на то, чтобы служить доносчиком, состоять в сношениях с разбойниками и воровать лошадей, но ни на что другое.

Впрочем, предстоит суд, и тогда все выяснится.

Такова подлинная правда о том, что произошло; наши коллеги, которые рассказывали о случившемся иначе, были плохо осведомлены».

III

Дорогие читатели!

Как вы прекрасно понимаете, арест страшного Чикко и несчастного Инсеньи, единственного из дворцовых слуг, на которого у меня никогда не было повода жаловаться, не помешал мне опубликовать на другой день следующую хронику:

«ХРОНИКА ДНЯ И НОЧИ.

Три дня тому назад, находясь в своем поместье Сан Йорио, г-н Фаланга получил письмо, в котором ему угрожающим тоном, с обещанием расправы в случае неповиновения, предлагалось положить в указанное место шесть тысяч дукатов (двадцать пять тысяч франков). Нисколько не склонный расставаться с такой суммой, г-н Фаланга поднялся с места и возвратился в Неаполь, чтобы отдаться под защиту полиции. Посмотрим, как полиция защитит его.

Позавчера г-н Визетти получил письмо примерно такого же содержания, с той лишь разницей, что у него потребовали не шесть, а семь тысяч дукатов.

Вчера, вернувшись к себе домой, в Позиллипо, г-н Грегорио Макри получил письмо, которое, как ему объяснили, утром принес какой-то седобородый старик. В письме говорилось:

«Состоящее из восьмидесяти человек братство, которое имеет честь обращаться к Вам, испытывает нужду пополнить свои продовольственные запасы, поскольку они подошли к концу, и в связи с этим предоставляет Вам счастливую возможность отделаться всего лишь двумя тысячами дукатов.

Приготовьте названную сумму, за ней придут сегодня вечером».

Письмо содержало следующий постскриптум:

«Мы потрудились явиться в другое Ваше поместье, в местности Конте делла Черра, однако нам было сказано, что искать Вас следует в Позиллипо».

Во втором постскриптуме было сказано:

«Сегодня утром мы видели, как Вы в коляске проехали мимо, но, поскольку у нас не было желания чего-либо добиваться от Вас путем насилия, которое могло бы повредить Вашему здоровью (именно так!), мы предпочли написать Вам письмо; однако советуем Вам не поднимать шума и избегать огласки, а не то с Вами случится беда».

Госпожа де Севинье была права, сказав, что самая важная часть письма почти всегда содержится в постскриптуме.

Следует заметить, впрочем, что господа эти были отменно учтивы.

В тот же день, около девяти часов вечера, человек семь или восемь явились к воротам сада маркиза ди Коста, который приходится зятем г-ну Макри и в доме которого он живет.

Ворота были открыты.

Посетители осведомились у садовника, дома ли г-н Макри и нет ли у него гостей.

Услышав в ответ, что г-н Макри дома и гостей у него нет, семеро незнакомцев приблизились к дому и постучали в дверь.

Господин Макри вышел на балкон и поинтересовался у них, что им нужно.

— Вы ведь господин Макри? — спросил один из них.

— Да, господа.

— Ну так вот, мы пришли забрать кое-что, о чем вам известно.

— Что ж, — ответил г-н Макри, — поскольку вы пришли забрать кое-что, о чем мне известно, вот мой ответ!

С этими словами г-н Макри взял в руки ружье и дважды выстрелил в середину шайки, никого при этом не убив, но вызвав в ней большой переполох. Разбойники бросились врассыпную, вопя: «Убивают!»

Грабителей настолько удивляет, если кто-то в Неаполе защищается, что, когда это происходит, они вопят: «Убивают!»

Удостоверившись, что все негодяи покинули сад, г-н Макри приказал садовнику запереть ворота и лично закрыл балконную дверь.

Однако сказать, что все в доме спокойно спали в ту ночь, значило бы сильно преувеличить храбрость тех, кто там находился, в особенности дам.

Господин Макри — калабриец; этим и объясняется полное отсутствие у него желания уступать требованиям достопочтенного Братства вымогателей.

Кстати говоря, г-н Макри подал пример, которому надлежит следовать всем, В стране, где полиция не защищает граждан, они должны защищать себя сами.

Однако не все истории с вымогательством заканчиваются так весело, как эта.

По-моему, я еще ничего не рассказывал вам о похищении семилетнего ребенка, сына г-на Майнольфи из Червинары.

Какой-то крестьянский паренек является к г-ну Майнольфи, который вместе со своим сыном находился в это время в конюшне, и предлагает им купить у него за один грано дрозденка в подарок ребенку.

Он получает один грано, передает птенца сыну г-на Майнольфи и говорит мальчику:

— Шагах в двадцати отсюда есть отличное гнездо; пойдем, я покажу его тебе.

Ребенок идет следом за ним, а отец, не испытывая ни малейшего подозрения, не удерживает его. За поворотом улицы четверо мужчин хватают ребенка и утаскивают его в горы.

Крестьянский паренек в свой черед исчезает.

На другой день г-н Майнольфи получает от разбойников письмо. В этом письме они требуют у него два револьвера, часы, несколько свиных окороков и головок сыра, а также две тысячи золотых дукатов.

Если в течение недели все это, и прежде всего две тысячи золотых дукатов (десять тысяч франков), не будут им посланы, г-н Майнольфи получит руку своего сына.

Господин Майнольфи не имел у себя в доме двух тысяч золотых дукатов и не мог раздобыть их в своем захолустье. Ему предстояло поехать за ними в Неаполь, но, опасаясь, что по дороге его ограбят, он попросил предоставить ему в качестве охраны военный конвой, что и было сделано.

Три дня тому назад он обменял имевшиеся у него деньги на золото у банкира Винченцо Руссо в Сан Джакомо и отправился обратно в Червинару, по-прежнему в сопровождении военного конвоя, который, таким образом, оберегает теперь деньги разбойников.

Впрочем, в постскриптуме письма — как видите, в письмах этих господ всегда имеются постскриптумы, — так вот, в постскриптуме письма говорилось, что отцу не стоит тревожиться по поводу того, что пребывание сына в горах прервет его учебные занятия. Одновременно с ребенком был похищен священник, и он ежедневно повторяет с ним уроки.

С того дня, как ребенок похитили, мать пребывает в безумии».

IV

Дорогие читатели!

Давайте вернемся к заговору бурбонистов, раскрытому в моем доме.

В одной из наших прошлых бесед вы ознакомились с выдержками из рапорта, который у полиции достало любезности прислать мне.

Полиция, халатность и недальновидность которой мы ежедневно критикуем, сочла, по-видимому, что ей подвернулся случай доказать, будто она печется о безопасности даже тех, кто ее критикует. Ну а я счел возможным ответить ей в «Независимой газете» следующей статьей:

«ОТ ПОЛИЦИИ — МНЕ, ОТ МЕНЯ — ПОЛИЦИИ.

«Уже давно, — оказала нам честь своим сообщением полиция, — мы знали из надежного источника, что в прихожих дворца Кьятамоне злоумышляли смутьяны, принадлежавшие к партии бурбонистов, а именно: Инсенья, Минуччи и Пулья; они собирали там своих единомышленников и вели разговоры, имевшие целью разжечь недовольство нынешним правительством. Кроме того, они вербовали там бывших бурбонских солдат и людей самого худшего пошиба».

Ну что ж! Мы намерены крайне резко ответить полиции и будем рады, если она с доказательствами в руках опровергнет наши утверждения. Мы исповедуем веру, имя которой — «истина». Пусть нам, полагающим, что мы правы, докажут, что мы заблуждаемся, и нам ничего не останется, как преклонить колени перед светом истины, с какой бы стороны он ни шел, хоть и со стороны полиции.

Однако полиция следила не за моими прихожими и полотерами, которые судачили там о своих собственных делах и деятельности правительства. Полиция следила всего лишь за мной, горя желанием уличить меня в каком-нибудь вопиющем преступлении.

В глазах некоторых людей, а особенно в глазах полицейских во мне есть некая необъяснимая тайна.

Я прибыл в Неаполь раньше Гарибальди. Вместе с неаполитанскими патриотами я готовил падение власти короля Франциска II; я поставил на сто двадцать тысяч франков оружия, которое было приобретено мною непосредственно у Зауэ, Лефошё и Девима, причем по фабричной цене; я никогда не говорил о моих личных издержках, поскольку мои личные издержки касаются лишь меня; я предоставил на восемь месяцев мою шхуну и ее экипаж в распоряжение Гарибальди; в течение этих восьми месяцев я платил жалованье моим матросам и брал на себя расходы, связанные с ремонтом судна; я основал газету, которая, по моему мнению, верному или ошибочному, приносит пользу Италии, но разве я требовал у кого-нибудь, даже у человека, ради которого она была основана, возместить мне понесенные на этом расходы? Нет. Я написал историю Бурбонов и собрал интереснейшие документы, касающиеся их правления; я публикую эту историю и делаю достоянием гласности эти документы и, вероятно, потрачу на это еще немало своего времени и своих денег. От Гарибальди я принял лишь почетные звания и право носить мундир офицера его штаба; в своей газете я хвалю все то, что считаю хорошим, и порицаю все то, что считаю дурным; я не принимаю к публикации ни одной статьи, оскорбительной для кого бы то ни было, какие бы деньги мне ни предлагали за то, чтобы ее напечатать; я не хвалю и не критикую кабинет министров, однако полагаю, что нынешний кабинет — единственно возможный в настоящее время; но разве это заставило меня сказать хоть одно слово против прежнего кабинета, ушедшего в отставку? Никоим образом. Я лишь один раз в жизни видел г-на Раттацци и один раз — г-на Риказоли. Я открыто говорю о неслыханных преступлениях, которые совершаются в Неаполе, ибо верю в общественную мораль и полагаю, что об этих преступлениях должны знать все. Я предаю их огласке вовсе не из ненависти к г-ну Авете: я не имею чести быть знакомым с ним, так за что мне ненавидеть его? Однако я утверждаю, что в стране, где полиция не защищает граждан, граждане вынуждены защищать себя сами. Я живу на виду у всех в доме, все двери и все окна которого остаются открытыми не только днем, но и ночью, и потому кто угодно может заглянуть в них, проходя мимо, а то и нарочно остановившись; я никому ничего не должен и за все плачу наличными.

Ясно, что такой человек кажется странным и, следственно, опасным.

В итоге полиция удивленно воззрилась своими близорукими глазами на этого странного и опасного человека, но не увидела в его поведении ничего предосудительного, ибо, ручаюсь, никакая полиция — даже неаполитанская — неспособна увидеть что-нибудь там, где ничего нет.

Тем не менее хорошо было бы доказать, что г-н Дюма — приверженец Бонапартов и Мюратов; что его дружба с Гарибальди была притворной; что его преданность Италии — лицемерная; что он рисковал своей жизнью и по-прежнему рискует ею из корыстных побуждений; что ему платит какой-то претендент на неаполитанский трон и что его более чем либеральные взгляды всего лишь маска, что предпринятая им публикация истории Бурбонов всего лишь западня, что за всем этим таится нечто подлое, грязное, мерзкое!

Ищите, господа полицейские, ищите! Распечатывайте мои письма, как только увидите на них надпись «Лично, в собственные руки», присылайте мне их вскрытыми, заявляя, что они были подобраны старьевщиками на улицах Неаполя, где нет старьевщиков; устраивайте обыски в моем доме, ройтесь в моих ящиках, моих папках, моих карманах, моих мозгах, моем сердце и, ручаюсь вам, нигде там не найти ни одного предмета, ни одной думы, ни одного помысла, которых должен был бы стыдиться честный человек.

Слышите, госпожа полиция? Это вызов, который я бросаю вам!

Поймите же, вы, кто имеет глаза и не видит, имеет уши и не слышит: есть на свете люди, которые подвластны необоримому инстинкту самоотверженности и, прежде чем трудиться во имя себя, прежде чем думать о себе, трудятся во имя других, думают о других; да будет вам известно, если вы этого еще не знаете, что был на свете поэт по имени Байрон, молодой, красивый, богатый, талантливый, пэр Англии, но прежде всего автор «Дон Жуана «и «Чайльд-Гарольда», который мог бы оставаться у себя на родине, осыпанный почестями, и в любой другой стране, увенчанный славой, а вместо этого отправился в Миссолонги умирать за свободу Греции; что есть еще один поэт, по имени Виктор Гюго, который вместе со своей семьей остается в изгнании, дабы не изменять клятве, данной им самому себе, non sibi dees se,[22] и под чужим небом продолжает труд во благо человечества, способный принести пользу родине; который вдали от Франции предан ей так же, как если бы не покидал ее; который, предложив прежде ей свою жизнь, дарит ей свой талант и, короче, готов отдать ей все, кроме чести!

Так вот, хоть и держась на почтительном удалении от этих гениев, я имею честь принадлежать к тому же клану самоотверженных поэтов. Два зла разъедают человеческое общество: снизу — нищета, сверху — продажность. Гюго вопиет о нищете, я разоблачаю продажность. Какой прок будет от этого нам самим? При нашей жизни, вероятно, никакого: но погодите, пусть пройдет лет десять после нашей смерти…

Хотя в том, что касается лично меня, говорить так неверно. Сицилия провозгласила меня гражданином четырех главных своих городов. А это, на мой взгляд, уже кое-что!

* * *

Возвращаясь к заговору бурбонистов, замышленному в моем доме, должен заявить полиции, что мой факкино, страшный Чикко, был арестован по чистой случайности. — Доведись вам увидеть этого страшного главаря банды, вы рассмеялись бы ему в лицо.

Судить о его умственных способностях можно по тому, как он обращается с оружием.

В тот самый день, когда он украл у меня лошадь, Василий, мой черкес, дал ему почистить ружье, стволы которого усеял пятнами ржавчины морской ветер. Ну и что делает страшный Чикко? Он берет в руки нож и скребет им стволы моего ружья, словно морковку.

Хитрость, скажете вы? Если страшный Чикко способен на подобную хитрость, я первый готов признать его большим человеком.

По словам полиции, письмо, найденное при нем, навело ее на мысль, что мои слуги затеяли заговор.

Прежде всего, мои слуги вовсе не мои слуги. Они являются слугами короля Франциска II, хотя оплачивает их труд король Виктор Эммануил, в чем они никоим образом не убеждены, видя, что жалованье им выдают те же руки, что и во времена короля Франциска II. Так вот, будучи слугами короля Франциска Пили воспринимая себя таковыми, что ровным счетом одно и тоже, чем еще, по-вашему, они должны были заниматься, как ни строить заговоры в пользу своих хозяев, на службе у которых они состояли — один пять лет, другой пятнадцать, а третий и вовсе пятьдесят? Особенно когда их поставили на службу человеку, который не является ни князем, ни графом, ни герцогом; который не позволяет называть его генералом и целовать ему руки, который не бьет их тростью и хочет, чтобы его называли всего-навсего господином Дюма.

Как вы понимаете, для неаполитанских слуг это верх унижения. И, униженные подобным образом, бедняги только и могут, что затевать заговоры.

Тем не менее среди всего, что произошло, госпожа полиция, меня сильно огорчает одно обстоятельство, а именно, что вы арестовали как раз Франческо Инсенью, единственного из трех дворцовых слуг, который в моих глазах не был ни подлым, ни наглым; единственным, к которому я сохранил полное доверие, невзирая на то, что он был арестован; единственным, за которого я готов поручиться, если вы соблаговолите отпустить его под мое честное слово.

Ну, и последнее: моя лошадь, что, тоже состояла в заговоре? Она, что, соглашалась ходить за водой для меня к Львиному фонтану и за провизией на рынок Меркато, чтобы скрыть свои реакционные замыслы? Она, что, приходится родственницей Тамбуррино Тамбуррини и под ее седлом были обнаружены письма? Она, что, смутьян вроде Минуччи и вербовщик вроде Пульи? Это она повезла страшного Чикко к разбойникам? Или, напротив, это страшный Чикко насильно повел ее туда?…

Как бы то ни было, господин квестор, я так и не смог получить обратно свою лошадь; уже четыре раза моего черкеса посылали в Монте Кальварио, чтобы забрать ее оттуда, и уже четыре раза он возвращался оттуда исключительно пешком.

Я прекрасно знаю, что попасть в руки неаполитанской полиции, да и любой полиции вообще, так же легко, как спуститься в Аверн — facilis descenus,[23] — а вот вернуться оттуда намного труднее, ибо путь преграждает avarus Acheron.[24] И потому заранее ставлю вас в известность, что я в последний раз требую вернуть мне лошадь. Вы вернете ее мне, когда пожелаете, однако позвольте сказать вам, что квестура куда хуже скотобойни.

Со скотобойни хотя бы возвращают четыре подковы и шкуру».

ГОРОДСКИЕ ХРОНИКИ

I

Дорогие читатели!

Помнится, будучи еще совсем малышом, я то и дело говорил матушке: «Мама, расскажи мне истории о грабителях; такие истории нравятся мне более всего», а нравились они мне более всего потому, что более всего пугали меня.

Так вот, дорогие читательницы, если у ваших детей такие же предпочтения, как у меня, учите их читать по «Монте-Кристо», и они научатся читать, развлекаясь.

Вот наш вчерашний улов.

Дело происходит во дворце герцога ди Галло, на Виа Санта Мария ин Портико.

Управляющий дворцом, г-н Кастеллан, старик лет семидесяти двух, видит, как около часа дня в его кабинет, где, сидя в углу комнаты, он работает за письменным столом, служащим ему одновременно кассой, входит стекольщик, состоящий на службе во дворце уже лет десять. Господин Кастеллан послал за ним еще утром, поскольку в кабинете разбилось стекло и взамен него нужно было вставить новое.

Стекольщика зовут Пьетро Радиче.

Обстановка описана вполне ясно, не правда ли? Час дня, дворец расположен в прекраснейшем квартале Неаполя; Кастеллано знает Радиче более десяти лет, он послал за Радиче, чтобы тот вставил в кабинете стекло взамен разбитого. Радиче входит.

Он приближается к Кастеллано и в приоткрытом ящике стола видит несколько пачек денежных купюр.

Кастеллано не замечает алчного взгляда, брошенного Радиче на эти деньги. Он указывает Радиче на разбитое стекло, которое следует заменить новым. Радиче вынимает из кармана бечевку, чтобы замерить стекло, а затем, продолжая разговор, незаметно подходит к Кастеллано сзади, набрасывает ему на горло бечевку и со всей силой стягивает ее.

По счастью, Кастеллано каким-то инстинктивным движением успел просунуть руку между бечевкой и горлом, так что Радиче, находясь у него за спиной, полагал, что сжимает ему горло, а на самом деле сжимал ему запястье.

Кастеллан воспользовался предоставленной ему свободой дышать и стал звать на помощь. Помимо того, в ходе начавшейся борьбы его кресло скользнуло по полу и с силой ударилось о книжный шкаф. Крики и грохот, с каким кресло врезалось в шкаф, привлекли внимание пожилой женщины, которая шила в соседней комнате; она поднялась со стула и быстро подошла к двери. Услышав ее шаги, Радиче бросился бежать и был уже на лестнице, когда дверь в кабинет открылась.

Старушка застала Кастеллано если и не задушенным, то, по крайней мере, полумертвым от страха.

Что, по-вашему, тем временем делал стекольщик Радиче?

Вы думаете, наверное, что, будучи виновным в покушении на убийство, он добрался до городских ворот и подался в горы, чтобы присоединиться там к своим товарищам-разбойникам?

Но нет. Неаполь, сказать по правде, это город, где, в силу какой-то особой милости, убийцы и грабители не сознают того, что они совершают.

Даже не помышляя о том, чтобы спасаться бегством, Радиче возвращается к себе домой и, поскольку он является национальным гвардейцем и в четыре часа пополудни ему предстоит встать в караул, надевает мундир, заступает на пост и ложится спать на походную койку.

Скорая помощь, оказанная Кастеллано, привела его в чувство, и он поведал старухе о том, что с ним случилось. Она тут же спустилась вниз и пересказала все это привратнику; привратник помчался в полицию, взял двух стражников, вместе с ними отправился к стекольщику, узнал, что тот дежурит на посту, и, не надеясь застать его там, двинулся к кордегардии.

Тем не менее этот голубчик был там и то ли спал, то ли притворялся спящим. Стражники арестовали преступника, содрали с него форму, чтобы не позорить 2-й батальон квартала Кьяйя, к которому он принадлежал, и посадили его в тюрьму Ла Викария.

Возможно, вы думаете, что этот арест вызвал скандал в кордегардии? Не тут-то было! Час спустя я пошел туда, чтобы узнать точные подробности случившегося. Но там этот арест едва заметили.

В итоге все подробности я узнал от самого пострадавшего, однако на условии, что не буду упоминать его в своей неаполитанской газете.

Я сдержал данное ему слово, но никаких обязательств не говорить об этом во Франции у меня нет.

* * *

В самом густонаселенном квартале Неаполя, в Пинья Секке, жительствует врач, который обрел известность благодаря успехам в лечении органических заболеваний и которого по начальной букве его имени мы будем называть г-ном Ф.

Несколько дней тому назад в его квартиру, находящуюся на третьем этаже, являются два человека, поддерживая под руки своего друга, смертельно бледного и едва держащегося на ногах. Больной страдает расширением сердца, и он пришел получить консультацию у прославленного г-на Ф., единственного врача, к которому у него есть доверие.

Господин Ф. впускает в кабинет больного, намереваясь прослушать его органы; вслед за ним туда входят двое его друзей.

Дверь, как это принято в случае такого рода консультаций, требующих полного внимания со стороны врача, закрывают изнутри, чтобы никто его не потревожил.

Ровно в ту минуту, когда дверь закрылась, г-на Ф. пришла навестить его родственница; она справляется о нем, ей отвечают, что доктор консультирует больного, и предлагают ей подождать.

И она действительно ждет минут десять.

Однако минут через десять срабатывает то ли женское любопытство, то ли предчувствие, она прикладывает глаз к замочной скважине и видит, что ее родственник сидит в кресле, удерживаемый человеком, который приставил ему к горлу нож, в то время как двое других обследуют его секретер.

Она не впадает в растерянность, быстро спускается вниз, предупреждает об опасности привратника, выбегает на улицу, находит четырех стражников, впускает их во двор, объясняет им, что они должны делать, и велит привратнику закрыть ворота.

Через несколько минут грабители спускаются вниз, по-прежнему поддерживая под руки своего товарища, и оказываются перед лицом стражников.

Застигнутые врасплох, при задержании они не оказывают никакого сопротивления, и в карманах у них находят полторы тысячи дукатов и часы доктора.

Мы рассказали в газете эту историю, но доктор пришел умолять нас опровергнуть ее, хотя все в ней — чистая правда. Это была уже третья просьба такого рода, которую мы получили.

* * *

Вот пример того, что поножовщина сделалась неотъемлемой частью неаполитанских привычек.

В услужении у нас состоит мальчик лет около девяти, по имени Сальваторе, которого мы изо всех сил пытаемся приохотить к опрятности. В итоге нам удалось приучить его умываться и пользоваться мылом, о котором прежде он не имел никакого представления.

Располагая шестью су и надеясь весело провести воскресенье, он решил пожертвовать тремя из них, чтобы провести его в опрятном виде. В итоге он идет к бродячему торговцу, намереваясь купить у него брусок мыла.

— Сколько стоит брусок?

— Четыре су.

Это было на одно су больше, чем Сальваторе рассчитывал потратить на мыло. Он предлагает три су, но его предложение презрительно отвергают.

— Ну и иди к черту со своим мылом! — произносит Сальваторе и поворачивается спиной к торговцу.

Торговец, в ответ на эту одну-единственную дерзость, вынимает нож и, бросив его в ребенка, оставляет на его бедре порез глубиной около полутора дюймов.

Ребенок возвращается домой не прихрамывая, не плача и не жалуясь.

Все убийства в Неаполе вписываются в эту короткую историю.

В Неаполе убийство человека всего лишь взмах рукой.

II

Дорогие читатели!

В Неаполе есть квартал, который называют кварталом Ювелиров.

Этот квартал служит излюбленным местом прогулок для грабителей, подобно тому как галерея Шеве служит излюбленным местом прогулок для чревоугодников. Чревоугодники пускают в ход органы зрения перед тем, как поупражнять органы вкуса. Грабители пускают в ход органы зрения перед тем, как поупражнять органы осязания.

Те из ювелиров, что не ночуют в своих магазинах, по вечерам, не доверяя ни дубовым ставням, ни железным решеткам, ни засовам, ни висячим замкам, относят к себе домой как драгоценности из своих витрин, так и дневную выручку.

И вот несколько дней тому назад, а точнее сказать, несколько вечеров тому назад, один из таких ювелиров шел к себе домой, поручив своему факкино нести сундучок с драгоценностями и дневной выручкой.

В тот вечер, как и всегда, для пущей безопасности он шел следом за факкино, не отставая от него ни на шаг, вместе с тремя своими приказчиками.

Подойдя к развилке двух улиц, факкино двинулся по той из них, по которой он обычно не ходил и которая удлиняла путь шагов на тридцать. Хозяин сделал факкино замечание, что он ошибся дорогой.

— Да нет, — ответил тот, — это самый хороший путь.

Хозяин, которому было безразлично, по какой улице идти, двинулся следом за ним, и они без всяких происшествий добрались до дома.

На другой день повторилась та же история. Факкино упорствовал в желании идти по той же улице и в итоге пошел по ней. Хозяин особо не возражал, поскольку было всего лишь восемь часов вечера, но в Неаполе — и мы покажем это со всей очевидностью — время не значит ровным счетом ничего. Кроме того, несколько лавок были еще открыты и отблески их света падали на улицу.

Внезапно из какого-то проулка выскакивают два человека: один из них платком затыкает рот факкино, другой вырывает у него из рук сундучок. Следом за ними появляются четверо других, которые удерживают хозяина и приказчиков, и, наконец, еще четверо встают у порога лавок, дабы не позволить прийти на помощь тем, кого грабили, хотя такая предосторожность была излишней: в Неаполе никогда никому не приходят на помощь.

Один из лавочников испугался настолько, что час спустя его обнаружили забившимся в камин.

Пока хозяин, почти разоренный, рвал на себе волосы, факкино преспокойно заявил ему:

— Синьору ясно, что мне тут больше делать нечего, так что я ухожу.

И он действительно ушел.

Ювелир возвратился к себе домой, рассказал о случившемся родным, и те посоветовали ему подать заявление в полицию; но он лишь покачал головой в знак сомнения, полагая такой путь недостаточно надежным. В Неаполе в полицию обращаются лишь в том случае, когда уже и не знают, к кому обратиться, подобно тому как потерявшие всякую надежду больные, от которых отказались врачи, обращаются к знахарям.

Так что ювелир покачал головой и отправился к своему приятелю, человеку чрезвычайно толковому, по роду занятий мяснику. Тот посоветовал ему немедленно отправиться к факкино домой и задержать его.

Они вдвоем тотчас же явились туда и застали факкино наедине с женой: сидя за столом, он ел макароны с томатами.

Мясник сгреб негодяя в охапку, невзирая на его уверения в невиновности и крики его жены. Вы думаете, наверное, что он отвел его в полицию? Именно так поступили бы вы, но вы находитесь во Франции, а во Франции есть полиция; Неаполь же — и Вергилий сказал это за две тысячи лет до меня — страна теней.

Мясник отвел факкино в монастырь Сант’Агостино алла Цекка, где задержанному предстояла встреча с неким знакомым ему каморристом, который должен был допросить его. Каморристу заранее вручили двести пиастров, что чуть больше восьмисот франков.

Факкино оставили наедине с каморристом.

Вначале факкино отпирался, но в конце концов признался во всем, а именно, что он узнал двух грабителей: того, кто зажал ему рот, и того, кто вырвал у него из рук сундучок. Тот, кто зажал ему рот, был водоносом в квартале Ювелиров, другой — его братом.

Два дня подряд после ограбления водонос не исполнял своих обязанностей: он был навеселе.

Полицию известили о случившемся, и она, получив таким образом необходимые сведения, арестовала факкино и обоих братьев. Увидев факкино в квестуре, тот, кто зажимал ему рот, произнес, обращаясь к нему:

— Поскольку ты нас заложил, тебе остается лишь одно: на своих двоих идти на кладбище, чтобы избавить носильщиков от заботы тащить туда твой труп.

Второй арестованный отпирался, заявляя, что он ничего не знает, поскольку не присутствовал при ограблении.

— Однако, — заметил его брат, начиная раздражаться, — мне кажется, что я был там не один.

После этого полупризнания и этого полудоноса всех троих обвиняемых посадили в Ла Викарию.

Ну не забавно ли, что те, кого ограбили, должны сами задерживать грабителей и препровождать их в полицию?

III

Дорогие читатели!

Нашу сегодняшнюю хронику мы разделим на две части так, как разделяют банные заведения: на мужскую половину и на женскую половину.

И хотя начинать с мужчин несколько невежливо, ибо принято считать, что мужскому полу присуще благородство, начнем мы все же с него.

МУЖСКАЯ ПОЛОВИНА

Два английских матроса, которые позавчера вечером уснули пьяными и одетыми, вчера утром проснулись протрезвевшими и напрочь голыми. Причем, когда мы говорим «напрочь», понимать это нужно в полном смысле слова.

Произошло это, естественно, в общественном месте.

* * *

Если бы такое происходило лишь с англичанами, можно было бы сказать, что подобные происшествия являются актами мести, ведь англичане, помимо Мальты, прибрали к рукам немало чего и у бывшего Королевства обеих Сицилий; однако неаполитанские воры уважают своих земляков нисколько не больше.

Позавчера, под портиками церкви Сан Франческо ди Паола, был пойман на месте преступления некто Сальваторе Петрозино, который со всей возможной осторожностью стаскивал башмаки с ног спящего лаццароне. Зачем лаццароне башмаки? — спросите вы меня.

Не имея возможности дать вам более правдоподобный ответ, скажу так: чтобы у него их украли.

В итоге Сальваторе Петрозино прибрал к рукам башмаки, а полицейские стражники прибрали к рукам Сальваторе Петрозино.

* * *

Вспомним того древнегреческого скульптора, который изваял свою Венеру, собрав воедино красоту каждой из тех пятидесяти юных гречанок, что позировали ему. Микеле де Грегорио, вероятно, намеревался создать творение такого же рода, ибо позавчера он вышиб дверь одного из банных заведений, чтобы единым взором охватить сразу пятьдесят красавиц.

К несчастью для него, какой-то ревнивый муж или брат, не понимая, как далеко любовь к искусству может завести нынешних Праксителей и Пигмалионов, метнул с той сноровкой, какая отличает неаполитанских пращников, камень в голову назойливого охотника подсматривать и уложил его на мостовую.

Ранение оказалось серьезным.

Вследствие денежного спора точно таким же метательным снарядом сапожник по имени Либорио трижды ударил по голове своего друга Паскуале Сильвио.

Паскуале Сильвио бездыханным подобрали с земли.

* * *

Позавчера адвокат Меоло, придя искупаться в банном заведении Зимнего сада, проявил неосмотрительность и не переложил шесть дукатов из жилетного кармана в купальные трусы.

Вернувшись в свою кабинку, он обнаружил, что его жилет лишился шести дукатов. В связи с этим совет портным, которые занимаются пошивом купальных трусов: приделывайте к ним два кармана — один для кошелька, другой — для часов. Куда лучше плавать со своими часами и деньгами, чем после плавания не обнаружить ни того, ни другого.

* * *

В тот же день Никола Валенте, который, после того как его обвинили в убийстве, на протяжении нескольких недель находился в бегах, был арестован национальными гвардейцами 8-го легиона, одного из самых рьяных в деле поддержания общественного порядка. В такое время, как наше, каждому полезно быть в какой-то степени карабинером.

* * *

Опять-таки позавчера один из тех монахов, что по собственному разумению толкуют Евангелие и, вместо того чтобы отдавать кесарево кесарю, а Божие Богу, замышляют от имени Бога заговоры в пользу кесаря, раздавал в зале, примыкающем к церкви Сан Карло аль Арена, австрийские монеты простому люду, объясняя ему, что двуглавый орел является символом спасения Италии. Его схватили прямо во время этой раздачи и, обнаружив в запасе у него поддельные паспорта, препроводили его в тюрьму.

* * *

И снова позавчера, возле Иммаколателлы, на братьев Антонио и Гаэтано Фашелло напала банда из четырех или пяти грабителей, которые избили их палками, после чего у одного из них отняли восемнадцать карлино, а у другого — три дуката.

ЖЕНСКАЯ ПОЛОВИНА

Позавчера две женщины, Тереза Капуано и Марианна Сарно, начали с ссоры, а затем пустили в ход камни.

Обе серьезно ранены.

Сражение происходило в небольшой улочке квартала Пендино.

* * *

Если и можно надеяться, что где-нибудь на свете царит мир, то скорее всего такое происходит в монастырях. Где-то, возможно, так оно и есть, но не в Неаполе.

Позавчера в церковном приюте Санта Мария Маддалена аи Кристаллини произошла драка между монахинями и некой Марией Риччарди.

Ее унесли с серьезным ножевым ранением.

* * *

Позавчера, в три часа пополудни, в Монте Кальварио, одном из городских кварталов, где женщины отличаются особой вспыльчивостью, случилась не просто драка, а настоящая битва.

По причине ревности две сестры, Каролина и Кармела Маурино, бросили вызов сестрам Франческе и Кармеле Ромео.

На бой каждая из четырех драчуний явилась в сопровождении целой свиты подруг.

После оскорбительных выпадов, принятых в подобных случаях, противные стороны сошлись врукопашную и комедия превратилась в трагедию.

Сражение велось холодным оружием, как вдруг в рядах сражавшихся раздался пистолетный выстрел.

Звук этот положил конец бою.

В итоге сестры Каролина и Кармела Маурино тяжело ранены: одна — бритвой, другая — пулей.

«ХОРОШАЯ НОВОСТЬ»

Дорогие читатели!

В Турине есть нечто такое, чего вы не знаете, а я знаю, поскольку мне приходится это знать. Там есть газета, которая называется «L’Espero».

В переводе «L’Espero» означает «Вечер».[25]

Эта одна из газет школы Демокрита и Панглосса, то есть всегда довольная всем. Кабинет министров Кавура уходит в отставку, уступая место кабинету министров Раттацци, — она довольна. Господин Кавур умирает, уступая место г-ну Риказоли, — она снова довольна. Господин Риказоли подает в отставку и уступает место г-ну Раттацци: она довольна как никогда прежде.

Вам, дорогие читатели, такого рода газеты неизвестны. Во Франции их, слава Богу, нет. Но что поделаешь, за границей они есть.

И вот что мы прочитали в № 209 газеты «L’Espero», владелец которой — Демокрит, а главный редактор — Панглосс:

«ХОРОШАЯ НОВОСТЬ.

Никогда еще не было в Неаполе так весело и спокойно. Народ наслаждается жизнью. У народа много работы, так что живет он хорошо, и из всех уст несется единодушный крик: «Да здравствует Виктор Эммануил! Да здравствует Италия!» До чего же глупы наши враги! Эти опровержения распускаемой ими лжи должны образумить их и дать им понять, что единство Италии обеспечено».

«Никогда еще не было в Неаполе так весело и спокойно» — вы слышите, так ведь? Это хорошая новость, и вы можете поверить в нее тем более, что она пришла из Турина, то есть от правительства, а кто осведомлен наилучшим образом, как не правительство?

А раз так, господа неаполитанцы, то что значат эти заплаканные лица? К чему эта гримасничающая маска, заимствованная у Гераклита? Разве вы не видите, что народ наслаждается жизнью? Ах, вы этого не видите! Ну так он наслаждается ею в душе.

«А куда подевался импровизатор с Мола? — спросите вы меня. — Куда подевалась тарантелла, которую отплясывали на каждом углу? Куда подевались веселые вечеринки на водах Неаполитанского залива?»

Выходит, вы принимали все это за веселье. Но вы заблуждаетесь.

Прежде у лаццарони сердце было слева, а печень справа; сегодня сердце и печень поменялись местами, как в комедии «Лекарь поневоле» Мольера. Именно это и делает их веселье грустным. Подобное различие незаметно и необъяснимо в самом Неаполе, но оно заметно из Турина, и с помощью подзорной трубы новейшего образца «L’Espero» объясняет его так:

«Народ наслаждается жизнью».

Я охотно верю, что народ наслаждается жизнью! Он возродил, если и не придумал заново, старую игру. Он более не играете в морру, не играет в шары, не играет в карты — все эти игры были безнравственными. Нет, он играет в ножи: это отличная игра; цель ее состоит в том, чтобы воткнуть в противника клинок на глубину от двух до шести дюймов. Тот, кто получает удар ножом, не смеется вовсе, однако тот, кто наносит его, смеется безудержно, а когда хотя бы один из двоих смеется, жаловаться не на что. И «L’Espero» излучает довольство, «L’Espero» смеется, «L’Espero» наслаждается жизнью; на что жаловаться Неаполю? Да здравствует «L’Espero»!

«У народа много работы», — продолжает «L’Espero».

О, это другое дело, но позволительно ли поинтересоваться у «L’Espero», какого рода работой располагает народ?

Веселье и грусть обсуждать не приходится. Вполне может быть, что тот, кто выглядит плачущим, смеется в душе, а тот, кто плачет в душе, выглядит смеющимся; тут все зависит от выражения лица, а лаццарони, как известно, лучшие притворщики на свете.

Но работа, синьор «L’Espero», это нечто материальное, осязаемое, явное; работающих и работу можно увидеть.

Прежде в Неаполе работали на железнодорожном вокзале; больше там не работают. Прежде работали на улице Салита дельи Студии; больше там не работают. Прежде работали на Корсо Витторио Эмануэле; больше там не работают. Так где, скажите на милость, теперь работают? Ответьте, синьор Муниципалитет, ответьте, синьор Авета. Да, народ работает, но где он работает?

В карманах прохожих, в дверных замках соседей, в витринах ювелиров.

Вы добавляете, синьор «L’Espero», что «живет он хорошо».

Еще бы! В этом у нас нет сомнений. Живет-то он хорошо, но вот работает плохо.

«До чего же глупы наши враги!» — продолжает «L’Espero».

О, вот это уже смешно! Оказывается, у «L’Espero» есть враги! Интересно узнать, какое общественное положение занимает человек, числящий себя врагом «L’Espero»? Враги есть у быков, а не у лягушек, ибо быки имеют рога, а у лягушек есть только голос, да к тому же, по правде сказать, крайне противный!

«L’Espero» продолжает:

«Кавалер Авета, квестор Неаполя, выказывая непоколебимую твердость и в то же время нисколько не отступая от строжайшей законности, осуществляет блистательный надзор за общественным порядком. И в этом я придерживаюсь мнения, совершенно отличного от мнения г-на Александра Дюма и его «Независимой газеты», которая, возможно, смотрит на все сквозь зеленые очки, а лучше сказать, сквозь призму какого-то личного интереса».

Упаси нас Бог сказать что-нибудь дурное о кавалере Авете!

Поспешим заявить, что в той недавней истории, где речь шла всего-навсего о том, чтобы укокошить нас, дабы повеселить народ Неаполя и укрепить единство Италии, г-н Авета вел себя по отношению к нам чрезвычайно учтиво; однако для того, чтобы руководить полицией, требуется не учтивость, а некий особый дар, некая врожденная способность.

Брийа-Саварен говорил, что поварами становятся, а жарильщиками рождаются; так вот, точно так же, как жарильщиками рождаются, префектом полиции нужно родиться. У нас во Франции было несколько деятелей такого рода: это г-н де Сартин, г-н Ленуар, Фуше из Нанта, Карлье. И они вписали свои имена в анналы Франции.

«L’Espero» утверждает, что «Независимая газета» смотрит на все сквозь зеленые очки; но «L’Espero» ошибается: зеленый цвет — это цвет надежды, а мы, определенно, видим все далеко не в таком цвете.

«А лучше сказать, — добавляет «L’Espero», — сквозь призму какого-то личного интереса».

Ну вот, наконец-то преступление раскрыто! Наш личный интерес состоит в том, чтобы критиковать г-на Авету. Мы заримся на его место, мы заримся на его жалованье в шесть тысяч франков, мы хотим стать квестором Неаполя. Но если мы хотим не этого, то чего мы тогда хотим? Скажите это прямо, синьор «L’Espero».

Хотя нет, мы скажем вам это сами; вот чего мы хотим, а точнее, вот чего мы не хотим.

* * *

Мы не хотим, чтобы у генерального прокурора, да еще прямо на улице, воровали часы, ибо выглядит это как насмешка над правосудием, что само по себе является дурным примером.

Так, в частности, проходя по улице Чистерна дель Ольо, г-н Де Нардис, генеральный прокурор апелляционного суда, внезапно заметил, что у него украли часы вместе с цепочкой.

Довольно дерзко для воров, не правда ли, синьор «L’Espero», покушаться непосредственно на тех, кто должен выносить им приговор?

К счастью для г-на Де Нардиса, какой-то сотрудник квестуры заметил кражу и, узнав потерпевшего, счел необходимым исполнить свой долг. Он приказал задержать вора. Желаете узнать имя задержанного? Его зовут Раффаэле Сантомарко. Итак, было приказано задержать вора, и в кармане у него обнаружили часы и обрывок цепочки.

Угадайте, что в ответ сказал вор? Ставлю тысячу против одного, синьор «L’Espero», что не угадаете, как говаривала г-жа де Севинье, чрезвычайно остроумная дама, которую вы наверняка не знаете. Вор ответил, что он нашел цепочку и часы на земле и искал г-на Де Нардиса, чтобы вернуть ему пропажу.

Но, поскольку ответ этот не выглядел убедительным, честного, даже чересчур честного Раффаэле Сантомарко препроводили в тюрьму.

* * *

Чего мы не хотим, так это чтобы на улицах города, средь бела дня, случались происшествия вроде тех, о каких мы намерены вам рассказать.

В таверну, которую содержит Гаэтано Капуччо, пришла поужинать вместе со своим любовником дама легкого поведения по имени Винченца Валлетта. Называть имя любовника незачем. Дабы доказать вам, что мы знаем, как его зовут, приведем его инициалы: Э.С.

Какой-то солдат 61-го полка, войдя в ту же таверну чуть позднее и узнав Валлетту, решил подойти к ней; но, поскольку она сделала вид, что не знает его, он стал ждать ее на улице. К нему присоединилось несколько его товарищей, и, когда Валлетта вместе со своим любовником вышла из таверны, солдаты погнались за ними. У любовника тоже были друзья; вместе с ними он бросился на солдат. Завязался бой: с одной стороны в ход пошли штыки, с другой — кинжалы. Солдаты потерпели поражение, несколько из них были тяжело ранены и доставлены в больницу.

Излишне говорить, что никто из виновных арестован не был.

* * *

Чего нам не хотелось бы, так это новых краж.

Вчера, под вечер, синьор Руджеро Ромеро прогуливался в квартале Вомеро. На беднягу напали и украли восемь дукатов, лежавших у него в кармане.

Вы скажете мне, что с его стороны было ошибкой носить в кармане восемь дукатов и что он поступил чересчур рискованно, выйдя из дома в семь часов вечера.

Будьте покойны, такое с ним больше не повторится.

* * *

Чего нам не хотелось бы, так это чтобы воровали прямо в квестуре.

Так, к примеру, вчера жена нашего слуги Донато Минуччи пошла повидаться со своим арестованным мужем. Прямо в квестуре у нее украли зонт. Понятно, что украденный зонт — пустяк, но это не промах воров: кроме зонта, у нее ничего нельзя было украсть.

* * *

Нам не хотелось бы вот чего.

Позавчера, играя на улице, двенадцатилетний мальчишка запустил кукурузным початком в pizzicagnolo[26] (продавец pizze, разновидности выпечки), стоявшего у своей лавки в доме № 149 по улице Санта Мария ин Портико.

Pizzicagnolo держал в руке один из тех тяжелых ножей, какими режут колбасу. Задетый кукурузным початком, он недолго думая метнул нож в мальчишку, которому удар пришелся в ногу; к несчастью, острое лезвие перерезало ему артерию. При виде крови, хлынувшей потоком, семья ребенка разразилась громкими криками и вознамерилась захватить лавку. Продавец, который был родом из провинции, бросился бежать через территорию Газометра и, убегая, крикнул:

— До скорого, ухожу к разбойникам!

* * *

В доме на углу второго переулка Санта Мария ин Портико проживает врач, на которого городские власти возложили обязанность бесплатно пользовать больных в квартале Фуори Гротта, примыкающем к району Кьяйя. В число этих больных входил бывший каторжник, отбывший на каторге срок за тройное убийство.

В благодарность за помощь, которую оказывал ему врач, больной посылал ему всякого рода подарки, так что этот бесплатный пациент стал для него одним из самых выгодных пациентов. Это навело врача на мысль сделать так, чтобы болезнь бывшего каторжника длилась как можно дольше. Однако первым утомился больной. Он послал за другим врачом, чтобы проконсультироваться у него, и тот, в силу того христианского милосердия, какое распространено среди представителей свободных ремесел, заявил, что больной доведен до смерти, но не болезнью, а врачом и что умирающему нужен лишь священник.

— Стало быть, никакой надежды больше нет? — спросил больной.

— Ни малейшей, — ответил врач, — и звать меня во второй раз незачем.

Больной решил, что перед смертью он должен отомстить. Он спрятал в постели острый нож и в тот момент, когда первый врач, пришедший к нему с очередным визитом, приблизился к его кровати настолько, что оказался в пределах досягаемости, нанес ему два удара ножом: один — в плечо, другой — в бок.

Обливаясь кровью, врач бросился бежать со всех ног, добрался до кордегардии квартала Фуори Гротта, обратился за помощью к национальным гвардейцам, рассказал им о том, что произошло, после чего сел в коляску, велел отвезти его домой и лег в постель, где находится по сей день, хотя и не в смертельной опасности, но будучи серьезно раненным.

Национальные гвардейцы отправились к больному и прямо на тюфяке доставили его в кордегардию, но там у него началась такая чудовищная кровавая рвота, что командир подразделения, опасаясь, что арестованный может умереть прямо в кордегардии, приказал отнести его обратно домой.

* * *

И, в заключение, чего мы не хотим, так это чтобы на дверях церквей, под заголовком «церковные уведомления», вывешивали следующие объявления:

«23 числа текущего месяца в приходской церкви Сан Либорио алла Карита прихожане будут с великой пышностью и благоговением отмечать праздник святого заступника. Церемонии будет предшествовать молитвенное трехдневное бдение, в ходе которого, в полночь, неаполитанский священник дон Раффаэле Акампора выступит с речью. В день праздника состоится торжественная месса, и за час до полуночи похвальное слово произнесет неаполитанский священник дон Луиджи Коппола.

Всех верующих просят принять участие в празднике, дабы заручиться покровительством святого, защищающего в особенности от мочекаменной болезни и других похожих недугов, и получить отпущение всех грехов, посетив вышеназванную церковь между первой и второй вечерней».

Не станет ли Сан Либорио знахарем, способным лечить любые болезни, подобно Санта Беретте, фигурировавшей в судебном процессе над Ченатьемпо?

Если «L’Espero» хочет всего того, чего не хотим мы, пусть так и скажет, и мы будем знать, что нам о нем думать!

* * *

Ну а теперь, если не возражаете, давайте выйдем вместе с вами за пределы городской черты.

Неаполь — это город, щедро одаренный небесами; так вот, культура разбоя в здешней провинции находится на том же уровне, что и в столице. Если бы барон Дюпен провел статистический обзор бывшего Королевства обеих Сицилий, он мог бы окрасить все его округа в один цвет.

Цвет крови.

В провинции, помимо того, что там происходят заурядные поджоги, грабежи и убийства, свидетельствующие о некой вторичности культуры разбоя, существует знаменитое акционерное общество Society del Riscatto: правление его, вероятно, располагается в Неаполе, но его разветвленная сеть простирается от мыса Реджо до границ Папской области и от Пиццо, преданнейшего города, где был расстрелян Мюрат, до Кротоне, древнейшего города, где родился атлет Милон.

Society del Riscatto, то есть Общество вымогательства, интересно тем, что оно было основано без всякого акционерного капитала. Ходят упорные слухи, что определенные средства вложил туда бывший король бывшего Королевства обеих Сицилий, но никто не говорит, что он получает с этого дивиденды.

Деятельность Общества сводится к тому, чтобы похитить какого-нибудь человека — мужчину, женщину или ребенка — и отправить письмо следующего содержания:

«Чтобы вам вернули вашего брата, вашу жену или вашего сына, вы должны положить такую-то сумму в таком-то месте, а не то взамен вашего сына, вашей жены или вашего брата мы пришлем вам какой-нибудь отрезанный кусочек: руку, нос, ухо».

Как видите, все крайне просто. Так что Общество работает исправно и дела у него идут превосходно.

Мы уже рассказывали вам историю г-на Куоколо, неаполитанского торговца кожами, похищенного средь бела дня и выкупленного за пятьдесят две тысячи франков, и историю сына г-на Майнольфи из Червинары, ребенка, выкупленного за двенадцать тысяч франков; так вот, все это примеры промысла, о котором мы поговорим с вами сегодня и который в большом ходу на Кавказе.

Во времена Екатерины II свет, по утверждению Вольтера, шел к нам с Севера; сегодня он идет с Востока.

Однако порой, то ли испытывая временные денежные затруднения, то ли по ошибке, Общество стреляет по своим; вот что, к примеру, произошло совсем недавно.

Есть на свете некий господин, который носит красные чулки, вместо того чтобы носить черные или белые, и является прелатом, вместо того чтобы быть адвокатом, судьей, журналистом, торговцем, земледельцем, промышленником, военачальником, поэтом, историком или кем-то еще, приносящим пользу.

Этого господина зовут Франческо Педичини, и он является архиепископом Бари.

Как и монсиньор Монтьери, епископ Соры, о котором мы поговорим позднее, он был большим другом Фердинанда II и его сына.

Прежде он занимал пост епископа Оппидо; Фердинанд II, желая вознаградить г-на Педичини за рвение, назначил его архиепископом Бари. Он был одним из тех преданных людей, что оставались подле Фердинанда II в дни его последней болезни, несмотря на физическое отвращение, которое больной король вызывал у окружающих. Слава ему за это! Преданность всегда прекрасна.

Когда шестьдесят епископов, действуя сообща, покинули свои епархии, чтобы не подчиняться революции, г-н Педичини, архиепископ Бари, поступил так же и удалился в Визотано, на свою малую родину.

Такое куда лучше, чем приносить клятву, как это сделал г-н Ченатьемпо, получать деньги от короля Виктора Эммануила и одновременно строить против него заговоры. Господин Педичини, напротив, спокойно сидел на месте, за что мы осыпаем его похвалами.

Так вот, у монсиньора Педичини, архиепископа Бари, есть дядя, дон Томмазо Педичини, которому уже за шестьдесят.

У разбойников достало дерзости, без всякого уважения к его родству с архиепископом Бари, похитить дона Томмазо Педичини прямо в его саду, где он прогуливался, и увести его в горы.

За его освобождение потребовали достаточно большую сумму.

Если бы это был отец или брат монсиньора Педичини, то, вероятно, достойный прелат не тянул бы с выкупом, но ведь речь шла всего лишь о дяде, а с дядей, как известно, особо не церемонятся. Так что племянник решил, что с выкупом можно повременить.

Но, пока он тянул время, однажды утром ему принесли отрезанное ухо, к которому была прицеплена бирка со следующим текстом:

«Ухо синьора Томмазо Педичини. Второе последует за первым, если выкуп не будет выплачен в течение недели».

Отдадим должное монсиньору Франческо Педичини: выкуп был отправлен незамедлительно.

Спустя три дня дон Томмазо Педичини возвратился.

Подобно Малху, он отделался лишь одним ухом; к несчастью, рядом не было Иисуса, чтобы поставить отрезанное ухо на место.

* * *

На дороге в Беневенто разбойники остановили дилижанс.

В дилижансе находился г-н Росси, глава налоговой службы Беневенто.

Господин Росси имел при себе тысячу дукатов наличными и полис на триста дукатов.

Полисами в Неаполе называют банковские вексели на предъявителя, которые индоссируются так же, как коммерческие вексели, учитывая то большое доверие, каким банк пользуется у населения.

После трех суток пребывания в горах г-н Росси был освобожден. Те деньги, какие он имел при себе, разбойники сочли достаточным выкупом.

Как только г-н Росси оказался на свободе, в голове у него была лишь одна мысль. Поскольку разбойники забыли принудить его индоссировать полис, г-ну Росси следовало как можно скорее вернуться в Неаполь и воспрепятствовать выплате трехсот дукатов.

Черта с два! Разбойники опередили его.

Один из них отыскал брата г-на Росси и, предъявив ему полис, заявил:

— Сударь! Я получил от вашего брата, казначея в Беневенто, этот полис, однако он забыл поставить на нем передаточную подпись. Так вот, если вы индоссируете его вместо вашего брата, вы сможете избавить меня от долгой и опасной поездки, ведь, по слухам, на дороге там полно разбойников. Я буду крайне признателен вам за эту услугу.

Брат г-на Росси индоссировал полис, и разбойник тотчас же получил по нему деньги. Остался ли он признателен брату г-на Росси? Это мы увидим, когда тот в свой черед попадет в руки этих господ.

* * *

Завершим эту короткую хронику событий вне города рассказом о злоключениях г-на Аббате, которые должны повлечь за собой любопытный судебный процесс.

Господин Аббате — городской архитектор, которому городские власти поручили осмотреть и оценить кое-какие работы, произведенные в туннеле на дороге в Салерно; и вот, когда при свете небольшого фонаря, поставленного на выступающий из стены камень, г-н Аббате вносил в блокнот какие-то цифры, он вдруг увидел отблески света на приставленном к его груди ружейном стволе.

Естественно, он хотел отстранить от себя этот ствол, но человек, державший в руках ружье, произнес:

— Хоть одно движение, хоть один крик, и ты покойник! Следуй за мной.

Господин Аббате молча повиновался, не делая никаких движений помимо тех, что были совершенно необходимы для исполнения полученного им приказа.

Его вывели из туннеля и препроводили в небольшой лесок, где находились трое других разбойников, а затем заставили углубиться в горы.

От семьи г-на Аббате потребовали выкуп в размере тысячи дукатов за его освобождение.

Семья заплатила.

Поскольку г-н Аббате находился при исполнении служебных обязанностей в тот момент, когда его похитили с целью выкупа, он считает, что городские власти обязаны вернуть ему тысячу дукатов, которые были выплачены разбойникам за его освобождение.

Мы полностью присоединяемся к мнению г-на Аббате.

БИЧ НЕАПОЛЯ

I

У Неаполя дивное небо, прозрачный воздух, лазурное море; если не брать в расчет северный ветер и южный ветер, которые там дуют, атмосфера его почти безупречна; на западе у Неаполя — мыс Позиллипо, Байский залив и устрицы озера Фузаро; на востоке — Везувий, Помпеи, Кастелламмаре и Сорренто; однако в Неаполе свирепствует бич, который все это перечеркивает.

Неужели здесь царят тиф, холера, желтая лихорадка?

Да нет, перечисленное — всего лишь моровые поветрия, а я сказал «бич».

В Неаполе царит попрошайничество!

Так вот, соедините земной рай с попрошайничеством, царящим в Неаполе, и вы получите ад.

Первое, что отпугивает путешественника, ступающего на Таможенную пристань, это попрошайничество.

Сначала вы не распознаете его, ибо, пока вы не попали на улицу Толедо или в Санта Лючию, оно достаточно умело рядится в другие одежды.

Прежде всего оно выступает в обличье таможенника: таможенник, открыв ваш чемодан, просительно протягивает руку.

Затем в обличье солдата: солдат, притворно отдав вам честь, если у вас ленточка в петлице, а то и просто опрятное пальто и начищенная обувь, просительно протягивает руку.

Факкино, силой завладев вашими дорожными сумками и перенеся их к извозчику, просительно протягивает руку.

Ну и, наконец, извозчик, как бы щедро, не зная тарифов и позволяя ограбить себя, вы ни заплатили ему, да хоть вдвойне или втройне, не довольствуется этим грабежом и просительно протягивает руку.

У дверей гостиницы ваше мученичество прекращается; гостиничные лакеи, с иголочки одетые, с напомаженными и завитыми в кудри волосами, просительно протягивают руку лишь в момент вашего отъезда.

Итак, вы довольны, вы счастливы; после плавания по более или менее неспокойному морю вы ступаете на твердую землю; правда, вам чудится, что земля слегка переняла качку у парохода, но разум подсказывает вам, что это невозможно, что если Земля и участвует в двух движениях — в движении вокруг собственной оси и движении вокруг Солнца, — то опыт учит, что движения эти неощутимы. Так что вы успокаиваетесь, открываете окно, выходите на балкон и повторяете заветные, традиционные, расхожие слова: «Увидеть Неаполь и умереть!»

Бедный турист, ты огорчаешь меня!

Простите, любезный путешественник, я вдруг заметил, что обращаюсь к вам на «ты», а ведь мы незнакомы. Но меня следует простить: это присущая мне любовь к ближнему увлекла меня, это сострадание к вашему простодушию вынудило меня совершить подобную бестактность.

Итак, вы стоите у себя на балконе, глядя на небо, глядя на море, глядя на Везувий, глядя на дома Кастелламмаре, сверкающие у кромки воды, и на дома Сорренто, белеющие среди апельсинных деревьев; на какое-то мгновение Капри задерживает ваш взор: вы думаете о Тиберии, Гудсоне Лоу, генерале Ламарке и Лазурном гроте, как вдруг под вашими окнами, в глубине улицы, раздается какой-то глухой гул, непохожий ни на журчание ручья, катящегося по гальке, ни на шелест листвы, колеблемой ветром; в этом звуке есть нечто монотонное, гнусавое и жалобное, чего вы нигде прежде не слышали. Вы опускаете глаза и видите десяток нищих, которые протягивают к вам либо культю руки, либо остаток ампутированной ноги, либо изорванную в клочья шляпу.

Этот глухой гул — мольба, в которой вас именуют вашим превосходительством и просят вас подать хоть один грано.

Впервые в жизни вас назвали вашим превосходительством, подобное звание льстит вашему самолюбию, и вам кажется, что такая учтивость вполне заслуживает двух грано.

Вы бросаете с балкона серебряную монету номиналом десять грано и кричите: «Per tutti!»,[27] радуясь, что вы можете показать всему этому сброду, как вы уже показали таможеннику, часовому, хозяину гостиницы и его лакеям, насколько хорошо вы владеете итальянским.

Десять нищих кидаются на вашу монету и вырывают ее друг у друга. Вместо того чтобы поделиться ею с другими, самый сильный оставляет ее себе; это превращает гул в яростный рев.

Все взывают к вашему превосходительству, все требуют, все кричат, все плачут, все стенают, все причитают, и все это мерзкое скопище суетится, крутится, сплетается, смыкается и разбегается с такими кривляньями, что у вас раньше времени возникает представление о евангельской геенне огненной.

Вы проникаетесь жалостью к этому нищему сброду, но, поскольку одновременно с жалостью он вызывает у вас еще и тошноту, вы швыряете ему второй карлино и кричите, по-прежнему по-итальянски, настолько приятно для вас наконец-то заговорить на языке, в котором раздается «si»;

— Черт побери, разберитесь сами!

С этими словами вы закрываете окно, полагая дальние горизонты Неаполя очаровательными, но картину на переднем плане омерзительной.

«Что ж, — говорите вы себе, — обследуем горизонты».

И звоните в колокольчик; входит лакей; вы просите подать коляску.

— Через десять минут, ваше превосходительство, — отвечает лакей.

Эти десять минут вы употребляете на то, чтобы завязать галстук, пригладить рукой волосы и убедиться, что ваш монокль крепко держится в глазу.

Вам докладывают, что коляска подана, и вы спускаетесь вниз.

Однако на улице вас поджидают уже не полдюжины нищих: вам угрожает встреча с целой ордой нищих; по городу прошел слух, что в такой-то гостинице остановился forestière,[28] который раздает милостыню. В итоге к дверям гостиницы сбежались все без исключения безногие и безрукие, все калеки, изъеденные лишаем и проказой; вы больше не «ваше превосходительство», это слишком мелко, теперь вы «князь».

Это новое титулование заставляет вас вынуть из кармана очередную серебряную монету.

С этой минуты вы конченый человек! Вы исповедовали христианские добродетели, вы соблюдали законы Евангелия, вы подавали милостыню.

И вот итог: Неаполь станет для вас десятым кругом ада, куда не осмелился спуститься Данте.

II

Предположим, дорогой читатель, что вы провели в Неаполе уже целую неделю и, посетив все достопримечательности города и его окрестностей, прогуливаетесь теперь исключительно ради удовольствия, чтобы погрезить наяву, чтобы расслабиться под мерное покачивание коляски, чтобы собраться с мыслями, чтобы пофилософствовать с самим собой или с Господом Богом.

Вполне вероятно, что, покидая гостиницу и пробиваясь сквозь толпу нищих, которая лишь увеличивается день ото дня и теперь ропщет, когда ей подают слишком мало, и пускает в ход угрозы, когда ей не подают вовсе, так вот, повторяю, вполне вероятно, что в этот момент вы во всю мощь своих легких кричите извозчику:

— Пошел! Пошел!

Вы уже отказались от мысли говорить по-итальянски и во всеуслышание заявили, что не знаете этого языка; на все, что с нищенской слезливостью вам говорят, вы со страшным выговором отвечаете: «Non capisco!»[29] Это вторая стадия вашего поведения.

В Неаполе любой иностранец проходит в своем поведении, как Рафаэль в своем творчестве, через три стадии.

Вначале он подает таможенникам, часовым, носильщикам, извозчикам, нищим. Это первая стадия.

Затем он отвечает любому, кто умоляющим голосом просит у него милостыню, кто тянет к нему руку, кто гонится за ним с протянутой шляпой или с гремящей кружкой для подаяния: «Non capisco!» Это вторая стадия.

И, наконец, он ругается, неистовствует, извергает громы, пускает в ход все бранные слова, какие знает, в итоге выхватывает у кучера кнут и начинает стегать. Это третья стадия.

Но вы, мой дорогой турист — позвольте мне называть вас «мой дорогой»: мы ведь знакомы уже десять дней; в Неаполе через десять после знакомства не приглашают на ужин (в Неаполе вообще никогда не приглашают на ужин), однако обращаются друг к другу на «ты»; так вот, мой дорогой турист, вы находитесь пока лишь во второй стадии и довольствуетесь тем, что по-французски кричите кучеру: «Пошел! Пошел!»

Кучер пускает лошадей в галоп, но затем, мало-помалу, замедляет скорость и на подъезде к Кьяйе, под предлогом затора на дороге, даже если там нет ни одной кареты, переходит на шаг.

Когда гостиница «Ла Виттория» остается позади и ваши лошади, проделав добрую половину пути, поворачивают голову в сторону грота Поццуоли, ваша коляска внезапно оказывается окружена, причем с помощью какого-то необъяснимого стратегического маневра, но не цветочницами, как это происходит во Флоренции — и в чем есть приятная сторона, ибо некоторые из тамошних очаровательных барышень, промышляющих цветами, по части свежести могут поспорить со своими букетами, — а грязными цветочниками, которые цепляются за вашу коляску, влезают на подножки, забираются на заднее сиденье и суют вам под нос свои букеты.

В течение первых четырех дней вы покупаете у них эти букеты.

В первый день вы платите за букет пиастр.

На второй день — дукат.

На третий день — пять карлино.

На четвертый день — десять грано.

Затем, видя, что цветы в Неаполе так дешевы и объясняется это тем, что у камелий здесь железные стебли, а фиалки ничем не пахнут, вы проникаетесь отвращением к цветам; затем, видя, что цветы гонятся за вами, вы убегаете от них; видя, что цветы мчатся быстрее вас, вы начинаете ненавидеть цветы, вы проклинаете цветы, поносите их, предаете их анафеме!

А ведь цветы — это такая прелесть, когда не уродливый и грязный цветочник понуждает вас купить их, а когда вам протягивает их нежная белая ручка; когда они сохраняют, примешанный к их запаху, аромат дыхания, которое коснулось их, и когда они приносят вам поцелуй, который укрыт в их благоуханных лепестках, способных хранить тайну.

Итак, очередное разочарование: на четвертый день вашего пребывания в Неаполе вам стали противны цветы. И почему? Да потому, что вам предлагает их омерзительное попрошайничество.

О, не тревожьтесь! Пусть только фея перенесет вас на луга Турени, на пастбища Нормандии или к живым изгородям Вандеи, и сами увидите, с какой детской радостью вы соберете букет ромашек, лютиков и барвинков.

Вы ускользаете от цветочников и, продолжая свой путь, в Мерджеллине проезжаете среди толпы нищих, выстроившихся вдоль дороги; но вы закрываете глаза, чтобы не видеть их, а они, к счастью, не в состоянии гнаться за вами, поскольку ваша коляска быстро катит по ровной местности; к тому же это квартал калек.

Однако рядом с виллой Барбайи дорога начинает идти в гору, и кучер переводит лошадей на шаг.

(У неаполитанского кучера все служит предлогом для того, чтобы перевести лошадей на шаг: дорога идет в гору, дорога идет под гору, мощеная дорога, песчаная дорога, поворот дороги. И то, что так происходит, всегда вина дороги, а не лошадей.)

В ту же минуту из каменоломни в горе выходит толпа троглодитов.

Это дети в возрасте от трех до двенадцати лет.

Самые маленькие, в возрасте от трех до пяти лет, делают вид, что плачут.

Те, что в возрасте от пяти до семи лет, кричат вам, что они не ели со вчерашнего дня.

Те, что в возрасте от семи до девяти лет, клацают зубами, словно кастаньетами.

Самые старшие ходят колесом.

Ну а из числа тех, кто не обладает ни музыкальным даром, ни гимнастическим, одни выкрикивают: «Да здравствует Гарибальди!», другие: «Да здравствует Чальдини!», дабы все политические убеждения оказались удовлетворены, все политические взгляды представлены.

Вас охватывает страшное желание сойти с коляски и пришибить хотя бы одного из этих малолеток. И вовсе не человеколюбие удерживает вас на сиденье, а страх наказания: даже если смертную казнь отменят, вы рисковали бы оказаться на каторге.

Наконец, вы миновали их.

До вершины подъема все идет хорошо; однако в начале спуска, за поворотом дороги, укрывается дом: дверь его распахнута, и он похож на засаду.

Это застава, где меняют лошадей; обслуживают ее маленькие девочки.

Они не могут ходить колесом, зато вас они величают «вашим высочеством», а даму, которая едет с вами, если с вами едет дама, — «прекрасной принцессой».

Дорога по-прежнему идет под гору. Вы кричите кучеру:

— В галоп!

За спиной у вас остаются все эти малолетние оборванцы, испортившие вам одно из самых красивых зрелищ в Неаполе — зрелище залива Поццуоли, от Низиды до Мизенского мыса, открывающееся с высоты Позиллипо.

Кучер замедляет бег лошадей: будьте осторожны!

По левую руку от вас виднеется пещера; оттуда выходит какой-то отшельник. У этого славного отшельника крайне скверная репутация; когда спускается ночь и дорога становится пустынной, он, говорят, любит посмотреть, какое время показывают часы у путешественников, и проверить, сколько денег у них в кошельке.

Он просто-напросто встает поперек дороги.

В первые три дня вы подавали ему милостыню, но теперь, приняв во внимание нелестные сведения о нем, вы довольствуетесь тем, что кричите кучеру:

— Погоняй! Погоняй!

Кучер нехотя подчиняется приказу. Неаполитанские кучера питают большую слабость к своим нищенствующим землякам по той причине, что те вымогают подаяние не у них, а у путешественников.

Славный отшельник, не желая оказаться раздавленным, с ворчанием отходит в сторону. Если вам нужно будет проехать мимо его скита поздней ночью, позаботьтесь взять с собой хороший револьвер.

Шагов через сто вы останавливаетесь при виде выкрашенной в белый цвет доски с надписью на французском языке.

Вот текст этой надписи, состоящей из двух строк:

«ГРОТ СЕЯНА,

ВЕДУЩИЙ К СКАЛЕ ВЕРГИЛИЯ».

Надпись эта является предметом спора между нами и городскими властями.

Как так, в Неаполе, городе ученых, ученые несведущи настолько, чтобы не знать, что этот грот представляет собой просто-напросто подземный коридор, проложенный Лукуллом, дабы переходить с одной стороны горы на другую, и что Сеян, министр Тиберия и чуть ли не его зять, не имел никакого отношения к этому туннелю, проложенному могущественной рукой победителя Митридата?

Это что касается первой строки надписи «ГРОТ СЕЯНА, ВЕДУЩИЙ К СКАЛЕ ВЕРГИЛИЯ».

Художник-каллиграф, украсивший эту доску великолепными прописными буквами, перевел слово «scuola»[30] как «скала»; что ж, вольному воля. Однако тут мы вновь взываем к властям: вам обещают «скалу Вергилия», и вы полагаете, что увидите подводную скалу, у которой потерпел кораблекрушение автор «Энеиды», возвращаясь из поездки то ли в Брундизий, то ли в Афины, а вам показывают одну из тех круглых скамей, которые древние именовали школами, поскольку, сидя на них, десяток простаков, называвшихся учениками, слушали трех или четырех краснобаев, называвшихся философами.

В таком просвещенном городе, как Неаполь, с подобными невероятными глупостями мириться нельзя. Это допустимо во Франции, где данный факт общеизвестен, но в Неаполе все французы крайне невежественны.

Ни о Лукулле, проложившем этот сводчатый туннель, ни о его доме нет и речи.

Если вы заговорите о доме Лукулла с парой чичероне, которые показывают туристам грот Сеяна, то они наверняка ответят вам так, как ответил мне житель Франкфурта, которого я попросил показать мне дом Гёте:

— Сударь, я не знаю такого банкирского дома; вероятно, он более не существует или потерпел крах.

Это еще одна сторона попрошайничества; однако тут дела посерьезнее, поскольку в данном случае оно осуществляется при ручательстве со стороны правительства и ради большего самодовольства двух невежественных и ленивых пройдох.

Мы обращаемся к министру народного просвещения с просьбой дать удовлетворение науке, сменив надпись при входе в вышеупомянутый туннель, и, вместо написанных на доске слов «Грот Сеяна, ведущий к скале Вергилия», поместить на ней слова: «Грот Лукулла, ведущий к круглой скамье, которую обыкновенно, но без всяких на то оснований, именуют ШКОЛОЙ ВЕРГИЛИЯ».

III

Поскольку вы увидели грот Лукулла, путь даже под именем грота Сеяна, и круглую скамью, именуемую скалой Вергилия, хотя никакая надпись, никакой барельеф не предлагают ее вашему вниманию, и поскольку — за исключением двух амфитеатров, один из которых являет собой чудо великолепия и изящества, и виллы Лукулла, о которой вам не скажут ни слова и которая, тем не менее, заслуживает интереса, — так вот, поскольку, помимо этого, ничего особенно любопытного там более увидеть нельзя, вы возвращаетесь через тот же знаменитый сводчатый туннель, на расчистку которого король Фердинанд II потратил семьдесят четыре тысячи дукатов, что говорит о его просвещенности и склонности к искусству, и продолжаете свой путь, с которого вам пришлось на короткое время сойти, чтобы совершить эту экскурсию по другую сторону Позиллипо.

И тут следует отдать должное царящему на дороге спокойствию: если не принимать во внимание трех или четырех сорванцов, жирных и упитанных, которые поджидают вас в конце спуска и бегут рядом с вашей коляской, самым жалобным тоном выкрикивая: «Morti di fame!»,[31] а также бродячего харчевника, расположившегося со своим столом прямо посреди дороги и жаждущего, чтобы вы сошли с коляски и отведали устрицы с озера Фузаро, вы без особых тревог преодолеваете расстояние в две мили.

Однако шагов за пятьсот до Поццуоли на краю обочины поднимаются на ноги трое или четверо сидевших там бездельников; один из них протягивает вам фигурку египетского божка, другой показывает античную монету, а третий кричит:

— Храм Сераписа, ваше превосходительство!

Тот, что с египетским божком, и тот, что с античной монетой, отстают от вас шагов через сто или сто пятьдесят, в зависимости оттого, насколько быстро едет ваша коляска. Но вот со служителем храма Сераписа дело обстоит иначе: поскольку обиталище бога здоровья находится на другом конце города, то, пока вы не миновали Поццуоли и не выехали на дорогу в Байи, этот человек надеется, что сможет завладеть вашим вниманием; ничто не обескураживает его, он бежит, цепляясь за коляску и подстраиваясь под бег лошадей, и на все, что вы можете сказать ему в попытке отделаться от него, отвечает все более и более запыхавшимся голосом:

— Храм Сераписа, ваше превосходительство! Храм Сераписа, храм Сераписа!

Вы кричите ему, на сей раз по-итальянски:

— Да видел я твой храм Сераписа и не раз! И колонны твои, изъеденные морскими моллюсками, видел и не раз! И воду твою минеральную пил и не раз!

В свой черед, не понимая тосканского наречия, он отвечает вам на неаполитанском диалекте:

— Храм Сераписа, храм Сераписа!

На подъезде к Поццуоли вновь появляются попрошайки первого разряда. Если не возражаете, мы разделим попрошаек на три разряда.

1°. Попрошайки, клянчащие милостыню.

2°. Попрошайки, норовящие во что бы то ни стало показать вам античные развалины или всучить вам позеленевших божков и порыжевшие монеты.

3°. Попрошайки, домогающиеся должностей, орденских лент и милостей.

Вы можете сказать мне, что пронумеровать неаполитанских попрошаек лучше было бы в обратном порядке.

Право, нет! Попрошайку, жаждущего продать свою совесть или свой голос, я ставлю ниже попрошайки, жаждущего продать вам своего позеленевшего божка или свою порыжевшую монету; попрошайку, которому безразлично, у кого клянчить камергерский ключ, орден или министерский пост — хоть у Франциска II, хоть у Виктора Эммануила, я ставлю ниже попрошайки, который клянчит монетку у прохожего, независимо от того, француз это или англичанин.

Так что я сохраню предложенную мной нумерацию.

На мой взгляд, политик-царедворец является худшим из попрошаек.

Простите за это отступление, а точнее, за это исповедание веры. Вернемся к попрошайкам первого разряда.

Остерегайтесь небольшой часовни, которая стоит по левую сторону от дороги и в глубине которой, на облицованной изразцами стене, намалеваны распятый на кресте Христос, истекающий кровью, и стоящий у его ног господин в васильковом одеянии, показывающий своему сыну это плачевное зрелище.

Именно там вас поджидает шайка попрошаек первого разряда, гремя кружками для подаяния.

В Поццуоли вы въезжаете в сопровождении царской свиты и посреди целого хора жалобных стенаний, звучащих на все лады, от фа до ре:

— Умираю от голода!

— Сжальтесь над бедным слепцом!

— Не забудьте о несчастном калеке!

— Подайте монетку вдове с одиннадцатью детьми!

— Подайте милостыню семидесятичетырехлетнему старику, на иждивении у которого отец и мать!

Но, перекрывая эти стенания, звучит голос вашего чичероне, который кричит:

— Храм Сераписа! Храм Сераписа! Храм Сераписа!

Однако еще хуже то, что, подъехав к городским воротам, вы обнаруживаете, что они заставлены пустыми колясками, которые стоят там в ожидании, готовые сцапать путешественников, словно замершие в ожидании пауки, готовые прыгнуть на муху.

Конечно, полиция могла бы заставить их встать по обе стороны дороги, тем самым освободив проезд, и все, в первую очередь извозчики, сочли бы это правильным, но, увы, полиции в Поццуоли нет с того дня, когда умирающий Сулла, желая немного развлечься перед смертью, приказал удавить здешнего градоначальника, отказавшегося заплатить ему налог.

Миновав ворота, вы думаете, что теперь можно пустить лошадей рысью. Не тут-то было! В Поццуоли разбирают мостовую; не знаю, как объяснить это явление, но здесь всегда разбирают брусчатку на улицах и никогда не укладывают ее снова. Как вы понимаете, вам хочешь не хочешь придется сойти с коляски. Засуньте руки в карманы и придерживайте свой носовой платок, если вы сморкаетесь; свою табакерку, если вы нюхаете табак; свой кошелек, если в нем есть деньги. Один очень почтенный господин уверял меня, что у него прямо с носа украли очки. Когда их украли, он, будучи близоруким, не смог указать на вора и остался с носом.

Итак, вы оказываетесь посреди ужасающей сутолоки, в окружении попрошаек, рабочих, разбирающих брусчатку, грабителей, ослов, мулов, телег, торговцев яйцами и морковью; доморощенных чичероне, один из которых жаждет показать вам амфитеатр, а другой — кафедральный собор; извозчиков, которые кричат вам: «Байи! Кумы! Озеро Фузаро!» и голоса которых перекрывает голос вашего первого чичероне, по-прежнему вопящего:

— Храм Сераписа! Храм Сераписа! Храм Сераписа!

Четыре человека берутся за вашу коляску, подпирают ее плечом, толкают, приподнимают; но их сил недостаточно; подбегают еще двое, теперь их уже шестеро; уходит целых полчаса, и в итоге коляска оказывается на какой-то мощеной улице.

Но улица эта перекрыта баррикадой!

Для чего баррикада, ведь вокруг мир?

Для того, чтобы пять или шесть уличных мальчишек, соорудивших ее с целью помешать вам проехать, теперь разобрали ее, предоставив вам такую возможность.

Эти мужчины, которые несут, толкают, подпирают плечом вашу коляску, и эти уличные мальчишки, которые сооружают и разбирают баррикады, суть два лика великой корпорации попрошаек. Поройтесь у себя в кармане; хоть вы и не подали тем, кто ничего не сделал для вас, полагается вознаградить тех, кто оказал вам услугу.

Вы снова садитесь в коляску, вытирая пот со лба; вокруг вас десятка три попрошаек.

Лошади, исполненные человеколюбия, отказываются трогаться с места: они не могут сделать ни шагу, не раздавив мужчину, женщину или ребенка.

И вот тогда, взорвавшись, выйдя из себя, задыхаясь, в ярости, в бешенстве вы выхватываете из рук извозчика кнут и хлещете им весь этот сброд.

Это уже третья стадия.

Лошади снова бегут рысью; вы думаете, что избавились от этой нечисти, переводите дыхание и отваживаетесь с облегчением воскликнуть: «Ух!»

В это мгновение вы вдруг слышите, как за спиной у вас кто-то кричит вам в ухо:

— Храм Сераписа! Храм Сераписа! Храм Сераписа!

Это ваш чичероне, который пристроился на запятках вашей коляски и оттуда безнаказанно докучает вам.

Вы избавитесь от него лишь у озера Лукрино.

IV

Вы наверняка слышали, не так ли, что в Константинополе бродячие собаки всегда живут в границах своих кварталов; каждая собака, пока она находится в собственном квартале, является равноправным членом своей собачьей республики, но, если она отважится выйти за пределы этой территории, ее немедленно растерзают собаки с соседних кварталов.

Точно так же обстоит дело с неаполитанскими чичероне.

Чичероне, показывающий храм Сераписа, покидает вас у озера Лукрино, поскольку там он оказывается на территории чичероне, показывающих термы Нерона, Диковинный водоем и руины Байев.

И вы видите, как он пешком, с поникшей головой, возвращается в Поццуоли, надеясь отыскать там какого-нибудь другого путешественника, более простодушного.

Это и есть ваша месть.

Но вы напрасно льстили себя надеждой, что достигли цели своей прогулки, то есть старинного замка в Байях, у небольшой бухты Бавл, который закрывает проход к заливу.

Здешний замок играет ту же роль, что и Дербент Железные Врата, закрывающий проход из России в Персию.

Однако в Неаполе трудно преодолеть вовсе не каменные стены: «Любой укрепленный город, куда может войти мул, груженный золотом, не так уж неприступен», — говаривал Филипп Македонский, отец Александра Великого. Ворота Байев вы преодолеете куда дешевле. Выньте из кармана полпиастра, и дело сделано.

Стены, которые в Неаполе трудно опрокинуть, это людские стены, это живые преграды.

На краю озера Лукрино вы сталкиваетесь с тремя заслонами.

Первый заслон: чичероне, показывающие термы Нерона.

Второй заслон: чичероне, показывающие Диковинный водоем.

Третий заслон: чичероне, показывающие храмы Венеры Прародительницы, Меркурия и Дианы Светоносной, хотя, в действительности, это не храмы, а бани.

И тут волей-неволей, пусть даже и в десятый раз, вам придется взобраться на спину человеку и верхом на нем спуститься в подземелье; проникнув в термы Нерона, вам придется подвергнуть себя риску апоплексического удара и, ожидая, пока сварятся яйца, которые запыхавшийся гид положит для вас в кипящую воду, выслушать нелепое описание Диковинного водоема, который является не чем иным, как превосходным резервуаром, снабжавшим пресной водой Мизенский флот; из терм Нерона вам придется перейти в храмы Венеры Прародительницы, Меркурия и Дианы Светоносной, которые, как я уже сказал, являются не чем иным, как руинами тех расслабляющих бань, какие в глазах Проперция делали опасным пребывание в Байях его любовницы Кинфии.

Так вот, повторяю, это дело одновременно муниципалитета и министерства народного просвещения. Позорно для того и другого, что иностранцы уезжают из Байев, введенные в заблуждение патентованными чичероне.

Не от автора «Корриколо», как назвал меня неаполитанский ученый, г-н Никколини, зависит, чтобы дело обстояло иначе.

Поскольку гавань Байев находится почти в самой дальней точке, куда могут доставить вас наемные лошади, вы останавливаетесь и какое-то время созерцаете этот прекрасный залив, о котором Гораций сказал:

Nullus in orbe sinus Baiis praelucet amoenis.[32]

Затем вы садитесь в коляску и пускаетесь в обратный путь, задаваясь вопросом, нет ли возможности объехать Поццуоли стороной.

Но нет, миновать Поццуоли невозможно.

И вы снова проезжаете через Поццуоли и снова видите там — нет, не тех же чичероне, они теперь на дороге в Неаполь, — все тех же нищих, всю ту же баррикаду, все тех же людей, что на руках перенесли коляску. Но, поскольку от самых ворот дорога идет под гору, вы требуете ехать как можно скорее, кучер, вздыхая, кнутом погоняет лошадей, и вы одним духом доезжаете до все того же лотка харчевника, торгующего устрицами.

Там дорога разветвляется, и вы, ни за что на свете не желая вновь подвергаться мученичеству, которое вам довелось претерпеть, кричите:

— Через грот Поццуоли!

Извозчик берет влево, и вы подъезжаете к гроту Поццуоли.

Грот Поццуоли напоминает проездные арки Лувра: через него можно проехать лишь шагом.

На выезде из грота лошадей хватают за узду двое попрошаек. Один из них трясет мошной и клянчит:

— Подайте во имя Мадонны!

Мадонна — да будет стыдно тому, кто об этом дурно думает! — обретается в том самом древнем святилище Приапа, откуда появляются две гарпии, увековеченные Петронием.

Другой здесь для того, чтобы, хочешь не хочешь, показать вам гробницу Вергилия, которая, возможно, является гробницей Вергилия ничуть не в большей степени, чем скала Вергилия является школой Вергилия.

Вы подаете милостыню Мадонне и в четвертый или пятый раз поднимаетесь к гробнице Вергилия. Поэт он достаточно великий для того, чтобы снова и снова совершать паломничество к его праху.

Вы проезжаете сквозь толпу все тех же цветочников, все тех же попрошаек и разбитым, раздавленным, обессиленным, парализованным, искалеченным, истерзанным, бездыханным, убитым возвращаетесь к себе в гостиницу.

— Убитым, но чем? — Попрошайничеством.

И с этом минуты нет более для вас ни лазурного моря, ни прозрачной атмосферы, ни ясного неба; нет более для вас ни Везувия, ни Помпей, ни Кастелламмаре, ни Сорренто, ни Капри; нет для вас более ни Кьяйи, ни Позиллипо, ни Мерджеллины, ни залива Поццуоли, ни бухты Байев; ничего не осталось для вас, кроме привидения, призрака, фантома, злого духа, фурии, мегеры, гарпии: попрошайничества! И вы говорите себе:

«Нет, пора уезжать! Пора убегать! Пора удирать! По мне, лучше льды Сибири, лучше пески Сахары; по мне, лучше мистраль, лучше сирокко, лучше хамсин, лучше горный ветер, сводивший с ума Гастибелсу, лучше дующий в Мадриде ветер, который не гасит свечи, но убивает человека, — по мне, лучше все это, чем Неаполь с его заливом, его небом, его атмосферой, его Везувием и его попрошайками!»

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЯЩЕРИЦЫ

I

Почему так случается, что самые бурные периоды существования, самые неспокойные дни жизни, по прошествии времени, когда вы вновь попадаете в мертвый штиль парижского цивилизованного бытия, кажутся вам счастливыми, золотыми денечками?

В те счастливые, золотые денечки, какие я провел в Неаполе, меня дважды чуть было не убили, и как-то раз я едва успел под градом пуль ускользнуть от разбойников, которые, довелись им захватить меня, для начала отрезали бы мне нос и уши; я побывал секундантом на четырех дуэлях и дрался чуть ли не на десяти; я сражался с Каморрой и лишь чудом ускользнул от нее.

Так вот, эти три года, в течение которых, среди разнообразных опасностей подобного рода, я создал, учредил и поддерживал на плаву ежедневную газету, существующую еще и сегодня, сочинил десять томов «Истории неаполитанских Бурбонов», написал восемь томов «Сан Феличе», шесть томов «Эммы Лайонны» и два тома «Разбоя», кажутся мне теперь тремя годами отдыха, покоя и сладостного безделья.

Дело в том, что в ту пору я жил на самом берегу Неаполитанского залива, у края золотой чаши, среди гранатников, олеандров и апельсинных деревьев, и с террасы перед моей дверью мог охватить взором весь этот дивный залив, от Мизенского мыса до мыса Кампанелла; дело в том, что прямо перед мной, посреди голубого зеркала Средиземного моря, темным пятном высился Капри, и мне чудилось, будто я вижу, как по ночам на вершине его бродит призрак старого Тиберия; дело в том, что по левую руку от себя я видел вечно курящийся, а порой и пылающий Везувий, за ним — Резину, Портичи, Торре дель Греко, Помпеи, Кастелламмаре, Сорренто; дело в том, что по правую руку от себя я видел Мерджеллину, Позиллипо, Низиду и казавшиеся такими опасными римским мужьям Байи, чей теплый воздух, пронесясь над заливом и перевалив через Салерно, заставлял дважды в год цвести розы Пестума! Дело в том, что прямо за спиной у меня был пресловутый замок Сант’Эльмо, внушавший такой ужас неаполитанцам, которые денно и нощно страшились увидеть на его стенах вспышки тех молний, какие на протяжении ста двадцати пяти лет грозили обрушить на них бурбонские Юпитеры! Дело в том, наконец, что я жил тогда в очаровательном дворце Кьятамоне, который ныне пришел в упадок и безлюден, тогда как в мое время там кипела жизнь и царило веселье. Построенный в качестве дома для увеселений старым Фердинандом, он стоит на фундаментах виллы Лукулла, и в часы отлива, когда море было спокойно, я еще мог видеть на дне выдолбленные в скалистой породе каналы, по которым свежая вода поступала в рыбные садки, где Лукулл откармливал ячменем, маисом и молоком своих барабулек и мурен. Прямо у моих ног, пришвартованный к берегу каменным канатом, стоял пресловутый замок Кастель дель Ово, где, по легенде, были отданы на съедение крокодилу жена и сын Мазаньелло. После того как Сицилийский и Калабрийский походы завершились и 7 сентября, сидя в открытой коляске, Гарибальди въехал в Неаполь, покинутый накануне королем Франциском II, я, впервые сев за стол в королевской обеденной зале, обнаружил под салфеткой указ, текст которого в то утро был опубликован в «Вестнике» и в соответствии с которым мне предоставлялся в полную собственность и в качестве государственной награды этот дворец, вместе с его садом и служебными помещениями. Указ был подписан самым могущественным в ту пору человеком в Неаполе — Гарибальди.

Я пригласил его отобедать со мной на другой день. Генерал пришел, выказывая ту же простоту, с какой незадолго перед тем он согласился отобедать на борту моей шхуны; однако на сей раз мы обедали не под грохот пушек и свист ядер генерала Боско, а под тихий шорох волн, которые одна за другой подкрадывались к камням подножия моей террасы и лобзали их.

Я показал Гарибальди указ, который накануне обнаружил на обеденном столе.

— Ну что, — спросил он меня, — приятно ощущать себя хозяином этой очаровательной маленькой резиденции?

— Разумеется; ну а себе ты что взял? Надо полагать, королевский дворец?

— Себе? — удивленно переспросил Гарибальди. — Себе я ничего не взял.

— Как, ты ничего не взял себе, а мне даришь дворец ценою в четыреста тысяч франков?… Ты что, принимаешь меня за какого-то проходимца?… Василий, дай-ка мне спичку!

Василий, бесстрастный и покорный, словно черкесский раб, зажег спичку и подал ее мне.

Я поднес к ней диктаторский указ, пламя коснулось бумаги, перекинулось на нее, поползло вверх по ее белым краям и в одно мгновение уничтожило дарственную.

Обратившись в пепел и сделавшись невесомой, бумага какое-то мгновение кружилась в воздухе, поднимаясь к потолку, в то время как последние искорки, еще пробегавшие по ней, гасли одна за другой.

— Какого черта ты сделал?! — спросил Гарибальди.

— Как видишь, — ответил я, — возвращаю кесарю то, что принадлежало кесарю, возвращаю королю Виктору Эммануилу то, что принадлежало королю Франциску Второму. Короли ведь не поэты, и, будь спокоен, он оставит этот дворец себе.

— Поступай, как хочешь, — промолвил Гарибальди, — но ты хотя бы продолжишь жить здесь, пока тебе это будет в радость и пока дворец будет принадлежать королю?

Вот так я и поселился во дворце Кьятамоне в 1860 году нашей эры.

Там я основал «Независимую газету», пригласив стать ее администратором славного малого, француза по имени Адольф Гужон, которому я оставил ее в полную собственность, покидая Неаполь, по всей вероятности, навсегда.

Как радостно было вставать с рассветом в первые погожие дни весны и наблюдать всякий раз новое зрелище: появление из ночной тьмы дивной красоты горного хребта, последнего отрога Апеннин, а из утренней дымки — Средиземного моря, царства Амфитриты, породившей Венеру и сирен.

В то время в услужении у меня были два мальчика — оба лет двенадцати, одного роста, но совершенно разные по характеру. Один был неаполитанец, из Санта Лючии, другой — калабриец, из Сан Лучидо.

Раза три или четыре на дню, олицетворяя ненависть, разделяющую два этих народа, мальчишки дрались, и пару раз мое своевременное появление помешало кулачному бою перерасти в поножовщину.

Однажды я попросил их выслушать меня и завел с ними такой разговор:

— Вместо того чтобы постоянно драться по три или четыре раза на дню, как вы это делаете, не лучше ли было бы, как и подобает людям чести, устроить один-единственный поединок на ножах, но, разумеется, не на полный клинок, ибо меня крайне раздосадовало бы, случись с кем-нибудь из вас серьезная беда, а лишь на полдюйма клинка, после чего, когда этот поединок между двумя заклятыми врагами завершится, вы обниметесь, как добрые друзья, и о стычках между вами не будет и речи?

Мальчишки приняли это предложение. Я приготовил для них два совершенно одинаковых ножа, у которых клинок выступал из рукояти всего лишь на пять сантиметров. Бойцы изготовились к схватке. Один из них, Роза, сделал это на калабрийский лад, другой, Сальваторе, — на неаполитанский. Затем, запретив им бить противника в лицо, чтобы они не повредили друг другу глаза, я подал сигнал начать бой.

Было условлено, что он продлится десять минут.

С часами в руке я следил за ходом сражения и через десять минут крикнул:

— Довольно!

Противники остановились: у одного из них было девятнадцать порезов, у другого — двадцать три.

Я похвалил их за отвагу, сказал им, что они проявили себя храбрецами и что Гарибальди, узнай он, как они сражались, был бы доволен ими; в ответ мальчики обнялись и с этой минуты сделались лучшими друзьями. Спустя неделю, выказывая себя вполне достойным своего имени Спаситель, Сальваторе вытащил из воды тонущего Розу, чего он определенно не сделал бы за неделю до сражения.

Как уже было сказано, два этих мальчика прислуживали мне. Каждый из них имел свои обязанности, на которые не имел право посягать другой. Так, к примеру, в пять часов утра, когда я пил чай, Роза приносил чайник и сахарницу, а Сальваторе — чашки, сливки и чайные ложки. Я наливал чаю себе, наполнял чашки мальчикам, давал им превосходные английские галеты, и они, устроившись в нескольких шагах от меня, одновременно со мной принимались за свой первый завтрак, ничем не отличавшийся от моего.

Через несколько дней я заметил, что наше утреннее чаепитие посещает любопытный незнакомец.

То был образчик семейства рептилий, очаровательная маленькая ящерица: подталкиваемая любопытством, она робко приближалась к нам, каждый день продвигаясь на шаг дальше, чем накануне, но, правда, на шаг ящерицы, и, достигнув предела близости, казавшейся ей позволительной, приподнималась на передних лапках, словно клоун в цирке Франкони, чтобы смотреть, как мы едим. Сначала я едва замечал ее, затем обратил на нее внимание, затем сдружился с ней и, в конце концов, в честь Гарибальди дал ей прозвище Джузеппе.

II

Я всегда питал большую приязнь к ящерицам. И вовсе не потому, что считаю эту очаровательную рептилию другом человека, какой она слывет в народных поверьях, а потому, что мне нравится ее изумрудная окраска, изящество и стремительность ее движений, равно как и то блаженство, какое она испытывает, нежась на солнце.

Хотя я родился в центре Франции, в сердце у меня теплится луч того тропического солнца, которое сделало смуглым лицо моего отца, и, словно ящерица, я могу противостоять самому сильному солнечному жару. Корни вулкана, огненной лавой которого явился «Антони», находятся на экваторе.

Когда я был ребенком, в ящике моей школьной парты всегда находилось место для пары ящериц. Я кормил их мухами, которыми они очень любят полакомиться, и, поскольку возможностей ловить этих насекомых у меня было куда больше, чем у них, они платили мне дружбой за корм, какой я им давал.

Так что появление этого очаровательного крошечного гостя доставило мне огромное удовольствие, и я посоветовал Гужону, жившему на первом этаже дворца и, следственно, находившемуся ближе к ящерице, нежели я, живший на втором этаже, сделать все возможное, чтобы приручить ее; спустя неделю дело было сделано: ящерица приходила пить из ложечки, которую давал ей Гужон, свою долю нашего чая, а еще через неделю уже ела мух с его руки; наконец, она дошла до такой степени вольности, что влезала ему в рукав, а выбегала из распахнутой на груди рубашки.

Если она почему-либо запаздывала, нам нужно было лишь перегнуться через перила и кликнуть Джузеппе.

Джузеппе появлялся из своей норки, устроенной в щели меж камнями террасы, и мчался к нам во весь дух, насколько позволяли его маленькие лапки.

Эта игра длилась около двух месяцев, как вдруг Джузеппе исчез; тщетно мы звали его, тщетно приманивали чаем, тщетно оставляли на виду мух, надеясь задеть его слабую струнку, — ни от чая, ни от мух никакого толку не было.

Так что в течение целой недели наши завтраки были омрачены его отсутствием.

Тем временем произошло событие, направившее наше внимание в другую сторону.

Выше я уже сказал, что мы жили во дворце Кьятамоне, и пояснил его местоположение на берегу Неаполитанского залива.

Море, как тоже было сказано, омывало подножие нашей террасы, и две входные двери дворца были обращены в сторону моря.

Король Фердинанд, большой любитель рыбалки и охоты, устроил для себя два этих выхода, которые вели к его личному рыбному заказнику.

Два главаря бандитов — Пилоне, обосновавшийся на Везувии, и Тамбуррини, обосновавшийся на Позиллипо, — решили воспользоваться этими выходами как входами.

Речь шла всего-навсего о том, чтобы через дворец Кьятамоне проникнуть на набережную; предполагалось, что, оказавшись на набережной, полсотни бандитов с криками «Пожар!» рассеются по городу и среди паники, вызванной этими криками, начнут грабить лавки ювелиров и часовщиков.

Однако перед тем как проникнуть на набережную, им следовало убить Гужона и меня, что было не так уж легко сделать; прежде всего, мы были не особенно склонны позволить, чтобы с нами это произошло, а кроме того, у нас имелось прекрасное оружие, о чем все кругом знали.

Так что бандиты решили внедрить в мой дом какого-нибудь парня, способного облегчить им осуществление этого замысла; выбор их пал на малого лет восемнадцати, и он явился с предложением исполнять у меня должность факкино.

По сути говоря, эта должность существует лишь в Италии, где привычка к рабству приучила человека к любым унижениям.

Факкино — это слуга на побегушках у других слуг. Слово факкино имеет тот же корень, что и наше слово «болван» (faquin).

Мерзавец явился ко мне, сочинив чрезвычайно трогательную историю о больной матери и двух малолетних сестрах. Все они, включая и его самого, умирали от голода.

Мой кавказец Василий, милейший человек на свете, при всей его бороде длиной в двадцать пять сантиметров и кинжале длиной в пятьдесят сантиметров на боку, пришел ко мне походатайствовать за del poverino[33] и спросить меня, не соглашусь ли я отдать Гаэтано — так звали этого занятного субъекта — ему в помощники, что облегчило бы его работу.

Работа его состояла в том, чтобы заботиться о моем оружии и все остальное время шататься по городу.

Оснований растрогаться у меня было тем больше, что за свою работу Гаэтано просил всего лишь двадцать пять сантимов в день.

Я ценю род людской, к коему имею честь принадлежать, чересчур высоко, чтобы позволить другому человеку, такому же или почти такому же, как я, отречься от собственной воли и служить мне по двенадцать часов в сутки всего за пять су в день.

Мне хорошо известно, что в истории был подобный случай: я имею в виду Исаака Лакедема, про́клятого еврея, которому Иисус, проклявши его, даровал именно такое каждодневное и неисчерпаемое вспомоществование, но Вечный жид не зависел ни от кого, кроме Бога, и за эти пять су ему нужно было лишь весь день скитаться.

В итоге я ответил Василию, что если он будет доволен Гаэтано, то я стану платить малому не пять су в день, а пятнадцать.

Изменение это, само собой разумеется, не помешало сторонам прийти к взаимному соглашению. Гаэтано попросил разрешения поцеловать руку столь доброму хозяину, но я ответил ему, что указом диктатора целование рук запрещено и что по натуре я слишком демократичен, чтобы восстанавливать эту практику.

Гаэтано поклялся святым Януарием, что он невероятно признателен мне и тем или иным способом докажет свою признательность, а не то она удушит его.

Штат моих слуг, помимо Гаэтано, включал двух рослых лакеев короля Виктора Эммануила, у которых работы было еще меньше, чем у Василия, поскольку им не нужно было заботиться даже о моих ружьях; садовника, который поливал апельсинные деревья, олеандры и георгины, превращавшие мой сад в цветочную клумбу, и, не имея возможности целовать руку мне, что соответствовало бы неаполитанским привычкам, довольствовался тем, что целовал свою собственную руку каждый раз, когда я проходил мимо; старого повара, сыну которого, добровольцу, служившему под командованием Медичи, я покровительствовал и который готовил совершенно отвратительно, что меня не особенно беспокоило, поскольку я готовил себе сам; и Василия, которого я привез с Кавказа и который прогуливался в черкесском наряде на глазах у изумленных неаполитанцев, внушая им мысль, что он сын чеченского князя, еще в ранней юности оторванный от своей несчастной семьи.

Помимо эти шестерых двуногих, трем из которых жалованье платил король, в моем распоряжении было четвероногое существо, которое я купил за собственный счет и кормил за свои деньги.

Это был маленький серый пони, служивший Василию для закупки провизии, когда мы ненароком отправлялись обедать или ужинать за город и нужно было заблаговременно отправить туда гонца.

Мессир Гаэтано уже целую неделю находился в моем доме, как вдруг я получил два анонимных письма: одно из них содержало угрозу расправиться со мной ударом ножа, другое — ударом кинжала.

