Виктор Валентинович Костецкий

Потаённые страницы истории западной философии

Предисловие:

«Открывая тайные страницы философии Запада»

Когда вы беретесь за чтение монографии автора, то становится ясно, что это не просто книга, но и яркое собрание эстетических зарисовок творчества мыслителей прошлого. Вам предлагают путешествие по потаенным страницам истории западной философии. Как и каждое путешествие, оно сочетает в себе известные и ожидаемые восторги. Процесс передвижения в путешествии связан с неожиданными поворотами, странными случаями, непредсказуемыми встречами и радостью ожидания чего-то чудесного. Всё это при умном чтении представляет работа Виктора Валентиновича Костецкого.

Это неординарный труд. Что потайного находит автор монографии в известных философских работах? Его привлекает пересказ, неверно истолкованный (пересказанный) известными авторами учебников и монографий. К примеру, «прекрасный поступок» в этике Аристотеля не устремлен к наслаждению и удовольствию. Такая трактовка есть результат ошибочного пересказа цитаты из текста Аристотеля, вырванной из контекста. Прекрасный поступок благороден, и потому чаще всего трагичен. Сила духа становится «благом», если есть «люди чести». Прекрасные поступки служат основой воспитания при условии, по Аристотелю, что в ответ на прекрасный поступок у окружающих должна возникать эмоция радости. Если она не возникает, то у людей в их собственном духе нет совести, – об этом продолжит писать Сенека в своих философско-педагогических сочинениях.

Есть темы, которые в истории западной философии даже не представлены, например, «Эстетика улицы в ранней античности». Правда, есть упоминание в «Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали», Марии Оссовской (1969/1987), однако в специальных работах типа «Античная эстетика» Владислава Татаркевича (1977), или «Эстетика поздней античности» В.В. Бычкова (1981) проблема обойдена молчанием. Автор же работы обосновал тот факт, что улица была и сценой, и даже частью домашнего интерьера; это было «сакральное пространство», вызывающее восторг и всенародный патриотизм граждан полиса. Между тем, во всей исторической литературе все разговоры ведутся об «агоре». Именно через улицу раскрывается связь истоков западной философии со спецификой «полиса». Очень важно, что автор монографии показал культурологическое значение улицы в античности, ибо она располагала к общению на ходу, когда слушались рассказы путешественников: о войнах, болезнях, праздниках, религиях, о животных и растениях, об обычаях у разных народов. Новые люди повествовали новые истории и несли новые знания. Так возникла новая плеяда рассказчиков о природе – «фисиологи», складывался «образовательный досуг» («схолэ») – своего рода школа на свежем воздухе в свободное время. Что важно отметить, Виктор Валентинович показал, что в «эпоху архаики» миграции населения часто носили не этнический («родоплеменной»), а сословный характер. И соседние народы все без исключения были тоже разносословными «переселенцами». В разных типах культуры типы поселения были разными, разными были и «улицы».

Примером уникального рассказчика на улицах представлен Сократ. Школа Платона функционировала на спортивной площадке вокруг статуи Аккада, Аристотеля – в парке вокруг статуи Аполлона Ликейского, а Зенона – в галереях портика Пёстрого. Одна из причин «уличного» источника философии связана с тем, что улицы были благоустроеннее интерьера зданий, плюс доступность, публичность, зрелищность всех контактов. Когда городская жизнь была подточена кризисом семьи, а алчность до денег смела патриотизм, спасла улица: встречались, обсуждали, горевали, смеялись. Потом принимали сообща решения. Философия, наука, искусства появлялись по случаю, но замечались, приветствовались и вдруг становились общей культурой.

Далее автор работы касается проблемы Пифагора в истории философии. Этот легендарный мыслитель живет в устном творчестве, но его реальное влияние сказывается в платонизме, в христианской философии, в античной науке, в философии Гегеля и Ницше, в передаче учений «великих посвященных», в современных представлениях об «измененных состояниях сознания». В чем же его сила? Она в том, что Пифагор рвет связи как с мифологическим мышлением, так и с тривиальным рационализмом своих современников. После Пифагора рационализм логичен у Парменида; поэтичен у Гераклита. Пифагор синтезирует рецептурные знания Древнего Востока и юридической практики Запада в форме «доказательства». Так натурфилософия переводилась из атмосферы мастерских в атмосферу орфизма и дионисизма, за которыми, в свою очередь, скрывались рецептурные знания жрецов Древнего Востока. По утверждению автора, философия Пифагора реконструируется только с термином «экстаз», под которым понимается «смещение», или переход в «измененные состояния сознания». Но это не одержимость, мания, гипноз, камлание, транс; это – тактичность, вдохновение, настроение, воодушевление, катарсис, энтузиазм. Рядом стоят такие термины, как эмпатия, симпатия и синергия, т.е. «вчувствование», содействие. Связи человека и природы на основе симпатии и синергии выражаются физически в форме неустойчивого равновесия «в точках бифуркации», когда сколь угодно большие изменения могут вызываться и регулироваться сколь угодно малыми силами. При симпатических отношениях человека и природы случайность и информация объединяются на пользу человеку, порождая эффект «везения», «удачи».