Как видим, две эти угрозы весьма напоминали друг друга, так что выбор у меня был небогатый.

Одно письмо, с угрозой расправиться со мной ударом ножа, пришло от Каморры.

Другое, содержавшее угрозу расправиться со мной ударом кинжала, пришло от кодини.

В Неаполе роялистов называют кодини, потому что во время революции 1799 года, когда представители всех прочих партий носили прически под Тита, кодини сохранили свои косицы.

III

Если вам одновременно приходят два подобных письма, к этому следует отнестись вполне серьезно. К тому же стояли те прекрасные летние дни, когда по причине тридцатиградусной жары ножи пускают в ход при малейшей ссоре.

Я каждый день видел, как мимо моих окон несли в больницу мужчин, за которыми следовали их плачущие жены с двумя или тремя детьми.

Это были COLTELLATE.[34] Хотя, вообще говоря, жалеют здесь убийц, а не убитых.

В Неаполе я жил дверь в дверь с филиалом каторжной тюрьмы. К этому тюремному заведению нужно было подниматься по довольно крутому откосу, который вверху был огорожен парапетом. В тюрьме содержалось примерно шестьдесят или семьдесят каторжников, одетых в желтое, как принято в Италии.

Эти каторжники, которые на протяжении всего дня пальцем о палец не ударяли, около шести или семи часов утра выходили из своих камер, прислонялись к парапету, садились на него или залезали на него верхом и, пока длилась утренняя прохлада, пока солнце ласкало, а не обжигало, оставались там, рассуждая о войне и любви, предаваясь раздумьям в духе Ламартина и отыскивая в далях горизонта ту почти невидимую линию, где небо сливается с морем.

— Что это за люди? — поинтересовался я однажды.

— Это джентльмены, — ответили мне.

— А за что они оказались на каторге?

— Они не на каторге, а у себя дома.

— Да, но все же, что они такого натворили, чтобы у себя дома оказаться в желтых куртках, желтых шапках и желтых штанах, да еще с цепью на ногах?

— Да ничего эти бедняги не натворили.

— Как это ничего?

— Ну да, han no amazzato (кого-то убили).

Так вот, эти джентльмены, эти бедняги, которые находились не на каторге, а у себя дома и которые ничего не натворили, а всего лишь кого-то убили, не вызывали у тех, кто соприкасался с ними, ни малейшего отвращения.

Однако это были богатые убийцы. Все они имели годовой доход от трех до десяти тысяч франков. Из камеры они выходили в сопровождении солдата, казавшегося их оруженосцем.

Зачастую они совершали длительные каретные прогулки по городу. При этом сами они красовались на заднем сиденье калессино, а солдату, словно лакею, приказывали сесть рядом с кучером, на козлах. Если они были довольны им, то угощали его выпивкой.

Так что возникшие одновременно угрозы получить удар ножом от Каморры и удар кинжалом от код и ни встревожили меня настолько, что я вызвал Василия и спросил его, все ли мои ружья находятся в доме и все ли они в исправном состоянии.

Василий ответил, что из десяти моих ружей пять находятся в доме, но, незащищенные от морского воздуха, нуждаются в чистке, а остальные пять хранятся у оружейного мастера, который, вероятно, следит за их чистотой, и оттуда их можно забрать.

Я дал Василию приказ поручить Гаэтано чистку пяти ружей, что было делом нетрудным, поскольку требовалось всего лишь увлажнить маслом тряпочку и протереть ею стволы и спусковые механизмы, тогда как Василий должен был отправиться за пятью другими ружьями к оружейнику.

Василий спустился вниз, но уже через несколько минут появился снова, покатываясь со смеху.

— Ах, сударь, — сказал он мне, — вы только подите и посмотрите, как Гаэтано чистит ружья!

Я пошел следом за Василием и через небольшое окошко, выходившее на кухню, увидел, что Гаэтано скребет стволы моих ружей ножом, точь-в-точь как скребут морковку.

Это мало того что не вызвало у меня смеха, но и насторожило.

— Следует остерегаться этого малого, — сказал я Василию. — На свете нет ни одного неаполитанца, который не знал бы, как надо чистить ружье. Он знает это не хуже других, но делает вид, что не знает. Сходи к оружейнику за чистыми ружьями, а я берусь показать Гаэтано, как приводят в порядок грязные.

Василий повиновался и ушел, взяв с собой Тюрра.

Помнится, я уже говорил, кто такой Тюрр.

Итак, Тюрр и Василий отправились к оружейному мастеру, а я вошел на кухню, чтобы показать дону Гаэтано, как полагается чистить ружья.

Внимательно выслушав мои наставления, Гаэтано обернулся и спросил меня:

— А почему господин приказал чистить ружья? Он что, на охоту собрался?

— Нет, дружище, — ответил я, — но мне пришло два письма с угрозами расправиться со мной, а поскольку в доме нас трое мужчин, хотелось бы затруднить убийцам их работу.

Выслушав это объяснение еще внимательнее, чем мои рассуждения по поводу чистки ружей, Гаэтано произнес:

— Да кому в голову придет убить господина? Господин такой добрый!..

И он принялся чистить ружье, следуя моим указаниям.

Не имея никаких причин затягивать наш разговор с доном Гаэтано, я вернулся в свой кабинет и вновь принялся за работу.

Минут через десять Василий возвратился с ружьями; мы как раз заряжали их, как вдруг в кабинет вошел Тюрр и спросил:

— Господин посылал куда-нибудь Гаэтано?

— Нет, а почему ты спрашиваешь? — поинтересовался я.

— Да Гаэтано нет на кухне, а в конюшне нет пони.

— Сходи-ка, посмотри, — сказал я Василию. — Ты никуда его не посылал?

— Нет, господин.

— Ну и я тоже; давай-ка, сходи…

Вскоре Василий возвратился.

Гаэтано и пони исчезли бесследно. Тем не менее один из лакеев короля Виктора Эммануила видел, как Гаэтано вошел в конюшню, через минуту выехал оттуда верхом на неоседланном пони, пустил его вскачь и вместе с ним исчез из виду на улице, ведущей к площади Ларго делла Паче.

Минут через десять послышался страшный людской гомон, доносившийся с улицы. Я подошел к окну и увидел внизу Гаэтано, которого вели два национальных гвардейца, держа его за ворот, в то время как третий гвардеец тянул за поводья пони.

Человек двести сопровождали Гаэтано, национальных гвардейцев и пони.

А произошло вот что.

Офицер национальной гвардии, сидевший у дверей кордегардии, внезапно увидел, как мимо, верхом на моем пони, галопом скачет Гаэтано, то и дело беспокойно оглядываясь.

Все, что имело отношение ко мне, привлекало самое пристальное внимание со стороны неаполитанцев; в Неаполе не было ни одного мальчишки, который не знал бы меня, моих слуг и моего пони.

— Надо же! — промолвил офицер. — Да ведь это факкино господина Дюма: верно, он украл у него лошадь.

— Да, но если он украл лошадь, — откликнулся стоявший рядом барабанщик, — то его надо задержать.

— Ну-ну! — произнес офицер.

В этом восклицании, при всей его краткости, таился океан эгоизма; означало оно вот что:

«Если слуга господина Дюма украл у него лошадь, это дело лишь господина Дюма и его слуги, и у меня нет никакого желания подставляться под нож ради господина Дюма и его лошади».

Но барабанщик, которому уже мерещилась пятифранковая, а то и десятифранковая монета в качестве вознаграждения тому, кто задержит моего слугу и приведет обратно мою лошадь, бросился бежать за похитителем, крича: «Держи вора!», и кричал так настойчиво, что с десяток лаццарони перегородили улицу и в конечном счете задержали дона Гаэтано.

Вот так дон Гаэтано и был возвращен мне национальной гвардией, лаццарони и сотней жителей славного города Неаполя.

Почти сразу же явился комиссар полиции, без всяких церемоний обыскал карманы дона Гаэтано и среди десятка бумажек одна грязнее другой обнаружил письмо, подписанное Тамбуррини, который приказывал дону Гаэтано поступить ко мне в услужение и дожидаться распоряжений от него и Пилоне.

По-моему, я уже говорил, что Тамбуррини был атаманом шайки разбойников, обосновавшихся на Позиллипо, а Пилоне-главарем шайки разбойников, обосновавшихся на Везувии.

IV

Оставалось выяснить, имелись ли у дона Гаэтано сообщники во дворце Кьятамоне.

Расследование, проведенное комиссаром полиции, показало, что у Гаэтано не было сообщников, но были сочувствующие.

К примеру, сочувствие со стороны двух бурбонских лакеев, состоявших на жалованье у короля Виктора Эммануила, доходило до готовности дежурить на террасе дворца, дожидаясь подходящего момента, чтобы открыть двери, обращенные в сторону моря.

Сочувствие со стороны повара доходило до готовности перерезать мне горло, когда меня хорошенько свяжут. Он оговорил это условие заранее, надеясь в скором времени приняться за работу.

Комиссар полиции спросил меня, что, на мой взгляд, надо сделать с этой троицей. Я ответил, что, поскольку плату за свою работу лакеи получали не от меня, решать их участь надлежит тому, у кого они состояли на жалованье. Что же касается повара, то я велел ему подняться ко мне наверх и, поскольку, с его репутацией заговорщика, желавшего убить меня, бедняга, оказавшись за порогом моего дома, умер бы от голода, всего-навсего приказал ему старательнее готовить жаркое и лучше загущать соусы, но при этом пригрозил, что при первом же жиденьком или свернувшемся соусе, при первом же пригоревшем жарком он будет передан мною в руки правосудия.

Два дня спустя у меня забрали обоих лакеев и перевели их во дворец Каподимонте, что стало для них заметным продвижением по службе, не имевшим иной причины, кроме их благожелательного отношения к дону Гаэтано.

Ну а самого дона Гаэтано препроводили в тюрьму Ла Викария, где над ним начался суд, и больше я о нем ничего не слышал.

Суд над ним, как и все суды в Неаполе, имел начало, но, вероятно, не будет иметь конца. И вот однажды, когда властям надоест кормить его, какой-нибудь тюремный надзиратель оставит дверь его камеры приоткрытой, и Гаэтано, малый весьма шустрый, удерет через эту дверь.

Когда это небольшое происшествие осталось позади, мы вернулись к нашей обычной жизни.

Однажды утром, когда, по своему обыкновению, мы пили чай на террасе, Тюрр радостно воскликнул:

— Ой, Джузеппе!

Я взглянул в ту сторону, куда он указывал, и, в самом деле, увидел на полу террасы нашу ящерицу, вибрировавшую всем своим крохотным тельцем.

Гужон поднялся на ноги и свистнул.

Но, к его великому удивлению, Джузеппе не тронулся с места.

Гужон, читавший в сердце Джузеппе, как в своем собственном, понял, что ящерицу удерживает какой-то ложный стыд, и подошел к ней сам.

Он оказался прав: это и в самом деле был ложный стыд, но в основе его лежало вовсе не то, что пришло в голову Гужону.

Джузеппе, которого мы считали ящерицей-самцом, был ящерицей-самкой! Джузеппе, а точнее говоря, Джузеппина, согрешила и попыталась скрыть от нас свою беременность. Но теперь, став матерью, она подумала, что красота двух ее детенышей воззовет к милосердию и ее простят. И она привела их к нам.

Ящерята сильно удивились, увидев, что их мать взобралась Гужону на ладонь, скрылась в его рукаве и появилась снова у него на груди.

Гужон занял свое прежнее место на террасе и налил для Джузеппины, как обычно, немного чая в маленькую ложечку, позаботившись поместить ее подальше от нас, чтобы успокоить робких ящерят.

И впрямь, Джузеппина приблизилась к ложечке, лизнула кончиком языка китайское питье, как это делает кормилица, пробуя кашу для ребенка, чтобы понять, не слишком ли она горяча, и подала своим детенышам знак подойти и разделить с ней трапезу.

Малыши повиновались, хотя и с опаской, и уже через мгновение, видя, как они виляют хвостиками, легко было понять, какое удовольствие они испытывают, вкушая этот неведомый напиток.

С того дня Джузеппина и ее отпрыски принимали участие в каждой из наших трапез, пока, повзрослев, малыши не разбежались в разные стороны, дабы обзавестись собственными семьями, знакомить с которыми они из деликатности нас не стали.

Одна лишь Джузеппина осталась преданной нам, прибегая даже в разгар дня, то есть не в обычное для нее время визита, по первому свисту Гужона.

После трех лет пребывания во дворце Кьятамоне мы расстались с ним, а точнее говоря, он расстался с нами. Поскольку Кьятамоне возвратился в собственность государства и перестал быть личным владением короля, я утратил право жить в этом дворце.

Гужон последовал за мной во дворец Нунцианте, и мы обосновались там, простившись перед этим с нашей бедной Джузеппиной, которая, по-видимому, даже не загрустила, ведь мы не могли объяснить ей, что нам предстоит разлука.

Двери дворца Кьятамоне закрылись за нами, и полгода туда никто больше не входил. Но вот однажды в порту Неаполя бросил якорь французский флот; он оказался там в день именин короля Виктора Эммануила и решил принять участие в этом празднике, устроив нечто вроде античной навмахии.

Было объявлено, что через четверть часа после захода солнца пять кораблей начнут сражаться против других пяти кораблей и за те десять минут, какие продлится битва, будет произведено более тысячи пушечных выстрелов.

Терраса дворца Кьятамоне являлась тем местом, откуда лучше всего было наблюдать за предстоящим сражением. Многих пригласили насладиться этим зрелищем, и мы с Гужоном оказались в числе приглашенных.

В восемь часов вечера должна была выстрелить сигнальная пушка порта, возвещая, что никакое судно, независимо от его размеров, не должно покидать гавань и выходить в открытое море.

Мы с Гужоном пришли на террасу первыми и тут же кинулись к той части стены, где укрывалась Джузеппина.

Гужон свистнул, и к нашему великому удивлению, ведь мы не рассчитывали, что у нее такая хорошая память, она на глазах у нас наполовину высунулась из своей норки. Джузеппина осмотрелась по сторонам, узнала Гужона и стала стремительно карабкаться вверх, преодолевая те восемь или десять футов, что отделяли ее от него. По мере того как она поднималась, бег ее становился все быстрее, а в ее маленьких глазках сверкала неподдельная радость. Нас отделял от нее уже от силы один фут, и она, чтобы быстрее преодолеть это расстояние, вся подобралась, приготовившись прыгнуть на руку своему другу.

Однако в это самое мгновение раздался пушечный выстрел, возвещавший о закрытии порта: он сопровождался яркой вспышкой, осветившей весь рейд Неаполя, и прогрохотал, словно взрыв вулкана.

Вероятно, эта вспышка и этот грохот сковали силы несчастной Джузеппины: она коснулась руки Гужона, но не сумела уцепиться за нее и с высоты около тридцати футов упала на скалы, лежавшие в основании дворца Кьятамоне.

Гужон вскрикнул и бросился вниз по лестнице, надеясь, что бедняжка упала в один из заполненных водой просветов меж камнями.

Несколько минут спустя он поднялся со слезами на глазах, держа на ладони разбившуюся при падении Джузеппину.

Бедняжка была мертва, и причиной тому стала радость, которая переполнила ее при виде Гужона, радость, помешавшая ей рассчитать прыжок.

СВЯТЫЕ ДАРЫ НЕСУТ!

I

Дорогие читатели!

Вам, конечно, небезызвестно, что наряду с истинными евангелиями, признанными Никейским собором и составившими Четвероевангелие, существует тридцать или сорок евангелий, отвергнутых этим собором, непризнанных Церковью и именуемых ложными евангелиями.

Порой мне бывало жаль, что на них возвели столь жестокие гонения, но жаль не с точки зрения веры, а с точки зрения поэзии. И в самом деле, они ведь содержат очаровательные в своей простоте рассказы о детстве Иисуса.

Мы приведем здесь два таких рассказа.

Как-то раз, в Шаббат, играя у дверей горшечника, малыш Иисус вылепил из остатков глины, все еще влажной и потому податливой, несколько птичек.

Проходивший мимо раввин усмотрел работу в этой игре божественного ребенка.

Он подошел к нему и грозным голосом произнес:

— Мальчик, кто так плохо обучил тебя заповедям нашей святой веры, что ты осмелился трудиться в день отдыха?

— А я не тружусь, я творю, — ответил малыш Иисус и добавил: — Летите, птички!

В то же мгновение, подчиняясь приказу, птички покрылись перьями и взлетели.

Однажды, призванный к царю Ироду, чтобы изготовить для него кровать, Иосиф, а он, как известно, по роду занятий был столяром, получил указания тетрарха и снял все необходимые мерки. Сняв мерки, он возвратился в свою мастерскую и, горя желанием угодить самодержавному властелину, принялся за работу. Кровать была чрезвычайно затейливой. Славный Иосиф трудился над ней целый год. Через год, взяв с собой малыша Иисуса, он понес ее во дворец.

Мы забыли сказать, что кровать эта предназначалась для алькова.

Но то ли растерянность, охватившая его, когда он выслушивал указания царя, была тому виной, то ли природная неловкость, Иосиф неправильно снял мерки: кровать оказалась на целую ступню короче, чем требовалось.

Царь Ирод шутить не любил, доказательством чему служат избиение младенцев и обезглавливание Иоанна Крестителя; так что Иосиф дрожал всем телом, как вдруг малыш Иисус шепнул ему на ухо:

— Отец, скажи царю, что кровать раздвижная, так что дело поправимо.

Плохо понимая, что говорит, Иосиф повторил:

— Дело поправимо, о повелитель, ибо кровать раздвижная.

— Что ж, — ответил тетрарх, — тогда раздвигай ее и ставь на место; но если она окажется хоть на палец короче, чем требовалось, это будет последняя кровать, сделанная твоими руками. Я жду.

И тиран встал напротив Иосифа, приняв ту угрожающую позу, какую в прошлом веке обычно придавали Ироду актеры, игравшие его роль и пытавшиеся изобразить его нрав.

Иосиф взглянул на малыша Иисуса, словно спрашивая: «Ну и что теперь делать?»

— Отец, — сказал малыш Иисус, — ухватись за кровать с одного края, я ухвачусь с другого, и потянем вместе.

Иосиф ухватился за кровать и потянул, не питая никакого доверия к словам ребенка.

Но, к своему великому удивлению, он вдруг почувствовал, что кровать растягивается!

Послышался негромкий щелчок.

— Ну вот, — произнес малыш Иисус, — готово. А теперь, отец, втолкни кровать в альков.

Иосиф вдвинул кровать в альков и радостно вскрикнул.

Кровать растянулась так, словно была из каучука, и ее длина и ширина точь-в-точь совпали с размерами алькова.

Ирод обрадовался, заплатил, не торгуясь, за кровать и, сверх того, сделал великолепный подарок Иосифу.

Два других евангелия, повествующих о рождении Иисуса, источают дивное благоухание первозданной свежести.

Над Вифлеемской пещерой, где между ослом и быком, вошедшими в легенду, родился Иисус, всем паломникам, которые посещают Палестину, показывают пальму, по-прежнему свежую и зеленую, хотя в наше время ей уже более трех тысяч лет.

Ствол пальмы проходит сквозь свод пещеры, а могучие корни уходят вглубь той священной земли, на какую за тысячу восемьсот шестьдесят шесть лет до того ступали Дева Мария с младенцем Иисусом на руках, Иосиф, три царя-мага и пастухи.

Когда Дева Мария нашла пристанище в этой пещере, пальма, которой в ту пору было уже более тысячи лет, стояла засохшей уже четверть века, и не было на ней ни листьев, ни цветов, ни плодов.

Но во время родовых схваток Дева Мария обхватила пальму обеими руками и обрела в ней помощницу и опору.

Тотчас же пальма покрылась листьями, цветами и плодами и с тех пор, никогда не сбрасывая листвы, противостоит дующим с моря ветрам и палящим солнечным лучам.

Наконец, четвертое евангелие — а именно к нему мы и подступались — дарит нам еще одну легенду, которую вы теперь услышите.

Земля, между последней родовой схваткой Девы Марии и первым вздохом младенца Иисуса пребывавшая в ожидании великого события, которое вот-вот должно было свершиться, какой-то миг испытывала божественный страх, сменившийся затем божественной радостью.

Казалось, что в природе все замерло и всякое движение на несколько мгновений приостановилось. Облако сделалось неподвижным на небесном своде, птицы застыли в полете, вода перестала течь из родника, и, хотя то была минута самой большой ярости прилива, все три океана и все моря укротили свои волны и сделались спокойными и прозрачными, словно зеркала.

Овцы, гуртом пришедшие на водопой к ручью и уже прикоснувшиеся губами к воде, замерли на месте, а пастух, поднявший посох, чтобы гнать их, так и оцепенел с поднятым посохом.

Но затем младенец Иисус задышал, и с его первым вздохом все в природе вновь обрело жизнь и движение.

Так вот, когда в Неаполе, выйдя из церкви, процессия со Святыми Дарами пересекает город, складывается впечатление, будто то же самое чудо, какое сопровождало рождение Христа, происходит и в момент смерти христианина.

Как только раздается колокольчик ризничего, шествующего впереди процессии, все, прервав начатую работу и опустившись на колени, крестятся, пока Святые Дары не пронесут мимо, и, лишь когда звон колокольчика перестает звучать, встают на ноги.

Ну а те, кто продолжает свою работу, пока Святые Дары проносят мимо, будут прокляты, независимо от того, во благо она совершается или во зло.

Однажды Святые Дары проносили через площадь Меркато Веккьо ровно в ту минуту, когда там должны были казнить убийцу. И убийца воззвал к народу, воскликнув:

— Когда карета земного царя встречается с телегой осужденного на смерть, осужденный имеет законное право на помилование. Но кто осмелится поставить могущество царя Небесного ниже могущества царей земных?

И народ потребовал даровать ему жизнь. Осужденного привели обратно в Кастель Капуано, а дело его передали на усмотрение короля Фердинанда.

Король Фердинанд признал, что Бог имеет власть никак не меньшую, чем его собственная, и именем Бога помиловал осужденного.

Мы намереваемся рассказать вам, по возможности коротко, об ужасающей драме, которая прямо у нас на глазах произошла в Неаполе в 1863 году от Рождества Христова и в которой Святые Дары сыграли свою роль, но не спасли несчастного, взывавшего к ним.

II

На улице Кьяйя, прямо напротив бюро «Независимой газеты», редактором которой я был, проживал славный человек, наш подписчик.

На этой улице у него был магазин с изысканной витриной, за стеклами которой сверкали часы, цепочки, ожерелья, браслеты, кольца — одним словом, всякого рода драгоценные украшения.

Над витриной золотыми буквами были начертаны три слова:

«РУФФО, ЧАСОВЩИК-ЮВЕЛИР».

Излишне говорить, что этот почтенный предприниматель не принадлежал ни к одной из ветвей генеалогического древа знаменитого кардинала Руффо.

Каждый день, в семь утра, между первым и последним ударом часов на церкви Сан Фердинандо, мы видели с балкона, как с исправностью механических человечков, выходящих из своих окошек, чтобы ударить молоточком по часовому колоколу, добряк Руффо открывает дверь, с видом довольного жизнью человека потирает руки, снимает обитые железом съемные ставни, защищавшие от ночных краж товар, выставленный на витрине, и уносит их одну за другой внутрь магазина.

В девять вечера, с той же пунктуальностью, что и утром, он выносил из магазина одну за другой ставни, прижимая их к груди, и вешал их на прежнее место, а затем, повесив последнюю, возвращался внутрь, запирал дверь на двойной засов и закрывал замок на три поворота ключа, после чего никто не видел его до семи часов утра следующего дня.

Это был человек лет пятидесяти, с коротко стриженными седеющими волосами, в пенсне, сквозь которые он смотрел, запрокинув голову, всегда свежевыбритый, с белым галстуком, в отделанной тесьмой рубашке без воротника, в бумазейном жилете, коричневом рединготе, нанковых панталонах, хлопковых синих носках и шнурованных башмаках.

Он слыл богачом, обладая обширной клиентурой и будучи одним из самых успешных торговцев в квартале Кьяйя.

Бывало, мы видели, что, помимо его постоянных посетителей и случайных покупателей, к нему захаживает молодой человек лет двадцати с небольшим, темноволосый, чернобровый, с черными глазами, легкими усиками на верхней губе и довольно белыми зубами, что у неаполитанцев большая редкость.

В целом, довольно красивый парень, хотя было в его взгляде нечто уклончивое, как у медведя, гиены, волка и лисы, то есть животных дерзких, но не бесстрашных.

Он часто приходил к Руффо, который неизменно встречал его с лучезарной улыбкой и, казалось, был счастлив, когда видел его.

Парень приносил в сумке маленькие коробочки, по его заказу обтянутые бархатом. Именно он поставлял Руффо футляры, в которые тот помещал часы, браслеты, ожерелья и кольца.

Как-то раз наш курьер рассказал мне, что малого этого зовут Антонино и что, когда ему было четыре года, часовщик подобрал его на улице. Полюбив мальчика, словно собственного сына, Руффо обучил его ремеслу, которым парень теперь занимался и которое приносило ему от трех до четырех франков в день, то есть втрое больше того, что ему требовалось для жизни в Неаполе.

Сальваторе добавил, что, по мнению большинства, Руффо, которого все называли богачом и у которого не было ни жены, ни ребенка, сделает Антонино своим наследником.

Год 1863-й оказался чрезвычайно щедрым по части смертей: мы отмечали от четырех до пяти убийств в день, причем нередко по совершенно ничтожным поводам; в июне, июле и августе, то есть в ту пору, когда уличная жара усиливает жар крови, число убийств доходило до десяти и даже до двенадцати.

И вот как-то раз, в августе, дверь ювелира, вопреки обыкновению, не открылась в семь часов утра; она не открылась и в полдень и оставалась закрытой весь день.

В редакции это вызвало большое удивление: Руффо был настолько пунктуален, что отступить от этой пунктуальности он мог лишь в том случае, если с ним что-то произошло. Один из нас высказал предположение, что Руффо уехал за город, но кто-то другой возразил, что если бы Руффо уехал за город, то Антонино занял бы его место за прилавком магазина.

— Тем более, — заметил Сальваторе, — что вчера, установив ставни, он, вместо того чтобы вернуться, как обычно в дом, закрыл дверь снаружи и ушел вместе с Антонино.

На другой день, в семь часов утра, Гужон, наш администратор, и Эудженио Торелли, наш переводчик, стояли на балконе бюро «Независимой газеты», поджидая появление Руффо.

Однако Руффо так и не вышел из дома; как и накануне, дверь его оставалась закрытой весь день.

Назавтра «Независимая газета» опубликовала следующую заметку:

«Господин квестор Аморе (так звали префекта полиции) извещен, что на протяжении двух дней магазин часовщика-ювелира Руффо остается закрытым; возможно, с его владельцем произошло какое несчастье».

Ни в этот день, ни на следующий магазин не открылся. Он оставался закрытым на протяжении четырех дней, как вдруг в ответ на наше уведомление мы получили из полиции следующее письмо:

«В ящике, найденном у развилки дорог на Аверсу и Нолу, обнаружен труп убитого мужчины; на шее у него глубокая рана, нанесенная, по-видимому, бритвой, на теле — пять ножевых ран: четыре из них в области груди и одна в области живота. Опознать убитого будет затруднительно, поскольку лицо его полностью обезображено. Из всей одежды на нем лишь рубашка, разорванная в том месте, где стояла метка, и синие хлопковые носки.

Тело находится в начальной стадии разложения».

Это уведомление было одновременно заметкой, предназначенной для публикации в газете, и приглашением прийти на опознание трупа.

Поскольку ни у кого из нас не было желания участвовать в этой жуткой процедуре, я отправил в полицию Сальваторе, снабдив его письмом, в котором просил г-на Аморе положиться на моего посланника, человека чрезвычайно толкового.

Сальваторе вернулся: хотя тело было обезображено, он пребывал в твердой уверенности, что узнал Руффо по его рубашке и синим носкам.

Этой уверенностью он поделился с префектом полиции, и тот через десять минут после возвращения Сальваторе лично явился вместе с комиссаром, судебным писцом, двумя карабинерами и слесарем, чтобы вскрыть дверь магазина.

Дверь была закрыта изнутри на засовы и поперечные запоры, так что пришлось ее взломать, чтобы проникнуть в магазин.

Магазин оказался полностью ограблен, ящики конторки и касса были пусты. Все, что имело хоть какую-нибудь ценность, было унесено.

Все обитатели улицы Кьяйя собрались у двери Руффо.

Господин Аморе разглядел в толпе нашего Сальваторе и, вспомнив, что я рекомендовал ему этого малого как человека весьма толкового, пригласил его войти внутрь и поделиться с ним своими наблюдениями.

Самое большое недоумение у квестора вызывало то, что дверь была заперта на засовы и закрыта на ключ. Каким путем грабитель вошел в магазин? Каким путем он вышел оттуда? Все окна были закрыты.

Господин Аморе составил протокол, после чего, обратившись к Сальваторе, спросил:

— Есть у вас какие-нибудь соображения, которые могли бы направить следствие по верному пути?

Сальваторе покачал головой в знак отрицания и не промолвил ни слова.

Затем, вернувшись в бюро «Независимой газеты» и отведя в сторону Гужона и меня, он произнес:

— Голову даю на отсечение, все это устроил Антонино!

III

Вначале мы отвергли эту мысль. И в самом деле, как можно было поверить, что этот сирота, подобранный и воспитанный Руффо, этот молодой человек, обязанный ему всем, стал убийцей своего благодетеля?

— Не хотите верить, не верьте, — настаивал Сальваторе, — но, если не возражаете, я расскажу вам от начала до конца, как все произошло.

— Давай, рассказывай, — ободрил я Сальваторе.

— Тсс! — прошептал он, поднося палец к губам и подавая мне знак посмотреть направо.

На пороге комнаты стоял г-н Аморе.

— Зачем таиться? — произнес г-н Аморе. — Если вы так уверены в своей догадке, то именно в моем присутствии и надо все рассказать.

— Ну да, — откликнулся Сальваторе, — чтобы Каморра сделала со мной то же, что она сделала с комиссаром Мели!

(Позднее мы расскажем эту историю, не менее страшную, нежели та, что предложена вниманию читателя сейчас.)

— Да ладно, теперь уже не те времена, — промолвил г-н Аморе, — и Каморра более не существует. К тому же вы и так достаточно сказали, а я достаточно услышал, чтобы заставить вас говорить, даже если вы этого не хотите.

Сальваторе рассмеялся.

— Выходит, господин квестор, есть способ заставить говорить человека, который хочет помолчать? По правде сказать, ваше превосходительство порадует меня, если укажет, в чем этот способ состоит.

— Все очень просто; дело в том, что «Независимая» первой сообщила нам об исчезновении Руффо; так вот, я буду говорить на каждом углу, что редактор «Независимой» испугался и что газета, бросившись было в атаку, отступила.[35]

— Ну и что делать, сударь? — повернувшись в мою сторону, спросил Сальваторе.

— Что пожелаете, дружище, — беспечно ответил я. — Но, если господин Аморе скажет, что газета отступила, это приведет к дуэли между ним и мною.

— Давай, Сальваторе, говори! — поторопил его Гужон.

— Хорошо, но пусть сначала господин квестор даст мне слово, что не будет вызывать меня для допроса в качестве свидетеля.

— Даю слово, что, если вы наведете нас на след и благодаря вам мы добьемся какого-нибудь успеха в расследовании, ваше имя произнесено не будет.

— Вы хотите знать, кто убийца?

— Да.

— Ну что ж, убийца — это Антонино.

— А кто такой Антонино?

— Сейчас узнаете, — подал голос Гужон.

— Когда я вошел сюда, — с прежней настойчивостью продолжал квестор, — вы говорили, что при желании можете рассказать, каким образом все произошло.

— Да, как это случилось, что магазин был ограблен, касса взломана, а никаких следов проникновения через окна нет и, главное, дверь осталась закрыта на засовы и запоры изнутри? — в свой черед спросил я.

— Сейчас расскажу.

Мы обратились в слух. Сальваторе продолжал:

— В прошлый четверг, в восемь часов вечера, я увидел, как со стороны королевского дворца идет Антонино. Я стоял у двери, он кивнул мне и вошел к нашему соседу Руффо. Он оставался там, пока Руффо не закрыл магазин. Затем они вышли вместе. Руффо положил ключ от магазина в карман, и они вдвоем, с озабоченным видом беседуя, направились в сторону улицы Толедо…

— Но если он закрыл дверь магазина снаружи, — заметил квестор, — то у него не было возможности изнутри задвинуть засовы и поставить запоры.

— Видит Бог, если мне не дадут говорить, — промолвил Сальваторе, — вы так ничего и не узнаете.

— Разумеется… Продолжай, Сальваторе, мы слушаем тебя.

— Мы подошли к тому моменту, — напомнил я, — когда часовщик вместе с Антонино вышел из дома.

— Куда Антонино завел его? Это мне неизвестно; в какую-нибудь трущобу, какое-нибудь разрушенное здание, какой-нибудь овраг. Там его убили и обобрали, после чего Антонино, который был своим человеком в доме, взял ключи от входной двери, конторки и кассы и, осуществив перед тем убийство, совершил теперь ограбление; потом, набив карманы золотом и драгоценностями, он закрыл дверь изнутри, задвинул засовы, поставил запоры и покинул магазин.

— Да, но каким путем?

— Через окно.

— Но ведь все окна, как и дверь, были закрыты изнутри.

— За исключением одного небольшого опускного окна, которое выходит на проулок позади дома. Вы этого окна не заметили, но я-то его видел.

— Идемте, вы мне его покажете.

— Нашли дурака! Чтобы меня увидели вместе с вами? Поищите его сами: оно в конце коридора, между задней комнатой и кухней.

Квестор не заставил себя долго упрашивать: он спустился вниз, пересек улицу, вошел в дом Руффо и спустя несколько минут возвратился.

— Ну что? — спросил его Сальваторе.

— Да, я нашел окно.

— Такое окно можно закрыть снаружи?

— Разумеется, для этого нужно всего лишь потянуть раму вниз.

— Дальше без меня. Больше я ничего не знаю, и мне нечего больше сказать; постарайтесь только, чтобы меня не убили, ведь у меня есть жена и дети: это все, о чем я прошу вас.

Я обратился к г-ну Аморе с просьбой разрешить нам войти в магазин Руффо; разрешение было необходимо, поскольку два полицейских дежурили у двери и не позволяли посторонним входить внутрь, чтобы какой-нибудь пособник убийц, проскользнув туда вместе с зеваками, не уничтожил следы ограбления, если они остались.

Квестор сопроводил нас к двери, представил дежурившим у нее полицейским и дал нам право беспрепятственно входить в магазин и выходить оттуда столько раз, сколько мы пожелаем.

Естественно, мы направились прямо к опускному окну. Не вызывало сомнений, что именно этим путем грабитель покинул магазин.

На протяжении всего дня у двери несчастного ювелира толпились любопытные, строя самые причудливые догадки. Поскольку лишь квестору и нам было известно, каким образом грабитель проник в магазин и вышел оттуда, из всех уст вылетали самые невероятные предположения. Дескать, он спустился в дом по дымоходу. Или: в подвале имелся подземный ход, правда, никто пока не знал, где у него выход. Или: он проник в дом с помощью особой пилы по железу. Некоторые доходили до утверждения, что, поскольку Руффо был известен как якобинец, никогда не ходивший на мессу, его утащил дьявол, а так как они подкрепляли свое мнение тем, что лицо убитого, когда его нашли, было обуглено, к концу дня это мнение возобладало.

Квестор попросил нас не говорить более ни слова в нашей газете об этом убийстве, какие бы новые подробности ни стали нам известны, ибо их разглашение могло спугнуть преступников.

На другой день я получил от квестора письмо, где говорилось:

«Антонино и его любовница арестованы. Есть почти полная уверенность в том, что в руках у нас главные преступники; однако они решительно отпираются».

Я позвал Сальваторе и, показав ему записку квестора, спросил у него:

— Есть у тебя еще какой-нибудь довод в подтверждение твоего мнения?

Сальваторе пожал плечами.

— Ах, сударь, — сказал он, — да если бы Антонино не был одновременно убийцей и грабителем, разве мыслимо, чтобы он, будучи приемным сыном нашего несчастного соседа, первым не встревожился бы, видя, что его дверь три дня подряд закрыта, и не явился бы одним из первых, чтобы войти в магазин и дать показания квестору?

Это умозаключение показалось мне настолько логичным, что я тотчас же присоединился к мнению Сальваторе.

IV

На другой день я получил очередную записку от квестора. Она содержала следующее:

«Этой ночью было произведено пять новых арестов; один из задержанных, молодой парень лет восемнадцати, без конца плачет. Я приказал поместить его в отдельную камеру; вероятно, он настроен дать признательные показания. Буду держать вас в курсе всего, что происходит, но, ради Бога, ни слова в газете!»

Господин Аморе не ошибся. В тот же вечер самый молодой из задержанных, Гаэтано Рацци, заявил, что хочет увидеться с ним. Квестор тотчас же спустился в камеру заключенного, и тот, в ответ на обещание, что приговор, каким бы он ни был, ему смягчат, поведал от начала до конца всю эту жуткую драму.

* * *

В четверг, в восемь часов вечера, Антонино, как мы уже знаем, вошел в магазин ювелира. Руффо встретил его со своим обычным радушием и, заметив, что он несколько бледен и возбужден, осведомился о его самочувствии.

Антонино прервал разговор, заявив, что пришел по делу, и, дабы никто их не тревожил, а точнее, не видел, увел часовщика в заднюю комнату.

Там он объяснил Руффо, что представился отличный случай заработать пятьсот или шестьсот дукатов. При этом известии Руффо навострил уши и стал внимательно слушать.

Вот о чем шла речь.

Антонино был любовником одной из тех гнусных тварей, какие, не принадлежа ни к женскому полу, ни к мужскому, с разрешения полиции и по твердо установленным ценам торгуют другими женщинами. Ее дом, хорошо известный матросам, факкини и достопочтенным членам Каморры, располагался на одной из тех маленьких улочек, что прилегают к площади Меркато Веккьо.

Так вот, эта особа, столкнувшись с необходимостью уплатить на другой день довольно крупный долг и не располагая нужной суммой, решила продать часть своих драгоценностей.

Стало быть, как выражаются в торговом деле, имелась возможность сорвать изрядный куш, ибо, нуждаясь в наличных деньгах, она, по утверждению Антонино, была согласна продать свои золотые украшения на вес, а значит, оправа и камни, которые в случае открытого торга наверняка удвоили бы продажную цену, достанутся покупателю даром.

Глазки Руффо засверкали за стеклами пенсне, и он, пылая алчностью, вспыхивающей в зрачках любого торговца при мысли о наживе, сильнее обычного запрокинул голову, чтобы взглянуть на Антонино.

— Итак, ты говоришь, мой мальчик?.. — промолвил он, кладя руку на плечо Антонино.

— Я говорю, что, захватив с собой шестьсот франков, вы унесете товару на тысячу двести франков.

— Такое дельце надо провернуть, мой мальчик, надо провернуть…

И, подойдя к кассе, он взял оттуда шестьсот франков полисами, как именуют в Неаполе банковские вексели.

Внезапно он остановился и, покачав головой, произнес:

— Нет, я не могу ступить на порог подобного дома: если об этом узнают, моя репутация будет погублена.

— Да, но я отведу вас вовсе не в такой дом. Я отведу вас в честный дом (alia casa onorato).

И действительно, в Неаполе у тварей, занимающихся этим гнусным ремеслом, всегда есть два дома.

В одном, который именуют la casa di cotmèreio,[36] они принимают посторонних.

В другом, именуемом ими la casa onorato, они принимают своих родственников, друзей и любовников.

Поскольку щепетильность, проявленная Руффо в этом вопросе, была успокоена, никаких новых возражений с его стороны не последовало.

Однако он подождал, пока не пробило девять вечера и не пришло время закрывать магазин.

В девять часов, как обычно, вся эта работа была проделана. Именно тогда Сальваторе и увидел, как ювелир вместе с Антонино покидает магазин.

Дом la casa onorato находился на улочке Меркателло; так что Руффо и его провожатый направились к Молу, повернули на улицу Пильеро, двинулись по набережной, миновали таможню и углубились в небольшую улочку, располагающуюся в ста шагах от рыбного рынка.

— Это здесь, — произнес Антонино, останавливаясь перед калиткой к дому № 17.

Руффо попытался отыскать колокольчик или молоток, но Антонино остановил его руку.

— Незачем шуметь, — сказал он, — у меня есть ключ.

И, вынув из кармана ключ, он действительно открыл калитку.

Узкий проход к дому был освещен небольшой лампадой, стоявшей в каменной нише с образом Мадонны. Лампада отбрасывала мерцающий свет на каменную круговую лестницу.

Хотя на носу у Руффо было пенсне, с которым он не расставался никогда, это не помешало ему споткнуться о ступени.

— Эй, Джеппина, — крикнул Антонино, — посвети хоть! На твоей лестнице впору шею свернуть.

Луч света скользнул по верхним ступеням и, казалось, стал спускаться навстречу посетителям.

На лестничной площадке появилась женщина лет тридцати, державшая в руке лампу.

Это была Джеппина.

— Ну и ну! — промолвил Руффо. — Так это вы, госпожа Корси! А я и не знал, что иду к одной из своих клиенток.

— Равно как и я не знала, что буду принимать одного из своих клиентов, господин Руффо, — со зловещей улыбкой ответила Джеппина.

— Так-так! Выходит, вы с крестным знакомы, — сказал Антонино. — Что ж, тогда дело пойдет как по маслу.

Поднявшись на верх лестницы, Руффо бросил взгляд на Джеппину. Она была полураздета: на ней не было ничего, кроме нижней юбки, корсета и шелкового платка, наброшенного на шею и плечи.

— Признаться, господин Антонино, — сказала она, — мне подумалось, что вы обманули меня, пообещав привести нынче вечером вашего крестного, и я легла спать, потеряв всякую надежду.

— Я закрываю магазин ровно в девять часов, госпожа Корси, и нужно добрых полчаса, чтобы добраться сюда от улицы Кьяйя.

— Что ж, — промолвила Джеппина, переглядываясь с Антонино, — лучше поздно, чем никогда. Входите, господа, входите. Я войду первой, чтобы посветить вам.

И, в самом деле, она вошла первой. Руффо последовал за ней; Антонино, оставшись позади, закрыл дверь и задвинул засов.

Услышав шум задвигающегося засова, Руффо обернулся.

— Когда занимаешься делами, крестный, — промолвил Антонино, — нужно, чтобы никто не беспокоил.

У часовщика не возникло никаких подозрений, и он продолжил идти вслед за Джеппиной, которая привела его в свою спальню.

Антонино остановился на пороге.

— Ну а теперь, златоустая Джеппина, — произнес он, — вытяни из крестного все, что сможешь, благо есть что вытягивать. Ну а вы, крестный, не тяните с ответом, когда вас уговаривают красивые женщины.

И, отступив на шаг, он закрыл за ними дверь; Руффо показалось, что Антонино повернул ключ в замке, сделав с дверью в спальню то же, что прежде было предусмотрительно сделано им с входной дверью, и потому он крикнул ему:

— Эй, парень, что ты там делаешь?!

Однако на сей раз Антонино ответил ему лишь зловещим хохотом.

Лиса угодила в западню, и охотник ликовал!

V

Тем не менее Руффо по-прежнему не испытывал тревоги, однако на какое-то мгновение, не в силах понять, что означает этот хохот Антонино, застыл на месте, не сводя глаз с двери.

— Эй! Что это с вами, кум? — спросила Джеппина.

— Да нет, ничего, — повернувшись к ней, ответил Руффо.

Но, повернувшись к ней, он увидел, что ее шею и плечи не прикрывает более шелковый платок, при том что было непонятно, в какой момент она успела его снять и куда подевала.

Руффо не был Тартюфом и не стал предлагать ей другой платок; казалось даже, что он с немалым удовольствием смотрит на эти плечи, которые благодаря исчезновению платка открылись его взору.

Увидев пламя, мелькнувшее в его глазах, Джеппина, большой знаток по части похоти, положила руку на плечо Руффо и сказала:

— Полноте, старый греховодник! Мы ведь собрались здесь ради дела, не так ли? Давайте сначала займемся нашим делом, а там видно будет.

— Обещаете?

— Обещаю, обещаю! Все зависит от того, насколько я буду довольна вами.

— Хорошо, — промолвил Руффо, — давайте взглянем на ваши драгоценности, но по-быстрому.

— А чего это вы вдруг заторопились? Мы и так все успеем.

С этими словами Джеппина перешла в соседнюю комнату. Оставшись один, Руффо окинул взглядом спальню, освещенную теперь лишь одной-единственной свечой, поскольку вторую Джеппина унесла с собой.

Стены спальни, как это принято в Неаполе, были расписаны вручную, а не оклеены обоями. Фон, изначально белый, сделался грязно-серым, однако на нем сохранились следы росписи в виде беседки, увитой листьями и живыми цветами. Судя по листьям, художник, должно быть, хотел изобразить виноградную лозу. Что до цветов, то они вышли из его головы полностью распустившимися, подобно тому как Минерва вышла из головы Юпитера полностью вооруженной, и, рожденные его фантазией, не принадлежали ни к одному из видов, установленных Линнеем и Добантоном, разве что числились среди гибридов.

Птицы, еще более фантастичные, чем цветы, порхали по потолку или покачивались на зеленых гирляндах, тянувшихся по потолку из угла в угол.

По левую руку от Руффо, севшего за стол, спиной к окну, находилась дверь, через которую он вошел в спальню и которую его крестник закрыл за ним; возле этой двери, между ней и дальней стеной спальни, стоял большой платяной шкаф; напротив него, в нише, располагалась кровать, закрытая большой ситцевым пологом; ближе к нему стояло несколько разномастных предметов мебели, в том числе и большой диван, который в случае нужды мог служить кроватью, причем достаточно широкой и длинной, чтобы вместить двух человек; и, наконец, по правую руку от него, находилась дверь в соседнюю комнату, куда ушла за своими драгоценностями Джеппина.

За спиной у него, как уже говорилось, были два окна, выходившие на улицу. Окна эти не имели ни жалюзи, ни внешних ставен, ни внутренних, что легко угадывалось по шуму, доносившемуся с улицы, однако ситцевые занавеси, похожие на те, за какими находилась кровать, были задернуты так плотно, что ничего из происходившего в спальне Джеппины нельзя было разглядеть из окон напротив.

Руффо прекрасно понимал, что пышный титул la casa onorato не делает эту меру предосторожности излишней, и потому она не вызвала у него никакого страха.

Но что заставило его вздрогнуть и повернуть глаза в сторону соседней комнаты, так это доносившийся оттуда, как ему почудилось, осторожный шепот двух голосов.

— Эй! Джеппина, — крикнул он, — с кем это ты там болтаешь?

— Ни с кем, — ответила Джеппина, тотчас же показавшись на пороге комнаты. — Видать, у вас в ушах звенит.

— А мне послышалось, будто ты с кем-то разговариваешь.

— Да нет же! Зайдите и посмотрите сами.

Пребывая в полной уверенности, что он слышал второй голос, Руффо направился за свечой, горевшей на комоде, возле входной двери, пересек спальню и вошел в соседнюю комнату.

Тщательно осмотрев ее, Руффо убедился, что в ней никто не прячется, но, поскольку в то мгновение, когда предложение Джеппины заставило его подняться из-за стола, ему послышалось, будто там захлопнулась дверь, он закрыл эту дверь на задвижку и лишь затем вернулся в спальню.

В те короткие минуты, что его не было в спальне, Джеппина, со свечой в руке остававшаяся на пороге комнаты, увидела, как дверца шкафа приоткрылась и из нее, беспокойно глядя по сторонам, высунулись две человеческие головы, в то время как третья голова, явно принадлежавшая человеку, который прятался под кроватью, раздвинула скрывавший ее ситцевый полог, дабы, в свой черед, разведать, чего следует опасаться и на что надеяться.

Джеппина жестом велела первым двум возвратиться в шкаф, а третьей убраться под кровать, причем жест этот она сопровождала презрительной улыбкой и пренебрежительным движением плеч, означавшими: «Дурачье вы эдакое, положитесь во всем на меня!»

Руффо ничего из этого не увидел и, убедившись, что в соседней комнате никого нет, полагал, будто находится наедине с Джеппиной. Он сидел у края стола, на котором горели две свечи; между свечами стояла корзинка, наполненная теми местными украшениями, какие придают своеобразие туалетам южанок, обитающих в Риме и Неаполе.

Это были сердечки, пронзенные кинжалами; крестики с лучами из фальшивых бриллиантов, вермелевые мечи, серебряные стрелы, золотые цепи, огромные кольца с топазами и аметистами размером с ласточкино яйцо; короче, то был целый арсенал кокетства неаполитанской женщины.

Джеппина вынимала из корзины одно украшение за другим, прикрепляя стрелы и мечи к волосам, вешая сердечки на шею, усыпая пальцы кольцами, покрывая руки браслетами, позволяя цепям свешиваться в складки рубашки и глубины корсета, куда вслед за ними проникал все более и более горящий взгляд Руффо.

В итоге Джеппина нацепила на себя все, что было в корзинке, но с этими украшениями на две или три тысячи дукатов она выглядела, словно Мадонна дель Кармине или Мадонна дель Арко.

— Ну и на сколько все это потянет? — спросила она.

— С женщиной или без? — в свой черед спросил Руффо.

— Как пожелаете; это зависит от цены, какую вы назначите.

— Тысяча дукатов, — произнес Руффо, — так и быть! Джеппина расхохоталась.

— Ну-ну, да одни только драгоценности стоят вдвое больше, — заметила она.

— Не городи вздор! — ответил Руффо.

— А вы взвесьте, взвесьте! — промолвила Джеппина.

— Чем? У меня нет весов.

— Рукой! У тебя, старый еврей, рука вернее всех весов на свете!

И, поведя всем телом, она придвинулась грудью прямо к лицу Руффо.

— Ах, чаровница! — воскликнул старый ювелир, запуская руку в корсет и взвешивая на ладони горсть цепей и ожерелий.

Затем, быстро подсчитав в уме, он произнес:

— Ладно, тысяча двести дукатов, но ни карлино больше!

— За все вместе тысячу пятьсот, — заявила Джеппина, — и ни грано меньше.

— Тогда хотя бы позволь мне рассмотреть все это спокойно и не спеша, — промолвил старый ювелир.

— Валяй, приятель, не стесняйся!

Ювелир рассматривал, подсчитывал, прикидывал. Не вызывало сомнений, что на плечах, пальцах и руках этой женщины одного только золота было куда больше, чем на тысячу пятьсот дукатов, и это не считая самоцветов, многие из которых были по-настоящему ценными.

— Ладно, беру! — произнес он, обнимая Джеппину за талию.

При этом лицо его приняло то самое выражение, с каким античный сатир из приватного музея Неаполя ласкает козу, и он стал целовать Джеппину в губы, одновременно подталкивая ее к ситцевому пологу, который загораживал кровать.

— Ах, — промолвила Джеппина, — ты ведь потерпишь, покуда я накину покрывало на образ Мадонны, правда?

И она скрылась позади полога.

Через несколько секунд за ней последовал туда Руффо.

Но как только полог опустился за ним, Руффо издал жуткий вопль и, сорвав занавесь с удерживавшего ее карниза, появился снова, окровавленный, с широкой зияющей раной на шее, шатаясь и крича:

— Ко мне, Антонино, ко мне! На помощь! Караул!

Запутавшись в складках занавеси, он повалился на пол, открыв взору Джеппину, которая с окровавленной бритвой в руке сидела посреди кровати, подобравшись, словно пантера, и готовая броситься на него.

Она перерезала ему горло тем знакомым всем неаполитанцам ударом, который они умеют так ловко наносить и называют la brizzia.

Однако галстук Руффо, завязанный, как всегда, не туго, смягчил удар, и лезвие бритвы рассекло мышечную ткань, но не задело сонной артерии, так что Руффо ранен был хоть и тяжело, но не смертельно.

Он поднялся на ноги и снова закричал:

— Сюда, Антонино! Сюда, сынок! Убивают! Режут! Караул! Но Антонино не появился.

Между тем его помощь так понадобилась бы несчастному раненому, ибо Джеппина в свой черед закричала: «Ко мне!», и ее призыв был услышан.

Два человека, прятавшиеся в шкафу, с силой распахнули обе его створки и с ножами в руке бросились в середину комнаты, в то время как третий, лежавший под кроватью, выполз оттуда, словно уж.

Втроем они ринулись на Руффо, но, опередив их, Джеппина уже рассекла ему бритвой кожу на лбу, и кровь, брызнувшая на лицо, ослепила беднягу.

В то же мгновение три клинка вонзились в него: один вошел между плеч, другой — в бок, третий — в грудь.

Руффо взвыл от боли и отчаяния и рухнул на колени.

— Пора прикончить его, — сказал один из убийц. — Он так вопит, что его могут услышать в кордегардии у церкви дель Кармине.

И все трое занесли над ним ножи.

— Стойте! — воскликнула Джеппина.

— Что такое? — в один голос спросили убийцы.

— Святые Дары несут!

И в самом деле, на набережной Меркателло раздавался звон колокольчика, звучавший все ближе, а это означало, что Господь наш Иисус Христос, приняв облик освященной гостии, вот-вот пройдет прямо под окнами комнаты, где совершалось убийство.

Убийцы, верные неаполитанским убеждениям, которые требуют, чтобы в тот момент, когда Святые Дары проносят мимо, все прервали свою работу, независимо от того, во благо она совершается или во зло, замерли с поднятыми ножами.

Однако в ту минуту, когда процессия со Святыми Дарами проходила мимо дома, когда факелы, которые носят в железных клетках, окрасили своим красноватым светом окна спальни, каждый из убийц принялся креститься правой рукой, той самой рукой, в какой он сжимал еще не остывший и окровавленный нож.

Левой рукой они удерживали жертву, пытавшуюся дотащиться до окна и кричавшую:

— Звери! Нелюди! Господи, сжалься хоть ты надо мной!

Пока длилась эта минута молчания и жуткого оцепенения, процессия со Святыми Дарами удалялась. Звон колокольчика постепенно становился все тише и, наконец, смолк.

Джеппина напряженно прислушивалась. Остальные смотрели на нее.

— Ну вот, — произнесла она, когда все окончательно стихло, — теперь можно.

И убийцы, продолжив прерванную работу, снова вонзили ножи в тело жертвы.

— Господи Иисусе Христе, — вымолвил несчастный, — в руки твои предаю душу мою!

И он испустил дух.

В эту минуту дверь приоткрылась и Антонино, просунув голову в щель, спросил:

— Ну что, выпустили кровь из борова?[37]

— Да, — ответила Джеппина, показывая ему окровавленную бритву и такое же запястье, — дочиста.

— Тогда все хорошо, — входя в спальню, произнес Антонино.

Вслед за ним туда вошел светловолосый парень, тот, что позднее дал признательные показания, позволившие мне изложить все эти подробности; ему они стали известны от его товарищей и от Джеппины, ибо сам он, выйдя из соседней комнаты за мгновение до того, как ее начал осматривать Руффо, в убийстве участия не принимал и собственными глазами ничего не видел.

Именно поэтому он и решился дать показания, в надежде, что своей помощью в расследовании убийства завоюет снисхождение со стороны судей.

VI

— Все хорошо, — повторил Антонино, — но надо, чтобы стало еще лучше; теперь речь о том, чтобы порыться в карманах папаши; при нем должна быть кругленькая сумма.

Убийцы принялись обшаривать тело убитого.

В боковом кармане его коричневого редингота находился старый сафьяновый бумажник зеленого цвета, куда Антонино посоветовал ювелиру положить полисы. С этого кармана и начали осмотр.

В бумажнике лежали полисы на общую сумму в семьсот дукатов; мы уже говорили, что этими полисами были вексели Неаполитанского банка.

Полисы выложили на стол; их предстояло по-братски разделить между соучастниками убийства, за вычетом четырехсот дукатов, которые Антонино заранее выговорил себе как надбавку, поскольку именно он задумал преступление и взялся заманить жертву в западню.

Кроме того, эта надбавка должна была помочь ему заглушить угрызения совести, которые, по словам Антонино, терзали его, ибо преступление было направлено против того, кто заменил ему отца.

От кармана редингота перешли к карманам жилета.

В них обнаружилось сорок дукатов золотом и серебром; монеты положили поверх семисот дукатов полисами, тем самым устранив опасность, что эти бумажки может унести порыв ветра или сквозняк.

От карманов жилета перешли к кармашкам панталон.

В переднем кармашке лежали часы Руффо. Антонино заявил, что поскольку эти часы принадлежали его крестному и отличаются безукоризненной точностью, то ему доставило бы удовольствие владеть ими.

Они были отданы ему.

В левом боковом кармашке находилась золотая табакерка, в правом — ключи от магазина, конторки и кассы.

Джеппина заявила, что поскольку она одна из всей компании нюхает табак, то, по этой причине, а также потому, что она предоставила свой дом в качестве места для убийства, будет справедливо, если табакерку отдадут ей, подобно тому как часы отдали Антонино; ну а главное, если допустить, что из-за смерти Руффо им всем рано или поздно придется иметь дело с правосудием, то рискуют более всего Антонино и она. Доводы эти были сочтены справедливыми, и ее просьбу удовлетворили.

Что же касается ключей, то, по правде говоря, ради них все и было затеяно. В магазине Руффо одних только драгоценностей было на сто тысяч франков, и это не считая золотых монет и полисов, лежавших в кассе, и серебряных монет, хранившихся в конторке. Не вызывало сомнений, что наведаться туда следовало Антонино. Но, так как ни у кого не было особой уверенности в его нравственных качествах, к нему приставили в качестве адъютанта, а точнее говоря, шпиона, Гаэтано Рацци, того самого светловолосого парня, которому, выражаясь на воровском жаргоне, предстояло слягавить уже в первый день.

Однако, прежде чем совершить налет на магазин, Антонино дал несколько распоряжений.

Прежде всего, нужно было обезобразить Руффо, обуглив ему лицо.

Кроме того, следовало уничтожить его редингот, жилет, галстук и панталоны — все это было запачкано кровью; можно было оставить на нем рубашку, сорвав с нее метку, и носки, поскольку они меток не имели.

Когда с наставлениями было покончено, Антонино взял ключи Руффо и, не желая показываться на набережных, где в ту светлую ночь его могли узнать, двинулся по маленьким улочкам, ведущим к Кастель Капуано, затем вышел на большую улицу, ведущую от Кастель Капуано к улице Толедо; от Палаццо д’Ангри, где заканчивается эта улица, до улицы Кьяйя был всего один шаг.

Антонино и его спутник убедились, что улица Кьяйя была безлюдна; Антонино вставил ключ в замочную скважину, быстро повернул его, открыл дверь и, как только он и Гаэтано проскочили в магазин, закрыл ее.

Там они застыли в неподвижности и прислушались.

Все было тихо.

Антонино вынул из кармана спичку и зажег ее. На столе стояла свеча; он поднес спичку к фитилю, и тот загорелся.

В магазине по-прежнему все было в полном порядке.

Антонино вынул из шкафа две сумки вроде тех, в каких служащие банка перевозят денежную наличность, одну из них дал Гаэтано и приказал ему наполнить ее предметами, расставленными на витрине и развешанными у оконного стекла. Вскоре две сумки были наполнены доверху, в третьей поместилось все остальное.

Затем шаг за шагом, не озадачившись ни одним из секретов, которые для менее вхожего в дом человека явились бы непреодолимым препятствием, Антонино открыл кассу, где Руффо хранил наличные деньги.

Там обнаружились полисы на пять или шесть тысяч франков.

Под конец он открыл ящики конторки, где нашлось от пятидесяти до шестидесяти дукатов.

Обе эти суммы, пересчитанные и удостоверенные Рацци, перекочевали в глубокие карманы Антонино.

Главное было сделано. Следовало подумать об уходе. Антонино неспешно вынашивал свой замысел и учел все воровские правила; одно из таких правил заключалось в том, чтобы уйти, не оставив следов. Он взял одну из сумок с драгоценностями, оставив две другие Рацци, задул свечу, прошел по коридору, приподнял окно и выпрыгнул на улицу.

Рацци проскользнул в то же отверстие, опустил за собой окно, и оба они оказались снаружи, причем в доме не осталось никакого другого следа их пребывания, кроме опустошения, которое они там учинили.

Было невозможно догадаться — по крайней мере, так им казалось, — каким путем они туда вошли и каким путем оттуда вышли.

На сей раз они поднялись по улице Толедо до Бурбонского музея, затем спустились до площади Меркато Веккьо и вернулись на улицу Меркателло, но теперь с противоположной стороны.

Остальные убийцы, руководимые Джеппиной, неукоснительно следовали наказам Антонино; они разожгли печь и кинули туда редингот, жилет, панталоны и галстук Руффо, быстро сгоревшие дотла.

Затем они начали обезображивать мертвеца, превратив эту процедуру в веселую затею: на лицо ему нанесли слой серы, после чего на серу положили кучу химических спичек и подожгли их с помощью трутового фитиля. Ворох спичек, покрывавших лицо несчастного ювелира, вспыхнул, разбрасывая искры; огонь перекинулся на серу, и горящая сера, глубоко проникая в глазницы, носовую пазуху и ротовую впадину, сделала труп неузнаваемым.

Дабы сцена была веселой на все сто процентов, убийцы, не прекращая заниматься делом, выпивали и закусывали, обменивались шутками и хохотали. По возвращении Антонино и Рацци обнаружили остатки застолья, а поскольку прогулка разожгла у того и другого аппетит, они в свой черед сели за стол, доверив своим сообщникам учет денег и драгоценностей.

Между тем следовало побеспокоиться о том, что делать с мертвым телом. Было решено отвезти труп на пару километров от Неаполя и бросить в первую попавшуюся канаву.

Антонино предложил усовершенствование: поместить труп в ящик, чтобы безопаснее было вывезти его из Неаполя.

Один из убийц был подмастерьем столяра; он брался сколотить ящик, но доставить его обещал лишь через день, к вечеру.

— Но куда положить труп? — спросил Рацци.

— Затолкайте его пока под кровать, — ответила Джеппина.

Труп затолкали под кровать, открыли окно, чтобы удалить чудовищный запах серы и горелого мяса, заполнивший комнату, допили вино, остававшееся в бутылках, а затем разошлись по домам, унося с собой причитающуюся часть добычи.

Оставшись одни, Джеппина и Антонино закрыли окно и спокойно легли спать на кровать, под которой лежало мертвое тело Руффо.

Когда на другое утро Рацци постучал в их дверь, они еще спали.

VII

Таким или примерно таким было обвинительное заключение, составленное на основании признаний Гаэтано Рацци.

Хотя каждый день в Неаполе происходило не менее трех или четырех убийств, это преступление, благодаря сопутствовавшим ему обстоятельствам, произвело немалую сенсацию. Участие, которое я поневоле принял в его раскрытии, вызвало у меня любопытство, крайне редко проявляемое мною к подобного рода делам, и склонило к решению присутствовать на судебных прениях.

В итоге я написал судье, назначенному председательствовать в этих прениях, и попросил его приберечь для меня место в зале заседаний, ибо опасался, что он будет до отказа забит любопытствующими.

Судья ответил мне, что он приберег для меня местечко позади судейских кресел, дабы я мог видеть одновременно обвиняемых, королевского прокурора и присяжных заседателей.

По левую руку от меня, когда я разместился там, находились обвиняемые; ниже обвиняемых расположился секретарь суда.

По правую руку от меня находились королевский прокурор и присяжные заседатели.

Напротив меня — адвокаты.

Обвиняемых было восемь, поскольку арестовали еще двух факкини, переносивших труп.

В зал они вошли в сопровождении карабинеров, и при их появлении послышался негодующий ропот зрителей; вопреки моему ожиданию, зал был заполнен всего лишь на треть; чудовищность преступления, которая вполне могла бы привлечь на судебные заседания весь Париж или все население какого-нибудь провинциального города во Франции, если бы судебные прения происходили в этом городе, не смогла вырвать из состояния беззаботности не только неаполитанское светское общество, которое подобными делами не интересуется, но и простой люд.

Обвиняемые входили в зал и размещались в соответствии со значительностью роли, которую каждый из них сыграл в убийстве; первой вошла Джеппина; затем Антонино; затем — трое других, чьи имена я забыл; затем — Рацци (его старались держать как можно дальше от Антонино, опасаясь бурных сцен, которые непременно произошли бы, окажись эти двое соседями); и, наконец, двое факкини.

Я узнал Антонино, ибо не раз видел, как он приходил к Руффо, и потому все мое внимание сосредоточилось на Джеппине.

Это была тридцатипятилетняя женщина, выглядевшая на все сорок пять: волосы ее наполовину поседели; говорили, что она постарела за время следствия. Невозможно было ошибиться в отношении чувства, отображавшегося на ее лице. Это не был стыд, вызванный обвинением, которое привело ее в клетку для подсудимых, это было выражение самого низменного страха. Одежду ее составляли головной платок, темное платье и шаль из поддельного кашемира в красную, желтую и синюю полоску. Она села в самом дальнем от судей углу и сохраняла это место на протяжении всех прений.

Антонино сидел рядом с ней.

Не будь я заранее осведомлен, насколько распространены в Неаполе подобные любовные связи, мне не давал бы покоя вопрос, как молодой и красивый парень мог быть любовником этой старой сводни.

На вид ему было от двадцати до двадцати трех лет; его отличали прекрасные черные волосы, а едва пробивающиеся усики слегка затеняли губы, прикрывавшие белоснежные зубы; наряд его состоял из красного шейного платка, повязанного поверх отложного воротника, черного редингота, застегнутого до пояса, черных панталон и пестрого жилета.

Довольно заметная вульгарность, сквозившая во всем его облике, не позволяла ошибиться насчет того положения, какое он занимал в обществе: это был модничающий мастеровой, но все же мастеровой.

Трое других были в бархатных куртках, и присущая им манера одеваться указывала на то, что это обычные мастеровые.

Гаэтано Рацци напоминал Антонино скорее аккуратностью своей одежды, нежели ее соответствием моде; светловолосый и бледнолицый, он тоже был красивым малым, но лицо его то и дело искажалось лихорадочными гримасами, а тело вдруг начинало подергиваться, что свидетельствовало о его нервическом характере.

По одному лишь его облику было нетрудно понять, что если во всей этой банде негодяев и есть тот, кто способен разоблачить ее, так это непременно он.

Что же касается обоих факкини, то они были одеты, как обычные портовые грузчики, и выглядели вполне спокойными, так как в ходе следствия против них не было выдвинуто никаких обвинений; посему они рассчитывали на оправдательный приговор, что в итоге и произошло.

Джеппина сидела на скамье, уткнув лицо в ладони, и оставалась в этой позе почти все время, пока длились судебные прения, изменяя ее лишь в те моменты, когда была вынуждена отвечать на заданные ей вопросы.

Антонино высоко держал голову и болтал с соседом, пытаясь смеяться, как если бы был всего лишь зрителем, а не действующим лицом. Сосед, настроенный куда мрачнее, рассеянно слушал его, не смеялся и почти не отвечал ему.

Обвиняемых рассадили в три ряда; во втором ряду находились убийцы, прятавшиеся в шкафу, и один из факкини; в третьем оказались второй факкино и Рацци.

Между тем стали оглашать обвинительный акт; вначале Антонино слушал его рассеянно, но затем, когда ему стало понятно, насколько хорошо осведомлен следственный судья, по лицу его пробежало облачко, он вперил взгляд в судебного обвинителя, дыхание его сделалось прерывистым, а губы приоткрылись, позволяя увидеть его острые шакальи зубы; наконец, когда обвинитель, дойдя в своей речи до ограбления ювелирного магазина, заговорил о той роли, какую Антонино отвел в этом деле себе, о том, что он поручил делать своему спутнику, и о том, как через опускное окно они покинули магазин, Антонино медленно повернулся всем телом к Гаэтано Рацци, единственному человеку, который мог сообщить все эти подробности, ибо он один сопровождал его в магазин.

Рацци отпрянул назад, как если бы увидел рядом с собой змею, и из бледного сделался мертвенно-бледным.

У Джеппины вырвался жалобный стон.

Затем, еще сильнее, чем прежде, она уткнула лицо в ладони.

Я не следил за ходом судебных прений; несмотря на нерешительность свидетелей обвинения, которые, вместо того чтобы, отвечая на вопросы председателя суда, смотреть на него, не отрывали взгляда от Антонино и, казалось, умоляли его простить им эти показания; несмотря на категоричность лжесвидетелей защиты, которых отыскали на улице Санта Катерина, где, подобно безработным, поджидающим клиентов, околачиваются те, кто занимается этим почтенным ремеслом, — так вот, несмотря на все это, дело приняло совершенно безнадежный для двух главных обвиняемых оборот, и, хотя они упорно от всего отпирались, никто в зале заседаний не сомневался, что их приговорят к смерти.

Главными же обвиняемыми были Джеппина и Антонино, и потому на них, главным образом, и были обращены все взоры.

Когда присяжные заседатели удалились на совещание, председатель суда предложил мне последовать за ними. Я полагал, что это запрещено, но в Неаполе все обстоит не так, как везде. В итоге я согласился и перешел в совещательную комнату.

Однако, к моему большому удивлению, спор там шел не по поводу виновности подсудимых, а по поводу смертной казни.

Преступление было настолько явным, настолько чудовищным, и совершено оно было при таких обстоятельствах, что ни одному из присяжных даже в голову не пришло ответить «нет» хотя бы на один из вопросов, поставленных председателем суда; но Неаполь, ревниво относясь к тосканской цивилизации, хотел пользоваться той же привилегией, что и тосканцы, то есть отменой смертной казни. Отменить смертную казнь потребовали у Итальянского парламента неаполитанские депутаты, но им было отказано. Так что речь шла всего-навсего о том, чтобы отыграться, обойдя закон.

Спор разгорелся вокруг того, как обойти закон.

Невозможно было найти ни единого смягчающего обстоятельства; убийство, за которым последовало ограбление, было совершено преднамеренно и с отвратительной жестокостью.

— Господа, — произнес старшина присяжных, — все мы согласны в том, что обвиняемые виновны, не так ли?

Ответом ему было единодушное «да».

— Но одновременно все мы согласны в том, что, как бы они ни были виновны, не следует приговаривать их к смерти.

Да.

— В таком случае не стоит затягивать обсуждение.

Зазвенел колокольчик: судьи и присяжные возвратились в зал заседаний и заняли свои места; было велено привести подсудимых.

Они появились снова, еще более бледные, чем до перерыва; Джеппина обливалась слезами; у Антонино, лицо которого покрылось холодным потом, волосы прилипли ко лбу и вискам; его блуждающий взгляд переходил от судей к присяжным, от присяжных к королевскому прокурору. Что же касается других подсудимых, которые были почти уверены в том, что им сохранят жизнь, то они выглядели более спокойными.

Что такое десять или двенадцать лет каторги для неаполитанца? Десять лет безделья под солнечным небом.

Когда старшина присяжных взял слово, начав с торжественной клятвы: «Перед лицом Всевышнего и людей, положа руку на сердце, клянусь…» и ответив последовательно на двадцать семь поставленных перед присяжными вопросов, в итоге заявил о виновности всех обвиняемых и отягчающих обстоятельствах в отношении трех, можно было видеть, как все сильнее искажались лица убийц, понимавших, что с каждым единодушным «да» в ответ на очередной вопрос смерть приближается к ним еще на шаг.

В ту минуту, когда на последний вопрос был дан утвердительный ответ, Джеппина вскричала, словно уже ощутив на шее лезвие mannaia.[38] Антонино стал заламывать руки и, не удержавшись от богохульства, рухнул на скамью, с которой прежде поднялся, чтобы лучше слышать и, если так можно выразиться, лучше видеть слова, вылетавшие из уст старшины присяжных. Двое других судорожно вздымали кулаки, бессильно грозя судьям и присяжным. Один лишь Рацци, которому было обещано помилование, сохранял спокойствие наряду с факкини, освобожденными от ответственности.

Но внезапно, в ту минуту, когда председатель суда уже намеревался взять слово, чтобы произнести смертный приговор, старшина присяжных подал знак, что ему надо кое-что добавить, и твердым голосом заявил:

— Разумеется, никаких смягчающих обстоятельств в этом деле нет, но, поскольку закон позволяет нам ссылаться на них, не указывая, в чем они состоят, мы делаем это. Да, подсудимые виновны в разной степени, что означено нами, но понести наказание должны с учетом смягчающих обстоятельств.

В итоге председателю суда пришлось вынести смягченные приговоры:

Джеппина и Антонино были приговорены к пожизненной каторге, трое других участников преступления — к двадцати годам каторги, Рацци — к пяти; факкини были оправданы.

Убийцы мало чего поняли во всех этих рассуждениях о смягчающих обстоятельствах и думали, что приговорены к смерти; но, когда председатель суда, объявляя приговор, вместо слов «приговорены к смертной казни» произнес «приговорены к пожизненной каторге», Джеппина и Антонино недоумевающе переглянулись, спрашивая самих себя, не ослышались ли они; затем, первым придя в себя, Антонино вскричал:

— Выходит, мы не приговорены к смерти?!

— Нет, — ответили ему адвокаты.

— Ну что, поняла? — обратился к своей сообщнице Антонино. — Мы будем жить! Эх, кровь Христова!

И, не в силах совладать со столь великой радостью, он с жутким смехом рухнул навзничь и потерял сознание, тогда как Джеппина, лицо которой светилось счастьем, делала реверансы присяжным, реверансы судьям, реверансы адвокатам и повторяла:

— Спасибо, добрые господа, спасибо.

Оба факкини были немедленно освобождены из-под стражи, а Рацци и трех его сообщников увели карабинеры; Антонино, все еще пребывавшего в обмороке, на руках унесли четыре солдата, а за ними следовала Джеппина, продолжая делать реверансы и повторять:

— Спасибо, добрые господа, спасибо.

Мне не доводилось видеть ничего более печального, более скорбного, более унизительного, более постыдного для нашего человеческого рода, чем зрелище этих негодяев, радовавшихся тому, что их избавил от смерти приговор к вечной каторге.

* * *

На другой день после суда, только что описанного мною, на театральной сцене была поставлена драма, сюжетом которой стало убийство Руффо. Свобода слова в Неаполе такова, что цензуре даже в голову не пришло воспротивиться постановке, хотя жертва и убийцы были названы в ней своими настоящими именами.

Я решил посмотреть ее.

Никаких литературных достоинств в ней не оказалось.

Однако сцена со Святыми Дарами, сыгранная невероятно правдиво, заставила оцепенеть от ужаса весь театральный зал; даже у самого Шекспира не видел я ничего более жуткого, чем эта сцена, где в самый разгар злодеяния убийцы останавливаются на мгновение и, пытаясь удержать одной рукой жертву, другой рукой, продолжая сжимать в ней нож, осеняют себя крестным знамением, а затем, как только звон колокольчика стихает, снова принимаются за дело и довершают убийство, нисколько не тревожась из-за того, что карающий Бог только что прошествовал в двух шагах от них.

ПОХИЩЕННЫЙ РЕБЕНОК

I

Трамутола, на границе Базиликаты,

15 января 1863 года.

Поскольку я заметил, что с какого-то времени вас всерьез интересуют события в Неаполе и, в особенности, разбойники, как здешние, так и пришлые, совершающие набеги на столицу и ее окрестности, у меня возникло желание в свой черед дополнить те сведения, какие вы получаете отсюда, интереснейшим рассказом, который только что надиктовал мне одиннадцатилетний ребенок, сын барона Фальвеллы, более тридцати дней находившийся в плену у разбойников и, в столь юном возрасте, с таким самообладанием претерпевший это заточение, что, как Мальчик с Пальчик, сумел узнать дорогу, по которой его вели, и, направив правосудие по следам похитителей, поспособствовать аресту и преданию суду виновных, коими оказались ни много ни мало мэр, командир национальной гвардии, муниципальный секретарь и, наконец, несколько членов управы соседнего городка.

Этот рассказ даст вам куда более полное представление о разбое и о том, как он осуществляется, нежели все то, что вы уже знаете, а главное, все то, что вы можете вообразить, ибо вам никогда не придет в голову, что есть страны, где мэр, командир национальной гвардии, муниципальный секретарь и члены муниципалитета занимаются разбоем, вместо того чтобы пресекать его.

Уже давно барон Фальвелла приглашал меня провести несколько дней в его доме, и вчера, наконец, я решился принять его приглашение, увлеченный прежде всего желанием увидеть те места, где произошло необычное приключение, которое служит темой моего письма и героем которого является ребенок, чья сметливость и отвага снискали ему немалую известность в Южной Италии.

И вот нынешним вечером, видя мальчика столь бодрым и столь расположенным поведать мне о своем пленении, я подумал о тебе, о милой моему сердцу газете, для которой так много было мною написано. В итоге я попросил принести мне перо, бумагу и чернила и сказал ему:

— Дитя мое, вместо того чтобы просто рассказывать мне о своем приключении, продиктуйте мне, как все происходило; затем вы поставите под этим рассказом свою подпись, как если бы он был написан вами, я пошлю его во Францию, и вы на всем скаку, готовым журналистом, ворветесь в ряды авторов одной из ведущих парижских газет.

При этой мысли мальчишеская гордость ребенка пробудилась, и он продиктовал мне по-итальянски небольшой рассказ, который я слово в слово перевел для вас на французский язык.

Итак, дальше говорит юный Джузеппе Фальвелла.

* * *

«Мы прогуливались вместе, мама, папа и я, в саду одного из наших поместий, Монастеро, расположенного неподалеку от города Трамутола, на границе провинций Базиликата и Салерно.[39] Дело было в субботу, 23 августа, около половины седьмого вечера.

Неожиданно мама заметила и обратила на это внимание папы, что какие-то люди, находящиеся на довольно большом расстоянии от нас, так что лица их нельзя было разглядеть, явно следят за нами. Папа успокоил ее, сказав, что они, вероятно, из тех, кто приходит набрать воды в принадлежащем нам источнике, где запасаются ею многие горожане.

Я собирал цветы шагах в десяти от родителей, отделенный от них очень густой и высокой делянкой кукурузы, так что не мог видеть человека, который, перепрыгнув через ограду, приставил кинжал к груди отца и сказал ему:

— Откроешь рот, и ты покойник!

Одновременно он жестом указал отцу на шестерых человек, которые, стоя за садовой оградой не более метра в высоту, держали его на мушке.

Отец, и в самом деле, не произнес ни слова и подал знак маме хранить молчание. Видя это, бандит круто повернулся и исчез.

Внезапно я ощутил, что кто-то схватил меня в охапку и поднял в воздух. Я повернул голову и увидел, что меня удерживает человек лет тридцати пяти, в черной куртке и таких же штанах; на голове у него была остроконечная шапка, за поясом — два пистолета, в руке — обнаженный кинжал.

Нет, он не угрожал мне кинжалом, однако той самой рукой, которой держал его, призвал меня к молчанию, приложив палец к губам.

Я понял, что нахожусь в руках разбойника; но, что меня удивило, одежда на этом разбойнике была новой с иголочки, а руки у него были белые и опрятные.

Не выпуская меня из рук, разбойник бросился бежать.

В это мгновение я услышал голос отца. Он видел, как мы пронеслись мимо, и, поддерживая маму, готовую упасть в обморок, кричал:

— Не причиняйте вреда ребенку! Я заплачу за его выкуп все, что с меня потребуют!

Разбойник бежал к тому углу сада, что находится дальше всего от города и примыкает к каштановой роще. Там, позади стены, в ожидании стояли шестеро его сообщников. Он передал меня с рук на руки другому разбойнику, и тот бросился бежать в сторону гор; вслед за ним бежали его сообщники, среди которых был и мой похититель.

Трое из них были с бородой, четверо — бритые.

Я внимательно наблюдал за всем, полностью сохраняя присутствие духа, ибо был уверен, что если речь идет всего лишь о выкупе, то отец скорее заплатит полмиллиона, чем допустит, чтобы со мной случилось несчастье!

Так мы проделали около двух миль. По пути четверо разбойников откололись от нас, а точнее говоря, уклонились в обе стороны, чтобы разведать местность. Когда эти две мили остались позади, стало понятно, что мы проходим через знакомое мне место, где я побывал как-то раз вместе с моим дядей, совершая верховую прогулку.

И я воскликнул:

— А! Так мы у Веллере!

— Нет-нет! — поспешно откликнулся один из разбойников, — ты ошибаешься, это другая гора.

Было ясно, что похитители не хотят, чтобы я узнал дорогу, по которой мы шли, и потому я сказал:

— Может, и ошибаюсь. Эти места мне незнакомы.

Затем, желая не только сменить тему разговора, но и унять собственную тревогу, я спросил у того, кто похитил меня:

— Вы ведь не причинили вреда ни моему отцу, ни моей матери, правда?

Разбойник вынул кинжал из ножен и сказал:

— А ты глянь!

И в самом деле, следов крови на лезвии не было.

Это меня успокоило. Видя, что они вежливы со мной, что у них белые руки и опрятная одежда, я начал подозревать, что те, кто похитил меня, были не горными разбойниками, а городскими.

Мы преодолели вершину горы — это была гора Веллере, тут я нисколько не ошибся, — и стали спускаться по противоположному склону.

Между тем стемнело; дорога, по которой мы шли, была мне неизвестна, ведь я никогда не переходил через горы; я озирался по сторонам в надежде заметить какую-нибудь деревню или хутор, но ничего такого не видел. Однако, когда мы спустились к подножию горы, я заметил, что разбойник, который меня нес, ступает по воде.

Это была вода из реки, которая в двухстах или трехстах шагах от дороги крутила колесо мельницы, а во время паводков разливалась на дорогу.

Мы прошли еще около тысячи шагов, после чего бандиты остановились. Тот, кто нес меня, перепрыгнул через канаву; вслед за ним это проделал один из его сообщников, а третий ушел в противоположную сторону и через несколько минут вернулся, неся хлеб, сыр, кувшин воды и белое одеяло.

Это навело меня на мысль, что где-то рядом есть дом, скрытый от моих глаз. Я попытался разглядеть его в темноте, но мне это не удалось.

Впрочем, никакого намерения бежать у меня не было.

Разбойники предложили мне поесть. Я не заставил себя упрашивать, ибо был голоден. По завершении ужина один из разбойников взял меня на руки и отнес в кукурузное поле. Мне дали одеяло, сказав, что в этом месте нам предстоит провести ночь. Я завернулся в одеяло и улегся прямо в борозду. Трое охранников легли рядом со мной.

Меня одолевала такая тяжелая усталость, что, несмотря на угрожавшую мне опасность, уже через несколько минут я уснул.

Проснулся я лишь на рассвете.

Разбойники лежали рядом со мной в тех же позах, что и накануне, и все еще спали; но спали они, вероятно, лишь вполглаза, ибо, стоило мне пошевелиться, они тотчас же проснулись.

Приглушенным голосом они обменялись несколькими словами, после чего двое из них ушли, и больше я их не видел; затем третий вынул из кармана лист бумаги, чернильный рожок и перо и заставил меня написать под его диктовку следующее письмо:

«Дорогой отец! Я нахожусь в руках разбойников; пришлите им тридцать тысяч дукатов, иначе они убьют меня. Вам следует также прислать им семьдесят полотняных рубашек, восемьдесят метров домотканого сукна, четыре пары пистолетов, четыре ружья и много съестных припасов.

ДЖУЗЕППЕ ФАЛЬВЕЛЛА».

Под тем, что было написано мною, другой разбойник, не тот, что продиктовал мне письмо, не на виду у меня сделал приписку, о которой я узнал лишь позднее, когда мне предъявили мое письмо во время суда.

Разбойник даже не удосужился изменить почерк:

«Если вы не пришлете СОРОК тысяч дукатов, вашего сына убьют. Вы должны прислать все то, что мы потребовали у вас, иначе вы получите вначале прядь его волос, затем ухо, затем нос, а затем и голову вашего ребенка. Если же, напротив, вы сделаете то, чего мы хотим от вас, вам нисколько не стоит тревожиться за него, с ним будут обращаться не хуже, чем в его собственном доме. Бесполезно посылать вдогонку за нами национальную гвардию или войска: мы никого не боимся».

Слово «сорок» было написано поверх другого слова: вначале разбойник написал «тридцать», но затем, рассудив, что лучше, пожалуй, потребовать сорок тысяч дукатов, чем тридцать, исправил «тридцать» на «сорок».

Весь воскресный день разбойник заставил меня провести лежа на кукурузном поле. Мы съели остатки хлеба и сыра и выпили остатки воды.

Вечером, часов около девяти, за мной пришли шесть или семь человек, и среди них я узнал кое-кого из тех, кто меня похитил.

Мы снова отправились в путь, но на сей раз меня уже не несли: я шел сам; это заставило меня подумать, что дорога предстоит недолгая. И в самом деле, мили через три мне было велено перелезть через изгородь, и мы очутились в саду. Там мне платком завязали глаза.

Мы вошли в какой-то дом, дверь которого показалась мне довольно узкой, так как я ударился об один из ее откосов. Затем я стал подниматься по круговой лестнице и остановился лишь на третьем этаже; поднимаясь, я сумел немного сдвинуть повязку, так что мне удавалось кое-что видеть. Мы прошли через первую комнату, вторую, гостиную и, наконец, попали в третью комнату. При свете фонаря, который один из сопровождавших меня людей нес за моей спиной, я смутно различал окружающее. Наконец, когда мы оказались в последней комнате, повязку с моих глаз сняли, и я увидел, что нахожусь один на один с незнакомцем, заявившим, что его зовут Петруччо и что он здесь для того, чтобы составлять мне компанию и заодно прислуживать.

Комнату освещала лампа.

Стены комнаты были побелены известью. К потолку прилепились два ласточкиных гнезда: одно у второй балки, другое у третьей. По полу, с одного конца комнаты в другой, пролегала трещина. Позднее мне стало известно, что это последствие землетрясения 1857 года.

Всю обстановку комнаты составляли кровать, стол и несколько стульев. Я заметил, что у одного из стульев была вращающаяся спинка.

Охранник успокоил меня, сказав, что все, в чем я буду нуждаться, мне дадут. Я не стал ничего просить, но и без всяких моих просьб мне принесли салат, сваренные вкрутую яйца, укроп и груши. После ужина я лег спать. Настроенный обращать внимание решительно на все, я заметил, что одеяло на кровати было белым и его украшали пять полосок, белых по белому.

Охранник лег в ту же кровать, что и я.

Всю первую неделю я оставался в этой комнате, причем ничего особенного в это время со мной не происходило.

Днем, чтобы развлечься, я играл в карты с охранником, который был чрезвычайно услужлив и к тому же, скучая не меньше моего, не прочь был развлечься сам.

Когда охранник должен был взять завтрак, обед или ужин для меня, который доставляли к двери, извещая его об этом условным стуком, он вставал перед приоткрывшимся дверным проемом таким образом, чтобы загородить от меня того, кто приносил еду. Однако скрыть его от меня полностью удавалось не всегда, и однажды я увидел, что это была маленькая седовласая старуха.

На восьмой день, с наступлением темноты, охранник завязал мне глаза и, взяв меня за руку, вывел из дома. Я догадался, что мы идем той же дорогой, какой пришли туда. И вскоре стало ясно, что ошибки с моей стороны не было, ибо, когда с меня сняли повязку, я увидел, что стою в том же самом саду, где за неделю перед тем мне завязали глаза в первый раз.

Не зная, навсегда ли мне предстоит покинуть этот дом, я мысленно собрал воедино все свои наблюдения. Вот что запечатлелось в моей памяти и могло позволить мне узнать его, если бы случай привел меня туда снова.

Я уже сказал о двух ласточкиных гнездах и трещине в полу, разделявшей комнату надвое.

Помимо этих двух наблюдений — не считая того, что касалось одеяла, — я взял на заметку следующее.

Мне явно хотели внушить, что я провел целую неделю на уединенной ферме, но по звону колоколов, раздававшемуся совсем рядом, я понял, что, напротив, она находится возле церкви. К тому же однажды, когда охранник отдыхал после обеда, мне удалось увидеть сквозь решетчатые ставни заднюю сторону этой церкви.

Кроме того, из головы у меня не выходили три непохожих между собой крика.

Первый был возгласом монаха, который на заходе солнце, выпрашивая милостыню, выкрикивал, как это принято в нищенствующих орденах: «Ave Maria!»

Второй, который я слышал в разное время дня, был зовом торговца оливковым маслом, выкрикивавшего: «О l’uoglio!»[40]

Третий, который повторялся несколько раз на дню, был зовом торговца пиявками, выкрикивавшего: «O chi vuole sanguette?»[41]

Кроме того, я заметил на окне помет ласточек, которые, устроив весной гнезда внутри комнаты, роняли этот помет, влетая в окно и вылетая из него.

Кроме того, гвоздем, случайно оказавшимся у меня в кармане в момент похищения, я нацарапал на подоконнике свое имя и оставил метки на деревянной перекладине кровати. Однако наносить их на стул, на котором я обычно сидел, не стал, поскольку у него, как уже говорилось, была вращающаяся спинка, и мне показалось, что этой особенности будет достаточно, чтобы узнать его.

Развязав мне глаза, из сада меня отвели в каштановую рощу, где я оставался два дня. Как раз в эти два дня комиссар полиции Салы, разыскивавший меня, прибыл в те края и обращался по моему поводу к мэру, командиру национальной гвардии и муниципальному секретарю. Позднее вы увидите, что более неудачного шага он совершить не мог!

По прошествии двух дней меня вернули в тот же дом, но заперли в другой комнате, на сей раз во втором этаже. В этой комнате имелось лишь одно окно, внутренние ставни которого были постоянно заперты. Открывать их мне было категорически запрещено. В комнате была печь, а над печью находилось отверстие, выходившее, вероятно, в сад, поскольку в этой комнате я не слышал ни одного из тех криков, какие доносились до моего слуха в прежней комнате. Думается, это отверстие проделали, чтобы при закрытых ставнях обеспечить меня дневным светом.

В этой комнате я находился двадцать дней и двадцать ночей.

Однажды ночью, когда я спал, — это была, наверное, девятая или десятая ночь, которую я проводил там, — меня разбудили и, завязав мне глаза, отвели в горы. Там я увидел Антонио Трокколи, который является доверенным лицом нашей семьи и дочь которого по-прежнему служит у нас гувернанткой. Рядом с ним находился незнакомый мне человек, заявивший, что его зовут Никола Пьерри; он добавил, что пользуется доверием моего отца, и мне показалось, что это правда.

Я первым заговорил с Трокколи и спросил его:

— Как дела дома?

— Все в порядке, — ответил он. — А как вы?

— Хорошо.

Я хотел продолжить разговор, но мне не позволили сказать более ни слова. Трокколи пришел убедиться, что я чувствую себя хорошо и никакого несчастья со мной не случилось. Разобравшись с этим, он мог сообщить, как обстоят у меня дела, моему отцу, который, прежде чем платить похитителям, хотел убедиться, что я жив и здоров. Затем нас разлучили.

Мы двинулись обратно той же дорогой и вернулись около половины пятого утра. По пути охранник поторапливал меня, говоря:

— Поспешим, скоро рассвет!

По прошествии двадцати дней меня в третий раз вывели из дома, причем ночью, как и прежде, с теми же мерами предосторожности, с завязанными глазами, и на руках отнесли в конец сада.

Меня вновь привели в горы, в то самое место, где я виделся с Трокколи. Однако на сей раз я увидел там лишь Николу Пьерри, без Трокколи, но зато с семью моими похитителями.

Он сказал, что пришел за мной и отведет меня к родителям.

Я страшно обрадовался, как вы прекрасно понимаете, и без всяких возражений ответил, что готов идти с ним.

Все разбойники, толпившиеся рядом с нами, обняли меня один за другим. Я охотно обнял их в ответ, ведь никто из них не причинил мне вреда.

Покончив с объятиями, разбойники попросили меня передать мэру Трамутолы, синьору Гварини, что, если он не пришлет им тридцать тысяч дукатов, которые ему предстояло в ближайшее время уплатить за ренту, его тоже похитят.

Я взялся выполнить это поручение, как ни претило оно мне, и мы отправились в путь. В шесть утра рассвело; около половины восьмого показалась Трамутола, которую, кстати говоря, не увидишь, пока не окажешься рядом с ней.

Знакомый мне крестьянин по имени Савоне пахал на быках поле у края дороги. Убедившись, что он действительно видит меня, Савоне обрадовался, прервал работу и, бросив упряжку, кинулся к городу, чтобы принести новость о моем возвращении и получить на выпивку.

Вбежав в город, он принялся кричать всем, кого видел: «Нинно возвращается!» Нинно — дружеское прозвище, которое мне дали в городе, и потому в ответ на этот крик все выскочили из дому и устремились на дорогу. В итоге у входа в город собралась такая плотная толпа, что нам не удавалось войти в него, тогда как мой отец, со своей стороны, не мог пробиться сквозь нее ко мне.

Но в итоге, поработав как следует локтями, мы, наконец, добрались друг до друга. Отец взял меня на руки и, обнимая и целуя, понес; ну а я, в свой черед, от всей души целовал его.

Отец не позволил, чтобы мама, которой нездоровилось после моего похищения, оказалась среди этой толпы. Он высоко поднял меня в воздух и издали показал ей. Она стояла на балконе нашего дворца и, не имея пока возможности обнять меня, прижимала к себе двух моих сестер.

Все жители города шли следом за нами и радостно кричали.

Но, когда мы подошли к дому, дело стало куда хуже: толпа, пришедшая поздравить моих родителей с возвращением сына, запрудила лестницу. Подняться в третий этаж было невозможно.

Наконец, в ответ на крики моей матери, все как можно сильнее притиснулись друг к другу, и нам удалось добраться до нее. Мне казалось, что бедная мама умрет от радости.

Этот день, 22 сентября, когда меня вернули семье, стал счастливым днем для всех нас. Весь день и всю следующую ночь в нашем доме царило веселье, все пели и плясали во дворе и на улице.

Мой отец выкупил меня за десять тысяч дукатов наличными, не считая полотна, сукна, окороков и сыров — все это погрузили на сорок мулов.

ДЖУЗЕППЕ ФАЛЬВЕЛЛА».

* * *

Однако это еще не самое интересное: самое интересное — что за этим последовало и каким образом правосудию, направляемому ребенком, удалось выявить преступников.

И, что еще интереснее, кем оказались эти преступники.

Так что завтра ребенок продолжит свой рассказ, ну а я здесь, повторяю, всего лишь переводчик.

II

Трамутола, 16 января 1863 года.

Вот продолжение рассказа юного барона Фальвеллы. Я опасаюсь лишь одного: как бы мой перевод, отчасти лишив этот рассказ присущей ему простоты, в какой-то мере не лишил его и присущей ему занимательности.

* * *

«По возвращении в отцовский дом я застал там капитана мобильной гвардии, г-на Помаричи из Валло ди Марсико, большого друга всей нашей семьи. Он почти как родной сочувствовал горю моих родителей, но теперь, вновь увидев меня и убедившись, что жизнь моя вне опасности, заявил, что именно ему надлежит произвести все следственные действия. Так что он отвел меня в дальнюю комнату, заставил меня рассказать ему в мельчайших подробностях все то, что я недавно рассказал вам, и, когда я закончил, сказал мне:

— Ничего из этого не говори больше никому. Я все беру на себя.

Затем он попросил моего отца вызвать Николу Пьерри, который за час перед тем привел меня в город. Отец послал на его поиски слугу, но они окончились ничем.

Тогда мне еще не было известно, что Никола Пьерри, которого я видел лишь дважды — первый раз, когда Антонио Трокколи пришел убедиться, что я жив, и второй раз, когда меня передали в его руки и он сообщил мне, что мы возвращаемся в Трамутолу, — так вот, повторяю, тогда мне еще не было известно, что во время моего плена Никола Пьерри приходил в наш дом не только каждый день, но зачастую и по три или четыре раза в день, убеждая отца, что только ему, Пьерри, следует вести переговоры о моем выкупе.

И в самом деле, именно Никола Пьерри принес отцу то первое письмо, которое 24 августа я написал в кукурузном поле, под диктовку охранявшего меня разбойника.

Впервые он явился в наш дом в понедельник 25 августа.

Накануне около трех десятков безоружных людей из числа наших домочадцев прочесали все окрестности. Каждый действовал в своем направлении, надеясь узнать что-нибудь новое о моем похищении, но никаких его следов обнаружено не было.

И вот, как я уже говорил, Никола Пьерри явился к нам, причем в ту минуту, когда отец беседовал с офицером карабинеров, обсуждая с ним случившееся. Пьерри украдкой показал отцу письмо, давая знать, что должен кое-что сказать ему. Отец велел впустить посетителя в дом и, не сказав офицеру, по какой причине покидает его, последовал за Пьерри.

Пьерри рассказал отцу, что накануне, на пути в Монтесано, он столкнулся с двумя разбойниками, которые дали ему то самое письмо, какое теперь было при нем, и велели вручить его на другой день барону, ну а он, зная о несчастье, случившемся в нашей семье, согласился исполнить этот приказ.

Отец, никогда прежде не видевший Пьерри, поинтересовался у него, кто он такой и откуда взялся.

— Странно, что вы меня не знаете, — ответил Пьерри, — я ведь из Трамутолы; если вы хотите навести справки обо мне, можете обратиться за ними к вашему дяде Микеле.

Отец и вправду навел справки у дяди. Дядя отозвался о Пьерри хорошо, добавив, что полагается на него тем более, что тот многим ему обязан.

Это недолгое дознание происходило на глазах у Николы Пьерри, и он заявил:

— Как раз из чувства признательности, испытываемого мною к вашему досточтимому дядюшке, я и взялся доставить вам это письмо.

Хотя сумма в сорок тысяч дукатов была непомерной, отец первым делом отправил бандитам, чтобы заставить их набраться терпения, все наличные деньги, какие были в доме, то есть шестьсот дукатов. Именно Пьерри отнес эту сумму бандитам. В итоге, в три захода, он передал им четыре тысячи дукатов: вначале шестьсот, затем тысячу двести и, наконец, две тысячи двести.

Никаких расписок, само собой разумеется, бандиты не давали; и каждый раз Пьерри уходил, подавая отцу надежду на мое возвращение, и каждый раз возвращался со словами:

— С ребенком все в порядке, но деньжат нужно дать еще.

И, опасаясь разозлить бандитов, отец давал ему деньги!

В итоге, хотя дядя благожелательно отозвался об этом человеке, у отца по-прежнему оставались подозрения, и подозрения эти лишь усиливались из-за противоречий, в которые впадал Никола Пьерри.

Так, например, однажды отец хотел вручить ему полторы тысячи дукатов для разбойников, однако на сей раз Пьерри не пожелал брать деньги, заявив, что ему было велено привезти лишь съестные припасы. Мало того, он потребовал, чтобы его сопровождал какой-нибудь доверенный человек.

Отец приказал нагрузить двух мулов сырами, окороками и хлебом, а в качестве сопровождающего предоставил Пьерри одного из наших телохранителей, Франческо Матеру, человека энергичного, проворного, а главное, весьма сметливого.

Они отправились на рассвете и к одиннадцати часам утра добрались до окрестностей Монтесано. Там Пьерри остановил Матеру, сказав:

— Ну вот мы и пришли.

Одновременно он вынул из кармана свисток и свистнул в него, подавая сигнал. Они находились на опушке леса; оттуда вышел какой-то человек, переодетый офицером национальной гвардии. Однако на боку у него, вместо шпаги или легкой сабли пехотного офицера, висела кавалерийская сабля, а на голове был один из тех огромных киверов, какие носили в прежние времена; мундир был с красной выпушкой.

Мнимый офицер напал на Николу Пьерри, нещадно колотя его саблей и выкрикивая:

— Негодяй! Почему ты не принес деньги?! Я запретил тебе являться без денег!

И тогда Франческо Матера обратился к нему с вопросом:

— А откуда тебе известно, что мы не привезли денег? Вот два навьюченных мула, и ты не знаешь, что у них в поклаже. Да на двух мулах можно доставить хоть миллион.

В ответ человек в кивере напал на Матеру, и тот в свой черед получил пять или шесть сабельных ударов плашмя.

Затем он дал Пьерри приказ разгрузить мулов, а Матере — отойти подальше.

Матера повиновался, но, отойдя шагов на сто, обернулся. Разгружая мулов, бандит и Пьерри явно о чем-то спорили.

Заметив, что Матера смотрит в их сторону, бандит крикнул ему:

— Еще раз обернешься, чтобы шпионить за мной, и я тебе пулю в задницу всажу!

Матера продолжил идти дальше, но по дороге его догнал Пьерри. Они вместе возвратились к отцу и рассказали ему о том, что случилось.

Это происшествие укрепило отца в его подозрениях.

Он с угрожающим видом подошел к Пьерри и сказал ему:

— До сего дня мои руки не были замараны кровью; но, клянусь тебе, если с моим ребенком случится несчастье, я своими собственными руками задушу твою жену и твоего сына.

В этот момент мама принесла несколько драгоценностей, которые могли стоить от двенадцати до пятнадцати тысяч франков. Отец потребовал, чтобы Пьерри взял их и немедленно отнес разбойникам.

Матера хотел отправиться вместе с ним и на этот раз, но Пьерри категорически отказался от его предложения.

И тогда в присутствии отца разгорелся спор, заставивший его задуматься еще сильнее. Пьерри утверждал, что, помимо бандита с саблей в руках, в лесной чаще скрывалось около трех десятков людей, которых он видел своими собственными глазами. Матера, напротив, настаивал, что бандит был один.

Пьерри вернулся на другой день, возвратив драгоценности и заявив, что разбойники издевались над ним, бросили его на землю и пинали ногами, говоря при этом: «Нам нужна вся сумма сразу, причем лишь золотом и серебром».

Обычно Пьерри был немногословен, но отцу пришла в голову мысль подпаивать его. И это ему удавалось. Чем больше Пьерри пил, тем разговорчивее он становился.

Но, пьянея, он почти всегда путался в своих обещаниях, и потому отец понял, что доверять этому человеку нельзя никоим образом. Так, к примеру, Пьерри говорил:

— Ваше превосходительство, можете быть спокойны, завтра вам вернут вашего сына.

Но уже через несколько минут, забыв о том, что только что обещал, он добавлял:

— Дайте мне пару бутылок розольо, чтобы каждое утро бедному ребенку можно было давать по рюмочке этой наливки!

Двух бутылок, если расходовать их содержимое по рюмочке каждое утро, хватило бы дней на двадцать пять, а то и на тридцать.

Наконец, после долгих переговоров с Пьерри, было условлено, что отец даст еще четыре тысячи дукатов и я буду освобожден. Однако отец не хотел давать эти четыре тысячи дукатов, если у него не будет уверенности, что со мной не произошло ничего дурного. Тогда Пьерри предложил предъявить меня какому-нибудь человеку, к которому у отца есть доверие.

В итоге порешили на том, что наш старый слуга Антонио Трокколи повидается со мной, поговорит со мной и убедится, что я цел и невредим.

Я уже рассказывал о моей встрече с ним.

Когда Трокколи вернулся домой и заверил отца, что видел меня и со мной все в порядке, отец заявил о своей готовности заплатить четыре тысячи дукатов. Но, поскольку бандиты хотели получить всю сумму золотом, это повлекло за собой задержку на три или четыре дня.

Отец обегал все и вся и в конце концов собрал нужную сумму золотом, но самыми разными монетами: среди них были французские наполеондоры, мексиканские дублоны, испанские квадрупли и даже папские червонцы.

Было договорено, что эту сумму передадут бандитам в ночь на 21 сентября, но только в обмен на меня. По приказу отца, утратившего всякое доверие к Пьерри, сопровождать его должны были шестнадцать наших телохранителей, каждый из которых был вооружен револьвером и двуствольным ружьем.

Никаких возражений со стороны Пьерри не последовало.

Погода стояла ненастная. Отец велел Пьерри взять с собой три плаща, чтобы укутать меня и защитить от дождя. Около девяти часов вечера семнадцать человек отправились в путь.

Деньги нес надежный человек по имени Джузеппе Руссо.

Когда они достигли вершины горы Веллери, Пьерри велел тем, кто его сопровождал, спрятаться и вести себя тихо, и один спустился вниз; однако через четверть часа он вернулся, сказав, что никого не нашел.

Тем не менее он предложил еще раз обойти окрестности, если Трокколи согласится сопровождать его. Трокколи, беззащитному старику, это предложение не очень понравилось, но в итоге он решился, и они вдвоем стали спускаться по склону.

Шагах в ста от вооруженного отряда, притаившегося на вершине горы, Пьерри остановился и подал условный сигнал; тотчас же его окружили шесть или семь бандитов.

— Где деньги? — спросили бандиты.

— Где ребенок? — спросил Трокколи.

— Останься здесь, — сказал ему Пьерри, — я берусь все уладить.

И он бегом направился к нашим телохранителям.

— Мадонна смилостивилась над нами, — сказал он им. — Давайте деньги, ребенок там.

— Где там? — спросил Джузеппе Руссо.

— Под плащом у Трокколи; однако разбойники не отпустят его, пока не получат деньги.

И он хотел было взять из рук Руссо деньги вместе с платком, в который они были завернуты.

Однако Руссо остановил его, сказав:

— Платок здесь ни при чем.

И, забрав свой платок, он передал Пьерри четыре тысячи дукатов.

Пьерри вернулся к Трокколи.

— Можешь возвращаться к остальным, — сказал он, — все улажено.

Трокколи, не зная, что Пьерри забрал четыре тысячи дукатов и ничего так не желая, как расстаться с компанией, которая была ему крайне неприятна, направился к своим товарищам, в то время как разбойники скрылись в противоположной стороне.

Через несколько минут Трокколи уже был на вершине горы.

— А где мальчик? — поинтересовались у него телохранители.

— Какой мальчик? — спросил Трокколи.

— Бароненок.

— Я не видел его, — ответил Трокколи.

— Как, — воскликнул Джузеппе Руссо, — его нет у тебя под плащом?!

— Нет.

И тут они поняли, что Пьерри обманул их. Все были в отчаянии, особенно бедный Джузеппе Руссо, на котором лежала самая большая ответственность, ибо он, вопреки вполне категоричным наказам моего отца, отдал деньги, не получив в обмен меня.

Телохранители оставались на горе не только всю ночь, но и до полудня следующего дня, надеясь, что Пьерри вернется вместе со мной; наконец, в полдень, как я уже сказал, они решились спуститься вниз и возвратиться в Трамутолу.

Выслушав их рассказ, отец подумал, что все пропало: я мертв, а десять тысяч дукатов украдены.

Он тотчас же потребовал арестовать жену Пьерри и его сына. Карабинеры отправились к нему, но застали его дом запертым.

Весь следующий день прошел без новостей. Моя несчастная мать плакала не переставая; отец не знал, что делать дальше, как вдруг 23 сентября, между семью и восьмью часами утра, в наш дом ворвался Лоренцо Савоне, крича:

— Нинно! Нинно вернулся!

Ну а теперь мне остается рассказать вам, как стало известно, куда меня увели, и кем были мнимые разбойники, потребовавшие выкуп за мое освобождение.

ДЖУЗЕППЕ ФАЛЬВЕЛЛА».

Госпожа де Севинье ставила десять, сто, тысячу против одного, что ее загадку не отгадают; я ставлю десять тысяч против одного, что вы не отгадаете мою.

Завтра конец истории и ключ к загадке.

Всего вам доброго.

III

Трамутола, 17 января 1863 года.

Итак, вот продолжение и окончание истории юного барона Фальвеллы. Из нее вашим читателям станет известно о том, что происходит в южных провинциях Италии, куда больше, чем об этом знает даже комиссия по расследованию разбоя.

* * *

«Я уже говорил вам, что по возвращении в отцовский дом застал там капитана мобильной национальной гвардии, кавалера Помаричи, который расспросил меня о случившемся и которому я все рассказал.

Взяв на себя всю ответственность и желая как можно скорее и решительнее прийти к цели, он начал с того, что попросил нашего дядю Микеле, явно взявшего Пьерри под свое покровительство, позвать к себе этого человека.

Прежде, когда Пьерри еще не считали виновным в каком-либо сговоре с бандитами, отец пообещал ему, если он возвратит меня из плена, тысячу дукатов, а дядя посулил ему сто пиастров.

Дядя, по-прежнему настроенный в его пользу, заявил, что если Пьерри намереваются арестовать на подобной встрече, то он звать его не будет.

Господин Помаричи дал слово, что, какие бы обстоятельства ни выяснились в ходе допроса, пусть даже Пьерри признает себя виновным, он покинет дом дяди столь же свободно, как и войдет туда. Однако через два часа после этой встречи он вновь подпадет под действие закона, общего для всех.

Явившись к дяде, Пьерри с самого начала упорно отрицал свою вину. Господин Помаричи, видя, что вытянуть из него ничего не удастся, отпустил его; он сдержал слово: приказа об аресте Пьерри дано не было.

Но поскольку, невзирая на запирательство Пьерри, г-н Помаричи все больше убеждался, что тот играл в этом деле роль куда более важную, нежели роль обычного посредника, он в тот же день приказал задержать его заодно с женой и вместе с двумя арестованными отправился в Марсико Нуово; на середине пути женщину освободили.

Неизвестно, какие средства пустил в ход г-н Помаричи, угрозы или обещания, но на другой день он вернулся к нам со словами:

— Теперь я знаю все! По правде сказать, господа разбойники — порядочные люди в сравнении с теми, с кем вам пришлось иметь дело.

В тот же день он дал приказ арестовать кучера нашего дяди: его Пьерри назвал, скорее всего, вследствие личной ненависти, ибо никаких улик против не нашлось и позднее он был освобожден.

Оставалось арестовать еще двух жителей Трамутолы: Антонио Де Луку, по прозвищу Спакконе, и Луиджи Джани.

Антонио Де Лука был арестован лишь на другое утро, поскольку он не ночевал дома.

Что же касается Луиджи Джани, то стало известно, что еще накануне он бежал в деревню Буонабитаколо.

За три часа до ареста Анонио Де Луки, ночью, г-н Помаричи уехал в Падулу, рассчитывая получить там подкрепление, состоящее из солдат. Но солдат в Падуле не оказалось, и потому он взял там пятьдесят национальных гвардейцев под командованием лейтенанта Джованни Сант’Эльмо.

Следующей ночью, по-прежнему руководствуясь показаниями Пьерри, он арестовал несколько человек в Монтесано.

Со стороны казалось, что Пьерри пользуется свободой, но на самом деле с него не спускали глаз и капитан Портичи повсюду возил его с собой.

По возвращении из Падулы, в тот же день, а точнее, в ту же ночь, в сопровождении десяти бойцов из мобильной гвардии и пятидесяти национальных гвардейцев, захватив с собой Пьерри, он двинулся в Буонабитаколо и прибыл туда около трех часов утра.

Он хотел взять с собой меня, но отец воспротивился этому, пообещав, что я отправлюсь туда на другой день, под охраной отряда наших телохранителей.

Подойдя к Буонабитаколо, капитан Помаричи оставил свой небольшой отряд за пределами деревни, дал приказ держать Пьерри под самым бдительным надзором и вместе с лейтенантом Сант’Эльмо отважился вступить в хитросплетение темных и безмолвных улиц селения.

Он направился прямо к кордегардии, но, не обнаружив там достаточного количества гвардейцев, чтобы произвести намеченные им аресты, стал ждать, пока не подойдут его собственные бойцы, которым было приказано двинуться вслед за ним, если он не вернется через десять минут.

И в самом деле, четверть часа спустя отряд капитана Помаричи присоединился к нему.

И тогда, взяв с собой взвод из десяти человек и, в качестве проводника, одного из национальных гвардейцев, обнаруженных им в карауле, он оцепил первый дом.

Затем, оставив девять человек в оцеплении этого дома и приказав одному из своих бойцов присматривать за национальным гвардейцем из Буонабитаколо, он вернулся, сформировал новый взвод из такого же количества бойцов и оцепил второй дом и так далее, пока весь личный состав его небольшого отряда не оказался задействован подобным образом.

Он намеревался произвести все аресты одновременно, опасаясь, что если они будут происходить один за другим, то последних из тех, кто подлежал аресту, могут предупредить об опасности.

Каждому из оцеплений Помаричи дал приказ дожидаться его: он хотел произвести все аресты лично.

Первыми среди оцепленных домов был постоялый двор, где, по имевшимся сведениям, поселился Джани, который, напомню, бежал из Трамутолы; затем дом братьев Белецца, затем дома Маркезано и Ломбарди… остальных не упомню.

Начали с постоялого двора; Джани, увидев капитана Помаричи, ворвавшегося в его комнату, ограничился словами:

— Понятно, зачем вы пришли.

И без всякого сопротивления позволил арестовать себя.

После Джани были арестованы братья Белецца.

Одному из них, со связанными руками приведенному в кордегардию, понадобилось справить нужду. Сопровождать его послали двух национальных гвардейцев; через минуту раздались два выстрела. Вернувшись, гвардейцы заявили, что Белецца, хотя руки у него были связаны, сбежал; по их словам, они почти в упор выстрелили в него из двуствольных ружей, но промахнулись.

История эта казалась довольно темной.

Спустя несколько минут еще два выстрела донеслись из того леса, куда меня дважды приводили; позднее стало известно, что эти выстрелы, как бы бросая вызов всем, произвел беглец.

На другой день, как и обещал капитану Помаричи отец, в три часа утра, верхом, я в свой черед отправился в Буонабитаколо. Вместе со мной ехали господа Алессандро Марильяни и Микеле Луцци, священники тот и другой, а сопровождали меня пятнадцать наших телохранителей, каждый из которых был вооружен двуствольным ружьем и револьвером.

По приезде в Монтесано я встретился с другом моего отца, г-ном Гаэтано Честари, который понудил меня позавтракать с ним, а после завтрака вознамерился сопроводить меня в Буонабитаколо. Проявленная им настойчивость, при всей ее учтивости, стала причиной довольно сильной задержки, весьма раздосадовавшей капитана Помаричи, ибо ему, прежде чем произвести оставшиеся аресты, необходимо было, чтобы я узнал дом, где меня удерживали.

И в самом деле, вы оцените важность этих арестов и осторожность, с какой их следовало произвести, когда узнаете, что арестовать предстояло ни много ни мало мэра, командира национальной гвардии, муниципального секретаря и других местных начальников. Хотя показания Пьерри совершенно определенно изобличали их, капитан Помаричи не в состоянии был поверить, что городские чиновники, избранные для того, чтобы печься о безопасности сограждан, могли быть виновны в подобного рода преступлении, жертвой которого мне довелось стать.

Хотя капитан Помаричи заранее знал, в каком доме меня удерживали, он, дабы не вызывать подозрений у преступников, приказал начать осмотр с дома своей кузины, жившей в Буонабитаколо; затем, после него, мы осмотрели еще два или три других, которые были мне совершенно незнакомы.

В числе осмотренных нами домов был и тот, что принадлежал мэру.

Наконец, мы подошли к дому командира национальной гвардии. Я тут же узнал стоящую напротив него церковь: это ее я видел сквозь решетчатые ставни, это звон ее колоколов раздавался так близко от меня.

Между тем, выкрикивая: «О l’uoglio!», мимо прошел торговец, чей голос мне доводилось столько раз слышать.

Капитан все время держал меня за руку, чтобы мне не нужно было ничего говорить ему. Между нами было условлено, что при первых же обнаруженных мною приметах я сожму ему руку.

И я тотчас сжал ее, ибо, хотя нам предстояло войти в дом через широкую уличную дверь, а не через узкую дверь, выходившую в сад, где мне несколько раз завязывали и развязывали глаза, сориентироваться оказалось нетрудно.

У входной двери мы увидели Алессандро Саломоне, командира национальной гвардии.

— Надо же! — воскликнул он. — Так вы и мой дом хотите осмотреть?

— Мы начали с дома моей кузины, — ответил капитан Помаричи, — осмотрели дом мэра, а теперь должны точно так же осмотреть и все остальные.

— Что ж, осматривайте, — промолвил хозяин дома.

Однако подниматься с нами наверх он не стал.

При виде устройства лестницы я почти уверился в том, что цель близка. Мы поднялись прямо на третий этаж, и мне показалось, что я узнаю комнаты, за которыми находилась та, где меня держали взаперти; ну а когда мы вошли в последнюю комнату, никаких сомнений у меня не осталось вовсе, хотя ласточкины гнезда сломали, птичий помет соскоблили, кровать унесли, стул с вращающейся спинкой убрали, а на пол толстым слоем набросали кукурузную солому.

Я был уверен, что нахожусь в той самой комнате, настолько, что сказал капитану Помаричи:

— Поднимите солому, и вы увидите щель, о которой я говорил вам; подойдите к окну, и вы увидите церковь, колокола которой я слышал.

Солому стали поднимать в углу комнаты.

— Нет-нет, трещина здесь, — указывая на середину комнаты, произнес я.

Подняв солому там, где я указал, обнаружили трещину.

Затем мы подошли к окну, увидели церковь и обнаружили метки, которые я гвоздем нацарапал на подоконнике.

Несмотря на отсутствие других улик, этих доказательств было вполне достаточно для того, чтобы рассеять все сомнения.

Однако капитан Помаричи, находясь в деревне с населением в три тысячи душ, все местное начальство которой ему предстояло арестовать, имел под своим командованием всего шестьдесят бойцов. И он справедливо опасался мятежа, который мог привести как к его собственной гибели, так и к гибели его отряда.

Так что действовать следовало осторожно.

Спустившись вниз, мы встретились с Алессандро Саломоне, хозяином только что осмотренного нами дома.

Капитан Помаричи сказал ему:

— Следуй за мной, мне надо поговорить с тобой.

И они вдвоем зашли в какой-то проулок.

— Послушай, — обращаясь к Алессандро Саломоне, сказал капитан Помаричи, — ребенок узнал не только дом, куда его привели, но и комнату, где его держали взаперти; так вот, это твой дом и твоя комната. Мы тут вдвоем: отдай мне часть добычи, иначе я арестую тебя.

Саломоне смертельно побледнел и, дрожа, ответил:

— Ладно, идем к мэру! Там все и обсудим.

Капитан Помаричи никоим образом не возражал, ибо у него были подозрения, что мэр состоит в той же банде.

Дом мэра находился в середине деревни, примерно в двухстах шагах от дома Алессандро Саломоне. Кавалер Помаричи, не думая, что ему угрожает какая-либо опасность, никого из своих бойцов с собой не взял. Вопреки обыкновению, дом мэра оказался заперт. Они постучали в дверь. В голове капитана мелькнула смутная мысль об опасности, но это его не остановило.

Дверь открылась; они поднялись во второй этаж. Мэра, по меркам Буонабитаколо, можно было назвать богатым человеком, ибо он владел земельной собственностью стоимостью более тридцати тысяч дукатов. Они застали мэра уединившимся со своим племянником Гарроне, муниципальным секретарем, который, увидев вошедшего кавалера Помаричи, тотчас удалился.

В тот момент, когда они вошли, капитан Помаричи перехватил взгляд, которым обменялись мэр и Саломоне.

Продолжая играть прежнюю роль, кавалер Помаричи повторил Саломоне и мэру, что он хочет получить часть полученного ими выкупа. Мэр принял негодующий вид.

— Я обсуждаю этот вопрос не с вами, а с господином Саломоне, — заметил капитан Помаричи.

Но тогда, в свой черед, вознегодовал Саломоне.

— Вы ошибаетесь, — воскликнул он, — я честный человек и неспособен на подобное преступление!

Произнеся эти слова, он направился к окну, чтобы затворить его, и предложил кавалеру Помаричи чашку кофе.

— Нашли дурака, — ответил Помаричи, — вы хотите меня отравить! Стакан воды, если угодно, да и то посмотрю, чистая ли она.

Алессандро Саломоне позвал слугу и попросил принести стакан воды. Воду принесли; Помаричи посмотрел ее на свет: она была совершенно прозрачная; он пригубил ее: никакого странного привкуса у нее не было.

Но, пока капитан пил, он заметил, что Саломоне и мэр усиленно обмениваются жестами. И тогда ему пришло в голову, что жизни его может угрожать не яд, а нечто иное.

В стремительном порыве он бросился к окну и распахнул его, намереваясь выпрыгнуть на улицу; но окно выходило не на улицу, а в какой-то двор, обнесенный высокими стенами. Он кинулся к двери, на бегу бросив:

— Если хотите продолжить разговор, уйдемте отсюда!

По другую сторону двери на часах стоял Гарроне; капитан отстранил его и быстро спустился по лестнице; следом за ним побежали Гарроне, Алессандро Саломоне и мэр Брандилеоне.

Капитан поджидал их на площади; Саломоне и Брандилеоне подошли к нему, желая прямо там возобновить пререкания и по-прежнему заверяя его в своей невиновности.

Но кавалер Помаричи сказал им:

— Не будем устраивать здесь шум и гам; пойдемте в кордегардию, и там спокойно уладим все наши дела.

Они вошли в кордегардию, где наряду с национальными гвардейцами находилось несколько бойцов капитана Помаричи. Но Гарроне куда-то подевался. Он мог либо сбежать, либо взбунтовать народ против кавалера Помаричи и его небольшого отряда. Капитан приказал отыскать Гарроне и, выигрывая время, продолжил спор.

Наконец, Гарроне, которого с таким нетерпением ждал капитан, появился, вошел в караульное помещение и закрыл за собой дверь. Именно этого и желал кавалер Помаричи.

И он тотчас же громким голосом произнес:

— Именем короля и закона беру вас под арест!

Трое преступников не оказали никакого сопротивления; после задержания их присоединили к тем, кого арестовали прежде, а это были братья Белецца (только один из них, как уже говорилось, сумел бежать), Джани и пять или шесть женщин.

В этот момент появился Франческо Матера, держа в руках саблю, которой его поколотили: она была найдена в доме Саломоне.

Затем начались приготовления к отъезду, который был осуществлен незамедлительно, поскольку отец прислал гонца с требованием вернуть меня домой.

Пленников окружили бойцы кавалера Помаричи, и они двинулись позади нас.

На подступах к Монтесано мы остановились возле хутора некоего Фиттипальди, которого арестовали вместе со всеми пятью его сыновьями.

В одном из двух мулов, стоявших у него в конюшне, том, что поменьше, я узнал мула, на котором меня привезли в каштановую рощу, чтобы показать Трокколи, что я жив и здоров.

В Монтесано наш караван прибыл довольно поздно. Господин Честари хотел предоставить нам ночлег в своем доме, но отец ждал меня, и я знал, как он будет тревожиться, если мы задержимся на целый день. Так что вместо этого г-н Честари проводил нас до Трамутолы, куда, в страшную непогоду, мы прибыли в десять часов вечера.

Когда мы преодолевали Веллере, Антонио Трокколи указал капитану Помаричи на человека, с которым однажды разговаривал в горах, передавая ему деньги.

На другой день, связанными попарно, пленников водили по городу; однако среди них не было мэра и Гарроне, которых препроводили в Салу и там заключили в тюрьму; должности, которые они занимали, избавили их от этой унизительной прогулки; избежали ее также Саломоне и арестованные женщины.

Джани шел во главе пленников, держа в руке саблю, которой он поколотил Матеру, и напялив на голову старомодный кивер, найденный в доме братьев Белецца.

Во второй половине того же дня состоялся допрос Джани и Де Луки; они сознались во всем и назвали своих сообщников: командира национальных гвардейцев Алессандро Саломоне, мэра Брандилеоне, муниципального секретаря Гарроне и нескольких других, которые бежали и которых еще не удалось схватить (речь шла о Маркезано и Ломбарди).

Преступники оспаривали лишь количество полученных ими денег.

В саду Де Луки, руководствуясь его указаниями, нашли тридцать девять дукатов и восемь пиастров, на которые отец кончиком перочинного ножика нанес метку.

Отец, начавший было метить серебряные и золотые монеты, не осмелился делать это после того как разбойники, которым Пьерри сообщил о поставленных метках, написали в конце одного из своих писем:

«Если не прекратишь метить деньги, мы пришлем тебе твоего сына меченым на всю жизнь».

В доме братьев Белецца нашли еще сто три пиастра, кости от наших окороков и отрез сукна, который потребовали похитители и который узнал торговец, продавший его моему отцу.

В воскресенье капитан Помаричи отбыл со всеми пленниками в Марсико Нуово. По дороге он отпустил женщин на свободу.

На другой день ему предстояло препроводить пленников дальше, в Потенцу, но он совершил серьезную оплошность, без всякого сопровождения отправившись переночевать в Марсиковетере. Возвращаясь оттуда на другой день, он попал в засаду, устроенную ему разбойниками из банды Мазини. К счастью, он вовремя заметил ловушку.

— Кто здесь?! — крикнул он.

— Друзья! — ответили ему.

Но, поскольку у него возникли подозрения, он повернул назад, пришпорил лошадь и помчался во весь дух.

Разбойники открыли по нему огонь, но лишь одна пуля задела его, оцарапав ему колено; в итоге он три недели провел в постели.

Тем временем в Потенцу прибыли карабинеры, чтобы забрать арестованных. К этому времени в Потенце едва не случился бунт, настолько все хотели растерзать этих негодяев.

На голове у Алессандро Саломоне была его командирская шапка. Военный губернатор провинции подошел к нему, сорвал с него шапку и растоптал ее, сказав:

— Неужто тебе не стыдно, подлец, все еще носить знаки отличия твоего чина?

В Потенце пленников воссоединили с их сообщниками — мэром Брандилеоне и муниципальным секретарем Гарроне.

В конце ноября вышло постановление о прекращении уголовного преследования Антонио Фьятароне, Фиттипальди и трех его сыновей, и все они были отпущены на свободу.

В декабре был созван суд присяжных. Мэр и муниципальный секретарь, злоупотребляя своим правом на безопасность, держали себя чрезвычайно нагло. Алессандро Саломоне выглядел совершено подавленным, и во время допросов ему дважды становилось плохо; остальные казались безучастными.

Со стороны обвинения выступал наш адвокат, г-н Сарли, который говорил чрезвычайно убедительно, и генеральный прокурор, г-н Ратти, который был чрезвычайно красноречив.

Подсудимых защищали господа Сантомауро, Монтесано, Лаванга и Фавата.

Невзирая на исключительные дарования этих господ и толковые речи адвоката по назначению, подсудимые, после того как председатель суда, г-н Росси, превосходно изложил существо дела, были приговорены:

Джани — к двадцати годам каторжных работ;

секретарь и мэр, второстепенные участники преступления, — соответственно к пяти и шести годам тюремного заключения;

Алессандро Саломоне — к шестнадцати годам каторжных работ, а все остальные — либо к пятнадцати, либо к шестнадцати;

кучер нашего дяди Микеле и Элия Белецца были объявлены непричастными к делу.

На суде я не присутствовал и, дав показания, тотчас же возвратился в Трамутолу.

Отец вернулся домой спустя три дня.

Кстати говоря, довольно скверные слухи о мэре Брандилеоне ходили и раньше: он уже пять раз представал перед судебным следователем и, хотя так и не был осужден, остался под надзором полиции.

Мэром он был назначен два года тому назад по представлению заместителя префекта Салы.

Пятеро или шестеро из тех, что участвовали в моем похищении (к примеру, Петруччо, который охранял меня и очень хорошо заботился обо мне; тот, кто поколотил Матеру, и тот, первый, кто нес меня на руках), так и не были пойманы и, следственно, не могли быть осуждены, равно как и двое заболевших: один захворал еще до суда, а другой — во время процесса.

Один из заболевших умер, равно как и кучер нашего дяди Микеле: он слег по возвращении в Трамутолу, да так и не оправился.

ДЖУЗЕППЕ ФАЛЬВЕЛЛА».

Я обещал вам любопытный рассказ и, как видите, сдержал слово.

Вот это и есть подлинный разбой в Неаполе и в неаполитанских провинциях.

РАЗБОЙНИКИ

У ВОРОТ НЕАПОЛЯ

Сорренто, 28 сентября.

Дорогой друг, не могу удержаться и не рассказать вам о том, что сейчас произошло у меня на глазах. Желая поработать в спокойствии и тишине, я уехал на пару-тройку дней в Сорренто и поселился в комнате, навевавшей приятные воспоминания, как вдруг, обнаружив, что мне недостает кое-каких книг, решил отправиться на другое утро в Неаполь первым поездом и вернуться пораньше, чтобы перерыв в работе никак на ней не сказался.

И потому сегодня, 28-го, вместо того чтобы лечь спать в два или три часа ночи, я не стал ложиться вовсе и в четыре часа утра вышел из гостиницы, намереваясь занять место в одном из тех наемных экипажей, какие доставляют путешественников до железной дороги на Неаполь.

Добраться из Сорренто в Неаполь, дорогой друг, это то же самое, что добраться из Версаля в Париж, из Виндзора в Лондон, из Аранхуэса в Мадрид, из Потсдама в Берлин, из Шёнбрунна в Вену. Путь составляет от силы шесть или семь льё, и надо всего-навсего проехать сквозь некую огромную деревню, которая тянется вдоль дороги и время от времени лишь меняет имя, называясь поочередно Мета, Вико, Кастелламмаре, Торре дель Греко, Торре дель Аннунциата, Портичи и Резина. Вряд ли можно проделать сто шагов по этой дороге, не видя по ту или другую сторону от нее дом, ферму или виллу. Разумеется, вы едете среди олив и апельсинных деревьев, под сводом виноградных лоз, с которых свисают, покачиваясь над вашей головой, огромные кисти белого и красного винограда, способные посрамить виноград Земли обетованной.

Вы понимаете, какое удовольствие выехать на рассвете дня, чтобы совершить прогулку в подобном краю, когда каждый луч солнечного света, брызнувшего из-за вершины Везувия, озаряет усеянный золотыми блестками лазурный залив, пределами которому служат Капри, Искья, Прочила, Мизенский мыс, Байи, Низида и Позиллипо, и когда каждое дуновение ветерка доносит до вас, вместе с терпким запахом моря, благоухание лимонных и апельсинных деревьев.

К несчастью или к счастью, я опоздал на пару минут, так что место в последней коляске нашлось для меня лишь на козлах, рядом с кучером.

По натуре я не аристократ, но перспектива проделать три льё, вдыхая запах лаццароне, вместо того чтобы вдыхать благоухание апельсинных деревьев, остановила меня в ту минуту, когда нога моя уже стояла на подножке. Я учтиво поклонился пяти пассажирам, сидевшим в коляске; четверо звались — их имена стали известны мне позднее — Франческо Фьорентино, Доменико Астарита, Антонио Галено и Франческо Скуизани, а пятым был молодой пруссак, чей отец, господин Пауль Керстофф, находился на отдыхе в Сорренто. Кажется, только он один кивнул в ответ на мой поклон: учтивые манеры, присущие нам, северянам, невысоко ценят в южных провинциях Италии, где они почти неизвестны.

Коляска уехала с пятью пассажирами, а я оказался перед необходимостью нанять экипаж для себя одного. К счастью, для поездки из Сорренто в Кастелламмаре установлен фиксированный тариф, один пиастр, что вместе с двумя карлино, которые полагается давать в качестве чаевых кучеру, составляет ровно шесть франков; подумав, что подобные издержки не так уж разорят меня, я лениво раскинулся на заднем сиденье моей carrozza,[42] на козлах которой сидел кучер, величавший меня вашим превосходительством, а на запятках — мальчишка, величавший меня генералом; видя, что я удобнейшим образом устроился на подушках, кучер хлестнул трех своих лошадей, украшенных султаном из красных бантов и фазаньих перьев, и галопом тронулся с места.

Коляска, в которую я побрезговал сесть, выехала минут за пять до нас и катила шагах в пятистах впереди нашего экипажа, однако постепенно мы должны были сократить этот разрыв, и, впрямь, она то исчезала за очередным поворотом дороги, то, время от времени, появлялась вновь в бледном свете занимающегося дня. Наблюдать за ней, подсчитывая, насколько уменьшилось разделяющее нас расстояние, было занятно, но не до такой степени, чтобы заставить меня бодрствовать после бессонной и наполненной трудом ночи, так что мало-помалу я закрыл глаза и незаметно впал в то состояние дремоты, какое не является ни сном, ни бодрствованием, но похоже одновременно и на то, и на другое.

Так мы проделали три или четыре мили; но тут коляску тряхнуло, и я открыл глаза. Вико осталось уже позади, и экипаж, за которым мы неотступно следовали, словно гонясь за ним, был всего лишь в ста шагах впереди нас. Пока я дремал, уже рассвело; дул свежий ветерок, воздух благоухал, залив искрился. Внезапно на повороте дороге, в том месте, которое называется Ла Торретта, кучер остановился, круто развернул коляску и лошадей, а затем бешеным галопом помчался в сторону Вико, не переставая кричать:

— Разбойники! Разбойники!

Все это произошло так быстро, что, погрузившись в созерцание пейзажа и глядя влево, вместо того чтобы смотреть вперед, я ничего не заметил. Мне пришлось привстать и оглянуться назад.

И вот что я увидел на дороге, примерно в двухстах шагах позади нас.

Слева, со стороны моря, груду вязанок хвороста, а позади них, поставленные в ряд, — четыре пустые коляски с привязанными к козлам кучерами.

Справа, у подножия горы, опустив голову на колени, со связанными руками, сидели на земле шесть десятков рабочих, трудившихся в порту Кастелламмаре и шедших на работу.

Посреди дороги полтора или два десятка разбойников обирали пятерых седоков, вместе с которыми я должен был бы ехать из Сорренто в Кастелламмаре, не внуши мне моя счастливая звезда аристократическое желание нанять una carrozza лично для себя!

Все это лишь промелькнуло у меня перед глазами, однако мне стал понятен ужас кучера, который, стоя на передке, словно участник Олимпийских игр, со всего размаха стегал кнутом лошадей, продолжая кричать:

— Разбойники! Разбойники!

В ответ на его крики все встречные коляски разворачивались и устремлялись вслед за нами; все пешеходы, оказавшиеся на дороге, цеплялись за экипажи, чтобы как можно быстрее уйти от опасности. Это превратилось в настоящее повальное бегство, в котором невозможно было что-либо понять, а главное, которое невозможно было остановить.

Так мы и въехали в Вико, где на какое-то время все пришло в смятение из-за криков «Разбойники!», исходивших не только от моего кучера, но и всех других кучеров, и не только всех других кучеров, но и от всех пешеходов, которые кричали тем громче, что они не понимали, почему кричат. В Вико должны были думать, что за нами гонятся все разбойничьи шайки Крокко и Нинко-Нанко.

Было около шести часов утра. Мой кучер в конце концов остановился у караульного помещения национальной гвардии, крича еще громче, чем прежде: «Разбойники! Разбойники!»

Оттуда, насмерть испуганные, выскочили два почтенных горожанина, один в штатском, другой в мундире, в то время как окно на втором этаже распахнулось и появившийся в окне лейтенант спокойно поинтересовался, с чем связан весь этот шум.

Однако кругом раздавалось столько голосов, кричавших одновременно; слышалось столько вопросов и ответов, не поспевавших друг за другом; к небу возносилось столько возгласов, исполненных недоумения и страха, что мне показалось неуместным вносить свою ноту в это многоголосие одержимых. Так что, предоставив моему кучеру возможность рассказать то, что он знал, а всем остальным — то, чего они не знали, я ограничился тем, что вполголоса ответил славному господину, удостоившему меня вопросом о причине всего этого шума:

— Разбойники вышли на дорогу из Вико в Сорренто, вблизи Ла Торретты. Там они задержали и связали шесть десятков рабочих, направлявшихся в Кастелламмаре, и остановили пять колясок с двумя десятками пассажиров, которых они увели в горы. Вот все, что я могу вам сказать, поскольку это все, что мне известно.

Господин, удостоивший меня вопросом, был капитаном национальной гвардии, и потому, едва я закончил свои разъяснения, он, невзирая на присутствие лейтенанта, остававшегося у окна и невозмутимо наблюдавшего за происходящим, приказал бить общий сбор.

Берсальеры и карабинеры, казармы которых находились на одной и той же площади, не стали дожидаться сигнала: берсальеры, числом около двадцати, ведомые сержантом, бросились вперед беглым шагом, даже не поинтересовавшись, сколько было разбойников, как вдруг их остановило крепкое ругательство, прозвучавшее из окна второго этажа: это их офицер грозил отправить всех на гауптвахту, если они не подождут его.

Такие уж это замечательные солдаты — всегда приходится грозить им, чтобы они не шли в огонь чересчур быстро.

Они вернулись обратно и построились перед домом, где квартировал их офицер; он тотчас выбежал на улицу, на ходу просовывая руку во второй рукав кителя, встал впереди них и вместе с ними мерным шагом выступил в поход.

К ним присоединилось еще несколько их товарищей и шесть карабинеров. Общая численность этого небольшого отряда составляла около тридцати человек.

Рассудив, что дорога никогда не будет безопаснее, чем теперь, я уговорил кучера вновь отправиться в Кастелламмаре, и, в самом деле, когда мы подъехали к Ла Торретте, дорога там оказалась совершенно свободной. Рабочие, освобожденные от пут и имевшие возможность идти куда угодно, направились на работу. Кучера, избавленные от седоков, которые ехали из Сорренто в Кастелламмаре, отправились искать тех, кому нужно было добраться из Кастелламмаре в Сорренто.

Ну а я приехал к семичасовому поезду, вместо того чтобы приехать к шестичасовому, только и всего.

Новость уже дошла до Кастелламмаре, и местную национальную гвардию я застал поставленной под ружье. Телеграф сработал. Кава, Салерно и Амальфи были извещены, и все надеялись отрезать бандитам путь к отступлению.

В подобных обстоятельствах всегда на что-то надеются.

В девять часов я прибыл в Неаполь, а час спустя был уже на обратном пути в Сорренто. Дорога показалась мне быстрее обычного.

Меня чрезвычайно радостно встретили в гостинице и чуть было не приехали поздравлять с благополучным возвращением местные власти. Все полагали, что меня увели в горы разбойники, а это и впрямь могло закончиться очень скверно. Не сомневаюсь, что я известен этим господам почти так же хорошо, как Ариосто, но несколько в ином ключе, и потому вряд ли мне удалось бы отделаться двумя десятками стихов из «Кристины» и «Карла VII».

По прибытии в Сорренто я узнал, что одного из пассажиров ехавшей впереди нас коляски, которого во время нашего поспешного бегства я видел распаковывающим свои товары прямо на дороге, разбойники отпустили, поскольку рана на ноге мешала ему ходить.

Я попросил его навестить меня и снабдить подробностями более точными, нежели все те толки, какие мне довелось услышать по пути.

Вначале у него не было особого желания говорить, и я подумал, что он просто не знает меня. Но нет, я ошибся: он прекрасно знал меня. Тогда мне пришло в голову, что его желание хранить молчание объясняется страхом, который внушают ему разбойники. Но и тут я ошибся.

Он страшился г-на Ла Мармору, военного губернатора Неаполя.

Сначала я не понимал, что является причиной подобного страха, но бедняга высказался по этому поводу, и, должен сказать, его рассуждения показались мне не лишенными смысла.

— Сударь, — сказал он, — под командованием господина Ла Марморы находятся девяносто тысяч солдат. Жалованье этих девяноста тысяч солдат, поставленных под ружье, составляет от ста пятнадцати до ста двадцати тысяч франков в день. Понятно, что господин Ла Мармора не будет благосклонен к человеку, который заявит, что, располагая целой армией и огромными деньгами, после двух лет ужасной борьбы и чудовищных расходов, господин де Ла Мармора так и не смог пока обеспечить безопасность пассажиров даже в шести льё от Неаполя, на одной из самых оживленных дорог королевства.

И с этой точки зрения, как мне кажется, мой соррентийский собеседник не так уж и ошибался.

Наконец, приведя разного рода доводы, я сумел преодолеть его сомнения, и вот что он мне рассказал.

Подъехав к Ла Торретте, он и его спутники увидели, но уже слишком поздно, то, что мой кучер, к счастью, увидел вовремя, а именно: четыре задержанные коляски, кучеров, привязанных к козлам, и шестьдесят рабочих, со связанными руками сидевших у подножия горы.

Завидев пятую коляску, разбойники, а их было человек восемнадцать, тотчас же крикнули: «Alto, е faccia in terra!»[43] Кучеру даже в голову не пришло сделать то, что так ловко проделал мой возница, — обратиться в бегство. В итоге он остановился; пассажиры вышли из коляски, но им не дали времени лечь faccia in terra. Нападение несколько затянулось. Одна коляска, за полчаса перед тем ускользнувшая от разбойников и укатившая в сторону Кастелламмаре, и наша, на глазах у них вихрем умчавшаяся в облаке пыли по дороге на Вико, могли поднять тревогу, и банда лишилась бы плодов столь дерзкого и столь успешного налета.

Не говоря уж о том, что из окна дворца, где г-н Ла Мармора живет в Неаполе, он с помощью хорошей подзорной трубы вполне мог видеть мельчайшие подробности происходившей сцены.

И потому разбойники повели пленников в горы, поторапливая их, как водится, пинками под зад и ударами ружейных прикладов в спину.

Когда они отошли на достаточно большое расстояние, один из разбойников нацепил фуражку на конец сабли и подал знак кучерам и портовым рабочим знак, что они вольны продолжать свой путь.

Пройдя около двух миль, пленники вышли на поляну, где их поджидали основные силы банды, примерно сто шестьдесят разбойников.

На той же поляне находились восемнадцать пассажиров, которые были захвачены прежде них.

Разбойники объявили им всем, что они пленники и останутся таковыми до тех пор, пока не выплатят по две тысячи дукатов в качестве выкупа. Поскольку пленников было двадцать шесть, это означало, что всего за полчаса разбойники заработали сто двадцать тысяч франков, но, разумеется, в предположении, что вся названная сумма будет выплачена.

Кроме того, пленников уведомили, что те из них, кто будет отставать, рискуют остаться позади навсегда. Отставших просто пристрелят. Разбойники прекрасно понимали, что это должно было привести к убыткам, но они знали также, что в делах подобного рода приходится жертвовать малым ради спасения главного.

В ответ один из пленников, тот, что рассказывал мне все эти подробности, заявил, что пусть лучше его убьют сразу, ибо, учитывая состояние, в каком находится его нога, он не пройдет в горах и мили.

И тогда стоявший рядом разбойник, уроженец Сорренто, имевший честь знать пленника, позвал главаря.

Главарь вышел вперед.

Это был красивый мужчина лет сорока-сорока пяти, с черными бакенбардами и черной бородой. Одет он был в нечто вроде бархатной венгерки с бранденбурами, за поясом у него торчали два пистолета, на боку висела сабля, на голове красовалась красная фуражка.

— Господин граф, — обратился к нему разбойник, — тут вот бедняга, которого я хорошо знаю; у него нога ранена, так что ему за нами не поспеть. Не соблаговолите ли вы отпустить его в Сорренто?

— А ты обыскал его?

— Да, господин граф.

— И что при нем было?

— Сорок три карлино серебром и семь с половиной грано медью.

— Верни ему эти медяки, чтобы он мог нанять коляску и возвратиться в Сорренто.

И господин граф повернулся спиной к пленнику, нисколько не интересуясь им более, а пленник, нисколько, в свой черед, не интересуясь господином графом, как можно быстрее спустился с горы, добрался до дороги, отыскал там corricolo, и заплатив несколько грано, доехал до Сорренто.

Что же касается остальных двадцати пяти пассажиров, то я сообщу вам, что с ними стало, если мне это будет известно.

Искренне ваш,

АЛЕКСАНДР ДЮМА.

МЭР БАЙИ[44]

Я долго медлил, прежде чем рассказать эту мрачную разбойничью историю, поскольку не располагал достаточно выверенными сведениями и хотел либо самостоятельно разобраться с фактами, либо почерпнуть их из надежного источника. Теперь поставленная цель достигнута, и подробности события, о котором пойдет рассказ, известны мне из первых уст.

Десятого ноября нынешнего года разбойничья банда численностью около семидесяти человек под командованием Карло Джулиано из Кампаньолы и Доменико Фуоко из Сан Пьетро Инфине захватила небольшое селение Байя, спустившись с горы Поццилло, где на протяжении двух дней она накапливала силы для готовившегося нападения. Как только банда вступила в селение, устрашая жителей ружейными выстрелами, трубя в трубы и извергая угрозы, семьдесят разбойников разделились на три отряда: один из них оцепил селение, дабы упредить любую внешнюю атаку и дать отпор любым силам, которые могли прийти на помощь ему извне; другой, из тринадцати человек, напал на кордегардию, охранявшуюся всего лишь семью национальными гвардейцами, которые, подвергшись внезапному нападению со стороны противника, вдвое превосходящего их числом, обратились в бегство, предоставив разбойникам возможность разорвать в клочья портрет короля, украшавший кордегардию, и разбить висевший над дверью герб Италии; наконец, третий отряд, крупнее двух других, двинулся прямо к дому мэра, против которого, по всей вероятности, и было направлено это нападение, подстегиваемое какой-то личной местью.

На мысль о мести наводило в первую очередь то, что нападение было предпринято именно в обеденное время, когда, по-видимому, в доме должна была собраться вся семья; то, что в этот день в соседней деревне проходила ярмарка, притянувшая к себе часть жителей Байи, и, наконец, то, что банда решительно направилась к дому мэра, не проявляя интереса ни к какому другому жилищу.

Дом этот нужно описать отдельно, и его описание подтвердит, что мэр ожидал какого-нибудь внезапного нападения и принял необходимые меры, чтобы иметь возможность противостоять ему.

Дом состоял из двух этажей, но, поскольку он был прислонен к горе, во второй этаж можно было попасть с тыльной стороны, не пользуясь внутренней лестницей; однако над этими двумя этажами находилось отдельное сооружение в виде цитадели. Поднимались туда по узкой винтовой лестнице, посреди которой имелась дверца, откидывавшаяся вверх, словно люк огромного кошачьего лаза; дверца была дубовая, толщиной в несколько дюймов, обшитая железом и обитая крупными гвоздями. Пол внутри цитадели был выстлан гранитными плитами; там же были устроены тайники, где мэр прятал самые ценные вещи и деньги, которые в итоге, благодаря этой предосторожности, не попали в руки разбойников; и, наконец, между плитами оставили открывающиеся бойницы, через которые можно было вести огонь по нижней комнате.

Семья мэра, которая, как и предполагали разбойники, в обеденное время собралась в доме, состояла из:

мэра Скотти и его жены;

Антоньетты Скотти, дочери мэра, которая была замужем за лейтенантом национальной гвардии, звавшимся Борелли;

Томмазо Скотти, сына мэра, молодого священника лет двадцати пяти;

Луизы Скотти, сестры мэра;

снохи мэра;

четырехлетнего ребенка, внука мэра;

Филомены Борелли, золовки Антоньетты Скотти;

и, наконец, двух служанок.

Как только раздались ружейные выстрелы и послышались трубные раскаты и сопровождавшие их угрожающие вопли, мэр догадался, что угрозы эти направлены против него; домочадцы бросились ко входной двери, закрыли ее и забаррикадировали, после чего все укрылись в цитадели, причем оба мужчины, то есть мэр и Томмазо, были вооружены ружьями. Зять Борелли отсутствовал.

Разбойники, потребовав, чтобы им открыли дверь, и видя, что никакого ответа на их требование не последовало, стали крушить ее ударами топора; какое-то время дверь выдерживала этот напор, но, при всей своей прочности, в итоге поддалась. Нападающие ворвались в дом, но, когда они добрались до комнаты, над которой была сооружена цитадель, по ним выстрелили через бойницы в полу: один разбойник упал замертво, а главарь, Карло Джулиано, был ранен в руку; почти сразу вслед за двумя первыми выстрелами раздались два других, и еще один разбойник был убит, а главарь получил второе ранение, на сей раз в голову.

Разбойники отступили и решили атаковать дом с противоположной стороны, где его никто не защищал; взобравшись на балкон, обращенный в сторону улицы, они проникли в другую часть покоев и разграбили их, действуя по наущению Карло Джулиано, разъяренного болью, которую причиняли ему оба ранения.

Но, поскольку из этой части покоев нельзя было попасть в цитадель, которую защищала семья мэра, разбойники решили прибегнуть к силе огня. Они свалили в кучу весь хворост, всю солому, все дрова, какие нашлись в нижнем этаже, обрызгали их оливковым маслом, водкой и всеми горючими жидкостями, какие сумели отыскать, и, бросив трупы двух своих товарищей на этот костер, подожгли его.

Из окон цитадели мэр и члены его семьи увидели поднимающиеся вверх клубы дыма и поняли, что дом горит; с этой минуты цитадель перестала быть убежищем. Через какое-то время пламя должно было достичь ее и поглотить, как и весь остальной дом. Если они попытаются бежать, у них будет хоть какой-то шанс выжить, если останутся — не будет никакого.

Первым членом семьи, предпринявшим попытку бежать, стала дочь мэра, Антоньетта Скотти; за ней последовали священник, Луиза Скотти, сестра мэра, и, наконец, обе служанки.

Одна из них, состоявшая в услужении у Филомены Борелли, вынесла ребенка, а затем, видя, что хозяйка не появляется, сквозь огонь и дым поднялась обратно, нашла ее в бесчувственном состоянии и на руках снесла вниз.

По мере того как названные нами домочадцы мэра спускались вниз, все они тотчас же попадали в руки разбойников.

Мэр, в свой черед выбравшись на террасу, обнаружил, что дом окружен разбойниками, которые при виде него стали испускать радостные крики вперемешку с угрожающими воплями. Разбойники могли застрелить его, но вовсе не этого они хотели, они хотели, чтобы он живым оказался в их руках: «Главное не то, чтобы он умер, — говаривал Домициан, — а чтобы он почувствовал, что умирает!»

Скотти повернулся к жене, шедшей следом за ним, и сказал ей:

— Спускайся вниз и спасайся бегством! Нельзя терять ни минуты.

И в самом деле, пламя обступало их со всех сторон.

— А ты? — спросила Франческа.

— О, у меня нет никакой надежды, и по мне лучше умереть, чем попасть в руки этих людоедов.

— Тогда возвращайся в дом, — сказала ему жена, — и мы умрем вместе.

Мэр возвратился в дом, обнял благородную женщину, и они вместе, словно античные мученики, стали ждать смерти.

Медленной она была или скорой? Жестокой или милосердной? Никто не сможет сказать этого. Когда их трупы, а точнее говоря, их кости нашли, стало ясно, что они умерли в объятиях друг друга.

В четыре часа пополудни разбойники собрались и покинули селение, уведя с собой Томмазо и Антоньетту.

Антоньетте пришлось идти вместе с разбойниками до Статильяно, но там она сказала им:

— Чего вы хотите от меня? Я не дочь Скотти, я портниха из Капуи и оказалась в его доме случайно.

Поверив Антоньетте, разбойники отпустили ее; она бросилась бежать и вернулась к себе домой, в деревню Латина, где жил ее муж.

Что же касается священника дона Томмазо, то он был вынужден и далее сопровождать разбойников в их поспешном бегстве. Покинув Байю 10 ноября, во второй половине дня, весь день 11-го банда провела на горе Сан Сальваторе; вечером 11-го она снова двинулась в путь, прошла по равнине между Сан Феличе и Пьетрамеларой, два часа провела на какой-то ферме, чтобы передохнуть, после чего главные силы банды, которыми командовал Доменико Фуоко, ушли, уведя с собой пленника и направившись вначале в горы Презенцано, а затем в горы Миньяно. В итоге разбойники укрылись на чрезвычайно лесистой горе Монте Чезима и оттуда с двумя крестьянами, с этой целью и увезенными из Байи, отправили выжившим членам семьи Скотти вымогательное письмо, потребовав тридцать тысяч дукатов в качестве выкупа за дона Томмазо.

Однажды утром Доменико Фуоко, главарь банды, покинул ее, сказав пленнику, что вернется через несколько дней.

Тем временем разбойники начали играть в карты; брат главаря проиграл сорок пиастров и заплатил их, но, поскольку денег у него больше не было, он попросил своих товарищей одолжить ему такую же сумму. Товарищи ответили отказом.

Фуоко пришел в ярость, схватил ружье и бегом, с криком «Ну я вам покажу!», стал спускаться с горы.

Разбойники, а точнее говоря, часть разбойников кинулись догонять его, стреляя ему в спину.

Послышалось семь или восемь выстрелов, итога которых ни пленник, ни оставшиеся в лагере разбойники не знали; однако выстрелы откатывались все дальше и дальше.

Испугавшись, что эти выстрелы услышат солдаты, которые находились где-то неподалеку, разбойники, остававшиеся подле пленника, с криком «Спасайся кто может!» бросились врассыпную.

Дон Томмазо тоже побежал, не понимая, куда бежит, и не отставая от одного из разбойников, поскольку не знал местности и опасался заблудиться.

После часа быстрой ходьбы священник остановился, запыхавшись; он был один на один с разбойником, который остановился рядом и сказал:

— Я устал.

— Я тоже, — откликнулся священник, — идти невмоготу.

— Хочешь отдохнуть? — спросил разбойник.

— Хотелось бы, — ответил дон Томмазо.

И они сели лицом к лицу, тяжело дыша и поглядывая друг на друга.

Спустя несколько минут разбойник вдруг спросил дона Томмазо:

— Священник, хочешь сбежать?

Дон Томмазо затрепетал от радости, заверив разбойника в своей признательности, если тот отпустит его на свободу.

В ответ разбойник велел священнику идти следом за ним.

Они двинулись в путь, и спустя некоторое время разбойник указал священнику на какую-то деревню.

Они находились на том склоне горы Монте Чезима, что обращен к Миньяно и железной дороге.

— Видишь вон ту деревню? — сказал разбойник. — Это Миньяно. Тебе нужно всего лишь спуститься вниз; там ты придешь на ферму, возьмешь осла и на нем доберешься до Миньяно; вот тебе пиастр. Вспомни обо мне, если я попаду в руки правосудия, и Dio t’abbia in gloria.[45]

Дон Томмазо поблагодарил его и бросился бежать.

* * *

Неизвестно, что стало с шестью разбойниками, которые во главе с Карло Джулиано отделились от своих сообщников и двинулись в сторону Кампаньолы. Понятно лишь, что далеко Карло Джулиано уйти не мог, поскольку он был тяжело ранен.

ПИСЬМА ИЗ НЕАПОЛЯ

I

Сорренто, 24 февраля.

Дорогие друзья!

Это снова я. Как вы помните, в последнем письме я обещал написать вам по меньшей мере еще шесть, а то и двенадцать страниц. Если вы спросите меня, о чем пойдет речь, я отвечу: «Не знаю».

Говорят, есть люди, обладающие словоохотливым умом; но лично у меня словоохотливостью отличается не ум, а сердце.

Если вы дадите мне альбом и попросите меня вписать в него стих, пару строчек, изречение или просто нечто похожее на мысль, я буду мучиться битых два часа, но так ничего и не придумаю.

Но если вы позволите мне прикоснуться к вашей руке и велите моему сердцу открыться, то вам самим придется сказать: «Хватит!»

И вот теперь, невзирая на разделяющее нас расстояние, моя рука соприкасается с вашей. Так на чем бишь мы остановились в нашей последней беседе? Ах, ну да! Я рассказывал вам о чудачествах моего бывшего привратника дона Луиджи, барона ди Палермо.

Перейдем к другому моему домочадцу. Предположим — это вполне предположимо, — что один из ста тысяч ваших подписчиков (я округляю их число) или один из миллиона ваших читателей — допустимо считать, что каждый номер «Маленькой газеты» читают десять человек, — приезжая в Неаполь, знает его лишь по печатным путеводителям; и вот он прочел в «Путеводителе по Неаполю» Джузеппе Валларди (XXV издание, 1862 год):

«ХАРАКТЕР ОБИТАТЕЛЕЙ. Вообще говоря, неаполитанцы жизнерадостны и склонны к лености; развлечения и радости застолья составляют их главное занятие; искусства и науки явно обретают здесь новый взлет благодаря содействию и покровительству, которые оказывает им правительство… Неаполитанским застольным беседам недостает остроумия, а в особенности того, что называется живостью, ибо все здесь интересуются лишь свежими сплетнями; остальное время посвящено азартным играм и прогулкам — двум занятиям, которые неаполитанцы страстно любят».

И ни слова более.

Все, что вы почерпнули оттуда, узнавать вам никакого смысла не было, зато ничего из того, что вам следовало бы узнать, вы оттуда не почерпнули.

Что касается жизнерадостности неаполитанцев, то очень скоро вы поймете, что это один из самых грустных народов на свете. Его напевы, представляющие собой одну бесконечную импровизацию, заунывны, тягучи, однозвучны и превосходно согласовываются со скрипом плохо смазанных колес повозки, на которой обычно восседает певец, горланящий свою нескончаемую кантилену, нисколько не щадя сна других, ведь сам-то он не спит.

Что касается гурманства неаполитанцев, то его я решительно отрицаю; если не брать в расчет испанцев, от которых они унаследовали воздержанность в пище, я не знаю народа, являющегося рабом желудка в меньшей степени. Кухня в Неаполе находится в младенческом состоянии, и у последнего из наших привратников суп лучше, чем у мэра или префекта современной Партенопеи.

Что касается искусств, то, какие бы усилия ни предпринимало правительство Виктора Эммануила, чтобы возвратить их ко временам Сальватора Розы и Солимены, оно как стояло на месте, так и стоит. В живописи можно насчитать пару-тройку художников; в науке — пару-тройку ученых; в трех главных направлениях литературы, то есть в истории, поэзии и романистике, — никого. Кто-то, возможно, и появится, но пока не появился.

Что же касается отсутствия остроумия и живости в застольных беседах, то это чистая правда. Когда неаполитанец приходит к вам с визитом, он садится и хранит молчание. Если вы заговорите с ним, он ответит; если вы молчите, он тоже молчит. После часа тягостного безмолвия, прерывавшегося всего раз пять или шесть, он встает со словами: «Levo l’incommodo» («Не смею долее докучать вам») — что совсем недалеко от истины.

Точно так же обстоит дело со страстью к игре и прогулкам. Всякий неаполитанец — игрок и играет на то, что у него есть, и на то, чего у него нет. Всякий неаполитанец имеет коляску и пару лошадей; продать коляску и лошадей означает обесчестить себя; чтобы сохранить лошадей и коляску, неаполитанец заставляет голодать жену, детей и слуг и голодает сам. Мне часто доводилось видеть, как один неаполитанец из числа моих друзей, человек большого ума, останавливал свою коляску у моих дверей, сразу же направлялся в мой обеденный зал, брал там кусочек хлеба, огурчик, сардинку — первое что попадало ему под руку, задерживался там минут на десять, запивал этот скудный завтрак глотком вина или стаканом воды, а затем входил ко мне в кабинет.

Дом свой он покидал натощак, потому, вероятно, что там нечего было есть.

Вот такие подробности касательно местных нравов и должен сообщать путеводитель, а не пичкать людей банальностями, которые вы там вычитали.

В отношении безопасности приезжих он должен прежде всего сообщить, что по природе своей неаполитанец является воришкой. У неаполитанцев есть глагол marioler, соответствующий нашему «стибрить»; однако их «стибривание» имеет огромный охват от шейного платка до ролика из двадцати пяти луидоров, и нашему «стибриванию», которое довольствуется надувательством и подростковыми набегами на огороды, с ним не сравниться.

И потому путешественника следует предупредить, что если утром он выйдет в город, имея при себе шейный платок, кошелек и часы, и отправится на мессу, концерт или спектакль, то вечером возвратится обратно без часов, без кошелька и без платка. Платок у него украдут во время мессы, кошелек — на концерте, часы — в театре Сан Карло.

Поступая в услужение, любой слуга в Неаполе рассчитывает не только на жалованье, но и на то, что он сворует. Сколько же всего своровали у меня в Неаполе, прежде чем я решился класть ключи от ящиков в карман: рисунки, фотографии, револьверы, часы, портсигары и Бог знает что еще! В Неаполе воровское ремесло передается от отца к сыну, и никакому другому ремеслу ребенка не учат: бесполезно, все равно он станет вором. В итоге, воспитывая его в физическом и нравственном отношении, родители довольствуются тем, что вытягивают ему указательный палец, пока тот не сравняется по длине со средним пальцем; если взяться за дело пораньше, успех обеспечен. Коль скоро указательный и средний пальцы имеют одинаковую длину, это означает, что у ребенка есть щипок; он может рыться в чужих карманах двумя пальцами, а не запускать туда всю руку; больше о нем заботиться не надо: его воспитание завершено и его будущность обеспечена.

Неаполитанец сильно удивляется, когда совершенное им воровство называют преступлением и за это преступление его привлекают к ответственности. На его взгляд, воровство — это исправление погрешностей общественного устройства и более справедливое распределение собственности.

Само собой разумеется, мы говорим о низших слоях населения.

Однако, воровство, надо сказать, распространено здесь и среди мелких торговцев. В Неаполе нет, наверное, ни одного бакалейщика, ни одного торговца маслом, ни одного фруктовщика, который не взвешивал бы свой товар с помощью жульнических весов, да еще слегка не подталкивал бы их пальцем. Если вы замечаете обман и хотите взвесить покупку самостоятельно, торговец простодушно отвечает:

— Да ради Бога, но покупка обойдется вам на два, три, четыре грано дороже.

Во Франции торговец добивается определенного уважения в глазах покупателя, который отоваривается у него на протяжении нескольких лет. Если торговец вынужден продать покупателю нечто второсортное, он предупреждает его об этом, а если, напротив, у него появляется какой-нибудь товар особо высокого качества, он приберегает его для своего постоянного клиента. В Неаполе все обстоит совершенно иначе. Здешний торговец норовит сбыть вам то, что у него залежалось. Когда вы пеняете ему за это, он уверяет, что его вины тут нет и во всем виноваты жена, дочь, приказчик, а если и обслуживал вас самолично, то всего лишь ошибся; так что вы никогда не заставите его признаться, что он обманул вас.

Вот пример.

Я крайне привередлив в отношении оливкового масла; у нас масло называют хорошим, если оно ничем не пахнет; в Италии масло называют хорошим, если оно пахнет скверно. В Неаполе есть только одна фирма, которая торгует очищенным маслом; она именует себя надежной фирмой. После многократных попыток, после того как мне приходилось раз пять или шесть отправлять обратно одно и то же масло, которое мне всякий раз присылали снова под видом первосортного, я в итоге наткнулся на съедобное масло; остановив на нем свой выбор, я попросил, чтобы мне всегда доставляли только это масло, и, со своей стороны, пообещал отовариваться только у этого торговца.

Обо всем договорились.

А дальше произошло вот что. Помимо Василия, помимо Филомелы, помимо дона Луиджи, у меня был еще факкино; вам известно, кто такой факкино: это малый на побегушках, которому в здешних богатых домах платят пять-шесть грано, а в качестве пропитания бросают кусок хлеба и сырую морковку. Своему факкино, в порядке исключения, я платил карлино в день, то есть девять су, что являлось непомерно большим жалованьем; он сопровождал Василия на рынок, ничего, разумеется, сам не покупая, и приносил домой купленную провизию.

Каждую новую бутылку масла, которую Василий покупал, он приносил мне, давая возможность понюхать и попробовать ее содержимое; я нюхал и пробовал, а затем одобрительно кивал и говорил:

— Хорошее у тебя масло, Василий.

Это же самое масло подавали мне за обедом, но, пуская его в ход, чтобы сделать байонез или заправить салат, я тотчас отводил руку в одну сторону, нос — в другую и говорил:

— Василий, дружище, твое масло пованивает.

— Но как же так, сударь? — отвечал Василий. — Вы же пробовали его сегодня утром и нашли превосходным.

— Понюхай, дружище, понюхай; как ты понимаешь, я готов простить твоему носу его исполинские размеры, лишь бы он хорошо чуял.

Василий понюхал и, будучи малым честным, ответил:

— И правда, сударь.

После чего в отчаянии стал рвать волосы на бороде.

У Василия очень красивая борода, и для меня было важно, чтобы он сохранил ее. Так что я стал размышлять над причинами этого превращения масла, которое в моих глазах было не менее сверхъестественным, чем переход крови святого Януария из твердого состояния в жидкое.

Наконец меня озарило, и я позвал Василия.

Василий явился.

— Эврика! — обращаясь к нему, воскликнул я.

Василий знает турецкий язык, знает армянский, персидский, грузинский, знает русский, французский, неаполитанский, но он не знает греческого.

Так что я заговорил с ним на том единственном языке, какого он не знал.

— Non capisco, — ответил он.

— Я хочу сказать, что разгадал загадку.

— Какую загадку, сударь?

— Каким образом наше масло за один день из хорошего делается скверным.

— Ну, если вам удалось разгадать это, сударь, то вы еще умнее, чем я думал.

— Да, Василий, разгадал и горжусь этим.

— Тогда я слушаю, — горя нетерпением, произнес Василий.

— Ты ведь отдыхаешь после обеда, не так ли?

— Да, между двумя и тремя часами я валюсь на кровать и лежу часок.

— Вот это я и имел в виду. А знаешь ли ты, что тем временем делает твой факкино?

— Нет.

— Так вот, он берет твое масло, хорошее, и относит его к торговцу, который взамен дает ему скверное и платит карлино за услуги. И поскольку в итоге торговцу удается всучить тебе масло по тридцать су за роттоло, вместо масла по три франка, то, даже заплатив карлино твоему факкино, он зарабатывает на этом два карлино.

— Ах, сударь, это невозможно! Торговец ни за что не пойдет на подобное надувательство.

— Пойдет, Василий.

— Но мы ведь уже целый год отовариваемся у него, сударь.

— Тем более…

— Не может быть!

И Василий собрался вновь рвать волосы на бороде, так что мне пришлось остановить его руку; однако он продолжил качать головой в знак несогласия.

— Проверить это очень просто, — сказал я, — ибо дверь твоей комнаты выходит в обеденный зал. Так вот, в тот день, когда ты купишь масло, не ложись спать после обеда, а погляди в замочную скважину, и ты увидишь, как факкино берет бутылку, кладет ее в карман и выходит из дома; незаметно последуй за ним — ничего другого я тебе не скажу.

На другой день факкино был взят с поличным, но не в тот момент, когда он засунул руку в чужую сумку, а с бутылкой в кармане.

Василий выставил его за дверь, не сумев втолковать негодяю, что тот совершил позорный поступок, однако в качестве доказательства дал ему хороший пинок под зад и пару оплеух.

Спустя три дня Василий пришел ко мне и сказал:

— Я нанял другого факкино.

— И правильно сделал. Какое жалованье ты ему пообещал?

— В доме, откуда он уходит, ему платили пять грано; я пообещал ему шесть.

— Назначь ему карлино, и пусть радуется. А как зовут этого факкино?

— Антонио Сброкко.

— Что ж, имя как имя.

* * *

Я заметил, что уже написал обещанные шесть страниц, и, по совести говоря, этого вполне достаточно.

Завтра я расскажу вам историю Антонио Сброкко, и вы узнаете, как я был вознагражден, заставив Василия добавить три су к тем шести су в день, за какие этот факкино согласился поступить ко мне в услужение.

II

Сорренто 26 февраля.

В те времена… — вы видите, что, желая вызвать у ваших читателей большее доверие к моему рассказу, я начинаю, как Евангелие, — так вот, повторяю, в те времена в Неаполе существовали Каморра и партия бурбонистов; ну а я издавал «Независимую газету», у которой, как и у «Мушкетера», вначале дела шли неважно, а затем стали налаживаться, публиковал в этой газете написанную мною «Историю неаполитанских Бурбонов» и изо дня в день нападал на Каморру.

Как вы понимаете, это общественно-политическое занятие было сопряжено с некоторой опасностью.

Дня не проходило, чтобы я не получил анонимное письмо либо от партии бурбонистов, либо от Каморры, содержавшее угрозы разной степени чудовищности.

Но однажды я получил не одно, а сразу два письма.

В одном меня угрожали пристрелить, в другом — зарезать.

Прежде я не придавал особого значения подобным письмам, но в тот день показал их одному из моих неаполитанских друзей — тому самому, у кого есть коляска и две лошади и кто, приезжая навестить меня, вначале шел в обеденный зал; так вот он явно отнесся к ним серьезно и посоветовал мне принять меры предосторожности.

Так что я вызвал Василия и спросил его:

— Василий, а где мои ружья?

— Одни хранятся в тире, другие — у оружейника. Я решил оставить в доме как можно меньше ружей, ибо, сами знаете, от морского воздуха они ржавеют.

— Это все верно, но сегодня надо сходить за теми, что в тире и у оружейника, и, если найдутся неисправные, привести их в порядок.

— Господин собрался на охоту?

— На охоту? С чего ты взял, что я собрался на охоту? Нет. Просто я получил два письма: в одном меня обещают зарезать, в другом — пристрелить.

— Ого!

— Ну и, поскольку, в конечном счете, наш дом стоит совершенно уединенно, так что проникнуть в него можно и со двора, и с сада, и с улицы, и в Неаполе есть немало моих недоброжелателей, ты возьмешь часть ружей в свою комнату, часть отдашь мне, и, если придется отстреливаться, что ж, будем отстреливаться.

— Ладно, — согласился Василий, — будем отстреливаться. Василий принес те ружья, что были в тире и у оружейника, и присоединил их к тем, что оставались в доме.

Три или четыре из них нужно было смазать и почистить.

Антонио Сброкко с некоторым беспокойством наблюдал за тем, как мы вооружались.

Василий дал ему почистить покрывшееся ржавчиной ружье.

Антонио взял ружейный ствол и принялся скрести его ножом.

Я спустился вниз в ту самую минуту, когда он приступил к этой работе.

— Какого черта ты делаешь? — спросил я его.

— Сами видите: чищу ваше ружье.

— Скребешь, а не чистишь! К черту нож! Дай тебе стволы из дамасской стали Бернара, ты их тоже будешь ножом скрести, как морковку?!

— Эх, — с простодушным видом произнес Антонио, — да я ничего в ружьях не понимаю и впервые в жизни к ружью прикоснулся.

И, с бесхитростным простодушием, свойственным полудиким народам, поинтересовался:

— А зачем господину нужно приводить ружья в исправное состояние?

Уж не знаю почему, но мне пришла в голову фантазия рассказать Антонио небылицу.

— Понимаешь, — сказал я, — полиция предупредила меня, что через дверь, выходящую к морю, в дом хотят проникнуть разбойники; они намерены убить нас всех и устроить в Неаполе пожар.

Антонио чуть было не упал со стула.

— Да успокойся ты, — сказал я ему, — мы не позволим им так просто перерезать нам горло.

— И вы говорите, ваше превосходительство, что вас предупредила об этом полиция?

— Квестор собственной персоной.

— Раз так, вы правильно сделали, ваше превосходительство, приняв меры предосторожности.

В этот момент вернулся Василий, и я вернулся к письменному столу, обрадованный тем, что мои действия одобрил Антонио.

Час спустя в кабинет ко мне вошел Василий.

— Пони нет в конюшне, — сообщил он. — Вы никому его не одалживали?

(Следует пояснить, что у меня был пони.)

— Нет; скажи Антонио, пусть наведет справки.

— Антонио ушел, сказав, что вы запретили ему прикасаться к ружьям.

— Должно быть, он отправился выгулять пони.

— Возможно, — согласился Василий.

И больше мы не думали ни о пони, ни об Антонио.

В одиннадцать часов вечера Василий вошел в мой в кабинет, явно желая что-то сказать мне, но не понимая, как к этому подступиться.

Я знал Василия как свои пять пальцев.

— Что случилось, Василий? — поинтересовался я.

— Да странно как-то, — промолвил Василий.

— Что странного, дружище?

— Ни пони не видать, ни Антонио.

— Должно быть, Антонио решил прогуляться в сторону Везувия, и там его вместе с пони захватил Пилоне. А я, кстати, не прочь избавиться разом и от человека, и от животного, если есть такая возможность. Пони строптив, человек — ленив, и я сомневаюсь, что Пилоне что-нибудь выгадает от этого похищения.

— Ну, если господин так это воспринял, мне сказать больше нечего.

— А что бы ты сказал, восприми я это иначе?

— Что я пойду подавать заявление квестору.

— Прямо сейчас, вечером?

— Нет, завтра утром.

— А зачем?

— Ну, пусть полиция их найдет.

— Если Антонио пропал, так по мне лучше, чтобы его не нашли.

— А как же Шамиль?

(Так звали пони; не стоит и говорить, что его крестным был Василий.)

— А ты нашел часы, которые у тебя украли?

— Нет, но лошадь все же побольше часов.

— Дорогой Василий, в Неаполе размер похищенного не имеет никакого значения.

Василий ушел с пристыженным видом, ведь это он привел мне Антонио, и ему казалось, что на нем лежит косвенная ответственность за поступок факкино.

Я снова принялся за работу и, благодаря волшебной палочке этой чародейки, вскоре забыл об Антонио, Шамиле и даже Василии.

На другое утро, выйдя из спальни в гостиную, я увидел Василия, поджидавшего меня у двери; выражение лица у него было далеко не такое, как накануне, и я понял, что ему надо сообщить мне какую-то хорошую новость.

— Так вот, сударь, — сказал он, — Шамиль нашелся!

— Тем лучше.

— И Антонио тоже.

— Тем хуже. И где они теперь?

— Шамиль в штрафном загоне.

— А Антонио?

— Антонио в тюрьме.

— О, вот это уже интереснее. Ну-ка, Василий, рассказывай. И я поудобней развалился в кресле, дабы в свое удовольствие выслушать то, что должен был рассказать мне Василий.

— Так вот, сударь, — промолвил он, — Антонио, судя по всему, разбойник.

— Ну я же тебе говорил! Да они все разбойники.

— Да нет, он настоящий разбойник. Разбойник из банды Тамбуррини.

Само собой разумеется, этот Тамбуррини не имеет никакого отношения к достопочтенному баритону, которому мы не раз рукоплескали на представлениях «Пуритан».

— А откуда известно, что он из банды Тамбуррини? Он сам признался?

— Нет, но в кармане у него было письмо атамана.

— Письмо атамана! Но ведь Антонио говорил тебе, что не умеет читать.

— Точно так же, как вам он говорил, что не умеет чистить ружья; тот еще ловкач этот Антонио!

— Поздновато ты это заметил.

— Неважно, все равно его поймали.

— И кто же его задержал?

— Национальные гвардейцы. Все знают Шамиля, и вот видят: Антонио скачет на нем без седла. Тут лейтенант национальной гвардии и говорит: «Надо же! Да ведь это факкино господина Дюма; верно, он украл у него лошадь». Антонио арестовали, нашли в кармане у него письмо Тамбуррини и отвели в тюрьму Монте Оливето, а Шамиля поместили в штрафной загон.

— Это все, что тебе известно?

— Пока да, но квестор велел передать мне, чтобы в полдень я явился к нему в канцелярию, и по возвращении мне будет известно больше.

В час дня Василий возвратился.

Оказывается, сам того не подозревая, я все совершенно точно угадал и, пусть и в шутку, сказал правду. Пилоне и Тамбуррини сговорились напасть на Неаполь. Пилоне спустится с Везувия, Тамбуррини — с Позиллипо, ведя за собой по пятьдесят разбойников каждый; вместе со своими людьми они на лодках подплывут к Кьятамоне, единственному дворцу, у которого есть дверь, обращенная в сторону моря; Антонио откроет им эту дверь; вначале они избавятся от нас, затем, пройдя сквозь Кьятамоне, вступят в город, вломятся в пару дворцов, разграбят их и уведут с собой их хозяев, затем, завершив нападение, вернутся, опять-таки через Кьятамоне, вместе с пленниками погрузятся в лодки, на них доберутся до побережья, оттуда устремятся в горы и там будут преспокойно ждать выкуп за пленников, посылая их семьям отрезанные носы и уши, если выкуп заставит себя ждать.

Повар, пожилой добряк, находившийся под особым покровительством Василия и изо всех сил пытавшийся поцеловать мне руку каждый раз, когда мы сталкивались с ним, испросил милость перерезать мне горло, как только меня хорошенько свяжут, а просьбу свою обосновал тем, что, пятьдесят лет подряд перерезая горло курам, голубям, гусям и уткам, сделался знатоком по этой части.

Арестовали всех. Повар отрицал все и благодаря этому сухим вышел из воды. Антонио смалодушничал, во всем признался и был приговорен к шести годам каторги.

Но да будет вам известно, дорогие читатели, если вы этого не знаете, что шесть лет каторги в Неаполе — это шесть лет безделья под солнечным небом. В Неаполе отправили на каторгу столько честных людей, что каторга никого более не бесчестит. Человек, который отбыл весь свой срок или даже не отбыл его целиком, возвращается в обычную жизнь и никто не спрашивает его, где он был и откуда возвратился. Я знаю одного славного господина, которого в Риме приговорили к десяти годам каторги за кражу трехсот семидесяти пяти пиастров и который занимает в Неаполе одно из главных мест в артистическом мире. Когда мне рассказали это, я не хотел верить, написал в Рим, и мне прислали текст приговора. Он хранится у меня в ящике стола.

Один из министров короля Фердинанда — не хочу называть его имени, но вам назовет его первый же неаполитанец, с которым вы повстречаетесь на улицах Парижа, — так вот, один из министров короля Фердинанда был обязан большим фавором, которым он пользовался у короля, проступку такого же рода.

Прежде он был обычным интендантом в Фодже, то есть префектом. В качестве префекта Фоджи он четыре раза в год отправлял в Неаполь собранные в ней налоги, и ему казалось крайне обидным, что он ворочает такими огромными деньгами, а в руках у него не остается ничего, кроме жалованья в четыре тысячи дукатов. Однако это был человек изобретательный, и он отыскал хитроумный способ присваивать себе если и не все суммы, какие ему надлежало отправлять в казну, то хотя бы пять шестых от них.

Вот что он сделал.

Он вступил в сговор с разбойником, промышлявшим на дороге из Фоджи в Неаполь, и каждый раз, когда ему предстояло отправить в Неаполь очередные шестьдесят тысяч франков, клал в ящик десять тысяч франков, насыпал туда же гальку, по весу равную недостающей сумме, помещал ящик в дилижанс и регистрировал его как содержащий шестьдесят тысяч франков, а затем ставил в известность своего сообщника, что в такой-то день погрузил деньги в дилижанс.

Грабитель устраивал засаду, останавливал дилижанс, похищал ящик и тем самым брал на себя ответственность за шестьдесят тысяч франков, из которых лишь десять тысяч попадали в руки ему, в то время как пятьдесят тысяч оставались в руках маркиза ди… Ох, я чуть было не назвал его имя! Хотя это не имело бы никакого значения для Неаполя, где все его знают, а точнее говоря, знали, ибо этот достойный человек уже умер, прожив долгую и овеянную славой жизнь. Однако это много значило бы для Парижа, где его не знают.

Однако погодите, это еще не все: история имеет конец, который, ручаюсь, вам не угадать.

Этот мелкий промысел длился несколько лет. Разбойник заработал на нем сто пятьдесят или двести тысяч франков, маркиз — миллион. По прошествии четырех лет разбойник был схвачен и приговорен к повешению.

У подножия виселицы он пожелал сделать откровенные признания, изобличил маркиза ди… как своего сообщника и привел неопровержимые доказательства этого сообщничества.

Можно понять, в каком страхе пребывал маркиз; самое меньшее, что могло с ним произойти, это потеря должности, бесчестящий судебный процесс и от десяти до двадцати лет каторги.

Слыша очередной звонок, раздававшийся у его двери, он думал, что его пришли арестовывать; распечатывая очередное письмо, принесенное почтальоном, он думал, что это его приговор.

И вот однажды утром звонок у двери прозвучал настойчивее обычного, и в дом вошел почтальон, доставив письмо, украшенное огромной красной сургучной печатью с королевским гербом.

У маркиза не хватило мужества взять письмо в руки.

— Вручите его маркизе, — сказал он.

Маркиза, наделенная большей храбростью, чем ее супруг, сломала печать и, дергая за рукав мужа, находившегося в полуобморочном состоянии, промолвила:

— Друг мой, друг мой, тебя назначили министром внутренних дел!

Маркиз не в силах был поверить жене. Он взял письмо, прочел его, и не в силах был поверить собственным глазам.

Тем не менее это была чистая правда. Маркиза А… назначили министром внутренних дел, а смертную казнь разбойнику заменили на пожизненное тюремное заключение.

— Но каково объяснение этому? — спросите вы.

Объяснение — вот оно, и вы увидите, как же все просто.

Король Фердинанд сознавал, насколько полезно было бы для него иметь под рукой министра внутренних дел, которому он мог бы отдавать любые приказы и который ни в чем не осмелился бы ему отказать.

И король обрел такого министра в лице человека, которого он мог в любой момент отправить на каторгу, если тот дал бы хоть малейший повод вызвать у него неудовольствие.

Разбойник был помилован лишь для того, чтобы при необходимости свидетельствовать против маркиза.

Однако в дни заседаний совета, в тот момент, когда маркиз ди… входил в зал, король не упускал случая сказать:

— Господа, держите руки в карманах: пришел маркиз ди…. Я не ручаюсь ни за ваши кошельки, ни за ваши платки.

Как вы понимаете, нельзя сердиться ни на факкино, своровавшего у вас лошадь, ни на повара, вознамерившегося перерезать вам горло, если перед глазами у них есть подобные примеры.

Заметьте, мои дорогие друзья, что мы отправились в Сорренто и еще не доехали до него. Но будьте покойны, в моем следующем письме мы до него доберемся.

III

КАЗНЬ ТРЕХ РАЗБОЙНИКОВ

Казерта, 4 марта.

Мне только что довелось присутствовать на зрелище настолько страшном, что рука у меня еще дрожит, когда я пишу вам это письмо. Я никогда не видел ни расстрела, ни казни на гильотине. Майор национальной гвардии, давший важнейшие показания в ходе суда над Чиприано Ла Галой, поскольку он присутствовал при эксгумации священника Вискузи, предложил мне увидеть собственными глазами казнь трех разбойников, последнего охвостья банды Карузо; казнь должна была состояться в семь часов утра на Марсовом поле в Казерте.

С нами отправился туда священник дон Руотоло, который на протяжении пяти дней оставался в руках Чиприано Ла Галы и, оказавшись очевидцем тех чудовищных истязаний, каким разбойники подвергали своих пленников, дал, когда никто еще не осмеливался заговорить, одно из тех страшных показаний, какие легли в основу смертного приговора преступникам.

Мы направились прямо к месту казни; войска были уже на месте: они состояли из кавалерийского взвода и построившихся в большое каре пехотинцев, берсальеров и карабинеров. В середине каре находился пехотный взвод, которому предстояло осуществить казнь.

Примерно в четверть восьмого из Казерты выдвинулся кортеж, большую часть которого составлял довольно крупный отряд конных карабинеров; сразу за ним ехали два крытых наемных экипажа, в первом из которых находился самый виновный из трех преступников; он же был и самым молодым.

Хотя ему было не более двадцати одного года, за ним числилось уже тридцать семь доказанных убийств, не считая тех, что не получили подтверждения посредством найденных улик, но были удостоверены в нравственном отношении, и, наконец, не считая тех ужасающих жестокостей, которым он предавался и подобные которым обнаружатся лишь во время суда над Чиприано Ла Галой.

Это был уродливый мальчишка, от силы молодой человек, безбородый, рябой, чье подлое выражение лица никоим образом не облагораживалось отвагой или безрассудством, присутствие которых можно было бы заподозрить в подобном разбойнике; явный трус, он был буквально раздавлен страхом смерти; человек, который со зверским спокойствием тигра предавал смерти свои жертвы, изнемогал от ужаса перед тем последним мгновением, к которому его приближал каждый шаг лошади; напротив него сидел священник, увещания которого он не слушал; удерживаемый цепью, он держал в закованных в кандалы руках грубое деревянное распятие, которое должно было быть при нем в момент расстрела и которое, как и его голова, раскачивалось из стороны в сторону в такт движениям экипажа; невозможно было испытывать в душе хотя бы малейшее чувство жалости к подобному чудовищу; было лишь то физическое ощущение, какое эгоистично испытываешь при виде ближнего своего, который еще жив, но вот-вот перестанет жить.

Во втором экипаже, ехавшем следом и окруженном, как и первый, карабинерами, находились двое других разбойников, несколько менее виновных, но и при этой меньшей виновности десятикратно заслуживающих смерти.

Рассказывали жуткие истории о том, как они калечили людей, выкалывали глаза, отрезали языки и уши; все старались уйти от этой реальности, которую порой воспринимаешь лишь как ночной кошмар. Эти двое были почти столь же молоды и столь же уродливы, как и первый; напротив них, на переднем сиденье, сидели два священника. Один из двух смертников, подавленный почти так же, как и тот, что ехал первым, был бледен до синевы и безучастно покачивался в такт движениям экипажа; другой, чей лихорадочный румянец резко контрастировал с бледностью его товарищей, довольно прямо держался на сиденье, но глаза его были потерянно устремлены в пространство, как если бы он искал там нечто неведомое.

Три человека, несшие три гроба для смертников, вошли внутрь каре; следом за ними двигалась огромная безмолвная толпа, выражавшая свое негодование лишь словом «убийцы», которое произносилось вполголоса.

Как только экипажи въехали в каре, смертников заставили выйти из них, а точнее говоря, вытащили оттуда. Двое были полностью подавлены, так что их поддерживали священники и карабинеры; третий еще держался на ногах. Одну из сторон каре образовывала каменная стена, и стена эта была тем страшнее для приговоренных к смерти, что она являла собой последний горизонт их жизни.

У стены стояли три грубо сколоченных стула; каждого из трех смертников подвели к тому или другому стулу и, надавив на плечи, заставили встать на колени и положить руки на соломенное сиденье; мне даже показалось, что их привязали к стульям.

Стоя на коленях, они были обращены спиной к взводу, которому предстояло расстрелять их. Группа из нескольких солдат должна была добить их, если бы они выжили после первого залпа.

Пока шли все эти приготовления, командовавший расстрелом майор, стоя спиной к смертникам, зачитал приговор. Как только приговор был зачитан, раздалась барабанная дробь; одновременно с барабанной дробью прозвучал залп, и тотчас все смолкло. Затем та группа солдат, что должна была прикончить раненых, бросилась вперед; послышались разрозненные выстрелы, которыми их добивали. Однако спустя три или четыре минуты самый виновный из них все еще был жив и двигался; его агонию прекратила пуля.

Оставляя в стороне тех, кому было поручено исполнить казнь, я не заметил никакого проявления чувств в этой толпе; неожиданное происшествие отвлекло мое внимание от страшного зрелища, направив его на зрелище непредвиденное. В двух шагах от меня кричал какой-то человек, повернув в мою сторону залитое кровью лицо: пуля, отскочив от стены, тяжело ранила его в правый глаз; он раскинул руки, готовый упасть, но его поддержали и унесли в соседнюю казарму, где его перевязал врач; однако пошли разговоры, что он умер.

Я вынес из зрелища казни все, что способен был выдержать, и, предоставив толпе броситься к искалеченным телам, которые укладывали в гробы, вернулся в Казерту. Закончив это письмо, я отправлюсь в город Санта Мария ди Капуя, где намерен присутствовать на суде братьев Ла Гала, которым теперь все интересуются.

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС

РАЗБОЙНИКОВ С «ОНИСА»

(ЧИПРИАНО ЛА ГАЛА)

I

Как вы знаете, покинув Марсово поле в Казерте, где на моих глазах расстреляли трех разбойников, я отправился в город Санта Мария ди Капуя, чтобы стать свидетелем другой драмы, которая, как мне думалось, должна была выглядеть намного бледнее в свете впечатлений, полученных мною в Казерте; однако я заблуждался: душевные переживания, которые мне предстояло испытать при виде четырех разбойников, оказались куда сильнее тех, что я пережил при виде трех разбойников, корчившихся в предсмертных судорогах.

Зал заседаний в Санта Мария ди Капуя находится в самой удаленной и самой безлюдной части города; это временный зал, носящий на себе печать изначальной простоты и не имеющий ничего общего с той грандиозностью мизансцены, какая, на наш взгляд, всегда должна сопровождать великие драмы.

Председателя суда зовут г-н Капоне; это человек лет сорока, приятной наружности, весьма любезный и, что большая редкость у неаполитанцев, необычайно благожелательно относящийся к иностранцам. Узнав о моем появлении, он поспешил навстречу мне и усадил меня между секретарем суда и обвиняемыми; локтем я касался железной клетки, в которой их заперли; это были дикие звери, и с ними обращались как с дикими зверями; словно львов, их посадили в клетку, чтобы свидетели обвинения, находясь вне досягаемости их когтей, имели смелость давать показания. Когда их вводят в зал и выводят из него, толпа расступается из страха перед ними.

Вы уже знаете, что на скамье подсудимых четверо: Чиприано Ла Гала; Иона Ла Гала, его брат; Джованни д’Аванцо и Доменико Папа.

Чиприано Ла Гала — тридцатилетний мужчина, обросший черной густой бородой, с румяным цветом лица, выступающими скулами и глубоко посаженными глазами, злобно сверкающими из-под нависших бровей, на вид глуповатый и толстомордый; он все время молчит; голова у него, которую он высоко и вызывающе держал в первый день суда, под тяжестью обвинений стала постепенно свешиваться на грудь; по наклону этой головы можно судить о тяжком бремени злодеяний, которое все сильнее давит на нее, по мере того как они становятся известны. Если вдруг ему приходится заговорить, чтобы ответить на вопросы судей, присяжных или адвокатов, из этой густой, черной, окладистой бороды раздается писклявый голос, не принадлежащий ни мужчине, ни женщине и выдающий своего рода таинственную помесь, некое чудовище, по ошибке природы заброшенное в семью человечества.

Иона Ла Гала выше своего брата на пару дюймов и носит усы и пушок под нижней губой; лицо у него бледное и желчное; глаза, черные как уголь, смотрят пристально и дерзко; волосы подстрижены бобриком; на первый взгляд черты лица правильные, но, если внимательно присмотреться, в нем начинает проступать нечто страшное и неописуемое, в особенности это касается губ. Оба брата носят черные рединготы и серые панталоны и по виду напоминают празднично одетых мастеровых.

Джованни д’Аванцо — бывший полицейский агент, лицом похожий на служащего; внешне он являет собой нечто среднее между ночной птицей и хищной, между филином и ястребом; его черные гладкие волосы прилизаны у висков; в отличие от других, в нем есть некая незаурядность: в банде он занимает положение барина.

Доменико Папе, который выдает себя за двадцатилетнего, надеясь избежать с помощью этой лжи смертной казни и взамен нее попасть на каторгу, может быть около двадцати двух или двадцати трех лет; он имеет привычку запрокидывать голову назад, что придает ему вид довольного собой парикмахера, нарядившегося в честь праздника; верхняя губа у него нависает над нижней, которой как бы не существует; этот странный рот оттеняют сверху едва пробивающиеся усики, и время от времени он кривится в презрительной усмешке; волосы на голове разделены четким пробором; лицо, мало-помалу побледневшее в начале дебатов, постепенно приобретает желтизну; в нем заметно желание принарядиться, наводящее на мысль, что он был одним из первых красавчиков в своей деревне.

У всех четверых небольшие ухоженные руки, почти женские ступни и тонкие губы.

Напротив них находятся государственный обвинитель и присяжные; обязанности государственного обвинителя исполняет г-н Джилиберти, генеральный прокурор; это человек в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет, у него рыжая борода с проседью, и в своей токе и мантии он выглядит точь-в-точь как венецианский дож в трауре на великолепном портрете Тициана. Его мягкая, вкрадчивая, гипнотическая речь словно обволакивает свидетелей неким магнетическим флюидом, который заставляет их говорить. Присяжные — такие же, как и во всех прочих странах. Защитники приглашены из числа знаменитостей адвокатуры Капуи. Вплоть до сегодняшнего дня свидетели колеблются между страхом, который внушают им обвиняемые, и уверенностью в себе, которую пытается вселить в них своим успокоительным голосом государственный прокурор; чувствуется, что, придя дать показания, они страшатся взглядов подсудимых и испытывают ту внезапную слабость, какую должна испытывать птица, оказавшись под колоколом пневматической машины. Двое свидетелей хранят молчание настолько полное, что председатель суда, убежденный в том, что они все прекрасно знают, но не хотят говорить, распорядился взять их под арест: одного — на четыре дня, другого — на сорок восемь часов.

В тот момент, когда я сажусь между секретарем суда и обвиняемыми и наглый взгляд Ионы Ла Галы вынуждает меня опустить глаза, в зал вводят священника. Это первый из честных свидетелей, и вот теперь, несмотря на запирательство подсудимых и недомолвки других свидетелей, правда откроется. Своим рупором она выбрала служителя Господня; священник высок, худощав, костляв; взгляд у него твердый и прямой, а сильно выпирающий подбородок выдает решительность. Его зовут дон Алессандро Руотоло; по дороге в Неаполь он был схвачен в одном из селений, соседствующих с горой Табурно, и в течение пяти дней находился во власти разбойников.

Подсудимые тревожно смотрят на священника; это уже не один из тех робких или безликих свидетелей, что давали показания до него. Это вперед ступает сама правда — строгая, величественная, грозная. Вот очевидцем чего он стал.

Сумма, назначенная ему в качестве выкупа, значительно превосходила денежные возможности его семьи, и, находясь в довольно непонятном месте, он в течение пяти дней дожидался возвращения гонца; страх его усиливался под влиянием событий, о которых он теперь рассказывает.

Рядом с ним находился другой пленник, тоже священник, шестидесятипятилетний старик, непонятно почему являвшийся предметом ненависти и беспрестанных издевательств со стороны всей банды; с него содрали бо́льшую часть одежды, раздели до пояса, сняли с ног башмаки и, таким образом, оставили незащищенным от сырого ночного воздуха и ледяной утренней росы.

В течение тех четырех или пяти дней, которые свидетель провел рядом с ним, старику не давали еды: он вымаливал как милость хоть немного воды, кисточку винограда, корочку хлеба из тех, что бросают скоту, но не получил ничего. В качестве выкупа разбойники назначили ему совершенно невообразимую сумму — двенадцать тысяч пиастров (шестьдесят тысяч франков), но получили всего две тысячи пиастров, ибо больше его семья собрать не смогла; и тогда Иона Ла Гала подошел к старику и столь же бесстрастно, как если бы сорвал лист с дерева, отрезал ему ухо; один из разбойников взял из рук Ионы Ла Галы это ухо, с интересом куснул его, немного пожевал, затем, зажав зубами, потянул рукой, словно кусок каучука, и с ухмылкой сказал:

— Надо же! Вкусное у священника ухо!

Изжеванное ухо разбойники отправили семье священника, пригрозив, что на другой день отправят его голову, если им не пришлют недостающую сумму.

Чем закончились мучения старика, свидетель не видел, поскольку сумму, назначенную ему самому в качестве выкупа, доставили, и он был отпущен на свободу. Однако перед тем как уехать, он увидел зрелище не менее страшное.

В свое время, отбывая наказание в каторжной тюрьме на Низиде, Иона Ла Гала получил пощечину от другого каторжника, скованного с ним одной цепью, и затаил глубокую ненависть к обидчику. Зная, что Франческо Де Чезаре — так звали его бывшего напарника — вернулся в семью, он отправил ему дружеское письмо, приглашая его приехать в горы, чтобы повидаться с ним и вместе повеселиться.

Де Чезаре был племянником священника, чьи показания, заслушанные вчера, первыми пролили свет на это преступление — свет зловещий, но все же недостаточно ясный для того, чтобы свести на нет запирательство подсудимых. Вот все, что этот священник мог сказать:

«Племянник приехал ко мне ночью и постучал в дверь; я открыл окно и, хотя прекрасно узнал голос Де Чезаре, ответил ему:

— Мы живем в таких краях и в такие времена, что в столь поздний час я никому не открываю.

— Все так, дядя, — ответил он, — но мне надо показать вам очень важное и очень срочное письмо.

Я взял веревку и спустил ее вниз.

— Прицепи письмо к концу веревки, — сказал я ему.

Он прицепил письмо к веревке, и я подтянул его к себе.

Вот что говорилось в этом письме:

«Дорогой Франческо! Мне нужно увидеться с тобой; приезжай к нам в горы, и мы вместе развлечемся; прихвати с собой сигары.

Подпись: ИОНА ЛА ГАЛА».

Я посоветовал племяннику не откликаться на приглашение, но его подталкивал злой рок; более я ничего не знаю, однако позднее мне стало известно, что он был убит».

Но каким образом он был убит? Вот это, дрожа от ужаса, все собравшиеся в зале и могли услышать из уст дона Руотоло: он там был, он наблюдал за всем, он видел все; приезда Де Чезаре ждали с беспокойством, и, как только о его приближении стало известно, по всей банде прокатился говорок; было очевидно, что готовился какой-то праздник.

Де Чезаре явился веселый, с видом человека, обрадованного возможностью увидеть старого товарища. Иона Ла Гала встретил его с распростертыми объятиями и поцеловал. Со времен поцелуя Иуды не было поцелуя смертельнее; впрочем Иона Ла Гала недолго держал Де Чезаре в заблуждении.

— Да будет тебе известно, — сказал он ему, — что сейчас ты умрешь!

— Верно, ты шутишь!

— Нет, — ответил Иона Ла Гала, — вспомни-ка пощечину на Низидской каторге.

Де Чезаре побледнел, сознавая, что угодил в ловушку; веревка была уже приготовлена; Де Чезаре привязали к дереву, и, желая быть единственным палачом своего бывшего напарника, Иона Ла Гала буквально искромсал его ножом; Де Чезаре умер с криком:

— Матерь Божья! Матерь Божья!

* * *

Настал час почты, так что мне приходится прерваться. Завтра я поведаю вам продолжение драмы и расскажу, что еще увидел священник, ибо, как мне кажется, на этом драма не закончилась.

II

Де Чезаре умер, но разбойникам было недостаточно замучить его, им нужно было изувечить его труп. Они начали с того, что отрезали от этого еще трепещущего тела голову, руки и ноги; голову, с трубкой во рту, выставили в окне королевского охотничьего дворца, расположенного на западном склоне горы Табурно, а обрубки рук и ног приколотили в разных местах к стене.

Далее мы предоставляем слово священнику дону Руотоло, который, дожидаясь назначенного за его освобождение выкупа, находился бок о бок со своим коллегой, заранее, как ему было известно, приговоренным к смерти. Само собой разумеется, его рассказ производит на слушателей невероятно сильное впечатление. Присяжные, судьи и публика охвачены тревожным любопытством. Каждый раз, когда свидетель останавливается, чтобы перевести дыхание или выслушать вопрос, в зале поднимается гул, который его голос заставлял смолкнуть, но гул этот вновь уступает место гробовой тишине, как только дон Руотоло снова начинает говорить. Лишь четверо подсудимых слушают его с деланым безразличием, сквозь которое проглядывает глубокая тревога.

«Когда все конечности были отделены от туловища, — упирая на каждое слово, твердым голосом продолжает священник, как если бы, говоря от имени Божьего правосудия, он взывал к людскому возмездию, — оставшийся обрубок, часть которого составляли бедра, положили на горящие угли; вначале, вероятно, разбойники намеревались всего лишь сжечь его, но, когда в воздухе запахло жареным мясом, в голову им приходит мысль еще чудовищнее: отведать мяса своей жертвы; с ножами в руках все они набрасываются на труп, отрезают от него самые мягкие куски мяса, кладут их рядом на угли и полусырыми начинают пожирать».

Этот невероятный рассказ заставляет слушателей содрогнуться, а председатель суда, г-н Капоне, приподнимается в кресле, опершись на подлокотники, и восклицает:

— Теперь вся Европа будет знать, что в середине девятнадцатого века, в самом сердце Италии, существует племя людоедов!

Затем он снова опускается в кресло, на минуту прячет лицо в ладонях, словно стыдясь быть человеком, и не без усилия произносит:

— Продолжайте.

Подсудимые сохраняют полнейшую бесстрастность; ни малейших проблесков сожаления, страха и угрызений совести не мелькает на их лицах. Священник продолжает:

«Разбойники разбрелись по сторонам, держа в руках обрывки бумаги, на которых лежали куски жареной человеческой плоти; один из них подошел ко мне и сказал:

— Ну что, дядюшка священник (zio prete), небось тоже хочешь отведать?