Автор монографии вскрывает значение «бытия» в философии Парменида, подготовленного пифагорейским открытием иррациональности в геометрии и арифметике. В философии Парменида мгновение есть синтез бытия и небытия. Мгновение для людей есть такое настоящее, которое появляется, исчезая, а исчезая, появляется вновь. Дух парменидовской философии адекватно представлен у М. Хайдеггера («Бытие и время», «Время и бытие»). По утверждению автора монографии, Хайдеггер, как ранее Гегель, заново открывает понятие «бытие» в зимний семестр 1921–1922 гг. в лекциях «Феноменологические интерпретации Аристотеля». Правда, у него «бытие» есть «присутствие» – естественная дифференциация трансцендентного. В человеческом опыте «прошлое» и «будущее» сами по себе суть «небытие». Но парменидовское «небытия нет» наводит на мысль, что «прошлое» и «будущее» тоже есть («присутствуют»). Их «присутствие» Хайдеггер определяет, как «четвертое измерение» времени. Хайдеггер посчитал, что кроме настоящего, прошедшего и будущего есть еще четвёртое измерение, не зависящее от предыдущих трех. Его, собственно, открыл Парменид, назвав «бытием», «то, что есть». Суть в том, что с точки зрения «богов» все три времени видны одновременно. Это означает, что «времени нет»; вместо времени – «бытие». Суть философии Парменида в смене точки зрения. Понять его, не меняя кардинально «точку зрения», невозможно.

Автор работы выступает против традиционного изложения философии Платона наподобие обзорной экскурсии, в которой акцент делается на термин «идеализм», упуская из виду саму технику мышления. Платоновские «диалоги» предназначены для читательских упражнений в технике мышления. Для философии Сократа-Платона-Аристотеля фразерство софистов, публицистов и литераторов является ложным мудрствованием. Что же в наших знаниях, суждениях и утверждениях является действительным, а что кажется таковым? Для ответа на этот вопрос сформировался новый стиль мышления – философия.

Слово и знак в философии Аристотеля требует специальных исследований. Традиционно считается, что язык – система знаков и результат общения. Как утверждает автор монографии, Аристотель нигде не опровергает эту традицию, но её не придерживается. Когда Хайдеггер пытался разобраться с пониманием языка у Аристотеля, то высказался так: «Путь к языку как языку длиннейший из всех, какие можно помыслить». Под влиянием демокритовских трактатов Аристотель различает слово и знание, отличает мысль о вещи от самой вещи. Сама философия Аристотеля начинается с обращения к словам. А слово – знак? Для софистов да, для Аристотеля нет. Особенность философии Аристотеля в том, что мир он воспринимает как выставку, которая удивляет. Слово у него обозначает не вещь, а серию рассказов о ней. Знание по своему способу существования аналогично выставке, демонстрации. Логос, это знание от выставки. Слово зарождается через рассказы о некоей вещи-с-выставки. Именно по этой причине слово всегда картинно и предполагает визуализацию. Слово всегда больше, чем «язык». Это проявилось у Хайдеггера «артистичной герменевтикой» в сфере философской терминологии.

Продолжение тематики слова и знака прослеживается автором в трактате Аристотеля «Категории» – «манифесте аристотелевской философии». Здесь внимание направлено на ключевое слово, остающееся без внимания долгое время. Это слово «сказанное», о котором написал польский логик Ян Лукасевич (1878–1956) в работе «Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики». Взгляд Аристотеля на «знание» был свободен от сциентизма и восходил в общем виде к эстетике. Неясность «Категорий» и была связана с игнорированием идеологемы «сказанного». «Сказанное», «высказывающая речь», «утверждение и отрицание», – не имеют прямого отношения ни к речи, ни к языку. Это особая реальность (демонстрация), когда слово понимается через вещь, а вещь понимается через слово. Это возможно только в том случае, если слово не относится к знакам. И «метафизика» Аристотеля исходит из осмысления того, что «вещь всегда в слове, а слово-в-вещи». Здесь не смесь слов и вещей, а другое постижение «метафизики», как и философии языка.

Касаясь апологии гегелевской диссертации об орбитах планет, автор книги раскрывает истинный смысл этой работы немецкого классика. Защита предполагает диспут с авторитетом, которым избран И. Ньютон, с его «законом всемирного тяготения». Парадоксальная неприемлемость ньютоновской аналогии между движением планет вокруг Солнца и раскручиванием груза на веревке не требовала от Гегеля знания новейшей физики, или прозрений. Его критика имела символическое значение. Однако в рамках «философии природы» вопрос об орбитах планет касался качественного изменения физических процессов при смене их масштаба. Предполагаемая «Большая физика будущего» рассчитывала отказаться от привычной бессубъектности природы.

Проблема спекулятивности и языка в философии Гегеля рассматривается автором через анализ диссертация И.А. Ильина (1883–1954) на тему «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека»» (1918 г.). При этом ключом к диссертации выступает небольшая статья Гегеля «Кто мыслит абстрактно?», в которой Гегель уловил двойственность языка. В дальнейшем этот феномен разработали Соссюр, Шпенглер, Хайдеггер, Фуко и другие. Здесь трактовка «спекулятивности» реализуется с точки зрения «хорошего вкуса». В философии Гегеля вкус остается эстетической оценкой, о чем свидетельствуют категории в «Науке логики». В монографии тонко подмечено, что «Науку логики» надо считать логической проверкой действительности с позиции принципов «хорошего вкуса».