Меня затошнило, но я сумел взять себя в руки и спокойным голосом ответил ему:

— Во имя матери Божьей, умоляю вас, не принуждайте меня к этому, меня сейчас вырвет…

И тогда я услышал голос одного из бандитов:

— Что ж, если он не хочет есть это мясо, завтра мы узнаем, каково на вкус его собственное!»

Вскоре после этой страшной сцены были доставлены деньги, предназначенные для выкупа дона Руотоло. По словам свидетеля, одно из его самых сильных переживаний состояло в том, что, уезжая, он покидал своего старого коллегу, дона Джакомо Вискузи, который, как сказал один из бандитов, был обречен на смерть независимо от того, пришлют за него выкуп или нет.

Поведаем теперь о мученичестве несчастного священника.

О его мученичестве рассказали два свидетеля, которые прежде категорически отказывались давать показания.

Этими двумя свидетелями были старый крестьянин, которому во время работ в поле приходилось чуть ли не каждый день сталкиваться с разбойничьими бандами, и подросток лет четырнадцати или пятнадцати, слуга Чиприано Ла Галы, в услужении у которого он находился в течение полугода.

Это их пришлось заключить в тюрьму, чтобы они уняли страх, который внушал им Чиприано Ла Гала, а особенно Иона Ла Гала. Начнем с показаний подростка. Его появление в зале вызывает всеобщий интерес. На нем куртка из грубого синего сукна и коричневые гетры. У него красивые черты, великолепные глаза, ослепительно белые зубы и простодушное лицо; он постоянно улыбается, и кажется, что чудовищные сцены разбоя, на протяжении полугода разворачивавшиеся перед его глазами, не произвели на него никакого впечатления. Очевидно, что совесть его еще не пробудилась и у него нет ни малейшего представления о добре и зле; кажется, будто единственное, что доступно его пониманию, это немая угроза, исходящая из глаз Чиприано Ла Галы, а особенно Ионы Ла Галы. Пришлось поставить свидетеля спиной к обвиняемым, чтобы избавить его от магнетического влияния их взоров.

Вот касающееся священника Вискузи свидетельство этого подростка, которое с великим трудом вырвали у него своими вопросами председатель суда и генеральный прокурор.

«После того как четыре дня он провел без пищи и одежды — о чем уже говорилось, — лежа на сырой земле и претерпевая всякого рода муки, главной из которой была жажда, у него началась горячка. Иона Ла Гала, вносивший в эту ужасную драму нечто вроде гиеньей веселости, подошел к старику в ту минуту, когда тот, изнемогая под ударами разбойников, вынуждавших его следовать за ними, едва волочился, не имея сил идти.

— Ну что, небось хочешь отвалить? — спросил он у бедняги.

— О да, — молитвенно сложив руки, ответил старик, — будь лишь на то ваша воля.

— Ладно, идем, я выведу тебя на верный путь.

С этими словами он отвел его на несколько шагов позади банды, после чего, попрощавшись с ним и сделав вид, что отпускает его, одну руку положил ему на затылок, а другой нанес ему несколько ударов кинжалом, которые, однако, не были смертельными».

По словам свидетеля, он услышал крик, обернулся и увидел, что Иона кинжалом ударяет священника.

Несмотря на эти удары, несчастный упрямо не хотел умирать. По-видимому, разбойники вырыли ему могилу и похоронили его, когда он был еще жив; это вытекает одновременно из показаний старого крестьянина и свидетельства майора национальной гвардии, вместе с которым я вчера ездил в Казерту, чтобы, как вы уже знаете, увидеть расстрел трех разбойников.

Старый крестьянин в свой черед появляется в зале суда: низкий лоб, хитрая физиономия, притворно простодушная речь, напускная простота — идеальный образец тех лжесвидетелей, о каких я говорил вам в одном из предыдущих писем и какие служат своего рода термометром, с помощью которого можно измерять градус общественных настроений в этих несчастных провинциях Италии.

Что он, собственно говоря, видел? Бог его знает: ни одно искреннее слово не сходит с его уст; он путается в показаниях, недоговаривая то одно, то другое, как если бы за каждым из его признаний непременно должен последовать удар кинжалом; стражники, охраняющие подсудимых, клетка, в которую их заперли, — ничто из всего этого не успокаивает его; к тому же, по его словам, он незнаком с обвиняемыми, никогда не видел их, — и это при том, что они много раз проходили через то поле, где он обрабатывал землю. После долгих уверений, что ему непонятно, зачем его вызвали в суд, крестьянин, в конце концов, решает признаться, что, когда до него дошли кое-какие слухи, он отправился в лес и увидел там едва засыпанную свежую могилу, откуда донесся un certo sospiro, то есть какой-то вздох!!!

И в самом деле, уже на другой день новость об убийстве Вискузи дошла до его родных; стало известно, где закопали его тело, было решено произвести эксгумацию, и семья покойного явилась туда вместе с национальной гвардией. Одним их тех, кто самым внимательным образом наблюдал за всеми подробностями этой эксгумации, был майор национальной гвардии — само воплощение искренности, человек, чья нравственная чистота проявляется в каждом его слове и служит утешением, когда приходится слушать все эти трусливые измышления.

Так вот, майор утверждает, что тело священника было обнаружено в положении, в котором тот пытался руками отгрести душившую его землю. Надо ли говорить, с каким жадным вниманием выслушивают присутствующие все эти рассказы. Семья Вискузи, рыдающая у края этой могилы, вызывает живейшее сочувствие и одновременно глубочайшую жалость; вначале заслушивают брата покойного, старика лет шестидесяти, но он не дает показаний, а просто плачет. Затем свидетельствует молодой священник, которого захватили вместе с Вискузи и послали за выкупом: он принес разбойникам десять тысяч франков, но бандиты отправили его обратно за остальными деньгами, и, по его словам, вернувшись снова, он застал лишь святую и светлую память о своем дяде.

Наконец, выступает юная, энергичная и наделенная поистине античной красотой девушка, которую во время нападения на дом Вискузи тщетно пытался изнасиловать Чиприано Ла Гала, нанеся ей удар кинжалом; она сдвигает рукав и, поступью карающей Немезиды приблизившись к судьям, показывает им шрамы на руке.

Затем она оборачивается, устремляя на бандитов надменный взор и словно говоря им:

— Час возмездия настал!

Что до меня, то, вынужденный покинуть судебные слушания в самый разгар этих сокрушительных разоблачений, я задавал себе вопрос, есть ли на свете кара достаточно сильная, чтобы, понеся ее, эти пожиратели человеческой плоти, эти похоронщики живых священников могли искупить свои злодеяния.

Надо ли говорить, что два или три раза Чиприано Ла Гала пытался поднять свою гнусную роль на высоту политической борьбы, позволяя себе слова «мой государь» и «временное правительство», и каждый раз его загоняли обратно в ту кровавую клоаку, из какой он пытался выбраться, шиканье слушателей и негодование присяжных, государственного обвинителя и судей.

III

ПРИГОВОР ЧИПРИАНО И ИОНЕ ЛА ГАЛЕ,

А ТАКЖЕ ИХ СООБЩНИКАМ

Вы помните, дорогие читатели, на чем мы остановились, рассказывая о судебном процессе братьев Ла Гала.

Свидетели дали показания, и их ужасные откровения вполне ясно сказали палачу: «Будь наготове!»

Выступления адвокатов и заключительная речь государственного обвинителя заняли целую неделю, и, странное дело, эта проволочка не только не обострила обстановку в суде, но и успокоила и охладила ее.

Все ждали от речи государственного обвинителя, что она будет громовой, а она оказалась заурядной, спокойной и почти бесцветной.

Все ждали со стороны адвокатов некоего фейерверка, в котором они взаимно воспламеняют друг друга своим вдохновением. Но нет, вместо этого прозвучали выступления ученых риторов, а не красноречивых защитников. Нам приводили имена Трибониана и Юстиниана. Нам сравнивали положение обвиняемых с положением Росция из Америи. Нам цитировали стихи Альфьери, и у меня возникал вопрос, где я нахожусь — на школьном уроке или все же на страшном судебном процессе, фигурантов которого назвал людоедами сам председатель суда и который затронул самый чувствительный нерв общества.

Недоставало только флейты Гракхов, чтобы помешать этим адвокатским речитативам подняться до ноты «до» или опуститься до ноты «соль».

Впрочем, после всех этих оговорок чисто художественного толка, которые я поставил во главе того, что мне остается вам рассказать, следует отдать должное патриотизму, проявившемуся в ходе всех судебных заседаний, равно как и тому неизменному уважению, с каким государственный обвинитель и председатель суда относились к правам защиты, безупречной порядочности адвокатов, явствовавшей из их речей, и, наконец, всей обстановке вежливости, царившей в ходе прений.

Пока длились защитительные речи, подсудимые держали себя так же, как и во время заслушивания свидетелей.

Чиприано, не отрывавший глаз от пола, выглядел крайне подавленным. Его товарищи, включая и его брата, не только не перекидывались с ним словами, но и, по-видимому, держались подальше от него, как от зачумленного.

Иона, меняясь в лице, цвет которого прошел через все возможные оттенки, от бледности до синевы, старел на глазах, но из часа в час изображал спокойствие, никак не вязавшееся с его судорожно сжатыми губами.

У Джованни д’Аванцо блуждали глаза и дрожали лицевые мускулы, что выдавало его растерянность и тревогу.

Один лишь Доменико Папа неизменно выказывал пренебрежительное любопытство, поедая конфеты, пока давали показания свидетели, произносили речи адвокаты и выступал с заключительным словом государственный обвинитель. Он предлагал конфеты своим товарищам, но чаще всего они с раздражением отталкивали его локтем.

Наконец, к субботе дело было полностью рассмотрено, и председатель суда Капоне, демонстрируя замечательную беспристрастность, подвел итоги прений.

В зале заседаний, на подступах к нему, на прилегающих улицах и на въездах в город были размещены значительные воинские подразделения. Власти опасались вооруженного нападения банд Пополи и Мазини, вобравших в себя остатки банды Чиприано и продолжавших укрываться в соседних горах.

Присяжные получали страшные угрозы от главарей банд и их посланцев, чья дерзость доходила до того, что они приносили записки прямо в зал заседаний. Тем, кто знает местные нравы, не надо объяснять, что присяжные, участвовавшие в обсуждении, подвергались смертельной опасности.

Все в Санта Мария ди Капуя ждали вердикта, и никто в городе в ту ночь не спал: триста свидетелей, жертвы жестокости разбойников, сбежались почти все к зданию суда и, судя по их виду, были чрезвычайно обеспокоены распространившимися слухами и угрозами, которые поступали присяжным.

Зал заседаний, едва освещенный несколькими коптящими лампами, был до отказа забит встревоженной толпой.

Высказываясь по поводу смертной казни, которую он крайне взволнованным голосом потребовал, г-н Джилиберти добавил, что как человеку ему было весьма горестно призывать высшую кару на головы обвиняемых, но как представителю власти и защитнику народа ему казалось необходимым, чтобы страшный пример был дан тем, кто еще и теперь следует по кровавому пути, в конце которого братья Ла Гала взойдут на эшафот.

Было уже два часа ночи, когда присяжные удалились на совещание, покинув зал заседаний, заполненный огромной толпой, которая буквально кипела от возбуждения.

Присяжные совещались почти два часа; около половины четвертого утра они возвратились в зал и в гробовой тишине огласили вердикт.

Братья Ла Гала были приговорены к смертной казни.

Доменико Папа — к бессрочным каторжным работам.

Джованни д’Аванцо — к двадцати годам каторги.

Выслушав приговор, Чиприано Ла Гала начинает рыдать.

Д’Аванцо распрямляется с видом человека, избежавшего страшной опасности.

Иона Ла Гала и Доменико Папа сохраняют позу, какую они не меняли в ходе всех судебных заседаний.

Осужденные незамедлительно подали кассационную жалобу.

КАВАЛЕРИСТЫ

САЛУЦЦКОГО ПОЛКА

I

Дорогие друзья!

На мой взгляд, рассказывать вам лишь о делах и поступках господ Чиприано и Ионы Ла Галы, то есть описывать гнусную сторону этой разбойничьей войны, совершенно недостаточно. Чтобы ободрить ваши сердца, мне следует поведать вам, что за превосходные солдаты сражаются против подобных разбойников. И, если вы испытали стыд за свою принадлежность к человеческому роду, видя, что подобные чудовища способны считать себя нашими ближними, вы вправе вновь ощутить ту гордость, какую Овидий провозгласил исключительным достоянием человека: нужно лишь подумать, что есть и другая часть того же самого человеческого рода, и протянуть руку героям, чью славную и кровавую историю я намерен вам рассказать.

У Италии, как и у Франции, есть свой Алжир, причем хуже нашего: бедуины довольствуются тем, что убивают, а разбойники еще и истязают. Этим достойным подражателям Домициана недостаточно, чтобы их пленники умерли, им нужно, чтобы те чувствовали, что умирают.

Золото испытывают пробным камнем, ну а мужество испытывают истребительными войнами, и, мало того, оно крепнет в них.

Как вы понимаете, у меня чересчур большой опыт рассказчика (ведь я уже тридцать пять лет рассказываю о том, что видел, а зачастую и о том, чего не видел), чтобы, довелись мне рассказывать об обычном ратном подвиге, заранее сказать вам: «это прекрасно», «это величественно», «это возвышенно». Так вот, в данном случае я не боюсь заранее произнести эти слова, ибо действительность всегда превосходит грезу, даже если вам грезились Кинегир, Деций или Леонид.

Человека делает великим в той или иной степени отнюдь не деяние, совершенное им, а перо, которое передает весть о нем потомству. Счастливы те, историками которых стали Геродот, Тит Ливий и Тацит; подобно Мизену, чьим именем Вергилий назвал мыс, они жили и будут жить in secula.[46] Несчастливы, но оттого еще более велики те, кто пал в наши дни и чья смерть, оставшаяся неизвестной или описанная в какой-нибудь однодневной газетке или какой-нибудь недолговечной книжке, не получит иного отзвука, кроме исторгнутого из груди крика и раздавшегося в ответ эха.

Все полки итальянской армии, ведущие войну с разбоем, прошли через жестокие испытания — либо болезнями, либо усталостью, либо огнем; все они явили примеры неслыханного мужества, способные соперничать с лучшими образцами доблести, вписанными в анналы наших войн. И если я остановил свой выбор на каком-то одном из них, то отнюдь не для того, чтобы отмести все прочие, отнюдь не для того, чтобы сказать: «Этот сделал то, чего не сделал тот». Нет, я остановил на нем свой выбор почти случайно, поскольку на глаза мне попал официальный рапорт, который, описав один-единственный бой, длившийся всего лишь час, поведал мне о трех разных подвигах: прекрасном, величественном и возвышенном.

Но возвышенные подвиги случаются редко, скажут мне читатели, с сомнением покачав головой. Погодите, дочитайте до конца этот рассказ, и если после этого вы не спрячете лицо в ладони, сменив его недоверчивое выражение на задумчивое, то, выходит, я ошибся!

Одним из тех формирований, что более всего пострадали в войне с разбоем, является Салуццкий легкоконный полк, которым командует полковник Фиррао. В кровопролитных боях с разбойниками он потерял за полтора года восемьдесят солдат.

Это один из элитных полков, с блистательным обмундированием и элегантными офицерами, который, благодаря молодости и красоте своих солдат, производит впечатление парадного полка; поэтому взоры всей итальянской армии были обращены на него, и ему приходилось быть вдвойне храбрым, чтобы его оценивали по достоинству.

Сейчас вы увидите, можно ли было отказать ему в храбрости.

Одиннадцатого марта 1863 года из Венозы, родины Горация и извечно разбойного края, выступил 4-й взвод Салуццкого легкоконного полка, имея задание доставить приказ в Мельфи. Капитан Лайоло, призванный в Мельфи по делам службы, воспользовался оказией, чтобы проделать путь вместе с ним.

В Мельфи капитан Лайоло застал только 1-й взвод, поскольку за три дня перед тем 2-й взвод отбыл в составе мобильных колонн. Подполковник Бендини, командовавший войсками в Мельфи, посоветовал капитану, который намеревался вернуться в Венозу на другой день, взять в качестве сопровождения 1-й взвод, так как, по его словам, в окрестностях Мельфи было замечено несколько разбойничьих банд.

Однако, поскольку капитану Лайоло было понятно, что, послужив ему конвоем, взвод должен будет вернуться в Мельфи и на обратном пути разбойники могут устроить ему какую-нибудь западню, он предпочел задержать свой отъезд и вернуться с тем же взводом, что сопровождал его в Мельфи и проследовал через Мачеру.

На любом командире войскового отряда, независимо от численности его личного состава, лежит обязанность не упустить на марше ни единой возможности добыть сведения о противнике. В Южной Италии крайне трудно обзавестись лазутчиками: лазутчики есть только на стороне разбойников, которых всякий крестьянин называет fratelli (братьями), тогда как регулярную армию он именует forza и corte (насильниками и палачами).

Так что офицер, которому нечего ждать чего-то другого и надеяться на что-то более определенное, все разведывательные сведения получает лишь благодаря счастливому случаю или в силу стечения обстоятельств.

Капитан Лайоло расспрашивал всех, кого он встречал на пути — крестьян, дорожных рабочих, ломовых извозчиков, — но не смог вытянуть из них ничего определенного. И лишь примерно в миле от Мачеры какой-то возчик ответил ему, что позади горы, рядом с которой тянется дорога, видел банду численностью около шестидесяти или восьмидесяти человек. Капитан тотчас же послал капрала и трех солдат к лейтенанту Бьянки, дав ему приказ явиться вместе со своим взводом, что было вполне уместно, ибо тот сам предлагал сопроводить капитана Лайоло, поскольку, по его словам, солдатам нужно было выгулять лошадей.

Пока капитан Лайоло, не сходя с главной дороги, ждал прибытия вызванного им взвода, начался дождь, который очень скоро, как это нередко случается с южными грозами, полил как из ведра. Не отыскав для себя и своих солдат другого убежища, капитан укрылся на расположенной слева от дороги ферме, известной под названием Мелле, но прежде, из соображений предосторожности, выставил небольшой сторожевой пост на соседнем холме, который господствовал над окружающей местностью и с вершины которого можно было заметить разбойников, с какой бы стороны они ни появились. Одновременно этому сторожевому посту, наблюдавшему также и за дорогой из Мельфи, было поручено указать лейтенанту Бьянки и взводу, который он вел оттуда, путь к ферме, где их ждал капитан Лайоло.

Спустя полчаса взвод прибыл и, руководствуясь указаниями, полученными от сторожевого поста, направился к ферме.

Тем временем у местных крестьян удалось выведать, куда подевалась банда. Все в один голос отвечали, что разбойники ушли в сторону леса Боско делла Фраска, расположенного примерно в десяти милях от того места, где их видели и где, по всей вероятности, они проведут ночь.

Состоялся совет, на котором решали, что следует делать лейтенанту Бьянки дальше: продолжить путь в сторону Рендины или возвратиться в Мельфи.

Капитан Лайоло, видя, что ничего нового на дороге в Мачеру на происходит, намеревался продолжить путь в Венозу.

Что до лейтенанта Бьянки, то, не испросив у полковника разрешения провести ночь вне города, он был решительно настроен возвратиться в Мельфи. Капитан Лайоло посоветовал ему следовать по главной дороге на Мачеру, но прежде проехать через две фермы Пепе Казелле, расположенные невдалеке от фермы Мелле, и, обследовав ту и другую, двинуться затем по тропе, которая снова выведет его на дорогу в Мачеру.

Лейтенант Бьянки возразил капитану, сказав, что, последовав его совету, он, скорее всего, проделает бесполезный путь, так как из Мельфи выступили две роты мобильной национальной гвардии, которые должны были в тот же день провести разведку в лесу Боско делла Фраска и заночевать на ферме Катапане. И если, как утверждалось, разбойники ушли в сторону леса Боско делла Фраска, то они неминуемо должны были столкнуться с национальной гвардией и вступить с ней в бой. Ну а коль скоро эта схватка имела место, разбойники наверняка отступили в долину Валле дель Офанто. И потому, в надежде столкнуться с ними, лейтенант Бьянки горел желанием возвратиться в Мельфи, следуя по этой долине. В ответ все стали возражать ему, говоря, что земля, раскисшая от дождей, явится для его кавалеристов крайне невыгодным полем боя.

В итоге он решил последовать совету капитана Лойоло и по его подсказке взял с собой пастуха, чтобы тот проводил его от фермы Мелле к фермам Пепе Казелле. Но, даже проделав этот крюк, он должен был самое большее через два часа снова выйти на дорогу в Мачеру. Все эти два часа капитану Лайоло следовало оставаться на хуторе Мелле, чтобы дать Бьянки и его взводу время добраться до главной дороги или же прийти им на помощь, если на них будет совершено нападение.

К несчастью, Бьянки охватило чрезмерное рвение: обследовав обе фермы Пепе Казелле и не найдя там разбойников, он, вместо того чтобы взять влево и двинуться по тропе, которая вела к главной дороге, стал обследовать фермы, именуемые Княжескими, затем, продвинувшись еще дальше вглубь долины Валле дель Офанто, осмотрел ряд других ферм и, наконец, прибыл на ферму Намея. Он остановился там на несколько минут, чтобы расспросить пастухов, но все они дружно отвечали ему, что в последнюю неделю не видели ни одного разбойника. И тогда, полагая, что на этом можно остановиться, поскольку он и так сделал куда больше, чем обещал, Бьянки решил вернуться на главную дорогу в Мельфи, как вдруг один из пастухов сказал ему, что вроде как видел пятерых разбойников, укрывшихся на ферме Катапане.

С минуту Бьянки раздумывал, не торопясь поверить в это известие, но поскольку, в конечном счете, ничего невозможного в нем не было, он, дабы ему не в чем было упрекать себя, решил направиться к этой ферме, благо расстояние до нее составляло всего лишь около мили.

Поместив в авангард двух разведчиков, Пеппино и Пальмиери, он приказал им держаться в пятидесяти шагах впереди взвода. Позади них ехал горнист Про, позади горниста Про — лейтенант Бьянки, позади лейтенанта Бьянки следовали остальные двадцать конников.

Скажем пару слов о горнисте Про и лейтенанте Бьянки, каждый из которых сыграл важную роль в той страшной драме, о какой нам предстоит рассказать. Ее третий актер остается неизвестным.

Выше мы говорили о трех подвигах. Так вот, прекрасный подвиг был совершен горнистом Про; величественный — лейтенантом Бьянки; возвышенный — солдатом, чье имя не могли назвать его товарищи, поскольку ни один из них не выжил, и не знали разбойники, рассказавшие о том, что произошло у них на глазах.

II

История Про коротка. Он родился в Терни и в Салуццком легкоконном полку служил всего лишь год.

История Бьянки несколько длиннее и несколько беспокойнее.

Он был выходцем из бедной крестьянской семьи и родился в Миланской области, в Ориджо. Попав в армию по призыву, он семнадцать лет состоял на австрийской службе и за безупречное поведение и боевые заслуги (так, в войне 1849 года ему саблей раскроили голову во время атаки, когда он в одиночку оборонялся против шести пьемонтских солдат, но сражался с ними, сожалея, что вынужден делать это) в 1859 году получил, что было неслыханно при его безвестном происхождении и тем более для миланца, чин младшего лейтенанта австрийской армии! Для бедного крестьянина это стало неожиданным продвижением по общественной лестнице, чем-то вроде маршальского жезла.

Однако перемирие, подписанное в Виллафранке, вернуло Бьянки на его родину, а его родину возвратило в Италию.

Оставаясь на австрийской службе, Бьянки сохранил бы свой чин и свое общественное положение и, возможно, благодаря хорошему примеру, который он подавал другим, даже улучшил бы это положение и стал бы лейтенантом.

Однако Бьянки не сомневался ни минуты. Такая мысль даже не пришла ему в голову: он отказался от своего чина, продал свою новехонькую экипировку за четверть того, во что она обошлась ему, и без оглядки уехал предложить себя и свою саблю родине, даже не будучи уверен, что ему сохранят чин, приобретенный им благодаря стольким трудам и стольким проявлениям отваги. И в самом деле, его офицерский чин не был признан вплоть до марта 1860 года, и все это время Бьянки жил на средства, вырученные от продажи экипировки. Наконец, чин был признан, но без выслуги лет. Семнадцать лет военной службы Бьянки в расчет взяты не были.

Бьянки вступил в Салуццкий легкоконный полк, не требуя ничего и, если воспользоваться словами графа Монти, его друга, «довольствуясь тем, чтобы в патриотической армии быть солдатом еще лучше, чем был им в австрийской армии»; наделенный превосходными душевными качествами, он снискал любовь своих товарищей, а своими немалыми военными заслугами завоевал уважение со стороны начальства. «Под личиной льва, — говорил мне все тот же граф Монти, — он таил сердце агнца, а за его суровостью ветерана скрывалась едва расцветшая душа юной девушки». Ни один офицер этого славного полка — а я имел честь знать многих из них — не говорил мне о Бьянки без подробного перечисления всех его достоинств, только что упомянутых нами, а закончив этот перечень, непременно вздыхал и ронял слезу.

Вернемся, однако, к нашему рассказу.

Мы сказали, что два разведчика, Пеппино и Пальмиери, ехали в пятидесяти шагах впереди взвода.

Внезапно послышалась ружейная пальба.

Оба упали замертво. Разбойники подпустили их на десять шагов и открыли огонь.

Со всех сторон раздались оглушительные крики: двадцать три кавалериста Салуццкого полка были окружены сотней разбойников. Подсказка пастуха оказалась предательством, и Бьянки и его взвод попали в западню.

В разбойничьей войне никто не помышляет о том, чтобы сдаваться в плен, ибо это война без пощады, и те, кто попал в безнадежное положение, стремятся погибнуть, вот и все. Для сдавшихся в плен той или иной стороне разница невелика: в армии их расстреливают, а у разбойников истязают.

— Ко мне, кавалеристы! — закричал Бьянки. — Умрем с честью! Сабли наголо, трубить атаку!

Кавалеристы обнажили сабли, Про приставил к губам горн.

Единственная возможность спасения заключалась в том, чтобы проложить проход сквозь ряды разбойников; к несчастью, в раскисшей земле лошади вязли выше бабки.

Началась страшная пальба, и было убито пять-шесть всадников и столько же лошадей.

В числе выбитых из седла был и горнист Про.

Расскажем о трех ярких эпизодах этого боя.

Горнисты, в отличие от конников, не имеют ружья.

У них есть лишь сабля.

Выбитый из седла, Про со своей саблей не мог оказать никакого сопротивления дюжине разбойников, которые, приложив к плечу карабины, приказывали ему сдаться.

Про сломал ставшую бесполезной саблю, чтобы она не попала в руки разбойникам, швырнул в их сторону эфес, а затем и клинок.

В нескольких шагах позади него находилась небольшая овчарня. Он укрывается там, выламывает из стен камни и бросает их в разбойников. Те стреляют в него раз тридцать, но, по какой-то счастливой случайности, все время промахиваются, тогда как он ранит двух или трех противников; в итоге разбойники держат совет, один из них выходит вперед и, обращаясь к Про, говорит:

— Послушай, у нас нет горниста; давай, переходи к нам и, став у нас горнистом, не только жизнь себе спасешь, но и жалованье будешь получать вдвое больше нынешнего, а заодно и долю добычи.

— Еще чего! — отвечает Про. — Где это видано, чтобы солдат короля Виктора Эммануила переходил на сторону разбойников?… Вот тебе, мерзавец, за твое предложение!

И с этими словами бросает в лицо ему камень.

Бой длится еще несколько минут; Про получает пулю в грудь и падает мертвым.

Напомним, что Бьянки дал приказ атаковать разбойников и встал во главе атакующих. Отличный наездник, верхом на сильной лошади, он преодолевает овраг и оказывается вне опасности.

И тут он оборачивается.

Рядом с ним польский сержант Либинский, молодой моденский доброволец по имени Дзамбони и еще один кавалерист, имя которого нам неизвестно.

Он окидывает взглядом поле боя и видит, что шестнадцать из его солдат лежат там мертвыми.

Им овладевает безмерная скорбь. Ему кажется, что долее жить постыдно, и, обращаясь к трем своим товарищам, он говорит:

— Друзья мои! Возвращайтесь в полк и скажите полковнику, что, поскольку мои солдаты пали как храбрецы, я не хотел пережить их.

И, повернув лошадь, он во второй раз преодолевает овраг, но теперь в противоположном направлении, и через несколько мгновений снова оказывается в окружении разбойников.

— Друзья мои, — тем временем произносит старый польский сержант, — выполняйте поручение лейтенанта, а я умру вместе с ним.

— Мы тоже, — говорят оба кавалериста.

И все трое, следуя примеру Бьянки, возвращаются, чтобы умереть подле своих товарищей.

Однако в числе тех шестнадцати солдат, что лежали распростертыми на поле боя, находился один, который мало того что не был убит, но даже и ранен не был.

Его лошадь, которой пуля попала в голову, при падении залила его кровью, и он остался лежать на земле, притворяясь мертвым, но держа под рукой ружье и рассчитывая, что, если его признают живым, у него будет возможность отомстить за свою неизбежную гибель смертью хотя бы одного из разбойников.

Когда схватка закончилась, разбойники сочли его мертвым и ушли.

Он был спасен.

Несколько разбойников проходят рядом с ним, не обращая на него никакого внимания, и тащат с собой самого молодого во взводе солдата, несчастного мальчишку лет семнадцати.

Он плачет, думая, возможно, о матери, а может быть, и о мучениях, которые ожидают его.

Кавалерист, лежащий на земле, видит его слезы, слышит его мольбы и говорит себе:

«Этот мальчишка не умеет умирать и обесчестит полк».

Он хватает ружье, которое приберег для своего последнего выстрела, привстает на колено и кричит пленному:

— Хватит ныть, трус! Сейчас ты у меня умоешься кровавыми слезами!

Он стреляет, убивает юного солдата, встает во весь рост, скрещивает руки на груди и с улыбкой ждет смерть.

Ну что, сдержал я данное вам слово?

Разве подвиг Про не был прекрасен?

Разве подвиг Бьянки не был величествен?

И разве подвиг, совершенный неизвестным, о смерти которого рассказали изумленные разбойники, не был, с точки зрения воинской чести, возвышен?

Вернемся, однако, к Бьянки, ибо он был не только убит, но и замучен.

Убив двух или трех разбойников, он получил пулю в спину и свалился с лошади.

Разбойники набросились на него.

Для начала в качестве развлечения они нанесли ему не менее трех десятков ударов ножом в те места, где, как им было известно, ранения не могли быть смертельными.

Затем один из разбойников резаком рассек ему подбородок за эспаньолкой.

Затем другой принялся тупым ножом неспешно резать ему шею.

Поскольку Бьянки, изнемогая от боли, скрипел зубами, третий разбойник, у которого нервы были чувствительнее, чем у остальных, положил ему на рот камень и каблуком затолкнул его между челюстями.

Отрезав голову, с камнем во рту ее выставили на ограде.

Двум раненым кавалеристам удалось скрыться в зарослях, и только они спаслись во время этой жуткой бойни.

III

Понятно чувство глубокого горя, охватившее славный Салуццкий полк при известии о жуткой бойне, которую мы описали.

Полковник поклялся отомстить за своих солдат, офицеры поклялись отомстить за своих товарищей, солдаты поклялись отомстить за своих друзей.

Чувство братства, еще неизвестное, возможно, в городах и деревнях Южной Италии, очень сильно в армии.

Прошло несколько месяцев, но возможность исполнить эту клятву все никак не представлялась.

Наконец, 20 декабря к офицерам гарнизона Венозы, состоявшего из эскадрона Салуццкого легкоконного полка и взвода 46-го пехотного полка, явился какой-то крестьянский паренек в лохмотьях.

Офицеры в это время ужинали; паренька ввели в обеденный зал, он вынул из-под подкладки куртки конверт и вручил его кавалерийскому капитану.

Это была депеша г-на Лассалле, капитана 46-го полка, командовавшего гарнизоном в Лавелло. Он предлагал план экспедиции против банды под командованием Карбоне, по прозвищу Фучилетто д’Андрия, который в предстоявшую ночь должен был получить от одного местного помещика крупную денежную сумму в качестве выкупа. Встреча была назначена в лесу Боско ди Монтемилоне, в местечке под названием Лаго деи тре Конфини.

Решение провести такую экспедицию было принято немедленно. Лейтенант Монти, близкий друг несчастного Бьянки, уже через час выступит с двадцатью солдатами в Лавелло, чтобы на рассвете соединиться там с другой командой того же гарнизона, которая, со своей стороны, уже действовала в другом направлении; наконец, в час ночи лейтенант Риччи из 46-го полка выступит с двадцатью пятью солдатами, направится в сторону Бореано, разведает местность вплоть до этой фермы, и будет ожидать там подхода других отрядов.

Между тем шел дождь со снегом, что в декабрьские дни не редкость в горах Базиликаты; тьма сделалась еще непрогляднее, и уже на расстоянии десяти шагов нельзя было ничего различить; требовался проводник.

Быть им вызвался г-н Джузеппе Нитти, младший лейтенант национальной гвардии Венозы.

Да будет мне позволено сказать пару слов о г-не Нитти, во всей Базиликате известном под прозвищем Отрезатель голов.

Господин Джузеппе Нитти — сын доктора Нитти, ученого медика, ветерана итальянской свободы, убитого в 1861 году разбойниками из банды Крокко. Прикованный к столбу, со связанными руками, г-н Джузеппе Нитти видел, как убивали его отца, грабили и сжигали дом, где он родился, и у мертвого тела старика, подле дымящихся руин жилища он поклялся вести истребительную войну против разбойников.

Господин Джузеппе Нитти сдержал слово. На протяжении двух последних лет он участвует во всех экспедициях. Родившийся в этом краю, он знает здесь все проселочные дороги и все тропы. Добравшись в качестве проводника до того места, где укрываются разбойники, он становится солдатом, чтобы сражаться; затем, когда разбойники обращаются в бегство, он, верный своей клятве, с огромным тесаком в руках обходит поле боя, отрезает головы у убитых разбойников и торжественно приносит их в Венозу, где по этим головам удостоверяют личность мертвых.

Отсюда то страшное прозвище, какое дали ему земляки и солдаты.

Лейтенант Монти, как уже было сказано, выступил первым. Проводником у него был г-н Нитти. Невзирая на дождь, снег и темноту, солдаты двинулись в путь радостно, вдохновляемые мыслью о славной добыче, которую им предстояло захватить, а главное, о долгожданной мести, которую им предстояло совершить.

После нескольких часов пути по глухому бездорожью Монти увидел, что проводник подает тревожные знаки, и остановился, чтобы спросить его, уверен ли он, что отряд следует в правильном направлении. Господин Нитти признался, что не знает, где они теперь находятся, и предложил сделать привал и дождаться рассвета, до которого оставалось полчаса; за эти полчаса солдаты успеют немного отдохнуть.

Наконец, рассвело, и они сориентировались; в итоге небольшой отряд достиг места назначения и застал там подразделение из Лавелло, которым командовал лейтенант Гаравалья.

Оба отряда заняли наблюдательную позицию.

Прошло около часа, как вдруг они увидели, что к ним во весь опор скачет какой-то крестьянин, сидя верхом на полудикой неоседланной лошади. Крестьянин, лицо которого было перекошено от страха и расцарапано о колючие кусты, через которые он продирался, был испуган до такой степени, что не мог говорить. Он даже не сошел с лошади, а буквально рухнул с нее к ногам лейтенанта Монти, выкрикивая сдавленным от ужаса голосом:

— Скорее! Скорее! Пехота лейтенанта Риччи обнаружила в Бореано сорок разбойников! Она осаждает их на ферме! Бой идет уже пять часов, и ваши, которых меньше на треть, наверняка потерпят поражение, если им прямо сейчас не помогут!

— По коням! — крикнул Монти. — Смерть разбойникам!

С криками «Ура!» солдаты вскочили в седла, и оба отряда понеслись вскачь, преодолевая овраги и лесные поросли.

IV

От фермы, где шел бой, отряды отделяло около трех льё.

На протяжении последней четверти льё до них доносилась ружейная пальба, свидетельствовавшая о том, что бой идет жаркий.

Наконец, около полудня, они издалека увидели ферму.

Она была окружена не только доблестным дозором, который первым застигнул и обложил разбойников, но и остававшимися в городе кавалеристами во главе с капитаном и младшим офицером, а также горсткой пехотинцев и несколькими добровольцами из национальной гвардии Венозы.

Вот как все происходило.

Храбрый лейтенант Риччи выступил из Венозы в назначенный час. Три проводника из числа национальных гвардейцев Венозы направляли дозор, который невдалеке от фермы Бореано задержал двух крестьян, погонявших лошадь с какой-то очень тяжелой поклажей: темнота не позволяла различить с первого взгляда ни ее очертания, ни ее размеры. Взятые в кольцо солдатами, крестьяне упали на колени и стали молить о пощаде, но вполголоса, словно опасались, что даже на расстоянии их услышат разбойники. Они признались, что в мешке, который везла их лошадь, находился труп разбойника из банды Карбоне: раненный утром в бою с кавалеристами Салуццкого полка, он был перевезен своими товарищами в Бореано и там вскоре умер.

Угрожая крестьянам самыми страшными карами, разбойники принудили их увезти этот труп на одной из их собственных лошадей, чтобы похоронить его в лесу.

— Ну и где теперь банда? — спросил Риччи у обезумевших от ужаса крестьян.

— Тише, ради Бога! — взмолились крестьяне.

Затем, едва слышным голосом, добавили:

— Разбойники на ферме.

— Все?

— Все.

— Сколько их?

— Двадцать девять.

— Хорошо.

Риччи не стал терять ни минуты; он обратился с короткой речью к своему отряду, расположил его цепью и крадучись двинулся к ферме.

Не стоит и говорить, что Риччи приберег себе самое опасное место в строю: он шел в авангарде вместе с тремя бойцами, одним из которых был национальный гвардеец Бьяре Саккетьелло, добившийся права находиться подле командира. Ветер дул так неистово, а вихри снега и дождя были такими сильными, что разбойник, стоявший в карауле у дороги, которая вела к ферме, не заметил идущих во мраке людей, мало-помалу приближавшихся к нему. Разглядев солдат, лишь когда они были уже в десяти шагах от него, он крикнул: «К оружию!», но почти сразу же был опрокинут ударом штыка, а двумя другими ударами пригвожден к земле. Тотчас же, полагая, что крик «К оружию!» был услышан разбойниками, и не желая давать им время приготовиться, солдаты бегом устремились вперед и заблокировали выходы из фермы в то самое мгновение, когда разбойники появились в дверях; столкнувшись со штыками Риччи и его солдат, шестеро разбойников, то ли убитые, то ли тяжело раненные, покатились в грязь, а остальные беспорядочной гурьбой возвратились на ферму и, рассчитывая обрести там укрытие, забаррикадировались.

В порыве отваги лейтенант Риччи бросился вслед за ними и уже ступил было на порог хижины, но произведенный почти в упор выстрел, от которого он каким-то чудом увернулся, убил одного из его солдат, а его самого заставил остановиться. Поскольку перевес был на стороне разбойников, попытка взять дом приступом означала бы бесполезно рисковать жизнью солдат. Так что он решил взять его в оцепление и послать за подкреплением в Венозу. Ну а время в ожидании рассвета, который вот-вот должен был наступить, можно будет употребить на то, чтобы провести рекогносцировку и подумать о наилучших способах атаки.

И потому младший лейтенант Джордано, из национальной гвардии, во весь опор поскакал в Венозу.

V

Между тем разбойники, глаза которых освоились с темнотой, не переставали вести огонь из двери и окон, осыпая бранью солдат и называя их mangiapolenta е ladri di Vittorio Emmanuele.[47]

На стрельбу солдаты не отвечали, но отвечали на брань, называя их разбойниками, а точнее, разбойниками Франциска II.

Тем не менее два солдата охраняли входную дверь, створки которой бандиты не успели запереть. Бандиты несколько раз пытались прорваться сквозь этот заслон, но каждый раз, то ружейным огнем, то штыками, их отбрасывали назад. В итоге всякие попытки такого рода, похоже, прекратились на целых полчаса. Однако завязался разговор между одним из часовых, солдатом Сентименти, молодым моденцем из последнего рекрутского набора, и разбойником, голос которого доносился изнутри дома. Сентименти то и дело подстрекал разбойников произвести вылазку. Тот, с кем он разговаривал, отвечал ему грубой и непристойной руганью. Сентименти что-то напевал, в такт ударяя штыком в полуоткрытую дверную створку. Солдаты громко хохотали, наблюдая устроенную для них веселую комедию, как вдруг раздался выстрел и несчастный Сентименти, опрокинувшись навзничь, упал на руки своему офицеру.

— Пустяки, пустяки! — прошептал Сентименти, расставаясь с жизнью. — Я умираю, только и всего. Но я сам виноват, о cara Italia![48]

И он испустил последний вздох.

Выстрел, ставший причиной смерти Сентименти, произвел из пистолета один из разбойников, подтянувшись на руках к слуховому окну, которое находилось в полуметре над входной дверью, и высунув из него руку.

У всех вырвался из груди вопль ярости, ибо товарищи обожали Сентименти. Он был одним из лучших солдат роты, и его неистощимая веселость служила для остальных источником хорошего настроения и смеха.

И потому тотчас же послышались крики:

— В атаку! В атаку!

Риччи воспротивился этому. Однако сдержать своих людей он смог, лишь пообещав, что у них будет возможность отомстить вернее и полнее.

Тем не менее внутренне этот храбрый офицер спокоен не был: ночь была темной, а вызванное им подкрепление находилось еще очень далеко; разбойников, как выяснилось, было около сорока, и если на него нападет извне какая-нибудь банда из тех, что бродят поблизости, то кто может ответить, чем закончится столь неравный бой, да еще в темноте и против отчаявшихся людей, которым не на что надеяться и нечего терять? И потому он с глубокой тревогой обходил дозором хижину, не перестававшую изрыгать из окон огонь.

Наконец начинает светать, и в то самое время, когда первые лучи солнца освещают сцену, вдали слышится топот скачущих лошадей. Кавалеристы несутся к ферме или разбойники?

Да здравствует Италия! Это кавалеристы, которые мчатся из Венозы. Ура! Их уже видно. Добро пожаловать, кавалеристы!

Их два десятка, но к ним присоединились, ведомые капитаном и младшим лейтенантом, несколько национальных гвардейцев и помещиков из Венозы. С ними капитан Лависта и аббат Джузеппе Лиои, мужественный и пылкий патриот, просвещенный церковнослужитель и видный ученый.

Все собрались на совет, чтобы отыскать наилучший способ захватить разбойников, избегая при этом новых потерь.

Лейтенант национальной гвардии, Орландо, в одиночку подошел к дому и повелительным тоном предложил разбойникам сдаться.

— Да лучше сто пуль в сердце, чем сдаться! — ответили разбойники.

И тогда, не слушая никаких увещаний, младший лейтенант Подетти, молодой волонтер 1859 года, вместе с пятью или шестью спешившимися кавалеристами, которые следуют за ним, устремляется к дому и врывается в него, но чудовищный залп ослепляет их, опрокидывает и отбрасывает. Сержант Альбардино падает, тяжело раненный, у ног младшего лейтенанта. Подетти получает категоричный приказ отступить: решено поджечь дом, чтобы заставить разбойников сдаться или выйти из него.

VI

Приняв упомянутое решение, все берутся за дело. Солдаты наваливают у дома кучу досок, бревен и сухих веток, отыскивая их поблизости; затыкают окна, перекрывают выходы — и все это под непрерывным огнем осажденных; затем залезают на крышу, проламывают ее и в образовавшуюся дыру бросают горящие вязанки хвороста; через несколько минут хижина превращается в пекло, но из этого пекла разбойники продолжают стрелять сквозь все отверстия.

Именно тогда прибывает в свой черед кавалерийский отряд, извещенный о бое испуганным крестьянином, и принимает участие в происходящем.

Было нечто адское в этой охваченной пламенем хижине, внутри которой, как все знали, были заперты живые существа, люди, пусть даже недостойные называться людьми, но все же люди. Доносившиеся оттуда крики, а точнее сказать, дьявольские завывания, и непрекращающиеся ружейные выстрелы, удостоверявшие, что оборона продолжается, делали еще страшнее это невиданное, жуткое, нечеловеческое зрелище… Затаив дыхание, все ждали и во все глаза смотрели. Офицеры, солдаты и национальные гвардейцы наперегонки творили жестокое возмездие. Толпа зрителей, безостановочно прираставшая подразделениями национальной гвардии и крестьянами, сбежавшимися из соседних деревень, радовались этой трагедии, неминуемой развязки которой дожидались двенадцать верховых под командованием лейтенанта Монти, с саблями в руке подстерегавших у двери появление разбойников, чтобы напасть на них.

Однако ждали лейтенант и его солдаты напрасно… Жуткие стоны, неистовые богохульства, отчаянные завывания и ружейные выстрелы, все менее и менее частые, продолжали слышаться, но из дома никто не выходил.

Наконец раздается последний выстрел, и с этой минуты единственным звуком, нарушающим гробовую тишину, становится свистящее дыхание пламени, ненасытные и всепожирающие языки которого вырываются из всех проемов хижины.

Жертвы отомщены, и солдаты переглядываются между собой с судорожной ухмылкой победившего и насытившегося льва.

Сцена длилась с двух часов ночи до трех часов пополудни.

Наконец, подан сигнал отхода; через два часа стемнеет. Риччи и Подетти с их отрядами оставляют охранять пожарище, которое будет осмотрено на другой день, и в унылом, угрюмом молчании направляются к городу, чувствуя в глубине души, что совершили какое-то нечестивое, хотя и необходимое деяние: убиение человека человеком.

— О! — воскликнул храбрый лейтенант Монти, рассказывая мне эту мрачную историю. — Какую же, напротив, гордость и радость испытываешь вечером после честного сражения с обычным врагом, даже если тебе отхватили руку или раскроили голову; но думать, что ты только что сжег своих соотечественников, которые уже назавтра с прежней жестокостью уничтожили бы тебя, и что люди, которые, словно воины Кадма, уничтожают друг друга, которые никогда не прощают друг другу, всегда подстерегают друг друга, каждую минуту врасплох нападают друг на друга, — сыны одной и той же земли и испускают предсмертные крики на одном и том же языке! Нет, это ужасно, это приводит в отчаяние!..

Да, все так, дорогой Монти, но эти люди — свирепые звери, а вы — герои! Геракл и Тесей не печалились по поводу участи Лернейской гидры и разбойника Синиса, которых они уничтожили ради блага людей и очищения земли.

Правда, Геракл и Тесей не были христианами!

VII

Ночью солдаты бдительно несли караул и грелись у погребального костра, от которого исходил чудовищный смрад сгоревшей плоти.

Трижды на этих часовых смерти нападали охвостья банды, которые с вершины холма наблюдали за событиями этой страшной драмы, а с наступлением ночи, словно волки и шакалы, крались во мраке, чтобы отомстить за своих товарищей.

И трижды солдатам и офицерам, полумертвым от холода, усталости и голода, приходилось идти в атаку на этих разъяренных бродячих гиен, чтобы помешать им искать среди пепелища обожженные кости их товарищей.

К рассвету все почти догорело.

Лейтенанта Монти отправили к пожарищу сменить охранявший его отряд.

Дальше я даю слово лейтенанту Монти.

«Мне никогда в жизни не забыть, — сказал он в разговоре со мной, — зрелища этой сгоревшей хижины и этих обожженных трупов со стиснутыми кулаками, скорчившихся или распростертых на земле и сохранивших те позы, в каких застигла их агония. Мне никогда не забыть зрелища валявшихся снаружи трупов, которых ночью грызли голодные собаки и свиньи. Две лошади со вспоротыми животами лежали возле своих хозяев; три другие заживо сгорели в небольшой конюшне, примыкавшей к хижине. Наконец, еще около дюжины, без наездников — всадники сгорели в огне, — паслись невдалеке: худые испуганные клячи, все еще оснащенные своей убогой, но живописной сбруей.

Вместе со мной прибыл Нитти, Отрезатель голов. Он спешился, с пугающим хладнокровием присел на корточки возле первого трупа, оказавшегося у него на пути, и с ловкостью, выдававшей опыт и знание дела, за пару минут отделил голову от тела; затем он перешел ко второму трупу, третьему и так далее, пока не обошел все те, что лежали вне пределов пепелища; наконец, он стал рыться в самом пепелище, вытаскивая оттуда одного за другим обожженные скелеты и отрезая их голые черепа, затем сложил всю свою добычу в огромную корзину и погрузил ее на мула.

— Что вы делаете? — спросил я Нитти.

— Выполняю сыновний долг. Негодяи у меня на глазах обезглавили моего отца, и я дал обет возвести ему в качестве надгробного памятника пирамиду из голов!

Я опустил голову на грудь и замолчал».

* * *

Как видите, дорогие друзья, я рассказал вам все. Я показал вам этот народ с его пороками, которые он получил от своих повелителей, и своими достоинствами, которыми он обязан лишь самому себе.

Что сделало его таким? Нищета, гнет, дурной пример. И в самом деле, как только неаполитанец, к какому бы сословию он ни принадлежал, будь то лаццароне, mezzo ceto[49] или аристократ, попадает в армию, он становится образцовым солдатом и привносит свою долю в общую верность, отвагу и самоотверженность.

Стоит просвещению прийти туда, где уже есть способность мыслить, и оно даст этому народу представление о добре и зле, чего раньше у него не было.

В прошлом он уже дал миру Фьерамоску, Тассо, Сальваторе Розу, Вико, Перголезе. Совсем недавно, чуть ли не в настоящем, он дал миру Пагано, Филанджери, Дженовези, Карафу, Пиментель, Чимарозу. Кто может предсказать, кого он даст миру в будущем?!

Господь велик, и природа плодовита, а лучше сказать, неистощима.

СИНЬОРА МОНАКО

I

Сегодня я намерен рассказать вам разбойничью историю.

В этом нет ничего удивительного: как всем известно, я только что приехал из Неаполя.

Я дал нашему другу Анри де Эму фотографию синьоры Монако, и он сделал для нас рисунок с изображением этой любопытной особы, который вы видите на первой странице нашего рассказа.

Но кто такая синьора Монако?

Если вы соблаговолите выслушать вначале историю синьора Монако, то скоро узнаете и историю его милейшей супруги.

Пьетро Монако родился около 1828 года в семье бедных поденщиков; следственно, ему было около тридцати пяти или тридцати шести лет, когда он был убит своим ближайшим помощником. Родом он был из Маккьи — деревни, расположенной недалеко от Козенцы.

В юности, ничем особым не примечательной, он был скорее добрым малым, нежели шалопаем. Родители, чересчур бедные для того, чтобы заниматься его образованием, не научили его ни читать, ни писать. В возрасте двадцати одного года он пошел в солдаты, семь лет служил в армии, с приближением Гарибальди дезертировал, вернулся домой и женился; затем вместе с добровольцами-гарибальдийцами отправился к Капуе, где сражался с таким мужеством, что был произведен в младшие лейтенанты.

Когда отряды добровольцев расформировали, он возвратился в родные края.

В начале 1861 года у него случилась ссора с одним помещиком из Серра Педаче, которого он считал своим врагом. У калабрийцев ненависть всегда смертельна: Монако устроил засаду на пути своего врага и застрелил его из ружья. Вслед за тем он бежал в горы, где и остался, занявшись грабежами на большой дороге.

Как мы уже сказали, Монако был женат; он женился на юной девушке по имени Мария Оливерио; к несчастью, еще до их свадьбы старшая сестра Марии Оливерио была любовницей Монако; эта любовная связь никогда не прерывалась, и, даже будучи в бегах, Монако по три-четыре раза в неделю возвращался под покровом ночи в деревню, но к свояченице, а не к жене; та все знала и страшно ревновала, но, несмотря на всю свою бдительность, никак не могла застигнуть их врасплох.

В итоге синьора Монако устала от ревности к сопернице и решила избавиться от нее. Она дождалась ближайшей отлучки мужа, спрятала у себя под подушкой веревку и пригласила сестру прийти и составить ей компанию; та приняла приглашение.

Сестры вместе поужинали; обе изображали на лице приветливую улыбку. После долгого разговора старшая сестра отправилась спать первой, пригласив синьору Монако последовать ее примеру и лечь в постель. Под предлогом, что ей не спится, Мария Оливерио взялась за шитье, надеясь, что сестра уснет и, пока та будет спать, она сможет убить ее; но сестра, напротив, все никак не засыпала.

Эта страшная комедия рано или поздно должна была подойти к концу; синьора Монако не раздевалась, уже давно выискивая глазами какое-нибудь оружие, и, наконец, увидела стоявший у очага топор; она схватила его и набросилась на сестру; завязалась страшная схватка; понадобился тридцать один удар топором, чтобы лежавшая в постели женщина испустила дух. Но, хотя она была уже мертва, сестра продолжала наносить ей удары и остановилась лишь на пятьдесят втором; несчастная была изувечена до неузнаваемости.

Каждый удар сопровождался ругательством или богохульством; впоследствии Мария Оливерио сама рассказывала о случившемся, причем обстоятельно и с явным удовольствием, и ее рассказ позволил узнать мельчайшие подробности этого страшного убийства.

Совершив месть, Мария Оливерио укрылась у своей матери, Джузеппины Скарчеллы, жившей вместе со своей сестрой Магдалиной Скарчеллой, по прозвищу Terramoto («Землетрясение»); эта женщина, тетка Марии, и сама была разбойницей, равно как разбойником был ее муж, от которого она унаследовала это страшное прозвище и который был расстрелян за семь или восемь лет перед тем. Считавшаяся сообщницей своего мужа, она вышла из тюрьмы лишь после того, как Гарибальди высадился в Калабрии. Женщины посовещались между собой и решили бежать в Ла Силу, что и было исполнено.

Оставалось помирить супругов; против всякого ожидания, хотя она была еще замарана кровью своей сестры и заявила, что сделает то же самое с любой другой женщиной, в которую влюбится ее муж, Пьетро Монако встретил ее весьма благожелательно.

II

На протяжении двух или трех месяцев после этих событий Пьетро Монако оставался второразрядным разбойником, но затем, униженный таким положением и чувствуя в себе силы быть главарем, создал собственную банду.

Банда пополнялась тем легче, что женское присутствие придавало ей определенную поэтичность и живописность, чему разбойники не чужды; в итоге за короткое время в нее вошло от тридцати пяти до сорока матерых разбойников; в некоторых обстоятельствах ее численность доходила до пятидесяти человек, поскольку к ней на короткое время присоединялись крестьяне, занимающиеся разбоем от случая к случаю и именующиеся мирными разбойниками.

Никоим образом не имея притязаний стать тем, кто занимается разбоем из идейных побуждений, Монако вступил в борьбу с обществом.

Монако и его отряд укрылись в Ла Силе, считающейся неприступным убежищем, и оттуда посылали грозные вымогательные письма помещикам, вынуждая их снабжать банду оружием, провизией, одеждой и деньгами.

Ла Сила — это самая высокая гряда Апеннин в Северной Калабрии, это нечто вроде крепости со стенами длиной около двухсот миль и почти неприступной благодаря своим природным валам, которые покрыты густыми колючими кустарниками; но если вам удастся преодолеть эти преграды, оставив позади лощины, скалы и пропасти, вы обнаружите своего рода земной рай — живописные, обширные и плодородные равнины, орошаемые множеством ручьев и усеянные сельскими виллами, которые укреплены, словно блокгаузы, и окружены стенами с зияющими бойницами. Эти дома именуют case difensive.[50] Они принадлежат богатым помещикам, между которыми, к несчастью, не существует никакого братства; если на одного из них нападают разбойники, остальные, вместо того чтобы броситься ему на помощь, безучастно наблюдают, как он обороняется в одиночку. Это связано с тем, что помещики, вследствие либо земельных споров, либо соперничества в спеси, почти всегда находятся во вражде.

Зимой все покидают эту дачную местность, становящуюся непроходимой даже для разбойников, которые переходят на те склоны гор, что обращены к Ионическому морю, и, защищенные от западных и северных ветров, обретают там второе лето.

После нескольких схваток с регулярными войсками и с национальной гвардией известность Монако выросла; ссылаясь на насилие и расправы, он расстреливал всех солдат и офицеров национальной гвардии, попадавших ему в руки; его жена, прославившаяся не меньшей жестокостью, присутствовала при этих казнях и приветствовала их. Двумя последними жертвами Монако стали отец и сын, тот и другой офицеры. Их распростертые мертвые тела были найдены неподалеку друг от друга; на теле сына лежали два скрещенных ружья, а у их перекрестья — листок бумаги, на котором было написано: «Месть Монако».

Однако, поскольку сам Монако писать не умел, это свидетельство его ненависти мог передать современникам и потомкам другой разбойник, его секретарь, дезертировавший из армии, где он служил в 1-м полку морской пехоты.

III

Одной из вылазок Пьетро Монако, принесших самую большую славу его имени, стало похищение епископа Тропеи, монсиньора Де Симоне, когда тот прогуливался по соседству с капуцинским монастырем в Акри.

Двадцать седьмого августа 1863 года Пьетро Монако, его жена, которая была рядом с ним во всех походах, и его сорок разбойников засели в засаду недалеко от монастыря, намереваясь похитить тех, кто надумает прогуливаться в этой стороне; впрочем, все, кто прогуливался рядом с монастырем, были уверены в собственной безопасности, ибо никому не могло прийти в голову, что в полукилометре от города с двенадцатитысячным населением его жителям может что-то угрожать.

Группа из восьми человек, вышедшая из города и направившаяся к монастырю, попала в засаду.

В эту группу входили монсиньор Де Симоне, один из его каноников, господа Фальконе, отец и сын, господин Баффи-младший и трое других особ.

Разбойники окружили их и, довольные такой добычей, повели в горы; к счастью, неподалеку оказались два карабинера; единственное, что было в их силах, это последовать за разбойниками; именно так они и поступили, не испугавшись угроз и выстрелов и наказав другим горожанам, прогуливавшимся возле монастыря, возвратиться в Акри и известить о случившемся войска и местные власти, а сами бросились вслед за разбойниками, оставляя по пути заломы, чтобы берсальеры могли отыскать дорогу, по которой шла банда.

Один из карабинеров получил пулю в плечо, но, тем не менее, продолжал идти вслед за бандой с тем же упорством, что и его товарищ.

Надежда их, разумеется, заключалась не в том, что им удастся освободить пленников, а в том, что стрельба, которую разбойники вели по ним, привлечет внимание берсальеров; и, в самом деле, их самоотверженность, столь естественная и столь благородная, была вознаграждена: отряд из двадцати пяти берсальеров, поставленных в известность прохожими, которых карабинеры повернули обратно в город, поспешил на звуки выстрелов. Все знают, каким стремительным шагом идут на врага эти превосходные солдаты, и, хотя Монако и его банда подгоняли пленников настолько грубо, что г-ну Фальконе-старшему прикладом сломали ребро и старика пришлось посадить на осла, берсальеры догнали разбойников на расстоянии ружейного выстрела от Ла Силы, куда те в разгар жаркой перестрелки углубились, следуя по известным лишь им тропам, и скрылись во мраке.

Берсальеры обнаружили в какой-то лачуге разбойника с перебитым позвоночником, но никаких сведений получить от него не смогли: он испустил дух в ту минуту, когда они вошли в дверь.

Помимо того, им стало известно, что два разбойника были ранены: один в руку, другой в бедро; тот, что получил ранение в руку, был вынужден подвязать ее платком; тот, что получил ранение в бедро, опирался, чтобы идти, на одного из своих товарищей. Берсальеры и карабинеры вернулись в Акри, намереваясь на другой день возобновить погоню.

IV

Старший сын г-на Фальконе, человек решительный, известный своей честностью и отвагой, майор национальной гвардии и командир нескольких местных отрядов, находился в это время в Камильятелло, главном городе Ла Силы Гранде, подле храброго майора Пинелли, одно лишь имя которого наводит ужас на разбойников.

Майор Пинелли командовал 25-м батальоном берсальеров.

Стоило сыну г-на Фальконе сообщить майору Пинелли горестную новость, донесшуюся до него, можно сказать, на крыльях ветра, и он тотчас обрел в нем поддержку не только друга, но и командира отряда; и в самом деле, майор тотчас же отправил на поиски пленников то небольшое подразделение берсальеров, каким он вправе был распоряжаться; к счастью, нашлись люди, которые видели разбойников и могли примерно указать место, где те находились; чтобы дать представление о том рвении, с каким отважные берсальеры, словно получив в наследство от быстроногого Ахилла его золотые поножи, отдаются подобной охоте, достаточно сказать лишь одно: по прошествии пятнадцати часов им удалось догнать разбойников; при виде солдат банда рассыпалась на мелкие группы, каждая из которых уходила от опасности самостоятельно; берсальеры, со своей стороны, пустили в ход тот же прием, и случилось так, что один из них, по имени Ронкетти, оторвался от своих товарищей, заблудился и, двинувшись наугад, наткнулся на шестерых разбойников, которые вели трех пленников. Хотя Ронкетти был один и карабин его был разряжен, он бросился на разбойников и, схватив карабин за ствол, стал орудовать им, как дубиной. Жена Пьетро Монако, которую Ронкетти принял за мужчину, одной из первых получила удар по голове и, вся в крови, обратилась в бегство; другой удар прикладом избавил Ронкетти от чересчур сильно теснившего его противника, который упал к его ногам, словно подкошенный; остальные просто разбежались. Один лишь Пьетро Монако попытался оказать сопротивление, но, в свой черед получив ранение, был вынужден последовать за своими товарищами, после чего пленники оказались на свободе. Монако шесть раз выстрелил из револьвера в Ронкетти, но так и не попал в него; впустую использовав все шесть пуль, он думал теперь лишь о собственном спасении.

Ронкетти отыскал всех трех пленников, которые, пытаясь бежать, бросились в разные стороны; это были: епископ, его викарий и г-н Фальконе-отец. Собрав их вместе и заслоняя их собственным телом, он перезарядил карабин, подобрал ружья, усеявшие поле боя, и вернулся к тому месту, где должен был лежать поверженный им разбойник, но тот, всего лишь оглушенный, успел прийти в себя и обратился в бегство; и тогда, поскольку в Ла Силе делать ему больше было нечего, Ронкетти препроводил освобожденных им пленников в Камильятелло.

Извещенный о случившемся, генерал Орсини тотчас же выступил в поход, намереваясь воспользоваться смятением, в которое ввергла разбойников столь смелая атака, однако догнать их не удалось.

Больше о Пьетро Монако ничего не было слышно вплоть до 18 октября: в тот день стало известно, что главарь банды должен приблизиться к Акри, чтобы получить выкуп за четырех пленников, захваченных на прогулке возле этого города и все еще остававшихся в руках разбойников.

Осведомленный о том, где Монако и пять его сообщников должны были дожидаться выкупа за пленников, генерал Орсини отправил туда военный отряд, который, располагая точными сведениями о местоположении разбойников, обрушился на них столь яростно, что один из шестерых был убит, а другой очень тяжело ранен, и, когда спустя три дня его тело обнаружили, оно уже начало разлагаться; двум другим, хотя они тоже были тяжело ранены, удалось бежать; солдаты со всем пылом преследовали их и в итоге захватили денежную сумму в размере двух тысяч двухсот пиастров (одиннадцать тысяч франков), кофейный сервиз с серебряным кофейником, чашками и ложками и, наконец, два великолепных наряда: один — мужской, другой — женский. Наряды эти принадлежали супружеской чете Монако; судя по их богатству, изяществу и живописности они вполне заслуживали быть отправленными в Турин, куда, в самом деле, их и отослали.

Спустя неделю, 26 октября, произошла стычка между национальной гвардией городка Сан Джованни ин Фьоре, присоединившейся к карабинерам, и бандой Монако, усиленной отрядом другого разбойничьего главаря, Скардамальи, под начальством которого был двадцать один человек. Фортуна и на сей раз выступила противником разбойников; у них захватили тысячу четыреста сорок три пиастра, шестьдесят буханок хлеба, сыры, сладости, крепкие алкогольные напитки и множество других вещей, обнаружить которые во владении разбойников было крайне удивительно.

Деньги были переданы в руки властей, которые должны были раздать их солдатам, принимавшим участие в экспедиции; съестные припасы солдаты распределили между собой сами.

Во время боя несколько пленников, находившихся в руках у разбойников, в том числе и те, за которых выкуп уже был выплачен, бежали.

V

В те же октябрьские дни три разбойника из банды Монако послали письмо капитану Дорне, командовавшему отдельным отрядом в городке Челико делла Сила, и дали ему знать, что если он соблаговолит отправиться ночью, в одиночку, в штатском и без оружия в Аква Фредду, то они явятся на переговоры с ним.

Капитан Дорна не колебался ни минуты; когда стемнело, он надел штатское платье и отправился в указанное место.

Там он застал трех вооруженных до зубов бандитов: Де Марко, ближайшего помощника Пьетро Монако, и двух других разбойников из его банды, Челестино и Марраццо.

— Чего вы хотите, — поинтересовался капитан, — и зачем позвали меня?

— Капитан, — ответил Де Марко, — мы хотим сказать вам, что готовы явиться с повинной, но понятно же, что, если мы сдадимся просто так, нас приговорят к каторге лет на пятнадцать; мы не хотим ставить никаких условий властям, но у нас есть желание оказать стране большую услугу, которая сможет обеспечить нам, когда мы сдадимся, снисхождение со стороны военного трибунала.

— Скажите сами, что вы желаете сделать, — промолвил капитан Дорна, — и, полагаю, я вправе заверить вас, что снисхождение будет соразмерно услуге.

— Мы еще не приняли окончательного решения в отношении того, что нам следует сделать, — ответили разбойники, — но у нас есть желание или захватить всю банду целиком, или отравить ее, или уничтожить каким-либо иным способом.

Капитан Дорна предоставил разбойникам полную свободу отыскивать такие средства, вновь заверив их, что, если они окажут стране большую услугу, суд примет это во внимание.

Сын богатого местного помещика, захваченного Монако и подвергавшегося издевательствам с его стороны, узнал о предложении Де Марко отравить всю банду, свел с ним знакомство и предоставил в его распоряжение большое количество стрихнина в порошке. Разбойник присоединился к своим товарищам, находившимся в то время в лесу Боско ди Патире. К сожалению, ему не было известно, что стрихнин плохо растворяется в холодной воде; он передал яд Марраццо, которому было поручено сходить за водой к роднику; Марраццо просто-напросто подмешал к воде стрихнин, но тот выпал в осадок; первые два разбойника, выпив воду, никакого недовольства не высказали; третий счел ее горькой и обратил на это внимание своих товарищей. Пока те ее пробовали, Марраццо, опасаясь попасть под подозрение, поднялся и отошел на несколько шагов в сторону, а затем, видя, что разбойники не интересуются им, воспользовался их беспечностью и дал тягу. Сдавшись властям, он рассказал о том, что сделал.

Поскольку попытка отравления провалилась, Де Марко и Челестино остались в банде. Те три разбойника, что выпили отравленную воду, тяжело заболели: у двоих язык, десны и полость рта были поражены чем-то вроде цинги, у третьего начались боли в желудке; но если подозрения и возникли, то пали они на Марраццо, а Де Марко и Челестино никоим образом не коснулись.

В начале декабря, числа 10-го или 12-го, Пьетро Монако отправился вместе со своей бандой в окрестности Козенцы; подозревая, что яд передали Марраццо какие-то помещики, жаждущие отомстить ему, главарь банды поклялся, что все они поплатятся за это, и, желая достичь поставленной цели, принял следующее решение: покарать виновных по правилу «око за око», то есть отравить их.

VI

Вот как Монако намеревался взяться за дело.

Вечером 23 декабря он захватит теснину в горах, через которую проходят все сельские жители в радиусе пятнадцати лиг от Козенцы — помещики, арендаторы, cafoni,[51] — направляясь в этот город, чтобы запастись провизией, которую в ночь на Рождество предстоит съесть за ужином, и купить гостинцы, которые в этот день предстоит подарить близким. Рождество в Неаполе заменяет одновременно Новый год с его подарками и день Царей-волхвов с его семейной трапезой.

Завладев тесниной, Монако захватит всех, кто направлялся в город или возвращался оттуда, свяжет их веревками и, отведя на некоторое расстояние, оставит под охраной части своего отряда, а сам вместе с остальными разбойниками отравит всю без исключения провизию, которая из рук путников перейдет в его руки.

Но посредством какого яда собирался он проделать эту смертоносную работу? Разбойники, рассказавшие о чудовищном замысле своего главаря, этого не знали.

Затем, когда провизию начинят отравой, пленников возвратят и, вернув им окорока, паштеты и сыры, отпустят на свободу, предоставив яду действовать беспрепятственно и наугад. Тем хуже для тех, кто отведает отравленную пищу!

И действительно, 23 декабря, около шести часов вечера, Монако захватил теснину и приготовился взяться за дело на рассвете следующего дня, однако Де Марко и Челестино понимали, что если они позволят главарю банды осуществить этот страшный план, то никакого прощения от властей им не будет.

И потому они решили той же ночью привести в исполнение уже давно вынашиваемый ими замысел и убить Пьетро Монако; однако сделать это всего лишь вдвоем, находясь среди тридцати разбойников, было задачей нелегкой.

В десять часов вечера Монако, его жена и семь разбойников укрылись в какой-то хижине, намереваясь переночевать там; остальные члены банды отыскали себе другие укрытия.

Челестино был в числе тех семи разбойников, которым предстояло провести ночь в одной лачуге с Монако.

Де Марко, будучи заместителем атамана, должен был стоять на часах с десяти часов вечера до двух часов ночи; затем, до шести часов утра, дежурить предстояло сержанту.

Де Марко взял двуствольное ружье и встал на часы у двери хижины.

Когда все уснули, он вошел внутрь помещения и легонько коснулся ноги Челестино; тот, с присущей любому разбойнику чуткостью дикого зверя, образ жизни которого он ведет, без единого движения проснулся, открыл глаза, узнал Де Марко, понял, что час настал, медленно поднялся, одной рукой взял свое ружье, другой — ружье Монако и бесшумно вышел из хижины.

Все три ружья были двуствольные, так что у Челестино и Де Марко в запасе было шесть выстрелов.

Разбойники лежали на земле, устроившись на подстилке из сухой каштановой кожуры; Монако, растянувшийся у двери, отчасти перегораживал вход.

Де Марко и Челестино хватило двух слов, чтобы сговориться; тот и другой приставили стволы своих ружей к груди атамана, поскольку приходилось опасаться, что одно из двух может дать осечку, и одновременно нажали на спусковой крючок.

Прогремели два выстрела.

Монако резко подбросило вверх, но затем, с широко открытыми глазами, он замер в неподвижности.

В ружьях у Де Марко и Челестино оставалось по одному заряду, и они наугад выстрелили в лежавших разбойников; Марии Оливерио, которая мгновенно проснулась и попыталась подняться, пуля раздробила левое запястье.

Дверь лачуги была настолько низкой, что выбраться из нее можно было лишь ползком; Де Марко, держа в руках последнее заряженное ружье, не давал никому выйти наружу, в то время как Челестино перезаряжал два других ружья.

Между тем загоревшиеся от выстрела пыжи воспламенили сухую каштановую кожуру, и из хижины повалил густой дым.

Поскольку стены ее были сделаны из плетеного тростника, разбойники очень скоро проделали в одной из них отверстие и выбрались наружу, не догадываясь, что напали на хижину два их товарища, а не берсальеры или солдаты-пехотинцы; они даже не подумали встать лицом к опасности и, не оглядываясь, бросились бежать.

Де Марко и Челестино отступили на небольшой холм и с вершины его наблюдали за своими убегающими товарищами.

Хижина продолжала гореть; они приблизились к дверям и увидели труп Пьетро Монако, на который уже оседала охваченная пламенем крыша. Затем Де Марко и Челестино направились в город, рассказали о том, что им удалось сделать, поведали о замысле Монако и о той опасности, от какой они избавили жителей Козенцы и ее окрестностей, и отдались в руки властей.

Поскольку их словам не поверили, они привели городское начальство и солдат к еще дымящейся хижине, под обломками которой был найден полусгоревший труп Монако.

Некий помещик из окрестностей Козенцы, имевший более чем серьезный повод ненавидеть главаря разбойников, отец молодого человека, давшего Де Марко стрихнин, чтобы отравить разбойников, отрезал от трупа Монако голову, а закончил тем, что приказал высушить ее в печи, и теперь держит ее в качестве пресс-папье на своем письменном столе.

VII

Мы сказали, что все разбойники бросились бежать врассыпную, не оглядываясь; однако перед этим у Марии Оливерио, хотя у нее было раздроблено запястье, хватило времени, сил и присутствия духа снять с тела мужа пояс, набитый патронами, и закрепить его на себе.

Она побежала в ту же сторону, что и Антонио Монако, ее деверь.

Ей удалось догнать его, они вместе спрятались в лесу и стали дожидаться темноты, чтобы отыскать какое-нибудь пристанище.

С наступлением ночи они направились к одному из тех уединенных строений, какие в здешних краях именуются башнями; башня эта находилась неподалеку от Маккья Сакры, и в ней жил какой-то старик; Антонио Монако и Мария Оливерио ворвались в башню; старика, который был захвачен врасплох и не мог оказать никакого сопротивления, связали; его уложили на пол, и зажгли сосновую лучину, чтобы осветить комнату. Свет позволял беглецам наблюдать за стариком, чтобы он не сбросил с себя путы и не сбежал.

Мария и ее деверь провели ночь в хозяйской кровати, и, если верить старику, ни недавняя смерть мужа, ни тяжелая рана не помешали молодой вдове немедля справить вторую свадьбу.

Три дня спустя Мария Оливерио явилась к местным властям и попросила дать ей, под ее честное слово, охранную грамоту; привел ее священник; она просила позволения беспрепятственно отправиться в Ла Силу, где были спрятаны ее деньги, и обещала вернуться через три или четыре дня, чтобы отдаться в руки властей; ей поверили на слово, и отпустили ее, но она так и не вернулась.

Позднее стало известно, что это ее мать, речь которой не была лишена дикой поэзии, отговорила дочь сдаваться властям, сказав ей, что нужно быть безумной, чтобы, будучи свободной в горах, словно птица в небе, поменять эту свободу на тюремные кандалы.

Мария Оливерио присоединилась к своим бывшим товарищам и продолжила разбойничать вместе с ними.

Мы подходим к концу этой длинной истории.

Девятого февраля 1864 года Анджело Больони, капитан 57-го пехотного полка, обнаружил в лесу Боско ди Каккури пещеру, в которой, как ему стало известно, скрывались разбойники; пещеру тотчас же окружили, и завязался жаркий бой.

Пещера была почти неприступна; попасть туда можно было лишь ползком, прижимаясь к земле; два солдата, которые первыми попытались проникнуть в нее, были убиты.

Последовавшего за ними телохранителя барона Барракко постигла та же участь.

В итоге осаждающие ограничились тем, что блокировали вход в пещеру; и тогда бандиты, в попытке выбраться из нее, столкнулись с той же трудностью, что и солдаты, пытавшиеся проникнуть туда.

Один за другим они пытались вылезти наружу, и один за другим были ранены.

Наконец, они сдались; их было четверо, и среди них оказались Антонио Монако, брат Пьетро Монако, и Мария Оливерио, его жена.

Мария Оливерио и трое ее сообщников были препровождены в Катандзаро и переданы в руки военного трибунала, который в ближайшее время будет судить их.

Марию Оливерио обвиняют в нескольких убийствах.

P.S. — Из телеграфической депеши нам стало известно, что Мария Оливерио, жена Пьетро Монако, приговорена к двадцати годам каторжных работ.

КОММЕНТАРИИ

ГЕНРИХ II ДЕ ГИЗ,

ГЕРЦОГ НЕАПОЛИТАНСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

I

7 … мой издатель опасается, как бы наши беседы не скатились в политику… — Имеется в виду Леон Кальве (?-?) — парижский книгоиздатель, которому 18 ноября 1861 г. Дюма формально уступил права на возобновление издания газеты «Монте-Кристо», по условиям цензуры не имевшей права касаться вопросов политики и социальной экономики; его контора находилась на улице Нотр-Дам де Виктуар, № 11.

…Вы ведь кое-что знаете о некоем Томмазо Аньелло, хотя бы благодаря стихам Скриба и музыке Обера. — Томмазо Аньелло (1620–1647) — неаполитанский рыбак по прозванию Мазаньелло, предводитель народного восстания в Неаполе, которое началось 7 июля 1647 г., было вызвано налоговым бременем и нацеливалось главным образом против испанского господства; был провозглашен «капитаном народа» и фактически управлял городом, но правительству удалось восстановить против его распоряжений народ, и уже 16 июля он был убит; тем не менее восстание продолжалось и после его смерти и было окончательно подавлено лишь в апреле 1648 г.

Здесь намек на оперу «Немая из Портичи» («La Muette de Portici») известного французского композитора и музыкального деятеля Даниеля Франсуа Эспри Обера (1782–1871), написанная на либретто французских драматургов Огюстена Эжена Скриба (1791–1861) и Жермена Делавиня (1790–1868); впервые была поставлена в Париже 28 февраля 1828 г. С этой оперой, посвященной восстанию Мазаньелло, связано крупное общественное событие: ее представление 25 августа 1830 г. в Брюсселе вызвало манифестацию в театре, и с нее началась Бельгийская революция 1830 года.

… Мазаньелло бил лишь герцога де Аркоса и его испанцев. — Аркос, Родриго Понсе де Леон-и-Альварес де Толедо, четвертый герцог де (1602–1658) — испанский государственный деятель, вице-король Неаполитанского королевства с 11 февраля 1646 г. по 15 января 1648 г.; вынужден был решать сложнейшие внутренние и внешнеполитические проблемы (народные волнения и борьба с Францией за господство над Южной Италией); не сумев трезво оценить обстановку и предотвратить восстание Мазаньелло, оказался неспособен подавить его; сдав свои полномочия, покинул Неаполь.

… Этого преемника Мазаньелло звали герцог де Гиз. — Имеется в виду Генрих II Лотарингский (1614–1664) — пятый герцог де Гиз (с 1641 г.), второй сын Карла I Лотарингского (1571–1640), четвертого герцога де Гиза, и его жены с 1611 г. Генриетты Екатерины де Жуайёз (1585–1656); архиепископ Реймский в 1629–1640 гг.; в 1647 г. отправился в Италию, чтобы поддержать неаполитанцев, поднявших мятеж против испанского владычества, был провозглашен главнокомандующим восставших (15 ноября) и герцогом (точнее, duce — «дуче», то есть вождем) Неаполитанской республики (19 декабря); взяв в свои руки управление Неаполем, одержал победу над испанскими войсками, но, преданный своими неаполитанскими сподвижниками, 6 апреля 1648 г. был взят в плен испанцами и отправлен в Испанию, где находился в заключении до 1652 г.; после освобождения обосновался в Париже и в 1654–1658 гг. был великим камергером Франции.

… на память вам непременно придут два великих Гиза — Франсуа и Генрих, оба со шрамом на лице: один — раненный ударом английского копья во время осады Кале, другой — немецкой мушкетной пулей в битве при Дормане. — Франсуа I Лотарингский (1519–1563) — французский военачальник и политический деятель, второй герцог де Гиз (с 1550 г.), глава рода Гизов, унаследовавший от отца придворные должности великого камергера и великого ловчего Франции; родной дядя шотландской королевы Марии Стюарт; вождь католической партии во время первой Религиозной войны (1562–1563); 18 февраля 1563 г., во время осады Орлеана, в то время цитадели протестантов, был смертельно ранен в спину гугенотом Жаном Польтро де Мере (1537–1563) и скончался 24 февраля.

Генрих I Лотарингский, по прозвищу Меченый (1550–1588) — старший сын герцога Франсуа I де Гиза и его жены с 1548 г. Анны д’Эсте (1531–1607), третий герцог де Гиз (с 1563 г.); французский военный и политический деятель времен Религиозных войн (1562–1598), непримиримый враг гугенотов, один из зачинщиков Варфоломеевской ночи, глава Католической лиги, созданной им в 1576 г.; летом 1588 г., достигнув вершины своего могущества, выступил против Генриха III и уже видел себя преемником бездетного и почти лишившегося власти короля, но 23 декабря того же года по его приказу был убит в замке Блуа, где в то время (с 16 октября 1588 г. по 16 января 1589 г.) заседали Генеральные штаты. Кале, портовый город на севере Франции, на берегу пролива Па-де-Кале, в современном департаменте Па-де-Кале, был захвачен англичанами в самом начале Столетней войны, в августе 1347 г., и оставался в их власти даже после окончания этой войны в 1453 г., вплоть до 7 января 1558 г., когда после 211 лет оккупации, в результате семидневной осады он был освобожден французскими войсками под командованием герцога Франсуа I де Гиза. Заметим, что Франсуа де Гиз был тяжело ранен в лицо летом 1544 г., во время осады Булони, продолжавшейся с 19 июля по 18 сентября, и считается, что именно эта рана принесла ему прозвище «Меченый», такое же, как и у его сына.

Дорман — деревня на северо-востоке Франции, в Шампани, на реке Марна, в 30 км к юго-западу от Реймса; близ нее 10 октября 1575 г., в ходе Пятой религиозной войны (1574–1576), королевские войска под командованием герцога Генриха I де Гиза одержали победу над немецкими рейтарами, которыми командовал пфальцграф Рейнский Иоганн Казимир (1543–1592), поддерживавший французских протестантов. В этом сражении герцог Генрих I де Гиз был ранен в правую щеку.

… Речь о Генрихе II Лотарингском, четвертом сыне Карла Лотарингского, предназначенном для церковной карьеры, поскольку у него было много старших братьев… — Карл I Лотарингский (1571–1640) — сын Генриха I Лотарингского и его жены с 1570 г. Екатерины Клевской (1548–1633), с 1588 г. четвертый герцог де Гиз; формальный глава Католической лиги после смерти своего отца; в 1588–1591 гг. находился в тюремном заключении, в замке Тура; осенью 1594 г. объявил о своей поддержке Генриха IV и вскоре был назначен им губернатором Прованса; в 1595 г. отвоевал Марсель у лигистов, которыми командовал герцог д’Эпернон; будучи противником политики кардинала Ришелье, участвовал в заговорах против него, в 1631 г. попал в опалу и вместе с семьей отправился в изгнание в Италию, где и умер. У Карла Лотарингского и его жены Генриетты Екатерины де Жуайёз было пять сыновей:

Франсуа (1612–1639), принц де Жуанвиль;

Генрих (1614–1664), будущий пятый герцог де Гиз;

Шарль Луи (1618–1637), герцог де Жуайёз;

Луи (1622–1654), герцог де Жуайёз (с 1647 г.);

Роже (1624–1653), мальтийский рыцарь.

… даже у Скаррона определенно недостало бы таланта придумать то, что вам предстоит услышать. — Скаррон, Поль (1610–1660) — французский поэт, драматург и романист, автор остроумных комедий, бурлескной поэмы «Вергилий наизнанку» («Virgile travesti»; 1648–1653) и «Комического романа» («Le roman comique»; 1651–1657). Несмотря на тяжелую болезнь, в 1638 г. навсегда приковавшую его к инвалидному креслу, он славился остроумием и веселым нравом; в 1652 г. его женой стала Франсуаза д’Обинье (1635–1719), юная бесприданница, и их небогатый дом в квартале Маре являлся центром притяжения для многих известных людей того времени; через несколько лет после смерти Скаррона его вдова стала воспитательницей детей Людовика XIV и его фаворитки маркизы де Монтеспан, а позднее — возлюбленной и с 1684 г. тайной женой короля, давшего ей титул маркизы де Ментенон.

… Княжеский род де Гизов, поддерживавший корону Генриха II и пошатнувший трон Генриха III, казалось, потерял всю свою кровь на Орлеанском тракте и на половых досках замка Блуа… — Генрих II (1519–1559) — французский король с 1547 г., второй сын Франциска I (1494–1547; король с 1515 г.) и его жены с 1514 г. Клод Французской (1499–1524); его царствование отмечено возобновлением войны с Габсбургами и суровым преследованием гугенотов.

Генрих III (1551–1589) — третий сын Генриха II и его жены с 1533 г. Екатерины Медичи (1519–1589), с 1566 г. носивший титул герцога Анжуйского; в 1572–1574 гг. — король Польши; с 1574 г. — король Франции, последний французский монарх из династии Валуа; царствование его ознаменовалось серией затяжных гражданских войн; вступив в непримиримую борьбу с главой Католической лиги герцогом Генрихом I де Гизом, отдал приказ о его убийстве, но 1 августа 1589 г. сам был смертельно ранен в замке Сен-Клу доминиканским монахом Жаком Клеманом (1567–1589) и на другой день скончался.

На Орлеанском тракте, в деревне Сент-Илер-Сен-Мемен, в 7 км к юго-западу от Орлеана, на пути в Тур, 18 февраля 1563 г. был смертельно ранен герцог Франсуа де Гиз, скончавшийся неделю спустя.

В королевском замке Блуа, находящемся в городе Блуа, в центральной части Франции, на Луаре, на полпути между Орлеаном и Туром, 23 декабря 1588 г. по приказу Генриха III был убит королевскими телохранителями герцог Генрих I де Гиз.

8 … После того как были убиты его отец и дядя, Карла Лотарингского арестовали и подвергли тюремному заключению в Туре… — Дядя Карла Лотарингского — Людовик II Лотарингский (1555–1588), французский церковный и политический деятель, активный участник Религиозных войн, младший брат герцога Генриха I де Гиза и его сподвижник, архиепископ Реймский с 1574 г., ставший кардиналом в 1578 г. и именовавшийся после этого кардиналом де Гизом; был убит в замке Блуа 24 декабря 1588 г., на следующий день после убийства герцога Генриха I де Гиза.

Тур — старинный город в центральной части Франции, на Луаре; столица исторической области Турень, ныне административный центр департамента Эндр-и-Луара.

Карл Лотарингский более двух с половиной лет находился в заточении в главной башне старинного замка этого города, под неусыпным надзором трех десятков лучников, но 15 августа 1591 г. сумел совершить смелый побег.

… После смерти великого приора, внебрачного сына короля Генриха II, герцог де Гиз стал губернатором Прованса. — Великий приор — здесь: Генрих де Валуа (1551–1586), узаконенный внебрачный сын короля Генриха II и его любовницы Джейн Стюарт (1502–1562), незаконной дочери шотландского короля Якова IV (1473–1513; правил с 1488 г.), гувернантки Марии Стюарт; мальтийский рыцарь, с 1573 г. великий приор Франции, губернатор Прованса в 1579–1586 гг.; 2 июня 1586 г. был смертельно ранен в ходе ссоры с Филиппом д’Альтовити (см. примеч. ниже), успев, однако, убить своего противника, и через несколько часов умер сам.

Прованс — историческая область на юго-востоке Франции, охватывающая современные департаменты Буш-дю-Рон, Вар, Воклюз, Альпы Верхнего Прованса и Приморские Альпы; в кон. II–I в. до н. э. вошла в состав Римской державы (Provincia Romana; отсюда и название Прованс); с 536 г. входила в состав Франкского государства; в 1481 г. была присоединена к Французскому королевству и до 1790 г. оставалась провинцией, обладавшей особым статусом.

Заметим, что Карл Лотарингский исполнял должность губернатора Прованса в 1594–1631 гг., вслед за Жаном Луи де Ногаре (1554–1642), герцогом д’Эперноном, который занимал эту должность в 1586–1594 гг.

… Во время своего пребывания в Марселе он свел знакомство с дочерью Шатонёф де Рьё, той самой красавицы, в которую был влюблен Карл IX и на которой, при всей своей малой склонности к брачным узам, хотел жениться Генрих III. — Марсель — французский средиземноморский портовый город в департаменте Буш-дю-Рон («Устье Роны»), на берегу Лионского залива, в 40 км к востоку от устья Роны, основанный в VI в. до н. э. древнегреческими колонистами из Малой Азии; в 1481 г. вместе с Провансом вошел в состав Французского королевства.

Шатонёф де Рьё — Рене де Рьё де Шатонёф (1550-после 1606), дочь знатного бретонского дворянина Жана де Рьё (ок. 1508–1563), сеньора де Шатонёфа, и его супруги с 1548 г. Беатрисы де Жоншер (ок. 1516–1575); фрейлина королевы Екатерины Медичи в 1567–1577 гг., славившаяся своей красотой; в 1569–1571 гг. любовница герцога Анжуйского, будущего короля Генриха III, посвятившего ей несколько сонетов и пожаловавшего ей баронское имение Кастеллан в день ее бракосочетания с Филиппом д’Альтовити; в первом браке (1575) жена флорентийца Антинотти, в которого она была безумно влюблена и которого в припадке ревности заколола кинжалом в 1577 г.; в том же году вступила в брак с Филиппом д’Альтовити и родила от него пять детей.

Карл IX (1550–1574) — король Франции с 1560 г., старший брат Генриха III и его предшественник, царствование которого ознаменовалось Религиозными войнами и Варфоломеевской ночью. Заметим, что Генриха III современники открыто обвиняли в содомии.

… отказав в своей руке князю Трансильвании, Шатонёф де Рьё в итоге вышла замуж за капитана галерного флота, флорентийца по имени Альтовити Кастеллан, которого, по словам Л’Этуаля, она с мужской смелостью убила собственной рукой… — Князь Трансильвании — имеется в виду Стефан Баторий (1533–1586), князь Трансильвании в 1571–1576 гг., женившийся в 1575 г. на польской принцессе Анне Ягеллонке (1523–1596) и избранный в 1576 г. королем Польши; был момент, когда Екатерина Медичи замышляла выдать замуж за него свою фрейлину Рене де Шатонёф.

Альтовити, Филипп д’ (ок. 1550–1586) — капитан галерного флота, уроженец Марселя, происходивший из флорентийской семьи, которая переселилась в Прованс; сын Фуке д’Альтовити и его жены Анны де Казо; второй муж Рене де Рьё де Шатонёф, убитый в ходе стычки с великим приором Генрихом де Валуа. Л’Этуаль, Пьер де (1546–1611) — французский мемуарист, главный докладчик королевской канцелярии (1569–1601); автор личных дневников, охватывающих период с 1574 по 1611 г. и являющихся важным источником сведений по истории царствований Генриха III и Генриха IV; эти дневники не предназначались для печати и были изданы посмертно: первая часть («Journal de Henri III») — в 1621 г., вторая («Journal de Henri IV») — в 1741 г. Дневниковая запись Л’Этуаля, касающаяся убийства Антинотти (а не Альтовити!), первого мужа Рене де Рьё, такова: «Мадемуазель де Шатонёф, одна из любовниц короля перед его отъездом в Польшу, по любви вышедшая замуж за флорентийца Антинотти, капитана галерного флота, застала мужа предающимся распутству и с мужской смелостью убила его собственной рукой».

… его предком была Фокея. — Марсель, в древности именовавшийся Массалией, основали фокейцы — жители Фокеи (соврем. Фоча в Турции), древнего торгового города на западном побережье Малой Азии, основанного в IX–VIII вв. до н. э. выходцами из Фокиды (область в Средней Греции), искусные мореплаватели, которые в VII в. до н. э. чрезвычайно активно вели колонизацию Геллеспонта и западной части Средиземного моря, основали Массалию (в устье Роны) и Алалию (на Корсике); в первой пол. VI в. их флот господствовал в Западном Средиземноморье, но затем они были вытеснены с Корсики и из Испании этрусками и карфагенянами; осенью 190 г. до н. э., после долгой осады, Фокея была захвачена римлянами и разграблена.

… Девочка получила имя Марсель. — Марсель д’Альтовити (1577–1606) — старшая дочь Филиппа д’Альтовити и Рене де Рьё де Шатонёф, поэтесса, ставшая в восемнадцать лет любовницей Карла I Лотарингского, герцога де Гиза, и впоследствии брошенная им.

… умела писать сонеты, а ведь это, по словам г-на Буало, самое трудное дело на свете… — Буало-Депрео, Никола (1636–1711) — французский поэт и критик, теоретик классицизма; историограф Людовика XIV, придворный поэт; член Французской академии (1683).

Здесь, вероятно, имеются в виду строки из его главного сочинения, поэмы «Поэтическое искусство» (II, 94–96):

Поэму в сотни строк затмит сонет прекрасный.

Но тщетно трудятся поэты много лет:

Сонетов множество, а феникса все нет. (Перевод Э.Линецкой.)

… Великий приор, внебрачный сын Генриха 11… был страшно влюблен в нее. — Эту фразу Дюма заимствовал у Таллемана де Peo, но стоит заметить, что к моменту смерти великого приора мадемуазель Марсель д’Альтовити было всего лишь девять лет. Возможно, Таллеман де Peo спутал мать с дочерью.

9 … унаследовал от своего отца ту царственную осанку, которая дала г-же де Сов повод сказать, что подле Генриха де Гиза все прочие принцы выглядят простолюдинами. — Госпожа де Сов — Шарлотта де Бон де Самблансе (1551–1617), фрейлина Екатерины Медичи и ее осведомительница, в первом браке (1569) жена государственного секретаря Симона де Физеса (ок. 1535–1579), барона де Сов; во втором браке (1584) — жена Франсуа де Ла Тремуя (ок. 1557–1608), маркиза де Нуармутье; любовница принца Франсуа Анжуйского, Генриха Наваррского, герцога Генриха де Гиза и многих других вельмож.

… словно новоявленная Ариадна, она воспела свое одиночество… — Ариадна — персонаж древнегреческой мифологии, дочь критского царя Миноса и его жены Пасифаи, возлюбленная героя Тесея, давшая ему волшебную нить, благодаря которой он смог, победив Минотавра, выбраться из Лабиринта, и бежавшая вместе с ним с Крита; однако Тесей, несмотря на обещание жениться на ней, покинул ее в пути, на острове Наксос.

10 … Город… похоронил ее за свой собственный счет в аббатстве святого Виктора. — Марсельское аббатство святого Виктора, одно из самых древних во Франции, было основано монахом Иоанном Кассианом (ок. 360-ок. 435) ок. 416 г. на месте погребения нескольких христианских мучеников; в кон. IX-нач. X в., во время набегов варваров, оно было полностью разрушено, но в кон. X в. заново отстроено трудами марсельского епископа Онора I и его преемника Понса I; начиная с этого времени стало крупнейшим аббатством в Провансе; во время Революции было разграблено, а в 1802–1803 гг. снесено (сохранилась лишь его церковь, превращенная в приходскую).

II

… О нем ходили всякого рода забавные истории, которые чрезвычайно веселили двор Генриха IV и продолжали чрезвычайно веселить двор Людовика XIII. — Генрих IV (1553–1610) — французский король с 1589 г., основатель династии Бурбонов; сын Антуана де Бурбона (1518–1562), герцога Вандомского, и его жены Жанны д’Альбре (1528–1572), королевы Наваррской с 1555 г.; король Наваррский с 1572 г., вождь гугенотов, унаследовавший от бездетного короля Генриха III Валуа французский престол, но не признанный католической частью Франции; в 1593 г. перешел в католичество и утвердился на престоле, предоставив затем своим бывшим единоверцам значительные религиозные и политические права (Нантский эдикт 1598 г.), что вызвало ненависть крайних католиков, возглавляемых иезуитами, и 14 мая 1610 г. был заколот фанатиком Франсуа Равальяком (1578–1610). Людовик XIII (1601–1643) — король Франции с 1610 г.; старший сын Генриха IV и его жены с 1600 г. Марии Медичи (1573–1642); отец Людовика XIV.

… скажем все попросту, так, как это сделал Таллеман де Peo. — Таллеман де Peo, Жедеон (1619–1692) — французский писатель, советник Парижского парламента, завсегдатай модного салона во дворце Рамбуйе, автор книги небольших документальных новелл «Занимательные истории» («Historiettes»), рисующих жизнь высшего общества Франции во времена Генриха IV и Людовика XIII и впервые изданных в 1834–1836 гг.

11 … накануне Генрих IV велел ему рано утром прийти в Лувр. — Лувр — дворец в Париже, на правом берегу Сены, являющийся наряду с собором Парижской Богоматери одним из важнейших исторических памятников французской столицы; первоначально представлял собой крепость, построенную королем Филиппом Августом в кон. XII в., одновременно с правобережной частью новой городской стены; со второй пол. XIV в. время от времени служил резиденцией французских королей, но окончательно стал ею лишь в правление Франциска I, когда в 1546 г. старая крепость была снесена и на ее месте был воздвигнут новый дворец; строительство продолжалось при преемниках Франциска 1, было прервано ввиду Религиозных войн, возобновлено при Генрихе IV; в 1682 г., после переезда двора в Версаль, Лувр фактически забросили, а в 1750 г. вознамерились вообще снести; новое строительство дворца, объявленного в 1793 г. музеем, предпринял Наполеон I, а завершил лишь Наполеон III в 1853 г.

12 … маршал де Грамон видит, как тот… с победоносным видом несется ему навстречу. — Этот анекдот, как и все прочие, Дюма отыскал в главе «М. de Guise, filz du Balafré et le chevalier son frère» («Господин де Гиз, сын Меченого, и его брат шевалье де Гиз») сочинения Таллемана де Peo, где, однако, речь идет не о маршале де Грамоне, а о «покойном г-не де Грамоне», то есть герцоге Антуане II де Грамоне (ок. 1572–1644), генерал-лейтенанте (1636), губернаторе Наварры, отце герцога Антуана III де Грамона (1604–1678), маршала Франции (1641).

III

13 … Сегодня… мы покончим с герцогом Карлом Лотарингским, затем скажем пару слов о его брате, шевалье де Гизе… — Шевалье де Гиз — Франсуа Александр Лотарингский (1589–1614), брат Карла Лотарингского, рыцарь Мальтийского ордена, погибший 1 июня 1614 г. в замке Ле-Бо в Провансе вследствие несчастного случая, при разрыве пушки.

… Однажды маршальша пригласила его для важного разговора… — Следует сказать, что здесь Дюма странным образом переиначивает анекдот, который содержится в главе «Маршал де Бассомпьер» сочинения Таллемана де Peo и который он сам же приводит в своем историческом очерке «Людовик XIV и его век» (глава XIV): главным персонажем этой занимательной истории у Таллемана де Peo является не герцог Карл де Гиз, а маршал Франсуа де Бассомпьер (1579–1646), зять Карла де Гиза, с 1615 г. женатый на его сестре Луизе Маргарите Лотарингской (1588–1631), заядлый и удачливый игрок, который из года в год обыгрывает своего шурина и отказывается от предложенной ему герцогиней пожизненной ренты в десять тысяч экю в обмен на согласие не играть более с ее мужем.

… он пешком явился к г-ну де Креки… — Имеется в виду Шарль I де Креки-Бланшфор (ок. 1578–1638) — французский военачальник, маршал Франции (1621), второй герцог де Ледигьер (с 1626 г.), пэр Франции (1626), рыцарь ордена Святого Духа.

… г-н де Креки решительно воспротивился тому, чтобы герцог возвращался в особняк Гизов пешим ходом. — Дворец Гизов — старинный особняк в центре Парижа, в квартале Маре, построенный в 1371–1375 гг. коннетаблем Оливье де Клиссоном (1336–1407) и в 1553–1700 гг. принадлежавший Гизам, которые кардинально перестроили его; в 1705–1709 гг. новый владелец особняка, Франсуа де Роган (1630–1712), принц де Субиз, построил на его месте новую резиденцию, дворец Субиз, где ныне размещается музей Национального архива Франции.

14 … у меня только что была стычка с грабителями на Новом мосту… — Новый мост, соединяющий остров Сите с правым и левым берегами Сены, считается старейшим в Париже; строительство его начали при Генрихе III в 1578 г., а закончили в 1607 г. при Генрихе IV; автором проекта моста был архитектор Батист Андруэ Дю Серсо (ок. 1545–1590), но в 1588 г. строительство моста было прервано из-за событий Религиозных войн и возобновилось лишь в 1599 г., когда руководить им стал архитектор и предприниматель Гийом Маршан (ок. 1530–1605).

… я хотел бы быть Ронсаром. — Ронсар, Пьер де (1524–1585) — крупнейший французский поэт второй пол. XVI в., основатель и глава поэтической школы «Плеяда».

… Однажды Ле Фуйу прочел ему эпиграмму, которую сочинил Гомбо. — Ле Фуйу — возможно, имеется в виду Шарль де Мо (1603–1680), сеньор дю Фуйу, дворянин из Сентонжа.

Гомбо, Жан Ожье де (1576–1666) — французский поэт и драматург, ученик Малерба; член Французской академии (1634).

… лишь бы заехать к господину нунцию и к господину де Ломени. — Ломени, Антуан де (1560–1638) — французский государственный деятель и дипломат, начинавший свою карьеру как личный секретарь Генриха IV; государственный секретарь по делам военно-морского флота в 1613–1615 гг.

… Однажды он выигрывает у президента де Шеври пятьдесят тысяч ливров… — Имеется в виду Шарль Дюре, сеньор де Шеври (Chevry, у Дюма ошибочно Chivry; ок. 1564–1636) — государственный советник, с 1609 г. председатель Парижской счетной палаты; в 1634–1636 гг. генеральный контролер финансов; с 1605 г. владелец поместья Шеври (соврем. Шеври-ан-Серен в департаменте Сена-и-Марна).

15 … Шеври присылает ему со своим секретарем Рафаэлем Корбинелли эти пятьдесят тысяч… — Корбинелли, Рафаэль (1581 —до 1640) — старший письмоводитель в канцелярии президента де Шеври; сын Якопо Корбинелли (1535-ок. 1590), итальянского писателя и эрудита, жившего при французском дворе; отец историка Жана Корбинелли (1622–1716), друга госпожи де Севинье.

16 … дабы сделать его преемником нищего лаццароне с площади Меркато Веккьо. — Меркато Веккьо (Старый рынок) — одна из самых больших площадей Неаполя, на которой по понедельникам и пятницам при большом стечении народа и торговцев издавна проходила главная торговля съестными припасами в городе; на ней также устраивали казни; эта площадь, рядом с которой находился дом, где жил Мазаньелло, располагается в восточной части города, неподалеку от берега залива.

IV

… подобно своему двоюродному деду, он обязательно должен был достичь кардинальского сана… — Имеется в виду Людовик II де Гиз (см. примеч. к с. 8).

… аббат де Гонди, повстречав его однажды без тонзуры, в коротком плаще и со шпагой на боку, воскликнул… — Возможно, имеется в виду будущий кардинал де Рец — Жан Франсуа Поль де Гонди (1613–1679), французский прелат, с 1643 г. коадъютор архиепископа Парижского, с 1654 г. архиепископ Парижский, кардинал (1652); выдающийся деятель Фронды, автор знаменитых «Мемуаров».

17 … строгая г-жа де Мотвиль, чрезвычайно порицавшая его беспорядочные любовные связи, не могла удержаться, чтобы не сказать… — Мотвиль, Франсуаза Берто, госпожа Ланглуа де (ок. 1621–1689) — французская мемуаристка, дочь Пьера Берто, дворянина покоев короля Людовика XIII, и Луизы Бесен де Матонвиль, придворной дамы королевы Анны Австрийской; в 1639 г., в возрасте восемнадцати лет, вышла замуж за восьмидесятилетнего вдовца Никола Ланглуа (ок. 1559–1641), сеньора де Мотвиля, председателя счетной палаты Руана; овдовев спустя два года, вела среди подстерегавших ее опасностей королевского двора безупречную жизнь; проницательная, осторожная, остроумная и наблюдательная, она заняла в 1643 г. то место возле Анны Австрийской, которое прежде занимала ее собственная мать, и оставалась на нем вплоть до смерти своей повелительницы (1666); оставшуюся часть своей жизни посвятила делам благочестия и созданию своих ставших впоследствии знаменитыми мемуаров «Записки к изучению истории жизни Анны Австрийской, супруги французского короля Людовика XIII, начиная с 1615 и вплоть до 1666 года» («Mémoires pour servir à l’histoire d’Anne d’Autriche, épouse de Louis XIII Roi de France, depuis l’an 1615 jusqu’en 1666»), которые впервые были изданы в 1723 г. в Амстердаме.

… Охотно веришь, что эта семья происходит от Карла Великого… — Карл Великий (742–814) — король франков с 768 г., император Запада с 800 г.; сын Пипина III Короткого (ок. 714–768; король франков с 751 г.) и его жены Бертрады Ланской (ок. 720–783), давший свое имя королевской и императорской династии Каролингов; в результате многочисленных завоевательных походов расширил пределы своего королевства и создал огромную державу, в состав которой входили различные племена и народности; стремился к централизации власти в своей империи и способствовал феодализации франкского общества.

Гизы были младшей ветвью Лотарингского дома, представители которого, без достаточных на то оснований, возводили свой род к Карлу Лотарингскому (953–991), герцогу Нижней Лотарингии с 977 г., дяде Людовика V Ленивого (ок. 966–987), короля Франции с 986 г., последнего из династии Каролингов.

… кардинал Ришелье, не терявший из виду отпрысков знатных семей, не спускал с него глаз. — Ришелье, Арман Жан дю Плесси, герцог, кардинал де (1585–1642) — один из крупнейших государственных деятелей Франции, много сделавший для укрепления абсолютной монархии, усиления внутреннего единства и мощи французского государства, роста его роли в Европе; в 1606–1624 гг. епископ Люсонский; в 1616–1617 гг. государственный секретарь по иностранным делам; с 1622 г. кардинал; с 1624 г. фактически первый министр Людовика XIII, в своей деятельности постоянно сталкивавшийся не только с оппозицией в различных общественных слоях, но и с враждебностью почти всех членов королевской семьи и ближайшего окружения короля.

… у себя в резиденции он обретал г-жу де Жуайёз, муж которой, Робер де Жуайёз, сеньор де Сен-Ламбер, был королевским наместником и управлял Шампанью. — Госпожа де Жуайёз — Анна Кошон (ок. 1600-ок. 1630), дочь Шарля Кошона (ок. 1570-ок. 1640), барона дю Тура и де Моп£, и его жены Анны де Гонди (ок. 1575-ок. 1645), с 1619 г. первая жена Робера де Жуайёза, сеньора де Сен-Ламбера (ок. 1595-ок. 1660), наместника Шампани.

18 … во время своей последней поездки в Париж он увидел в Бургундском отеле знаменитую актрису того времени, по имени Ла Вилье, игравшую главные роли в трагедиях… — Бургундский отель — крупнейший драматический театр Парижа в XVII в., помещавшийся в перестроенной в 1548 г. бывшей парижской резиденции герцогов Бургундских; первоначально — театральный зал для представления мистерий, с 1588 г. сдававшийся бродячим труппам, однако ок. 1599 г. в нем на постоянной основе разместилась труппа Вальрана Ле Конта (? — ок. 1634), а позднее, ок. 1629 г., — труппа Пьера Ле Мессье (Бельроз; 1592–1670), получившая название театра Бургундского отеля; в 1680 г. Людовик XIV объединил труппу Бургундского отеля с конкурирующими с ней труппами театра Генего и театра Маре в постоянно действующий театр, известный сегодня как Комеди-Франсез.

Ла Вилье — Маргарита Беген (ок. 1627–1670), французская трагическая актриса, вторая жена актера и драматурга Клода Дешана де Вилье (ок. 1601 — ок. 1681), вместе с которым она в 1637 г. вошла в труппу Бургундского отеля; исполнительница роли Химены в трагедии П.Корнеля «Сид» (впервые поставленной 5 января 1637 г.).

… однажды подать архиепископу рубашку предложили аббату де Рецу… — Вероятно, имеется в виду упоминавшийся выше Жан Франсуа Поль де Гонди (см. примеч. к с. 16), будущий кардинал де Рец.

… Во Франции в ту пору блистали три принцессы де Гонзага, дочери Карла де Гонзага, герцога Неверского и Мантуанского. — Карл I де Гонзага (1580–1637) — герцог Неверский и Ретельский с 1595 г., принц Аршский с 1608 г. и герцог Мантуанский с 1627 г.; сын Генриетты Клевской (1542–1601), двоюродной сестры Генриха IV, и ее мужа с 1565 г. Лодовико де Гонзага (1539–1595); в 1599 г. женился на Екатерине Лотарингской (1585–1618), и она родила от него трех сыновей и трех дочерей: Луизу Марию (1611–1667), Бенедикту (1614–1637) и Анну Марию (1616–1684).

… Старшая, Луиза Мария де Гонзага, воспитывалась в доме г-жи де Лонгвиль… — Луиза Мария де Гонзага (1611–1667) — старшая из дочерей герцога Карла I де Гонзага, которая с детства находилась под опекой своей родной тетки, вдовствующей герцогини де Лонгвиль, и была одно время объектом настойчивых ухаживаний герцога Гастона Орлеанского; в 1646 г. вышла замуж за польского короля Владислава IV (см. примеч. ниже), а после его смерти, в 1649 г., за его сводного брата и наследника Яна II Казимира (1609–1672), царствовавшего в 1648–1668 гг. Госпожа де Лонгвиль — здесь: Екатерина де Гонзага (1568–1629), старшая сестра Карла I де Гонзага; с 1588 г. жена Генриха I Орлеанского (1578–1595), герцога де Лонгвиля; мать Генриха II Орлеанского (1595–1663), герцога де Лонгвиля, свекровь знаменитой Анны Женевьевы де Бурбон-Конде (см. примеч. к с. 25), дочери принца Генриха II де Конде, родной сестры Великого Конде, вошедшей в историю под именем госпожи де Лонгвиль.

… Гастон Орлеанский любил ее и хотел жениться на ней. — Гастон Орлеанский — имеется в виду Гастон Жан Батист Французский (1608–1660), младший сын Генриха IV и Марии Медичи, с 1626 г. герцог Орлеанский; брат Людовика XIII, до рождения Людовика XIV (1638) являвшийся наследником престола.

… Это та самая принцесса, в которую впоследствии был влюблен несчастный Сен-Мар. — Сен-Мар, Анри Куафье де Рюзе д’Эффиа, маркиз де (1620–1642) — фаворит Людовика XIII, с 1639 г. главный шталмейстер; сын Антуана Куафье де Рюзе (1581–1632), маршала д’Эффиа; начало его карьеры фаворита положил кардинал Ришелье, покровительствовавший его семье, однако позднее Сен-Мар примкнул к противникам первого министра, стал участником очередного заговора против него (возглавлявшегося герцогами Орлеанским и Буйонским) и после провала заговора был казнен 12 сентября 1642 г. в Лионе.

… вещуном выступил некий безумец, итальянец по имени Промонторио, который занимался предсказаниями и одновременно торговал болонками… — Этот персонаж («un extravagant Italien, nommé Promontorio») упоминается в главе «Королева Польская» сочинения Таллемана де Peo.

… в тот день, когда принцесса вышла замуж за короля Владислава IV, она их заплатила. — Владислав IV (1595–1648) — польский король из династии Васа, старший сын Сигизмунда III (1566–1632; король Польши с 1587 г.) и его первой жены (с 1592 г.) эрцгерцогини Анны Австрийской (1573–1598), правивший с 1632 г. и безрезультатно пытавшийся занять русский престол; с 1644 г., после смерти своей первой жены (с 1637 г.), эрцгерцогини Цецилии Ренаты Австрийской (1611–1644), был вдовцом, и в 1646 г. женился на принцессе Марии де Гонзага.

19 … Второй была Анна Гонзага Клевская, которую позднее именовали принцессой Пфальцской. — Анна Гонзага Клевская (1616–1684) — младшая дочь Карла I де Гонзага, в первом браке (1639–1642), признанном впоследствии недействительным, жена Генриха II де Гиза; во втором браке (с 1645 г.) супруга принца Эдварда Баварского (1625–1663), одного из младших сыновей курфюрста Фридриха V Пфальцского (1596–1632; правил в 1610–1623 гг.) и его жены с 1613 г. Елизаветы Стюарт (1596–1662).

… жила в Авне у своей младшей сестры, Бенедикты… — Авне (с 1951 г. Авне-Валь-д’Ор) — селение в Шампани, в департаменте Марна, в 20 км к югу от Реймса; ок. 660 г. святая Берта Вальдорская (? — ок. 690) основала там монастырь святого Петра, который следовал бенедиктинскому уставу и был упразднен в годы Великой Французской революции.

Бенедикта Гонзага (1614–1637) — вторая дочь Карла I де Гонзага, с 1625 г. аббатиса монастыря Авне.

V

21 … в это самое время отец г-на де Реймса, герцог Карл Лотарингский, попытался взбунтовать Прованс в пользу Марии Медичи, незадолго перед тем покинувшей Францию… — Мария Медичи (1573–1642) — дочь великого герцога Тосканского Франциска (Франческо) I (1541–1587; правил с 1574 г.) и его жены (с 1565 г.) эрцгерцогини Иоганны Австрийской (1547–1578); королева Франции, вторая жена Генриха IV (с 1600 г.), мать Людовика XIII; при жизни мужа политическим влиянием не пользовалась; после его убийства (14 мая 1610 г.) была провозглашена регентшей при малолетнем Людовике XIII и оставалась ею вплоть до его совершеннолетия (1614), а затем возглавляла Королевский совет; в апреле 1617 г. в результате государственного переворота и убийства ее фаворита Кончино Кончини (1569–1617) была отстранена от власти Людовиком XIII и его фаворитом, герцогом де Люином (1578–1621); пытаясь вернуть себе власть, принимала активное участие в выступлениях знати против короля и Ришелье; в июле 1631 г. бежала в Испанские Нидерланды, затем жила в Англии и Голландии; умерла в изгнании, в Кёльне, 3 июля 1642 г.

… назначил свидание в Неверском дворце принцессе Анне… — Неверский дворец — помпезная парижская резиденция герцогов Неверских, находившаяся на левом берегу Сены, вблизи Нового моста; строительство дворца началось в 1572 г. по заказу Лудовико де Гонзага; в 1641 г. он перешел в собственность государственного секретаря Анри дю Плесси-Генего (ок. 1610–1676), построившего на его месте новый дворец, который получил его имя и в 1670 г. был приобретен принцессой де Конти, племянницей кардинала Мазарини; ныне на его месте находится Парижский монетный двор.

… пусть откроет «Мемуары» Великой Мадемуазель. — Великая Мадемуазель — Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье (1627–1693), дочь герцога Гастона Орлеанского и его первой жены (с 1626 г.) Марии Бурбонской (1605–1627), вошедшая в историю как Великая Мадемуазель; после смерти своей матери унаследовала огромное состояние; мечтала выйти замуж за Людовика XIV и отказала просившему ее руки принцу Уэльскому (будущему английскому королю Карлу II), который находился тогда в изгнании; принимала активное участие во Фронде принцев вместе со своим отцом и принцем де Конде; в 1652 г. командовала отрядами фрондеров в Орлеане и удержала этот город; ей удалось добиться, чтобы войска Конде были допущены в Париж, и это спасло их от полного разгрома королевской армией; после сдачи Парижа находилась в ссылке и вернулась ко двору только в 1657 г.; оставила интереснейшие мемуары, весьма важные для изучения истории Фронды и характеристики нравов того времени (впервые были опубликованы в 1729 г. в Амстердаме).

22 … мальтийские рыцари родом из Прованса, которым взбрело в голову завоевать остров Сан-Доминго, выбрали Генриха Лотарингского своим предводителем. — Сан-Доминго (исп. Эспаньола, соврем. Гаити) — второй по величине остров группы Больших Антильских островов в Вест-Индии, в Карибском море, площадью 76 480 км^2; в 1492 г. был открыт Христофором Колумбом и с этого времени контролировался испанцами, основавшими на нем свою первую колонию в Новом Свете, столицей которой стал построенный ими в 1502 г. на его южной стороне город Санто-Доминго; они создавали здесь свои поселения и плантации, уничтожая местное индейское население и заменяя его привозимыми из Африки черными рабами; однако в первой пол. XVI испанская колония стала приходить в упадок, испанцы забросили западную часть острова, и там обосновались французские пираты, т. н. буканьеры, которые начиная с 1627 г. создавали там свои поселения; в 1697 г. по условиям Рисвикского мирного договора (1697), завершившего войну Аусбургской лиги (1688–1697), Испания была вынуждена официально уступить Франции западную часть острова, на которой к 1665 г. сложилась французская колония Сан-Доминго; в 1804 г., в результате восстания чернокожих рабов, французская колония стала независимым государством Гаити, а восточная часть острова, где оставалась испанская колония Санто-Доминго, периодически попадавшая под власть то французов, то соседей-гаитянцев, окончательно обрела независимость в 1844 г. и стала называться Доминиканской республикой.

… Между тем вспыхнул заговор графа Суассонского. — Граф Суассонский — Луи де Бурбон-Суассон (1604–1641), сын Шарля де Бурбона (1566–1612), графа Суассонского, и его жены с 1601 г. Анны де Монтафье (1577–1644); троюродный брат Людовика XIII; губернатор Шампани (с 1631 г.), интриговавший против Ришелье; в 1636 г. организовал заговор с целью убийства деспотичного кардинала; заговор провалился, и с 1637 г. граф Суассонский укрывался в Седанском княжестве у своего друга Фредерика Мориса де Ла Тур д’Оверня (1605–1652), второго герцога Буйонского; погиб в сражении при Ла-Марфе (6 июля 1641 г.).

… после битвы при Ла-Марфе, в которой победитель погиб таким таинственным образом прямо в час своей победы, Генрих Лотарингский удалился в Седан… — Ла-Марфе — лесистое плато, которое господствует с юго-востока над городом Седаном, расположенным на северо-востоке Франции, на реке Маас, в департаменте Арденны.

6 июля 1641 г., во время Тридцатилетней войны (1618–1648), на плато Ла-Марфе состоялась битва, в ходе которой французская армия, находившаяся под началом Гаспара III де Колиньи (1584–1646), герцога де Шатийона, потерпела поражение от союзных седанских и имперских войск, которыми командовали граф Суассонский и герцог Буйонский.

Граф Суассонский погиб в самом конце этого сражения: он то ли по неосторожности убил себя сам, приподнимая дулом заряженного пистолета забрало своего шлема, то ли был убит находившимся в его окружении агентом кардинала Ришелье.

Седан — небольшое суверенное протестантское княжество на границе Франции и Испанских Нидерландов, в Арденнах, сложившееся в начале Религиозных войн, в 1560 г., вокруг мощной Седанской крепости и аннексированное Французским королевством в 1642 г.

… ее неверный возлюбленный только что женился на Онорине ван Глим, дочери Годфрида, графа ван Гримбергена, вдове Альберта Максимилиана де Энена, графа де Буссю. — Онорина ван Глим (ок. 1620 —ок. 1679) — дочь Годфрида ван Глима (ок. 1585–1635), графа ван Гримбергена с 1625 г., и его жены с 1616 г. Онорины ван Хорн (ок. 1598-ок. 1665); в первом браке (1638) жена Альберта Максимилиана де Энен-Льетара (ок. 1615–1640), владетеля города Энен-Льетар в провинции Эно, шестого графа де Буссю, погибшего во время осады Арраса в 1640 г., сына Максимилиана II де Энен-Льетара (1575–1625), пятого графа де Буссю, и его жены с 1612 г. Александрины Франсуазы дю Гавр (ок. 1590-ок. 1650); во втором браке (1641–1643) жена Генриха II Лотарингского.

23 … королева Анна Австрийская приказала восстановить герцога де Гиза во всех его правах… — Анна Австрийская (1601–1666) — дочь испанского короля Филиппа III (1578–1621; правил с 1598 г.) и его жены с 1599 г. Маргариты Австрийской (1584–1611), с 1615 г. супруга Людовика XIII (фактически их супружеские отношения начались в 1619 г.); в 1638 г. родила долгожданного наследника, дофина Людовика (будущего Людовика XIV), в 1640 г. — второго сына, Филиппа, герцога Анжуйского (будущего герцога Орлеанского); после смерти мужа (1643) регентша при малолетнем Людовике XIV, проявившая немалую стойкость и мужество в период Фронды и безоговорочно поддержавшая своего фаворита, кардинала Мазарини, который был учеником Ришелье и продолжателем его политики.

… Его новой приятельницей стала мадемуазель де Понс, дочь маркиза де Ла Каза, фрейлина королевы. — Мадемуазель де Понс — Сюзанна де Понс (?-1668), фрейлина королевы, дочь Жан Жака де Понса (ок. 1575–1643), маркиза де Ла Каза, и его жены с 1608 г. Шарлотты де Партене (?-?); с 1650 г. супруга Филиппа де Лубеса (? — ок. 1665), маркиза де Ла Гаствина.

VI

25 … Меж тем случилась ссора г-жи де Монбазон с г-жой де Лонгвиль, наделавшая столько шума в Париже. — Герцогиня де Монбазон — Мари д’Авогур Бретонская (1610–1657), дочь Клода д’Авогура (1581–1637), графа де Вертю, потомка бретонского герцога Франциска II де Дрё (1433–1488; герцог с 1458 г.), и Катрин Фуке де Ла Варенн (1590–1670); вторая жена (с 1628 г.) Эркюля де Рогана (см. примеч. к с. 26), второго герцога де Монбазона, которая была моложе его на сорок два года и, будучи необычайно красива и сластолюбива, имела множество любовников (в их числе были герцог де Шеврёз, Гастон Орлеанский, граф Суассонский, герцог де Лонгвиль, герцог де Бофор, герцог де Гиз и многие другие); деятельная участница Фронды. Герцогиня де Лонгвиль — здесь: Анна Женевьева де Бурбон-Конде (1619–1679), дочь принца Генриха II де Бурбон-Конде (1588–1646) и его жены Шарлотты де Монморанси (1594–1650), старшая сестра Великого Конде, с 1642 г. жена Генриха II Орлеанского (1595–1663), герцога де Лонгвиля; любовница знаменитого французского писателя-моралиста Франсуа де Ларошфуко (1613–1680); хозяйка великосветского литературного салона, игравшая важную политическую роль в эпоху Фронды.

… письма эти выпали из кармана г-жи де Лонгвиль и написаны они г-ном де Колиньи, который ухаживал за ней. — Колиньи, Морис, граф де (1618–1644) — старший сын Гаспара III де Колиньи (1584–1646), герцога де Шатийона, маршала Франции, и его жены с 1615 г. Анны де Полиньяк (1598–1651); защищая честь госпожи де Лонгвиль, вызвал герцога Генриха де Гиза на дуэль, которая состоялась 12 декабря 1643 г., был тяжело ранен им и умер полгода спустя, 23 мая 1644 г.

… В девичестве она звалась Анной Женевьевой де Бурбон и, как и герцог Энгиенский, ее брат, родилась в Венсенском замке во время тюремного заключения принца де Конде, ее отца. — Герцог Энгиенский — здесь: Луи II де Бурбон-Конде (1621–1686), выдающийся французский полководец, прозванный Великим Конде; старший сын Генриха II де Бурбон-Конде и Шарлотты де Монморанси, младший брат герцогини де Лонгвиль; до смерти своего отца носил титул герцога Энгиенского; участник войн Людовика XIII и Людовика XIV; на последнем этапе Тридцатилетней войны (1618–1648), будучи еще очень молодым, обнаружил выдающиеся военные способности и одержал несколько побед над испанскими и немецкими войсками; в начале Фронды стал на сторону двора и овладел Парижем, однако после подавления Парламентской фронды поссорился с Мазарини; отбыв короткое время в тюремном заключении, встал во главе отрядов фрондеров, но был разбит и в 1653 г. бежал в Нидерланды; перешел на испанскую службу, однако снова потерпел поражение и в 1659 г. помирился с двором, после чего был восстановлен в правах и титулах; в 1668 г. завоевал Франш-Конте; в 1672–1675 гг. командовал французскими войсками во время военных действий против Голландии и Австрии; в 1675 г. вышел в отставку по болезни и последние годы провел в своем замке Шантийи под Парижем, окруженный поэтами и литераторами.

Венсенский замок — королевская резиденция в Венсенском лесу, в 8 км к востоку от центра Парижа, ведущая свое начало от построенного там королем Людовиком VII (1120–1180; правил с 1137 г.) охотничьего домика, вокруг которого затем сложилось обширное поместье; в 1337–1410 гг. там был построен дошедший до нашего времени мощный замок с 52-метровым донжоном, на протяжении нескольких веков служивший резиденцией королевской семьи, а затем государственной тюрьмой. Принц де Конде — здесь: Генрих II де Бурбон-Конде (1588–1646), третий принц де Конде, отец Великого Конде и герцогини де Лонгвиль; сын Генриха I де Бурбон-Конде (1552–1588), второго принца де Конде, и его второй жены (с 1586 г.) Шарлотты де Ла Тремуй (1568–1629), родившийся 1 сентября 1588 г., спустя полгода после смерти отца (5 марта 1588 г.), в тюрьме, куда заключили его мать, которую подозревали в адюльтере и отравлении мужа, так что в первые годы жизни законность рождения ребенка ставилась под сомнение; двоюродный племянник Генриха IV, до появления на свет будущего Людовика XIII считавшийся официальным наследником престола; в годы регентства Марии Медичи открыто противостоял ей, вследствие чего 1 сентября 1616 г. был взят под стражу и оставался в заключении (сначала в Бастилии, а затем в Венсенском замке) вплоть до 1619 г.; выйдя на свободу, преданно служил Людовику XIII.

… Понадобилось не менее трех или четырех лет заточения, чтобы приблизить принца де Конде к мадемуазель де Монморанси, его жене, той самой красавице Шарлотте, ради которой Генрих IV совершил в пятьдесят лет почти столько же безумств… — Шарлотта Маргарита де Монморанси (1594–1650) — дочь коннетабля Генриха I де Монморанси (1534–1614) и его второй жены (с 1593 г.) Луизы де Бюдо (1575–1598); 3 марта 1609 г. была выдана Генрихом IV, домогавшимся ее любви, замуж за Генриха II де Бурбон-Конде, который слыл гомосексуалистом и потому, как надеялся король, должен был стать покладистым мужем, но который, тем не менее, вскоре после свадьбы, спасая молодую жену от домогательств короля, бежал с ней сначала в провинцию, а затем в Брюссель, под защиту Испании, и вернулся во Францию лишь после смерти Генриха IV; в течение трех лет, с 1616 по 1619 гг., она по собственному желанию находилась в заключении вместе с мужем и за это время родила трех детей: первые двое родились мертвыми, а третий ребенок, дочь Анна Женевьева (1619–1679), появился на свет в Венсенском замке 28 августа 1619 г.; обретя свободу, родила еще двух сыновей: Луи (1621–1686) и Армана (1629–1666).

… поскольку в итоге он подарил нам г-жу де Лонгвиль и Великого Конде, то есть королеву Парижа, прославленную г-ном Кузеном, и победителя в битве при Рокруа, воспетого мадемуазель де Скюдери, к нему следует проявить милосердие… — Кузен, Виктор (1792–1867) — французский философ, историк и политический деятель; свою философскую систему называл эклектизмом, ибо полагал, что разумные принципы есть в любой системе философии и задача ученого — их отобрать на основе здравого смысла; многое сделал для популяризации во Франции трудов немецких философов, особенно Гегеля (с которым был лично знаком); славился как глубокий знаток истории философии и замечательный преподаватель; в начале 1820 г. правительство Реставрации на восемь лет фактически отстранило его от преподавания в высшей школе, сначала закрыв его курс в Сорбонне, а затем и кафедру в Нормальной школе; при Июльской монархии он получил ряд государственных отличий и играл определенную политическую роль, был избран во Французскую академию (1830), стал членом Палаты пэров (1832) и с 1 марта по 28 октября 1840 г. был министром просвещения; оставил ряд философских сочинений, трудов по истории философии, а также исторических и историколитературных произведений, одно из которых посвящено герцогине де Лонгвиль: «Госпожа де Лонгвиль. Новые этюды о знаменитых женщинах и высшем обществе XVII века» («Madame de Longueville. Nouvelles études sur les femmes illustres et la société du XVIle siècle»; 1853).

Рокруа — городок на северо-востоке Франции, в департаменте Арденны, возле бельгийской границы. Близ него 19 мая 1643 г., в ходе Тридцатилетней войны (1618–1648), 23-тысячная французская армия под командованием герцога Энгиенского (будущего Великого Конде) одержала в кровопролитном сражении победу над 27-тысячной испанской армией под командованием дона Франсиско де Мело (1597–1651), губернатора Испанских Нидерландов.

Скюдери, Мадлен де (1607–1701) — французская писательница, с 1652 г. хозяйка литературного салона, автор многотомных галантных романов «Ибрагим, или Великий паша» («Ibrahim ou l’illustre Bassa»; 1641), «Артамен, или Великий Кир» («Artamène ou le Grand Cyrus»; 1649–1653), образ заглавного героя которого является намеком на Великого Конде, «Клелия, Римская история» («Clélie, histoire romaine»; 1654–1660) и др.; пользовалась необычайной популярностью у современников, называвших ее новой Сафо и десятой музой.

26… о ней и ее брате ходили слухи, подобные тем, какие за две с половиной тысяч лет перед тем ходили о Кавне и его сестре Библиде… — Кавн — персонаж древнегреческой мифологии, внук Аполлона, сын Милета, основателя одноименного города в Малой Азии, и Кианеи; брат-близнец Библиды, воспылавшей к нему вожделением и отвергнутой им. Историю этой преступной страсти поведал в своих «Метаморфозах» Овидий (IX, 450–581).

… Взялся же мой друг Жюль Лакруа восстановить репутацию Мессалины. — Лакруа, Жюль (1809–1887) — французский романист и плодовитый драматург, переводчик Ювенала, автор пятиактной драмы «Валерия» («Valeria»), написанной им совместно с Огюстом Маке (1813–1888) и впервые поставленной 28 февраля 1851 г. в Комеди-Франсез.

Мессалина Валерия (ок. 20–48) — дочь Марка Валерия Мессалы Барбата (12 до н. э.-20 н. э.) и Домиции Лепиды Младшей (ок. 10 до н. э.-54 н. э.), с 39 г. н. э. третья жена императора Клавдия (10 до н. э.-54 н. э.; правил с 41 г. н. э.), мать двух его детей; снискала репутацию необузданно распутной, властной, коварной и жестокой женщины; была казнена с согласия Клавдия за участие в заговоре против него.

Главными персонажами драмы «Валерия» являются Мессалина, которая изображена как верная жена Клавдия, наделенная всеми добродетелями, и Лициска, ее сестра, внешне неотличимо похожая на нее, коварная куртизанка, воплощение всех мыслимых пороков, поступки которой приписывают Мессалине, что и создает ей дурную славу. Обе эти роли исполняла знаменитая французская актриса Элиза Рашель Феликс (мадемуазель Рашель; 1821–1858).

… она вышла замуж за Эркюля де Рогана, герцога де Монбазона… — Эркюль де Роган, второй герцог де Монбазон (1568–1654) — французский военачальник, преданный соратник Генриха IV; с 1598 г. наместник Бретани и губернатор Нанта; губернатор Парижа и наместник Иль-де-Франса в 1619–1654 гг.; в 1602–1643 гг. главный ловчий Франции; во втором браке (с 1628 г.) супруг Мари д’Авогур.

… имела любовником г-на де Бофора, внука Генриха IV, внука, правда, побочного, но тем самым более уверенного в своем родстве с ним, нежели Людовик ХШ, которого называли сыном Вирджинио Орсини, и юный Людовик XIV, которого называли сыном графа де Море, что, впрочем, все равно делало его внуком Генриха IV — Господин де Бофор — имеется в виду Франсуа де Бурбон-Вандом (1616–1669), второй герцог де Бофор, внук Генриха IV; младший сын Сезара де Вандома (1594–1665), внебрачного сына Генриха IV и Габриель д’Эстре (1573–1599), узаконенного в 1595 г., и его жены с 1609 г. Франсуазы Лотарингской (1592–1669), двоюродный брат Людовика XIV, игравший значительную роль во время Фронды, пользовавшийся огромной популярностью у простонародья и имевший прозвище «король Рынка»; с 1665 г. начальник адмиралтейства, погибший в войне с турками. Вирджинио Орсини, второй герцог Браччано (1572–1615) — старший сын Паоло Джордано I Орсини (1541–1585), первого герцога ди Браччано, и его жены с 1558 г. Изабеллы Медичи (1542–1576), позднее убитой с его ведома; двоюродный брат Марии Медичи, воспитывавшийся вместе с ней в детстве.

Граф де Море — Антуан де Бурбон, граф де Море (1607–1632), побочный сын Генриха IV от Жаклин де Бюэй, графини де Море (1588–1651), узаконенный отцом в 1608 г.; получил образование в Клермонском коллеже; его сводный брат Людовик XIII избрал графу де Море духовную карьеру, пожаловав ему многочисленные аббатства, однако тот предпочел встать на путь дворцовых интриг и стал сообщником Гастона Орлеанского, другого своего сводного брата, в борьбе против Ришелье и его политики; в 1631 г. он был объявлен государственным преступником, а его имущество было конфисковано; вместе с Гастоном Орлеанским бежал из Франции и с ним же в 1632 г. вернулся туда во главе армии мятежников; 1 сентября 1632 г. в сражении при Кастельнодари командовал левым флангом мятежников и был смертельно ранен; позднее появилась версия, согласно которой ему якобы удалось выжить, после чего он будто бы вел жизнь отшельника и умер в скиту Гардель близ Сомюра в возрасте 85 лет; впрочем, эта романтическая версия почти ничем не подтверждается.

Людовик XIV (1638–1715) — король Франции, сын Людовика XIII (1601–1643) и его жены с 1615 г. Анны Австрийской (1601–1666), внук Генриха IV; с 1643 г. правил под опекой матери и кардинала Мазарини, а с 1661 г. — самостоятельно; при нем абсолютная монархия во Франции достигла апогея в своем развитии.

28 … Господин де Шеврёз, зять г-на де Монбазона, стал одним из первых. — Господин де Шеврёз — здесь: Клод Лотарингский (1578–1657), герцог де Шеврёз, пятый сын герцога Генриха I де Гиза, с 1622 г. супруг Мари Эме де Роган-Монбазон (см. примеч. ниже), дочери герцога де Монбазона от его первого брака, герцогини де Шеврёз.

… вот куплет, который распевали в то время на улицах Парижа… — Куплеты, которые Дюма приводит далее, он заимствовал из книги «Новый век Людовика XIV, или Избранные исторические и сатирические песни периода с 1634 по 1712 год, по большей части не издававшиеся прежде» («Le Nouveau Siècle de Louis XIV, ou Choix de chansons historiques et satiriques presque toutes inédites, de 1634 à 1712»; 1857) французского библиографа, историка и издателя Пьера Гюстава Брюне (1805–1896).

… Ведь о тебе Лоррен и де Бурбон, //Хвале твоей немалый нанося урон, // Повсюду распускали небылицы. — Лоррен — здесь, вероятно, имеется в виду Клод Лотарингский (Claude de Lorraine), герцог де Шеврёз.

Бурбон — здесь, вероятно, имеется в виду Луи де Бурбон, граф Суассонский.

… Скажу не без стыда, ну да: // Мне Мазарини мил… — Мазарини, Джулио (1602–1661) — французский государственный деятель; сын сицилийского дворянина; был на военной, а затем на дипломатической службе у папы римского; во время заключения мира в Кераско (1631) и в период пребывания в Париже в качестве папского нунция (1634–1636) своими незаурядными дипломатическими способностями обратил на себя внимание Ришелье и стал его доверенным лицом; с 1640 г. состоял на службе Франции, в 1641 г. был возведен в сан кардинала; умирая, Ришелье указал на него Людовику XIII как на своего преемника на посту первого министра, и король согласился с этим решением; в регентство Анны Австрийской — первый министр и фаворит (возможно, тайный муж) королевы; продолжал политику укрепления абсолютизма; в 1648–1653 гг. боролся с Фрондой и был главной мишенью ненависти ее участников; оставался у кормила власти до конца жизни; добился больших успехов в области внешней политики (заключил Вестфальский мир, договоры с Англией, Пиренейский мир), обеспечил политическую гегемонию Франции в Европе.

… Давай, Шеврёз-старуха, //Хоть ты и шлюха… — Имеется в виду знаменитая герцогиня де Шеврёз — Мари Эме де Роган-Монбазон (1600–1679), дочь Эркюля де Рогана (1568–1654), герцога де Монбазона, и его первой жены (с 1594 г.) Мадлен де Ленонкур (1576–1602); с 1617 г. супруга герцога де Люина, овдовевшая в 1621 г.; с 1622 г. состояла в браке с Клодом Лотарингским, герцогом де Шеврёзом (1578–1657); падчерица герцогини де Монбазон, старше которой она была на десять лет; участница многих заговоров против кардинала Ришелье, а позднее — против кардинала Мазарини, вся жизнь которой была соткана из любовных интриг и политических козней.

… держите совет открыто, // Как Анну спасти и ее фаворита. — Имеются в виду королева Анна Австрийская и кардинал Мазарини.

29 … два куплета, тем более убедительные, что один из них принадлежит маркизу де Ла Муссе, близкому другу герцога Энгиенского, а другой — самому принцу. — Далее Дюма приводит известные макаронические стихи (то есть шуточные или сатирические стихи, текст которых пересыпан иностранными словами или словами, составленными на иностранный манер, что и создает комический эффект), датированные 1644 г.

Маркиз де Ла Муссе — Амори III де Гойон (1601–1674), маркиз де Ла Муссе, знатный бретонский дворянин, протестант, адъютант принца де Конде; с 1629 г. супруг Генриетты Катерины де Ла Тур д’Овернь (1609–1677), дочери герцога Буйонского.

… в страшную бурю спускался по Роне. — Рона — река в Швейцарии и Франции, длиной 812 км; берет начало из Ронского ледника в Лепонтинских Альпах, протекает через Женевское озеро и по Ронской низменности, впадает в Лионский залив Средиземного моря (к западу от Марселя).

30 …Он взял в секунданты своего друга д’Эстрада, ставшего впоследствии маршалом Франции… — Эстрад, Годфруа, граф д’ (1607–1686) — французский военачальник и дипломат, маршал Франции (1675), наместник Гиени (1653), вице-король Новой Франции (1662–1686), посол в Голландии; секундант Мориса де Колиньи во время его дуэли с Генрихом де Гизом (12 декабря 1643 г.).

… скажи герцогу, что я хочу драться с ним на Королевской площади. — Королевская площадь (с 1799 г. площадь Вогезов) находится в восточной части старого Парижа, в квартале Маре; созданная в 1605–1612 гг., она является самой старой парижской площадью и в XVII в. считалась красивейшим архитектурным ансамблем французской столицы.

… За несколько лет перед тем из-за подобной выходки Бутвиль и Дешапель лишились головы, но великий кардинал уже умер, и при Мазарини дуэлянты рисковали самое большее ссылкой. — Бутвиль, Франсуа де Монморанси, сеньор де (1600–1627) — французский аристократ, знаменитый дуэлянт, убивший и ранивший в ходе поединков несколько своих противников; имел обыкновение устраивать дуэли в самом центре Парижа, на многолюдной Королевской площади, невзирая на запрет дуэлей кардиналом Ришелье; после поединка 12 мая 1627 г. с бароном Ги д’Аркур-Бёвроном (1601–1628) был осужден и, несмотря на просьбы знати помиловать его, публично обезглавлен на Гревской площади 22 июня того же года вместе со своим секундантом Франсуа де Росмадеком.

Шапель, Франсуа де Росмадек, граф де (ок. 1598–1627) — родственник Бутвиля и его секундант во время знаменитой дуэли, убивший Анри де Клермона, маркиза де Бюсси д’Амбуаза (?-1627), секунданта барона де Бёврона; был казнен вместе с Бутвилем.

… обещала ему наблюдать за дуэлью, спрятавшись за решетчатыми ставнями старой герцогини де Роган… — Герцогиня де Роган — имеется в виду Маргарита де Бетюн-Сюлли (1595–1660), дочь Максимильена де Бетюна (1560–1641), герцога де Сюлли, и его второй жены (с 1592 г.) Рашель де Кошфиле (ок. 1566–1659); с 1605 г. жена герцога Генриха II де Рогана (1579–1638), главы гугенотов в царствование Людовика XIII.

31 … секундантом герцога де Гиза выступал Бридьё. — Бридьё — Луи де Бридьё (1607–1677), барон де Бонне, лимузенский дворянин, конюший герцога де Гиза и офицер его пехотного полка, будущий генерал-лейтенант (1652), рыцарь ордена Святого Духа (1652) и комендант крепости Гиз.

32 … папа Иннокентий X, — говорит герцог де Гиз в своих «Мемуарах», — проникся большой дружбой ко мне… — Иннокентий X (в миру — Джованни Баттиста Памфили; 1574–1655) — римский папа с 15 сентября 1644 г. по 7 января 1655 г., придерживавшийся происпанской политики; противник кардинала Мазарини.

Двухтомные мемуары герцога Генриха II де Гиза, «Mémoires de Henri de Lorraine, duc de Guise», впервые увидели свет в 1703 г., в Амстердаме; их опубликовал издатель Тома Ломбрай (ок. 1667–1711). Дюма позаимствовал оттуда подробности, связанные с неаполитанской авантюрой своего героя.

… кардинал Мазарини страстно желал добыть кардинальскую шапку для своего брата, в ту пору архиепископа Экского… — Имеется в виду Микеле Алессандро Мазарини (1605–1648) — католический прелат, младший брат кардинала Джулио Мазарини, архиепископ Экский в 1645–1648 гг., кардинал (с 7 октября 1647 г.).

… дед Мазаньелло или его прадед жили в Амальфи до того, как поселились в Неаполе, однако сам он родился в квартале Вико Ротто, возле церкви дель Кармине, в регистрах которой я отыскал запись о его крещении. — Амальфи — портовый городок в Италии, в области Кампания, на северном берегу Салернского залива Тирренского моря, в 38 км к юго-востоку от Неаполя. Вико Ротто аль Меркато — старинный неаполитанский квартал, расположенный у восточного края площади Пьяцца дель Меркато.

Церковь дель Кармине — имеется в виду находящаяся на восточной стороне Рыночной площади базилика Санта Мария дель Кармине Маджоре аль Меркато, один из величайших образцов неаполитанского барокко; была основана монахами-кармелитами в XIII в.; строительство ее 75-метровой колокольни было начато в 1458 г., а завершено к 1631 г.; основное здание достраивалось и реконструировалось на протяжении XVIII в.; церковь украшают многочисленные произведения искусства, а ее интерьер богато декорирован; к церкви относился и расположенный рядом кармелитский монастырь (в настоящее время не существует).

Заметим, однако, что Томмазо Аньелло, сын Чиччо д’Амальфи и Антонии Гарганы, был крещен 29 тоня 1620 г. в приходской церкви Санта Катерина ин Форо Маньо, которая также находилась рядом с Рыночной площадью и была разрушена 1 августа 1943 г. во время американской бомбардировки Неаполя; запись о его крещении, сделанную в регистрах именно этой церкви (Libro XII de battezzati, folio 44 al rovescio, numero progressive 174: a 29 giugno 1620), приводит в своей книге «Sublevación de Ñapóles capitaneada por Masanielo» («Восстание в Неаполе под предводительством Мазаньелло»; 1848), под названием «Insurrection de Naples en 1647» изданной в 1849 г. во французском переводе, испанский писатель, драматург, дипломат и государственный деятель Анхель де Сааведра (1791–1865), герцог де Ривас, посол в Неаполе в 1844–1850 гг.

VIII

33 … Возникшим у него замыслом герцог де Гиз поделился вначале с бароном де Моденом… — Барон де Моден (Modène; у Дюма, как и у многих других авторов, Modena) — Эспри де Раймон де Мармуарон (1608–1670), барон, затем граф де Моден (Моден — городок в Провансе), прованский дворянин, в молодости камергер Гастона Орлеанского; связав свою жизнь с герцогом де Гизом после битвы при Ла-Марфе и став его правой рукой, в ноябре 1647 г. отправился одновременно с ним в Неаполь, где получил чин генерал-майора его армии и успешно воевал против испанцев, однако затем вступил в конфликт с герцогом и по его приказу был взят под арест; два года находился в плену у испанцев, а затем вернулся во Францию; автор трехтомного сочинения «История революций в Неаполе и Неаполитанском королевстве» («Histoire des révolutions de la ville et du royaume de Naples»; 1666–1667).

… как раз в эти дни в Риме находится капитан Перроне, брат знаменитого разбойника Доменико Перроне, которого Мазаньелло сделал одним из своих подручных. — Доменико Перроне (?-1647) — неаполитанский разбойник, главарь банды воров и убийц; подкупленный герцогом ди Маддалони, 10 июля 1647 г. попытался убить Мазаньелло, своего друга, в церкви дель Кармине и поплатился за это собственной жизнью.

… у него есть давнишние притязания на Неаполитанское королевство, принимая во внимание, что в 1420 году Рене Анжуйский женился на Изабелле Лотарингской. — Рене Анжуйский (1409–1480) — второй сын Людовика II Анжуйского (1377–1417), графа Анжу, Мена и Прованса, и его жены с 1400 г. Иоланды Арагонской (ок. 1384–1442); с 1417 г. граф де Гиз; благодаря заключенному в 1420 г. браку с Изабеллой Лотарингской (1400–1453), дочерью и наследницей лотарингского герцога Карла II (1364–1431; герцог с 1390 г.), которая была старше его на девять лет, в 1430 г. унаследовал герцогство Бар, а в 1431 г. — герцогство Лотарингию, однако его права на Лотарингию оспорил племянник герцога Карла II, граф Антуан де Водемон (ок. 1400–1458), который с помощью войск бургундского герцога Филиппа III Доброго нанес Рене поражение в битве при Бюльньевиле (1431) и взял его в плен; до апреля 1437 г. содержался в бургундской тюрьме, в Дижоне; в 1434 г. унаследовал от своего старшего брата Людовика III Анжуйского (1403–1434) герцогство Анжуйское и графство Прованское, а в 1435 г., от неаполитанской королевы Джованны II (1373–1435; правила с 1414 г.), — Неаполитанское королевство, отправиться куда он смог лишь в 1438 г., освободившись из плена; однако его правление было недолгим: крайнее разорение страны позволило другому претенденту на неаполитанский престол, арагонскому и сицилийскому королю Альфонсу V (ок. 1394–1458; правил с 1416 г.), преодолеть сопротивление войск Рене, захватить Неаполь и короноваться там под именем Альфонса I (1442); впрочем, это не мешало Рене Анжуйскому до конца жизни носить номинальный титул короля Неаполитанского; он был ценителем и покровителем искусств, увлекался живописью, стихотворчеством и заслужил прозвание «Добрый король Рене».

34 … в Рим, бежав из Неаполя, прибыл дон Джузеппе Карафа, брат князя ди Маддалони. — Князь ди Маддалони — имеется в виду Диомеде V Карафа (1611–1660), пятый герцог ди Маддалони и восьмой граф ди Черрето Саннита, богатейший неаполитанский патриций, отличавшийся необычайной спесью, задиристостью и жестокостью; в первые дни восстания Мазаньелло вместе со своим младшим братом Джузеппе Карафа (?-1647) взялся успокоить народное волнение и с этой целью попытался руками Доменико Перроне и других бандитов, находившихся на его службе, убить Мазаньелло; после провала заговора сумел выбраться из города, но брат его, оставшийся в Неаполе, был схвачен и жестоко казнен толпой.

… ему по приказу Мазаньелло отрубили голову и правую ногу — ту, которой он пнул кардинала Филомарино… — Филомарино, Асканио (1583–1666) — итальянский прелат, с 1641 г. кардинал и архиепископ Неаполитанский, происходивший из семьи герцогов Делла Торре; пользовался популярностью у населения и в ходе восстания 1647–1648 гг., обладая большими дипломатическими способностями и придерживаясь профранцузской политики, выступал посредником между народом и испанскими чиновниками; за год до восстания, во время крестного хода в честь святого Януария, был жестоко оскорблен и унижен спесивыми братьями Карафа.

… Тем временем в Неаполе появился новый выборный от народа, по имени Арпайя, сменивший Андреа Наклерио… — Андреа Наклерио (Naclerio; у Дюма здесь ошибочно Naccelaro;?-?) — богатый неаполитанский купец, накануне восстания Мазаньелло выборный от народа (eletto del popolo — в эпоху испанского владычества член городского управления Неаполя, представлявший интересы народа), изменивший своему долгу и выступивший за введение налога на фрукты.

Арпайя — Франческо Антонио Арпайя (1587–1648), неаполитанский фехтмейстер, юрист и политический деятель, в первые дни восстания Мазаньелло сменивший Андреа Наклерио на посту выборного от народа и безуспешно пытавшийся остановить начавшиеся в Неаполе эксцессы; после убийства Мазаньелло старался навести в городе порядок и предотвратить новые народные выступления, выступая сторонником компромисса с испанскими властями, однако в начале октября 1647 г. был отстранен от должности испанским наместником, взят под стражу и отправлен в Испанию, где и умер 20 апреля 1648 г.

… он был схвачен в Гаэте… — Гаэта (древн. Кайета) — портовый город в Италии, на берегу одноименного залива Тирренского моря, в 70 км к северо-западу от Неаполя.

35 … он написал своему брату, шевалье де Гизу, письмо… — Имеется ввиду Роже Лотарингский (1624–1653), младший брат герцога де Гиза, мальтийский рыцарь; умер от малярийной лихорадки 6 сентября 1653 г. во время осады Камбре, командуя лотарингскими войсками.

… Герцог отправил в Неаполь молодого капитана по имени Агостино ди Льето… — Агостино ди Льето (?-?) — капитан гвардии герцога де Гиза в Неаполе.

36 … умоляет Ваше высочество согласиться быть его заступником, коим является ныне в Голландии принц Оранский… — Принц Оранский — здесь: Вильгельм II Нассау-Оранский (1626–1650), принц Оранский, штатгальтер Соединенных провинций с 14 марта 1647 г.; сын штатгальтера Фридриха Генриха Нассау-Оранского (1584–1647) и его жены с 1625 г. Амелии фон Сольмс-Браунфельс (1602–1675); главнокомандующий голландскими войсками, участвовавшими в Тридцатилетней войне; супруг Марии Английской (1631–1661), старшей дочери английского короля Карла I.

37 … Главная башня королевского замка Кастелло дель Кармине… — Кастелло дель Кармине — укрепленный береговой замок в юговосточном углу городских стен Неаполя, вблизи Рыночной площади и церкви дель Кармине, построенный в 1382 г. Карлом III Дураццо и многократно перестраивавшийся на протяжении последующих веков; был почти полностью снесен в 1906 г., уступив место южному участку магистрали Корсо Гарибальди; главная башня замка, Torrione del Carmine, во время восстания 1647–1648 гг. служила резиденцией его предводителей.

… к этому прошению было приложено письмо Дженнаро Аннезе, главнокомандующего неаполитанскими войсками. — Аннезе, Дженнаро (1604–1648) — неаполитанский военный и политический деятель, по профессии оружейник; с 22 октября по 19 ноября 1647 г. являлся главнокомандующим неаполитанскими войсками и главой республики и вначале проводил профранцузскую политику; вступив в конфликт с герцогом де Гизом, 24 декабря 1647 г. провозгласившим себя герцогом Неаполитанской королевской республики, сдал город испанцам, однако вскоре после подавления республики (6 апреля 1648 г.) был обвинен ими в измене и 20 июня 1648 г. казнен.

… решил, совместно с другими предводителями верноподданнейшего народа Неаполя, послать синьора Николо Мария Маннару, нашего главного поверенного, с инструкциями и настоящим письмом к Вашему высочеству… — Николо Мария Маннара (? —?) — неаполитанский дипломат и генеральный казначей армии Неаполитанской республики.

… дон Джованни Луиджи Дель Ферро, старший советник. — Дон Джованни Луиджи дель Ферро (?-?) — неаполитанский политический деятель и дипломат, уроженец Абруццо, по профессии то ли школьный учитель, то ли писец; в сентябре-октябре 1647 г. занимал должность главного советника Дженнаро Аннезе, пользуясь огромной популярностью среди неаполитанской черни и именуя себя генералом артиллерии и послом его христианнейшего величества короля Франции.

38 … герцог, подобно Цезарю, решил довериться своей удаче. — Имеется в виду историческая фраза «Ничего не бойся, ты везешь Цезаря и его удачу!», с какой, согласно Плутарху («Цезарь», 38), Цезарь обратился к кормчему утлой лодки, на которой он в бурю пытался переправиться из Аполлонии в Брундизий.

… вознес молитву у чудотворного распятия в церкви святого Павла, попрощался с французским послом, г-ном де Фонтене, сел на коня и… двинулся в сторону Фьюмичино… — Церковь святого Павла — имеется в виду базилика Сан Паоло фуори ле мура (святого Павла за городскими стенами), один из четырех кафедральных соборов Рима, расположенный в южной части города, в 2 км от Аврелиановой стены, на Остийской дороге; собор, построенный в 386–389 гг. на месте захоронения апостола Павла, был уничтожен катастрофическим пожаром в ночь с 15 на 16 июля 1823 г., и его нынешнее здание было возведено в 1825–1854 гг.

Фонтене-Марёй, Франсуа дю Валь де (ок. 1594–1665) — французский военачальник и дипломат, доверенное лицо кардиналов Ришелье и Мазарини; генерал-майор (1635); посол в Англии (1630–1633) и Риме (1640–1650); автор мемуаров, опубликованных в 1826 г.

Фьюмичино — селение на берегу Тирренского моря, в 25 км к юго-западу от Рима, вблизи устья Тибра.

IX

… небольшая флотилия поравнялась с островом Понца, который, как и соседний с ним остров Пандатерия, именуемый теперь Вентатере, во времена римских императоров служил местом ссылки. — Понца — вулканический остров в Тирренском море, площадью 7,3 км^2, в 35 км от западного побережья Апеннинского полуострова; крупнейший из островов Понцианского архипелага.

Пандатерия (в средние века — Вентатере; соврем. Вентотене) — вулканический остров в Тирренском море, площадью 1,54 км^2, в 40 км к юго-востоку от Понцы, входящий в состав Понцианского архипелага; в императорскую эпоху место ссылки.

… на Пандатерии умерли от голода Юлия, дочь Августа, которую он называл своей язвой, и Агриппина, вдова Германика… — Юлия — Юлия Старшая (39 до н. э.-14 н. э.), дочь Октавиана Августа и его жены Скрибонии, трижды по воле отца выходившая замуж за очередного предполагаемого наследника его власти: в 25 г. до н. э. стала женой Марка Клавдия Марцелла (42–23 до н. э.), своего двоюродного брата, умершего два года спустя; в 21 г. до н. э. — женой Марка Випсания Агриппы (63–12 до н. э.), который был старше ее на двадцать пять лет и от которого она родила пятерых детей; в 11 г. до н. э., вскоре после скоропостижной смерти Агриппы, — женой Тиберия (41 до н. э.-37 н. э.), пасынка Августа и его приемного сына, будущего императора, с которым начиная с 6 г. до н. э. они жили отдельно; вела вызывающе свободный образ жизни и имела несколько любовников; во 2 г. до н. э. по решению Августа была обвинена в разврате и предательстве и сослана на Пандатерию, где провела пять лет, после чего ей было разрешено переселиться в Регий, где она и умерла двенадцать лет спустя.

Агриппина — имеется в виду Агриппина Старшая (14 до н. э.-33 н. э.), внучка Августа, дочь Юлии Старшей и Марка Випсания Агриппы, с 5 г. н. э. жена Германика, мать Калигулы и Агриппины Младшей, бабка Нерона; в 29 г. н. э., обвиненная императором Тиберием в попытках захватить власть, была сослана на Пандатерию и умерла там голодной смертью.

Германик — Нерон Клавдий Друз Германик (15 до н. э. — 19 н. э.), сын Нерона Клавдия Друза и Антонии Младшей, внучатый племянник Августа; старший брат императора Клавдия, отец императора Калигулы, дед императора Нерона; знаменитый военачальник, прославившийся своими крупными победами над германскими племенами в 14–16 гг. н. э.

39 … именно там Октавии, жене Нерона, по приказу мужа перерезали вены… — Октавия — Клавдия Октавия (42–62), дочь императора Клавдия и Мессалины; с 53 г. первая жена Нерона, который, обвинив ее в прелюбодеянии, развелся с ней в 62 г. и сослал на Пандатерию; в том же году по его приказу она была убита.

Нерон (Нерон Клавдий Цезарь Август; 37–68) — римский император с 54 г., сын Агриппины Младшей (15–59) и ее первого мужа (с 28 г.) Гнея Домиция Агенобарба (ок. 2 до н. э.-40 н. э.), носивший до своего усыновления императором Клавдием и провозглашения наследником престола имя Луций Домиций Агенобарб; отличался чудовищной жестокостью и развращенностью, казнил множество своих приближенных, действительных и мнимых врагов и просто богатых римлян, чтобы завладеть их имуществом; выступал публично как актер и певец, что с точки зрения римских нравов было постыдно; в конце концов был свергнут с престола и покончил жизнь самоубийством.

… местом ссылки, где при Фердинанде I и Фердинанде II было не менее людно, чем при Калигуле и Нероне. — Фердинанд I — имеется в виду Фердинанд Бурбон (1751–1825), с 1759 г. король Сицилии (под именем Фердинанд III) и Неаполя (под именем Фердинанд IV) из династии Бурбонов; третий сын испанского короля Карла III (1716–1788; король с 1759 г.) и его жены с 1738 г. Марии Амалии Саксонской (1724–1760); придерживался крайне реакционных взглядов, отличался жестокостью и вероломством; дважды, в 1799 и 1806 гг., во время вторжений французских войск, бежал на Сицилию под защиту английского флота; в 1815 г., после крушения наполеоновской империи, восстановил свою власть в Неаполитанском королевстве и в 1816 г. принял титул короля Соединенного Королевства обеих Сицилий — под именем Фердинанд I.

Фердинанд II (1810–1859) — король Обеих Сицилий с 1830 г., внук Фердинанда I, сын короля Франциска I (1777–1830; правил с 1825 г.) и его второй супруги (с 1802 г.) Изабеллы Испанской (1789–1848); жестоко подавлял революционное движение и за варварское бомбардирование Мессины в сентябре 1848 г. был прозван Королем-бомбой.

Калигула — Гай Юлий Цезарь Германик (12–41), сын Германика и Агриппины Старшей, внучки Августа; римский император с 37 г., носивший прозвище Калигула (т. е. «Сапожок»; происходит от названия солдатской обуви, которую он носил с детства, с ранней юности живя в военных лагерях со своим отцом); правление его отличалось деспотическим произволом, растратой государственных средств, притеснениями населения, конфискациями и ростом налогов; вступив в непримиримую вражду с сенатом, он был убит заговорщиками.

… еще три галеры вышли из Террачины… — Террачина (древн. Таррацина) — древний портовый город в области Лацио, на берегу Тирренского моря, в 90 км к юго-востоку от Рима, на пути в Неаполь.

… герцог приказал плыть прямо к башне Роланда… — Башня Роланда (Torre di Orlando) — высящийся на горе Монте Орландо в Гаэте мавзолей Луция Мунация Планка (ок. 89–15 до н. э.), римского военного и политического деятеля эпохи Республики, основателя города Лугдунум (соврем. Лион): приземистая круглая башня высотой около 9 м и диаметром около 30 м, стоящая в 200 м от морского берега.

40 … К рассвету они были уже в двух милях от Искьи. — Искья (древн. Энария) — вулканический остров в Тирренском море, площадью 46 км^2, в 28 км к юго-западу от Неаполя.

… обогнув Мизенский мыс, они увидели испанский флот, блокировавший Неаполь. — Мизенский мыс, ограничивающий Неаполитанский залив с запада и находящийся в 18 км к юго-западу от исторического центра Неаполя, получил свое название по имени Мизена — сына повелителя ветров Эола, трубача предводителя троянцев Гектора, после гибели которого он перешел на службу к Энею, на пути из Трои в Италию утонул в море во время бури и, по преданию, был похоронен Энеем на этом мысе.

… фелука, вместо того чтобы продолжить путь к городу, взяла курс на Торре дель Греко, дабы помешать баркасам, державшимся возле Кьяйи и Санта Лючии, перерезать ей дорогу. — Торре дель Греко — город на берегу Неаполитанского залива, у подножия Везувия, в 12 км к юго-востоку от Неаполя.

Кьяйя — юго-западный квартал Неаполя, тянущийся вдоль морского залива, к западу от Санта Лючии; ныне является одним из самых роскошных кварталов города.

Борго Санта Лючия — старинный рыбацкий район в юго-западной части исторического Неаполя, на побережье Неаполитанского залива, вблизи Кастель дель Ово.

… он прошел сквозь плотный орудийный огонь флота, Мола и замков Кастель дель Ово и Кастель Нуово… — Мол — имеется в виду старинный мол торгового порта Неаполя, Моло Анджоино, который располагается недалеко от Кастель Нуово.

Кастель дель Ово («Замок-Яйцо»; назван так потому, что в основании он имеет овальную форму) — один из самых древних замков Неаполя, построенный на небольшом скалистом островке, который теперь связан с городской набережной; прежде на его месте стояла вилла Лукулла; был воздвигнут в VIII в. монахами-василианами, спасавшимися в нем от набегов сарацин, а в сер. XII в. перестроен и укреплен норманнскими завоевателями; нынешний облик приобрел в XVI в.

Кастель Нуово («Новый замок») — замок-крепость на берегу Неаполитанского залива, в 1,5 км к северо-востоку от Кастель дель Ово, построенный в 1279–1292 гг., в период правления основателя Анжуйской династии Карла I, и на протяжении многих веков остававшийся средоточием политической власти в Южной Италии.

41 … прошел в виду Резины и Портичи и причалить решил лишь в предместье Лорето… — Резина (с 1969 г. — Эрколано) — приморский городок в 8 км к юго-востоку от исторического центра Неаполя, возникший на месте древнего Геркуланума, который был уничтожен извержением Везувия в 79 г.

Портичи — портовый городок на побережье Неаполитанского залива, у подножия вулкана Везувий, расположенный в одном километре к северо-западу от Резины.

Борго Лорето — прибрежный восточный квартал Неаполя, находившийся близ замка Кастелло дель Кармине и получивший название от местной церкви Санта Мария дель Лорето; был полностью разрушен в результате бомбардировок неаполитанского порта во время Второй мировой войны.

… он направился прямо к церкви Санта Мария дель Кармине, где были погребены останки его предшественника Мазаньелло… — Останки Мазаньелло, торжественно погребенного в церкви Санта Мария дель Кармине, были в 1799 г., после подавления Партенопейской республики, выброшены оттуда по приказу короля Фердинанда IV.

… герцог де Гиз осаждал крепость Кастелло ди Низида, построенную королевой Джованной I… — Кастелло ди Низида — укрепленный замок на Низиде, небольшом островке площадью 0,7 км^2, входящем во Флегрейский архипелаг и расположенном в 9 км от исторического центра Неаполя; построен во второй половине XIV в. в качестве одного из оборонительных сооружений города; ныне служит исправительным учреждением для несовершеннолетних.

Пока герцог де Гиз, начиная с 4 апреля 1648 г., осаждал крепость, Дженнаро Аннезе открыл ворота Неаполя испанским войскам.

Джованна I (1326–1382) — неаполитанская королева, графиня Прованса и Форкалькье, дочь Карла Калабрийского (1298–1328), неаполитанского наследного принца, и его второй жены (с 1323 г.) Марии Валуа (1309–1332), унаследовавшая королевский трон в 1343 г. после смерти своего деда Роберта Анжуйского (ок. 1278–1343; правил с 1309 г.); в 1333 г., когда ей было семь лет, она, вследствие династических соображений, была помолвлена с принцем Андреем Венгерским (1327–1345), а весной 1342 г. стала его женой; после того как в 1345 г. в результате заговора и с ее ведома семнадцатилетний Андрей был задушен, она в 1346 г. вышла замуж за главу этого заговора, своего любовника Людовика Тарантского (1320–1362); однако вскоре в Неаполь явился брат Андрея, венгерский король Людовик I Великий (1326–1382; правил с 1342 г.), обвиняя королеву в убийстве мужа, и ей пришлось бежать в Прованс (январь 1348 г.); обвинение в убийстве было снято с нее папой Климентом VI, но в обмен на это она продала ему Авиньон; после смерти своего второго мужа она еще дважды выходила замуж: в 1363 г. за Хайме IV (1336–1375), титулярного короля Мальорки, а в 1376 г. за немецкого князя Оттона Брауншвейгского (1320–1399); не имея прямых наследников ни в одном из этих четырех браков, она в 1369 г. объявила наследницей свою племянницу Маргариту Дураццо (1347–1412), выдав ее в том же году замуж за Карла Дураццо, будущего неаполитанского короля Карла III (1345–1386; правил с 1382 г.), и усыновив его; однако, опасаясь других претендентов на неаполитанский престол, Карл Дураццо решил еще при жизни Джованны I отвоевать Неаполитанское королевство и, вступив в Неаполь, в 1381 г. отстранил ее от власти, и год спустя она по его приказу была задушена в замке Муро Лукано в Базиликате, в провинции Потенца, с помощью подушек, чтобы не были слышны ее крики.

… вместе с победителем при Лансе и Рокруа… предстал на знаменитой карусели 1663 года, возглавляя квадрилью американских дикарей… — Ланс — город на севере Франции, в Артуа, в департаменте Па-де-Кале, в 20 км к северу от Арраса.

20 августа 1648 г., в ходе Тридцатилетней войны (1618–1648), французские войска под предводительством Великого Конде разгромили под Лансом испанскую армию, которой командовал эрцгерцог Леопольд Вильгельм Австрийский (1614–1662), имперский фельдмаршал.

Карусель — театрализованное конное состязание, продолжавшее традицию средневековых рыцарских турниров; с 5 по 6 июня 1662 г. на расположенной к западу от Лувра площади, которая стала называться после этого площадью Карусели, проходила невероятная по своим масштабам карусель, посвященная рождению дофина Луи (1 ноября 1661 г. — 14 апреля 1711 г.), сына Людовика XIV, и описанная во всех мемуарах того времени.

Квадриль — группа из четырех всадников, участвующая в рыцарском турнире.

… поскольку ни у его братьев, ни у его сестер тоже не было детей, род де Гизов угас вместе с этим последним осколком рыцарства… — На самом деле, после смерти бездетного Генриха II де Гиза (2 июня 1664 г.) герцогский титул унаследовал его племянник, Луи Жозеф Лотарингский (1650–1671), сын Луи Лотарингского (1622–1654), герцога де Жуайеза, его брата, шестой герцог де Гиз; затем, с 1671 по 1675 г., титул седьмого герцога де Гиза носил малолетний Франсуа Жозеф Лотарингский (1670–1675), сын предыдущего, последний мужской представитель рода де Гизов; с 1675 по 1688 г. титул герцогини де Гиз носила бездетная Мария Лотарингская (1615–1688), младшая сестра Генриха II де Гиза, со смертью которой и угас род де Гизов.

МАЗАНЬЕЛЛО

I

45 … Вот я и в Турине, где мне волей-неволей придется провести целый день… — Турин — город на северо-западе Италии (ныне — центр области Пьемонт); в средние века главный город нескольких феодальных государств; в 1720–1860 гг. столица Сардинского королевства; в 1861–1864 гг. столица единого Итальянского королевства.

… Однажды в руки мне попала небольшая книжица, повествующая о вооруженном мятеже Мазаньелло и озаглавленная: «История пятьдесят второго восстания верноподданнейшего города Неаполя». — Мазаньелло — см. примеч. к с. 7.

Заметим, что главе XXIX «Корриколо» Дюма говорит о купленной им в Риме итальянской книжке под названием «История двадцать седьмого восстания верноподданнейшего города Неаполя».

… На другой день после торжественного вступления Гарибальди в Неаполь какой-то шутник написал на воротах, через которые прошел победитель при Калатафими и Милаццо: «Qui si affitta la città di Napoli con ogni facilita»… — Гарибальди, Джузеппе (1807–1882) — итальянский революционер, военачальник и политический деятель, убежденный республиканец, ставший одной из ключевых фигур в деле объединения Италии; герой Нового и Старого света, мифологизации образа которого в немалой степени поспособствовал Дюма; уроженец Ниццы, сын капитана небольшого торгового судна, с пятнадцати лет плававший в качестве матроса на торговых судах в Средиземном и Черном морях; в 1833 г. вступил в тайное общество «Молодая Италия», ставившее своей целью освобождение Италии от австрийского владычества, объединение страны и установление в ней республиканской формы правления, и в 1834 г. попытался поднять восстание в Генуе, закончившееся провалом, после чего был заочно приговорен к смертной казни; в 1836 г. эмигрировал в Южную Америку, где в 1837–1841 гг. участвовал в республиканском восстании на юге Бразильской империи, а в 1842–1848 гг. принимал деятельное участие в гражданской войне в Уругвае, сражаясь на стороне либеральной партии; летом 1848 г. вернулся в Европу и принял участие в Итальянской революции 1848–1849 гг., вначале сражаясь на стороне Пьемонта в его войне с Австрией (Первой войне за независимость Италии), потом обороняя Римскую республику, провозглашенную на территории Папской области в феврале 1849 г. и в июле того же года подавленную французским экспедиционным корпусом, а затем предприняв поход в Венецию, где еще в марте 1848 г. была провозглашена республика Сан Марко, до лета 1849 г. продолжавшая оказывать сопротивление австрийцам; после окончательного подавления Итальянской революции вновь эмигрировал и вернулся на родину лишь в 1854 г., обосновавшись на небольшом скалистом острове Капрера у северного побережья Сардинии; в ходе Австро-итало-французской войны 1859 года (Второй войны за независимость Италии) командовал добровольческим корпусом, входившим в состав сардинской армии, и одержал ряд крупных побед над австрийскими войсками; 6 мая 1860 г., действуя от имени сардинского короля, во главе тысячи добровольцев направился из Генуи на Сицилию, где за месяц до этого вспыхнуло восстание против неаполитанских Бурбонов, жестоко подавленное правительственными войсками, высадился в Марсале, на западе острова, 15 мая одержал при Калатафими победу над трехтысячным неаполитанским отрядом, 27 мая захватил Палермо и провозгласил себя диктатором Сицилии, а к 1 августа, пользуясь поддержкой местных повстанцев, овладел всем островом; 19 августа переправился через Мессинский пролив, высадился в Калабрии, 21 августа вблизи города Реджо одержал победу над неаполитанскими войсками и 7 сентября вступил в Неаполь, откуда накануне бежал неаполитанский король Франциск II; 1 октября в решающем сражении при Вольтурно разгромил неаполитанскую армию; 26 октября, после проведения плебесцита, по итогам которого Южная Италия присоединилась к Сардинскому королевству, сложил с себя диктаторские полномочия и вскоре отбыл на Капреру; летом 1862 г. попытался на свой страх и риск предпринять поход на Рим, чтобы завершить объединение страны, но туринским правительством был объявлен мятежником, тяжело ранен в перестрелке с регулярными войсками, высланными ему навстречу, арестован и заключен в тюрьму, где находился вплоть до амнистии, последовавшей осенью того же года; в ходе Австро-прусско-итальянской войны 1866 года (Третьей войны за независимость Италии), одним из важнейших итогов которой стало присоединение Венецианской области к Итальянскому королевству, вновь успешно командовал добровольческими отрядами; осенью 1867 г. предпринял последнюю попытку захватить Рим, но потерпел поражение в бою с папскими войсками, был арестован и сослан на Капреру; во время Франко-прусской войны 1870–1871 гг., после падения Второй империи, с успехом командовал отрядом французских и иностранных добровольцев, сражавшихся на востоке Франции; в марте 1871 г. вернулся на Капреру, где и жил вплоть до смерти, занимаясь литературно-публицистической деятельностью.

Калатафими (с 1998 г. Калатафими Седжеста) — городок на западе Сицилии, в провинции Трапани, в 40 км к северо-востоку от Марсалы, на пути в Палермо. В сражении при Калатафими 15 мая 1860 г., через несколько дней после высадки в Марсале, Гарибальди одержал победу над трехтысячным неаполитанским отрядом, которым командовал генерал Франческо Ланди (1792–1861).

20 июля 1860 г. в сражении при Милаццо (город на северо-восточном берегу Сицилии, в провинции Мессина) отряды Гарибальди разбили крупный неаполитанский отряд, которым командовал полковник Фердинандо Беневентано дель Боско (1813–1881).

… Неаполь находился под властью Испании со времен Фердинанда Католика… — Фердинанд II Католик (1452–1516) — король Арагона с 1479 г., Кастилии в 1474–1504 гг. (под именем Фердинанд V), Неаполя с 1504 г. (под именем Фердинанд III); с 1504 г. регент Кастилии; с 1469 г. супруг Изабеллы I Католички (1451–1504), будущей королевы Кастилии (с 1474 г.); в 1479 г. по унии, заключенной между супругами, Кастилия и Арагон объединились в одно государство.

Неаполь перешел под власть короля Фердинанда II по условиям перемирия между Францией и Испанией, подписанного 31 марта 1504 г. в Лионе и завершившего Третью Итальянскую войну (1500–1504).

… В царствование Филиппа III и Филиппа IV денежные суммы, в открытую отправленные из Неаполя в Испанию… составили около восьмидесяти миллионов скудо… — Филипп III Габсбург (1578–1621) — король Испании с 1598 г., младший сын Филиппа II (1527–1598; король с 1556 г.) и его последней, четвертой жены (с 1570 г.) Анны Австрийской (1549–1580), внук императора Карла V.

Филипп IV Габсбург (1605–1665) — король Испании с 1621 г., сын Филиппа III и его супруги с 1599 г. Маргариты Австрийской (1584–1611); младший брат французской королевы Анны Австрийской.

46 … Меж тем в Неаполь прибыл герцог де Аркос. — Герцог де Аркос — см. примеч. к с. 7.

… Он сменил адмирала Кастилии, которого отозвали в 1646 году… — Адмирал Кастилии — здесь: Хуан Альфонсо Энрикес де Кабрера и Колонна (1599–1647), испанский государственный деятель, пятый герцог Медина де Риосеко, девятый наследственный адмирал Кастилии, вице-король Сицилии в 1641–1644 г. и Неаполя в 1644–1646 гг.

… он полунагим стоял подле торговца рыбой на Меркато Веккьо… — Меркато Веккьо — см. примем, к с. 16.

… Ошибочно было полагать, будто Мазаньелло родом из того края, где изобрели буссоль. — Буссоль — геодезический и артиллерийский инструмент, специальный вид компаса, служащий для определения горизонтальных углов между магнитным меридианом и направлением на какой-либо предмет. Согласно легенде, буссоль изобрел в сер. XV в. мореплаватель Флавио Джойя, житель приморского города Амальфи (см. примем, к с. 32), где в 1926 г. ему был установлен памятник.

… В регистрах приходской церкви Санта Мария дель Пургаторио в Неаполе было найдено свидетельство о крещении Мазаньелло, и стало ясно, что родился он в Неаполе, вблизи Старого рынка, в небольшом доме в квартале Вико Ротто. — Санта Мария делле Аниме дель Пургаторио (Santa Maria delle Anime del Purgatorio ad Arco — святой Марии Душ Чистилища) — старинная приходская церковь в историческом центре Неаполя, на Виа деи Трибунале, строившаяся начиная с 1616 г. и освященная в 1638 г., то есть через восемнадцать лет после рождения Мазаньелло.

На самом деле, Мазаньелло был крещен в небольшой приходской церкви Санта Катерина ин Фаро Маньо (см. примеч. к с. 32), находившейся вблизи Рыночной площади.

Вико Ротто — см. примеч. к с. 32.

47 … жену его арестовали за контрабанду мукой… — Женой Мазаньелло была Бернардина Пиза (1625–1656), с которой он обвенчался в апреле 1641 г. в церкви Санта Катерина; молодая женщина промышляла мелкой контрабандой, была задержана таможенниками, неделю провела в тюрьме и была приговорена к штрафу размером в сто дукатов; после гибели мужа впала в нищету, была вынуждена заниматься проституцией и умерла во время эпидемии чумы.

… То была церковь Санта Мария дель Кармине. — См. примеч. к с. 32.

… Бандита звали Перроне. — Перроне — см. примеч. к с. 33.

… начал обходить все рынки Неаполя, от моста Магдалины до Мерджеллины… — Старинный каменный многопролетный мост Магдалины (Понте делла Маддалена), располагавшийся в юговосточной части Неаполя, вблизи береговой линии, на пути в сторону Везувия, был переброшен через заболоченное устье мелководной речки Себето, которая впадает в море, и получил название от находившейся рядом небольшой церкви святой Марии Магдалины; был снесен в конце XIX в. во время перестройки города.

Мерджеллина — один из западных районов Неаполя, расположенный на берегу Неаполитанского залива, в квартале Кьяйя, у подножия холма Позиллипо.

48 … приближался праздник в честь Мадонны дель Кармине, который отмечается в первых числах июля. — Церковный праздник Богоматери Кармельской (Festa della Madonna del Carmine) ежегодно, на протяжении многих веков, отмечается в Неаполе 16 июля.

… Монах-кармелит по имени Савино… снабдил Мазаньелло десятью скудо… — Фра Савино Боккардо — повар кармелитского монастыря, друг Мазаньелло, участвовавший в подготовке праздника Богоматери Кармельской.

… все бойцы приспустили штаны и показали вице-королю и его гостям то, что лаццарони показывают Везувию, давая ему знать, что они насмехаются над ним. — Везувий — действующий вулкан на Апеннинском полуострове, близ Неаполитанского залива, в 15 км к востоку от центра Неаполя, высотой 1 281 м.

49 … Зять Мазаньелло, садовод из Поццуоли, привез на рынок целую телегу фруктов… — Имеется в виду Мазо Каррезе, зажиточный крестьянин из Поццуоли, зять Мазаньелло, женатый на одной из его сестер.

Поццуоли (древн. Путеолы) — город на побережье одноименной бухты в западной части Неаполитанского залива; находится в 15 км к западу от площади Пьяцца дель Меркато.

… Тем временем появился выборный от народа; звали его Андреа Наклерио. — Андреа Наклерио (у Дюма здесь ошибочно Naucterio) — см. примеч. к с. 34.

50 … я, словно новоявленный Моисей, надеюсь освободить народ от рабства. — Моисей (XIII в. до н. э.) — пророк, вождь и законодатель еврейского народа, основатель иудейской религии, освободитель евреев от египетского рабства, после сорока лет странствований по пустыне приведший своих соплеменников к Земле обетованной; согласно библейскому преданию, получил от Господа десять заповедей и другие законы («Синайское законодательство»); считается автором первых пяти книг Ветхого Завета.

… Святой Петр был рыбаком, как и я, однако он спас не только Рим, но и весь мир от порабощения дьяволом. — Святой Петр (Петр — греч. перевод арамейского слова «кефа» — «скала») — один из любимых учеников и апостолов Иисуса Христа, до встречи с ним носивший имя Симон и промышлявший рыбной ловлей; согласно церковному преданию, был первым римским епископом и претерпел мученическую смерть во время гонения на христиан при Нероне.

51 … Вице-король испугался, велел своей жене укрыться в замке Кастель Нуово… — Супругой герцога де Аркоса была Ана Франсиска Фернандес де Кордова-и-Арагон (1609-ок. 1663). Кастель Нуово — см. примеч. к с. 40.

II

… старый священник по имени Джулио Дженоино, который некогда, во время предыдущего восстания, стоял во главе народных низов. — Дженоино, Джулио (1567–1648) — неаполитанский священник, правовед и политический деятель, ратовавший за равенство прав народа и дворянства в управлении городом, прошедший тюрьмы и изгнание за участие в народных волнениях 1585 и 1620 гг. и ставший одной из ключевых фигур в июльском восстании 1647 г.; своими советами и наставлениями помогал неграмотному Мазаньелло, а после его убийства, оставшись единственным признанным вождем неаполитанского народа, пытался взять на себя управление городом, но не сумел справиться с оппозицией радикально настроенных повстанцев и спустя короткое время был изгнан; умер на пути в Испанию, в порту острова Менорка.

52 … в соответствии с традицией, продолженной Сарданапалом и Аларихом, на костре удавливали и закалывали лошадей… — Сарданапал — легендарный ассирийский царь, историческим прототипом которого считается ассирийский царь Ашшурбанапал (Ашшур-бану-апли), правивший в 669–627 гг. до н. э.; согласно античной традиции, Сарданапал отличался развращенностью и изнеженностью, был бездеятелен и забыл о врагах своей страны; когда же они осадили его столицу Ниневию, он повелел сложить во дворе своего дворца огромный костер и сжег в нем свои богатства, своих наложниц и самого себя.

Аларих I (ок. 370–410) — первый король вестготов, избравших его своим предводителем ок. 391 г. и королем ок. 395 г.; в том же году предпринял поход в Грецию, в 401 г. вторгся в Италию, а 24 августа 410 г. взял Рим и подверг его трехдневному разграблению; через несколько месяцев после этого умер в Калабрии, готовясь к походу на Сицилию и в Африку.

… Тот, кто с высоты замка Сант’Эльмо взглянул бы в этот момент на Неаполь… — Сант’Эльмо (Castel Sant’Elmo) — средневековый замок в Неаполе, стоящий на высоком холме в районе Вомеро и господствующий над всем городом; построенный в 1329–1343 гг., был реконструирован в 1537–1546 гг.; в дни июльского восстания 1647 г. служил убежищем герцога де Аркоса.

… все было предано огню, за исключением изображений святых и портретов Карла V и Филиппа IV. — Карл V (1500–1558) — император Священной Римской империи с 1519 г., герцог Бургундский с 1506 г., король Испании с 1516 г. (под именем Карлос I); крупнейший государственный деятель Европы первой пол. XVI в.; сын Филиппа IV Красивого (1478–1506), герцога Бургундского с 1482 г., и его супруги с 1496 г. Хуаны I Безумной (1479–1555), королевы Испании с 1504 г.; вел многочисленные войны с Францией, Оттоманской империей и другими государствами, претендуя на создание «всемирного христианского царства»; не справившись с этой миссией, в 1556 г. отрекся от императорского трона в пользу своего брата Фердинанда I (1503–1564) и от испанского трона в пользу своего сына Филиппа II (1527–1598).

… тридцать шесть других, приговоренных к уничтожению, уцелели благодаря просьбе кардинала Филомарино. — Филомарино — см. примеч. к с. 34.

53 … Пьоне, ближайший подручный Мазаньелло, схватил герцога за усы… — Пьоне (Pione; у Дюма — Peone) — приспешник Мазаньелло, кома дир отряда лаццарони, упоминаемый в мемуарах герцога де Гиза.

54 … чтобы их препроводили в церковь Сан Луиджи… — Имеется ввиду роскошная церковь неаполитанского монастыря Сан Луиджи, а Палаццо, построенного в 1504 г. и снесенного три века спустя, в 1810 г., по приказу короля Иоахима Мюрата, поскольку понадобилось расширить территорию для перестройки королевского дворца.

56 … архиепископ Неаполя приказал выставить на алтаре кафедрального собора реликварий с кровью святого Януария, что делается лишь в дни великих бедствий… — Святой Януарий (Сан Дженнаро; ок. 272 —ок. 305) — католический святой, епископ города Беневенто, во время великого гонения при императоре Диоклетиане претерпевший мученическую смерть в городке Путеолы (соврем. Поццуоли); почитается как главный покровитель Неаполя.

Всемирной известностью пользуется чудо, связанное с кровью святого Януария, которое на протяжении многих веков ежегодно повторяется 19 сентября (в день принятия им мученичества) и в ряде других случаев; чудо заключается в переходе крови, хранящейся в тщательно закупоренных ампулах, из твердого состояния в жидкое вне зависимости от температуры во внешней среде; ампулы хранятся в специальном ларце с двумя хрустальными стенками, отделанными металлом; ларец находится на строгом попечении канцелярии архиепископа Неаполя и совета, состоящего из двенадцати знатных граждан города.

… вице-король дал приказ арестовать князя ди Маддалони… — Князь ди Маддалони (заметим, однако, что у Дюма здесь, вслед за Мейсснером, не Maddaloni, a Matalone) — см. примеч. к с. 34.

III

59 … Он решил захватить башню Сан Лоренцо… — Башня Сан Лоренцо — имеется в виду четырехъярусная звонница старинной неаполитанской базилики Сан Лоренцо Маджоре, расположенной в историческом центре города, на площади Сан Гаэтано; в июле 1647 г. башню, построенную в 1491–1507 гг. и ставшую позднее складом оружия испанского гарнизона, штурмовали сторонники Мазаньелло.

… Это была неаполитанская Бастилия. — Бастилия — крепость, построенная в 1370–1382 гг. у Сент-Антуанских ворот Парижа для защиты города и ставшая позднее государственной тюрьмой; была взята восставшим народом 14 июля 1789 г., в начале Великой Французской революции, и затем разрушена.

63 … дон Джузеппе Карафа, брат князя ди Маддалони, должен был встать во главе сбиров, занять место Мазаньелло и сделаться выборным от народа. — Дон Джузеппе Карафа — см. примеч. к с. 34.

66 … виновниками этого предательства были три представителя рода Карафа: князь ди Маддалони, дон Джузеппе Карафа, его брат, и дон Грегорио Карафа. — Дон Грегорио Карафа (1615–1690) — неаполитанский аристократ из рода Карафа, еще в младенчестве зачисленный в мальтийские рыцари; с 1632 г. приор Роччеллы; в 1647 г., во время мятежа Мазаньелло, находился в Неаполе и всеми силами пытался восстановить мир и порядок в городе; с 1654 г. главнокомандующий мальтийским военно-морским флотом, успешно воевавший против турок; в 1680–1690 гг. 61-й великий магистр Мальтийского ордена.

67 … Он укрылся во францисканском монастыре Санта Мария ла Нова… — Санта Мария ла Нова деи Фрати Минори — старинный францисканский монастырь в историческом центре Неаполя, вблизи нынешней площади Пьяцца Джованни Бовио, датируемый XIII в.; 10 июля 1647 г. в нем безуспешно пытался укрыться дон Джузеппе Карафа; ныне большую монастырского комплекса занимают муниципальные учреждения.

IV

68 … какое-то зелье, посланное вице-королем предателю Дженоино и подмешенное к вину, выпитому Мазаньелло, ударило ему в голову и произвело на него то же действие, что и гиппоман на Калигулу. — Гиппоман (от от др. — гр. ίππομανής — «кобылье безумье») — слизистое выделение половых желез кобылицы, которое во времена античности использовалось для приготовления приворотных снадобий. Ср.:

Тут-то тягучий течет, называемый меж пастухами

Верным названьем его, «гиппоман», из кобыльей утробы, —

Мачехи злые тот сок испокон веков собирали,

Всяческих трав добавляли к нему и слов не безвредных.

(Вергилий, «Георгики», III, 280–284. — Перевод С. Шервинского.)

Гиппоманом древние называли также мягкий нарост на лбу новорожденного жеребенка, использовавшийся как мощный афродизиак.

Согласно Светонию («Калигула», 50), Милония Цезония (ок. 5-41), четвертая жена Калигулы (см. примеч. к с. 39), дала ему зелье, которое должно было вызвать любовь к ней, но возбудило безумие.

Ювенал прямо называет использованное Цезонией приворотное зелье гиппоманом (во втором его значении):

… беситься начинает, как тот Неронов дядя, Кого Цезония наростом лобным жеребенка Опоила…

(«Сатиры», VI, 614–616.)

70 … Кардинал немедля вызвал к себе Мазаньелло и его советников, Дженоино и Арпайю, сменившего Перроне… — Арпайя — см. примеч. к с. 34.

71 … люди, наконец, добились того, чего они со времен герцога де Осуны тщетно требовали. — Герцог де Осуна — здесь: Педро Тельес-Хирон (1574–1624), третий герцог де Осуна, выдающийся испанский государственный деятель и успешный военачальник, вице-король Сицилии в 1610–1616 гг. и Неаполя в 1616–1620 гг., пытавшийся провести в подвластном ему королевстве институциональные реформы; обвиненный в стремлении отложиться от метрополии, попав в опалу, был отозван в Испанию и заключен в тюрьму, где и скончался.

… Маттео д'Амальфи, брат Мазаньелло, и Арпайя, его адъютант. — Маттео д’Амальфи (1624–1647) — младший брат Мазаньелло и его соратник, активный участник июльского восстания; исполняя приказы брата, руководил уничтожением таможенных постов и поджогами дворцов неаполитанской знати; после убийства Мазаньелло скрывался, но в итоге был арестован и по приказу герцога де Аркоса удушен в тюрьме.

75 … он приказал соорудить на улице Толедо новое судилище… — Виа Толедо — одна из главных магистралей Неаполя; проложенная в 1536 г. по приказу Педро де Толедо-и-Суньига (1484–1553), вице-короля Неаполя в 1532–1553 гг., тянется в северном направлении от королевского дворца, пересекая весь город.

76 … удивлен тем, что кардинал Тривульцио еще не засвидетельствовал ему своего почтения… — Тривульцио, Теодоро (ок. 1596–1656) — итальянский прелат и государственный деятель на службе Испании, кардинал (с 1629 г.), вице-король Сицилии в 1647–1649 гг., вице-король Сардинии в 1649–1651 гг., губернатор Милана в 1655–1656 гг. Во время восстания Мазаньелло кардинал находился в Неаполе и сыграл заметную роль в попытках подавления вспыхнувших в городе беспорядков, убеждая герцога де Аркоса действовать с большей решительностью.

78 … Донато Коппола, государственный секретарь Неаполитанского королевства, во всеуслышание зачитал договор. — Донато Коппола (1599–1662) — неаполитанский патриций, испанский государственный деятель, первый герцог ди Канцано (с 1646 г.), государственный секретарь Неаполитанского королевства.

79 … архиепископ Сан Северино пришел к Мазаньелло за разрешением совершить поездку в Калабрию. — Архиепископ Сан Северино — здесь: Эмилио Бонавентура Альтьери (1590–1676), итальянский прелат, епископ диоцеза Камерино-Сан Северино в 1627–1666 гг., папский нунций в Неаполе в 1644–1652 гг., римский папа под именем Климент X с 29 апреля 1670 г. по 22 июля 1676 г.

Калабрия — гористая область на юге Италии, южная часть Апеннинского полуострова, омываемая Тирренским и Ионическим морями; в 1860 г. вместе с Королевством обеих Сицилий, которому она в то время принадлежала, вошла в состав объединенной Италии.

… Какой-то дворянин из Аверсы пришел поговорить с ним по другому поводу. — Аверса — старинный город в Кампании, в провинции Казерта, в 15 км к северу от центра Неаполя.

80 … архиепископ предложил Мазаньелло совершить прогулку в Позиллипо. — Позиллипо (от др. — гр. παυσίλυπον, что означает «Утоление печали») — живописное западное предместье Неаполя, вошедшее в городскую черту в 1925 г.; расположено в холмистой местности на берегу Неаполитанского залива, в 5 км к юго-западу от центра города.

82 … он послал к Мазаньелло князя ди Челламаре, старого и почтенного вельможу. — Князь ди Челламаре — здесь: Никола дель Джудиче (1587–1672), первый князь ди Челламаре (с 1631 г.), первый герцог ди Джовинаццо (с 1651 г.); дед Антонио дель Джудиче (1657–1733), третьего князя ди Челламаре, испанского посла во Франции в 1715–1719 гг., организатора знаменитого заговора, имевшего целью устранить герцога Орлеанского, регента Французского королевства.

… в этот момент к вице-королю явились герцог ди Караччоло и его брат дон Карло, главный конюший короля. — Герцог ди Караччоло — имеется в виду Ферранте ди Караччоло (1605–1647), герцог ди Кастель ди Сангро (с 1641 г.), неаполитанский патриций, в дни восстания Мазаньелло входивший в ближайшее окружение вице-короля; с осени 1647 г. состоял в отряде происпанских баронов, сражавшихся с войсками Неаполитанской республики, и 27 декабря того же года погиб в бою у города Нола.

Дон Карло — Карло ди Караччоло (1591–1648), первый герцог ди Монтенегро (с 1643 г.), главный конюший Неаполитанского королевства, весьма дальний родственник Ферранте ди Караччоло.

83 … угрожал смертью Дженоино, заявив старику, что на сей раз он будет иметь дело не с каким-то там герцогом де Осуной… — Герцог де Осуна — см. примем, к с. 71.

… тем временем в крепость заманят Витале, его главного секретаря… — Витале, Марко (1631–1647) — юный секретарь Мазаньелло и его друг, доктор права; незаконнорожденный сын известного адвоката Маттео Витале, являвшийся, согласно испанским документам, открытым содомитом; познакомившись с Мазаньелло, свел его с Джулио Дженоино и другими представителями среднего класса; за несколько часов до убийства Мазанелло был застрелен городской стражей.

… горожан, а главное, народных вожаков соберут на площади Сант’Агостино… — Вероятно, имеется в виду площадь у старинной церкви Сант’Агостино алла Цекка (Святого Августина у Монетного двора) в центральной части Неаполя, к северо-западу от Рыночной площади.

84 … ему доложили, что народный вожак по имени Ардиццоне, сопровождаемый тремя другими главарями, просит разрешения поговорить с ним. — Ардиццоне, Микеланджело (?-1682) — неаполитанский купец, занимавший ответственную должность хранителя зерна и торговавший мукой на Рыночной площади; в дни июльского восстания соратник Мазаньелло, командир ополчения квартала Святого Духа; главный организатор зверского убийства Мазаньелло.

… Следует назвать имена тех трех негодяев, что сопровождали Ардиццоне: это были Сальваторе Каттанео, его брат Карло Катантео и Андреа Рама. — В убийстве Мазаньелло принимали участие мельник Сальваторе Каттанео, булочник Карло Каттанео и Андреа Рама, командир отряда, охранявшего ворота Порта Реале.

87 … облепленное грязью и залитое кровью тело швырнули в какую-то яму, зиявшую между Капуанскими и Ноланскими воротами… — Капуанские ворота (Порта Капуана), сохранившиеся до нашего времени, были сооружены в 1484 г. в северо-восточной части городской стены Неаполя, у начала дороги на Капую; они оснащены двумя мощными башнями, носящими названия «Честь» и «Добродетель».

Ноланские ворота (Порта Нолана), находящиеся в восточной части Неаполя, на одноименной площади к северу от Рынка, были сооружены в XV в. и вначале носили название Форчелланские, так как располагались в районе Форчелла; во время перестройки городских стен, проходившей в период правления Арагонской династии, ворота были передвинуты: они открывали дорогу на Нолу, и это определило их новое название; состоят из арки и двух мощных башен, которые неаполитанцы называют «Надежда» и «Вера»; арка украшена великолепными рельефами, отражающими эпизоды жизни Фердинанда I (Ферранте; 1423–1494), короля Неаполя с 1458 г.

88 … когда герцог де Гиз, историю которого мы уже рассказывали, был изгнан из Неаполя, памятник разрушили испанцы… — Герцог де Гиз — см. примеч. к с. 7.

… барон де Моден, камергер герцога де Гиза, вместе с ним находившийся тогда в Риме, философски заметил… — Барон де Моден — см. примем, к с. 33.

… Мазаньелло — герой неаполитанского народа, но при этом ему выпала честь через сто восемьдесят три года после своей смерти совершить Бельгийскую революцию. — Бельгийская революция 1830 года, толчком к которой послужили июльские события в Париже, началась с восстания 25 августа в Брюсселе и вскоре охватила все бельгийские провинции Нидерландского королевства, которые в ходе сентябрьских боев были полностью освобождены от голландских войск; 10 ноября начал свою работу Национальный конгресс, провозгласивший независимость Бельгии, 22 ноября проголосовавший за конституционную монархию и 4 июня 1831 г. избравший королем бельгийцев Леопольда Саксен-Кобургского (1790–1865).

Дюма намекает здесь на оперу «Немая из Портичи» (см. примеч. к с. 7), которая посвящена восстанию Мазаньелло и представление которой 25 августа 1830 г. в Брюсселе вызвало манифестацию в театре, послужившую толчком к началу Бельгийской революции.

… Лазарь, иди вон! — Лазарь — евангельский персонаж, житель Вифании, брат Марфы и Марии, которого Иисус воскресил после того, как тот четыре дня пролежал в гробнице (Иоанн, И, 1-45).

89… Это были те самые слова, какие произнес Христос, чтобы поднять из гроба брата Магдалины. — В католицизме Марфа из Вифании, сестра Лазаря, отождествляется с раскаявшейся блудницей Марией Магдалиной.

… в этой же самой церкви по приказу короля Баварии была установлена скульптура Коррадино. — Король Баварии — здесь: Максимиллиан II Виттельсбах (1811–1864), король Баварии с 1848 г., старший сын Людвига I (1786–1868; король в 1825–1848 гг.) и его супруги с 1810 г. Терезы Шарлотты Саксен-Гильдбурггаузенской (1792–1854), вступивший на престол после отречения отца (20 марта 1848 г.).

Коррадино — Конрад V (1252–1268), прозванный Конрадином (ит. Коррадино), последний из Гогенштауфенов, единственный сын германского короля Конрада IV (1228–1254) и его жены с 1246 г. Елизаветы Баварской (1227–1273), воспитывавшийся при дворе Людвига II Баварского (1229–1294; герцог с 1253 г.), своего дяди; герцог Швабский с 1254 г., король Сицилии в 1254–1258 и 1268 гг.; попытался отвоевать Сицилию и Неаполь, бывшие владения своего отца, у захватившего их Карла Анжуйского (1227–1285), младшего брата французского короля Людовика IX Святого; на шестнадцатом году жизни был призван в Италию партией гибеллинов (т. е. сторонников германских императоров) и отправился туда вместе со своим столь же молодым другом маркграфом Фридрихом I Баденским (1249–1268), унаследовавшим в 1250 г. титул герцога Австрийского; не испугавшись папского отлучения, он завладел Римом и, одерживая победы на суше и на море, продвигался к Неаполю, но 23 августа 1268 г. в решающем сражении при Тальякоццо был разбит Карлом Анжуйским, вскоре попал к нему в плен, вместе с Фридрихом Баденским был предан суду, специально собранному из послушных Карлу дворян, и с восемью ближайшими своими соратниками приговорен к казни, состоявшейся в Неаполе, на площади Пьяцца дель Меркато, 29 октября 1268 г. при большом стечении народа; тело его было погребено в церкви Санта Мария дель Кармине, позади алтаря.

В 1847 г. в церкви Санта Мария дель Кармине в Неаполе был установлен мраморный памятник Коррадино, заказанный Максимилианом Баварским, в то время еще наследником престола, и по модели знаменитого датского скульптора Бертеля Торвальдсена (1770–1844) выполненный немецким мастером Петером Шёпфом (1805–1875).

ИЗВЕРЖЕНИЕ ВЕЗУВИЯ

I

93 … В своего рода предуведомлении, написанном мною по просьбе моего издателя, сказано, почему я снова взялся за «Монте-Кристо»… — Под названием «Монте-Кристо» («Le Monte-Cristo») Дюма издавал вначале 16-страничный еженедельник, выходивший на протяжении трех лет, с 23 апреля 1857 г. по 26 апреля 1860 г., по четвергам (всего вышло 156 номеров), а затем, после долгого перерыва, связанного с участием писателя в экспедиции Гарибальди и его пребыванием в Неаполе, 8-страничную газету, имевшую подзаголовок «Уникальный сборник неизданных произведений Александра Дюма» и выходившую менее десяти месяцев, с 1 января по 10 октября 1862 г., по вторникам и пятницам (всего вышло 82 номера). Но если единственным владельцем и редактором еженедельника «Монте-Кристо» был сам Дюма, то номинальным издателем газеты «Монте-Кристо», выходившей, как и еженедельник, в Париже, числился парижский книготорговец Леон Кальве (см. примеч. к с. 7).

… оба они способствовали тому, чтобы придать еще большую красоту моей шхуне «Эмма», ставшей впоследствии исторической… — «Эмма» — английская яхта водоизмещением 78 т, которую Дюма купил в 1860 г. и на которой он летом того же года отправился в плавание, намереваясь осуществить давно задуманное им путешествие по Средиземному морю, но вместо этого присоединился к экспедиции Гарибальди и стал свидетелем и участником завоевания им Сицилии и Неаполитанского королевства. 14 декабря 1864 г. яхта, которую писатель предоставил в пользование своему марсельскому другу Маньяну, капитану дальнего плавания, намеревавшемуся совершить путешествие в Африку, затонула во время бури в заливе Фос недалеко от Марселя.