В представленной главе «Анти-лингвистика М. Хайдеггера: путь Аристотеля» автор оригинален и предлагает иной способ понимания языка. Классическими являются подходы, связанные с семиотикой и социальными отношениями, что совершенно недостаточно. Известна попытка М. Хайдеггера понять язык как «дом бытия». Для понимания языка важное значение имеет субъектность вещей, которая способна отделяться от самой вещи, трансформируясь в слово, в язык, в образ. Примером здесь выступает «секс по телефону»: вся феноменология секса оказывается в дискурсе. Признание сакральности языка очень важно для философии. Хайдеггер призывает понимать язык через поэзию, в которой усматривается интенциональность богов. Этнографы представляют важные материалы по трансовым ритуалам первобытных культур, как и исследования «измененных состояний сознания, которые способствуют исследованиям на «пути к языку». Показательны работы Станислава Грофа «За пределами мозга» (1985/1993) и Франклина Мерелл-Вольфа (187–1885) «Пробуждение в сверхсознании» (2009).

Прочтение доклада М. Хайдеггера «Время и бытие» с ироничным замечанием «вместе с Сократом» оригинально раскрывает как особенности, так и занимательности хайдеггеровского текста. Техника философской мысли не столько загадочна, сколько поэтична и следует традиции немецкой философии – изыскивать иные понятия для известных вещей. Сказывается его преклонение перед античным мышлением и греческим логосом. Начиная выяснять, что такое бытие, Хайдеггер ссылается на Парменида. Целью является не апология Парменида и Зенона, а изменение картины мира. Как показывает автор монографии, Хайдеггер обосновывает потаенную мысль: язык, время и субъект в своей онтологии совпадают. Смысл доклада «Время и бытие» не в том, чтобы чем-то обогатить концепции времени по примеру теории относительности, а в том, чтобы создать «доказательство бытия бога» самому себе. Нечто подобное было уже сделано Парменидом в онтологической монотриаде «бытие – ничто – творение».

Естественным продолжением рассуждений о языке становится расшифровка загадки Ф. де Соссюра о языке. Швейцарский лингвист говорит о философии языка парадоксальными тезисами, которые не вписываются в гносеологию западной философии. Язык есть система знаков, которые не аналогичны всем другим знакам. Он существует непрерывно, его не создавали люди. Признаки генезиса языка в самом языке отсутствуют, а имеются только симптомы видоизменения языка во времени и пространстве. Соссюр настаивал на том, что язык не возникает из общения. Автор монографии объясняет это тем, что язык возник не в результате общения людей на виду друг у друга, а в качестве письменности в культуре жреческой трансовой гносеологии ради записи рецептурного знания от «культурных героев». Именно в этих условиях язык есть письмо (предписание), а не речь. В разговорные конфигурации общения язык-письмо перешагнул благодаря промежуточной форме – жреческой поэзии в форме однообразных псалмопений.

Продолжая линию философии языка, автор монографии анализирует забытую рукопись русского филолога и социолога Д.Н. Овсянико-Куликовского об экстазе в языке и культуре. Мифологическое творчество привлекало его внимание несуразностями, в котором он увидел признаки патологической «логики», чередующимися иллюзиями и галлюцинациями – сумасшествием, экстазом. Экзальтация, достигаемая культовым ритуалом, потреблением наркотических веществ в рамках экстатического культа, продуцирует новое бытие человека, и эта экзистенция находит свое выражение в понятии духа. Однако, итогом транса-экзальтации становится визуализация способа разрешения проблем в жизни человека – здоровья, промысла, общения. Овсянико-Куликовский считал, что сохранение культуры трансовых ритуалов в наши дни проявляется в праздниках, ритуалах религии, искусстве, труде, досуге.

Важным аспектом рассуждений автора о «таинствах» истории философии и литературы является его «Аллюзия философичности в произведениях Ф.М. Достоевского». Отношение к творчеству Ф.М. Достоевского в философии далеко не однозначно, Так Н.К. Михайловский говорит о «жестоком таланте», а Бердяев считает, что до «Записок из подполья» Достоевский гуманист, а после – сверх-гуманист, аналогично сверх-человеку в философии Ницше. Внешнее славянофильство писателя импонирует читателям на Западе и в России. Л. Шестов считает все «идеи» Достоевского «накануне» (смысла). Достоевский как художник часто создает иллюзии идейности. Герои его произведения заняты «идеями» и «сплетнями», отражающими симбиоз чувственности и рассудка. Все это далеко от философии, о чём предупреждал еще в 1929 г. М. Бахтин в «Проблемах поэтики Достоевского».

Статья «Анти-Хейзинга: другая философия игры» касается феномена игры. Об игре известно достаточно много. О сути и сущности игры выступали литераторы, поэты, психологи, психиатры, педагоги, лингвисты, социологи, искусствоведы и философы. Возникшая концепция игры подвергается автором логическому и онтологическому, культурологическому и эстетическому анализу. Лингвистическая сторона проблемы в том, что семантика слова игра покоится между существительным и глаголом: играть можно не в игру, а игру можно осуществлять, мастерить. В плане содержания игра связывает между собой дурачество и серьезное творчество. В истории культуры феномен игры отсутствует в первобытной культуре и появляется уже вместе с цивилизацией. Социальная роль игры и её место в культуре связаны с нормами экстатичности.

Александр Блок писал: Есть игра: осторожно войти /Чтобы вниманье людей усыпить;/ И глазами добычу найти;/ И за ней незаметно следить».

Статья «Анти-Пирс: критика абстрактной семиотики» занята поисками причин, препятствующие её развитию. Автор спорно утверждает, что такой науки, как семиотика, нет. Однако, затем говорит, что на протяжении всей истории западной философии она неоднократно заявлялась и исчезала. В области семиотики по крайней мере насчитывается пять основных направлений развития.: концептуалистская теория (Э. Кассирер), формалистическая теория (Карнап, Гильберт), реалистическая теория (Гуссерль, Рид, Рассел, Пирс, Фреге, Гёдель), прагматическая теория (Пирс, Джемс, Дьюи), общесемантическая теория (Чейз, Кожибский, Хаякава). В них не ведется разговор об универсализации знаков. Все значительно сложнее. Однако авторское исследование «теории значения» Аристотеля, не совпадающие с устоявшимися трактовками, дает возможность говорить о том, что проблемы с семиотикой связаны с ложным включением языка в «систему знаков» и неверным отождествлением знака и сигнала по примеру Ч. Пирса.

Тезисы автора «Анти-Маркузе: оборотная сторона цивилизации» касаются проблемы безумия, связанной с цивилизацией. После работ З. Фрейда сексуальная проблематика в социально-гуманитарных науках стала проходной, как у Г. Маркузе «Эрос и цивилизация» (1955г.). Логика выстраивается просто: цивилизация не существует без труда; труд подавляет либидо, а либидо отождествляется с Эросом как «принципом удовольствия», «влечением к жизни». Эрос в трактате Г.Маркузе понимается абстрактно, как и труд. Однако, эрос в цивилизации имеет репрессивную функцию, а физический труд – психотерапевтическую. Г. Маркузе, предлагая выход цивилизации из тупиков «одномерного человека», настаивал на свободе эроса и сублимации труда в игру. Но именно это ведет цивилизацию к навязчивым идеям сначала в области эротики, затем к психологии массового безумия.

В заключении хочется отметить важность сочинений, подобных данной монографии, для умного чтения и умного обучения, а автора похвалить за смелость утверждений и широкую эрудицию.

А.С. Колесников, доктор философских наук, профессор, профессор кафедры истории философии Института философии СПбГУ

От автора

Существуют философские рассуждения, устные или письменные, которые можно ясно и даже красиво пересказать. Например, Платон замечательно и художественно пересказывал Сократа – или рассказал за него. Прошли века, а диалоги Платона тоже можно пересказать, в том числе с корректными пояснениями «от себя». С Аристотелем этот номер в большинстве случаев не пройдет. Добавленное «от себя» будет, как говорится, «отсебятиной». Пересказать Г. Гегеля часто тоже не очень удаётся: возникает ощущение, что всё у Гегеля перевернуто с ног на голову (классики марксизма). Существуют и более крепкие выражения в адрес текстов Гегеля, неподдающихся пересказу: «пьяные спекуляции» (Л. Фейербах), «шарлатанство» (А. Шопенгауэр), «бормотание визионера» (У. Джеймс). Пересказывать М. Хайдеггера тоже будет занятием не благодарным в виду его «артистичной герменевтики» (Т. Васильева). Варианты философских рассуждений, которые не удается пересказать, не перевирая (прошу прощения за прямоту), я буду именовать «потаёнными страницами».

Конечно, потаенные страницы философии могут раскрыть свои смыслы, только в каждом отдельном случае требуется индивидуальный способ чтения. Чаще всего требуется иное прочтение ключевого термина в отдельном фрагменте текста, который есть, но неизвестно какой. Возможны и иные случаи, когда, например, фрагменты текста сохранились в виде цитат, но в цитатах ключевые термины отсутствуют. Возможно, когда в тексте ключевой термин определяется только по контекстам, причем, каждый раз по-разному. Например, понятие «дух» в философии Гегеля предполагается понятным при определенном способе образованности читателей. Кому изначально не понятен «дух», тому Гегель не желает его объяснять. Аналогичным образом Аристотель не счел нужным пояснить, что он понимает под «категориями».