… Одного, архитектора, звали Ру… — Ру (Roux) — каких-либо сведений об этом персонаже, марсельском архитекторе, которого Дюма в январе 1862 г. называет своим тридцатилетним другом, попутно сообщая, что тот, к несчастью, сошел с ума, найти не удалось.

… Другим был Крапле, искусный художник-декоратор Марсельского театра, остроумный корреспондент наших иллюстрированных журналов, человек, по рисунку которого сделали великолепную декорацию замка Иф для постановки пьесы «Монте-Кристо» в Историческом театре. — Крапле, Луи Амабль (1822–1867) — французский художник-ориенталист и театральный декоратор. Известен его рисунок «Александр Дюма покидает Марсельский порт на борту яхты «Монте-Кристо» 9 мая 1860 года» (речь, на самом деле, идет о яхте «Эмма»).

Замок Иф — небольшая крепость на одноименном острове у средиземноморского побережья Франции, близ Марселя, к западу от него; имела важное стратегическое значение, поскольку господствовала над рейдом Марселя; была построена в 1531 г. по приказу короля Франциска I; с 1580 по 1890 г. служила государственной тюрьмой.

Премьера пятиактной пьесы Дюма «Монте-Кристо», которая была написана по мотивам знаменитого романа «Граф Монте-Кристо» и представление которой занимало два вечера (!), состоялась в Историческом театре 3 и 4 февраля 1848 г., то есть всего за три недели до Февральской революции (22–24 февраля). Роль Эдмона Дантеса, узника замка Иф, исполнял французский актер Этьенн Меленг (1807–1875).

Исторический театр, который Дюма основал и построил в Париже в 1846–1847 гг. с финансовой помощью герцога де Монпансье (1824–1890), младшего сына короля Луи Филиппа, располагался на углу улицы Предместья Тампля и бульвара Тампль, там, где прежде стоял особняк Фулона; первое представление в нем состоялось 20 февраля 1847 г.; после Февральской революции 1848 года театр потерпел финансовый крах и 27 октября 1850 г. прекратил свое существование; затем, в 1851–1862 гг., в его здании располагался Музыкальный театр, а в 1863 г. оно было разрушено.

… Жизнь доказала, что он был неправ и что «Овечье копытце» куда интереснее и драматичнее, нежели «Шевалье де Мезон-Руж», «Мушкетеры» и «Граф Германн». — «Овечье копытце» («Le Pied de mouton») — трехактная комическая феерия французских драматургов Луи Франсуа Рибье (1758–1830) и Альфонса Мартенвилля (1777–1830), впервые поставленная в парижском театре Тэте на бульваре Тампль 6 декабря 1806 г. и на протяжении многих лет пользовавшаяся оглушительным успехом. Красавцу Гусману, влюбленному в прекрасную Леонору, помогает побеждать врагов и преодолевать многочисленные препятствия довольно странный волшебный талисман — овечье копытце, — подаренный ему добрым духом. Позднее на сценах парижских театров не раз ставили переделки этой веселой мелодрамы (например, в театре Порт-Сен-Мартен 8 сентября 1860 г.).

Пятиактная пьеса Дюма «Шевалье де Мезон-Руж» («Le chevalier de Maison-Rouge»), написанная по мотивам одноименного романа, впервые была поставлена 3 августа 1847 г. в Историческом театре.

«Мушкетеры» («Les Mousquetaires») — пятиактная пьеса Дюма, которая представляет собой театральную адаптацию романа «Двадцать лет спустя» и премьера которой состоялась 27 октября 1845 г. на сцене парижского театра Амбигю-Комик; вновь она была поставлена в Историческом театре 17 февраля 1849 г. «Граф Германн» («Le Comte Hermann») — пятиактная драма Дюма, премьера которой состоялась 22 декабря 1849 г. в Историческом театре.

94 … Проезжая через Турин, я повидался с Гарибальди. — Дюма впервые встретился с Гарибальди (см. примеч. к с. 45) в Турине (см. примеч. к с. 45) 4 января 1860 г.

… во время осады Монтевидео он играл роль новоявленного Гектора… — Монтевидео — портовый город в Южной Америке, на северном берегу залива Ла-Плата Атлантического океана, основанный испанцами в 1726 г. в качестве крепости в южной части исторической области Восточная полоса (территории между восточным берегом реки Уругвай и Атлантическим океаном, за которую спорили между собой испанские колониальные власти и португальская колониальная администрация), и в 1751 г. ставший административным центром испанского губернаторства Монтевидео, которое в 1776 г. вошло в состав испанского вицекоролевства Рио-де-Ла-Плата (оно включало территории нынешних Аргентины, Уругвая, Парагвая и Боливии, столицей имело город Буэнос-Айрес, расположенный в 200 км к северо-западу от Монтевидео, на другой стороне залива, и в 1810 г., после провозглашения независимости от Испании, получило название Соединенные провинции Рио-де-Ла-Плата); в 1817 г. территория губернаторства Монтевидео, именовавшееся с 1813 г. Восточной провинцией, была оккупирована Бразилией, а спустя четыре года аннексирована ею и стала бразильской провинцией Сисплатина (букв. «По эту сторону Ла-Платы»), однако в 1828 г., в результате Аргентино-бразильской войны 1825–1828 г., Сисплатина была провозглашена независимым государством Уругвай (официальное название: Восточная республика Уругвай), столицей которого стал Монтевидео; в 1830 г., после принятия конституции нового государства, его первым президентом был избран генерал Фруктуосо Ривера (1784–1854), который в 1834 г. сложил с себя властные полномочия, однако спустя три года поднял мятеж против нового президента, Мануэля Орибе (1792–1857), дав тем самым толчок к началу гражданской войны в Уругвае, длившейся до 1851 г., и к 1838 г. взял всю страну под свой контроль, что заставило Орибе бежать в Буэнос-Айрес, под защиту диктатора Хуана Мануэля Росаса (1793–1877); в 1842 г., получив военную поддержку Росаса, Орибе вторгся в Уругвай, захватил всю его территорию, за исключением Монтевидео, и управлял страной, разместив свою ставку в городке Серрито, предместье Монтевидео; войска Аргентинской конфедерации и правительства Серрито безуспешно осаждали Монтевидео восемь лет, с 1843 по 1851 г.; оборонять город правительству Монтевидео, которое возглавлял Хоакин Суарес (1781–1868), помогали британские и французские военно-морские силы, а также итальянские добровольцы, в том числе и Джузеппе Гарибальди.

Дюма сравнивает Гарибальди с троянским царевичем Гектором, предводителем троянцев в их войне с греками, героическим защитником Трои.

… «Монтевидео, или Новая Троя», один том in-¡8, Париж, 1849. — Книга Дюма «Монтевидео, или Новая Троя» («Montevideo ou Une nouvelle Troie»), посвященная героическим защитникам Монтевидео, который в те времена называли Новой Троей (напомним, что осада античной Трои, закончившаяся победой греков, длилась более девяти лет), впервые вышла в свет в 1850 г. в типографии парижского издателя Наполеона Ше (1807–1865).

… этот Цинциннат 1860 года всегда обладал огромной властью над моим воображением… — Цинциннат — Луций Квинкций Цинциннат (ок. 519-ок. 439 до н. э.), древнеримский патриций, консул 460 г. до н. э., который в критические для Рима моменты дважды становился диктатором (в 458 и 439 гг. до н. э.), а затем, после победы над врагом, возвращался к мирной жизни землепашца; в истории остался символом гражданской доблести и личной скромности.

…По возвращении во Францию я получил копию письма, адресованного им королю Виктору Эммануилу… — Виктор Эммануил II (1820–1878) — король Сардинского королевства (Пьемонта) с 1849 г., ставший одним из отцов-основателей единого Итальянского королевства (1861) и его королем; сын короля Карла Альберта (1798–1849; правил в 1831–1849 гг.), отрекшегося в его пользу после поражения Пьемонта в Австро-итальянской войне 1848–1849 гг.; благодаря победам над Австрией в ходе Второй и Третьей войн за независимость Италии, одержанным его армией и войсками его союзников, присоединил к своему государству Ломбардию (1859) и Венецию (1866), а в 1870 г. захватил Рим, сделав его своей столицей.

95 … мог ли я… не покинуть все, чтобы последовать за этим новоявленным Моисеем, этим вторым Иисусом Навином, ведущим народы в землю обетованную? — Моисей — см. примеч. к с. 50. Иисус Навин — ветхозаветный персонаж, предводитель еврейского народа в период завоевания Ханаана, преемник Моисея; его деяниям посвящена библейская Книга Иисуса Навина.

… мой издатель… с полнейшим безразличием взирает на отшельника, затворившегося на Капрере… — Капрера — скалистый остров площадью 15,7 км^2, второй по величине остров архипелага Ла Маддалена, расположенного у северо-восточного побережья Сардинии; пристанище Гарибальди, куда он удалился после завоевания им Сицилии и Неаполитанского королевства и где он окончил свои дни.

II

… подсчитывая, во что вам обходится воз дров, мазь Ренъо и сироп из камеди, вы… говорите себе… — Мазь Реньо — т. н. «легочная», то есть помогающая при грудных болезнях мазь, изобретенная парижским аптекарем Луи Андре Реньо (?-1826) и пользовавшаяся большой известностью.

Сироп из камеди — настойка из аравийской камеди, распущенной в воде вместе с сахаром; старинное средство, помогающее при кашле и ангине.

96 … у нас в Неаполе есть святой Януарий: облаченный в епископское одеяние, он стоит на мосту Магдалины, простирая руку к Везувию, дабы запретить ему извергать лаву в сторону Неаполя. — Имеется в виду статуя святого Януария (см. примем, к с. 56), созданная по проекту неаполитанского скульптора и художника Франческо Челебрано (1729–1814) и установленная в 1768 г. на мосту Магдалины (см. примем, к с. 47) в память о чудесном спасении города от катастрофического извержения Везувия (см. примеч. к с. 48) в октябре 1767 г.

… он, во имя сохранения Неаполя, отдает огнедышащему вулкану Резину, Портичи, Санто Йорио и Торре дель Греко — несчастные города, чьи обитатели, засыпая вечером, всегда испытывают страх, а не проснутся ли они на следующее утро под обломками своих домов, да и проснутся ли вообще. — Резина (см. примеч. к с. 41) находится в 7 км к юго-западу от кратера Везувия, Портичи (см. примеч. к с. 41) — в 7 км к западу, городок Санто Йорио (соврем. Сан Джорджо а Кремано) — в 7 км к северо-западу, Торре дель Греко (см. примеч. к с. 41) — в 6 км к юго-юго-западу.

… скит отшельника какое-то время потряхивает; в Атрио дель Кавалло и Пьянто делле Джинестре вся лава и весь вулканический шлак извержения 1858 года приходят в движение… — Скит отшельника (Eremitaggio del Vesuvio) — каменное строение в 2,5 км к северо-западу от кратера Везувия, на пути к нему, вблизи которого в 1841 г. была создана первая в мире вулканологическая обсерватория; в 1902 г. на его месте была построена гостиница Eremo (ит. «Скит»), которая ныне стоит в развалинах. Атрио дель Кавалло (букв. «Лошадиное преддверие») — живописная долина к северо-западу от кратера Везувия, западная часть долины Гигантов, получившая такое название потому, что в старину туристы оставляли там лошадей, а затем пешком поднимались на вулкан.

Пьяно делле Джинестре («Равнина дрока») — местность на западном склоне Везувия, в 3 км от главного кратера.

… в трех километрах от Торре дель Греко, в местечке под названием Скаппи, два огромных столба дыма взметаются из-под земли… — Скаппи (Scappi; у Дюма — Schiappe) — местность на полпути между Везувием и центром Торре дель Греко, ныне северо-восточная окраина этого города.

97 … ферма Франческо Малезуччо, собственника земли, проваливается в пропасть, словно театральная декорация. — Написание этого имени (Malesuccio) крайне сомнительно.

… в часовне дель Риковеро, находящейся в четверти часа ходьбы от трех открывшихся кратеров, устанавливают скульптуру святого Януария… — Вероятно, имеется в виду часовня богадельни (ит. ricovero означает «приют») в Торре дель Греко.

… раскаленная вулканическая масса… сползает в направлении Кардинальского дворца, местами покрывая собой застывшую лаву 1832 года. — Кардинальский дворец (Villa del Cardinale) — роскошная загородная резиденция неаполитанских архиепископов, построенная в Торре дель Греко в 1744 г., одна из главных достопримечательностей города; ныне в ней располагается реабилитационный центр для наркозависимых.

Здесь имеются в виду мощное извержение Везувия, которое длилось с 14 августа 1831 г. по 23 декабря 1832 г. и в ходе которого лава дважды достигла Торре дель Греко (20 ноября 1831 г. и 16–23 декабря 1832 г.).

… Подобно тому дымовому столбу, что вызвал такое сильное удивление у Плиния, он имел форму огромной пинии… — Плиний — здесь, скорее всего, имеется в виду Гай Плиний Цецилий Младший (ок. 61-ок. 115), древнеримский государственный деятель, адвокат и эпистолограф; племянник Плиния Старшего (см. примем, к с. 102), погибшего во время катастрофического извержения Везувия в 79 г. н. э., свидетель этого бедствия, подробно и красочно описавший его в двух письмах римскому историку Публию Корнелию Тациту («Письма», VI, 16 и 20).

… Солнце, садившееся позади Позиллипо, бросало на этот дымовой столб свои последние лучи… — Позиллипо — см. примеч. к с. 80.

… Корреспондент газеты «Отечество», мой сосед, предложил мне посмотреть на извержение вблизи… — «Отечество» («La Patrie») — консервативная ежедневная парижская газета, издававшаяся с 1841 по 1937 г. и в годы Второй империи неукоснительно поддерживавшая правительственный курс; с 1844 г. владельцем газеты был банкир и депутат Теодор Казимир Деламарр (1797–1870), вложивший в нее все свое состояние и к 1861 г. поднявший ее тираж до 35 000 экземпляров.

98 … Если вы более не услышите обо мне, это будет означать, что свои дни я закончил подобно Эмпедоклу. — Эмпедокл из Акраганта (ок. 490–430 до н. э.) — древнегреческий философ, поэт, врач и политический деятель, почитавшийся своими учениками как божество; по преданию, он добровольно прыгнул в огнедышащий кратер Этны, желая укрепить молву, будто сделался богом, однако жерло выбросило одну из его медных сандалий, благодаря чему и стало известно о его гибели.

III

99 … шли под дождем обжигающего пепла, похожего на тот, что засыпал Помпеи. — Помпеи — древний италийский город на берегу Тирренского моря, в 10 км к юго-востоку от кратера Везувия; 24 августа 79 г. вместе с соседним Геркуланумом погиб при извержении Везувия: Геркуланум был поглощен огромными потоками раскаленной грязи, состоявшей из размокшей породы и вулканического пепла, а Помпеи были засыпаны толстым слоем пепла; оказавшись изолированными от внешней среды и защищенными от пожаров, позднейших перестроек и разрушений, эти города великолепно сохранились в своем каменном плену и с нач. XVIII в. стали местом археологических раскопок.

… ничто не могло бы дать об античной преисподней и катящем свои огненные волны Флегетоне представление более точное, нежели открывшееся нашим глазам зрелище. — Флегетон (др. — греч. OXeyéèœv — «Пламенный») — в древнегреческой мифологии огненная река подземного царства Аид, приток Ахерона.

… достойный островитянин ищет более или менее защищенное от падающего пепла место, чтобы разложить свою провизию и, подобно Шеридану, отужинать у камелька. — Шеридан, Ричард Бринсли (1751–1816) — знаменитый британский драматург, сатирик, поэт, политик и остроумец; театральный деятель, с 1776 г. владелец лондонского театра Друри-Лейн; по легенде, наблюдая пожар, охвативший 24 февраля 1809 г. Друри-Лейн, с которым было связано все его материальное благополучие, он, попивая вино в таверне напротив, философски заметил: «Можно ведь позволить себе стаканчик вина, сидя у собственного камелька!» («А man may surely be allowed to take a glass of wine by his own fireside»).

100 … В полночь поток лавы остановился у фермы Лукки. — Неясно, о какой ферме (в оригинале — métairie de Lucca) в окрестности города Торре дель Греко здесь идет речь.

IV

… Возвращаясь через Резину, мы встречаем генерала Ла Мармору, настроенного провести ночь в Торре дель Греко. — Ла Мармора, Альфонсо Ферреро (1804–1878) — итальянский военный, государственный и политический деятель; генерал-майор (1848), генерал-лейтенант (1849), генерал армии (1856); военный министр Сардинского королевства с 28 октября по 16 декабря 1848 г., с 3 ноября 1849 г. по 2 апреля 1855 г., с 16 января 1856 г. по апрель 1859 г. и с 19 июля 1859 г. по 21 января 1860 г.; министр иностранных дел Сардинского королевства с 12 июля по 15 сентября 1851 г., премьер-министр Сардинского королевства с 19 июля 1859 г. по 21 января 1860 г.; премьер-министр и министр иностранных дел Итальянского королевства с 28 сентября 1864 г. по 20 июня 1866 г.; член Палаты депутатов Сардинского королевства в 1848–1860 гг., член Палаты депутатов Итальянского королевства в 1861–1876 гг.; в 1855–1856 гг. командующий пьемонтским экспедиционным корпусом в ходе Крымской войны; в 1861–1864 гг. префект Неаполя, занимавшийся перестройкой управления и борьбой с разбойничеством.

101 … Вечером того дня, когда французы вступили в Неаполь, 23 января 1799 года, Везувий устроил в их честь один из лучших своих фейерверков… — Имеется в виду вступление победоносной армии французского генерала Жана Этьенна Вашье Шампионне (1762–1800) 23 января 1799 г. в Неаполь, откуда за месяц до того бежали на Сицилию король Фердинанд IV и его семья и где в тот же день, 23 января, была провозглашена Партенопейская республика.

… Тем временем между Резиной и Торре дель Греко на всякий случай встал лагерем целый батальон берсальеров… — Берсальеры — легковооруженные стрелки, подготовленные для боевых действий в труднодоступной горной и лесной местности; первые отряды берсальеров были созданы в пьемонтской армии в 1836 г. и использовались во время Крымской войны.

… вчера они шли против Борхеса, сегодня идут против Везувия. — Борхес, Хосе (1813–1861) — испанский офицер, бригадный генерал, легитимист, рьяный поборник божественного права королей, один из сподвижников инфанта дона Карлоса Бурбона (1788–1855), отстраненного от престолонаследия и в борьбе за трон положившего начало серии кровопролитных гражданских войн в Испании; партизанский командир, участник Первой (1833–1840) и Второй (1846–1849) карлистских войн, в которых карлисты потерпели поражение, а также восстания 1855 г.; на протяжении многих лет эмигрант, живший во Франции; осенью 1861 г., имея целью восстановить на троне бывшего неаполитанского короля Франциска II, присоединился к крестьянскому восстанию в Южной Италии, вспыхнувшему там после ее аннексии Пьемонтским королевством, вместе с партизанским вожаком Кармине Крокко осуществил ряд успешных операций, но в итоге потерпел поражение, был схвачен пьемонтскими берсальерами и без суда расстрелян 8 декабря 1861 г.

102 … глупо погибать, как Плинии, если у тебя нет племянника, который рассказал бы о твоей гибели. — Плиний — здесь: Гай Плиний Старший (23–79), древнеримский военачальник и государственный деятель, писатель, автор «Естественной истории» в 37 книгах, содержащих свод знаний того времени о природе; в 79 г. командовал Мизенским флотом и погиб при извержении Везувия (задохнулся от вулканических испарений), направившись к проснувшемуся вулкану, чтобы наблюдать за этим природным явлением и оказать помощь местным жителям; о его гибели рассказывает в своих письмах Гай Плиний Младший (см. примеч. к с. 97).

… мнит себя не меньшим знатоком по части землетрясений, чем г-н Эли де Бомон… — Бомон, Жан Батист Эли (1798–1874) — французский ученый-геолог, специалист в области тектоники, член Французской академии наук (1835).

103 … в конце улицы Страда дель Кампаниле, на ступенях церкви Богоматери Константинопольской, толпятся люди. — Страда дель Кампаниле (соврем. Виа Сальваторе Ното) — одна из центральных улиц Торре дель Греко, на которой стоит восьмиугольная колокольня базилики Святого Креста (Santa Croce), построенная в 1740 г.

Датируемая XVI в. церковь Богоматери Константинопольской (Chiesa di Santa Maria di Costantinopoli) в Торре дель Греко, бывшая часовня богатого религиозного братства Монте Пио деи Мариани, которое объединяло судовладельцев и ловцов кораллов, находится в центральной части города, на площади Ларго Константинополи, неподалеку от базилики Святого Креста.

V

105 … они кажутся такими же безмолвными, спокойными и потухшими, как если бы датировались временами Геркуланума и Помпей. — См. примеч. к с. 99.

… возможно, они состоят в коннице Крокко. — Крокко, Кармине (1830–1905) — знаменитый итальянский разбойник, известный также под именем Донателло; уроженец селения Рионеро ин Вультуре в области Базиликата; пастух, затем солдат на службе Бурбонов, затем глава банды, занимавшейся вымогательством и грабежом; в 1854–1859 гг. тюремный узник; в 1860 г. боец армии Гарибальди, участник битвы при Вольтурно (1 октября 1860 г.); после объединения Италии партизанский вожак, предводитель двухтысячного отряда, действовавшего в Базиликате и Калабрии, один из самых грозных противников новых властей Южной Италии; не поладив с Хосе Борхесом, пытавшимся наладить дисциплину в партизанских отрядах, дезертировал и вернулся к грабежам и убийствам; потерпев поражение в боях с пьемонтскими войсками, в августе 1864 г. бежал в Папскую область, надеясь обрести там убежище, но был арестован папской жандармерией и заключен в тюрьму; в 1870 г. итальянским судом был приговорен к смертной казни, которую ему заменили пожизненным тюремным заключением; умер в тюрьме Порто-феррайо, на острове Эльба.

… Что же касается Борхеса, то, как вам известно, мы имели несчастье его потерять… — Хосе Борхес был расстрелян 8 декабря 1861 г., то есть в тот же день, когда началось извержение Везувия.

… газеты «Единение» и «Вестник Юга» выйдут в черной рамке. — Неясно, о каких газетах (в оригинале — «Union» и «Courrier du Midi») здесь идет речь.

…На склонах наших вулканов сложился своего рода рынок, представляющий собой не что иное, как продолжение Монмартрских холмов… — Монмартрские холмы — возвышенность в северной части современного Парижа, самая высокая точка французской столицы (максимальная высота — 130 м); в черту города была включена в 1860 г.

106 … там продают… прохладную воду по пять грано за стакан. — Грано — мелкая медная монета, имевшая хождение в Неаполе и Сицилии с первой пол. XV в. и чеканившаяся вплоть до 1860 г.; составляла 1/10 карлино, или 1/120 пиастра; один грано стоил 2 торнезе, или 12 кавалло.

… Но нет ни одной, даже самой маленькой формы для отливки бюста г-на ди Кавура… — Кавур, Камилло Бенсо, граф ди (1810–1861) — итальянский политик и государственный деятель, выходец из аристократической среды, сторонник либерально-буржуазного строя, развития промышленности, сельского хозяйства, транспорта и банков; премьер-министр Сардинского королевства (с 4 ноября 1852 г. по 19 июля 1859 г. и с 21 января 1860 г. по 23 марта 1861 г.), ратовавший за сближение с Францией и сыгравший важнейшую роль в объединении Италии; первый премьер-министр единого Итальянского королевства (23 марта-6 июня 1861 г.).

… Еще здесь отливают медали с изображением королевы Виктории и императора Наполеона III, которые продаются по два карлино за штуку… — Виктория (1819–1901) — королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии с 1837 г., императрица Индии с 1876 г.; дочь герцога Эдуарда Августа Кентского (1767–1820) и его жены с 1818 г. Марии Луизы Виктории Саксен-Кобург-Заальфельдской (1786–1861); внучка короля Георга III, взошедшая на трон после того как ее дядя Вильгельм IV (1765–1837; король с 1830 г.) умер бездетным.

Наполеон III (Шарль Луи Наполеон Бонапарт; 1808–1873) — французский император в 1852–1870 гг.; племянник императора Наполеона I (младший сын его брата Луи Бонапарта и Гортензии де Богарне); с 1832 г., после смерти сына Наполеона I, считался бонапартистами законным претендентом на императорский престол; в 1836 и 1840 гг. предпринимал попытки захватить власть во Франции, в декабре 1848 г. был избран президентом Второй французской республики, 2 декабря 1851 г. совершил государственный переворот и установил режим личной власти, а ровно через год провозгласил себя императором под именем Наполеон III; проводил агрессивную и авантюристическую внешнюю политику; 2 сентября 1870 г., в ходе Франкопрусской войны 1870–1871 гг. вместе с целой армией сдался в плен пруссакам и через день, 4 сентября, в результате восстания, начавшегося в Париже, был низложен; умер в эмиграции, в Англии.

Карлино (по имени неаполитанского короля Карла I Анжуйского) — здесь: мелкая серебряная монета, чеканившаяся в Королевстве обеих Сицилий вплоть до 1860 г. и имевшая номинал 10 грано (1/2 тари).

… также Фердинанда II, Франциска II и Марии Софии, которые раздаются бесплатно… — Фердинанд II — см. примеч. к с. 39. Франциск II (1836–1894), последний король Обеих Сицилий (с 22 мая 1859 г. по 13 февраля 1861 г.), сын Фердинанда II (1810–1859; правил с 1830 г.) и его первой супруги (с 1832 г.) Марии Кристины Савойской (1812–1836); правнук Фердинанда IV; 6 сентября 1860 г. бежал из Неаполя в Гаэту, ставшую его последним оплотом на территории Неаполитанского королевства, и после захвата этой крепости 13 февраля 1861 г. пьемонтскими войсками, осаждавшими ее в течение трех месяцев, бежал в Рим; умер в городке Арко в Северной Италии, принадлежавшем в то время Австро-Венгрии.

Мария София Амелия Баварская (1841–1925) — баварская принцесса из рода Виттельсбахов, с 1859 г. супруга короля Франциска II; во время осады Гаэты пьемонтскими войсками, длившейся с 5 ноября 1860 г. по 13 февраля 1861 г., проявила необычайную стойкость и мужество.

… окрестности кратеров делаются изрядно похожими на ярмарку Сен-Клу и торговый праздник в Сен-Жермен-ан-Ле. — Сен-Клу — город во Франции, в департаменте О-де-Сен, в 10 км к западу от Парижа, на берегу Сены; с незапамятных времен в первое воскресенье сентября в этом городе ежегодно проходила торговая ярмарка, на которую стекались толпы парижан.

Сен-Жермен-ан-Ле — город во Франции, в департаменте Ивелин, в 19 км к западу от Парижа, на берегу Сены; с 1652 г. в этом городе ежегодно проходит одна из крупнейших летних торговых ярмарок во Франции, La Fête des Loges.

… В дневное время она ведется, главным образом, в саду Вилла Реале и на улицах Кьяйя и Толедо… вечером — у дверей театра Сан Карло… — Вилла Реале ди Кьяйя (соврем. Вилла Комунале) — один из главных исторических садов Неаполя, обширный парк в западной части города, на берегу Неаполитанского залива, простирающийся между улицей Ривьера ди Кьяйя и набережной и в наши дня ограниченный с запада площадью Пьяцца делла Репубблика, а с востока — площадью Пьяцца делла Виттория.

Улица Кьяйя — вероятно, имеется в виду улица Виа Кьяйя в одноименном квартале Неаполя, которая начинается от улицы Виа Толедо (см. примеч. к с. 75) и тянется в западном направлении вплоть до Виа Гаэтано Филанджери.

Театр Сан Карло — неаполитанский оперный театр, один из известнейших и старейших оперных театров в Европе; находится в центральной части города, неподалеку от берега Неаполитанского залива, на Виа Сан Карло; его строительство, осуществленное по планам итальянского архитектора Джованни Антонио Медрано (1703–1760), было завершено в 1737 г., ко дню тезоименитства Карла III (1716–1788; король Неаполя в 1735–1759 гг.); открылся 4 ноября 1737 г. постановкой оперы «Ахилл на Скиросе» неаполитанского композитора Доменико Сарро (1679–1744); за прошедшие с того времени столетия много раз подвергался обновлениям, перестраивался и менял свой облик.

107 … Передвижные лавки сигарных окурков устанавливают на тротуаре у театра дель Фондо. — Театр дель Фон до (с 1870 г. — Театро Меркаданте) — театральный зал в самом сердце Неаполя, на площади Ларго дель Кастелло (соврем, площадь Муниципалитета); построен в 1777–1778 гг. по проекту итальянского военного архитектора Франческо Сикуро (1740–1826) на средства, которые были конфискованы у ордена иезуитов, изгнанного из Неаполитанского королевства в 1767 г., и переданы в особый фонд — «Fondo di separazione dei lucri» («Фонд разделения прибылей»), с чем и связано несколько странное название театра; открылся 31 июля 1779 г. постановкой оперы композитора Доменико Чимарозы (1749–1801) «Мнимая неверность» («L’Infedele Fedele») и на протяжении многих десятилетий был одним из двух королевских оперных театров Неаполя; в 1870 г., после капитальной перестройки, получил имя оперного композитора Саверио Меркаданте (1795–1870); в 1963 г. обветшавший театр закрылся и вновь распахнул свои двери лишь в 1995 г., после долгих реставрационных работ; в настоящее время на его сцене идут преимущественно драматические спектакли.

… Наш англичанин послужил для них Децием. — Три представителя знатного римского рода Дециев, консулы, носившие одно и то же имя Публий Деций Мус, геройски погибли в битвах с врагами, спасая римское войско от разгрома: Публий Деций Мус Старший — в 340 г. до н. э. в битве при Везувии, его сын — в 295 г. до н. э. в битве при Сентине, а внук — в 279 г. до н. э. в битве при Аускуле.

Однако здесь имеется в виду не Деций, а Курций — герой одной из легенд Древнего Рима, храбрый юноша, во имя спасения отечества принесший себя в жертву подземным богам. Согласно преданию, в 362 г. до н. э. на Римском форуме образовалась пропасть, и, по объяснению жрецов, это означало, что отечество пребывает в опасности, которая будет предотвращена только тогда, когда Рим пожертвует лучшим своим достоянием. И тогда Курций, заявив, что лучшее достояние Рима — это храбрость его сынов и оружие, бросился на коне и в полном вооружении в пропасть, после чего она закрылась.

ХОСЕ БОРХЕС

I

111 … вступив в Неаполь, Гарибальди первым делом назначил меня директором Бурбонского музея и раскопок Помпеи и, точно так же, как в Палермо меня по его приказу поселили во дворце короля Рожера, в Неаполе меня по его приказу поселили во дворце короля Фердинанда. — Заметим, что должность директора неаполитанских музеев и раскопок Помпей, которую Гарибальди (см. примеч. к с. 45) пожаловал в сентябре 1860 г. Дюма, была символической и чисто почетной.

Король Рожер — здесь: Рожер II (Руджеро; ок. 1095–1154), граф Сицилийский с 1105 г.; король Сицилии с ИЗО г., объединивший норманнские владения в Южной Италии и Сицилии в единое централизованное государство.

О том, как Гарибальди в июне 1860 г. поселил Дюма, прибывшего в Палермо, в Королевском дворце (Палаццо Реале), возведенном в IX в., в период арабского владычества, достраивавшемся при норманнских королях, в XII–XIII вв., и к моменту захвата города гарибальдийцами служившем резиденцией вицекороля, писатель рассказывает в своей книге «Гарибальдийцы» (1861).

Дворцом короля Фердинанда он называет здесь летний королевский дворец Кьятамоне (Casino Reale del Chiatamone) — особняк в историческом центре Неаполя, на берегу Неаполитанского залива, в нескольких шагах от крепости Кастель дель Ово, на улице Виа Кьятамоне, датируемый XVIII в. и изначально принадлежавший дону Микеле Империале (1719–1782), князю ди Франкавилла и маркизу д’Ориа, а после его смерти, в царствование короля Фердинанда IV (см. примеч. к с. 39), перешедший в собственность неаполитанских Бурбонов. В сентябре 1860 г. Джузеппе Гарибальди предоставил этот особняк в пользование Александру Дюма, который обосновался в нем, там же разместил редакцию своей газеты «L’Indipendènte» и жил там до 1 августа 1863 г.; позднее здание было превращено в гостиницу и много раз перестраивалось.

… Я принялся там за большое и длинное сочинение, объемом около десяти или двенадцати томов, — историю целой династии, хронику ста двадцати шести лет, рассказ о царствовании пяти королей: Карла III, Фердинанда I, Франциска I, Фердинанда II, Франциска II, то есть историю всей ветви испанских Бурбонов… — Имеется в виду капитальный труд Дюма «Неаполитанские Бурбоны» («Les Bourbons de Naples»), который охватывает период с 1734 по 1860 г. и публикация которого на французском языке началась в газете «Монте-Кристо» (№№ 59–74, с 22 июля по 12 сентября 1862 г., предисловие датировано 5 мая), однако она остановилась в связи с прекращением издания самой газеты, и целиком это десятитомное сочинение вышло лишь в переводе на итальянский язык, под названием «I Borboni di Napoli»), в 1862–1866 гг., в Неаполе, в качестве приложения к издававшейся Дюма «Независимой газете». Рукопись труда не сохранилась; та его часть, что опубликована в «Монте-Кристо», соответствует лишь двум первым томам книжного издания, и оригинального французского текста остальных томов, к сожалению, не существует.

Карл III — имеется в виду Карл Бурбон (1716–1788), сын испанского короля Филиппа V (1683–1746; правил в 1700–1724 и 1724–1746 гг.) и его второй жены (с 1714 г.) Елизаветы Фарнезе (1692–1766), в 1731–1735 гг. герцог Пармы и Пьяченцы (под именем Карл I), в 1734–1759 гг. король Неаполя и Сицилии (под именами соответственно Карл VII и Карл V), а в 1759–1788 гг. король Испании (под именем Карл III); отец Фердинанда I (см. примеч. к с. 39), дед Франциска I (1777–1830; правил с 1825 г.), прадед Фердинанда II (см. примеч. к с. 39), прапрадед Франциска II (см. примеч. к с. 106).

112 … Разве Шекспиру, этому великому историку-поэту, могла прийти в голову мысль набросить плащ на призрак Банко? — Банко — персонаж трагедии У.Шекспира «Макбет» («Macbeth»; 1606), легендарный прародитель шотландской королевской династии Стюартов, Лохаберский тан (вождь клана), один из предводителей армии короля Дункана, убитый Макбетом, Гламисским таном, который увидел в нем преграду на своем пути к королевскому трону. В одной из сцен трагедии (III, 4) призрак убитого Банко является на пиршество и, видимый лишь Макбету, наводит на него ужас.

… я расскажу вам историю Борхеса. — См. примеч. к с. 101.

… Его не следует путать с такими людьми, как Джорджи, Кьявоне и Крокко Донателло, которые являются всего-навсего грабителями, поджигателями и убийцами. — Джорджи, Джакомо (1805–1875) — итальянский разбойник, бывший юрист, главарь банды, одной из самых известных операций которого стало нападение на пьемонтский гарнизон селения Скуркола 22 января 1861 г.; после ее провала ему пришлось укрыться на Мальте, а затем в Смирне, но 16 октября 1863 г. он был арестован и за совершенные им преступления приговорен к двадцати годам тюремного заключения; умер 13 июня 1875 г. в тюрьме Порто Лонгоне на острове Эльба.

Кьявоне — Луиджи Алонци, по прозвищу Кьявоне (1825–1862), один из самых известных итальянских разбойников в период с 1860 по 1862 г., действовавший в районе города Сора в провинции Фрозиноне; бывший лесник, главарь крупной банды, который пользовался поддержкой свергнутого короля Франциска II и на протяжении двух лет с успехом сражался с пьемонтскими войсками, одновременно терроризируя и грабя местное население, однако 28 июня 1862 г. был казнен своими же соратниками, обвинившими его в измене делу Бурбонов.

Крокко Донателло — см. примеч. к с. 105.

… найденный при нем дневник, написанный на превосходном французском языке, свидетельствует о стыде, который он испытывал, находясь в обществе подобных приспешников. — Дневник Борхеса, где описаны его операции в Калабрии и Базиликате, был впервые полностью опубликован в книге «История разбоя в Южной Италии» («Histoire du Brigandage dans l’Italie méridionale»; 1862; pp. 171–238) швейцарского писателя Марка Моннье (1829–1885).

… Борхес был схвачен и расстрелян примерно в двух часах пути от границы Папской области, поблизости от озера Фучино, которое известно осушительными работами, в древности предпринятыми знаменитым Нарциссом, фаворитом императора Клавдия, а в наше время — князем Торлониа, фаворитом Плутоса, и рядом с небольшим городком Тальякоццо, где Коррадино, последний представитель Швабской династии, наследник неаполитанского трона, потерпел поражение в битве, что в итоге привело его на эшафот. — Фучино — мелководное бессточное озеро площадью ок. 140 км^2, находившееся в Средней Италии, в провинции Л’Акуила, к востоку от Рима, и в древности именовавшееся Фуцинским; озеро, на заболоченных берегах которого исстари свирепствовала малярия и воды которого время от времени затопляли прибрежные селения, было осушено в 1875 г., однако первая попытка снижения его уровня посредством строительства подземного водоотводного канала длиной около 6 км была предпринята в 41–52 гг., при императоре Клавдии, однако с падением Римской империи канал, по которому излишки воды сбрасывались в реку Лирис, вышел из строя и уровень воды в озере вернулся к прежним отметкам.

Нарцисс — Тиберий Клавдий Нарцисс (?-54), вольноотпущенник римского императора Клавдия (10 до н. э.-54 н. э.; правил с 41 г. н. э.), являвшийся его секретарем и имевший на него огромное влияние; заведовал строительством водостока из Фуцинского озера; был казнен вскоре после смерти Клавдия.

Князь Торлониа — здесь: Алессандро Раффаэле Торлониа (1800–1886), итальянский банкир, владелец «Банко Торлоне», который был основан его отцом Джованни Раймондо Торлониа (1754–1829), несметно богатым банкиром, управлявшим финансами Ватикана, в 1794 г. возведенным в дворянское достоинство, в 1809 г. ставшим римским патрицием, а в 1814 г. — князем ди Чивителла-Чези; унаследовав в 1829 г. отцовское состояние, значительно увеличил его с помощью приобретенной им монополии на торговлю солью и табаком в Риме и Неаполе; более всего известен финансированием работ по полному осушению озера Фучино, осуществленных в 1854–1875 гг. и позволивших ввести в сельскохозяйственный оборот 16 000 га плодороднейших земли, за что был удостоен титула князя Фучино и права собственности на большую часть новых земельных угодий.

Плутос — в древнегреческой мифологии божество богатства и изобилия.

Тальякоццо — небольшой город в Средней Италии, в области Абруццо, в провинции Л’Акуила, в 65 км к северо-востоку от Рима; 23 августа 1268 г. на равнине близ него развернулась битва, в которой Коррадино (см. примеч. к с. 89) потерпел поражение от Карла Анжуйского; в описываемое время город относился к Неаполитанскому королевству, аннексированному Пьемонтом, и вблизи него проходила граница Папского государства.

Швабская династия — имеются в виду Гогенштауфены, династия южногерманских королей и императоров Священной Римской империи, основанная Фридрихом I фон Штауфеном (ок. 1050–1105), герцогом Швабским с 1079 г., и угасшая в 1268 г., со смертью Коррадино; самыми известными ее представителями были Фридрих I Барбаросса (1122–1190; император с 1155 г.), Генрих VI (1165–1197; император с 1191 г.) и Фридрих II (1194–1250; император с 1220 г.).

… Вся эта часть Абруццо, от озера Фучино до Изернии и Кампо Бассо, является не чем иным, как древней Марсикой… — Абруццо — гористая область в средней части Италии, примерно в 100 км к востоку от Рима; административный центр — город Л’Акуила.

Изерния — город в Средней Италии, в области Молизе, административный центр провинции Изерния; расположен в 60 км к юго-востоку от Фучино.

Кампо Бассо (Кампобассо) — город в Средней Италии, административный центр области Молизе; расположен в 35 км к востоку от Изернии.

Марсика — историческая область в Средней Италии, в древности место обитания италийского племени марсов.

113 … «Кто может победить марсов или без марсов?» — говаривал Рим… — Марсы — здесь: древнее италийское племя, обитавшее в Средней Италии, в окрестностях Фуцинского озера и славившееся своей храбростью; их главным городом был Маррувий (соврем. Сан Бенедетто деи Марси).

… некогда она служила театром подвигов знаменитого Фра Дьяволо… — Прозвище Фра Дьяволо носил Микеле Пецца (1771–1806) — неаполитанский разбойник, уроженец города Итри, сын крестьянина, главарь разбойничьего отряда, боровшийся против французских захватчиков в 1798–1799 гг. и внесший существенный вклад в реставрацию Бурбонов на неаполитанском троне; за услуги, оказанные им престолу, получил чин полковника неаполитанской армии и пенсион в две с половиной тысячи дукатов, был возведен в дворянство и пожалован титулом герцога ди Кассано; в 1806 г., после второго вторжения французов в Неаполитанское королевство, вел успешную партизанскую войну, но 1 ноября 1806 г. был схвачен французами и 10 ноября повешен в Неаполе как бандит.

… если вы взгляните на карту, то увидите состоящую из ряда точек линию в форме змеи, голова которой находится в устье Тронто, а хвост в Террачине и которая извивами своего тела касается Риети, Карсоли, Изолы, Чепрано и Фонди. — Тронто — река в центральной части Италии, длиной 115 км; берет начало в горах на границе областей Лацио и Абруццо, течет в северовосточном направлении и впадает в Адриатическое море вблизи города Сан Бенедетто дель Тронто.

Террачина — см. примеч. к с. 39.

Риети — город в Италии, в области Лацио, административный центр провинции Риети; считается географическим центром Италии; расположен в 105 км к юго-западу от устья Тронто. Карсоли — город в Италии, в области Абруццо, в провинции Л’Акуила, в 38 км к юго-востоку от Риети.

Изола (Изола дель Лири) — город в Италии, в области Лацио, в провинции Фрозиноне, в 62 км к юго-востоку от Карсоли.

Чепрано — город в Италии, в области Лацио, в провинции Фрозиноне, в 16 км к юго-западу от Изолы дель Лири.

Фонди — город в Италии, в области Лацио, в провинции Латина, в 22 км к юго-западу от Чепрано и в 17 км к северо-востоку от Террачины.

… на этой линии и держатся разбойники, оставаясь между границей и рекой Лири, которая берет начало в ущелье вблизи Авеццано, омывает Сору, Сант’Элию, Сан Джермано, Венассо, делается Гарильяно в Кайанелло и впадает в море вблизи Гаэты. — Лири — река в Центральной Италии, длиной 120 км; начинается в горах Монти Симбруини в Абруццо, в 12 км к западу от Авеццано, затем, петляя, течет в южном направлении, по областям Абруццо и Лацио, и, сливаясь с рекой Гари (Рапидо), образует реку Гарильяно, которая имеет длину 38 км и впадает в Гаэтанский залив Тирренского моря.

Авеццано — город в центральной части Италии, в области Абруццо, в провинции Л’Акуила, у западного края озера Фучино.

Сора — город в центральной части Италии, в области Лацио, в провинции Фрозиноне, на берегах реки Лири, в 38 км к юго-востоку от Авеццано.

Упомянутые далее топонимы — Sant’Elia (возможно, это SanfElia Fiumerapido на реке Рапидо), San Germano (возможно, это Piedimonte San Germano в 28 км к юго-востоку от Соры) и Venasso — вызывают большие сомнения, и установить, что за ними скрывается, не удалось.

Заметим также, что место слияния рек Гари и Лири, откуда начинается Гарильяно, находится близ селения Сант’Аполлинаре в провинции Фрозиноне, в 25 км к северо-западу от городка Кайанелло в провинции Казерта.

Гаэта — см. примеч. к с. 34.

… Борхес был вынужден покинуть Базиликату… — Базиликата — одна из южных областей Италии, расположенная у залива Таранто Ионического моря; главный город — Потенца; территория области носит преимущественно гористый и холмистый характер.

… из этих трех десятков человек и состояла на самом деле та пресловутая десятитысячная армия, которую газета «Единство» узрела с помощью подзорной трубы своего корреспондента. — Никаких сведений о газете «Union», упоминающейся также в очерке «Извержение Везувия» (см. примеч. к с. 105), найти не удалось.

114 … банда Борхеса задержала их на одиноком постоялом дворе близ Челано. — Челано — город в Италии, в области Абруццо, в провинции Л’Акуила, у северо-восточного края озера Фучино.

… поблизости от Пешины, родины illustrissimo facchino Джулио Мазарини, как называла его королева Кристина. — Пешина — город в Италии, в области Абруццо, в провинции Л’Акуила, в 12 км к юго-востоку от Челано; место рождения кардинала Мазарини (см. примеч. к с. 28).

Королева Кристина — имеется в виду Кристина Шведская (1626–1689), королева Швеции с 1632 по 1654 г.; дочь короля Густава II Адольфа (1594–1632; правил с 1611 г.) и его жены с 1620 г. Марии Элеоноры Бранденбургской (1599–1655); унаследовала шведский престол, когда ей было шесть лет; необычайно умная и образованная, она стала заниматься государственными делами уже в восемнадцатилетнем возрасте и привлекла к своему двору многих знаменитых ученых и философов; отказавшись навсегда от замужества, правила с помощью своих фаворитов; в 1654 г. отреклась от престола в пользу своего кузена Карла Густава, будущего короля Карла X (1622–1660), сохранив при этом за собой королевский титул, значительное денежное содержание, лейб-гвардию и свиту из двухсот придворных; затем перешла из протестантизма в католичество; покинув Швецию, жила в основном в Риме, но в 1656–1658 гг. посещала Францию; современников поражала разносторонность ее ума и в то же время странности ее характера и поведения.

Королева Кристина называет кардинала Мазарини «illustissimo facchino d¡ Pescina», то есть «светлейшим негодяем из Пешины», в ответном письме к нему, которое Дюма приводит в главе XXXII своей книги «Людовик XIV и его век» (1844–1845).

… В десять часов вечера банда оказывается у околицы маленькой деревушки Скуркола… — Скуркола (Скуркола Марсикана) — городок в области Абруццо, в провинции Л’Акуила, в 14 км к западу от Челано, у северо-западного края озера Фучино.

115 … Бандиты… называют конечной целью своего маршрута Тальякоццо. — Тальякоццо находится в 7 км к западу от Скурколы.

… он хорошо знает здешние дороги и проведет вас к Санта Марии, где вы будете всего в двух часах пути от папской границы. — Санта Мария — у Дюма, как и во многих источниках, Santa Maria, но на самом деле имеется в виду городок Санте Марие (Santé Marie), расположенный в 5 км к северо-западу от Тальякоццо.

II

116 … Тальякоццо был занят отрядом берсальеров, которым командовал майор Франкини, один из самых храбрых офицеров этого рода войск. — Франкини, Этторе (1823–1887) — итальянский офицер, майор (1861), с 1 июня 1861 г. командир 1-го батальона берсальеров, арестовавший 8 декабря 1861 г. генерала Хосе Борхеса вместе с его сподвижниками и отдавший приказ об их расстреле, что принесло ему золотую медаль «За воинскую доблесть»; в 1873 г., в чине подполковника, вышел в отставку.

118 … Дом, о котором идет речь, известен под названием Казале Мастродди. Он стоит прямо на опушке леса della Bella Lupa … — Казале Мастродди (Casale Mastroddi) — хутор в 4,5 км к северо-западу от городка Санте Марие (Santé Marie), в долине Valle di Luppa, вошедший в историю как место ареста Хосе Борхеса. В описываемое время это земельное владение принадлежало сыновьям барона Алессандро Мастродди (1757–1840) — дону Джованни и дону Филиппо.

Заметим, что все подробности боя на хуторе Мастродди почерпнуты Дюма из рапорта майора Франкини: он адресован генералу Ла Марморе и датирован 9 декабря 1861 г.

119… имел в отряде чин полковника и звался Агостино Лафон. — Известно, что этого каталонца, сподвижника Борхеса, звали Агостино Лафон-и-Солер и ему было сорок девять лет.

… К нему кидается лейтенант Стадерини… — Стадерини, Наполеоне (?-?) — лейтенант 1-го батальона берсальеров, затем, в 1863–1866 гг., капитан 49-го пехотного полка.

120 … я намеревался дать королю отчет о своей миссии и сказать ему, что Крокко Донателло — негодяй, а Ланглуа — спесивый дурак. — Ланглуа (Langlois) — так назван почти во всех источниках, а также в дневнике Борхеса бретонский дворянин Огюстен Мари Оливье де Лангле (Langlais; 1822–1902), уроженец Нанта, комиссар министерства внутренних дел, затем служащий французской таможни, а затем папский зуав, присоединившийся к банде Крокко и участвовавший в его военных операциях.

121 … Испанский консул был настолько любезен, что пообещал снабдить меня биографией Борхеса… — Испанским консулом в Неаполе в это время, в начале 1862 г., был дон Карлос Ортега Морехон (? — после 1887), испанский дипломат, позднее занимавший ту же должность в Марселе, Сымяне и Каире.

III

122 … Дон Хосе Борхес родился в 1813 году в селении под названием Верне, расположенном в устье реки Сегре, вблизи Аленторнского моста. — Верне — маленькая деревня в Каталонии, в провинции Лерида (катал. Льейда), на правом берегу Сегре, в 2 км к западу от моста через эту реку (Эль Понт д’Аленторн), по которому проходит путь в селение Аленторн, и в 85 км к северо-востоку от ее устья.

Сегре — река во Франции и Испании, длиной 265 км; начинается в Восточных Пиренеях и впадает в реку Эбро.

… Его отец, в 1823 году командир партизан-роялистов, был одним из тех, кто первым выступил на стороне дон Карлоса, когда после смерти короля Фердинанда VII княжество Каталония подняло клич восстания. — 7 апреля 1823 г. произошло вторжение французской армии в Испанию, имевшее целью подавить там революционное движение и восстановить абсолютную власть короля Фердинанда VII, который утратил ее в ходе революции 1820–1823 гг., т. н. Либерального трехлетия (Trenio Liberal), и жители Каталонии, где противодействие конституционным реформам было очень сильно, с восторгом встречали экспедиционный корпус и оказывали ему военную поддержку; решение об Испанской экспедиции, победоносно завершившейся в ноябре того же года, было принято на Веронском конгрессе Священного союза, проходившем с 20 октября по 14 декабря 1822 г. Отец Хосе Борхеса — Антон Борхес Вентура (?-1836), командир партизан-карлистов, арестованный правительственными войсками 29 мая 1836 г. и расстрелянный пять дней спустя, 3 июня. Дон Карлос — здесь: Карлос Мариа Исидро Бенито де Бурбон (1788–1855), испанский принц, младший брат короля Фердинанда VII, дядя малолетней Изабеллы II (1830–1904; королева в 1833–1868 гг.), претендент на испанский престол, развязавший гражданскую войну в Испании, которая продолжалась с 1833 по 1839 г.; по окончании этой войны, закончившейся его поражением, обрел убежище во Франции, где правительство предоставило в его пользование старинный особняк Панетт в городе Бурже (он жил там вплоть до 1845 г., а затем уехал в Триест, где и умер спустя десять лет).

Фердинанд VII (1784–1833) — король Испании с 19 марта по 6 мая 1808 г. и в 1814–1833 гг., старший сын Карла IV (1748–1819; король в 1788–1808 гг.) и его супруги с 1765 г. Марии Луизы Бурбон-Пармской (1751–1810); был четырежды женат, но детей имел лишь от четвертой жены (с 1829 г.), Марии Кристины Неаполитанской (1806–1878), родившей ему двух дочерей.

Каталония — историческая область на северо-востоке Испании, у Средиземного моря; главный город — Барселона.

… Выступив в поход, он взял с собой двух своих сыновей, Хосе и Антонио… — Младшего брата Хосе Борхеса звали Мигель; он погиб 24 апреля 1840 г. в битве при Перакампе.

… Когда его отец был взят в плен вблизи города Виланова-де-Мейя полковником Ньюбо, а затем расстрелян в Сервере, Хосе получил командование над батальоном, сформированным его отцом… — Виланова-де-Мейя — небольшое селение в Каталонии, в провинции Лерида, в 120 км к северо-западу от Барселоны.

Антонио Ньюбо Ксаммар (1789–1837) — испанский офицер, полковник, участник Первой карлистской войны, с крайней свирепостью преследовавший и уничтожавший карлистов; 1 мая 1837 г. вместе со своей колонной попал в окружение и, согласно легенде, был убит Хосе Борхесом, отомстившим за смерть своего отца. Заметим, что в оригинале опечатка: Nubo вместо правильного Niubd.

Сервера — городок в Каталонии, в провинции Лерида, в 50 км к юго-востоку от Вилановы-де-Мейя, на пути в Барселону.

… граф д’Эспанья прибыл в Каталонию, чтобы встать во главе карлистов… — Граф д’Эспанья — Роже Бернар Шарль д’Эспаньяк де Рамфор (1775–1839), испанский генерал, сын знатного французского дворянина, эмигрировавшего в 1791 г. в Испанию; участник Войны за независимость (1808–1814), с 1819 г. носивший дарованный ему титул графа д’Эспанья; в 1827–1832 гг. генерал-капитан Каталонии, отличавшийся на этом посту необычайной жестокостью и ненавистью к либералам, чем заслужил прозвище Эль Тигре де Каталония; безоговорочно встав на сторону дона Карлоса, в июле 1838 г. был назначен главнокомандующим карлистскими войсками в Каталонии, но оказался неспособен контролировать действия разрозненных карлистских отрядов, в феврале 1839 г. был смещен со своей должности, арестован и по дороге в тюрьму убит конвоирами.

… Его отличало прежде всего хладнокровие и бесстрашие во всех сражениях в окрестностях Сольсоны, во всех атаках на города Манльеу, Мойя, Риполь и др. — Сольсона — город в Каталонии, в провинции Лерида; расположен в 90 км к северо-западу от Барселоны.

Манльеу — город в Каталонии, в провинции Барселона; расположен в 80 км к северу от города Барселона.

Мойя — город в Каталонии, в провинции Барселона; расположен в 60 км к северу от города Барселона.

Риполь — город в Каталонии, в провинции Жирона (исп. Херона), в 57 км к северо-западу от города Жирона.

… В 1840 году, в ходе эмиграции карлистов, Борхес поселился в Белле… — Белле — город на востоке Франции, кантональный центр в департаменте Эн, находящийся в 60 км к юго-востоку от административного центра этого департамента, города Бурк-ан-Брес.

В июне 1840 г. Борхес пересек французскую границу и обосновался в городе Бурк-ан-Бресс, где в течение года получал субсидию, которую французское правительство предоставляло эмигрантам-карлистам, но несколько месяцев действительно прожил в Белле.

… Часы досуга в те годы он употреблял на чтение военных сочинений и, в особенности, «Записок Юлия Цезаря». — Имеется в виду сочинение Юлия Цезаря «Записки о Галльской войне» (лат. «Commentarii de Bello Gallico»), в которой он описал завоевание им Галлии в 58–50 гг. до н. э.

124 … Борхес нашел убежище на каком-то хуторе недалеко от городка Сан-Лоренсо-дель-Питеус. — Сан-Лоренсо-дель-Питеус (ныне — Сан-Лоренсо-дель-Морунис, катал. Сан-Льоренс-де-Моруньс) — городок в Каталонии, в провинции Лерида, в 100 км к северо-западу от Барселоны.

… отвечал отказом на делавшиеся ему предложения принять его с прежним чином в армию королевы. — Королева — здесь: Изабелла II (1830–1904), королева Испании в 1833–1868 гг., старшая дочь короля Фердинанда VII и его четвертой жены (с 1829 г.) Марии Кристины Сицилийской; в трехлетием возрасте, благодаря отмене Фердинандом VII салического закона, отстранявшего женщин от наследования испанской короны, заняла престол, что вызвало кровопролитную гражданскую войну между либералами, поддержавшими воцарение малолетней принцессы, и консервативно настроенными приверженцами младшего брата Фердинанда VII, дона Карлоса, претендента на престол; война продолжалась до 1839 г. и закончилась победой сторонников Изабеллы II.

… во главе всего лишь сотни партизан прикрывал в течение восьми часов эшелонированное отступление войск по Аленторнскому мосту, сдерживая колонну барона де Мейера… — Барон де Мейер — Рамон де Мейер-и-Кинделан (1787–1869), барон де Мейер, испанский военачальник фламандского происхождения, генерал-лейтенант (1836), в 1835–1836 гг. вице-король Наварры; в 1837–1839 и 1843–1845 гг. генерал-капитан Каталонии, одержавший там крупные победы над карлистами; с 1845 г. пожизненный сенатор.

125 … Х.Манье-И-Флакер. — Хуан Манье-и-Флакер (1823–1901) — влиятельный испанский журналист и писатель, директор газеты «El Diario de Barcelona» («Газета Барселоны») с 1865 г. и до конца жизни; автор книги «История бандитизма и Каморры на юге Италии» («Historia del bandolerismo у de la Camorra en la Italia meridional»; 1864). Его биографическая статья о Хосе Борхесе, перевод которой на французский язык оказался в январе 1862 г. в руках Дюма, была напечатан в мадридской карлистской газете «El Pensamiento Español» («Испанская мысль») вскоре после гибели генерала.

… Прошло слишком мало времени для того, чтобы составить опись этих бумаг, которые были отправлены генералу Говоне. — Говоне, Джузеппе Гаэтано (1825–1872) — итальянский военный и политический деятель, основатель и первый начальник Пьемонтской военной секретной службы; бригадный генерал (15 октября 1860 г.), дивизионный генерал (18 декабря 1863 г.); военный министр Итальянского королевства с 14 декабря 1869 г. по 7 сентября 1870 г.; депутат парламента в 1861–1870 гг.; участник Крымской войны; в 1861–1862 гг. боролся с разбоем в Абруццо, а в 1862–1864 гг. — на Сицилии, прославившись своей жестокостью; автор адресованного парламенту доклада «Мемуар о причинах разбоя» («Memoria suile cause del brigantaggio»; 1863); потеряв рассудок, покончил с собой в возрасте сорока шести лет.

… Самым примечательным в этих бумагах были пространные и чрезвычайно подробные инструкции генерала Клари касательно пути, которым должен был следовать Борхес начиная со своей высадки в Калабрии… — Клари, Томмазо (1798–1878) — неаполитанский военачальник, генерал-майор (1860), командующий гарнизоном Мессины, без сопротивления сдавший город гарибальдийцам; после падения Королевства обеих Сицилий эмигрировал в Рим, стал одним из самых активных руководителей т. н. политического разбоя на Юге Италии и участвовал в подготовке высадки в Калабрии, 14 сентября 1861 г., отряда Борхеса, который получил его письменные инструкции за два месяца до этого, 5 июля, находясь в Марселе.

126 … Говоря о сражении, происходившем 25 октября в лесу Лагопезоле, он отмечает… — Лагопезоле (Lagopesole) — селение на юге Италии, в Базиликате, в провинции Потенца, в 20 км к северу от города Потенца, стоящее на высоком холме в окружении лесов. В своем дневнике Борхес именует его La Capersola, а Дюма, несколько смягчая ошибку, переделывает это название на La Goperole.

… единственный человек, которому он доверяет, это племянник Боско… — Боско, Фердинандо Беневентано дель (1813–1881) — неаполитанский офицер, уроженец Палермо, выпускник Королевской академии Нунциателла; майор (1857), полковник (10 июня 1860 г.), бригадный генерал (август 1860 г.); один из немногих неаполитанских командиров, давших серьезный отпор отрядам Гарибальди и в июле 1860 г. оборонявший крепость Милаццо; после захвата Неаполя гарибальдийцами участвовал в обороне Гаэты, а затем эмигрировал.

Речь здесь идет о разбойнике из банды Крокко, выдававшем себя за племянника генерала Боско.

… оно послано какой-то дамой из Сен-Жерменского предместья и адресовано «Господину Борхесу, в Мессине». — Сен-Жерменское предместье — в XVII–XIX вв. аристократический район в левобережной части Парижа.

Мессина — древний город в северо-восточной части острова Сицилия, крупный порт на западном берегу Мессинского пролива, отделяющего Сицилию от материка; в описываемое время сильная крепость.

Летом 1860 г., желая предложить свои услуги неаполитанскому королю Франциску II, генерал Борхес отправился в Мессину, однако не смог проникнуть туда, поскольку крепость в это время уже находилась в осаде.

ДВОРЕЦ КЬЯТАМОНЕ

«Дворец Кьятамоне» — краткая история бывшего летнего дворца неаполитанских королей, куда Гарибальди поселил Дюма в сентябре 1860 г. и где писатель жил и работал, разместив там же редакцию своей газеты «L’Indipendënte», вплоть до 1 августа 1863 г.; опубликованная в газете «Монте-Кристо» 21 января 1862 г. (№ 7), в книжном виде она издавалась лишь однажды — в маленькой 96-страничной брошюре «История одной ящерицы» («Histoire d’un lézard», издательство «Mercure de France», 1996), подготовленной Клодом Шоппом.

131 … Я пишу вам с террасы одного из самых очаровательных маленьких дворцов не только в Неаполе, но и на всем белом свете. — Имеется в виду дворец Кьятамоне (см. примем, к с. 111).

… Во времена античности то место, где я теперь сижу, равно как и все пространство, все земли вокруг, принадлежали некоему Лукуллу… — Лукулл — здесь: Луций Лициний Лукулл (ок. 117 — ок. 56 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель, претор 78 г. до н. э., пропретор Африки в 73–76 гг. до н. э., консул 73 г. до н. э., проконсул Азии в 73–66 гг. до н. э., главнокомандующий римскими войсками в начальной фазе Третьей Митридатовой войны (74–63 гг. до н. э.), который нанес несколько поражений Митридату VI, но, после того как война стала затяжной, был смещен с поста главнокомандующего и заменен Помпеем; считался одним из самых богатых людей своего времени; после своей отставки жил в Риме и в Неаполе, устраивая пышные пиры, вошедшие в поговорку.

… Лукуллу посчастливилось победить Митридата, одного из богатейших восточных царей, и с Кавказа, где ему пришлось гоняться за ним, он вернулся с богатством, по сравнению с которым богатство всех Ротшильдов, вместе взятых, покажется нищетой. — Митридат VI Евпатор (132 — 63 до н. э.) — царь Понта (государство в Малой Азии, на южном берегу Черного моря) со 121 г. до н. э., весьма расширивший его пределы; сын царя Митридата V (правил в 150–121 гг. до н. э.); в ходе своей территориальной экспансии столкнулся в Малой Азии с римскими интересами; вел три войны с Римом (89–84, 83–82, 74–63 до н. э.); в третьей войне потерпел от Помпея сокрушительное поражение в битве при Никополе (66 г. до н. э.) и после этого бежал сначала в Колхиду, а затем попытался найти убежище в Пантикапее (соврем. Керчь), у своего сына Фарнака (97–47 до н. э.), наместника Боспорского царства (оно располагалось на берегах Боспора Киммерийского, нынешнего Керченского пролива, и было захвачено Митридатом в 108 г. до н. э.), а когда тот поднял против отца мятеж, покончил с собой.

Ротшильды — династия европейских финансовых магнатов еврейского происхождения, ведущая начало от банкира Мейера Амшеля Ротшильда (1744–1812) из Франкфурта-на-Майне, сыновья которого обосновались в Лондоне, Париже, Вене и Неаполе.

… в одном лишь Неаполе и в его окрестностях у Лукулла было три виллы: одна — там, где я теперь нахожусь, простиравшаяся до замка Кастель дель Ово; вторая — в Позиллипо, где Цицерон в последний раз встречался с Брутом; третья — на Мизенском мысе, где были устроены те знаменитые рыбные садки, что не давали спать Гортензию, его зятю. — Кастель дель Ово — см. примеч. к с. 40. Позиллипо — см. примеч. к с. 80.

Цицерон — Марк Туллий Цицерон (106-43 до н. э.), древнеримский политический деятель, знаменитый оратор и писатель; претор 66 г. до н. э., консул 63 г. до н. э.; во время своего консульства добился крупнейшего политического триумфа благодаря подавлению заговора Катилины, однако формально незаконная казнь главарей этого заговора послужила в 58 г. до н. э. поводом к его изгнанию из Рима; через год вернулся туда с почетом, тем не менее его политическое влияние пострадало; в начале гражданской войны 49–45 гг. до н. э. примкнул к Помпею, но в 47 г. до н. э. был прощен Цезарем и, отойдя от политической деятельности, занялся своими философскими сочинениями; после убийства Цезаря вновь вышел на политическую арену и в качестве вождя сенатской партии нападал в своих речах на Антония; был внесен в проскрипционные списки и убит.

Брут — здесь: Марк Юний Брут (85–42 до н. э.), древнеримский военачальник и политический деятель из плебейского рода Юниев, пламенный республиканец, один из убийц Юлия Цезаря; в борьбе с наследниками Цезаря потерпел поражение в битве у города Филиппы в Греции (октябрь 42 г. до н. э.), после чего покончил с собой.

Мизенский мыс — см. примеч. к с. 40.

Гортензий — Квинт Гортензий Гортал (ок. 114 — 50 до н. э.), древнеримский политический деятель из плебейского рода Гортензиев, выдающийся оратор, соперничавший в славе с Цицероном; консул 69 г. до н. э., один из самых богатых и влиятельных римлян, имевший, по сообщению Плиния (IX, 55), рыбные садки в Бавлах, по соседству с Байями; никаких достоверных сведений о родственных связях между ним и Лукуллом нет.

… замок Кастель дель Ово, куда Карл Анжуйский, смуглолицый человек, мало спавший и никогда не смеявшийся, после сражения при Беневенто приказал заточить семью Манфреда, дабы предать ее смерти… — Карл I Анжуйский (1227–1285) — младший сын французского короля Людовика VIII (1187–1226; правил с 1223 г.) и его жены с 1200 г. Бланки Кастильской (1188–1252), с 1246 г. граф Анжуйский и Менский; с 1246 г., благодаря своему браку с Беатрисой Прованской (1234–1267), граф Прованса; в 1266 г. завоевал Сицилийское королевство и был коронован как король Неаполя и Сицилии; создал могущественное средиземноморское государство, но в результате Сицилийской вечерни (1282) утратил его островную часть; с 1277 г. титулярный король Иерусалима.

В битве при Беневенто (город на юге Италии, в Кампании, в 55 км к северо-востоку от Неаполя), состоявшейся 26 февраля 1266 г., Манфред Сицилийский потерпел поражение от Карла Анжуйского и погиб в бою.

Манфред (ок. 1232–1266) — сын императора Фридриха II Гогенштауфена (1194–1250; император с 1212 г., король Сицилии с 1197 г.) и его любовницы Бьянки Ланча д’Альяно (ок. 1210-ок. 1243), которого отец узаконил в свои предсмертные часы; сводный брат Конрада IV (1228–1254; король Германии с 1237 г., король Сицилии с 1250 г.), ставший после его смерти в 1254 г. регентом Сицилийского королевства и возложивший на себя королевскую корону в 1258 г., вследствие ложных слухов о смерти малолетнего Конрадина, законного наследника престола; вел длительную борьбу с папством, в этой борьбе столкнулся с французским претендентом на сицилийский престол Карлом Анжуйским и погиб в сражении.

Судьба семьи Манфреда была крайне плачевной: его двадцатичетырехлетняя вдова, эпирская царевна Елена Ангелина Дукаина (ок. 1242–1271), и пятеро их малолетних детей были взяты в плен, после чего:

Елена подверглась тюремному заточению в замке Номера, где и умерла в 1271 г.;

дочь Беатриса (ок. 1258-до 1307) находилась в заключении до 1282 г.;

сыновья Федериго (ок. 1259-не ранее 1312), Энрике (ок. 1260–1318) и Энцио (ок. 1261-ок. 1301) были ослеплены и заключены сначала в замок Кастель дель Монте, а в 1299 г. — в замок Кастель дель Ово;

дочь Флорделия (ок. 1266-не ранее 1297) заключена в замок Кастель дель Ово.

… Капри, остров Тиберия, бледнолицего императора, за свою жизнь улыбнувшегося дважды: первый раз, когда он узнал о смерти Августа, второй — о смерти Сеяна… — Капри (древн. Капрея) — небольшой гористый остров в Тирренском море, площадью 10,5 км^2, в 30 км к югу от Неаполя.

Тиберий (Тиберий Цезарь Август; 42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император с 14 г. н. э.; пасынок Августа и его преемник, до усыновления им в 4 г. н. э. носивший имя Тиберий Клавдий Нерон; мрачный и подозрительный тиран, отличавшийся патологической жестокостью; в 27 г. н. э. поселился на Капрее, где вел уединенный образ жизни, управляя империей и руководя римским сенатом путем переписки.

Август — Гай Октавий (63 до н. э. — 14 н. э.), внучатый племянник и приемный сын Юлия Цезаря, принявший в 44 г. до н. э. по акту усыновления имя Гай Юлий Цезарь Октавиан, единолично правивший Римом с 31 г. до н. э. и именовавшийся с 27 г. до н. э. императором Цезарем Августом; эпоха его правления — «век Августа» — считалась «золотым веком», временем умиротворения и отдохновения страны после кровопролитных гражданских войн, периодом расцвета искусств.

Сеян — Луций Элий Сеян (ок. 20 до н. э.-31 н. э.), могущественный временщик эпохи Тиберия, префект претория с 14 по 31 г., консул 31 г.; после добровольного отъезда Тиберия на Капрею фактический правитель Рима; обвиненный в заговоре против императора, был арестован и казнен.

… единственным достославным событием на Капри стало то, что генерал Ламарк отвоевал его у сэра Гудсона Лоу, тюремщика Наполеона. — Ламарк, Жан Максимильен (1770–1832) — французский военачальник и политический деятель, участник революционных и наполеоновских войн, бригадный генерал (1801), дивизионный генерал (1807), барон Империи (1810); 18 декабря 1808 г., являясь начальником штаба Неаполитанской армии, осуществил невероятный по сложности захват острова Капри, который оборонял английский гарнизон под командованием подполковника Гудсона Лоу; во время Ста дней присоединился к Наполеону; после окончательного падения Империи был вынужден покинуть Францию и смог вернуться на родину лишь в 1818 г.; в 1828 г. был избран в Палату депутатов, где присоединился к самой решительной оппозиции; приветствовал Июльскую революцию 1830 года, но критиковал новое правительство с демократических позиций; пользовался большой популярностью, и его похороны (он умер от холеры 1 июня 1832 г.) послужили толчком к республиканскому восстанию в Париже 5–6 июня 1832 г.; имя его высечено на Триумфальной арке.

Лоу, Гудсон (правильнее: Хадсон; 1769–1844) — английский военачальник и колониальный администратор; генерал-майор (1814), генерал-лейтенант (1830); сын военного хирурга; участник многих походов и кампаний, возведенный в 1814 г. в рыцарское достоинство; осенью 1808 г., будучи подполковником и имея под своим началом Корсиканский королевский батальон (750 человек), Мальтийский королевский полк (680 человек) и 150 английских моряков, безуспешно оборонял остров Капри, находившийся в руках англичан с мая 1806 г., от атаковавших его войск Мюрата; губернатор острова Святой Елены во время пребывания там Наполеона в качестве узника (1816–1821), ставший для него суровым и сверхбдительным тюремщиком, что, впрочем, отчасти входило в его миссию; в 1825–1830 гг. командовал английскими войсками на Цейлоне.

132 … Страшное землетрясение и не менее страшное извержение вулкана, продолжавшиеся целых три дня, в течение которых приостановилось все — за исключением работы Государственной джунты, которая судила якобинцев и которой руководил печально известный Ванни, этот неаполитанский Фукье-Тенвиль, — обрушили более высокую вершину горы в ее собственный кратер… — Здесь имеется в виду катастрофическое десятидневное извержение Везувия, которое началось 15 июня 1794 г. и которому предшествовало сильное землетрясение, опередившее его на три дня.

Ванни, Карло, маркиз (?-1798) — неаполитанский магистрат, прокурор налогового ведомства, с 1794 г. член Государственной джунты (особого суда, рассматривавшего преступления против государства), а затем ее председатель; фанатичный и бескорыстный приверженец полицейской службы, участник судебных расправ над неаполитанскими якобинцами; попав в опалу, был отправлен в отставку и 21 декабря 1798 г. покончил жизнь самоубийством.

Фукье-Тенвиль, Антуан Кантен (1746–1795) — французский юрист, родственник Камиля Демулена, бывший королевский прокурор, с 10 марта 1793 г. общественный обвинитель при Революционном трибунале; участвовал в подготовке казней роялистов и представителей всех революционных групп вплоть до Робеспьера и его сторонников; после переворота 9 термидора был арестован и, обвиненный в организации противоправительственного заговора, казнен 7 мая 1795 г. вместе с пятнадцатью своими коллегами.

… по левую руку от меня, на склонах огнедышащей горы, раскинулись селения Портичи, Резина, Торре дель Греко и Торре Аннунциата… — Портичи, Резина, Торре дель Греко — см. примеч. к сс. 40 и 41.

Торре Аннунциата — город в 19 км к юго-востоку от исторического центра Неаполя, на берегу Неаполитанского залива, у подножия Везувия, на месте античного Оплонта, пригорода Помпей, погибшего во время извержения Везувия в 79 г.

… это место, где находились Помпеи. — Помпеи — см. примеч. к с. 99.

…на остром выступе, начинающемся от гавани Кастелламмаре, чьи белые дома сверкают в последних лучах заходящего солнца, в прозрачном и лазурном воздухе видны дома Сорренто и Вико, которые разбросаны по прибрежным скалам горы Сант’Анджело и белыми точками, мало-помалу становящимися все более малочисленными, тянутся вплоть до мыса Кампанелла, некогда мыса Минервы. — Кастелламмаре (с 1912 г. Кастелламмаре ди Стабия) — портовый город на берегу Неаполитанского залива, в 25 км к юго-востоку от Неаполя; крупный судостроительный центр; расположен на месте древнего города Стабия, разрушенного извержением Везувия вместе с Геркуланумом и Помпеями в 79 г.

Сант’Анджело — горный хребет на полуострове Сорренто, отделяющем Неаполитанский залив (на северо-западе) от Салернского залива (на юге); максимальная высота — 1444 м (гора Монте Сан Микеле).

Сорренто (древн. Суррент) — приморский город в Кампании, на берегу Неаполитанского залива, в 25 км к юго-востоку от Неаполя.

Вико (Вико Экуэнсе) — приморский город на северном берегу полуострова Сорренто, в 7 км к северо-востоку от города Сорренто.

Мыс Кампанелла (Punta Campanella) — южная оконечность полуострова Сорренто, ограничивающего Неаполитанский залив с восточной стороны; мыс, на котором в древности стоял храм богини Минервы, отделяет от восточного берега острова Капри пролив Бокка Пиккола шириной около 5 км.

… По правую руку от меня находится предместье Позиллипо, которое я могу охватить взглядом от гробницы Вергилия до виллы Лукулла, куда ведет прекрасная дорога, сооруженная Мюратом… — Гробница Вергилия — кенотаф на западной окраине Неаполя, на территории, где некогда стояла вилла Вергилия, а теперь расположен парк его имени (Parco Vergiliano a Piedigrotta, или Parco Tomba di Vergilio); традиционно считается гробницей поэта.

Мюрат, Иоахим Наполеон (1767–1815) — французский военный деятель, маршал Империи (1804), герцог Бергский, Юлихский и Клевский (в 1806–1808 гг.), король Неаполитанский (с 1 августа 1808 г.); выдающийся кавалерийский военачальник, ближайший сподвижник Наполеона, с 1800 г. муж его сестры Каролины; сын трактирщика, начавший службу солдатом; участник подавления восстания роялистов в Париже в 1795 г.; с 1796 г. генерал; участвовал во всех наполеоновских войнах; в 1808 г. подавил восстание в Мадриде; во время похода на Россию командовал резервной кавалерией и потерпел поражение при Тарутине; после отъезда Наполеона во Францию командовал отступавшей наполеоновской армией; в 1813 г. участвовал в сражениях под Дрезденом и Лейпцигом; в январе 1814 г. как король Неаполитанский вступил в тайный союз с Австрией и Великобританией, обязавшись начать вооруженную борьбу против Наполеона; не получив поддержки на Венском конгрессе, в период Ста дней начал военные действия против Австрии и был разгромлен при Толентино (2–3 мая 1815 г.); после потери армии бежал из Неаполя (21 мая), попытался присоединиться к Наполеону, но тот отказался принять его, считая его предателем; 25 августа 1815 г. во главе небольшого отряда высадился на Корсике, где были сильны бонапартистские настроения, и больше месяца провел на этом острове, пользуясь большой поддержкой населения; 28 сентября 1815 г. с отрядом в 200 человек отправился в Неаполь, чтобы вернуть себе престол, но попал в шторм, высадился с горсткой людей в Калабрии, был арестован в городке Пиццо и 13 октября 1815 г. расстрелян там по решению военного суда; имя его высечено на Триумфальной арке.

… Из семи владычеств, которые довелось одно за другим пережить Неаполю, три были французскими: это владычества Рожера, Карла Анжуйского и Жозефа Бонапарта, которого сменил Мюрат. — Рожер — см. примем, к с. 111.

Жозеф Бонапарт (1768–1844) — старший брат Наполеона I, французский политик, дипломат и государственный деятель, по образованию юрист; в 1797 г. военный комиссар при Итальянской армии; в 1797–1799 гг. член Совета пятисот, в 1799–1800 гг. член Законодательного корпуса; в 1797 г. посол в Парме, а затем в Риме; в качестве уполномоченного Франции подписал Люневильский (1801) и Амьенский (1802) мирные договоры; с 1804 г. принц Империи; дивизионный генерал (1806); король Неаполя (1806–1808) и Испании (1808–1813); после падения Империи жил в эмиграции (с 1815 г. — в США, с 1832 г. — в Англии, с 1841 г. — в Тоскане).

… До Жозефа у неаполитанцев было одиннадцать уложений, теперь у них есть только одно: кодекс Наполеона. — Кодекс Наполеона (Code Napoléon) — гражданский процессуальный кодекс Франции, который был разработан и принят по инициативе первого консула Французской республики Наполеона Бонапарта; утвержденный 14 апреля 1806 г., вступил в действие с 1 января следующего года и просуществовал до 1973 г.; дал мощный толчок для кодификации гражданского права во многих странах мира.

… Правда, в Неаполе его называют кодексом Леопольда… — Кодекс Леопольда (Codice leopoldino) — процессуальный кодекс Великого герцогства Тосканского, утвержденный 30 ноября 1786 г. Петером Леопольдом Габсбургом (1747–1792), великим герцогом Тосканским в 1765–1790 гг. (под именем Пьетро Леопольдо I), а затем, с 1790 по 1792 г., императором Священной Римской империи (под именем Леопольд II).

… Разве Бонапарт в «Истории» отца Лорике не выведен как главнокомандующий армией его величества Людовика XVIII? — Лорике, Жан Никола (1767–1845) — французский иезуит, преподаватель и историк, крайний реакционер, плодовитый писатель, автор книги «История Франции, предназначенная для юношества» («Histoire de France, à l’usage de la jeunesse»; 1816), где он в духе своих политических пристрастий грубо фальсифицировал историю, дабы в ней, по его словам, «не было ничего, что развращало бы молодежь».

Людовик XVIII — Луи Станислас Ксавье Бурбон (1755–1824), младший брат Людовика XVI, французский король в 1814–1815 и 1815–1824 гг. под именем Людовик XVIII; до восшествия на престол носил титул графа Прованского; в начале Великой Французской революции эмигрант; после казни в 1793 г. Людовика XVI провозгласил себя сначала регентом при малолетнем племяннике, считавшемся роялистами законным королем Людовиком XVII, а затем, после сообщения о его смерти в тюрьме (1795), — французским королем; взойдя на престол, сумел понять невозможность полного возвращения к дореволюционным порядкам и старался несколько уравновесить влияние ул ьтрароялистов.

… Фердинанд I, этот король-лаццароне, мрачную историю которого я теперь пишу и который походил то на Клавдия — и на Клавдия в особенности, благодаря своей жене, — то на Вителлия… — Женой короля Фердинанда I с 1786 г. была Мария Каролина Габсбургская (1752–1814), дочь австрийской императрицы Марии Терезии и сестра французской королевы Марии Антуанетты, родившая восемнадцать детей, многие из которых умерли в младенчестве, и при этом слывшая лесбиянкой; отличалась неукротимой ненавистью к Французской республике и передовым идеям; была вдохновительницей антифранцузской политики своего королевства и расправы с неаполитанскими республиканцами.

Дюма сравнивает ее здесь с Мессалиной (см. примеч. к с. 26), третьей женой императора Клавдия.

Вителлий — Авл Вителлий (ок. 12–69), римский император с 17 апреля по 22 декабря 69 г., в «год четырёх императоров»; одержав победу над сторонниками императора Марка Сальвия Отона (32–69), в свой черед был смещен и убит Титом Флавием Веспасианом (?-79; император с 22 декабря 69 г.); слабовольный, ничтожный и жестокий правитель, отличавшийся ненасытной страстью к еде.

133 … Франциск I, оставшийся в людской памяти рахитиком, недоотравленным собственной матерью, трус в 1799 году, предатель в 1812 году, клятвопреступник в 1821 году… — Франциск I (1777–1830) — король Обеих Сицилий с 1825 г., второй сын Фердинанда I и Марии Каролины; при жизни отца, будучи с 1778 г. наследником престола, исполнял обязанности наместника Сицилийского королевства в 1812–1820 гг.

… Фердинанд II, в лице которого меняется если и не суть, то, по крайней мере, внешний облик династии… — Фердинанд II — см. примеч. к с. 39.

… «Римляне не знают, какие тяжелые челюсти их вот-вот раздавят», — промолвил умирающий Август, говоря о Тиберии. — Дюма перефразирует здесь слова Августа, которые приводит Светоний («Тиберий», 21): «Есть ходячий рассказ, будто после тайной беседы с Тиберием, когда тот ушел, спальники услышали голос Августа: «Бедный римский народ, в какие он попадет медленные челюсти!»» (лат. «Miserum populum Romanum, qui sub tam lentis maxillis erit!»).

… я мог бы сказать, подобно Ламартину в те прекрасные дни, когда он был еще только поэтом… — Ламартин, Альфонс де (1790–1869) — французский поэт-романтик, писатель, драматург, историк, журналист и политический деятель; член Палаты депутатов (1833–1848), а затем Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний, прославленный оратор; после отречения Луи Филиппа (24 февраля 1848 г.) решительно восстал против регентства герцогини Орлеанской и предложил учредить временное правительство и созвать национальное собрание; в новом правительстве занимал пост министра иностранных дел (с 24 февраля по 11 мая 1848 г.). Дюма цитирует далее стих (III, 6: 75) из поэтического сборника Ламартина «Поэтические и религиозные созвучия» («Harmonies poétiques et religueuses»; 1830).

… сделался всего-навсего гостем Гарибальди и короля Виктора Эммануила. — Гарибальди — см. примем, к с. 45.

Виктор Эммануил — см. примем, к с. 94.

… в голове у меня все от пеласгов до пьемонтцев… — Пеласги — имя, которым древнегреческие авторы называли народы, населявшие Древнюю Грецию до вторжения туда греков-ахейцев на рубеже III–II тыс. до н. э.

134 … переведя разговор на Чивита Веккью, я расскажу вам о моих встречах с Григорием XVI… — Чивита Веккья — старинный город в центральной части Италии, в области Лацио, на берегу Тирренского моря, в 80 км к северо-западу от Рима, являющийся его главным морским портом; в описываемое время входил в состав папских владений.

Григорий XVI (в миру — Бартоломео Альберто Капеллари; 1765–1846) — римский папа со 2 февраля 1831 г. по 1 июня 1846 г., крайний реакционер; подавлял с помощью Австрии народные движения в Папской области; защищал монархический строй как идеальную модель управления общества, обеспечивающую католической церкви господство над людьми.

ВОРОВСТВО В НЕАПОЛЕ

«Воровство в Неаполе» — статья в форме разговора с читателями, опубликованная в газете «Монте-Кристо» 24 января 1862 г. (№ 8); в книжном виде не издавалась никогда, однако ее фрагменты вошли в книгу Дюма «Сто лет разбоя в Южной Италии» («Cento anni di brigantaggio nelle province meridionali d’Italia»), изданную на итальянском языке в Неаполе в 1863 г.

137 … я нередко жаловался на то, как меня обворовывали во дворце Кьятамоне… — Дворец Кьятамоне — см. примеч. к с. 111.

… В церкви Сант’Анна дель Палаццо, в самом густонаселенном квартале города, украли все одеяния святых… — Приходская церковь Сант’Анна дель Палаццо, датируемая второй половиной XVI в., находится на севере исторического центра Неаполя, на улице Вико Розарио ди Палаццо, относящейся к кварталу Сан Фердинандо.

138… В квартале Сан Фердинандо были ограблены еще и четыре общинные часовни. — Квартал Сан Фердинандо — один из центральных районов Неаполя, названный по имени старинной церкви Сан Фердинандо, некогда служившей королевской базиликой; на его территории находятся Королевский дворец (Палаццо Реале ди Наполи), площадь Пьяцца дель Плебишито (бывш. Ларго ди Палаццо), оперный театр Сан Карло, десятки дворцов и церквей и множество других достопримечательностей.

… У менялы Сиджилло, с улицы Толедо, № 240, украли тысячу пиастров… — Улица Толедо — см. примеч. к с. 75.

… У часовщика Ди Франческо, чей магазин находится на той же улице Толедо, в Палаццо Старита, украли часы и разного рода ценные вещи… — Палаццо Старита (Starita) — неясно, что здесь имеется в виду.

… Двое грабителей, повздорив на почве дележа часов, подрались у церкви Сан Паскуале ди Кьяйя… — Церковь Сан Паскуале ди Кьяйя, построенная в 1749 г., находится на северной стороне улицы Ривьера ди Кьяйя.

… На улице Сан Томмазо д'Акуино отмычкой вскрыли дверь табачной лавки… — Улица Виа Сан Томмазо д’Акуино находится в центральной части Неаполя, в 150 м к северу от Ратушной площади (Пьяцца Муничипио).

139 … В верхней части улицы Кьятамоне, где я живу, есть фонтан, скверный, как и все прочие фонтаны в Неаполе, за исключением фонтана Санта Лючии… — Улица Кьятамоне (Via Chiatamone) расположена в квартале Борго Санта Лючия, прямо напротив замка Кастель дель Ово; заметим, что после аннексии Неаполитанского королевства в 1861 г. территория между Виа Кьятамоне и берегом моря подверглась коренной трансформации, и теперь эту улицу соединяет с набережной короткая улочка, носящая имя Александра Дюма (Via Alessandro Dumas).

Фонтан Санта Лючии (Fontana di Santa Lucia) — монументальный фонтан, сооруженный в квартале Санта Лючия в 1606 г. по проекту итальянского скульптора и архитектора Микеланджело Наккерино (1550–1622); в 1898 г., в связи с перестройкой квартала, этот исторический фрнтан был перенесен в парк Вилла Реале (соврем. Вилла Комунале).

… Фонтан Джиганте ограды не имел… — Фонтан дель Джиганте (Fontana del Gigante — «фонтан Великана»), сооруженный по проекту того же Микеланджело Наккерини и первоначально находившийся на центральной городской площади Ларго ди Палаццо, рядом с гигантской скульптурой Зевса, несколько раз переносили с одного места на другое, пока в 1906 г. не установили на улице Партенопы, напротив замка Кастель дель Ово.

… После знаменитого возгласа «Да умереть!» корнелевского героя яркие высказывания стали редкостью… — Корнель, Пьер (1606–1684) — крупнейший французский драматург, представитель классицизма, старший современник Ж.Расина; среди самых известных его произведений — трагедии «Сид», «Гораций», «Цинна, или Милосердие Августа», «Полиевкт», «Родогуна», «Никомед».

Здесь имеется в виду гневный возглас старого патриция Горация, персонажа трагедии Корнеля «Гораций» («Horace; 1640»), написанной на основе древнеримской легенды о смертельном поединке трех римлян, братьев-близнецов Горациев, с тремя альбанцами, братьями-близнецами Куриациями (см. примеч. к с. 144). Услышав, что двое его сыновей убиты, а третий обратился в бегство, и не зная еще, что бегство это было притворным, негодующий старик в ответ на вопрос: «Que voulez-vous qu’il fît contre trois?» («Но против трех один — что мог, по-вашему, он сделать?») восклицает: «Qu’il mourût!» («Да умереть!» — «Гораций», III, 6).

140 … Биржевой маклер, г-н Франко… и сын английского банкира Иггульдена, в свой черед пришли взглянуть на утопленников… — Иггульден, Уильям (1795–1864) — английский финансист, уроженец Люцерна, глава банкирского дома «Иггульден и Сын» в Неаполе, контора которого находилась на улице Ривьера ди Кьяйя, у входа в парк Вилла Реале; дело отца унаследовал его сын Чарльз Иггульден (1825–1869), родившийся в Неаполе. Заметим, что в оригинале опечатка: Suculden вместо правильного Iggulden.

РАЗБОЙНИК ТАККОНЕ

«Разбойник Такконе» — небольшой очерк в форме разговора с читателями, опубликованный в газете «Монте-Кристо» 28 января 1862 г. (№ 9); в книжном виде не издавался, однако почти целиком вошел в книгу Дюма «Сто лет разбоя в Южной Италии» (1863) и его роман «Шевалье де Сент-Эрмин» (глава СХУ, «Деревня Паренти»), опубликованный в 1869 г.

143 … всему этому будет крайне далеко до того, что происходило в Калабрии, в Абруццо и в Базиликате во времена Маммоне, Шарпы, Парафанте и Такконе. — Калабрия — см. примеч. к с. 79. Базиликата — см. примеч. к с. 113.

Абруццо — см. примеч. к с. 112.

Маммоне, Гаэтано (1756–1802) — мельник из города Сора, в 1799 г. возглавивший восстание жителей города и его окрестностей против республиканского правительства и получивший от короля чин генерала; отличался неукротимым нравом и патологической жестокостью; осенью 1799 г., несмотря на заслуги перед Бурбонами, был арестован вместе со своими братьями и соратниками, участвовавшими в кражах и грабежах; после побега из тюрьмы на острове Искья был снова арестован в сентябре 1801 г. и обвинен в заговоре против короля; находясь в тюрьме, отказывался от пищи, чтобы избежать позорной смерти на виселице; умер в январе 1802 г. (вероятно, от голода).

Шарпа — прозвище, которое носил Джерардо Курчо (1762–1825), уроженец городка Полла в Кампании, один из главарей санфедистской армии, утопившей в крови Партенопейскую республику; благодаря заслугам, оказанным делу Бурбонов, 4 августа 1799 г. получил чин полковника неаполитанской армии, а 24 мая 1800 г. — титул барона и поместье Кампильяно, что не помешало ему спустя шесть лет поступить на службу к новому неаполитанскому королю Жозефу Бонапарту.

Парафанте — Паоло Манкузо (ок. 1783–1810), по прозвищу Парафанте; один из самых знаменитых калабрийских разбойников, прославившийся своей жестокостью; уроженец деревни Серра ди Шильяно, участник экспедиции кардинал Руффо; был убит в бою с правительственными войсками 14 февраля 1810 г. Такконе — Доменико Риццо (?-1810), по прозвищу Такконе, знаменитый калабрийский разбойник, уроженец селения Лауренцана в Базиликате, участник антифранцузских восстаний, главарь банды численностью около трехсот человек, провозгласивший себя королем Калабрии и Базиликаты; был взят в плен правительственными войсками, приговорен к смертной казни и повешен в Матере 6 сентября 1810 г.

… Не счесть криков ужаса, боли и предсмертной муки, по вине маршала де Виллара прозвучавших в Севеннских горах, а жестокие насилия, совершенные драгунами великого короля Людовика XIV над женами и детьми камизаров, вошли в поговорку… — Виллар, Клод Луи Эктор, герцог де (1653–1734) — один из самых знаменитых французских военачальников эпохи Людовика XIV (см. примем, к с. 26), маршал Франции (1702), главный маршал Франции (1733); своей победой в битве при Денене (24 июля 1712 г.) спас Францию, истощенную войной за Испанское наследство, от поражения и способствовал началу мирных переговоров, которые закончились подписанием Утрехтского мира (1713); губернатор Прованса в 1712–1734 гг., председатель Военного совета в 1715–1718 гг., член Французской академии (1714); оставил мемуары, изданные в 1735–1736 гг.

Севенны — горы на юго-востоке Франции, платообразный юговосточный край Центрального Французского массива; длина их около 150 км, а самая высокая точка — 1 702 м (гора Лозер); в июле 1702 г., в разгар войны за Испанское наследство, в этом горном краю вспыхнуло мощное восстание горцев-протестантов (т. н. камизаров), лишь в концу 1704 г. жесточайшим образом подавленное правительственными войсками, которыми с марта того же года командовал маршал де Виллар.

… нечто подобное можно отыскать лишь в действиях краснокожих индейцев, о чьих ожесточенных сражениях, бродячем образе жизни и способности встречать смерть безмолвно или с насмешкой поведал нам превосходный поэт Купер. — Купер, Джеймс Фенимор (1789–1851) — американский писатель, автор серии романов о героических и трагических событиях колонизации Северной Америки: «Зверобой» (1841), «Последний из могикан» (1826), «Следопыт» (1840), «Пионеры» (1823) и «Прерии» (1827).

… это властвование, несмотря на предпринимавшиеся попытки подавить его, продолжалось в годы правления как Жозефа Бонапарта, так и Мюрата. — Жозеф Бонапарт и Мюрат — см. примеч. кс. 132.

144… и тогда повторялась старая история про Горациев и Куриациев… — Согласно легенде, во время борьбы Рима за присоединение к нему Альба Лонги было договорено, что решить исход противостояния должен поединок между отдельными воинами. Со стороны римлян вызвались бороться трое братьев-близнецов Горациев, а со стороны альбанцев — трое братьев-близнецов Куриациев. Два римлянина ранили трех альбанцев, но сами были убиты. Третьему же из Горациев удалось одолеть всех противников: он обратился в притворное бегство и поочередно убивал настигавших его врагов.

… будто быстроногий Ахилл Гомера оставил ему в наследство свои золотые поножи или Меркурий прицепил к его пяткам крылья, с которыми сам он носил вести Юпитеру. — «Быстроногий» (гр. лббад (bxvg) — постоянный эпитет, которым Гомер наделяет Ахилла.

Меркурий — в древнеримской мифологии бог-покровитель торговли, быстроногий вестник богов, которого римляне изображали с крыльями на пятках.

… На другой день он уже был со своей бандой под стенами Потенцы… — Потенца (древн. Потенция) — древний город на юге Италии, в области Базиликата, административный центр одноименной провинции.

145 … с великодушием Александра Македонского, захватившего в плен семью Дария, сказал им… — Александр Македонский (356–323 до н. э.) — царь Македонии с 336 г. до н. э., сын Филиппа II (382–336 до н. э.; царь с 359 г. до н. э.) и его жены, эпирской царевны Олимпиады (ок. 375–316 до н. э.); покоритель Греции, Малой Азии, Палестины, Египта, части Индии и других стран; создатель обширной империи, распавшейся после его смерти.

Дарий — здесь: Дарий III Кодоман (ок. 381–330 до н. э.), царь Персии в 336–330 гг. до н. э.; последний из династии Ахеменидов, представитель ее боковой линии; потерпел поражение от Александра Македонского в битвах при Иссе и Гавгамелах и был убит своими приближенными, после чего Александр Македонский объявил себя его законным преемником. По свидетельству Плутарха («Александр», XXI, 1–3), после битвы при Иссе в плен к Александру Македонскому попала семья Дария: его мать, жена и две незамужние дочери, и победитель великодушно обошелся с пленницами.

146 … Генерал Маньес, гонявшийся за Такконе, решил узнать, что сталось с похищенной девушкой… — Маньес, Шарль Антуан (1777–1854) — французский офицер, участник революционных и наполеоновских войн; с апреля 1807 г. адъютант Мюрата, сохранивший эту должность, когда тот стал неаполитанским королем; в 1809 г. получил чин бригадного генерала неаполитанской службы, а в 1811 г. — дивизионного; с необычайной свирепостью искоренял бандитизм в Базиликате и Калабрии, а позднее, проявляя такую же жестокость, боролся с карбонариями; вернулся во Францию после поражения неаполитанской армии в битве при Толентино (3 мая 1815 г.), в результате которого Мюрат лишился короны, и предложил свои услуги Бурбонам; в 1816 г. получил чин генерал-лейтенанта французской службы, а в 1827 г. был назначен генеральным инспектором жандармерии; после Июльской революции 1830 года был отправлен в отставку; умер в Неаполе во время эпидемии холеры.

РАЗБОЙНИК БИДЗАРРО

«Разбойник Бидзарро» — очерк в форме разговора с читателями, опубликованный в газете «Монте-Кристо» 31 января 1862 г. (№ 10); в книжном виде никогда не издавался, однако стоит заметить, что трагическая история любовницы разбойничьего атамана, жестоко отомстившей ему за убийство их крохотного ребенка, была использована Дюма в его ранней повести «Керубино и Челестино» («Cherubino et Celestino»; 1833).

149 … Разбойник, которому его бешеный и вспыльчивый характер доставил прозвище Бидзарро, был современником Такконе… — Бидзарро (ит. Гневливей) — Франческо Москато (1774–1811), знаменитый калабрийский разбойник, орудовавший с ноября 1806 г. и прославившийся своей патологической жестокостью; уроженец Ваццано, бывший конюх барона де Санктиса, соблазнивший его дочь; 20 января 1811 г., преследуемый правительственными войсками, был убит и обезглавлен своей наложницей Никколиной Личчарди, получившей награду за его голову.

150 … направилась в сторону Козенцы. — Козенца (древн. Консенция) — старинный город в Калабрии, административный центр одноименной провинции; в древности один из важнейших городов италийского народа бруттиев.

151 … Губернатор имел приказ генерала Маньеса принимать посетителей в любой час дня и ночи… — Генерал Маньес — см. примеч. к с. 146.

… эта женщина еще была в живых, обитала в Милито… — Милито (Milito) — возможно, имеется в виду городок Милето (Mileto) в Калабрии, в провинции Вибо Валентия.

КАМОРРА

I

Серия статей, посвященных знаменитой преступной организации, которая существует в Неаполе еще и сегодня, была опубликована в газете «Монте-Кристо» в №№ 21–24 (11, 14, 18 и 21 марта 1862 г.); в книжном виде эти статьи, написанные в форме разговора с читателями, впервые были изданы Клодом Шоппом в сборнике «Каморра и другие разбойничьи истории» («La Camorra et autres récits de brigandage»; издательство «Vuibert», Париж, 2011). Перевод статей выполнен непосредственно с газетной публикации.

155 … Неаполь, Калабрия, Сицилия — это по-прежнему Великая Греция… — Великая Греция — группа древнегреческих городов в Южной Италии, возникавших начиная с VIII в. до н. э. и отличавшихся высокой культурой; в III в. до н. э. попали под власть Рима.

… неаполитанцы — это потомки Демосфена и Алкивиада… — Демосфен (384–322 до н. э.) — политический деятель Древних Афин, вождь демократической группировки, противник Александра Македонского; знаменитый оратор, речи которого считались непревзойденным образцом политического и судебного красноречия.

Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.) — полководец, дипломат и политический деятель Древних Афин, отличавшийся крайней распущенностью и политической беспринципностью.

156 … неотступно идет следом за вами, словно Эрнани за Карлом V. — Эрнани — заглавный персонаж романтической драмы В.Гюго «Эрнани, или Кастильская честь» («Hernani, ou l’Honneur castillan»; 1830), сын казненного испанского гранда, принц Хуан Арагонский, изгнанник, лишенный титула и поместий, благородный разбойник, наследственный враг короля дона Карлоса, по ходу пьесы провозглашенного императором Карлом V (см. примем, к с. 52).

… Сегодня много внимания уделяется войне, раскалывающей Америку на южные и северные штаты… — Имеется в виду длившаяся с 1861 по 1865 г. кровопролитная гражданская война в США, расколовшая государство на два противоборствующих лагеря: конфедерацию одиннадцати рабовладельческих штатов Юга и союз двадцати свободных от рабства штатов Севера, к которым примкнули четыре пограничных рабовладельческих штата; боевые действия начались 12 апреля 1861 г. с захвата южанами форта Самтер в Южной Каролине, а закончились 23 июня 1865 г. сдачей остатков армии южан; одним из главных итогов войны стала полная отмена рабства во всех штатах, которая была законодательно закреплена в принятой Конгрессом 31 января 1865 г. Тринадцатой поправке к Конституции США.

157 … негры из Сенегала, Гвинеи и Зангебара, привыкшие у себя на родине к жаре в пятьдесят-шестьдесят градусов и столкнувшиеся с тридцатью пятью — сорока градусами в Новом Орлеане, оказываются в прохладном климате и работают, чтобы согреться. — Сенегал — страна в Западной Африке, начиная с сер. XVI в. подвергшаяся французской колонизации и до 1960 г. остававшаяся французской колонией.

Гвинея — страна в Западной Африке, на севере граничащая с Сенегалом; с середины XIX в. находилась под французским протекторатом, с 1891 г. официально стала французской колонией и оставалась ей вплоть до провозглашения независимости в 1958 г.

Зангебар (Зангебарский берег) — принятое в XVIII–XIX вв. название узкой прибрежной полосы на востоке Африканского континента, омываемой водами Индийского океана и расположенной напротив архипелага Занзибар; в настоящее время эта область (ее современное название — Суахилийское побережье), с 1861 г. контролировавшаяся султанатом Занзибар, разделена между Танзанией, Кенией и Сомали.

Новый Орлеан — город на юго-востоке США, в штате Луизиана, у места впадения реки Миссисипи в Мексиканский залив; основан французами в 1718 г. и назван в честь регента Филиппа Орлеанского (1674–1723); в 1803 г. вместе со всей Луизианой вошел в состав США; находится в 1 900 км к юго-западу от Нью-Йорка.

… В Архангельске и Торнио врачи отправляют больных чахоткой в Санкт-Петербург, подобно тому, как у нас их отправляют в Ниццу и Йер. — Архангельск (до 1613 г. Новохолмогоры) — портовый город на севере России, на 64° с.ш., в дельте реки Северная Двина, в 45 км от места ее впадения в Белое море; основан в 1584 г. по указу царя Ивана Грозного, вблизи Михайло-Архангельского монастыря, от которого он получил в 1613 г. официально свое название и который сгорел в 1637 г.; в течение полутора веков, с кон. XVI до нач. XVIII в. был единственным морским портом России, и через него велась торговля с Западом; в 1708 г. стал губернским городом; начиная с 1713 г., в связи с возникновением нового морского порта, Санкт-Петербурга, и введением ограничений на внешнюю торговлю через порт Архангельска, экономическая жизнь города претерпела резкий спад.

Торнио (швед. Турнео) — небольшой город на северо-западе Финляндии, в Лапландии, на 65° с.ш., на северной оконечности Ботнического залива Балтийского моря, в устье реки Торнио (швед. Турне), на границе со Швецией; в 1809 г. вместе с Финляндией вошел в состав Российской империи.

Ницца (древн. Никея) — город на побережье Средиземного моря, основанный ок. 350 г. до н. э. жителями Массалии (соврем. Марселя); на протяжении многих веков был одним из важнейших торговых центров на побережье Лигурийского моря; до Великой Французской революции был столицей Ниццского графства, принадлежавшего Сардинскому королевству; в сентябре 1792 г. был занят войсками Французской республики и в следующем году стал административным центром нового департамента Приморские Альпы; оставался во французском владении до 1814 г., а затем был присоединен к Пьемонту; вновь отошел к Франции в 1860 г. и теперь опять является главным городом департамента Приморские Альпы.

Йер — город в 15 км к востоку от Тулона, недалеко от моря, напротив Йерских островов, для наблюдения над которыми он был основан жителями Массалии в 350 г. до н. э.; кантональный центр в округе Тулон департамента Вар, фешенебельный курорт.

… целая людская свора, живущая за счет привилегии, которую даровал ей король Фердинанд в награду за сожженных, зарезанных, повешенных, расчлененных, зажаренных и съеденных в 1799 году патриотов. — Имеется в виду кровавое подавление неаполитанской революции 1799 г., в котором принимал участие и простой люд предместья Санта Лючия (см. примеч. к с. 40).

Король Фердинанд — здесь: Фердинанд IV (см. примеч. к с. 39).

II

158 … Но что такое Каморра? — Каморра — неаполитанское преступное сообщество, аналогичное сицилийской мафии, но отличающееся от нее более гибким устройством и большей независимостью своих кланов; возникшее, как считается, еще в XVII в., оно расцвело в конце царствования Фердинанда I и достигло вершины своего могущества в 1860–1861 гг., после аннексии Неаполитанского королевства Пьемонтом; почти полностью искорененное к 1911 г., оно возродилось в период диктатуры Муссолини и существует по сей день, занимаясь рэкетом, незаконным оборотом наркотиков, отмыванием денег и т. п.

… Испания, как вы знаете, пришла в Неаполь не только с Альфонсом Арагонским, проникшим туда через акведук, но и с доном Карлосом, герцогом Пармским, сыном Филиппа V, внуком Великого дофина, правнуком Людовика XIV. — Альфонс Арагонский — имеется в виду Альфонс V Великодушный (1396–1458), король Арагона и Сицилии с 1416 г., король Неаполя с 1442 г.; старший сын короля Фердинанда I Справедливого (1380–1416) и его жены с 1395 г. Элеоноры Урраки Кастильской (1374–1435); успешный полководец, который после смерти неаполитанской королевы Джованны II (1373–1435; правила с 1414 г.) захватил Неаполитанское королевство, одержав в 1442 г. победу над Рене Добрым (1409–1480), законным наследником престола. Неаполь, который Альфонс V безуспешно осаждал с ноября 1441 г., ему удалось захватить лишь после того как 2 июня 1442 г. небольшой отряд арагонских солдат незаметно проник в город, воспользовавшись подземными туннелями, и открыл его ворота арагонской армии.

Дон Карлос — имеется в виду будущий испанский король Карл III (см. примеч. к с. 111).

Филипп V (1683–1746) — внук французского короля Людовика XIV, второй сын Великого дофина и его жены с 1680 г. Марии Анны Баварской (1660–1690); с 1700 г. первый испанский король из династии Бурбонов; его вступление на престол послужило поводом к войне за Испанское наследство (1701–1714); безуспешно пытался ликвидировать неблагоприятные последствия этой войны для Испании; поддерживал интриги французской аристократии против регента Филиппа II Орлеанского.

Великий дофин — единственный сын Людовика XIV, Луи (1661–1711), которого называли Великим дофином и которому не довелось править: он умер раньше своего отца.

159 … Тем самым доном Карлосом, который после смерти своего брата Фердинанда оставил неаполитанский трон своему семилетнему сыну… — Имеется в виду Фердинанд VI (1713–1759) — король Испании с 1746 г., сын Филиппа V и его первой жены (с 1701 г.) Луизы Савойской (1688–1714); сводный брат Карла III, который после его смерти (1759) унаследовал испанский трон и покинул Неаполь, оставив неаполитанский трон своему малолетнему сыну Фердинанду IV.

… покидая Неаполь, сей славный король оставил там министра по имени Тануччи… — Тануччи, Бернардо (1698–1783) — итальянский адвокат, правовед и государственный деятель, яркий представитель просвещенного абсолютизма; маркиз (1752), государственный секретарь Неаполитанского королевства в 1754–1776 г., ставший после отъезда Карла III в Испанию главой совета регентства при малолетнем Фердинанде IV и в этот период достигший наивысшего могущества; после женитьбы короля на австрийской принцессе Марии Каролине, проявлявшей постоянное недовольство происпанской политикой министра, утратил свое положение и в 1776 г. был отстранен от власти.

… Каморра — это полная противоположность Святой Феме. — Имеется в виду уголовный суд Феме (от нем. Vehme — «показание»), который назывался также просто Феме, фемическим трибуналом и Трибуналом свободных судей и существовал в XIII–XVI вв. в Германии. В отличие от местной юстиции, зависимой от феодальных владетелей, суд Феме считал себя свободным (что было зафиксировано в одном из его названий), так как он подчинялся непосредственно императору, а членами, чиновниками и подсудимыми в нем были исключительно лично свободные граждане. На практике суд Феме был тайным, наводящим ужас судилищем; делопроизводство, вынесение и исполнение приговоров поручалось, как правило, его же членам и велось в обстановке строгой секретности.

… Фердинанд II, Франциск II, Гарибальди, Фарини, Нигра, Сан Мартино, Чальдини, Ла Мармора — все они были лишь видимостью власти… — Фердинанд II — см. примем, к с. 39.

Франциск II — см. примем, к с. 106.

Гарибальди — см. примем, к с. 45.

Фарини, Луиджи Карло (1812–1866) — итальянский врач, журналист, историк, политик и государственный деятель, один из самых видных сторонников политики Кавура; в 1851–1852 гг. министр народного просвещения Пьемонта, с января по октябрь 1860 г. министр внутренних дел, затем, с 6 ноября 1860 г. по 2 января 1861 г., королевский наместник в Неаполе; премьер-министр Италии (с 8 декабря 1862 г. по 24 марта 1863 г.).

Нигра — Константино Нигра (1828–1907), граф ди Вилла Кастельнуово (1882), итальянский поэт, филолог, политик и дипломат; с 1852 г. личный секретарь и протеже Кавура, с 20 января по 20 мая 1861 г., когда королевским наместником в Неаполе был принц Эудженио ди Кариньяно (1816–1888), генеральный секретарь совета наместничества; с 1861 по 1876 г. чрезвычайный и полномочный посол в Париже, с 1876 по 1881 г. — в Санкт-Петербурге, с 1882 по 1884 г. — в Лондоне, с 1885 по 1889 г. — в Вене; с 1890 г. сенатор Итальянского королевства.

Сан Мартино — Алессандро Густаво Джорджо Филиппо Мария Понца (1810–1876), граф ди Сан Мартино, итальянский государственный деятель и политик, в 1852–1854 гг. министр внутренних дел Сардинского королевства, с 21 мая по 15 июля 1861 г. королевский наместник в Неаполе.

Чальдини, Энрико (1811–1892) — итальянский военачальник, политик и дипломат, генерал-лейтенант (1859); в ходе Крымской войны командовал бригадой в составе сардинского корпуса; в сентябре 1860 г. стоял во главе пьемонтской армией, вторгшейся на территорию Марке и Умбрии; затем участвовал в осаде Гаэты, после капитуляции которой получил титул герцога Гаэтского; с 16 июля по 31 октября 1861 г. королевский наместник в Неаполе, прилагавший огромные усилия к подавлению бандитизма в Южной Италии и не гнушавшийся при этом самыми жестокими методами; в 1861–1864 гг. был депутатом парламента Итальянского королевства, затем стал сенатором; в 1876–1879 и 1880–1881 гг. являлся послом во Франции.

Генерал Ла Мармора (см. примеч. к с. 100), назначенный префектом Неаполя 5 ноября 1861 г., продолжил борьбу с разбоем, искоренить который так и не удалось четырем его предшественникам.

160 … Спросите еще, сколько галек на морском берегу в Дьеппе. — Дьепп — старинный портовый город в Верхней Нормандии, в департаменте Приморская Сена, на берегу Ла-Манша.

… Испания пребывала в одном из таких периодов, когда в 1503 году Фердинанд Католик захватил Неаполь. — Фердинанд Католик — см. примеч. к с. 45.

III

161 … Вспомним убийство Джанпьетро: он пал в 1821 году на пороге собственного дома… — Джанпьетро — Франческо Джанпьетро (1754–1821), неаполитанский юрист и магистрат; с 1816 г. префект полиции, с 1819 г. генеральный директор полиции, ушедший в отставку в 1820 г.; 10 февраля 1821 г. был убит злоумышленниками, нанесшими ему 42 кинжальных удара.

… Вспомним убийство Росси, который в 1848 году рухнул на ступени Римского парламента и с убийцей которого мы каждый день сталкиваемся на улице Толедо и улице Кьяйя. — Росси — Пеллегрино Луиджи Эдоардо Росси (1787–1848), видный итальянский экономист, правовед, дипломат и государственный деятель, уроженец Моденского герцогства, начавший свою карьеру в царствование неаполитанского короля Иоахима Мюрата и после его падения переехавший в Швейцарию, а затем во Францию (1833), где получил французское гражданство, графский титул (1845) и стал пэром Франции (1839); с 1845 г. был французским послом в Риме, остался там после Февральской революции 1848 года, лишившей его этой должности, и 15 сентября того же года стал членом нового правительства Папского государства, заняв посты министра внутренних дел и министра финансов, но спустя ровно два месяца, 15 ноября, был заколот перед входом в Палаццо делла Канчеллерия, где должен был выступить перед новоизбранным парламентом, группой заговорщиков.

Улица Толедо — см. примеч. к с. 75.

Улица Кьяйя — см. примеч. к с. 106.

… В 1848 году даже Поэрио был вынужден примкнуть к каморристам. — Поэрио — здесь: Карло Поэрио (1803–1867), итальянский патриот, адвокат и политический деятель; младший брат поэта и патриота Алессандро Поэрио (1802–1848); активный участник революционных событий в Неаполе в 1848 г., ставший членом конституционного правительства: сначала генеральным директором полиции (с 4 февраля по 5 марта), затем министром просвещения; приговоренный в 1849 г. к двадцати четырем годам каторжных работ, провел в заключении десять лет; находясь в тюрьме, пользовался покровительством каморристов, уважительно относившихся к политическим заключенным; в 1861–1867 гг. являлся депутатом парламента Итальянского королевства.

162 … посадили в Палаццо Капуано, бывший дворец, превращенный испанцами в тюрьму. — Имеется в виду Кастель Капуано — старинный замок в северо-восточной части Неаполя, вблизи городских ворот Порта Капуано, от которых начиналась дорога на Капую; сооруженный в XII в. по приказу короля Вильгельма Злого (1120–1166; правил с 1154 г.) и позднее много раз перестраивавшийся, он в 1537 г. по решению испанского вицекороля Педро де Толедо стал местопребыванием суда (Tribunale della Vicaria), а его подвалы были превращены в главную городскую тюрьму, которая именовалась Ла Викария.

163 … Каморра, не посоветовавшись с ним, сочла, что он достоин быть принятым в корпорацию, как это случилось с мнимым больным Мольера. — Имеется в виду Аргон — главный персонаж комедии-балета Мольера «Мнимый больной» («Le Malade imaginaire»; 1673), одержимый заботой о собственном здоровье; в последней интермедии комедии он участвует в шуточной церемонии посвящения его в корпорацию докторов.

… Неаполю, который по призыву Мазаньелло поднял восстание, чтобы не платить налог на фрукты, введенный герцогом де Аркосом, никогда не приходит мысль восстать против каморристов… — Мазаньелло и герцог де Аркос — см. примеч. к с. 7.

IV

165 … любой каморрист охотнее всего отдаст свой голос за соискателя, обретающегося на острове Понца. — Остров Понца — см. примеч. к с. 38.

166 … Каморрист-стажер получает по одному грано с дуката, вместо одного грана с карлино… — Неполитанский дукат стоил 100 грано, а карлино — 10 грано; так что каморрист-стажер получал 1 % прибыли, а штатный каморрист — 10 %.

167 … После революции в Неаполе, во время своего прихода к власти, более всего пользовались услугами Каморры господа Либорио Романо и Спавента. — Романо, Либорио (1794–1867) — итальянский политический деятель, уроженец городка Пату в Апулии, адвокат, принимавший участие в революции 1848 г., после ее подавления находившийся в тюремном заключении, а затем изгнанный из Неаполитанского королевства; в 1854 г. получил разрешение вернуться в Неаполь и в 1860 г., после введения конституции, был назначен префектом полиции, а затем и министром внутренних дел (14 июля); занимая эту должность и поддерживая тайные сношения с Кавуром и Гарибальди, всячески способствовал окончательному распаду Королевства обеих Сицилий; после высадки Гарибальди в Калабрии посоветовал Франциску 11 покинуть Неаполь, чтобы избежать смуты и людских потерь, и в течение короткого времени возглавлял сформированное им временное правительство; в 1861–1867 гг. являлся депутатом Итальянского парламента, но никакой политической роли более не играл.

Спавента, Сильвио (1822–1893) — итальянский журналист, политик и административный деятель; брат знаменитого философа Бертрандо Спавенты (1817–1883); участник революционных событий в Неаполе в 1848 г., подвергшийся в 1849 г. аресту и находившийся в тюремном заключении вплоть до 1859 г.; несгибаемый сторонник политики Кавура; министр полиции во временном правительстве Неаполя с ноября 1860 г. по июль 1861 г., покинувший свой пост вследствие конфликта с Чальдини; в 1873–1876 гг. министр общественных работ в правительстве Итальянского королевства; депутат парламента с 1861 по 1889 гг., сенатор Итальянского королевства (с 1889 г.).

… предоставил мне охрану из членов Каморры, находившихся под командованием одного из ее второстепенных начальников по имени Кола-Кола. — Кола-Кола — прозвище, которое носил Никола Лауриано (?-?), бывший политический каторжник, ставший осенью 1860 г. унтер-офицером неаполитанской полиции.

168… он предстал перед судьей Наваррой… — Наварра, Доменико Антонио (?-1852) — неаполитанский судья, председатель Верховного уголовного суда, послушный исполнитель королевской воли, прославившийся своими жестокими приговорами.

ГОСПОДИН КУОКОЛО

Эта статья, написанная в форме разговора с читателями, была опубликована в газете «Монте-Кристо» 20 июля 1862 г. (№ 61); в книжном не издавалась никогда.

171 … Давненько, по-моему, нам не доводилось беседовать; наверное, с тех пор как мы расстались в Кизляре с нашими татарами и казаками. — Имеются в виду заключительные главы книги путевых впечатлений «В России», в форме разговоров с читателями печатавшиеся в газете «Монте-Кристо»: «У калмыков» — в №№ 26–43 (28 марта-27 мая); «У татар» — №№ 44–48 (30 мая — 13 июня).

… Что бы вы сказали, прочитав однажды утром в «Веке» или в «Конституционной газете» следующую заметку… — «Век» («Le Siècle») — ежедневная парижская газета, выходившая с 1 июля 1836 г. по 28 июня 1932 г. и имевшая подзаголовок «Политическая, литературная и социально-экономическая газета»; до Февральской революции 1848 года придерживалась конституционно-монархического направления, затем поменяла его на республиканское; вершины своей популярности достигла в годы Второй империи (1852–1870), когда ее директором был Леонор Жозеф Авен (1799–1868), прежде, в 1831–1846 гг., представлявший в Палате депутатов департамент Манш.

«Конституционная газета» («Le Constitutionnel») — французская политическая ежедневная газета, выходившая в Париже со 2 мая 1819 г. по 21 июля 1914 г.; в период Второй империи являлась одним из главных проправительственных изданий.

… г-н такой-то был похищен на площади Мадлен тремя злоумышленниками, которые перевезли его в каменоломни Монмартра. — Площадь Мадлен, расположенная в северо-западной части Парижа, в 200 м к северу от улицы Сент-Оноре и продолжающей ее улицы Предместья Сент-Оноре, была сформирована в 1815 г. на территории, которая прилегает к церкви святой Магдалины, построенной в 1763–1842 гг.

Монмартрские холмы (см. примеч. к с. 105) издавна служили местом добычи высококачественного гипса, использовавшегося как для строительства, так и для скульптурных работ.

… местом действия становятся не площадь Мадлен и Монмартр, а соответственно Каподикино и Везувий. — Каподикино — северное предместье Неаполя, расположенное в 5 км от исторического центра города.

Везувий — см. примеч. к с. 48.

172 … кучер, которого лично я подозреваю в связях с бандой то ли Крокко, то ли Кьявоне… — Крокко — см. примеч. к с. 105. Кьявоне — см. примеч. к с. 112.

… Они выехали из города и направились к деревне Сант’Анастазия… — Сант’Анастазия — селение в 5 км к северо-западу от кратера Везувия, на склоне горы Монте Сомма.

173 … Во-первых, г-н Куоколо не шевалье д’Ассас. — Шевалье д’Ассас — Луи д’Ассас дю Мерку (1733–1760), французский национальный герой, капитан Овернского полка, погибший в Вестфалии во время Семилетней войны (1756–1763), в ночь с 15 на 16 октября 1760 г.: отправившись на разведку и попав в кольцо врагов, которые, направив штыки ему в грудь, угрожали его заколоть, если он закричит и поднимет тревогу, молодой офицер, дабы предупредить товарищей об опасности, громко крикнул: «Ко мне, овернцы! Здесь неприятель!» (фр. «À moi, Auvergne, ce sont les ennemis!»), и был поднят на штыки.

175 … он рискует, подобно царю Леониду, отправиться ужинать в царство Плутона. — Леонид (ок. 540–480 до н. э.) — царь Спарты с 488 г. до н. э., который в 480 г. до н. э., во время Греко-персидских войн 500–449 гг. до н. э., во главе трехсот спартанских воинов героически оборонял от армии персидского царя Ксеркса горный проход Фермопилы, соединяющий Северную и Среднюю Грецию. Накануне сражения, закончившегося гибелью спартанского царя и всех его воинов, он, согласно нескольким античным авторам, призвал их плотно позавтракать, добавив: «Ужинать нам сегодня придется в царстве Плутона!»

… полиции стало известно, что одного из трех бандитов, участвовавших в похищении г-на Куоколо, зовут Скарпати, что он сапожник и является капитаном национальной гвардии в селении Сан Себастьяно аль Везувио. — В своей книге «Каморра: тайны Неаполя» («La Camorra: mystères de Naples»; 1863) упоминавшийся выше Марк Моннье (см. примеч. к с. 112) сообщает, что в похищении Куоколо участвовал Паскауале Скарпати, глава Везувийской каморры, а капитаном национальной гвардии в Сан Себастьяно аль Везувио (городок на западных склонах Везувия, в 5 км от кратера) был в то время его брат Фердинандо, тоже бандит, причем не менее жестокий.

… здешние бандиты — выдумщики вроде Жана Сбогара и Карла Моора. — Жан Сбогар — заглавный герой романа французского писателя Шарля Нодье (1780–1844) «Жан Сбогар» («Jean Sbogar»; 1818), предводитель шайки разбойников, происходящий из благородной семьи и пытающийся установить имущественное равенство путем грабежа.

Карл Моор — главный герой трагедии Ф.Шиллера «Разбойники» («Die Râuber»; 1781), старший сын графа фон Моора, благородный разбойник, грабящий богатых ради помощи бедным.

… снег этот собирают на вершине горы Сант’Анджело, господствующей над Сорренто. — Гора Сант’Анджело и Сорренто — см. примеч. к с. 132.

МОЙ ЧЕРЕД СТАТЬ ЖЕРТВОЙ ОГРАБЛЕНИЯ, А ТО И УБИЙСТВА

I

179… и бурбонистов, и разбойников раздражает то, что я публикую списки людей, повешенных Фердинандом I, и списки людей, убитых Кьявоне, Тамбуррини, Пилоне, Нинко-Нанко и др. — Кьявоне — см. примем, к с. 112.

Тамбуррини, Нунцио Антонио (1828–1874) — итальянский разбойник, уроженец селения Роккаразо в провинции Л’Акуила, прославившийся своими кровавыми деяниями в Абруццо в 1861–1865 гг.; в январе 1865 г. был арестован, приговорен к пожизненным каторжным работам и умер в тюрьме Порто Лонтоне на Эльбе 23 июня 1874 г.

Пилоне — Антонио Коццолино (1824–1870), итальянский разбойник по прозвищу Пилоне, уроженец города Торре Аннунциата в Кампании; входил в число самых известных участников партизанской войны 1861–1865 гг.; преданный одним из своих сторонников, был убит 14 октября 1870 г. в Неаполе.

Нинко-Нанко (Ninco-Nanco; в оригинале опечатка: Nineo-Nineo) — Джузеппе Никола Сумма (1833–1864), итальянский разбойник по прозвищу Нинко-Нанко, уроженец Авильяно, один из ближайших соратников Кармине Крокко, прославившийся феноменальной жестокостью; был убит в бою с правительственными войсками 13 мая 1864 г.

… если я не перестану… публиковать мою «Историю Бурбонов»… — Имеется в виду фундаментальное историческое сочинение Дюма «Неаполитанские Бурбоны» (см. примеч. к с. 111).

180 … нашим подписчикам станут доступны для ознакомления и собственноручные письма Фердинанда I, Каролины, Нельсона и Гамильтона… — Каролина — имеется в виду Мария Каролина Габсбургская (см. примеч. к с. 132), жена Фердинанда I.

Нельсон, Горацио, лорд (1758–1805) — выдающийся британский флотоводец, сыгравший важную роль в развитии военного морского искусства; барон Нильский (1798); вице-адмирал (1801), виконт (1801); родился в семье сельского священника, чей приход находился в деревне Бёрнем-Торп на побережье Северного моря (графство Норфолк); в 1771 г. начал службу гардемарином; в 1779 г., не достигнув и двадцати одного года, был назначен капитаном фрегата; решающую роль в развитии его карьеры сыграла война между Англией и Францией; в конце января 1793 г. он получил под свое командование линейный корабль и принял участие в многомесячной блокаде французского флота в Тулоне; сыграл важную роль в победе английского флота над испанцами в феврале 1794 г. у мыса Сан-Висенти (крайняя югозападная оконечность Португалии); эта победа принесла Нельсону орден Бани, возводивший его в дворянское достоинство, и одновременно ускорила очередное производство; с 1798 г. он командовал эскадрой, направленной в Средиземное море для противодействия Египетской экспедиции Бонапарта, и 1–3 августа того же года уничтожил при Абукире французский флот; затем был послан на помощь неаполитанскому королю Фердинанду IV и сопровождал его на Сицилию; после капитуляции французского гарнизона в Неаполе отказался признать ее условия, подписанные от его имени, и запятнал свое имя жестокой расправой с неаполитанскими республиканцами; последнее сражение, в котором он участвовал и одержал победу, прославившую его имя, но стоившую ему жизни, произошло 21 октября 1805 г. у мыса Трафальгар.

Гамильтон, Уильям Дуглас (1730–1803) — английский дипломат, археолог, антиквар и вулканолог; происходил из древнего аристократического рода герцогов Гамильтонов, но, как младший сын, не унаследовал ни состояния, ни титула; в молодости имел определенно выраженную склонность к изучению естественных наук и археологии, но из-за отсутствия достаточных средств вынужден был около одиннадцати лет прослужить в гвардии (с 1747 г.); после женитьбы в 1758 г. на своей родственнице Кэтрин Барлоу (ок. 1743–1782), владевшей богатым поместьем, получил возможность оставить военную службу; в 1764 г. благодаря связям в высшем свете был назначен на пост посла в Неаполе, который занимал тридцать шесть лет; при назначении получил рыцарский крест ордена Бани и право называться сэром; в 1782 г. овдовел, а в 1791 г. женился на авантюристке Эмме Лайон (1765–1815), ставшей знаменитой под именем леди Гамильтон.

… Всякое известие об убийствах, грабежах и любого рода правонарушениях, подтверждение которого мы получим, найдет место на страницах «Независимой газеты». — «Независимая газета» (ит. «L’Indipendènte») — политическая и литературная ежедневная газета, которую Дюма основал в Неаполе и которая выходила при его непосредственном участии с 11 октября 1860 г. по 15 мая 1861 г., а затем, после годового перерыва, с 15 мая 1862 г. по март 1864 г.

181 … На другой день после того как мы открыто выступили с этим исповеданием веры, в «Независимой газете» была опубликована следующая хроника… — На самом деле, программная статья «Alie persone oneste» была напечатана в «Независимой газете» 28 июля 1862 г. (№ 59), а хроника преступлений, приводимая Дюма ниже, — 8 августа (№ 69), в разделе «Сгопаса e fatti diversi».

182 … Позавчера вечером, 27 июля, в Позиллипо… — Позиллипо — см. примеч. к с. 80.

… коляска подъехала к Львиному фонтану, находящемуся в самом что ни на есть центре города… — Львиный Фонтан (Fontana del Leone) — исторический фонтан в западной части Неаполя, на улице Виа Мерджеллина, построенный в конце XVIII в. по заказу короля Фердинанда IV и украшенный фигурой льва.

183… на матроса Сальваторе Витальяно, без всякой на то видимой причины, напали на улице Страда дель Пильеро… — Имеется в виду Виа дель Пильеро (с 1961 г. — Виа Кристофоро Коломбо) — старинная неаполитанская улица, которая тянется в восточном направлении вдоль берега моря, начинаясь вблизи Кастель Нуово и переходя в Виа Нуова Марина; название получила по находившейся рядом с ней часовней, посвященной Мадонне дель Пилар («Богоматери Столпа»).

… стала подстерегать его на безлюдной улице в квартале Ла Викария. — Ла Викария — один из восточных кварталов Неаполя, своим названием обязанный суду (Tribunale della Vicaria — «Суд Наместничества»), который со времен испанских вицекоролей размещался в замке Кастель Капуано, и тюрьме La Vicaria, находившейся в его подвалах.

… В квартале Сан Фердинандо два брата, Пьетро и Джакомо Маццоне… напали на некоего Сальваторе Куоколо… — Квартал Сан Фердинандо — см. примем, к с. 138.

… Позавчера на Корсо Витторио Эмануэле… — Корсо Витторио Эмануэле — одна из центральных магистралей Неаполя, проложенная в 1853 г. по приказу короля Фердинанда II и до 1860 г. называвшаяся Корсо Мария Тереза в честь королевы; извилистой линией соединяет площадь Пьяцца Пьедигротта на юго-западе с площадью Джузеппе Мадзини на северо-востоке, огибая холм Вомеро (впрочем, к описываемому времени была закончена лишь западная часть магистрали).

II

184 … вот как на том прекрасном языке, в котором, по словам Данте, раздается «si», я рассказал о случившемся моим подписчикам в Неаполе: «МОЙ ЧЕРЕД СТАТЬ ЖЕРТВОЙ ОГРАБЛЕНИЯ, А ТО И УБИЙСТВА. — Данте Алигьери (1265–1321) — великий итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка, автор «Божественной Комедии».

«Божественная Комедия», посвященная странствованиям поэта по загробному миру, разделена на три части: «Ад», «Чистилище» и «Рай». В первой части Италия названа «пленительным краем, где раздается «si»» («Ад», XXXIII, 79). Данте увлекался проблемами филологии и, можно сказать даже, был одним из первых лингвистов. В своем трактате «О народном красноречии» (лат. «De vulgari eloquentia») он предпринял попытку классификации романских языков в зависимости от того, как звучит на том или ином языке утвердительное слово «да» — на старофранцузском «oil» (ойль), на старопровансальском «ос» (ок), на итальянском «si» (си).

Статья «Alla mia volta d’essere rubato ed anche assassinate» была опубликована в «Независимой газете» 30 июля 1862 г. (№ 61).

… Я похож на того человека, о котором говорит Иосиф Флавий в своей истории осады Иерусалима. — Иосиф Флавий (Иосиф бен Матфие; ок. 37-ок. 95) — иудейский историк и военачальник; участник восстания против римского владычества в 66–73 гг. (так называемой Иудейской войны), во время которого он перешел на сторону Рима; автор сочинений по истории Иудеи.

Здесь неточно передан эпизод из книги Иосифа Флавия «Иудейская война» (V, 3): некий одержимый начал предрекать гибель Иерусалиму за четыре года до начала Иудейской войны, твердил свой плач изо дня в день в течение семи лет и пяти месяцев и погиб от камня, посланного из камнемета во время осады города.

… в услужении у меня был некий факкино, прежде работавший в таверне дель Леоне, которая находится возле единственного в Неаполе фонтана с питьевой водой. — Имеется в виду исторический фонтан Fontana del Leone (см. примеч. к с. 182).

… мой черкес сделал лишь половину того, что я приказал ему сделать… — Имеется в виду грузин Василий Мирианов (ок. 1837–1890) — уроженец Гори, состоявший в услужении у Дюма с весны 1859 г. и до самой смерти писателя (с перерывом в 1864–1867 гг., когда Дюма оставил его в Неаполе, в распоряжении редакции газеты «L’Indipenddnte», и в 1868 г., во время его годичного отпуска); после смерти хозяина служил швейцаром в доме № 107 на бульваре Мальзерб в Париже; затем обосновался в Дьеппе, женился и открыл небольшой ресторан.

185 … направился в сторону моста Магдалины, намереваясь присоединиться к разбойникам. — Мост Магдалины — см. примем, к с. 47.

… он был арестован представителем общественной безопасности и препровожден в Монте Кальварио. — Монте Кальварио — неясно, о чем здесь идет речь. Скорее всего, имеется в виду бывший монастырь Монтеоливето, где в то время помещались штаб-квартира полиции и канцелярия префектуры; монастырь этот находился в квартале Монтекальварио.

186 … главарь банды, на арест которого выдал ордер верховный уголовный суд Кампо Бассо… — Кампо Бассо (Кампобассо) — город в Италии, административный центр области Молизе; расположен в 90 км к северо-востоку от Неаполя.

… В настоящее время я нахожусь в Теано… — Теано — город на юге Италии, в области, в провинции Казерта, в 50 км к северо-западу от Неаполя.

187 … На другой стороне — перечень следующих имен: «Александр Дюма, барон Никотера, Луиджи Цуппетта, Франческо Гастоне, майор Манфреди, Лупо, Эскалоне, Маццоне, Алессандроне, Франческо де Филиппис, Морелли, Маммолито, Диего Катемарио, Пьетро Монако, Грантулло, Антонетта Джалоне, Фанелли, братья Авитабиле, братья Паници, Петроне, Мабиццо, Паллотта, Пальмьери». — Забавно, что в «итальянском варианте» этого списка, опубликованном в «Независимой газете» 30 июля 1862 г., имени Дюма нет. Что же касается остальных персон, уничтожить которых поклялся бандит Тамбуррини, то лишь нескольких из них удалось идентифицировать более или менее определенно: барон Никотера — это, вероятно, Джованни Никотера (1828–1894), итальянский патриот, политик и государственный деятель, уроженец Калабрии, министр внутренних дел Италии в 1876–1877 гг.;

Цуппетта, Луиджи (1810–1889) — итальянский юрист, патриот и политик;

Фанелли — возможно, это Джузеппе Фанелли (1827–1877), итальянский анархист, патриот и политик, уроженец Неаполя, участник экспедиции Тысячи, депутат Итальянского парламента (1865–1874).

… поэтическое сочинение, написанное кавалером Раффаэле Пирелли и напечатанное в Лучере, в типографии Шепи; оно состоит из шести шестистиший и включает молитвы Святой Деве Марии о спасении Бурбонов и акростих, направленный против Аджесилао Милано. — Никаких сведений ни о поэзии Раффаэле Пирелли (Raffaele Pirelli), ни о нем самом найти не удалось. Шепи (Scepi; у Дюма опечатка: Schepi) — Сальваторе Шепи (1795–1872), уроженец Палермо, основавший в 1837 г. типографию в Лучере (стариный город в Апулии, в провинции Фоджа, в 120 км к северо-востоку от Неаполя).

Аджесилао Милано (1830–1856) — неаполитанский солдат, уроженец калабрийского селения Сан Бенедетто Уллано, попытавшийся 8 декабря 1856 г., во время смотра войск, убить короля Фердинанда II штыковым ударом; был арестован, подвергнут жестоким шестичасовым пыткам и 13 декабря повешен на Рыночной площади Неаполя.

III

188 … Три дня тому назад, находясь в своем поместье Сан Йорио, г-н Фаланга получил письмо… — Никаких сведений об этом персонаже (Falanga) найти не удалось.

… г-н Визетти получил письмо примерно такого же содержания… — Никаких сведений об этом персонаже (Visetti) найти не удалось.

… вернувшись к себе домой, в Позиллипо, г-н Грегорио Макри получил письмо… — Никаких сведений об этом персонаже (Gregorio Macri) найти не удалось.

189 … Мы потрудились явиться в другое Ваше поместье, в местности Конте дела Черра… — Здесь, возможно, имеется в виду старинная вилла Макри, находившаяся в местности Конте делла Черра, которая ныне полностью застроена и является частью северного неаполитанского квартала Аренелла.

… Госпожа де Севинье была права, сказав, что самая важная часть письма почти всегда содержится в постскриптуме. — Севинье, Мари де Рабютен-Шанталь, маркиза де (1626–1696) — автор знаменитых «Писем» (их публикация началась в 1726 г.), которые она на протяжении двадцати лет регулярно посылала своей дочери Франсуазе Маргарите, графине де Гриньян (1646–1705), сообщая в них новости о жизни Парижа и королевского двора, о последних литературных, театральных и других событиях; «Письма г-жи де Севинье госпоже графине де Гриньян, ее дочери» («Lettres de M-me de Sévigné à M-me la comtesse de Grignan sa fille») служат образцом эпистолярного жанра и содержат интересные исторические и литературные сведения.

… человек семь или восемь явились к воротам сада маркиза ди Коста, который приходится зятем г-ну Макри… — Никаких сведений о маркизе ди Коста (Costa) найти не удалось.

190… я еще ничего не рассказывал вам о похищении семилетнего ребенка, сына г-на Майнольфи из Червинары. — Одиннадцатилетний (так!) Карло Майнольфи был похищен из своего дома в Червинаре (город в Кампании, в провинции Авеллино, в 38 км к северо-востоку от Неаполя) 7 июля 1862 г. разбойниками Антонио дель Мастро и Паскуале Мортоне при участии юного Анджело Таддео и находился в плену двадцать пять дней. Сообщение о его похищении было опубликовано в «Независимой газете» 30 июля 1862 г. (№ 61) в рубрике «Cronaca e fatti diversi».

IV

191 … Ну а я счел возможным ответить ей в «Независимой газете» следующей статьей. — Имеется в виду статья «Dalla Polizia a me е da me alla Polizia», напечатанная в «Независимой газете» 31 июля 1862 г. (№ 62).

192 … поставил на сто двадцать тысяч франков оружия, которое было приобретено мною непосредственно у Зауэ, Лефошё и Девима… — Зауэ, Жорж (настоящая фамилия — Zhavin; 1813–1875) — известный марсельский оружейник, сын египетского эмигранта, владелец основанной в 1841 г. оружейной фирмы, у которого в августе 1860 г. Дюма закупил крупную партию оружия для отряда Гарибальди.

Лефошё, Казимир (1802–1852) — французский оружейный мастер, один из изобретателей унитарного патрона, создатель оригинальной системы охотничьих казнозарядных ружей переломной конструкции, в которых применялись такие патроны. Девим, Луи Франсуа (1806–1873) — известный французский оружейник, в основном изготовлявший огнестрельное оружие гражданского назначения (дуэльные пистолеты, охотничьи ружья и т. п.); автор ряда изобретений и усовершенствований в области оружейного производства; кавалер многих орденов; его изделия пользовалась большим спросом, неоднократно экспонировались и награждались на парижских и международных выставках.

… Я лишь один раз в жизни видел г-на Раттацци и один раз — г-на Риказоли. — Раттацци, Урбано Пио Франческо (1808–1873) — итальянский адвокат, политик и государственный деятель, придерживавшийся левых взглядов и дважды занимавший пост премьер-министра Италии: с 3 марта по 8 декабря 1862 г. и с 10 апреля по 27 октября 1867 г.

Риказоли, Беттино (1809–1880) — итальянский политик и государственный деятель, придерживавшийся умеренно правых взглядов и также дважды занимавший пост премьер-министра Италии: с 12 июня 1861 г. по 3 марта 1861 г. и с 20 июня 1866 г. по 10 апреля 1867 г.

… Я предаю их огласке вовсе не из ненависти к г-ну Авете… — Авета, Карло (?-?) — итальянский адвокат, административный деятель и политик, квестор (начальник префектуры полиции) Неаполя с 25 июля 1861 г. по 22 декабря 1862 г., отличившийся в борьбе с преступными сообществами; депутат парламента Итальянского королевства в 1870–1874 и 1874–1876 гг.

193 … был на свете поэт по имени Байрон, молодой, красивый, богатый, талантливый, пэр Англии, но прежде всего автор «Дон Жуана» и «Чайльд-Гарольда», который… отправился в Миссолонги умирать за свободу Греции… — Джордж Гордон Байрон, лорд Байрон (1788–1824) — великий английский поэт-романтик, оказавший огромное влияние на современников и потомков как своим творчеством, так и своей яркой мятежной личностью и стилем жизни; летом 1823 г. прибыл в Грецию, чтобы принять участие в войне за независимость этой страны, однако вскоре заболел болотной лихорадкой и умер 19 апреля 1824 г. в городе Миссолонги (соврем. Месолонгион) в Западной Греции.

Джордж Байрон, унаследовавший титул лорда в 1798 г., в десятилетнем возрасте, занял свое место в Палате лордов в 1809 г. «Дон Жуан» («Don Juan») — стихотворный сатирический роман Байрона, содержащий суровое обличение современного поэту общества; публиковался отдельными частями с 1819 по 1824 г.; состоит из семнадцати песен, последняя из которых, оставшаяся незаконченной и найденная в бумагах Байрона после его смерти, была опубликована лишь в 1903 г.

«Чайльд-Гарольд» (точнее: «Паломничество Чайльд-Гарольда» — «Childe Harold’s pilgrimage») — поэма Байрона, воссоздающая его путешествие в Испанию и на Восток в 1809–1811 гг., вышла в свет в Лондоне в 1812 г. (первые две песни), 1817 г. (третья песня) и 1818 г. (четвертая песня). В поэме автор ставит вопрос о причинах бедствий и упадка народов и видит ответ в невежестве и испорченности людей; имя Чайльд-Гарольд стало нарицательным: оно обозначает человека, разочарованного в окружающей его действительности и враждебного ей.

… есть еще один поэт, по имени Виктор Гюго, который вместе со своей семьей остается в изгнании… — Гюго, Виктор Мари (1802–1885) — знаменитый французский писатель, поэт, драматург, публицист и политический деятель; сын генерала наполеоновской армии; глава и теоретик французского романтизма, друг Дюма; член Французской академии (1841); пэр Франции (1845), депутат Учредительного собрания (1848–1849), депутат Законодательного собрания (1849–1851); через неделю после государственного переворота 2 декабря 1851 г. покинул Францию и вплоть до сентября 1870 г. находился в изгнании (сначала в Брюсселе, с августа 1852 г. на острове Джерси, а с октября 1855 г. на острове Гернси).

194 … Они являются слугами короля Франциска II, хотя оплачивает их труд король Виктор Эммануил… — Виктор Эммануил — см. примеч. к с. 94.

195… попасть в руки неаполитанской полиции, да и любой полиции вообще, так же легко, как спуститься в Аверн — facilis desee ñus, — а вот вернуться оттуда намного труднее, ибо путь преграждает avarus Acheron. — Аверн (лат. Avernus lacus, ит. Lago d’Averno) — глубокое озеро в Кампании, между Байским заливом и Кумами, наполняющее вулканический кратер; играет значительную роль в античной мифологии (по преданию, именно здесь находился вход в подземное царство).

Ахерон (Ахеронт) — в греческой мифологии болотистая, медленно текущая река в подземном царстве, через которую души умерших, чтобы достичь потустороннего мира, переправляются в челне грязного и угрюмого старика Харона, получающего за это медную монету (обол).

ГОРОДСКИЕ ХРОНИКИ

I

199 … Дело происходит во дворце герцога ди Галло, на Виа Санта Мария ин Портико. — Имеется в виду исторический дворец Палаццо дель дука ди Галло (ныне Палаццо Риарио Сфорца-Дзампальоне) в Неаполе, расположенный на улице Виа Санта Мария ин Портико, рядом с набережной Ривьера ди Кьяйя; датируемый первой четвертью XVII в., в начале XIX в. дворец перешел в собственность Марцио Мастрилли (1753–1833), маркиза, затем (с 1813 г.) герцога ди Галло, неаполитанского государственного деятеля и дипломата, министра иностранных дел в годы царствования Жозефа Бонапарта и Мюрата; после смерти герцога был выставлен на продажу его наследниками и приобретен знатным семейством Дзампальоне.

Улица Виа Санта Мария ин Портико, расположенная в квартале Кьяйя, своим названием обязана находящейся на ней церкви Санта Мария ин Портико, которая была построена в 1632–1682 гг.

200 … содрали с него форму, чтобы не позорить 2-й батальон квартала Кьяйя, к которому он принадлежал, и посадили его в тюрьму Ла Викария. — Квартал Кьяйя — см. примеч. к с. 40.

Ла Викария — см. примеч. к с. 183.

… В самом густонаселенном квартале Неаполя, в Пинья Секке, жительствует врач… — Пинья Секка (Пиньясекка — ит. «Сухая сосна») — один из самых колоритных неаполитанских кварталов, в котором расположен едва ли не самый старый городской рынок; находится на севере исторического центра города и является частью квартала Монтекальварио.

II

202 … В Неаполе есть квартал, который называют кварталом Ювелиров. — Имеется в виду исторический квартал Борго Орефиче в восточной части Неаполя, простирающийся вблизи морского берега, между Виа Нуова Марина и улицей Реттифило (соврем. Корсо Умберто I), и имеющий центром площадь Пьяцетта Орефичи; с давних пор там располагаются мастерские и магазины ювелиров; в 1890–1903 гг. это бывшее городское предместье подверглось коренной перестройке.

… галерея Шеве служит излюбленным местом прогулок для чревоугодников. — Имеется в виду изысканная гастрономическая лавка, которая помещалась в одной из галерей Пале-Рояля и владельцем которой был Жермен Шарль Шеве (1771–1832), бывший садовник из селения Баньоле близ Парижа, основатель торгового дома Шеве, просуществовавшего до 1893 г.; дело отца продолжали его сыновья: Шарль Франсуа (1798–1873), Жан Батист (1805–1861) и Жозеф Шарль (1808–1857).

204 … Неаполь же — и Вергилий сказал это за две тысячи лет до меня — страна теней. — Вергилий — Публий Вергилий Марон (70–19 до н. э.), древнеримский поэт, автор героического эпоса «Энеида», сборника десяти эклог «Буколики» («Пастушеские песни») и поэмы «Георгики» («Поэма о земледелии»).

… Мясник отвел факкино в монастырь Сант’Агостино алла Цекка… — Монастырь Сант’Агостино алла Цекка — августинский монастырский комплекс в центральной части Неаполя, в районе Форчелла, на улице Сант’Агостино алла Цекка, своим названием обязанный соседству с монетным двором; сооруженный в конце XIII в. по приказу Карла I Анжуйского, он был полностью перестроен в 1624 г., однако половина этого комплекса была снесена в конце XIX в., во время прокладки магистрали Корсо Умберто I.

III

205 … Позавчера, под портиками церкви Сан Франческо ди Паола, был пойман на месте преступления некто Сальваторе Петрозино… — Церковь Сан Франческо де Паоло, которая посвящена святому Франциску Паоланскому и монументальное здание которой, начатое в 1809 г., в царствование короля Иоахима Мюрата, как дворец для проведения народных собраний и завершенное в 1836 г., при Фердинанде II, как королевская базилика, украшено портиком, опирающимся на восемь колонн из белого каррарского мрамора, находится на центральной площади Неаполя, Ларго ди Палаццо (соврем. Пьяцца дель Плебишито); ее портик был спроектирован неаполитанским архитектором Леопольдо Лаперутой (1771–1858), а главное здание — швейцарско-итальянским архитектором Пьетро Бьянки (1787–1849).

… Вспомним того древнегреческого скульптора, который изваял свою Венеру, собрав воедино красоту каждой из тех пятидесяти юных гречанок, что позировали ему. — Неясно, какого скульптора имеет здесь в виду Дюма, однако по рассказам античных авторов известна история о древнегреческом живописце Зевксисе из Гераклеи (ок. 464-ок. 398 до н. э.), который, создавая по заказу жителей Кротона изображение Елены Прекрасной, имел перед собой пять натурщиц, выбранных им из самых красивых девушек города, и благодаря этому сотворил образ женщины неземной красоты.

… не понимая, как далеко любовь к искусству может завести нынешних Праксителей и Пигмалионов… — Пракситель (ок. 396-до 326 до н. э.) — один из самых знаменитых древнегреческих скульпторов, имя которого стало нарицательным; создатель Афродиты Книдской, первого в античности скульптурного изображения обнаженной женщины.

Пигмалион — в древнегреческой мифологии скульптор, изваявший из слоновой кости фигуру прекрасной женщины и влюбившийся в свое творение; тронутая его безответной любовной страстью к бесчувственному изваянию, богиня Афродита оживила статую, и та стала женой своего создателя.

206 … адвокат Меоло, придя искупаться в банном заведении Зимнего сада, проявил неосмотрительность… — Зимний сад (II Giardino d’Inverno) — построенное в 1857 г. в Мерджеллине, вблизи сада Вилла Реале, великолепное общественное здание в мавританском стиле, которое включало оранжерею с тропическими растениями, концертные и бальные залы, театр, музыкальную академию, конный цирк, кафе и равного которому не было ни в одной из европейских столиц; однако это сооружение, созданное по заказу короля Фердинанда II архитектором Марко Аурелио Кастальди и требовавшее огромных расходов на свое содержание, быстро обветшало и в 1871–1872 гг. было снесено; там где оно стояло, проходит теперь Виа Караччоло.

… раздавал в зале, примыкающем к церкви Сан Карло аль Арена, австрийские монеты… — Сан Карло аль Арена («Святого Карло на Песках») — старинная церковь в северной части исторического центра Неаполя, на улице Виа Фориа, построенная в 1621 г. по проекту архитектора Фра Джузеппе Нуволо (1570–1643) и посвященная святому Карло Борромео (1538–1584), который был канонизирован в 1610 г.

… позавчера, возле Иммаколателлы, на братьев Антонио и Гаэтано Фашелло напала банда… — Иммаколателла — возможно, имеется в виду церковь Иммаколателла а Пиццофальконе, находящаяся в квартале Сан Фердинандо, на склоне холма Пиццофальконе.

207 … Сражение происходило в небольшой улочке квартала Пендино. — Пендино (Pendino; у Дюма опечатка: Pennino) — квартал в историческом центре Неаполя, подвергшийся коренной перестройке во второй половине XIX в., когда сквозь сеть его улочек была проложена магистраль Виа Дуомо.

… в церковном приюте Санта Мария Маддалена аи Кристаллини произошла драка… — Санта Мария Маддалена аи Кристаллини — здесь, вероятно, имеется в виду приют для кающихся проституток, Casa d’Asilo di santa Maria Maddalena, находившийся в квартале Сан Карло аль Арена, на улице Виа деи Кристаллини.

… Позавчера, в три часа пополудни, в Монте Кальварио, одном из городских кварталов… случилась не просто драка, а настоящая битва. — Монте Кальварио (Монтекальварио) — квартал в историческом центре Неаполя, расположенный к северу от кварталов Кьяйя и Сан Фердинандо и к западу от квартала Пендино.

«ХОРОШАЯ НОВОСТЬ»

Эта статья, напечатанная 10 октября 1862 г. в 82-м, последнем (!) номере газеты «Монте-Кристо» и в весьма неприглядном виде рисующая общественную жизнь в Неаполе спустя два года после его захвата пьемонтцами, в книжном виде была опубликована лишь через сто сорок пять лет, в сборнике «Chronique napolitaines», разделенная составителем на две части: «Une bonne nouvelle» и «Extra muros». Предлагаемый вниманию читателей перевод выполнен непосредственно с газетной публикации.

211 … Там есть газета, которая называется «L’Espero». — Ежедневная проправительственная туринская газета «L’Espero» была основана в 1853 г., и ее редактором до конца своей жизни был миланский эмигрант, адвокат Паоло Эмилио Николи, умерший в декабре 1861 г.; в январе 1862 г. газета слилась с еженедельником «Piccolo corriere d’Italia», органом «Национального общества», сменила название на «L’Espero-Piccolo corriere d’Italia», и руководить ей стал политик и журналист Карло Микеле Бускальони (1824–1885).

… Буквально «Звезда Венеры». — Цицерон в своем трактате «О природе богов» («De natura deorum») объясняет это название так: «Нижняя из пяти планет и ближайшая к Земле — это звезда Венеры, что называется по-гречески Фшофброд (а по-латыни Lucifer), когда она восходит перед Солнцем, и ‘Έσπερος, когда выходит после него» (II, 53).

… Эта одна из газет школы Демокрита и Панглосса, то есть всегда довольная всем. — Демокрит Абдерский (ок. 460-ок. 370 до н. э.) — древнегреческий философ, один из основателей атомистики и материалистической философии; носил прозвище Смеющийся, ибо порой без всякой видимой причины разражался смехом, настолько ничтожными в сравнении с мировым порядком ему казались людские дела.

Панглосс — персонаж философской повести Вольтера «Кандид, или Оптимизм» («Candide, ou ¡’Optimisme»; 1759), учитель заглавного героя, философ-оптимист, при всех неприятностях неизменно заявлявший, что «все идет к лучшему»; карикатура на немецкого философа, математика и физика Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716), утверждавшего, что «все к лучшему в этом лучшем из возможных миров».

… Кабинет министров Кавура уходит в отставку, уступая место кабинету министров Раттацци, — она довольна. Господин Кавур умирает, уступая место г-ну Риказоли, — она снова довольна. — Кавур — см. примеч. к с. 106.

Раттацци и Риказоли — см. примеч. к с. 192.

… И вот что мы прочитали в № 209 газеты «L’Espero», владелец которой — Демокрит, а главный редактор — Панглосс: «ХОРОШАЯ НОВОСТЬ». — Далее Дюма вставляет в текст свою статью «Una buona notizia», опубликованную за два месяца до этого, 4 августа 1862 г., в «Независимой газете» (№ 65).

… К чему эта гримасничающая маска, заимствованная у Гераклита? — Гераклит Эфесский (ок. 544-ок. 483 до н. э.) — древнегреческий философ, идеи которого контрастировали с идеями Демокрита и который за непонятный, темный смысл своих речений был прозван Мрачным; в средние века было принято изображать его вечно плачущим, тогда как Демокрита — вечно смеющимся.

212 … куда подевался импровизатор с Мола? — Мол — имеется в виду старинный мол торгового порта, Моло Анджоино (Molo Angioino), находящийся вблизи Кастель Нуово.

… сердце и печень поменялись местами, как в комедии «Лекарь поневоле» Мольера. — «Лекарь поневоле» («Le Médecin malgré lui») — комедийная пьеса Мольера, впервые поставленная 6 августа 1666 г. в театре Пале-Рояля. Ее главный герой Сганарель, шесть лет служивший у лекаря, шалопай, весельчак, болтун и пьяница, которого в силу стечения обстоятельств принимают за известного врача, поневоле напяливает на себя лекарскую мантию, входит в роль и, поражая всех своим витийством, произносит мудреные речи, в том числе и такие: «Итак, эти газы, о которых я вам говорил, переходят из левого бока, где помещается печень, в бок правый, где помещается сердце, и нередко случается, что легкое, которое мы называем по латыни «армиан», имея сообщение с мозгом, который мы называем по-гречески «насмус», при помощи полой жилы, которую мы называем по-еврейски «кубилэ», встречается на своем пути с газами, которые наполняют брюшные полости плечевых костей, и так как эти газы…» (II, 6; перевод П.Гнедича).

… Прежде работали на улице Салита дельи Студии… — Улица Салита дельи Студии (соврем. Виа Энрико Пессина), называвшаяся также Фоссе дель Грано и Виа Музео Национале, находится в северной части исторического центра Неаполя, в квартале Аввоката.

… Прежде работали на Корсо Витторио Эмануэле… — См. примеч. к с. 183.

… ответьте, синьор Авета. — Авета — см. примеч. к с. 192.

213 … Враги есть у быков, а не у лягушек… — Здесь явный намек на басню Жана де Лафонтена (1621–1695) «Лягушка, затеявшая сравняться в тучности с Быком» («La Grenouille qui veut se faire aussi grosse que le Boeuf»; I, 3); в пересказе И.A.Крылова эта басня, восходящая к Эзопу, известна под названием «Лягушка и Вол».

… я придерживаюсь мнения, совершенно отличного от мнения г-на Александра Дюма и его «Независимой газеты»… — «Независимая газета» — см. примеч. к с. 180.

… Брийа-Саварен говорил, что поварами становятся, а жарильщиками рождаются… — Брийа-Саварен, Ансельм (1755–1826) — французский писатель, политический деятель и крупный судейский чиновник; депутат Генеральных штатов (1789), с 1797 г. советник Кассационного суда; известнейший гастроном и остроумец; автор книги «Физиология вкуса» («Physiologie du gout»; 1825), изданной анонимно и снабженной эпиграфом: «Скажи мне, что ты ешь, и я скажу тебе, кто ты».

Принадлежащий ему афоризм «On devient cuisinier, mais on naît rôtisseur» является переделкой латинского изречения «Oratores fiunt, poetae nascuntur» («Ораторами становятся, поэтами рождаются».

… У нас во Франции было несколько деятелей такого рода: это г-н де Сартин, г-н Ленуар, Фуше из Нанта, Карлье. — Сартин, Антуан Раймон Жан Гуальбер Габриель де (1729–1801) — французский государственный деятель, начальник полиции Парижа в 1759–1774 гг., государственный секретарь по делам военно-морского флота в 1774–1780 гг.

Ленуар, Жан Шарль Пьер (1732–1807) — французский административный деятель, начальник полиции Парижа с 30 августа 1774 гг. по 9 мая 1775 г. (подал в отставку во время хлебного бунта в столице) и с 19 июня 1776 г. по 11 августа 1785 г.; друг Сартина и его преемник на посту начальника полиции.

Фуше, Жозеф (1759–1820) — французский государственный деятель; священник, надзиратель ораторианской школы в Нанте, примкнувший к Революции и ставший депутатом Конвента, где присоединился к левым якобинцам; был повинен в чудовищных жестокостях при подавлении контрреволюционных мятежей; стал одним из руководителей переворота 9 термидора; в 1799–1802, 1804–1810 гг. и в период Ста дней занимал пост министра полиции, создав непревзойденную систему политического сыска; в 1809 г. получил титул герцога Отрантского; с 22 июня по 7 июля 1815 г., после второго отречения Наполеона, возглавлял временное правительство, а в июле-сентябре того же года был министром полиции; в 1816 г. был изгнан из Франции на основании указа о цареубийцах, к числу которых он был отнесен как бывший член Конвента, голосовавший за казнь Людовика XVI; отличался крайней беспринципностью и вошел в историю как законченный предатель, изменявший всем, кому он служил и с кем был политически близок.

Карлье, Пьер Шарль Жозеф (1794–1858) — французский административный деятель, профессиональный полицейский, префект полиции Парижа с 8 ноября 1849 г. по 27 октября 1851 г., придерживавшийся крайне антиреспубликанских взглядов.

214 … проходя по улице Чистерна дель Ольо, г-н Де Нардис, генеральный прокурор апелляционного суда, внезапно заметил, что у него украли часы… — Узкая и изогнутая улица Виа Чистерна дель Ольо, расположенная в квартале Сан Джузеппе, к востоку от улицы Толедо, своим названием обязана тому, что в 1558 г. по соседству с ней были сооружены четыре подземных хранилища для оливкового масла, просуществовавшие до середины XVIII в.

… Ставлю тысячу против одного… что не угадаете, как говаривала г-жа де Севинье… — Госпожа де Севинье — см. примеч. к с. 189.

215 … синьор Руджеро Ромеро прогуливался в квартале Вомеро. — Вомеро — холмистый район в западной части Неаполя, к северу от квартала Кьяйя, почти до конца XIX в. остававшийся малонаселенным предместьем города.

… в доме № 149 по улице Санта Мария ин Портико. — Виа Санта Мария ин Портико — см. примеч. к с. 199.

… бросился бежать через территорию Газометра… — Газометр (Газометро аль Вомеро) — находившийся в районе Вомеро резервуар для накопления газа (газгольдер), производившегося путем газификации угля и использовавшегося для уличного освещения в городе; в 80-х гг. XX в. он был выведен из эксплуатации, и ныне на его территории обустраивается новый городской парк площадью около 1,4 га.

216… в квартале Фуори Гротта, примыкающем к району Кьяйя. — Фуори Гротта (Фуоригротта) — квартал в западной части Неаполя, на востоке граничащий с кварталом Кьяйя.

217 … в приходской церкви Сан Либорио алла Карита прихожане будут с великой пышностью и благоговением отмечать праздник святого заступника. — Церковь Сан Либорио алла Карита, расположенная в неаполитанском квартале Пиньясекка, на улице Сан Либорио, была построена в 1694 г.; к середине XX в. она сильна обветшала, и в 1957 г., из соображений безопасности, службы в ней были прекращены.

…Не станет ли Сан Либорио знахарем, способным лечить любые болезни, подобно Санта Беретте, фигурировавшей в судебном процессе над Ченатьемпо? — Ченатьемпо — Франческо Бонавентура Ченатьемпо (ок. 1821 — после 1864), неаполитанский священник, церковный юрист, генеральный викарий епархии Авеллино, с осени 1860 г. настоятель неаполитанской церкви Джезу Нуово, ставший летом 1861 г. одной из главных фигур пробурбонского заговора, имевшего целью убийство королевского наместника генерала Чальдини и изгнание пьемонтцев из Неаполя и получившего в истории название «Заговор Фризио», поскольку штаб-квартира заговорщиков находилась на вилле Фризио в Позиллипо; о готовившемся заговоре стало известно полиции, 23 июля 1861 г. монсиньор Ченатьемпо и пять ближайших его сообщников были арестованы и препровождены в тюрьму, однако большей части заговорщиков удалось скрыться; ровно через год, в июле 1862 г., начался открытый судебный процесс над участниками заговора, и 7 августа суд присяжных приговорил Ченатьемпо и его сообщников к десяти годам каторжных работ, однако уже 14 октября он бежал из тюрьмы, спрятавшись в бельевой корзине, и добрался до Рима, где жил затем в полной нищете и спустя несколько лет умер в богадельне. Среди подсудимых на этом тщательно подготовленном судебном процессе, за которым пристально наблюдал Дюма (заметим, что статья «Una buona notizia» была опубликована в «Независимой газете» 4 августа, а сообщение о вынесенном приговоре — 8 августа), фигурировала 45-летняя женщина, донна Санта Беретта, гадалка и знахарка, лечившая от многих болезней, в особенности от глазных; ее суд оправдал.

… Если бы барон Дюпен провел статистический обзор бывшего Королевства обеих Сицилии, он мог бы окрасить все его округа в один цвет. — Барон Дюпен — здесь: Пьер Шарль Франсуа Дюпен (1784–1873), французский математик, военный инженер, экономист и политик, выпускник Политехнической школы, член Французской академии наук (1818), барон (1824); член Палаты депутатов в 1827–1837 гг., депутат Учредительного (1848–1849) и Законодательного (1849–1851) собраний, сенатор (1852); один из пионеров в области тематической картографии, предложивший отображать статистические данные на карте и создавший в 1826 г. картограмму под названием «Образная карта народного просвещения во Франции» («Carte figurative de l’instruction populaire de la France»), на которой французские департаменты окрашены в соответствии с уровнем неграмотности их населения (от черного тона к светлому).

… его разветвленная сеть простирается от мыса Реджо до границ Папской области и от Пиццо, преданнейшего города, где был расстрелян Мюрат, до Кротоне, древнейшего города, где родился атлет Милон. — Мыс Реджо — вероятно, так Дюма называет мыс Пунта Пеццо на восточном берегу Мессинского пролива, ближайшую к Сицилии точку в Калабрии; находится в 14 км к северу от города Реджо ди Калабрия.

Пиццо — небольшой город в Калабрии, в провинции Вибо Валентия, на берегу залива Санта Эуфемия, место расстрела Мюрата (13 октября 1815 г.); за содействие жителей города аресту Мюрата (см. примеч. к с. 132) король Фердинанд IV особым указом от 18 октября 1815 г. даровал ему звание «Преданнейший город» («Citta Fedelissima») и освободил от ряда налогов.

Кротоне (древн. Кротон) — портовый город на юге Италии, в Калабрии, на берегу Тарентского залива, основанный греками-ахейцами в 710 г. до н. э. и являвшийся одним из самых могущественных городов Великой Греции; в 194 г. до н. э. стал колонией Рима.

Милон Кротонский — знаменитый атлет VI в. до н. э., житель Кротона, обладавший невероятной силой и шесть раз становившийся победителем на Олимпийских играх, семь раз — на Пифийских, девять — на Немейских и десять — на Истмийских.

218 … Во времена Екатерины II свет, по утверждению Вольтера, шел к нам с Севера; сегодня он идет с Востока. — Екатерина II Алексеевна (1729–1796) — русская императрица с 1761 г.; урожденная принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, старшая дочь князя Христиана Августа Ангальт-Цербстского (1690–1747) и его жены с 1727 г. принцессы Иоганны Елизаветы Гольштейн-Готторпской (1712–1760); с 1762 г., после низвержения, а затем убийства своего мужа императора Петра III (1728–1762; правил с 1761 г.), женой которого она была с 1745 г., правила единолично и старалась всеми силами доказать свою приверженность православию и идее укрепления российской государственности; наибольших успехов в этом направлении достигла в области внешней политики, расширив границы России путем присоединения территорий после победоносных войн с турками (1768–1774, 1787–1792) и в результате трех разделов Польши (1773, 1793 и 1795 гг.); при ней Россия заявила о себе как о мощной державе, способной оказывать существенное влияние на ход мировой истории; во внутренней политике жестко придерживалась курса на усиление крепостничества, расширение привилегий дворянства и подавление свободомыслия.

Вольтер (настоящее имя — Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778) — французский писатель, поэт, драматург, философ; выдающийся деятель эпохи Просвещения; член Французской академии (1746); сыграл огромную роль в идейной подготовке Великой Французской революции.

Вольтер, неизменно выражавший глубокое уважение к Екатерине II и состоявший в переписке с ней, посвятил русской императрице стихотворное послание (Épître CXI, «À l’impératrice de Russie, Catherine II»; 1771), в котором содержатся приведенные Дюма слова: «C’est du Nord aujourd’hui que nous vient la lumière» («Свет с Севера приходит ныне к нам»). Впрочем еще раньше, 27 февраля 1767 г., он писал ей: «Un temps viendra… où toute la lumière nous viendra du Nord» («Настанет время… когда весь свет будет приходить к нам с Севера»).

… Этого господина зовут Франческо Педичини, и он является архиепископом Бари. — Педичини, Франческо (1813–1886) — итальянский прелат, епископ Монополи в 1855–1858 гг., архиепископ Бари (приморский город на юге Италии, на берегу Адриатического моря, столица Апулии) в 1858–1886 гг.

… Как и монсиньор Монтьери, епископ Соры…он был большим другом Фердинанда II и его сына. — Монтьери, Джузеппе (1798–1862) — итальянский прелат, с 1838 г. епископ Соры (см. примеч. к с. 113), отличавшийся необычайной враждебностью к либеральным идеям и преданностью монархии Бурбонов; после аннексии Неаполитанского королевства пьемонтцами был вынужден укрыться в Риме, где и умер.

… Прежде он занимал пост епископа Оппидо… — Опп идо (Oppido Mamertina) — городок в Калабрии, в 40 км к северо-востоку от города Реджо ди Калабрия; резиденция епархии.

Однако в 1855–1858 гг., прежде чем занять пост архиепископа Бари, Франческо Педичини был епископом Монополи (город в Апулии, на побережье Адриатического моря, в 40 км к югу от Бари), а не Оппидо.

… Он был одним из тех преданных людей, что оставались подле Фердинанда II в дни его последней болезни… — В последние месяцы жизни Фердинанд II тяжело страдал от пахового абсцесса бедренной артерии, долгое время не решаясь на хирургическую операцию.

… Педичини, архиепископ Бари, поступил так же и удалился в Визотано, на свою малую родину. — Визотано (Visotano) — неясно, что здесь имеется в виду. Архиепископ Франческо Педичини, сын фермера, родился на хуторе Лескито (Leschito) близ городка Фольянизе (Foglianise) в провинции Беневенто и туда же, в Фольянизе, удалился в 1860 г., покинув Бари, после чего на протяжении шести лет руководил своей архиепархией путем переписки.

219 … Такое куда лучше, чем приносить клятву, как это сделал г-н Ченатъемпо, получать деньги от короля Виктора Эммануила и одновременно строить против него заговоры. — Ченатьемпо — см. примеч. к с. 217.

Виктор Эммануил — см. примеч. к с. 94.

… у монсиньора Педичини, архиепископа Бари, есть дядя, дон Томмазо Педичини, которому уже за шестьдесят. — Возможно, это тот самый Томмазо Педичини, что был мэром Фольянизе в 1856–1859 гг.

… Подобно Малху, он отделался лишь одним ухом; к несчастью, рядом не было Иисуса, чтобы поставить отрезанное ухо на место. — Малх — персонаж Нового Завета, первосвященников раб, который участвовал в аресте Иисуса Христа в Гефсиманском саду и которому апостол Петр, пытаясь предотвратить арест учителя, мечом отсек ухо (Иоанн, 18: 10); однако Иисус велел Петру вложить меч в ножны и, коснувшись уха раба, исцелил его (Лука, 22: 51).

… На дороге в Беневенто разбойники остановили дилижанс. — Беневенто — один из главных городов области Кампания, административный центр одноименной провинции, расположенный в 55 км к северо-востоку от Неаполя; с 1077 по 1860 г. главный город папского анклава на территории Неаполитанского королевства (за исключением периода с 5 июня 1806 г. по февраль 1814 г., когда он являлся столицей княжества Беневенто, созданного Наполеоном и пожалованного им Талейрану).

БИЧ НЕАПОЛЯ

I

225 … на западе у Неаполя — мыс Позиллипо, Байский залив и устрицы озера Фузаро… — Позиллипо — см. примеч. к с. 80.

Байский залив — небольшая бухта в западной части залива Поццуоли, вблизи города Байи (соврем. Байя).

Фузаро — озеро в одном километре к западу от Байской бухты, площадью около 0,97 км^2, отделенное от Тирренского моря узкой полосой песчаных холмов.

… на востоке — Везувий, Помпеи, Кастелламмаре и Сорренто… — Везувий — см. примем, к с. 48.

Помпеи — см. примем, к с. 99.

Кастелламмаре, Сорренто — см. примем, к с. 132.

… пока вы не попали на улицу Толедо или в Санта Лючию, оно достаточно умело рядится в другие одежды. — Улица Толедо — см. примем, к с. 75.

Санта Лючия — см. примеч. к с. 40.

226 … на какое-то мгновение Капри задерживает ваш взор: вы думаете о Тиберии, Гудсоне Лоу, генерале Ламарке и Лазурном гроте… — Капри, Тиберий, Гудсон Лоу, генерал Ламарк — см. примеч. к с. 131.

Лазурный грот — пещера в прибрежных скалах на северо-западном берегу острова Капри, известная еще в античную эпоху и обнаруженная снова в 1826 г.; славится чрезвычайно живописным темно-голубым светом, разлитым внутри нее и создаваемым отсветами заливающей ее морской воды и рассеянными солнечными лучами, которые проникают через трещины в каменном своде.

227 … заговорить на языке, в котором раздается «51»… — См. примеч. к с. 184.

… Неаполь станет для вас десятым кругом ада, куда не осмелился спуститься Данте. — В первой части своей поэмы «Божественная Комедия» Данте изображает тщательно продуманную структуру девяти кругов ада, в каждом их которых, в зависимости от тяжести совершенных грехов, претерпевают те или иные мучения грешники.

II

228 … В Неаполе любой иностранец проходит в своем поведении, как Рафаэль в своем творчестве, через три стадии. — Рафаэль Санти (1483–1520) — выдающийся итальянский живописец и архитектор, воплотивший в своих творениях идеалы эпохи Возрождения; его творческая жизнь естественным образом делится на три фазы, каждой из которых соответствует определенный художественный стиль: годы ученичества в Умбрии (1501–1504), пребывание во Флоренции (1504–1508) и, наконец, последние двенадцать лет, проведенные в Риме (1508–1520), где он занимал должность официального художника папского двора.

… на подъезде к Кьяйе… переходит на шаг. — Кьяйя — см. примеч. к с. 40.

… гостиница «Ла Виттория» остается позади и ваши лошади, проделав добрую половину пути, поворачивают голову в сторону грота Поццуоли… — «Ла Виттория» — гостиница в Неаполе, открывшаяся в 1835 г. на площади Ларго делла Виттория, № 16; ее владельцем был Мартино Дзир (1768–1842), уроженец Пармы, известный коллекционер живописи. Дюма, останавливавшийся в этой гостинице в 1835 г., во время своего пребывания в Неаполе, с мягкой иронией рассказывает о Мартине Дзире в первых главах своей книги «Корриколо» (1843).

Грот Поццуоли, носящий также названия Grotta di Posillipo, Crypta Neapolitana, Grotta Vecchia, — древнеримский дорожный туннель протяженностью 711 м, проложенный военным инженером Луцием Кокцеем Ауктом в 30-х гг. I в. до н. э. под холмом Позиллипо и соединивший Неаполь (нынешний район Пьеди-гротта) с находящимися к западу от него Путеолами (нынешний район Фуоригротта); созданный в период строительства военного порта Юлия (Portus Julius) и первоначально предназначавшийся исключительно для удовлетворения военных целей, со временем он превратился в объект гражданской дорожной структуры и, постепенно расширенный и в начале XIX в. оборудованный системой масляного освещения, оставался в этом качестве вплоть до 1885 г., когда к северу от него открылся новый дорожный туннель, Grotta Nuova (соврем. Galleria delle Quattro Giornate).

229 … Пусть только фея перенесет вас на луга Турени, на пастбища Нормандии или к живым изгородям Вандеи… — Турень — историческая область на западе центральной части Франции, в бассейне Луары; главный город — Тур; ее территория разделена ныне между департаментами Эндр-и-Луара, Луар-и-Шер и Эндр.

Нормандия — историческая область на северо-западе Франции, территория современных департаментов Манш, Орн, Кальвадос, Эр и Приморская Сена; главный город — Руан.

Вандея — департамент на западе Франции, у побережья Атлантического океана, в прошлом составлявший северную часть исторической провинции Пуату; главный город — Ла-Рош-сюр-Йон; название департамента происходит от небольшой речки Вандея, протекающей по его территории, правого притока реки Севр-Ньортез.

… в Мерджеллине проезжаете среди толпы нищих… — Мерджеллина — см. примеч. к с. 47.

… рядом с виллой Барбайя дорога начинает идти в гору… — Имеется в виду роскошная летняя резиденция знаменитого итальянского импрессарио Доменико Барбайи (ок. 1778–1841), с 1809 по 1840 г. директора театра Сан Карло; она находилась в Мерджеллине, там, где теперь располагается носящая его имя площадь Ларго Барбайя.

230 … одни выкрикивают: «Да здравствует Гарибальди!», другие: «Да здравствует Чальдини!»… — Гарибальди — см. примеч. к с. 45. Чальдини — см. примеч. к с. 159.

… одно из самых красивых зрелищ в Неаполе — зрелище залива Поццуоли, от Низиды до Мизенского мыса, открывающееся с высоты Позиллипо. — Залив Поццуоли — северо-западная часть Неаполитанского залива, на западе ограниченная Мизенским мысом (см. примеч. к с. 40), а на востоке — мысом Позиллипо. Низида — небольшой вулканический остров в юго-восточной части залива Поццуоли, площадью 0,7 км^2, связанный ныне с сушей каменной дамбой; в античные времена там находилось несколько вилл, принадлежавших римской знати.

231 … Грот Сеяна, ведущий к скале Вергилия. — Грот Сеяна — древнеримский подземный туннель длиной 770 м, проложенный в I в. до н. э. в вулканическом туфе холма Позиллипо и соединивший Путеолы с виллой Павсилипон («Утоление печали») римского богача Публия Ведия Поллиона (?-15 до н. э.), которая ныне составляет территорию археологического парка Павсилипон; строительство туннеля приписывалось Сеяну (см. примеч. к с. 131), министру Тиберия, хотя, по-видимому, он лишь расширил построенный за пятьдесят лет до него подземный ход; в последующие столетия туннель был заброшен, и только в 1841 г. его случайно обнаружили.

Скала Вергилия (ит. Scoglia di Virgilio) — руины античного сооружения на крайней точке мыса Позиллипо, напротив островков Гайола.

… Как так, в Неаполе, городе ученых, ученые несведущи настолько, чтобы не знать, что этот грот представляет собой просто-напросто подземный коридор, проложенный Лукуллом, дабы переходить с одной стороны горы на другую, и что Сеян, министр Тиберия и чуть ли не его зять, не имел никакого отношения к этому туннелю, проложенному могущественной рукой победителя Митридата? — Дюма, видимо, полагал, что вилла Павсилипон принадлежала Лукуллу (см. примеч. к с. 131), победителю Митридата (см. примеч. к с. 131).

Сеян, могущественный временщик эпохи Тиберия, состоял в длительной любовной связи с Ливиллой (13 до н. э.-31 н. э.), племянницей Тиберия, родной сестрой императора Клавдия, и замыслил жениться на ней, что приобщило бы его к роду Юлиев и укрепило бы его власть, но зятем Тиберия так и не стал, поскольку в октябре 31 г. был обвинен в организации заговора против императора, арестован и казнен.

… вы полагаете, что увидите подводную скалу, у которой потерпел кораблекрушение автор «Энеиды», возвращаясь из поездки то ли в Брундизий, то ли в Афины… — «Энеида» (лат. «Aeneis») — эпическая поэма Вергилия, написанная между 29 и 19 гг. до н. э. и посвященная подвигам легендарного Энея, сына богини любви и красоты Венеры (греч. Афродиты), героя из царского рода дарданов, одного из главных участников Троянской войны, союзника троянцев, сумевшего бежать из захваченной ахейцами Трои и после долгих странствий обосновавшегося в Италии, предка Ромула и Рема, основателей Рима, и аристократического римского рода Юлиев; написанная дактилическим гекзаметром поэма, оставшаяся незавершенной, состоит из двенадцати книг (песен), первые шесть из которых посвящены странствиям Энея и его спутников, а последние шесть — войнам троянских пришельцев с италийскими племенами.

Брундизий (соврем. Бриндизи) — портовый город в античной Калабрии, на берегу Адриатического моря; греческая колония, ок. 267 г. до н. э. захваченная Римом; в древности оттуда отправлялись корабли в плавание к берегам Греции.

Вергилий умер в Брундизии 21 сентября 21 г. до н. э., возвращаясь из поездки в Грецию.

… ответят вам так, как ответил мне житель Франкфурта, которого я попросил показать мне дом Гёте… — Имеется в виду Франкфурт-на-Майне — один из крупнейших городов Германии, расположенный в земле Гессен, на реке Майн, в 30 км от места ее слияния с Рейном; известен с VIII в.; был императорской резиденцией; уже в средние века славился своими ярмарками и являлся важнейшим финансовым и коммерческим центром; до 1806 г. был свободным имперским городом, а затем стал столицей Великого герцогства Франкфуртского; в 1815–1866 гг. — вольный город, местопребывание сейма Германского союза; в 1866 г. вошел в состав Пруссии.

В этом городе 28 августа 1749 г. появился на свет Иоганн Вольфганг Гёте (1749–1832) — великий немецкий писатель, мыслитель, философ, естествоиспытатель и государственный деятель. Дом, где прошли детство и юность Гёте, являющийся ныне музеем и носящий название Goethe-Haus, находится на улице Гросер-Хиршграбен, № 23; построенный в 1755–1756 гг. отцом писателя, он в 1795 г., еще при жизни Гёте, был продан, затем сменил несколько владельцев и обветшал, но в 1863 г. его выкупила научная ассоциация Freies Deutsches Hochstif, устроившая в нем музей писателя; полностью разрушенный во время Второй мировой войны, он был восстановлен по старым чертежам в 1946–1951 гг.

III

232… за исключением двух амфитеатров, один из которых являет собой чудо великолепия и изящества… — На территории античной виллы Павсилипон, которая является теперь частью археологического парка, открывшегося в 2009 г., находятся внушительных размеров амфитеатр, рассчитанный на две тысячи зрителей, и малый амфитеатр, т. н. одеон, предназначенный для небольших представлений.

… вы возвращаетесь через тот же знаменитый сводчатый туннель, на расчистку которого король Фердинанд II потратил семьдесят четыре тысячи дукатов… — Фердинанд II — см. примеч. к с. 39.

233 … Храм Сераписа, ваше превосходительство! — Серапис — египетское божество душ усопших; его культ появился в эллинистическом Египте во времена Птолемеев, а оттуда перешел в Грецию и Рим. В наши дни считается, что т. н. храм Сераписа в Поццуоли — это на самом деле античный городской рынок (храмом Сераписа он считался потому, что в 1750 г. там при раскопках было найдено изваяние Сераписа).

234 … полиции в Поццуоли нет с того дня, когда умирающий Сулла, желая немного развлечься перед смертью, приказал удавить здешнего градоначальника, отказавшегося заплатить ему налог. — Сулла — Луций Корнелий Сулла (138-78 до н. э.), древнеримский политический деятель и видный полководец; лидер аристократической партии; консул 88 г. до н. э.; победив главу демократической партии Гая Мария в гражданской войне 88–82 гг. до н. э., стал в 82 г. до н. э. диктатором и проводил жестокую репрессивную политику, однако в 79 г. до н. э. добровольно сложил с себя властные полномочия и вскоре, в марте 78 г. до н. э., умер от мучительной и загадочной болезни, о жутких симптомах которой рассказывает Плутарх («Сулла», 36).

За день до смерти Суллы по его приказу был удавлен Граний — дуумвир города Путеолы, в расчете на скорую смерть бывшего диктатора попридержавший городской налог, который был собран на строительство храма Юпитера Капитолийского в Риме.

235 … Вы избавитесь от него лишь у озера Лукрино. — Озеро Лукрино — мелководный залив близ города Байи, отделенный от залива Поццуоли насыпью и в наше время имеющий площадь 0,09 км^2; с античных времен славилось своими устричными отмелями.

IV

236 … он оказывается на территории чичероне, показывающих термы Нерона, Диковинный водоем и руины Байев. — Термы Нерона (ит. Terme Stufe di Nerone) — древнеримский курорт, располагавшийся между Бавлами и Путеолами, у западного края Лукринского озера, и издревле славившийся своими горячими минеральными источниками.

Диковинный водоем (лат. Piscina Mirabilis) — гигантское искусственное подземное хранилище питьевой воды (70x25x15 м) в 3 км к югу от Байев, в Бавлах, выдолбленное в туфе и вмещавшее 12 600 м^3 воды; созданное в годы правления Октавиана Августа, входило в систему древнеримского Мизенского порта; считается, что название Piscina Mirabilis дал ему Петрарка.

Байи (соврем. Байя) — приморское селение в 15 км к западу от центра Неаполя, на западном берегу залива Поццуоли; курорт с теплыми сернистыми источниками; во времена Римской империи было излюбленным местом отдыха и развлечений римской знати, отличаясь легкостью царивших там нравов.

… вы напрасно льстили себя надеждой, что достигли цели своей прогулки, то есть старинного замка в Байях, у небольшой бухты Бавл, который закрывает проход к заливу. — Имеется в виду т. н. Арагонский замок (Castello Aragonese di Baia) — неприступная крепость, сооруженная в 1495 г. на западном берегу залива Поццуоли, между Байями и Баколи, на холме высотой около 50 м; в 1538–1550 гг. эта крепость, господствующая над всем заливом, была коренным образом перестроена и усилена; с 2014 г. в ней располагается археологический музей Флегрейских полей.

Бавлы (соврем. Баколи) — селение на западном берегу залива Поццуоли, между Байями и Мизенским мысом.

… Здешний замок играет ту же роль, что и Дербент Железные Врата, закрывающий проход из России в Персию. — Дербент (перс. «Закрытые врата») — древний город в Дагестане, в расположенном между предгорьями Кавказа и Каспийским морем узком, шириной всего около 3 км проходе, по которому издревле пролегал важный торговый путь из Передней Азии в Восточную Европу; основан в 438 г. как персидская крепость, состоящая из расположенной на холме цитадели и двух идущих от нее к морю каменных стен, и является самым древним городом на территории РФ.

Согласно одной из легенд, Александр Македонский перегородил Дербентский проход стеной с башнями, заперев ее окованными железом воротами (на самом деле, великий полководец никогда не бывал в этих местах).

… «Любой укрепленный город, куда может войти мул, груженный золотом, не так уж неприступен», — говаривал Филипп Македонский, отец Александра Великого. — Имеется в виду Филипп II Македонский (382–336 до н. э.) — царь Македонии с 359 г. до н. э., отец Александра Великого (см. примеч. к с. 145), создавший сильную, закаленную в боях армию и укрепивший Македонское государство. Согласно Плутарху, однажды, «Когда царь хотел взять одно хорошо укрепленное место, а лазутчики доложили, будто оно отовсюду труднодоступно и необозримо, он спросил: «Так ли уж труднодоступно, чтобы не прошел и осел с грузом золота?»» («Изречения царей и полководцев», 25:14).

… чичероне, показывающие храмы Венеры Прародительницы, Меркурия и Дианы Светоносной, хотя, в действительности, это не храмы, а бани. — Имеются в виду главные достопримечательности античных Байев — руины трех огромных куполообразных сооружений, которые традиционно именовались храмами Венеры, Меркурия и Дианы, но в действительности, вероятно, были частями общественного термального комплекса, так что названия их совершенно условны.

… является не чем иным, как превосходным резервуаром, снабжавшим пресной водой Мизенский флот… — Мизенский флот (лат. Classis Misenensis) — крупнейший военно-морской флот Римской империи, созданный в 27 г. до н. э., вскоре после прихода Октавиана Августа к единоличной власти, и с 12 г. до н. э. базировавшийся в Мизене (соврем. Мизено), в 4 км к югу от Байев.

237 … являются не чем иным, как руинами тех расслабляющих бань, какие в глазах Проперция делали опасным пребывание в Байях его любовницы Кинфии. — Проперций — Секст Аврелий Проперций (ок. 47-ок. 15 до н. э.), древнеримский поэт, входивший в кружок Мецената; автор любовных элегий, в которых он воспевал свою возлюбленную Кинфию. В одной из своих элегий он страшится, что в развращенных Байях, куда на время уехала Кинфия, у нее появится другой возлюбленный, и просит ее как можно скорее покинуть берег, ставший виновником многих разлук («Элегии», I, 11, 27–30).

… Не от автора «Корриколо», как назвал меня неаполитанский ученый, г-н Никколини, зависит, чтобы дело обстояло иначе. — «Корриколо» («Le Corricolo») — книга путевых впечатлений, в которой Дюма продолжает описание своего путешествия по Южной Италии и Сицилии в 1835 г., начатое в книгах «Сперонара» и «Капитан Арена»; впервые она была опубликована фельетонами в парижской газете «Век» («Le Siècle») с 24.06.1842 по 18.01.1843; первое ее отдельное издание во Франции: Dolin, 1843, 8vo, 4 v.

Здесь, вероятно, имеется в виду Антонио Никколини (1772–1850) — неаполитанский придворный архитектор, живописец и театральный художник, восстановивший оперный театр Сан Карло после катастрофического пожара 1816 г.; автор нескольких трактатов, посвященных архитектуре Помпей и Геркуланума.

… прекрасный залив, о котором Гораций сказал… — Гораций — Квинт Гораций Флакк (65-8 до н. э.), древнеримский поэт, считающийся одним из трех величайших стихотворцев эпохи Августа (наряду с Вергилием и Овидием).

… Грот Поццоули напоминает проездные арки Лувра: через него можно проехать лишь шагом. — Здесь имеются в виду проездные арочные проемы, устроенные в южном и северном фасадах Лувра (les Guichets du Louvre — букв. «Калитки Лувра») и позволяющие въезжать в его внутренние дворы со стороны улицы Риволи и со стороны набережной Сены; в 1861–1869 гг., в годы Второй империи, они были кардинально перестроены и расширены.

… Мадонна — да будет стыдно тому, кто об этом дурно думает! — обретается в том самом древнем святилище Приапа, откуда появляются две гарпии, увековеченные Петронием. — Дюма использует здесь легендарную фразу «Honi soit qui mal y pense» («Да будет стыдно тому, кто об этом дурно думает!»), которая стала девизом высшего английского ордена Подвязки, учрежденного в 1348 г.

Приап — в античной мифологии бог плодородия и сладострастия, изображавшийся с преувеличенно развитым половым членом в состоянии постоянной эрекции.

Петроний — Петроний Арбитр (?-66), древнеримский писатель, современник Нерона, автор знаменитого плутовского романа «Сатирикон», который повествует о злоключениях пройдохи Энколпия, навлекшего на себя гнев Приапа (роман этот дошел до нашего времени лишь в виде 141 фрагментарного отрывка).

По ходу сюжета юный Энколпий непреднамеренно совершает некое кощунство в святилище Приапа, находящемся у входа в пещеру и являющемся местом ночных оргиастических обрядов, после чего вместе со своими спутниками Аскилтом и Гитоном поневоле принимает участие в весьма бурной трехдневной оргии, затеянной двумя ненасытными блудницами: Квартиллой, жрицей этого святилища, и Психеей, ее рабыней («Сатирикон», XVI–XXVI).

Считается, что построенная в 1353 г. у восточного входа в грот Поццуоли церковь Санта Мария ди Пьедигротта стоит на руинах древнего святилища Приапа, и святилище это принято отождествлять с тем, что коротко упоминается в «Сатириконе», в реплике Психеи: «Ego sum ancilla Quartillae, cuius vos sacrum ante cryptam turbastis» («Я рабыня Квартиллы, чье таинство у входа в пещеру вы осквернили»).

… Другой здесь для того, чтобы… показать вам гробницу Вергилия… — Гробница Вергилия (см. примеч. к с. 132) находится у восточного входа в грот Поццуоли.

238 … по мне, лучше мистраль, лучше сирокко, лучше хамсин, лучше горный ветер, сводивший сума Гастибелсу… — Мистраль — сильный, холодный и сухой северо-западный ветер, характерный для Юга Франции; особенно силен в холодные месяцы года, с ноября по март; на равнине, особенно в низовьях долины Роны, может дуть со скоростью более 100 км в час.

Сирокко — сильный и жаркий ветер южного и юго-восточного направления, зарождающийся в аравийских и североафриканских пустынях и дующий в странах Средиземноморского бассейна; особой силы достигает в ноябре и марте.

Хамсин — жгучий и сухой ветер южных направлений, дующий около пятидесяти дней после весеннего равноденствия на северо-востоке Африки и в странах Ближнего Востока; часто бывает насыщен песком и пылью.

Гастибелса — герой стихотворения Виктора Гюго «Гитара» («Guitare»; 1837), «человек с ружьем», безумно и безнадежно влюбленный в красивицу Сабину; рефреном стихотворения служат строки «Le vent qui vient à travers la montagne // Me rendra fou» (в переводе Л.Мея: «Ты снова дуешь, свежий ветер сьерры, // Сводя с ума!»).

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЯЩЕРИЦЫ

I

241 … я сражался с Каморрой и лишь чудом ускользнул от нее. — Каморра — см. примеч. к с. 158.

… я создал, учредил и поддерживал на плаву ежедневную газету, существующую еще и сегодня, сочинил десять томов «Истории неаполитанских Бурбонов», написал восемь томов «Сан Феличе», шесть томов «Эммы Лайонны» и два тома «Разбоя»… — «История неаполитанских Бурбонов» — см. примеч. к с. 111.

Роман Дюма «Сан Феличе» («La San-Felice») впервые публиковался на французском языке в парижской газете «Пресса» («La Presse») с 15 декабря 1863 г. по 3 марта 1865 г., а на итальянском («La Sanfelice. Romanzo storico») — в «Независимой газете» с 10 мая 1864 г. по 28 октября 1865 г.; первое книжное издание во Франции: Paris, Michel Lévy frères, 1864–1865, 9 v.

Роман Дюма «Эмма Лайонна, или Признания фаворитки» («Emma Lyonna ovvero le Confessioni d’una favorita») вначале печатался на итальянском языке в «Независимой газете», в номерах с 28 сентября 1863 г. по 14 апреля 1864 г., а затем, под названием «Воспоминания фаворитки» («Souvenirs d’une favorite»), на французском языке — в парижской газете «L’Avenir national» («Национальное будущее) с 10 января по 14 июля 1865 г.; первое книжное издание романа: Paris, Michel Lévy frères, 1865, 4 v.

«Разбой» — имеется в виду документальное сочинение Дюма «Сто лет разбоя в южных провинциях Италии» («Cent ans de brigandage dans les provinces mériodinales de l’Italie»), лишь первая часть которого была издана на французском языке — в издававшейся Дюма газете «Мушкетер», в номерах с 29 декабря 1866 г. по 12 января 1867 г.; на итальянском языке, под названием «Cento anni di brigantaggio nelle province meridionale d’Italia», оно вышло в книжном в виде в 1863 г. в Неаполе; в 2011 г. Клод Шопп предпринял издание полной версии этого сочинения на французском языке, соединив первую часть, опубликованную в «Мушкетере», с переводом последующих частей, выполненным с итальянского книжного издания 1863 г., и включив созданный таким образом текст в сборник «La Camorra et autres récits de brigandage» (Paris, La Librairie Vuibert, 2011).

… мог охватить взором весь этот дивный залив, от Мизенского мыса до мыса Кампанелла… — Мизенский мыс — см. примеч. к с. 40. Мыс Кампанелла — см. примеч. к с. 132.

… темным пятном высился Капри, и мне чудилось, будто я вижу, как по ночам на вершине его бродит призрак старого Тиберия… — Капри, Тиберий — см. примем, к с. 131.

…по левую руку от себя я видел вечно курящийся, а порой и пылающий Везувий, за ним — Резину, Портичи, Торре дель Греко, Помпеи, Кастелламмаре, Сорренто… — Везувий — см. примем, к с. 48.

Резина, Портичи, Торре дель Греко — см. примем, к сс. 40 и 41. Помпеи — см. примем, к с. 99.

Кастелламмаре, Сорренто — см. примем, к с. 132.

… по правую руку от себя я видел Мерджеллину, Позиллипо, Низиду и казавшиеся такими опасными римским мужьям Байи, чей теплый воздух, пронесясь над заливом и перевалив через Салерно, заставлял дважды в год цвести розы Пестума! — Мерджеллина — см. примем, к с. 47.

Позиллипо — см. примем, к с. 80.

Низида — см. примем, к с. 230.

Байи — см. примем, к с. 236.

Салерно — портовый город в 45 км к юго-востоку от Неаполя, на берегу Салернского залива; известен с глубокой древности; с кон. XI в. один из опорных пунктов норманнских завоевателей, вошедший затем в состав Неаполитанского королевства; в средние века важный центр ремесел и торговли, а также медицинской науки; ныне главный город одноименной провинции в области Кампания.

Пестум — древний город на берегу залива Салерно, в 35 км к юго-востоку от города Салерно, основанный ок. 600 г. до н. э. выходцами из древнегреческой колонии Сибарис, которые называли его Посейдонией, и воспетый Вергилием в «Георгиках»:

Я, вероятно б, воспел, каким прилежаньем украсить

Пышные можно сады и розарии Пестума, дважды

В год цветущие…

(IV, 119; перевод С.Шервинского.)

… прямо за спиной у меня был пресловутый замок Сант’Эльмо, внушавший такой ужас неаполитанцам… — Замок Сант’Эльмо — см. примеч. к с. 52.

242 … я жил тогда в очаровательном дворце Кьятамоне, который ныне пришел в упадок и безлюден… — Дворец Кьятамоне — см. примеч. кс. 111.

… Построенный в качестве дома для увеселений старым Фердинандом, он стоит на фундаментах виллы Лукулла… — Фердинанд — вероятно, имеется в виду король Фердинанд 1, однако дворец Кьятамоне построил не он, а князь ди Франкавилла. Лукулл — см. примеч. к с. 131.

… Прямо у моих ног, пришвартованный к берегу каменным канатом, стоял пресловутый замок Кастель дель Ово, где, по легенде, были отданы на съедение крокодилу жена и сын Мазаньелло. — Замок Кастель дель Ово (см. примеч. к с. 40), построенный на небольшом острове Мегарида, соединен с берегом узкой 100-метровой каменной дамбой.

Мазаньелло — см. примеч. к с. 7.

Жена Мазаньелло, Бернардина Пиза (см. примеч. к с. 47), которая после гибели мужа впала в нищету и была вынуждена заниматься проституцией, умерла во время эпидемии чумы.

… После того как Сицилийский и Калабрийский походы завершились и 7 сентября, сидя в открытой коляске, Гарибальди въехал в Неаполь, покинутый накануне королем Франциском II, я, впервые сев за стол в королевской обеденной зале, обнаружил под салфеткой указ, текст которого в то утро был опубликован в «Вестнике» и в соответствии с которым мне предоставлялся в полную собственность и в качестве государственной награды этот дворец, вместе с его садом и служебными помещениями. — 7 сентября 1860 г., в полдень, Гарибальди (см. примем, к с. 45) вместе с десятком сопровождавших его офицеров прибыл на поезде из Салерно на железнодорожный вокзал Наполи аль Кармине, находившийся на северо-восточной окраине Неаполя, а затем в открытом экипаже триумфально въехал в центр города.

Франциск II (см. примем, к с. 106) покинул Неаполь вечером 6 сентября 1860 г., в половине шестого, поднявшись на борт парового посыльного судна «Гонец» («Messaggero»), и отплыл в Гаэту.

Дюма приплыл в Неаполь на своей шхуне «Эмма» вечером 12 сентября 1860 г., через пять дней после триумфального вступления туда Гарибальди.

«Вестник» (в оригинале «Moniteur») — вероятно, имеется в виду неаполитанская газета «La Bandiera Italiana. Monitore del popolo» («Итальянское знамя. Вестник народа»), выходившая с 28 июля 1860 г. по 23 октября 1861 г.; ее директором был Эммануэле Фарина.

16 сентября 1860 г., в воскресенье, в приложении к субботнему номеру этой газеты (№ 39 от 15 сентября), был опубликован следующий указ, подписанный Гарибальди:

«15 Settembre. 1. Il Sig. Alessandro Dumas è nominato Direttore onorario del Museo Nazionale e degli Scavi di antichità in queste parti meridionali.

Nell’ indicata sua qualità rimarrà egli incaricato di presentarmi un progetto sugli Scavi di Pompei sulla compilazione di una grande opéra archeologica, istorica e pittoresca sopra Napoli e suoi dintorni.

Il sig. Dumas è facoltato proporre alla mia approvazione le persone di cui meglio crederà giovarsi nella compilazione dell’ opéra anzidetta».

5 сентября. 1. Г-н Александр Дюма назначается почетным директором Национального музея и Раскопок древностей в Южной Италии.

В указанном качестве он становится ответственным за представление мне плана раскопок в Помпеях и составление большого археологического, исторического и художественного труда о Неаполе и его окрестностях.

Г-н Дюма имеет право предложить на мое одобрение список лиц, которых он считает наиболее полезными для составления вышеупомянутого труда.)

Однако ни в одном из сентябрьских номеров этой газеты нет указов о дарении Александру Дюма дворца Кьятамоне.

…на сей раз мы обедали не под грохот пушек и свист ядер генерала Боско, а под тихий шорох волн… — Генерал Боско — см. примеч. к с. 126.

…Василий, дай-ка мне спичку! — Василий — см. примеч. к с. 184.

243 … возвращаю королю Виктору Эммануилу то, что принадлежало королю Франциску Второму. — Виктор Эммануил — см. примем, к с. 94.

… Там я основал «Независимую газету», пригласив стать ее администратором славного малого, француза по имени Адольф Гужон… — Адольф Гужон (?-?) — французский журналист, администратор «Независимой газеты» (см. примем, к с. 180), продолживший ее издание после отъезда Дюма из Неаполя в марте 1864 г.; в 1868 г. вернулся во Францию и вплоть до смерти Дюма оставался при нем в качестве преданного помощника.