У скептиков возникает закономерный вопрос: если существуют тексты, которые специалистам столетиями не удавалось понять, то кто из ныне живущих может претендовать на их понимание, с какой стати? По поводу такого рода вопросов иронизировал Ф. Ницше в своем трактате «О пользе и вреде истории для жизни»: дескать, все великие мыслители, полководцы, художники, пророки были исключительно в прошлом; куда нам сирым. Ситуация была знакома даже Сократу, которому современники адресовали тот же упрёк. Сократ нашёлся, обращаясь к тем, кто желает у него учиться мудрости: «Слушайте не меня, а того, кто во мне говорит с вами». На эту тему есть известная восточная притча. Два китайских монаха наблюдают в дворцовом пруду золотых рыбок. Один монах восклицает: «Как счастливы эти рыбки!» Второй задает вопрос: «Откуда тебе знать, счастливы ли они, ведь ты не рыба?» Первый в ответ замечает: «Откуда тебе известно, что мне дано знать – ведь ты не я».

Если говорить серьёзно, то методология науки не сводится к опыту. Есть формы познания, когда знание «приходит само», – к тем, кто готов к нему. Сократ полагал, что сверх-опытное знание приходит от «даймона» («гения»), что внутри души; Пифагор полагал, что знание приходит «сверху», с «космоса» (современный вариант: с «ноосферы»). Атеистам нравятся интуиция и подсознание.

Вопрос о том, откуда приходят к отдельным субъектам новые знания в виде идей, формул, технических решений, музыки, поэзии, религии, – по сути дела праздный. История человечества убеждает в том, что такой факт имеет место, – и это главное. Все технические и медицинские знания древних цивилизаций имеют вид «рецептов». На египетских математических папирусах методом решения задач были приказы: возьми то-то, делай так-то; в итоге вывод: «Молодец, ты нашел правильно!». И нет ни одного папируса с попытками вывода, пояснений, обоснования, тем более доказательства. Знание дано в виде готового рецепта «делать как» с достаточной степенью точности. Кем дано? Этнографы вынуждены вникать в мифы о «культурных героях» – эвфемизмы тех же «даймонов», «гениев», «энтузиастов», «шаманов», «пророков».

В истории философии, как часто бывает в истории, без готовности к «феории» (теории – созерцанию не глазами, а «умозрительно») делать нечего. В истории, по замечанию Новалиса, «чем поэтичнее, тем истиннее». Современные историки больше верят криминалистике, чем поэтике. Между тем, Аристотель писал. что «поэзия философичнее и серьёзнее истории. Ибо поэзия больше говорит об общем, история – о единичном» [Аристотель, 1984, с. 655]. В отношении аристотелевского философского языка есть замечательное наблюдение филолога и философа Т.В. Васильевой о том, что при переводе «Метафизики» переводчики испытывают «трудности, в известном смысле аналогичные тем, которые испытывают переводчики стихов» [Васильева, 2008, с.194]. Соответственно, если один и тот же философский текст читать «исторически» и «поэтически» одновременно, то возможны те самые когнитивные моменты, когда знание «приходит само». Девиз Архимеда «Эврика!» вполне уместно иногда брать эпиграфом к собственным работам.

Тексты монографии составлены из отдельных статей, ранее опубликованных в разное время в разных научных изданиях. Естественно, что возможны повторения, за что автор приносит извинения строгим читателям. Все статьи в монографии разделены на три части. В первых двух частях речь идет о тех «потаённых страницах» великих мыслителей, которые при пересказе выглядят почти нелепыми. В последней части, напротив, речь идет о произведениях, в которых читателю внушается вера, что перед ним великое произведение великого ученого, что не соответствует реальности. Большими мастерами внушения «науки» были такие обаятельные персонажи, как Й. Хейзинга, Ч. Пирс, Ф. Энгельс. Внушению поддавались миллионы образованных людей.

При подготовке монографии автора побуждало к историко-философским исследованиям личное убеждение в том, что «реконструкция» странной точки зрения, как правило, не имеет никакого отношения к «интерпретации». Чужая точка зрения, тем более чуждая известным «нарративам», не познаваема, но узнаваема. Как узнаваема речь при всех пороках дикции, как узнаваемы персонажи при всех карикатурных трансформациях. Яркую точку зрения не могут испортить не только плохие переводы с языка на язык, провалы в тексте, но даже полное отсутствие текстов. Единственное условие – не надо заниматься «интерпретацией». Конечно, всегда найдется такой читатель, особенно считающий себя профессионалом, который заявит: «У вас тоже интерпретация. Вы меня не убедили». Однако, надо понимать, что не всех можно убедить даже в очевидном. Полезно вспомнить известный исторический анекдот. Киник Диоген решил занять большую сумму денег у самого жадного жителя города. Естественно, что тот оказался в трудном положении. Отказывать знаменитому человеку не хотелось бы, а давать денег жалко. Скряга решил выйти из положения просьбой: «Ты убеди меня, что нуждаешься в деньгах». Диоген ответил шуткой: «Если бы тебя можно было убедить хоть в чем-то, я убедил бы тебя удавиться». После И. Канта появилось много философов, которых невозможно убедить в том, что не всякое знание – интерпретация. Между тем, если знание настоящее, оно узнаваемо при любых деформациях – подобно лицу человека при всех изменениях возраста, при шаржах и карикатурах.

Введение. О пользе метода физиогномики для истории

«Как знаменательна, например, у разных народов разница в погребальном обряде… Южный человек, итальянец, бежит от своего мертвеца… Мы не бежим от своего покойника, мы украшаем его во гробе, и нас тянет к этому гробу – вглядеться в черты духа, оставившего своё жилище…»

К.П. Победоносцев

Константин Петрович Победоносцев, воспитатель русских цесаревичей, обер-прокурор Священного Синода, про которого современники говорили «он знает все», обращает внимание общественности на один важный обрядовый факт: на Западе хоронят в закрытых гробах, в России в открытых. Победоносцев поясняет это тем, что русских людей тянет «вглядеться в черты духа» покойного человека [Победоносцев, 1996, с. 219]. В этой фразе заключен парадокс, принципиальный для понимания давно известного метода под названием физиогномика. Как можно вглядеться (глазами) в черты духа, тем более уже оставившего свое жилище?

Вопрос о физиогномике в плане методологии науки поставил еще Ф. Бэкон со ссылкой на Аристотеля и Гиппократа. «Учение о союзе души и тела может быть разделено на две части, – писал он, – …Первая часть, т.е. описание того, что можно узнать о душе исходя из состояния тела и что – о теле, исходя из акциденций души, дала нам два вида науки о предсказаниях, один из которых известен благодаря исследованиям Аристотеля, другой – Гиппократа… они покоятся на достаточно прочном основании… первое из этих искусств – физиогномика… но если кто захочет в этой связи вспомнить и о хиромантии, то пусть знает, что это абсолютно несерьёзная и пустая вещь…» [Бэкон, 1977 c. 242–243]. Союз души и тела, о котором писал Ф. Бэкон, имеет место в отношении не только человеческого лица. Есть союз души и тела у театра, у города, этноса, ландшафта, войны, праздника, музыки, живописи.

Само слово «физиогномика» (или «физиогномия») ныне требует своего комментария. В обыденном русском словоупотреблении непроизвольно возникают ассоциации то ли с физиономией, то ли с физиогномикой как искусством угадывания судьбы по чертам лица (ведущей свое происхождение от педагогики Конфуция). Между тем, значимыми являются совсем другие ассоциации. Древнегреческое слово «физиогномика» (или «физиогномия») происходит от слияния двух слов: «фисис» или «фюсис» – природа и «гномон» – знаток. При не совсем буквальном переводе слова «физиогномия» в нем различают три сопряженных между собой значения: 1) особые приметы; 2) индивидуальный облик; 3) лицо. Последнее значение закрепляется во французском языке в слове «физиономия», откуда и перекочевывает в русский язык в качестве сленгового словечка (например, про ребенка иронично говорят «испачкал физиономию» или про взрослых говорят «дать по физиономии»). Между тем, «внутренняя форма» слова «физиогномия» расходится с бытовым словоупотреблением и отличается необыкновенным богатством смыслов гносеологического содержания.

Дело в том, что однокоренные слова «гномон» (γνωμον – знаток), гнома (γνωμα – примета) и гномэ (γνωμη – мысль, изречение-сентеция) группируются вокруг слова «примета» с коннотациями «приметливость», «метка», «заметить», «сметка», «приметливый ум». В результате гномон-знаток приобретает особое значение, отличное от «знатоков» другого рода. В древнегреческом языке «знаток» был представлен разными словами в зависимости от характера знания. «Гностик» (γνωστης – свидетельствующий) – знаток, чьё знание происходит из авторитетных источников. «Математик» (μαθηματικος – прилежный в обучении) – знаток школьным знанием, разложимым на части. «Эпистэмон» (επιστημων – сведущий в деле) – знаток с опорой на профессиональный опыт. «Эпи-истор» (επι-ιστωρ – осведомленный в какой-то степени) – знаток посредством общения, разговора, рассказов.

При сравнении знатоков разным знанием, «гномон» предстает как человек приметливого ума, который по незначительным на первый взгляд приметам быстро доходит до истины, причем «своим умом». Он не нуждается в избыточной информации для того, чтобы сделать выводы. По отношению к нему вполне применимо выражение «умному достаточно» или ироничная русская пословица «для того, чтобы понять, не скис ли борщ, не надо съедать всю тарелку». Обязательной особенностью гномического познания является не только быстрота мыслительного процесса от примет к истине, но и стремительность словесного изложения раскрывшейся истины, то есть краткость изречения, его лаконичность и меткость. Так, эллинская философия начиналась с так называемой «эпохи семи мудрецов», представленной «гномами» (в латинском переводе «сентенциями») типа «не богатей дурными средствами», «с женой при чужих не ласкайся и не ссорься: первое – знак глупости, второе – знак бешенства», «о богах говори, что они есть». Гномы не доказываются, как и метафоры. Они предназначены тому, кто уже готов оценить их по достоинству, лично принять и им следовать в своем индивидуальном выборе.