… появление из ночной тьмы дивной красоты горного хребта, последнего отрога Апеннин, а из утренней дымки — Средиземного моря, царства Амфитриты, породившей Венеру и сирен. — Амфитрита — в древнегреческой мифологии одна из нереид, дочь морского бога Нерея, супруга верховного морского Посейдона, владычица моря.

… Один был неаполитанец, из Санта Лючии, другой — калабриец, из Сан Лучидо. — Санта Лючия — см. примеч. к с. 40.

Сан Лучидо — приморский городок в Калабрии, на берегу Тирренского моря, в провинции Козенца, в 230 км к юго-востоку от Неаполя.

244 … приподнималась на передних лапках, словно клоун в цирке Франкони… — Франкони — семья французских цирковых артистов и предпринимателей, основателем которой был итальянский дрессировщик Антонио Франкони (1737–1836); в 1807–1834 гг. владели крупнейшим в Европе стационарным цирком во французской столице, т. н. Олимпийским, на арене которого устраивались конные представления, перемежающиеся выступлениями жонглеров, акробатов, клоунов и других артистов.

II

… Я всегда питал большую приязнь к ящерицам. И вовсе не потому, что считаю эту очаровательную рептилию другом человека, какой она слывет в народных поверьях… — Согласно народным поверьям, бытующим в некоторых областях Франции, ящерица, когда к спящему человеку подползает змея, будит его, бегая у него по лицу.

245 … Хотя я родился в центре Франции, в сердце у меня теплится луч того тропического солнца, которое сделало смуглым лицо моего отца… — Дюма родился в городке Виллер-Котре, находящемся на северо-востоке Франции, в департаменте Эна, в 70 км к северо-востоку от Парижа.

Отец Александра Дюма — Тома Александр Дюма Дави де Ла Пайетри (1762–1806), мулат, сын французского дворянина-плантатора с острова Сан-Доминго (соврем. Гаити) и рабыни-негритянки; с 1786 г. солдат королевской армии, с 1792 г. офицер армии Французской республики, с 1793 г. дивизионный генерал; горячий приверженец Республики, участник войн с антифранцузскими европейскими коалициями; командовал Западно-Пиренейской (сентябрь 1793 г.), Альпийской (январь 1794 г.) и Западной (август 1794 г.) армиями; был известен гуманным отношением к солдатам и мирному населению, необычайной храбростью и физической силой; в начале 1798 г., в ходе подготовки Египетской экспедиции, был назначен командующим кавалерией Восточной армии; героически воевал в Египте, однако ставил под сомнение цели экспедиции и ее шансы на успех; в марте 1799 г. с разрешения Бонапарта покинул Египет, но на пути во Францию попал в плен к неаполитанцам и содержался в тюрьме в Бриндизи, а затем в Мессине, где, по-видимому, был отравлен; из тюрьмы вышел 5 апреля 1801 г. тяжелобольным человеком, вернулся на родину и, уволенный из армии из-за своих республиканских убеждений и цвета кожи (сентябрь 1802 г.), через несколько лет умер, когда его сыну не было еще и четырех лет.

… Корни вулкана, огненной лавой которого явился «Антони», находятся на экваторе. — «Антони» («Antony») — пятиактная драма Дюма, впервые поставленная в театре Порт-Сен-Мартен 3 мая 1861 г.

246 … Два главаря бандитов — Пилоне, обосновавшийся на Везувии, и Тамбуррини, обосновавшийся на Позиллипо, — решили воспользоваться этими выходами как входами. — Пилоне и Тамбуррини — см. примеч. к с. 179.

247 … я имею в виду Исаака Лакедема, про́клятого еврея, которому Иисус, проклявши его, даровал именно такое каждодневное и неисчерпаемое вспомоществование… — Исаак Лакедем (он же Вечный жид, Агасфер, Картафил) — персонаж средневековой легенды, житель Иерусалима, осужденный на бессмертие и вечное скитание за то, что не дал Иисусу Христу, изнемогавшему на пути к Голгофе под тяжестью креста, отдохнуть у его дома; заглавный персонаж романа Дюма «Исаак Лакедем» (1853).

В шестнадцатом куплете «Жалобной песни Вечного жида» («Complainte du Juif Errant»), относящейся к особому жанру французской народной поэзии — сетованиям, Исаак Лакедем поет:

И нет ни двора

У меня, ни добра,

Пять су лишь в мошне —

Вот все, что при мне:

И так везде, во все века,

Пять су у старика.

… Гаэтано поклялся святым Януарием, что он невероятно признателен мне… — Святой Януарий — см. примеч. к с. 56.

… сыну которого, добровольцу, служившему под командованием Медичи, я покровительствовал… — Медичи — имеется в виду Джакомо Медичи (1817–1882), итальянский военный и политический деятель, патриот, верный соратник Гарибальди со времен обороны Монтевидео; по возвращении в Европу участвовал в обороне Римской республики (1849); в 1859 г. в качестве подполковника в бригаде Альпийских охотников сражался против Австрии; в 1860 г. принимал участие в экспедиции Гарибальди на Сицилию и получил чин дивизионного генерала Сардинской армии; в 1868–1873 гг. был префектом Палермо и военным губернатором Сицилии; в 1861–1865 и 1867–1870 гг. являлся депутатом парламента Итальянского королевства; в 1876 г. получил титул маркиза дель Вашелло.

248 … во время революции 1799 года, когда представители всех прочих партий носили прически под Тита, кодини сохранили свои косицы. — Имеется в виду короткая стрижка, вошедшая в моду во время Великой Французской революции, после того как 30 мая 1791 г. французский актер Франсуа Жозеф Тальма (1763–1826) в черном парике такого покроя сыграл в пьесе «Брут» Вольтера, посвященной борьбе с деспотизмом, роль Тита, сына первого римского консула Брута; эта прическа, которую придумал Жозеф Дюплан, парикмахер актера, служила знаком якобинства.

III

… предаваясь раздумьям в духе Ламартина… — Намек на «Поэтические раздумья» («Médiations poétiques»; 1820) — первый поэтический сборник Ламартина (см. примеч. к с. 133).

250 … исчез из виду на улице, ведущей к площади Ларго делла Паче. — Ларго делла Паче (до 1848 г. — Ларго ди Санта Мария а Калпелла Нуова, с 1866 г. — Пьяцца деи Мартири, т. е. площадь Мучеников) — площадь в историческом центре Неаполя, в квартале Кьяйя, в 600 м к северо-западу от дворца Кьятамоне.

IV

252 … у меня забрали обоих лакеев и перевели их во дворец Каподимонте, что стало для них заметным продвижением по службе… — Каподимонте — летняя резиденция неаполитанских Бурбонов, расположенная в одноименной холмистой местности у северных окраин Неаполя и окруженная обширным парком, который служил королевским охотничьим заказником; строительство резиденции было начато в 1738 г. и продолжалось многие десятилетия; в 1758 г. там была размещена коллекция произведений искусства, принадлежавшая королевской семье; таким образом было положено начало пользующейся всемирной известностью Национальной галерее Неаполя, одной из богатейших в Италии по количеству и ценности живописных полотен и рисунков многих прославленных мастеров эпохи Возрождения и по уникальному собранию картин неаполитанских художников XIII–XVIII вв.

… Ну а самого дона Гаэтано препроводили в тюрьму Ла Викария, где над ним начался суд… — Ла Викария — см. примеч. к с. 183.

253 … После трех лет пребывания во дворце Кьятамоне мы расстались с ним, а точнее говоря, он расстался с нами. — Адрес бюро «Независимой газеты» сменился 3 августа 1863 г. и вместо Страда ди Кьятамоне, № 33, стал Страда ди Кьяйя, № 197 (а с 1 февраля 1864 г. — Страда ди Кьяйя, № 54).

… Гужон последовал за мной во дворец Нунцианте, и мы обосновались там… — Вероятно, имеется в виду Палаццо Нунцианте — монументальный дворец, построенный в 1855 г. в квартале Кьяйя, на площади Пьяцца Санта Мария а Каппелла, миланским архитектором Эррико Альвино (1809–1876) по заказу генерала Алессандро Нунцианте (1815–1881).

СВЯТЫЕ ДАРЫ НЕСУТ!

I

257 … наряду с истинными евангелиями, признанными Никейским собором и составившими Четвероевангелие, существует тридцать или сорок евангелии, отвергнутых этим собором… — Здесь явно имеется в виду первый вселенский собор христианской церкви, состоявшийся летом 325 г. в малоазийском городе Никея (соврем. Изник на северо-западе Турции); на нем был принят т. н. Никейский символ веры, осуждена арианская ересь и принят ряд правил, касающихся различных вопросов церковной дисциплины. Однако канон Нового завета, в который входит Четвероевангелие (то есть Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна), впервые был определен 60-м правилом Лаодикийского поместного собора, состоявшегося ок. 364 г. в малоазийском городе Лаодикия (его руины находятся вблизи города Денизли на юго-западе Турции).

… Мы приведем здесь два таких рассказа. — Далее Дюма приводит две истории из датируемого II в. апокрифического «Евангелия Фомы» (главы I и XIII), одного из древнейших повествований о детстве Иисуса.

… призванный к царю Ироду, чтобы изготовить для него кровать, Иосиф, а он, как известно, по роду занятий был столяром, получил указания тетрарха… — Царь Ирод — здесь: Ирод Антипа (20 до н. э. — ок. 39 н. э.), сын Ирода I Великого (ок. 73-4 до н. э.), царя Иудеи с 37 г., тетрарх Галилеи с 4 г. до н. э., который в дни ареста Иисуса Христа находился в Иерусалиме и на допрос к которому привели арестованного галилеянина (Лука, 23: 7-11). Иосиф — евангельский персонаж, муж Марии, матери Иисуса; согласно евангелию от Матфея (13: 55), был плотником.

… Царь Ирод шутить не любил, доказательством чему служат избиение младенцев и обезглавливание Иоанна Крестителя… — Избиение младенцев в Вифлееме — эпизод новозаветной истории, свершившийся, согласно Евангелию от Матфея (2: 16), в конце царствования царя Ирода Великого, которого Дюма отождествляет здесь с его сыном, Иродом Антипой.

Иоанн Креститель — новозаветный персонаж, иудейский пророк, аскет, проповедовавший приближение Царства Небесного и пришествие Мессии; сын священника Захарии и его жены Елизаветы, родственницы Марии, матери Иисуса; открыто обличал Ирода Антипу за его преступную связь с Иродиадой, женой своего брата Ирода Филиппа и своей племянницей, и другие беззакония; по приказу тетрарха был заключен в темницу, а затем, по наущению Иродиады, обезглавлен (Матфей, 14: 1-12).

258 … Два других евангелия, повествующих о рождении Иисуса, источают дивное благоухание первозданной свежести. — Здесь, вероятно, имеются в виду «Евангелие Псевдо-Матфея», датируемое VIII в., и «Арабское евангелие детства Спасителя» (памятник V или VI в.).

259 … четвертое евангелие… дарит нам еще одну легенду… — Имеется в виду «Первоевангелие Иакова», или «История Иакова о рождестве Марии» — древнейшее из дошедших до нас евангелий детства, созданное не позднее сер. II в. в среде языко-христиан.

… Однажды Святые Дары проносили через площадь Меркато Веккьо… — Меркато Веккьо — см. примеч. к с. 16.

… Осужденного привели обратно в Кастель Капуано, а дело его передали на усмотрение короля Фердинанда. — Кастель Капуано — см. примеч. к с. 162.

Здесь, вероятно, имеется в виду Фердинанд IV (см. примеч. к с. 39).

II

260 … На улице Кьяйя, прямо напротив бюро «Независимой газеты», редактором которой я был, проживал славный человек, наш подписчик. — Улица Кьяйя (Страда ди Кьяйя, Виа ди Кьяйя) — см. примеч. к с. 106.

Бюро «Независимой газеты» (см. примеч. к с. 180) с 3 августа 1863 г. по 30 января 1864 г. находилось по адресу: Страда ди Кьяйя, № 197, а с 1 февраля 1864 г. — по адресу: Страда ди Кьяйя, № 54; однако 16 августа 1862 г., когда был убит ювелир Франческо Руффо, оно все еще находилось на улице Страда Кьятамоне, № 33.

Магазин ювелира Франческо Руффо, на самом деле, располагался на улице Виа Сан Джакомо, примерно в 800 м к северо-востоку от улицы Кьяйя.

… этот почтенный предприниматель не принадлежал ни к одной из ветвей генеалогического древа знаменитого кардинала Руффо. — Руффо, Фабрицио Диониджи (1744–1827) — неаполитанский прелат и государственный деятель, уроженец Калабрии, сын герцога ди Баранелло; племянник кардинала Томмазо Руффо (1663–1753); кардинал (1791), пользовавшийся благосклонностью папы Пия VI; с 1785 по 1794 г. генеральный казначей Апостольской палаты; обвиненный в растрате находившихся в его ведении средств, вынужден был переехать в Неаполь, где стал управляющим королевского дворца в Казерте; после начала революции в Неаполе уехал вместе с королевской семьей в Палермо, но 25 января 1799 г. был назначен генеральным викарием Неаполитанского королевства, 8 февраля с несколькими единомышленниками высадился в Калабрии и, провозгласив лозунг «Вера и король», начал создавать «Христианское королевское войско», куда призвал вступить всех защитников Святой веры (ит. Santa fede), в итоге собрал сорокатысячную армию санфедистов, как стали называть его сторонников, 13 июня 1799 г. при поддержке русского флота вступил в Неаполь, упразднил Партенопейскую республику и восстановил на престоле свергнутого короля. Грабежи и убийства, начавшиеся в Неаполе после вступления туда санфедистской армии, состоявшей из калабрийских крестьян и неаполитанских лаццарони, заставили Руффо искать пути к прекращению военных действий и установлению порядка. Согласно акту о капитуляции Неаполя от 23 июня 1799 г., сторонникам республики была гарантирована амнистия, но английский адмирал Нельсон, прибывший на следующий день, не признал ее. Начались жестокие репрессии, в результате которых погибло около четырех тысяч человек. Руффо не сделал ни единой попытки изменить судьбу республиканцев, однако сам факт подписания капитуляции вызвал раздражение двора, и Руффо утратил милость короля; последние годы жизни он провел в Неаполе, занимаясь изучением военного искусства, экономики и сельского хозяйства.

… между первым и последним ударом часов на церкви Сан Фердинандо… — Церковь Сан Фердинандо, датируемая XVII в., расположена в историческом центре Неаполя, на одноименной площади (с 1919 г. — Пьяцца Триест э Тренто), у восточного конца улицы Кьяйя, где эта улица сходится с Виа Толедо.

262 … Гужон, наш администратор, и Эудженио Торелли, наш переводчик, стояли на балконе бюро «Независимой газеты»… — Гужон — см. примеч. к с. 243.

Торелли, Эудженио (1842–1900) — видный итальянский журналист, основатель крупнейшей итальянской ежедневной газеты «Corriere della sera» («Вечерний вестник»; 1876); в совершенстве владея французским языком (его мать, Жозефина Виолье, была француженка), свою журналистскую карьеру начал в возрасте восемнадцати лет в качестве переводчика в «Независимой газете» Дюма, а в 1864 г. последовал за ним в Париж; именно он перевел на итальянский язык книги Дюма «Da Napoli a Roma» (1863) и «Cento anni di brigantaggio nelle province meridionali d’ltalia» (1863).

… Господин квестор Аморе (так звали префекта полиции) извещен, что на протяжении двух дней магазин часовщика-ювелира Руффо остается закрытым… — Аморе, Никола (1828–1894) — итальянский адвокат, административный и политический деятель; в 1860–1862 гг. следственный судья, в 1862–1865 гг. квестор Неаполя, в 1866–1867 гг. директор общественной безопасности Неаполя, в 1883–1887 и 1888–1889 гг. мэр Неаполя; сенатор Итальянского королевства (с 1884 г.).

… В ящике, найденном у развилки дорог на Аверсу и Нолу, обнаружен труп убитого мужчины… — Аверса — город в Кампании, в провинции Казерта, в 15 км к северо-западу от Неаполя.

Нола — город в Кампания, в провинции Неаполь, в 25 км к северо-востоку от города Неаполя.

III

263 … чтобы Каморра сделала со мной то же, что она сделала с комиссаром Мели! — Фердинандо Мели (?—1861) — полицейский инспектор, убитый 16 июля 1861 г. неким Сальваторе де Мата, братом каморриста, которого он арестовал за два дня перед тем; убийца был пойман и приговорен к пожизненным каторжным работам, а жене и детям убитого была 20 июля назначена пенсия; громкий скандал, вызванный этим убийством, привел к отставке министра полиции Сильвио Спавенты (см. примеч. к с. 167).

… направились в сторону улицы Толедо. — Улица Толедо — см. примеч. к с. 75.

IV

268 …Дом la casa onorato находился на улочке Меркателло… — В своем статье о процессе Руффо, напечатанной в «Независимой газете» 29 августа 1863 г., Дюма называет настоящий адрес этого дома: Ларгетто Бонкаммино, № 4. Попутно заметим, что в этой же статье он называет и подлинные имена всех убийц ювелира, главными из которых были 27-летний Джузеппе Керубино, по прозвищу Казарьелло, и 30-летняя Марианна Стабиле, по прозвищу Спортелла.

… Руффо и его провожатый направились к Молу, повернули на улицу Пильеро, двинулись по набережной… — Мол — см. примеч. к с. 40.

Улица Пильеро — см. примеч. к с. 183.

V

270 … Руффо не был Тартюфом и не стал предлагать ей другой платок… — Тартюф — лицемерный святоша, заглавный персонаж пятиактной стихотворной комедии Мольера «Тартюф, или Обманщик» («Le Tartuffe ou l’imposteur»), впервый поставленной 5 февраля 1669 г. на сцене театра Пале-Рояля.

Здесь имеется в виду диалог между Тартюфом, изображающим из себя святого, и служанкой Дориной (III, 2):

Тартюф (вынимает из кармана платок). — Возьми платок. Скорее!

Дорина. — На что мне ваш платок?

Тартюф. — Прикрой нагую грудь.

Сей приоткрыв предмет, ты пролагаешь путь

Греховным помыслам и вожделеньям грязным. (Перевод М. Донского.)

271 … подобно тому как Минерва вышла из головы Юпитера полностью вооруженной… — Минерва — италийская богиня-воительница, покровительница мудрости, искусств и ремесел; соответствовала греческой Афине Палладе, дочери Зевса (рим. Юпитера) и его супруги Метиды. Согласно мифу, Зевс, коему было предсказано, что забеременевшая от него Метида родит ему сына, который превзойдет его, проглотил ее, но через некоторое время почувствовал страшную головную боль и приказал Гефесту разрубить ему голову; из расколотого черепа Зевса вышла в полном вооружении — в шлеме, с копьем и щитом — воительница Афина Паллада.

… не принадлежали ни к одному из видов, установленных Линнеем и Добантоном… — Линней, Карл (1707–1778) — выдающийся шведский естествоиспытатель, ботаник, зоолог, минералог, создатель единой системы классификации растительного и животного мира, член Парижской академии наук (1762).

Добантон — вероятно, имеется в виду Луи Жан Мари Добантон (1716–1800), французский натуралист и медик, с 1788 г. профессор парижского Ботанического сада, в 1793–1794 и 1796–1798 гг. директор Национального музея естественной истории; младший брат известного энциклопедиста и юриста Пьера Добантона (1703–1776).

272 … она выглядела, словно Мадонна дель Кармине или Мадонна дель Арко. — Вероятно, имеются в виду образы Богоматери в неаполитанских церквах Санта Мария дель Кармине (см. примеч. к с. 32) и Санта Мария делле Аниме дель Пургаторио ад Арко (см. примеч. к с. 46).

273 … лицо его приняло то самое выражение, с каким античный сатир из приватного музея Неаполя ласкает козу… — Имеется виду знаменитая мраморная скульптурная группа «Пан и коза», которая была обнаружена в 1752 г., в ходе раскопок на вилле Папирусов в Геркулануме, и является римской копией эллинистического оригинала; изображает пана, аркадского божества рощ и лесов, получеловека-полукозла, совокупляющегося с козой; сочтенная непристойной, она хранилась в секретном кабинете Бурбонского музея, где находились предметы эротического характера, найденные при раскопках в Помпеях и Геркулануме, и куда был допущен лишь узкий круг лиц (с 2000 г. кабинет открыт для публичного осмотра).

VI

277 … двинулся по маленьким улочкам, ведущим к Кастель Капуано, затем вышел на большую улицу, ведущую от Кастель Капуано к улице Толедо; от Палаццо д’Ангри, где заканчивается эта улица, до улицы Кьяйя был всего один шаг. — От Кастель Капуано к улице Толедо ведет улица Виа деи Трибунали (древн. Декумано Маджоре — букв. «Главная дорога с востока на запад»).

Палаццо д’Ангри — имеется в виду дворец Дориа д’Ангри в историческом центре Неаполя, на площади Пьяцца Сетте Сеттембре (бывшей Ларго делло Спирито Санто), построенный в 1760–1778 гг. и принадлежавший представителям знатной неаполитанской семьи Дориа д’Ангри, владетелям княжества Ангри; 7 сентября 1860 г. с балкона этого дворца диктатор Гарибальди объявил об аннексии Королевства обеих Сицилий.

278… они поднялись по улице Толедо до Бурбонского музея… — Бурбонский музей (ныне Национальный археологический музей Неаполя), который был основан в 1777 г. королем Фердинадом IV Бурбоном и самую интересную часть коллекции которого составляют древности, обнаруженные при раскопках Помпей, Геркуланума и Стабий, находится на площади Пьяцца Музео, куда выводит улица Фоссе дель Грано (соврем. Виа Энрико Лессина), продолжающая улицу Толедо в северном направлении.

VII

281 … несмотря на категоричность лжесвидетелей защиты, которых отыскали на улице Санта Катерина… — В оригинале Santa Caterina Forna, что, скорее всего является опечаткой, и о чем здесь идет речь, неясно; в Неаполе есть несколько улиц, название которых связано со святой Екатериной: Виа Санта Катерина, Виа Санта Катерина а Формьелло, Виа Санта Катерина да Сиена и Виа Санта Катерина Спина Корона.

282 … Неаполь, ревниво относясь к тосканской цивилизации, хотел пользоваться той же привилегией, что и тосканцы, то есть отменой смертной казни… — В 1786 г. великий герцог Тосканский Пьетро Леопольдо I, будущий император Леопольд II (см. примеч. к с. 132), первым из европейских государей отменил в своих владениях смертную казнь (мораторий на нее был введен там еще раньше, в 1769 г.).

ПОХИЩЕННЫЙ РЕБЕНОК

I

287 … Трамутола, граница Базиликаты… — Трамутола — старинный городок в Южной Италии, в области Базиликата (см. примеч. к с. 113), в провинции Потенца, в 150 км к юго-востоку от Неаполя и в нескольких километрах от границы с областью Кампания; основан в 1144 г. монахами бенедиктинского монастыря Бадия ди Кава; в 1862 г. там проживало 4 300 человек.

… у меня возникло желание в свой черед дополнить те сведения, какие вы получаете отсюда, интереснейшим рассказом, который только что надиктовал мне одиннадцатилетний ребенок, сын барона Фальвеллы, более тридцати дней находившийся в плену у разбойников… — Барон Фальвелла — Джузеппе Микеле Фальвелла (?-?), уроженец Трамутолы, один из богатейших людей Базиликаты, крупный землевладелец, составивший состояние на овцеводстве и земледелии; буржуа, упрочивший свое общественное положение женитьбой на графине Джулии Фило делла Терра; 13 марта 1864 г., через полтора года после скандала, связанного с похищением его сына, королевским указом был возведен в графское достоинство.

Его сын, Джузеппе Винченцо Филиппо Фальвелла (?-?), похищенный с целью выкупа 23 августа 1862 г., находился в плену тридцать один день, вплоть до 24 сентября.

… как Мальчик с Пальчик, сумел узнать дорогу, по которой его вели… — Мальчик с Пальчик — заглавный персонаж сказки «Le Petit Poucet» французского писателя Шарля Перро (1628–1703), изданной впервые в 1697 г.; один из семи сыновей бедного дровосека, не имевшего чем кормить своих детей и потому решившего завести их в лес и там оставить, сметливый малыш, который, узнав о зловещем замысле отца, предусмотрительно запасается белыми камешками, чтобы бросать их на дорогу, а затем по ним находит обратный путь домой.

… я подумал о тебе, о милой моему сердцу газете, для которой так много было мною написано. — Помимо массы статей Дюма, в газете «La Presse» печатались такие его произведения, как «Мюрат» (1836), «Паскуале Бруно» (1837), «Сильвандир» (1843), «Амори» (1844), «Королева Марго» (1844–1845), «Джузеппе Бальзамо» (1846–1848), «Анж Питу» (1850–1851), «Мои воспоминания» (1851–1853) и «Сан Феличе» (1863–1865).

288 … в саду одного из наших поместий, Монастеро, которое расположено неподалеку от города Трамутола, на границе провинций Базиликата и Салерно. — Имеются в виду земельные угодья бывшего францисканского монастыря, который был построен в 1615 г. у окраины Трамутолы и после упразднения которого они перешли в собственность семьи Фальвеллы.

Провинция Салерно — южная часть области Кампании, на побережье Тирренского моря, на востоке граничащая с Базиликатой; главный город — Салерно (см. примеч. к с. 241).

289 … Так мы у Веллере! — Этот топоним (Vellere) идентифицировать не удалось. Речь, видимо, идет об одной из вершин горного хребта Монти делла Маддалена, отделяющего Базиликату от Кампании.

292 … Позднее мне стало известно, что это последствие землетрясения 1857 года. — Речь идет о катастрофическом землетрясении (магнитудой 7,1), которое произошло в Южной Италии вечером 16 декабря и затронуло Базиликату и часть Кампании; его жертвами стали около десяти тысяч человек, целые города и селения были стерты с лица земли; самые большие разрушения оно оставило в верховьях долины Валь д’Агри.

293 … комиссар полиции Салы, разыскивавший меня, прибыл в те края… — Сала (Сала Консилина) — город в Южной Италии, в Кампании, в провинции Салерно, в долине Валло ди Диано, близ границы с Базиликатой; с 1806 по 1927 г. окружной центр; расположен в 22 км к северо-западу от Трамутолы.

… Рядом с ним находился незнакомый мне человек, заявивший, что его зовут Никола Пьерри… — Никола Пьерри (Nicola Pierri; у Дюма ошибочно Pirri) — 40-летний крестьянин из Трамутолы, один из главных организаторов похищения юного Фальвеллы; был приговорен к пятнадцати годам каторжных работ.

294 … разбойники попросили меня передать мэру Трамутолы, синьору Гварини, что, если он не пришлет им тридцать тысяч дукатов… его тоже похитят. — Доменико Гварини (?-?) — мэр Трамутолы в 1862 г.

295 … Она стояла на балконе нашего дворца… — В особняке графа Фальвеллы ныне размещается мэрия Трамутолы.

II

296… я застал там капитана мобильной гвардии, г-на Помаричи из Валло ди Марсико… — Помаричи, Франческо Паоло (?-?) — уроженец города Анци, патриот, участник восстания в Базиликате в августе 1860 г.; командир национальной гвардии Анци, после объединения Италии успешно боровшийся с разбоем в Базиликате.

297 … накануне, на пути в Монтесано, он столкнулся с двумя разбойниками… — Монтесано сулла Марчеллана — городок в Южной Италии, в Кампании, в провинции Салерно; расположен в 9 км к юго-западу от Трамутолы.

299 … Дайте мне пару бутылок розольо… — Розольо — итальянский ликер, изготавливаемый на основе насекомоядного травянистого растения росянка (ит. rosolida).

… среди них были французские наполеондоры, мексиканские дублоны, испанские квадрупли и даже папские червонцы. — Наполеондор — французская золотая монета 900-й пробы номиналом 20 франков, весом 6,4516 г. и диаметром 21 мм, которая чеканилась с 1803 по 1814 г. и получила такое название по изображавшемуся на ней профилю Наполеона Бонапарта, вначале первого консула, а затем императора; впоследствии так назывались в обиходе любые 20-франковые золотые монеты, уже с другими изображениями чеканившиеся вплоть до 1914 г. во Франции при всех режимах: в годы Реставрации, Июльской революции, Второй республики, Второй империи и т. д.

Дублон (исп. doblón de a dos) — золотая монета весом 6,77 г и достоинством в 2 эскудо (1 эскудо стоил 16 реалов), на протяжении трех веков чеканившаяся в Испании и ее колониях; после обретения испанскими колониями независимости чеканка там этих монет продолжалась; в Мексиканской республике с 1823 по 1863 г. чеканились золотые монеты достоинством в 4 эскудо (doblón de a cuatro) и 8 эскудо (doblón de a ocho), пользовавшиеся большим спросом в Европе.

Квадрупль — обиходное название самой крупной испанской золотой монеты, весом 27 г и достоинством в 8 эскудо, по стоимости равной четырем дублонам и чеканившейся до 1859 г., когда в Испании была введена новая денежная система и на смену дублону пришла золотая монета весом 8,3771 г и номиналом 100 реалов.

В Папском государстве, в период с 1835 по 1865 г., чеканились золотые монеты 900-й пробы достоинством в 1 скудо (1,73 г, в 1853–1865 гг.), 2!4 скудо (4,33 г, в 1835–1863 гг.), 5 скудо (8,67 г, в 1835–1854 гг.) и 10 скудо (17, 33 г, в 1835–1856).

301 … Госпожа де Севинье ставила десять, сто, тысячу против одного, что ее загадку не отгадают… — Госпожа де Севинье — см. примеч. к с. 189.

III

… Из нее вашим читателям станет известно о том, что происходит в южных провинциях Италии, куда больше, чем об этом знает даже комиссия по расследованию разбоя. — Имеется в виду парламентская комиссия (Commissione d’inchiesta sui brigantaggio), состоявшая из девяти депутатов (среди них — бывшие гарибальдийцы Нино Биксио и Джузеппе Сиртори) и работавшая с 29 ноября 1862 г. по 23 июля 1863 г.

302 … вместе с двумя арестованными отправился в Марсико Нуово. — Марсико Нуово — городок в Южной Италии, в области Базиликата, в провинции Потенца; расположен в 12 км к северо-западу от Трамутолы.

… Оставалось арестовать еще двух жителей Трамутолы: Антонио Де Луку, по прозвищу Спакконе, и Луиджи Джани. — Антонио Де Лука — 40-летний крестьянин из Трамутолы; был приговорен к 15 годам каторжных работ.

Луиджи Джани — 53-летний житель Трамутолы, портной; был приговорен к 20 годам каторжных работ.

303 … еще накануне он бежал в деревню Буонабитаколо. — Буонабитаколо — селение в Южной Италии, в Кампании, в провинции Салерно, в 15 км к юго-западу от Трамутолы; в 1861 г. в нем проживало 3 250 человек.

… г-н Помаричи уехал в Падулу, рассчитывая получить там подкрепление… — Падула — городок в Южной Италии, в Кампании, в провинции Салерно; находится в 12 км к северо-западу от Трамутолы.

… солдат в Падуле не оказалось, и потому он взял там пятьдесят национальных гвардейцев под командованием лейтенанта Джованни Сант’Элъмо. — Лейтенантом национальной гвардии Падулы в 1862 г. был Винченцо Сант’Эльмо (1813-?), старший брат гарибальдийца Антонио Сант’Эльмо (1815–1881); их брат Джованни Сант’Эльмо (?-?) был мэром Падулы.

304 … затем дом братьев Белецца… — Имеются в виду четыре брата Белецца, жители Буонабитоколо: Паскуале, Антонио, Элия и Константино.

… затем дома Маркезано и Ломбарди… — Имеются в виду жители Буонабитаколо: Бьязе Маркезано и Никола Ломбарди.

… Вместе со мной ехали господа Алессандро Марильяни и Микеле Луцци, священники тот и другой… — Никаких сведений об этих персонажах (Alessandro Marigliani и Michele Luzzi) найти не удалось.

… По приезде в Монтесано я встретился с другом моего отца, г-ном Гаэтано Честари… — Вероятно, имеется в виду дон Гаэтано Доменико Честари (1812–1895) — житель Монтесано, нотариус, крупный землевладелец.

305 … У входной двери мы увидели Алессандро Саломоне, командира национальной гвардии. — Алессандро Саломоне — 38-летний житель Буонабитаколо, нотариус, командир национальной гвардии Буонабитаколо; был осужден на 16 лет каторжных работ.

306 … Они застали мэра уединившимся со своим племянником Гарроне, муниципальным секретарем… — Винченцо Гарроне — 27-летний житель Буонабитоколо, адвокат, муниципальный секретарь; был приговорен к 5 годам тюремного заключения.

307 … следом за ним побежали Гарроне, Алессандро Саломоне и мэр Брандилеоне. — Джузеппе Брандилеоне — 58-летний землевладелец, мэр Буонабитоколо с 1860 г.; был приговорен к 6 годам тюремного заключения.

308… остановились возле хутора некоего Фиттипальди, которого арестовали вместе со всеми пятью его сыновьями. — Имеются в виду Филиппо Фиттипальди, житель Монтесано, и его сыновья: 25-летний Паскуале (он был приговорен к 5 годам тюремного заключения), Джузеппе, Луиджи, Франческо и Микеле.

309 … На другой день ему предстояло препроводить пленников дальше, в Потенцу, но он совершил серьезную оплошность, без всякого сопровождения отправившись переночевать в Марсиковетере. — Потенца — см. примеч. к с. 144.

Марсиковетере — селение в Южной Италии, в Базиликате, в провинции Потенца, в 8 км к северо-востоку от Трамутолы.

… попал в засаду, устроенную ему разбойниками из банды Мазини. — Мазини, Анджело Антонио (1837–1864) — итальянский разбойник, уроженец Марсиковетере, бывший бурбонский солдат, предводитель банды, орудовавшей в Базиликате и Валло ди Диано в 1860–1864 гг.; был убит в Падуле 20 декабря 1864 г., попав в ловушку, устроенную ему местной национальной гвардией.

Капитана Помаричи заманила в Марсиковетере красавица Мария Роза Маринелли, любовница Мазини.

… В конце ноября вышло постановление о прекращении уголовного преследования Антонио Фьятароне, Фиттипальди и трех его сыновей… — Антонио Фьятароне (Antonio Fiatarone) — неясно, о ком здесь идет речь.

310 … Со стороны обвинения выступал наш адвокат, г-н Сарли, который говорил чрезвычайно убедительно, и генеральный прокурор, г-н Ратти, который был чрезвычайно красноречив. — Сарли, Антонио (1823-?) — итальянский адвокат, мэр Потенцы в 1853–1855 и 1860–1861 гг.

Ратти, Козимо (?-?) — итальянский судья, в 1862 г. генеральный прокурор Потенцы.

… Подсудимых защищали господа Сантомауро, Монтесано, Лаванга и Фавата. — Пьетро Сантомауро (?-?), Доменико Монтесано (1825-?), Луиджи Лаванга (1806-?) — адвокаты, практиковавшие в Потенце.

… председатель суда, г-н Росси, превосходно изложил существо дела… — Вероятно, имеется в виду Джованни Росси (?-?), с мая 1862 г. председатель апелляционного суда Потенцы.

РАЗБОЙНИКИ У ВОРОТ НЕАПОЛЯ

Статья Дюма «Разбойники у ворот Неаполя» («Les brigands aux portes de Naples»), в которой автор рассказывает о случившемся на глазах у него дерзком похищении десятков людей на дороге из Сорренто в Кастеллам- маре 28 сентября 1863 г., впервые была опубликована в парижской газете «Пресса» 8 октября того же года, всего через десять дней после этого реального происшествия; заметим, что на другой день после него, 29 сентября, в № 217 «Независимой газеты» появилась подписанная Дюма краткая заметка, которая озаглавлена «I briganti sulla strada di Sorrento» («Разбойники на дороге в Сорренто») и в которой нет и намека на то, что он оказался очевидцем изложенных в ней событий. В книжном виде статья впервые была издана в 2007 г. в сборнике «Chroniques napolitaines». Ее первый перевод на русский язык сделан непосредственно с газетной публикации.

313 … Сорренто, 28 сентября. — Сорренто — см. при меч. к с. 132.

… Добраться из Сорренто в Неаполь, дорогой друг, это то же самое, что добраться из Версаля в Париж, из Виндзора в Лондон, из Аранхуэса в Мадрид, из Потсдама в Берлин, из Шёнбрунна в Вену. — Версаль — город в 17 км к юго-западу от Парижа, сложившийся вокруг одноименного дворцово-паркового ансамбля, который был построен Людовиком XIV во второй пол. XVII в. и до Великой Французской революции являлся главной резиденцией французских королей.

Виндзор — небольшой город в графстве Беркшир, на правом берегу Темзы, в 34 км к западу от центра Лондона; известен своим древним замком, летней резиденцией английских королей.

Аранхуэс — город в Центральной Испании, в 45 км к югу от Мадрида, у места впадения реки Харамы в Тахо, в котором находится построенный в 1715–1752 гг. королевский дворец Паласьо Реаль де Аранхуэс, окруженный огромным тенистым парком площадью около 300 га.

Потсдам — город в Германии, в 27 км к юго-западу от Берлина, на реке Хафель, административный центр федеральной земли Бранденбург; с XVIII в. являлся официальной резиденцией прусских королей и вплоть до 1918 г. оставался второй столицей Германской империи.

Шёнбрунн — загородный дворец австрийских императоров, расположенный в 6 км к юго-западу от Вены (ныне в черте города) и окруженный большим парком; строился начиная с 1696 г. по проекту архитектора Иоганна Бернхарда фон Эрлаха (1656–1723) и в основном был закончен к 1713 г.

… надо всего-навсего проехать сквозь некую огромную деревню, которая тянется вдоль дороги и время от времени лишь меняет имя, называясь поочередно Мета, Вико, Кастелламмаре, Торре дель Греко, Торре дель Аннунциата, Портичи и Резина. — Мета (Мета ди Сорренто) — городок в Кампании, на полуострове Сорренто, в 4 км к северо-востоку от города Сорренто.

Вико, Кастелламмаре, Торре дель Аннунциата — см. примеч. к с. 132.

Торре дель Греко, Портичи, Резина — см. примеч. к сс. 40 и 41.

… огромные кисти белого и красного винограда, способные посрамить виноград Земли обетованной. — Перед тем как начать захват земли Ханаанской, обещанной Богом евреям после их исхода из египетского плена, предводитель евреев Моисей отправил туда разведчиков, чтобы они высмотрели, насколько тучна эта земля и насколько силен живущий на ней народ. Вернувшись, посланцы принесли с собой как доказательство плодородия Земли обетованной необычайных размеров виноградную кисть: «И пришли к долине Есхол, и срезали там виноградную ветвь с одною кистью ягод, и понесли ее на шесте двое» (Числа, 13: 24).

… каждый луч солнечного света, брызнувшего из-за вершины Везувия, озаряет усеянный золотыми блестками лазурный залив… — Везувий — см. примем, к с. 48.

… пределами которому служат Капри, Искья, Прочида, Мизенский мыс, Байи, Низида и Позиллипо… — Капри — см. примем, к с. 131. Искья, Мизенский мыс — см. примем, к с. 40.

Прочида — вулканический остров у входа в Неаполитанский залив, площадью 4 км^2, в 3 км к востоку от Искьи.

Байи — см. примеч. к с. 236.

Низида — см. примеч. к с. 230.

Позиллипо — см. примеч. к с. 80.

315 … В Вико должны были думать, что за нами гонятся все разбойничьи шайки Крокко и Нинко-Нанко. — Крокко — см. примеч. к с. 105. Нинко-Нанко — см. примеч. к с. 179.

317 … Кава, Салерно и Амальфи были извещены… — Кава — имеется ввиду Кава деи Тиррени, городок в 7 км к северо-западу от Салерно (см. примеч. к с. 241); расположен в долине, замкнутой двумя горными цепями (итальянское слово «cava» означает «яма», «пещера»). Амальфи — см. примеч. к с. 32.

… Не сомневаюсь, что я известен этим господам почти так же хорошо, как Ариосто, но несколько в ином ключе, и потому вряд ли мне удалось бы отделаться двумя десятками стихов из «Кристины» и «Карла VII». — Ариосто, Лудовико (1474–1533) — великий итальянский поэт, автор рыцарской поэмы «Неистовый Роланд» (ит. «Orlando furioso»; 1516–1532).

По романтической легенде, Ариосто, занимавший в 1522–1525 гг. пост губернатора Гарфаньяны, известного разбойничьего края, попал однажды в руки разбойников, но те, узнав, что их пленником оказался великий поэт, осыпали его почестями и без всякого выкупа отпустили на свободу.

«Кристина, или Стокгольм, Фонтенбло и Рим» («Christine, ou Stockholm, Fontainebleau et Rome») — пятиактная стихотворная трагедия, написанная Дюма в 1828 г. и принятая в театре Комеди-Франсез в апреле того же года, но так там и не поставленная; через полтора года, 5 декабря 1829 г., она была принята в парижском театре Одеон и после многих задержек поставлена там 30 марта 1830 г., завоевав огромный успех.

«Карл VII у знатных вассалов» («Charles VII chez ses grands vassaux») — пятиактная стихотворная трагедия Дюма, впервые поставленная 20 октября 1831 г. в театре Одеон.

…Он страшился г-на Ла Мармору, военного губернатора Неаполя. — Генерал Ла Мармора — см. примеч. к с. 100.

МЭР БАЙИ

Очерк «Мэр Байи» («Le syndic de Bâia»), в котором Дюма рассказывает о трагической смерти мэра небольшого кампанийского селения Байя, подвергшегося 10 ноября 1863 г. нападению разбойников, был опубликован в парижской ежедневной газете «Le Petit Journal» («Маленькая газета») 22–23 декабря того же года, а на две недели раньше, 9 декабря, на итальянском языке, под названием «Il Sindaco di Baia», — в «Независимой газете» (№ 276); в книжном виде впервые был издан в 2007 г. в сборнике «Chroniques napolitaines». Предлагаемый вниманию читателей первый перевод этого очерка на русский язык выполнен непосредственно с газетной публикации.

321 … Речь здесь не о знаменитых Байях, расположенных на берегу одноименного залива и столь известных в древности свободой царивших там нравов, а о небольшой деревне Байя с населением около трехсот или четырехсот человек, расположенной между Сан Джермано и Сорой. — Байи — см. примеч. к с. 236.

Байя — селение в Кампании, в провинции Казерта, в 25 км к северо-западу от города Казерта и в 50 км к северу от Неаполя, на правом берегу реки Вольтурно, у подножия горы Монте делла Коста (482 м); ныне входит в состав коммуны Байя э Латина. Заметим, что Сора (см. примеч. к с. 113) находится в 72 км к северо-западу от селения Байя, то есть весьма далеко от него, а о том, что такое Сан Джермано, остается лишь гадать.

323 … Десятого ноября нынешнего года разбойничья банда численностью около семидесяти человек под командованием Карло Джулиано из Кампаньолы и Доменико Фуоко из Сан Пьетро Инфине захватила небольшое селение Байя, спустившись с горы Поццилло, где на протяжении двух дней она накапливала силы для готовившегося нападения. — Карло Джулиано (?-?) — итальянский разбойник, главарь банды, уроженец Кампаньолы (Кампаньола ди Марцано, селение в провинции Казерта, в 3 км к юго-западу от городка Марцано Аппьо и в 55 км к северо-западу от Неаполя). Доменико Фуоко (1837–1870) — знаменитый итальянский разбойник, отличавшийся особой жестокостью и кровожадностью, уроженец Сан Пьетро Инфине (селение в северной части провинции Казерта, в 52 км к северо-западу от города Казерта); его ликвидация 18 августа 1870 г. (за его голову была назначена огромная награда, и он был выдан одним из своих сообщников) ознаменовала конец кровопролитной партизанской войны, на протяжении десяти лет раздиравшей Южную Италию после ее аннексии Пьемонтом.

Поццилло — селение на южном склоне горы Монте Фратьелло (716 м), в 12 км к югу от Байи, входящее ныне в состав коммуны Джано Ветусто.

… третий отряд, крупнее двух других, двинулся прямо к дому мэра, против которого, по всей вероятности, и было направлено это нападение… — Имеется в виду Антонио Скотти (?-1863) — мэр Байи с 30 июля 1861 г., вместе со своей женой Франческой Якрокки заживо сгоревший в огне 10 ноября 1863 г.; его дом, именуемый Палаццо Скотти, сохранился и является одной из достопримечательностей Байи.

325 … «Главное не то, чтобы он умер, — говаривал Домициан, — а чтобы он почувствовал, что умирает!» — Домициан — Тит Флавий Домициан (51–96), римский император (с 81 г.) из династии Флавиев, младший сын императора Веспасиана (9-79; правил с 69 г.); в своем управлении утверждал монархические принципы; вел малоуспешные войны на северных границах; был убит заговорщиками.

Однако здесь явно имеется в виду знаменитый приказ другого римского императора, Калигулы (12–41; правил с 37 г.), который приводит Светоний («Калигула», 30): «Бей так, чтобы он чувствовал, что умирает!» (лат. «Ita feri ut se mori sentiat»).

326 … Антоньетте пришлось идти вместе с разбойниками до Статильяно… — Статильяно — селение в 3 км к юго-западу от Байи.

… я портниха из Капуи… — Капуя — здесь: Капуя Ветере, городок на юге Италии, в Кампании, в провинции Казерта, на берегу реки Вольтурно, в 30 км к северу от Неаполя и в 20 км к юго-западу от Байи; построен во второй половине IX в. в 4 км к северо-западу от развалин знаменитого одноименного античного города; в 1862 г. Капуя Ветере был соединен с соседним селением Санта Мария Маджоре и стал называться Санта Мария Капуя Ветере.

… вернулась к себе домой, в деревню Латина, где жил ее муж. — Латина — селение в 2 км к юго-востоку от Байи.

… Покинув Байю 10 ноября, во второй половине дня, весь день 11-го банда провела на горе Сан Сальваторе… — Имеется в виду гора Пиццо Сан Сальваторе, одна из вершин горного массива Монте Маджоре (1057 м), находящаяся в 10 км к юго-западу от Байи; близ этой горы, на высоте 857 м, на краю обрыва, стоит древний бенедиктинский монастырь Эремо ди Сан Сальваторе ди Монте Маджоре.

… вечером 11-го она снова двинулась в путь, прошла по равнине между Сан Фелине и Пьетрамеларой… — Сан Феличе — селение в 6 км к западу от Байи.

Пьетрамелара — селение в 3 км к югу от Сан Феличе.

… направившись вначале в горы Презенцано, а затем в горы Миньяно. — Презенцано — селение в Кампании, в провинции Казерта, в 17 км к северо-западу от Байи, у юго-восточного склона горы Монте Чезима.

Миньяно (с 1947 г. — Миньяно Монте Лунго) — городок в провинции Казерта, в 10 км к западу от Презенцано, у юго-западного склона горы Монте Чезима.

… разбойники укрылись на чрезвычайно лесистой горе Монте Чезима… — Монте Чезима — гора в Кампании, в провинции Казерта, высотой 886 м.

ПИСЬМА ИЗ НЕАПОЛЯ

I

331 … Я рассказывал вам о чудачествах моего бывшего привратника дона Луиджи, барона ди Палермо. — Ежедневная «Маленькая газета» («Le Petit journal»), с которой Дюма активно сотрудничал в 1863–1864 гг., выходила с 31 января 1863 г., но следует признаться, что ни в одном из ее номеров, начиная с этой даты и вплоть до 1 марта 1864 г., нам не удалось обнаружить ни одной заметки Дюма, где он рассказывал бы о своем бывшем привратнике Луиджи (ex-gardeporte don Luigi, baron de Païenne).

… и вот он прочел в «Путеводителе по Неаполю» Джузеппе Валларди (XXV издание, 1862 год): «Характер обитателей…» — Валларди, Джузеппе (1784–1861) — потомственный миланский книгоиздатель и коллекционер живописи.

Здесь имеется в виду выпущенная в его издательстве книга «Itinerario d’Italia, Ossia descrizione dei viaggi per le strade più frequentate aile principali città d’Italia» («Путеводитель по Италии, или Описание поездок по самым оживленным дорогам в главные города Италии»), из которой Дюма позаимствовал приведенный пассаж и которая много раз переиздавалась: 2-е миланское издание вышло в 1808 г., 20-е — в 1832 г., 22-е — в 1837 г. Заметим, что в 1817 г. в Милане, в издательстве Валларди, вышел французский перевод этого путеводителя: «Itinéraire d’Italie ou La description des voyages par les routes plus fréquentées aux principales villes d’Italie», однако Дюма явно пользовался оригинальным текстом и сам перевел с итальянского фрагмент, касающийся характера неаполитанцев (стр. 287 издания 1837 г.).

332 … у последнего из наших привратников суп лучше, чем у мэра или префекта современной Партенопеи. — Партенопея (гр. napOcvôncia) — античное название Неаполя, основанного греческими колонистами в VIII в. до н. э.

… Что касается искусств, то, какие бы усилия ни предпринимало правительство Виктора Эммануила, чтобы возвратить их ко временам Сальватора Розы и Солимены, оно как стояло на месте, так и стоит. — Виктор Эммануил — см. примеч. к с. 94.

Сальватор Роза (1615–1673) — итальянский живописец, гравер, поэт, музыкант и актер; уроженец Неаполя; создатель религиозных и мифологических композиций; писал жанровые и батальные сцены, а также морские и лесные пейзажи.

Франческо Солимена (1657–1747) — итальянский живописец, один из крупнейших представителей неаполитанской школы живописи позднего барокко.

333 … Платок у него украдут во время мессы, кошелек — на концерте, часы — в театре Сан Карло. — Театр Сан Карло — см. примеч. к с. 106.

334 … Помимо Василия, помимо Филомелы, помимо дона Луиджи, у меня был еще факкино… — Василий — см. примеч. к с. 184.

335 … стал размышлять над причинами этого превращения масла, которое в моих глазах было не менее сверхъестественным, чем переход крови святого Януария из твердого состояния в жидкое. — О чуде святого Януария см. примеч. к с. 56.

336 … торговцу удается всучить тебе масло по тридцать су за роттоло… — Роттоло — старинная итальянская мера веса, в Неаполе равная 861 г.

II

337 … в те времена в Неаполе существовали Каморра и партия бурбонистов… — Каморра — см. примеч. к с. 158.

… издавал «Независимую газету», у которой, как и у «Мушкетера», вначале дела шли неважно, а затем стали налаживаться… — «Независимая газета» — см. примеч. к с. 180.

«Мушкетер» («Le Mousquetaire») — здесь: 4-страничная ежедневная вечерняя газета, которую Дюма издавал в Париже с 12 ноября 1853 г. по 7 февраля 1857 г.; одновременно с ежедневной газетой выходил 16-страничный воскресный еженедельник с тем же названием (с 1 октября 1854 г. по 19 августа 1855 г. и с 11 по 24 февраля 1856 г.).

… публиковал в этой газете написанную мною «Историю неаполитанских Бурбонов»… — См. примеч. к с. 111.

338 … Дай тебе стволы из дамасской стали Бернара, ты их тоже будешь ножом скрести, как морковку?! — Здесь, скорее всего, подразумевается Бертран Жермен Леопольд Бернар (1808–1870) — парижский оружейный фабрикант, производивший нарезные ружейные стволы из дамасской стали (его фабрика находилась в Пасси). Однако следует иметь в виду, что в середине XIX в. в одном лишь Льеже имелось более десяти оружейных фабрикантов, носивших ту же фамилию и также производивших высококачественные ружейные стволы (например, Анри Эжен Бернар).

339 … Должно быть, Антонио решил прогуляться в сторону Везувия, и там его вместе с пони захватил Пилоне. — Пилоне — см. примеч. к с. 179.

… А ты нашел часы, которые у тебя украли? — Речь идет о купленных в Манчестере английских часах, которые были украдены у Василия в Неаполе и так никогда и не нашлись; Дюма шутливо упоминает их в своем ответном письме русскому консулу в Палермо, который пожаловался писателю, что в Неаполе, прямо в гостинице, у него украли часы. Их переписка была опубликована в «Маленькой газете» 28 октября 1863 г.

340 … он настоящий разбойник. Разбойник из банды Тамбуррини. — Тамбуррини — см. примеч. к с. 179.

… этот Тамбуррини не имеет никакого отношения к достопочтенному баритону, которому мы не раз рукоплескали на представлениях «Пуритан». — Тамбурини, Антонио (1800–1876) — итальянский оперный певец, баритон.

«Пуритане» («I puritani») — трехактная опера итальянского композитора Винченцо Беллини (1801–1835), написанная на либретто Карло Пеполи (1796–1881); премьера ее состоялась 24 января 1835 г. в Париже, в Итальянской опере. Антонио Тамбурини исполнял в этой опере партию сэра Ричарда Форта, друга предводителя пуритан лорда Уолтера Уолтона. Опера пользовалась огромным успехом, и ее на протяжении многих сезонов, в одном и том же составе (легендарный «пуританский квартет»), исполняли на ведущих европейских сценах.

… Антонио арестовали, нашли в кармане у него письмо Тамбуррини и отвели в тюрьму Монте Оливето… — Имеется в виду монастырский комплекс Санта Мария ди Монте Оливето, находившийся в центральной части Неаполя, в квартале Монтекальварио; в 1799 г. монастырь был закрыт, и в описываемое время в его зданиях помещались штаб-квартира полиции и канцелярия префектуры.

341 … Прежде он был обычным интендантом в Фодже, то есть префектом. — Фоджа — город на юго-востоке Италии, в Апулии; административный центр одноименной провинции.

III

Отметим, что за неделю до публикации в «Маленькой газете» (12 марта 1864 г.) статьи «Казнь трех разбойников» («Exécution de trois brigandes») она же, под названием «Fucilazione di tri briganti», была опубликована в «Независимой газете» (№ 52, 5 марта).

343 … Казерта, 4 марта. — Казерта — город в Кампании, в 22 км к северу от Неаполя, административный центр одноименной провинции; известен грандиозным загородным дворцом неаполитанских королей, построенным в 1752–1845 гг.

… Майор национальной гвардии, давший важнейшие показания в ходе суда над Чиприано Ла Галой, поскольку он присутствовал при эксгумации священника Вискузи, предложил мне увидеть собственными глазами казнь трех разбойников, последнего охвостья банды Карузо… — Дюма, присутствовавший на громком судебном процессе над бандитом Чиприано Ла Галой и его сообщниками, достаточно подробно рассказывает об этом в своей статье «Судебный процесс разбойников с ’’Ониса’’», которая была опубликована в «Маленькой газете» 13–14 марта 1864 г. Краткие сведения о главных персонажах этого судебного процесса приведены в наших примечаниях к упомянутой статье.

Дюма сопровождал в Казерту синьор Паскуале д’Амброзио (?-?), майор национальной гвардии Ариенцо, выступавший свидетелем в суде над Чиприано Ла Галой.

Вискузи (Viscusi; в оригинале здесь опечатка: Visensi) — дон Джакомо Вискузи, старый священник из деревни Паолини ди Сант’Агата деи Готи, ставший одной из жертв банды Чиприано Ла Галы: он был заживо похоронен бандитами в сентябре 1861 г. Карузо, Джузеппе (1820–1892) — один из самых безжалостных итальянских бандитов, уроженец городка Ателла в области Базиликата, соратник Кармине Крокко; 14 сентября 1863 г. сдался пьемонтским властям, после чего участвовал в подавлении разбоя в Базиликате и был помилован.

344 … С нами отправился туда священник дон Руотоло, который на протяжении пяти дней оставался в руках Чиприано Ла Галы… — Дон Алессандро Руотоло (?-?) — 30-летний сельский священник, в августе 1861 г. похищенный на дороге между городами Арпая и Ариенцо бандитами Чиприано Ла Галы и в течение нескольких дней остававшийся в плену у них; впоследствии выступал свидетелем в суде над Чиприано Ла Галой и его сообщниками.

346 … отправлюсь в город Санта Мария ди Капуя, где намерен присутствовать на суде братьев Ла Гала… — Санта Мария ди Капуя — имеется в виду город Санта Мария Капуя Ветере (см. примем, к с. 326).

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС РАЗБОЙНИКОВ С «ОНИСА»

I

349 … Председателя суда зовут г-н Капоне… — Капоне, Филиппо (1821–1895) — итальянский юрист и политический деятель, в 1860 г. интендант Авеллино, с 1862 г. советник апелляционного суда Неаполя, с 1869 г. советник кассационного суда Неаполя, профессор истории права в университетах Болоньи и Неаполя; в 1861–1876 гг. депутат Итальянского парламента, с 1889 г. сенатор.

… на скамье подсудимых четверо: Чиприано Ла Гала; Иона Ла Гала, его брат; Джованни д’Аванцо и Доменико Папа. — Чиприано Ла Гала — 30-летний уроженец Нолы, торговец; главарь крупной банды, с конца 1860 г. орудовавшей в горах Табурно и насчитывавшей до трехсот человек; был приговорен к смертной казни, которую ему впоследствии заменили вечной каторгой.

Иона (Джона) Ла Гала — 28-летний уроженец Нолы, бандит, ранее отбывавший двадцатилетний срок на каторге в Кастелламмаре и сбежавший оттуда; судом в Санта Мария Капуя Ветере был приговорен к смертной казни, но, как и его брат, впоследствии помилован.

Джованни д’Аванцо — 36-летний уроженец Нолы, бывший агент полиции, бандит, приговоренный к двадцати годам каторжных работ.

Доменико Папа — 20-летний житель селения Санта Мария а Вико, виноторговец, бандит, приговоренный к вечной каторге.

350 … обязанности государственного обвинителя исполняет господин Джилиберти, генеральный прокурор… — Никаких биографических сведений о генеральном прокуроре Паскуале Джилиберти (Giliberti) найти не удалось.

… у него рыжая борода с проседью, и в своей токе и мантии он выглядит точь-в-точь как венецианский дож в трауре на великолепном портрете Тициана. — Тициан Веччеллио (ок. 1488–1576) — знаменитый итальянский живописец, крупнейший представитель венецианской школы эпохи Возрождения. Кисти Тициана принадлежат два портрета венецианских дожей: на одном изображен Андреа Гритти (1455–1538), 77-й венецианский дож, правивший в 1523–1538 гг.; на другом — Франческо Веньер (ок. 1489–1556), 81-й венецианский дож, правивший в 1554–1556 гг. Неясно, какой портрет имеет здесь в виду Дюма.

351 … Его зовут дон Алессандро Руотоло… — См. примеч. к с. 344.

… по дороге в Неаполь он был схвачен в одном из селений, соседствующих с горой Табурно… — Табурно — гора высотой 1 394 м, самая высокая вершина горного массива Табурно Кампозауро в Кампании, в провинции Беневенто, находится в 50 км к северо-востоку от Неаполя.

352 … В свое время, отбывая наказание в каторжной тюрьме на Низиде, Иона Ла Гала получил пощечину от другого каторжника, скованного с ним одной цепью… — Бывший каторжник Франческо Де Чезаре, которого заманили и убили 4 сентября 1861 г. братья Ла Гала, отбывал срок не на Низиде (см. примеч. к с. 230), а в Кастелламмаре вместе с Ионой Ла Галой.

355 … уезжая, он покидал своего старого коллегу, дона Джакомо Вискузи… — См. примеч. к с. 343.

III

358 … Нам приводили имена Трибониана и Юстиниана. — Трибониан (ок. 500–542) — византийский юрист, сыгравший ведущую роль в процессе кодификации римского права, которая была предпринята в годы царствования императора Юстиниана 1. Юстиниан I (Флавий Петр Савватий Юстиниан; ок. 483–565) — византийский император с 527 г., один из самых значительных государей поздней античности; главной целью своего царствования ставил воссоздание Римской империи в ее прежних границах и во имя этого вел в 535–555 гг. изнурительные, но, в конечном счете, победоносные войны с остготами, владевшими Италией. По его инициативе в 529–534 гг. был составлен свод римского гражданского права, который в XII в., когда в Западной Европе началось активное изучение римского права, получил название «Corpus juris civilis».

… Нам сравнивали положение обвиняемых с положением Росция из Америи. — Секст Росций Младший — всадник из италийского города Америи (соврем. Амелия в области Умбрия), сын и наследник богатого римского гражданина Секста Росция Старшего, являвшегося сторонником Суллы и убитого кем-то осенью 81 г. на одной из улиц Рима. Его родственники, Тит Росций Капитон и Тит Росций Магн, вступили в сговор с Луцием Корнелием Хрисогоном, вольноотпущенником Суллы и его могущественным фаворитом, обогатившимся на распродаже имущества лиц, которые подверглись проскрипциям, и убитый был задним числом внесен в проскрипционные списки, хотя они были закрыты еще летом 81 г. Его имущество было конфисковано и продано с торгов, причем Хрисогону достались десять его имений, а Капитону — три. Что же касается сына убитого, то его обвинили в отцеубийстве, он предстал перед судом, и в случае осуждения ему грозила смертная казнь. Обвиняемый встретил сочувствие и поддержку у многих представителей знати, но единственным человеком, согласившимся защищать его в суде, был Цицерон, которому тогда шел двадцать седьмой год. Суд оправдал Секста Росция Младшего. Это было первое выступление Цицерона в уголовном суде.

… Нам цитировали стихи Альфьери… — Альфьери, Витторио, граф (1749–1803) — итальянский поэт, драматург писатель и философ; автор комедий, трагедий и стихотворений различных жанров.

… Недоставало только флейты Гракхов, чтобы помешать этим адвокатским речитативам подняться до ноты «до» или опуститься до ноты «соль». — Братья Тиберий Семпроний Гракх (163–133 до н. э.), народный трибун 133 г. до н. э., и Гай Семпроний Гракх (153–121 до н. э.), народный трибун 123 и 122 гг. до н. э., — древнеримские политические деятели, которые пытались провести реформы, расширяющие права мелких землевладельцев и ограничивающие владычество аристократии, и были убиты политическими противниками.

Гай Семпроний Гракх слыл прекрасным оратором, но, по свидетельству Плутарха, «вспыльчив настолько, что нередко во время речи терял над собою власть и, весь отдавшись гневу, начинал кричать, сыпать бранью, так что, в конце концов, сбивался и умолкал. Чтобы избавиться от этой напасти, он прибег к услугам смышленого раба Лициния. Взяв в руки инструмент, который употребляют учителя пения, Лициний, всякий раз когда Гай выступал, становился позади и, замечая, что он повысил голос и уже готов вспыхнуть, брал тихий и нежный звук; откликаясь на него, Гай тут же убавлял силу и чувства и голоса, приходил в себя и успокаивался» («Сравнительные жизнеописания», «Тиберий и Гай Гракхи», 2).

359 … Власти опасались вооруженного нападения банд Пополи и Мазини… — Пополи (Popoli; у Дюма — Pepoli) — Антонио Пополи (?-?), главарь небольшой банды, уроженец Неаполя. Мазини — см. примеч. к с. 309.

КАВАЛЕРИСТЫ САЛУЦЦКОГО ПОЛКА

I

363 … На мой взгляд, рассказывать вам лишь о делах и поступках господ Чиприано и Ионы Ла Галы, то есть описывать гнусную сторону этой разбойничьей войны, совершенно недостаточно. — Чиприано и Иона Ла Гала — см. примеч. к с. 349.

… вы вправе вновь ощутить ту гордость, какую Овидий провозгласил исключительным достоянием человека… — Овидий — Публий Овидий Назон (43 до н. э. — ок. 18 н. э.), древнеримский поэт, автор «Любовных элегий», поэм «Наука любви» и «Фасты» и пятнадцати книг «Метаморфоз», в которых излагается около 250 мифов о превращениях греческих богов и героев; сосланный в 8 г. н. э. императором Августом на берега Черного моря в город Томы (соврем, порт Констанца в Румынии), написал там «Скорбные элегии» и «Послания с Понта», в которых жаловался на свою судьбу изгнанника.

Здесь намек на его знаменитые слова «Os homini sublime dedit» («Человеку дано лицо, обращенное вверх», то есть человек наделен свойством стремиться к возвышенному), которые звучат в «Метаморфозах» (I, 84–86):

Pronaque cum spectant animalia cetera terram,

os homini sublime dedit caelumque videre

iussit, et erectos ad sidera tollere vultus.

В переводе С.В.Шервинского:

И между тем как, склонясь, остальные животные в землю Смотрят, высокое дал он лицо человеку и прямо

В небо глядеть повелел, подымая к созвездиям очи.

… Этим достойным подражателям Домициана недостаточно, чтобы их пленники умерли, им нужно, чтобы те чувствовали, что умирают. — См. примеч. к с. 325.

… действительность всегда превосходит грезу, даже если вам грезились Кинегир, Деций или Леонид. — Кинегир — греческий воин, возможно брат Эсхила; участник знаменитой битвы при Марафоне (490 г. до н. э.), в которой афиняне отразили высадку персов на берег Греции. Когда персидские воины в смятении бросились к своим кораблям, Кинегир продолжал преследовать неприятеля и, не желая упускать военный трофей, бросился в море, ухватившись правой рукой за ближайшую галеру и пытаясь ее удержать; однако гребец-перс успел ударить по руке Кинегира топором, и тот замертво упал в воду. Этот случай описал Геродот в своей «Истории» (VI, 114). Встречаются и другие варианты изложения этого эпизода, усиливающие его героикодраматический характер. Так, римский историк Юстин утверждал в своей «Эпитоме сочинения Помпея Трога «Филиппова история»» (II, 9, 16), что, когда Кинегиру отрубили правую руку, он ухватился за галеру левой, а когда отсекли и ее, схватил лодку зубами.

Деций — см. примеч. к с. 107.

Леонид — см. примеч. к с. 175.

… Счастливы те, историками которых стали Геродот, Тит Ливий и Тацит… — Геродот (ок. 484–425 до н. э.) — древнегреческий писатель, автор «Истории» в девяти книгах, удостоенный Цицероном почетного имени «Отец истории»; основатель нового жанра повествовательной историографии.

Тит Ливий (59 до н. э. — 17 н. э.) — знаменитый древнеримский историк, автор фундаментального труда «История Рима от основания Города» (лат. «Ab Urbe condita»), над которым он работал сорок лет и из 142 книг которого полностью сохранились лишь 35.

Тацит, Публий Корнелий (ок. 56-ок. 117) — великий древнеримский историк, убежденный сторонник республиканского правления; автор трудов по истории Рима, Римской империи и древних германцев.

… подобно Мизену, чьим именем Вергилий назвал мыс, они жили и будут жить in secula. — О происхождении названия Мизенского мыса (см. примеч. к с. 40), возле которого, согласно мифу, погиб Мизен, сын повелителя ветров Эола, трубач троянского царевича Гектора, перешедший после его гибели на службу к Энею, Вергилий (см. примеч. к с. 204) рассказывает в «Энеиде» (VI, 232–235):

Благочестивый Эней, курган высокий насыпав, Сам возложил на него трубу, весло и доспехи, Возле подножья горы, что доныне имя Мизена. (Перевод С.А.Ошерова под ред. Ф.А.Петровского.)

364 … Одним из тех формирований, что более всего пострадали в войне с разбоем, является Салуццкий легкоконный полк, которым командует полковник Фиррао. — Салуццкий легкоконный полк (Cavalleggeri di Saluzzo), входивший в состав легкой кавалерии Сардинского королевства, а затем единого Итальянского королевства, официально был создан 3 января 1850 г. и назван по имени пьемонтского города Салуццо; в 1862–1863 гг. он участвовал в кампании по искоренению бандитизма в Южной Италии.

Командиром полка в 1862–1866 гг. был полковник Луиджи Фиррао (Firrao; у Дюма ошибочно Serrao).

… Одиннадцатого марта 1863 года из Венозы, родины Горация и извечно разбойного края, выступил 4-й взвод Салуццкого легкоконного полка, имея задание доставить приказ в Мельфи. — Веноза (древн. Венузия) — древний город на юге Италии, в области Базиликата, в 300 км к юго-востоку от Рима; родина великого древнеримского поэта Квинта Горация Флакка (65-8 до н. э.). Мельфи — городок в Италии, в Базиликате, в провинции Потенца, в 15 км к северо-западу от Венозы; расположен у подножия потухшего вулкана Монте Вультуре (1 326 м), на высоте 531 м.

… Капитан Лайоло, призванный в Мельфи по делам службы, воспользовался оказией, чтобы проделать путь вместе с ним. — Капитан Лайоло (Lajolo, у Дюма ошибочно Lajola) — Карло Луиджи Фирмино Лайоло (?-?) — итальянский кавалерийский офицер, с 11 августа 1860 г. капитан Салуццкого полка; 3 марта 1864 г. был уволен в запас.

… Подполковник Бендини, командовавший войсками в Мельфи, посоветовал капитану… взять в качестве сопровождения 1-й взвод… — Бендини (Bendini, у Дюма ошибочно Rendini) — Алессандро Бендини (?-?), подполковник, командир 3-го батальона 46-го пехотного полка.

365 … он предпочел задержать свой отъезд и вернуться с тем же взводом, что сопровождал его в Мельфи и проследовал через Мачеру. — В 3 км к северо-востоку от Мельфи, на древней Аппиевой дороге, находится старинная часовня Мадонна ди Мачера; возможно, именно она и имеется здесь в виду.

… Капитан тотчас же послал капрала и трех солдат к лейтенанту Бьянки, дав ему приказ явиться вместе со своим взводом… — Бьянки, Джакомо (?-1863) — итальянский кавалерийский офицер, уроженец Ориджо, лейтенант Саллуцкого полка, трагически погибший 12 марта 1863 г. в бою с разбойниками.

… он укрылся на расположенной слева от дороги ферме, известной под названием Мелле… — Название фермы (masseria Melle) вызывает сомнения.

366 … разбойники ушли в сторону леса Боско делла Фраска… — Боско делла Фраско — небольшой лесной массив в 4 км к северо-западу от Мельфи.

… Состоялся совет, на котором решали, что следует делать лейтенанту Бьянки дальше: продолжить путь в сторону Рендины или возвратиться в Мельфи. — Рендина — деревня в 8 км к северо-востоку от Мельфи, на месте которой теперь находится водохранилище Лаго ди Рендина (Лаго Абате Алония), созданное в 1957 г.

… Капитан Лайоло посоветовал ему следовать по главной дороге на Мачеру, но прежде проехать через две фермы Пепе Казелле, расположенные невдалеке от фермы Мелле… — Фермы Казелле находились в 6 км к северо-востоку от Мельфи.

… провести разведку в лесу Боско делла Фраска и заночевать на ферме Катапане. — Ферма Катапане расположена в 6 км к северу от Мельфи.

… разбойники наверняка отступили в долину Валле дель Офанто. — Валле дель Офанто — долина реки Офанто (древн. Ауфид), которая имеет длину 134 км и на пути к Адриатическому морю, где находится ее устье, охватывает окрестности Мельфи с запада и с севера.

… стал обследовать фермы, именуемые Княжескими, затем, продвинувшись еще дальше вглубь долины Валле дель Офанто, осмотрел ряд других ферм и, наконец, прибыл на ферму Намея. — Никаких следов упомянутых ферм (du Prince и Namea) найти не удалось.

367 … Поместив в авангард двух разведчиков, Пеппино и Пальмиери, он приказал им держаться в пятидесяти шагах впереди взвода. — Пеппино — Микеле Пепино (?-1863), уроженец Каваллермаджоре (город в Пьемонте, в провинции Кунео).

Пальмиери — Фердинандо Пальмиери (?— 1863), уроженец Мельфи.

… Позади них ехал горнист Про… — Про — Акилле Про (?-1863), уроженец Пизы.

II

… История Про коротка. Он родился в Терни… — Терни — город в центральной части Италии, в Умбрии, в 75 км к северу от Рима.

Заметим, что горнист Акилле Про родился в Пизе.

… Он был выходцем из бедной крестьянской семьи и родился в Миланской области, в Ориджо. — Ориджо — город в Северной Италии, в Ломбардии, в провинции Варезе, в 17 км к северо-западу от Милана.

368 … перемирие, подписанное в Виллафранке, вернуло Бьянки на его родину, а его родину возвратило в Италию. — Виллафранка (Виллафранка ди Верона) — город на севере Италии, в провинции Верона области Венеция. 11 июля 1859 г. в Виллафранке, входившей в то время в Ломбардо-Венецианское королевство, было заключено перемирие между Францией и Австрией, завершившее Австро-итало-французскую войну 1859 г.; согласно условиям этого перемирия, закрепленного подписанием Цюрихского мира 10 ноября 1859 г., Австрия уступала Ломбардию Франции, а та передавала ее Пьемонту.

… если воспользоваться словами графа Монти, его друга… — Имеется в виду барон Фламинио Монти (1828–1893), уроженец Брешии, патриот, участник революции 1848 года, с 3 июня 1860 г. лейтенант Салуццкого легкоконного полка, участвовавший в борьбе с разбоем в Южной Италии в 1862–1863 гг.; в 1863 г. в Неаполе познакомился с Дюма; в 1871 г. ушел в отставку в чине майора; впоследствии был мэром городка Сан Дзено Новилья.

369 … Рядом с ним польский сержант Либинский, молодой моденский доброволец по имени Дзамбони и еще один кавалерист… — Написание фамилии этого польского кавалериста по имени Михаил, 50-летнего уроженца Кракова, крайне сомнительно: у Дюма — Libinski, в большинстве источников нечто совсем непонятное — Lechbischi.

Дзамбони (Zamboni; у Дюма ошибочно Manjoni) — Франческо Дзамбони, уроженец города Финале ди Модена (соврем. Финале Эмилия).

III

372 … Это была депеша г-на Лассалле, капитана 46-го полка, командовавшего гарнизоном в Лавелло. — Лассалле (Lassalle; у Дюма ошибочно Lancelle) — Ипполито Лассалле (?-?), капитан 9-й роты 46-го пехотного полка.

Лавелло — городок в Базиликате, в провинции Потенца, в 10 км к северу от Венозы.

… Он предлагал план экспедиции против банды под командованием Карбоне, по прозвищу Фучилетто д’Андрия… — Имеется в виду разбойник Риккардо Карбоне (?-?), уроженец города Андрия в Апулии.

Заметим, что о ликвидации банды Карбоне 20 декабря 1863 г. довольно подробно рассказывает в своей книге «История 46-го пехотного полка» («Storia del 46° reggimento fanteria»; 1904, Imola) Паоло Негри, служивший тогда в чине лейтенанта в этом полку, однако никаких биографических сведений о самом разбойнике найти удалось.

… Встреча была назначена в лесу Боско ди Монтемилоне, в местечке под названием Лаго де и тре Конфини. — Лес Боско ди Монтемилоне находится у южной окраины города Монтемилоне. расположенного в Базиликате, в провинции Потенца, в 16 км к востоку от Лавелло.

Выяснить, что таится за топонимом Lago dei tre Confini (букв. Озеро на стыке трех границ) не удалось.

… лейтенант Риччи из 46-го полка выступит с двадцатью пятью солдатами, направится в сторону Бореано… — Риччи, Карло Антонио (?-?) — младший лейтенант 46-го пехотного полка. Бореано — хутор в 10 км к юго-востоку от Лавелло.

… шел дождь со снегом, что в декабрьские дни не редкость в горах Базиликаты… — Базиликата — см. примеч. к с. 113.

… Господин Джузеппе Нитти — сын доктора Нитти, ученого медика, ветерана итальянской свободы, убитого в 1861 года разбойниками из банды Крокко. — Доктор Нитти — Франческо Саверио Нитти (1785–1861), итальянский врач, патриот, житель Венозы, убитый разбойниками банды Крокко (см. примем, к с. 105) 10 апреля 1861 г.; дед видного итальянского политика Франческо Саверио (1868–1953), премьер-министра Италии в 1919–1920 гг.

Известным человеком в Венозе был и его сын Винценцо Нитти (1837–1916) — гарибальдиец, офицер национальной гвардии. Однако о Джузеппе Нитти никаких сведений обнаружить не удалось.

373 … отряд достиг места назначения и застал там подразделение из Лавелло, которым командовал лейтенант Гаравалья. — Гаравалья, Джузеппе (?-?) — лейтенант 46-го пехотного полка.

IV

374 … он шел в авангарде вместе с тремя бойцами, одним из которых был национальный гвардеец Бьяре Саккетьелло… — Никаких сведений об этом персонаже (Biare Sacchetiello) найти не удалось.

375 … младший лейтенант Джордано, из национальной гвардии, во весь опор поскакал в Венозу. — Никаких сведений об этом персонаже (Giordano) найти не удалось.

V

376 … С ними капитан Лависта и аббат Джузеппе Лиои, мужественный и пылкий патриот, просвещенный церковнослужитель и видный ученый. — Никаких сведений о первом из этих персонажей (Lavista) найти не удалось.

Джузеппе Лиои (1825 —?) — житель Венозы, священник, поэт, ученый и патриот, капеллан бригады Базиликаты, сражавшийся на стороне Гарибальди в битве при Вольтурно; брат Паскуале Лиои (1824-?), мэра Венозы в 1861 г., безуспешно пытавшегося предотвратить вторжение банды Крокко в этот город.

… Лейтенант национальной гвардии, Орландо, в одиночку подошел к дому… — Никаких сведений об этом персонаже (Orlando) найти не удалось.

377 … младший лейтенант Подетти, молодой волонтер 1859 года, вместе с пятью или шестью спешившимися кавалеристами, которые следуют за ним, устремляется к дому… — Подетти (Podetti; у Дюма ошибочно Padelli) — Пьетро Подетти (?-?), уроженец Милана, лейтенант Салуццкого полка.

… Сержант Альбардино падает, тяжело раненный, у ног младшего лейтенанта. — Паоло Негри упоминает упоминает в своей книге сержанта Тибальди (Tibaldi, а не Albardino), участвовавшего в этом бою вместе с младшим лейтенантом Риччи.

VI

378 … люди, которые, словно воины Кадма, уничтожают друг друга… — Кадм — персонаж древнегреческой мифологии, сын финикийского царя Агенора, посланный отцом в Грецию на поиски Европы, похищенной Зевсом дочери Агенора; после долгих розысков он пришел на указанное оракулом место, где встретил священного дракона и убил его, а затем, по совету Афины, засеял поле зубами дракона, и тут же из земли выросли вооруженные люди, вступившие в битву друг с другом; пятеро оставшихся в живых стали основателями знатнейших родов в построенной Калмом крепости Кадмее, вокруг которой вырос город Фивы.

… Геракл и Тесей не печалились по поводу участи Лернейской гидры и разбойника Синиса… — Геракл (рим. Геркулес) — сын Зевса (рим. Юпитера), величайший герой древнегреческой мифологии, известный своей атлетической мощью и совершенными им двенадцатью богатырскими подвигами.

Тесей — персонаж древнегреческой мифологии, царь Афин, сын афинского царя Эгея, великий герой, совершивший невероятное количество подвигов, убивший кровожадного разбойника Прокруста и чудовище Минотавра, вместе с Гераклом ходивший войной на амазонок, участвовавший в походе аргонавтов, воевавший с кентаврами и спускавшийся в подземное царство. Лернейская гидра — в древнегреческой мифологии чудовищная многоголовая змея, обитавшая в Лерне, области на восточном побережье Пелопоннеса; Геракл убил ее с помощью своего возницы Полая, что стало вторым из двенадцати подвигов героя. Синие — в древнегреческой мифологии свирепый разбойник, обитавший на Коринфском перешейке и получивший прозвище Сосносгибатель (гр. Πιτυοκάμπτης — Питиокампт): он грабил, а затем зверски убивал путников, привязывая их к верхушкам двух согнутых до земли сосен, которые, когда с них снимали путы, разрывали жертву пополам; Тесей, очищавший Аттику от разбойников, убил его, подвергнув той же казни.

VII

380 … В прошлом он уже дал миру Фьерамоску, Тассо, Сальваторе Розу, Вико, Перголезе. — Фьерамоска, Этторе (1476–1515) — знаменитый итальянский кондотьер, уроженец Капуи; особую известность получил 13 февраля 1503 г., став главным героем кровопролитного состязания между тринадцатью итальянскими рыцарями и тринадцатью французскими, состоявшегося в ходе Второй итальянской войны (1499–1504), во время долгой осады французами итальянской крепости Барлетта, которую обороняли испанцы и служившие испанскому королю итальянцы; состязание, которое имело целью выяснить, какая из двух наций обладает большей доблестью (т. н. Барлеттский вызов — ит. Disfida di Barletta), и в котором Фьерамоска командовал итальянцами, закончилось победой последних.

Тассо, Торквато (1544–1595) — великий итальянский поэт, уроженец Сорренто, автор поэмы «Освобожденный Иерусалим». Сальватор Роза — см. примеч. к с. 332.

Вико, Джованни Баттиста (1688–1744) — итальянский философ и юрист, профессор риторики университета Неаполя (1698–1708); уроженец Неаполя; автор труда «Основания новой науки об общей природе наций» (1725), выдвинувший циклическую концепцию философии истории.

Перголезе, Джованни Баттиста (настоящая фамилия — Драги; 1710–1736) — итальянский композитор, скрипач и органист, родившийся в Ези (город в Италии, в области Марке, близ Анконы, входивший в то время в Папскую область); представитель неаполитанской оперной школы, один из самых ранних и крупнейших композиторов комической оперы, за свою короткую жизнь (он умер в двадцать шесть лет от туберкулеза) успевший написать шесть опер.

… Совсем недавно, чуть ли не в настоящем, он дал миру Пагано, Филанджери, Дженовези, Карафу, Пиментель, Чимарозу. — Пагано, Франческо Марио (1748–1799) — неаполитанский юрист, философ, литератор, профессор юриспруденции Неаполитанского университета, главный судья Адмиралтейства; уроженец Бриенцы (город в Базиликате, в провинции Потенца); видный деятель Партенопейской республики (23 января — 21 июня 1799 г.), член Временного правительства и президент Законодательной комиссии; автор проектов республиканской конституции; 29 октября 1799 г., после разгрома республики, был казнен.

Филанджери, Гаэтано (1753–1788) — итальянский правовед, экономист, публицист и мыслитель европейского масштаба; представитель знатного неаполитанского рода Филанджери, родившийся в Неаполе; автор капитального труда «Наука законодательства» («La scienza della Legislazione»; 1780–1785).

Дженовези, Антонио (1712–1769) — итальянский писатель, философ и экономист, один из основателей современного экономического знания; уроженец Кастильоне (городок в Кампании, в провинции Салерно); с 1754 г. профессор кафедры политической экономии Неаполитанского университета; автор университетского курса «Лекции о торговле, или О гражданской экономике» («Lezioni di Commercio о sia d’Economia civile»; 1765). Карафа, Этторе, граф ди Руво (1767–1799) — неаполитанский аристократ, родившийся в Андрии; офицер, один из основателей Партенопейской республики, в чине полковника республиканской армии участвовавший во многих военных экспедициях; по приговору королевского суда был обезглавлен 4 сентября 1799 г. Пиментель — Элеонора Анна Мария Пиментель де Фонсека (1752–1799), неаполитанская поэтесса, журналистка и революционерка; дочь португальского дворянина, родившаяся в Риме; видная деятельница Партенопейской республики, основательница и редактор газеты «Неаполитанский вестник» («Monitore Napolitano»), официального органа республиканского правительства; была казнена 20 августа 1799 г.

Чимароза, Доменико (1749–1801) — итальянский оперный композитор, один из ведущих представителей неаполитанской оперной школы; уроженец Аверсы (город в Кампании, в провинции Казерта), сын бедного каменщика и прачки; автор шестидесяти шести опер, десяти кантат, четырех политических гимнов и сорока сонат для клавесина.

СИНЬОРА МОНАКО

I

383 …Я дал нашему другу Анри де Эму фотографию синьоры Монако… — Анри де Эм — имя, которым подписывал свои работы французский художник, рисовальщик, гравер, иллюстратор и карикатурист Антонен Виктор Ксавье де Монто (1829–1889), который в то время был главным редактором «Иллюстрированной газеты» (она выходила с февраля 1864 по 1899 г.)

Синьора Монако — Мария Оливерио, по прозвищу Чиччилла (1841-ок. 1879), итальянская разбойница, уроженка калабрийского городка Казоле Бруцио; 3 октября 1858 г. вышла замуж за Пьетро Монако, будущего разбойника; весной 1862 г. убила свою сестру Терезу, после чего присоединилась к банде своего мужа и участвовала в его бесчисленных преступлениях; после убийства мужа (23 декабря 1863 г.) вместе с остатками его банды скрывалась от погони, но в феврале 1864 г. была схвачена в труднодоступной пещере, служившей ей укрытием; в марте того же года предстала перед судом и была приговорена к смертной казни, которая королевским указом была заменена ей на пожизненные каторжные работы; отбывала наказание, по-видимому, в крепости Фенестрелле, где и умерла много лет спустя; ее жизни посвящен роман «Итальянка» («Italiana»; 2021) современного итальянского журналиста и писателя Джузеппе Катоццеллы.

… Пьетро Монако родился около 1828 года в семье бедных поденщиков; следственно, ему было около тридцати пяти или тридцати шести лет, когда он был убит своим ближайшим помощником. — Пьетро Монако (1836–1863) — итальянский разбойник, уроженец деревни Маккья, бывший солдат неаполитанской королевской армии, присоединившийся осенью 1860 г. к отрядам Гарибальди и участвовавший в битве при Вольтурно; в следующем году ушел в разбойники и сформировал собственную банду, которая, действуя в провинции Козенца, похищала людей, совершала грабежи, кражи, поджоги и убийства; в ночь с 23 на 24 декабря 1864 г. был убит своими ближайшими сообщниками.

… Родом он был из Маккьи — деревни, расположенной недалеко от Козенцы. — Маккья — деревня в Калабрии, в провинции Козенца, у окраины городка Спеццано Пикколо, в 7 км к востоку от города Козенца (см. примеч. к с. 150).

… В начале 1861 года у него случилась ссора с одним помещиком из Серра Педаче… — Серра Педаче — селение в Калабрии, в провинции Козенца, в 2 км к югу от Маккьи.

384 … Женщины посовещались между собой и решили бежать в Ла Силу… — Ла Сила — обширное горное плато в центральной части Калабрии, площадью около 1 700 км^2, на территории которого находятся горные вершины, высокогорные озера и густые лесные массивы; с 2002 г. является национальным заповедником.

III

386 … Одной из вылазок Пьетро Монако, принесших самую большую славу его имени, стало похищение епископа Тропеи, монсиньора Де Симоне, когда тот прогуливался по соседству с капуцинским монастырем в Акри. — Епископ Тропеи — Филиппо Мария де Симоне (1807–1889), итальянский священник, уроженец Акри; с 1854 г. епископ Никотеры и Тропеи.

Акри — город в Калабрии, в провинции Козенца, у подножия Ла Силы, в 25 км к северо-востоку от города Козенца.

Капуцинский монастырь в Акри, основанный в конце XVI в., находится на восточной окраине города, рядом с дворцом Сан-Северино-Фальконе.

… В эту группу входили монсиньор Де Симоне, один из его каноников, господа Фальконе, отец и сын, господин Баффи-младший и трое других особ. — Среди похищенных бандой Монако был один из богатейших жителей Акри — Анджело Фальконе (?-?), отец известного патриота Джованни Баттисты Фальконе (1834–1857); вместе с ним в плену у бандитов оказался и его младший сын Микеле Фальконе, а также Карло Баффи, сын другого знатного горожанина.

IV

387 … Старший сын г-на Фальконе… майор национальной гвардии и командир нескольких местных отрядов, находился в это время в Камильятелло, главном городе Ла Силы Гранде, подле храброго майора Пинелли… — Старший сын г-на Фальконе — Раффаэле Фальконе (?-?), майор национальной гвардии Акри.

Камильятелло Силано — селение в Калабрии, в провинции Козенца, в 18 км к югу от Акри; относится к одной из трех частей горного массива Ла Сила, которое делится (с севера на юг) на Ла Сила Грека, Ла Сила Гранде и Ла Сила Пиккола.

Пинелли, Македонио (1829–1886) — итальянский офицер, уроженец Пармы, с 1860 г. майор 25-го батальона берсальеров; впоследствии генерал-майор (1880).

388 … словно получив в наследство от быстроногого Ахилла его золотые поножи… — См. примеч. к с. 144.

… один из них, по имени Ронкетти, оторвался от своих товарищей… — Джузеппе Ронкетти, солдат 25-го батальона берсальеров, уроженец Милана, был награжден за подвиг, совершенный им 31 августа 1863 г. в лесу Боско дель Корво близ Акри, серебряной медалью за отвагу.

… генерал Орсини тотчас же выступил в поход… — Орсини, Винченцо Джордано (1817–1889) — итальянский офицер, уроженец Палермо, выпускник военного училища Нунциателла в Неаполе, участник Сицилийской революции 1848–1849 гг., затем изгнанник; в ходе экспедиции Тысячи был назначен командующим артиллерией, а затем военным и морским министром в диктаторском правительстве Сицилии; 27 марта 1862 г. поступил на службу в королевскую армию, в которой имел чин генерал-майора; в 1866–1867 гг. был мэром Неаполя, одна из улиц в исторической части которого носит его имя.

389 … 26 октября, произошла стычка между национальной гвардией городка Сан Джованни ин Фьоре, присоединившейся к карабинерам, и бандой Монако, усиленной отрядом другого разбойничьего главаря, Скардамальи… — Сан Джованни ин Фьоре — город в Калабрии, в провинции Козенца, в 38 км к востоку от города Козенца.

Антонио Скардамалья (? —?) — уроженец селения Паренти, главарь небольшой банды, орудовавшей в окрестностях Сан Джованни ин Фьоре.

V

… три разбойника из банды Монако послали письмо капитану Дорне, командовавшему отдельным отрядом в городке Челико делла Сила, и дали ему знать, что если он соблаговолит отправиться ночью, в одиночку, в штатском платье и без оружия в Аква Фредду, то они явятся на переговоры с ним. — Дорна, Феличе (?-?) — капитан 58-го пехотного полка с 5 декабря 1861 г.

Челико — небольшой город в Калабрии, в провинции Козенца, в 8 км к востоку от города Козенца, у северо-западных склонов горного массива Ла Сила.

Аква Фредда (Acqua Fredda) — неясно, что здесь имеется в виду.

390 … Там он застал трех вооруженных до зубов бандитов: Де Марко, ближайшего помощника Пьетро Монако, и двух других разбойников из его банды, Челестино и Марраццо. — Сальваторе Де Марко, по прозвищу Маркетта; Сальваторе Челестино, по прозвищу Юриллу, и Сальваторе Марраццо, по прозвищу Дьяволо, — разбойники из банды Пьетро Монако, замыслившие уничтожить ее и сдаться властям; первые двое застрелили Монако в ночь с 23 на 24 декабря 1863 г., возле селения Педаче, после чего банда рассеялась.

… Разбойник присоединился к своим товарищам, находившимся в то время в лесу Боско ди Патире. — Этот топоним (во французском оригинале bois de Patire, в итальянском — Bosco di Patira) идентифицировать не удалось.

VII

393 … Она побежала в ту же сторону, что и Антонио Монако, ее деверь. — Антонио Монако — то ли брат, то ли кузен Пьетро Монако, задержанный в феврале 1864 г. во время захвата пещеры, где он скрывался вместе с Марией Оливерио.

… башня эта находилась неподалеку от Маккья Сакры… — Маккья Сакра — возможно, имеется в виду лесной массив в центральной части Ла Силы, в 25 км к востоку от Козенцы.

394 … Анджело Больони, капитан 57-го пехотного полка, обнаружил в лесу Боско ди Каккури пещеру, в которой, как ему стало известно, скрывались разбойники… — Больони (Boglioni; у Дюма ошибочно Baglioni) — Анджело Больони (?-?), капитан 57-го пехотного полка с 27 марта 1862 г.

Мария Оливерио и ее сообщники скрывались в северо-восточной части Ла Силы, в лесной пещере вблизи городка Каккури, стоящего на реке Нето, в 7 км к юго-востоку от Сан Джованни ин Фьоре.

… телохранителя барона Барракко постигла та же участь. — Барон Барракко (Barracco; у Дюма ошибочно Baroco) — здесь, возможно, имеется в виду барон Джованни Томмазо Карло Барракко (1829–1914), итальянский политик, интеллектуал, коллекционер, библиофил и меценат; депутат Итальянского парламента в 1861–1882 гг., сенатор (с 1886 г.); крупнейший землевладелец Южной Италии, которому принадлежали огромные территории от вершин Ла Силы до побережья Ионического моря. Впрочем, не менее богатыми помещиками были его братья Альфонсо Барракко (1810–1890) и Роберто Барракко (1836–1917).

… Мария Оливерио и трое ее сообщников были препровождены в Катандзаро… — Катандзаро — старинный город в Калабрии, административный центр одноименной провинции.

Примечания

1

Муссе, мой милый друг,

Гляди, какая хлябь вокруг!

Что за ненастье, Боже!

Да мы ко дну идем, похоже!

2

Боязнь воды уйми ты!

Мы же содомиты:

Суждено тебе и мне

Если сгинуть, то в огне!

3

Ошибочно было полагать, будто Мазаньелло родом из того края, где изобрели буссоль. Разумеется, весьма поэтично считать, что один и тот же город дал миру полезное изобретение, а Неаполю — выдающегося человека, однако новые изыскания не оставили на этот счет никаких сомнений. В регистрах приходской церкви Санта Мария дель Пургаторио в Неаполе было найдено свидетельство о крещении Мазаньелло, и стало ясно, что родился он в Неаполе, вблизи Старого рынка, в небольшом доме в квартале Вико Ротто. (Примеч. автора.)

4

Крестьяне (ит.)

5

На грани смерти (лат.)

6

«Монтевидео, или Новая Троя», один том in -18, Париж, 1849. (Примеч. автора.)

7

Искатели (ит.)

8

Светлейший негодяй (ит.)

9

Добрые люди (ит.)

10

Мирные люди (ит.)

11

Казармы (ит.)

12

В часовню. — Именно в часовню помещают в Испании приговоренных к смерти, причем, чаще всего, в сопровождении священника. (Примеч. автора.)

13

Матфей, 23: 12.

14

Я есмь лев (лат.)

15

Бурбонским, разумеется. (Примеч. автора.)

16

Пиастр стоит двенадцать карлино, а карлино — чуть больше сорока сантимов. (Примеч. автора.)

17

Командир отряда сбиров. (Примеч. автора.)

18

Сводник (ит.)

19

То есть каторжнику, отбывающему свой срок в каторжной тюрьме на острове Понца. (Примеч. автора.)

20

Своего рода банковский билет, на котором каждый последующий владелец помещает свою передаточную надпись. (Примеч. автора.)

21

Да (ит.)

22

Живи не для себя (лат.)

23

[В Аверн) спуститься нетрудно (лат.). — Вергилий, «Энеида», VI, 126.

24

Жадный Ахеронт (лат.). — Вергилий, «Георгики», II, 492.

25

Буквально «Звезда Венеры». (Примеч. автора.)

26

Колбасник (ит.)

27

На всех! (ит.)

28

Иностранец (ит.)

29

Не понимаю! (ит.)

30

Школа (ит.)

31

Умираю от голода! (ит.)

32

В мире ничто не сияет краше Байев залива. — «Послания», I, 1: 84.

33

Бедняга (ит.)

34

Заколотые ножом (ит.)

35

Сальваторе был у нас одновременно курьером и выпускающим редактором. (Примеч. автора.)

36

Торговый дом (ит.)

37

Ма1а1е — именно это слово употребил негодяй. (Примеч. автора.)

38

Топор палача (ит.)

39

Эти сведения приведены исключительно для читателей вашей газеты. У меня нужды в подобном уточнении не было: в то самое утро я прогуливался в этом саду. (Примеч. автора.)

40

Масло! Масло! (ит.)

41

Пиявки! Кому пиявки? (ит.)

42

Коляска (ит.)

43

Стоп! Лицом на землю! (ит.)

44

Речь здесь не о знаменитых Байях, расположенных на берегу одноименного залива и столь известных в древности свободой царивших там нравов, а о небольшой деревне Байя с населением около трехсот или четырехсот человек, расположенной между Сан Джермано и Сорой. (Примеч. автора.)

45

Да благословит тебя Бог (ит.)

46

В веках (лат.)

47

Мамалыжниками и ворами Виктора Эммануила (ит.)

48

О дорогая Италия! (ит.)

49

Буржуа (ит.)

50

Оборонительные дома (ит.)

51

Деревенщины (ит.)

Content

Дюма Александр Неаполитанские хроники

ГЕНРИХ ДЕ ГИЗ, ГЕРЦОГ НЕАПОЛИТАНСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

МАЗАНЬЕЛЛО

I ВОЗМУТИТЕЛЬ

II ДИКТАТОР

III СУДИЯ

IV БЕЗУМЕЦ

V МУЧЕНИК

ИЗВЕРЖЕНИЕ ВЕЗУВИЯ

I

II

III

IV

V

ХОСЕ БОРХЕС

I

II

III

ДВОРЕЦ КЬЯТАМОНЕ

ВОРОВСТВО В НЕАПОЛЕ

РАЗБОЙНИК ТАККОНЕ

РАЗБОЙНИК БИДЗАРРО

КАМОРРА

I

II

III

IV

ГОСПОДИН КУОКОЛО

МОЙ ЧЕРЕД СТАТЬ ЖЕРТВОЙ ОГРАБЛЕНИЯ, А ТО И УБИЙСТВА

I

II

III

IV

ГОРОДСКИЕ ХРОНИКИ

I

II

III

«ХОРОШАЯ НОВОСТЬ»

БИЧ НЕАПОЛЯ

I

II

III

IV

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЯЩЕРИЦЫ

I

II

III

IV

СВЯТЫЕ ДАРЫ НЕСУТ!

I

II

III

IV

V

VI

VII

ПОХИЩЕННЫЙ РЕБЕНОК

I

II

III

РАЗБОЙНИКИ У ВОРОТ НЕАПОЛЯ

МЭР БАЙИ

ПИСЬМА ИЗ НЕАПОЛЯ

I

II

III

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС РАЗБОЙНИКОВ С «ОНИСА» (ЧИПРИАНО ЛА ГАЛА)

I

II

III

КАВАЛЕРИСТЫ САЛУЦЦКОГО ПОЛКА

I

II

III

IV

V

VI

VII

СИНЬОРА МОНАКО

I

II

III

IV

V

VI

VII

КОММЕНТАРИИ

ГЕНРИХ II ДЕ ГИЗ, ГЕРЦОГ НЕАПОЛИТАНСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

I

II

III

IV

V

VI

VIII

IX

МАЗАНЬЕЛЛО

I

II

III

IV

ИЗВЕРЖЕНИЕ ВЕЗУВИЯ

I

II

III

IV

V

ХОСЕ БОРХЕС

I

II

III

ДВОРЕЦ КЬЯТАМОНЕ

ВОРОВСТВО В НЕАПОЛЕ

РАЗБОЙНИК ТАККОНЕ

РАЗБОЙНИК БИДЗАРРО

КАМОРРА

I

II

III

IV

ГОСПОДИН КУОКОЛО

МОЙ ЧЕРЕД СТАТЬ ЖЕРТВОЙ ОГРАБЛЕНИЯ, А ТО И УБИЙСТВА

I

II

III

IV

ГОРОДСКИЕ ХРОНИКИ

I

II

III

«ХОРОШАЯ НОВОСТЬ»

БИЧ НЕАПОЛЯ

I

II

III

IV

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЯЩЕРИЦЫ

I

II

III

IV

СВЯТЫЕ ДАРЫ НЕСУТ!

I

II

III

IV

V

VI

VII

ПОХИЩЕННЫЙ РЕБЕНОК

I

II

III

РАЗБОЙНИКИ У ВОРОТ НЕАПОЛЯ

МЭР БАЙИ

ПИСЬМА ИЗ НЕАПОЛЯ

I

II

III

СУДЕБНЫЙ ПРОЦЕСС РАЗБОЙНИКОВ С «ОНИСА»

I

III

КАВАЛЕРИСТЫ САЛУЦЦКОГО ПОЛКА

I

II

III

IV

V

VI

VII

СИНЬОРА МОНАКО

I

III

IV

V

VII

Примечания