Быстрота мышления и краткость изречения в гномическом познании обусловлены точностью начального и конечного путей познания. Познание начинается с внимания к «приметам», которые должны сложиться в «картину», и эта картина должна иметь характер «портрета» того или иного события, его «физиономии» или «лица». Истина гномического познания имеет вид лица того или иного события. При этом предполагается, что все вещи, события имеют свое лицо, икону, эйдос, идею, энтелехию, образ. С формальной точки зрения физиогномический метод познания можно назвать иконическим или иконологическим, эйдетическим, идеографическим, энтелехиальным, даже образным, – однако все эти и подобные им названия представляют физиогномический метод лишь косвенным образом. Дело в том, что истина при физиогномическом методе понимается не как отношение, соотношение чего-то к чему-то, а как акт созерцания, как не сокрытое зрелище, – что и закрепляется в таких словах древнегреческого языка, как «алетейя» и «теория». Истина для «гномона» всегда картинна, и её можно видеть с определенной точки зрения. Так и «красота» для Аристотеля немыслима без объемлимости одним взглядом. Техника физиогномического метода основана на поиске такой точки зрения, с которой истина становится очевидной в силу объемлимости одним взглядом, когда видно всё и сразу. Объективность очевидного, а без учета объективности не имеет смысла говорить и об истине, основана на понятии «гнома» – примета: маленькая, но о многом говорящая черта. Как писал наблюдательный Ф. де Соссюр, «…следует уяснить себе, что сокровенные подробности явлений как раз и заключают в себе их конечный смысл» [Соссюр, 1990, с. 38].

Гномон-знаток не выискивает приметы; он так настроен, что нужные приметы сами бросаются в глаза; дело в когнитивном настроении. Говоря старым марксистским языком, познание активно, но в данном случае не со стороны субъекта, а со стороны объекта. Точнее говоря, функцию субъекта берет на себя и объект. То есть истина события, чтобы быть истиной, должна раскрыться, должна выйти на свет из тени собственного бытия, должна сама подставиться взгляду, должна замкнуть на себе взгляд познающего посредством какого-либо неприкрытого места, которое и выступает «гномой», приметой. Настоящий «гномон» ожидает и поджидает: истина сама найдет и его, и способ обладания ею. Так настоящий поэт не гоняется за рифмами, они сами находят его порой в самые неподходящие моменты. Поэтому корневое слово «гнома» (бросающаяся в глаза примета) по сути дела нельзя изъять из названия метода «физиогномический» и, соответственно, назвать метод другим, вроде бы как формально схожим термином.

Значение «лица» в ряду других значений слова «физиогномия» вряд ли можно полноценно заменить словами идея, образ, вид, эйдос, сущность, ибо лицо есть семиотическая реальность, но особого рода. Для физиогномического метода важным представляется не тот факт, что на лице есть знаки и символы, а тот, что лицо есть. Современный человек делает себе лицо, носит лицо, теряет лицо, и при этом может совсем не знать своего настоящего лица. Напротив, в первобытной культуре имя человеку давалось по его настоящему лицу: точнее говоря, имя не давали, а узнавали, выпытывали в ритуалах инициации. На одной фотовыставке американского географического общества я видел такую сцену из обряда инициации. Пляж, море, солнце. На песке спиной вниз лежит молодой человек. Два папуаса фиксируют ладонями его голову и ноги. Третий старательно наставляет на передние зубы инициируемого клиновидный камень. Наконец, четвертый участник, седой кудрявый старик, в обеих руках держит тяжелый плоский камень, занесенный над тем камнем, который приставлен к зубам юноши. Очевидно, еще миг, и передние зубы молодого человека «оставят свое жилище». По лицу пробежит судорога, после которой на миг появится лицо труса или мученика, страдальца или героя, подлеца или человека благородного. Проявленное на миг выражение лица закрепится в метафорах имени: Заяц, Орел, Мустанг, Коготь, – с сопутствующими дескрипциями типа «белый», «красный», «сильный». В ритуалах инициации фиксируется то лицо, которое проявляется в экстремальной ситуации так называемого «состояния предсмертного опыта». И по лицу в экстремальной ситуации предсмертного состояния дается сакральное имя. При приближении смерти человек не делает себе лицо – и если оно есть, то само переходит, насколько успеет, в явь. Явь замеченного в инициации лица и есть его пожизненная сущность (личность, персона).

В рассказе Ж.-П. Сартра «Стена» один приговоренный к расстрелу наблюдает за другим приговоренным к расстрелу, молоденьким пареньком: «…паренек не вызывал у меня ни малейшей симпатии. У него было слишком тонкое лицо, и страх смерти исковеркал его черты до неузнаваемости…и я подумал, что, если б даже его отпустили, он таким бы и остался на всю жизнь… Хуан не проронил больше ни слова, он сделался землисто-серым: серыми стали руки, лицо» [Сартр, 2002, с. 9]. Когда о людях говорят «серость», то дело не в живописно-малярной метафоре. У лучших индейских воинов в имени часто присутствовали означенные цветом дескрипции: Красный Конь, Белый Орел. Цвет обусловлен психофизиологией: кровь приливала к лицу одного или, напротив, бледностью покрывалось чело другого. В обыденной жизни лицо прикрыто выражениями лица, тем не менее, оно есть. Физиогномический метод познания и в науке, и в искусстве исходит из этого факта.

В лице выделяются три реальности. Одна анатомическая, о которой в словаре В. Даля говорится «передняя часть головы от уха до уха». В бранном разговоре, отмечает Даль, её обычно называют «харя» или «морда». Вторая реальность лица представлена «выражениями лица». Выражения лица фактически скрывают третью реальность лица, а именно само лицо, настоящее лицо как духовную составляющую телесного человека. Именно его можно прятать, терять, обретать – оно онтологично и встроено в более масштабные реальности, чем собственное тело человека. Физиогномический метод изначально ориентирован на познание лица в контексте собственной онтологии того или иного события или вещи, касается ли это политики, экономики, физики или искусства. Собственно говоря, физиогномический метод универсален и для него безразлична специфика предмета, поскольку истина и ее приметы есть у любого события. Пожалуй, самая уязвимая часть физиогномического метода состоит в том, что на лицо нельзя долго смотреть: при контакте со взглядом оно мгновенно закрывается «выражением лица». Лицо мелькает на мгновенье – и тот, кто не готов с ним встретиться, ничего не заметит. Так и взгляд неопытного портретиста может зависнуть на том или ином выражении лица, порой деланном и случайном. Напротив, опытный портретист стремится за анатомией лица, за текущими выражениями лица увидеть («поймать») лицо как персону, личность, а в персоне, личности увидеть характерную черту общества и человечества или – еще шире – характерную черту сотворенного богами мира. Поразительный пример художественного прозрения представлен в портрете А.С. Пушкина кисти О.А. Кипренского. Сам Пушкин считал, что портрет ему льстит. Современники Пушкина не сомневались в том, что оригинал много безобразнее своего портрета. Однако, после гибели поэта посмертная маска Пушкина оказалась совершенно идентичной физиогномическому видению Кипренского. Портрет и маска совпали! Оригинал остался в стороне, и в этом обыватели оказались правы. Лицо не маячит пред глазами; оно, как и икона, не в доску втиснуто, и не в «морду» впечатано; оно далеко выходит за пределы телесности. Лицо человека есть его ответы на все возможные вопросы бытия. И всмотревшись пытливым взглядом в лицо иного человека, не трудно оценить степень его испорченности. Как говорили греческие мудрецы, «трудно быть хорошим» и «большинство – зло». Да и Кант вторил древним: «…для нас хорошим кажется уже и человек, злое в котором не выходит за обычные рамки» [Кант, 1965, с. 36] . Мы, люди цивилизации, не знаем своего лица, и даже знать не хотим, потому что боимся узнать о себе лишнюю правду. Провожая человека в последний путь, русские люди стоят у открытого гроба своего покойника, стоят с надеждой узреть те драгоценные черты, которые хоть в чем-то позволили вот этому человеку победить в себе зло, не быть «г-ом» в прожитой жизни, такой изобильной на провокации к низкому. «Черты духа», о чем говорил К.П. Победоносцев, это черты победы человека над провокациями жизни, смысл которых состоит в том, чтобы сравнять человека с материей в её нижайшем измерении. Такова уж онтологическая точка отсчета, с которой начинается лицо. В упомянутой повести Ж.-П. Сартра «Стена» основная забота главного героя – перед расстрелом не обоср… ся, – это и есть исходная забота о своем лице. «Я пощупал штаны и убедился, что они сырые… Я сказал себе: ты должен умереть достойно…умереть достойно, умереть достойно – больше я ни о чем не думал» [Сартр, 2002, с. 29]. И пушкинская «Дуэль» основана на том, что дуэль парадоксально бессмысленна, если человек под дулом пистолета ни мало не встревожен заботой о своем лице, ибо абсолютно уверен в том, что он его не потеряет. И тогда пушкинский герой сам берет на себя заботу о лице человека, который задолжал ему дуэльный выстрел. Дуэль – не только поединок, но и форма повседневной для того времени прижизненной иконописи лиц.

Метод физиогномики в гуманитарном познании Европы стал возрождаться с известного трактата Ш. Монтескье «О духе законов» (1748 г.). Монтескье – юрист, адвокат, председатель Законодательного собрания в Бордо, пишет научный трактат, посвященный законодательному творчеству. Почему бы не назвать свой труд, например, «Законы» (похвальная перекличка с Платоном), «Системы законов» (в след изданному в 1735 году трактату «Системы природы» знаменитого Карла Линнея), или связать каким-либо образом с историей народов по образцу Геродота или Плутарха? Монтескье ничего этого не делает и называет свой трактат «О духе законов». Понятно, что трактат не имеет отношения к религии; более того, автор прямо подчеркивает мирской характер духа законов, вплоть до климата и географии. Тогда зачем говорить о духе? Конечно, в названии трактата можно видеть авторскую поэтизацию своего научного произведения, нескромную патетику или амбициозность, впрочем, совершенно неуместные в отношении Монтескье.

Далее на протяжении полутора столетий способ озаглавливать свое произведение по примеру Монтескье начинает с неумолимостью повторяться. В. Гумбольдт напишет «О духе, присущем человеческому роду» и будет говорить о «духе человечества», о «духе народов», о «духе языка». Ф.Ницше даст название одной из первых своих крупных работ «Происхождение трагедии из духа музыки». Между прочим, дух музыки – это не сама музыка, не ее звуковая форма, тогда что же? Далее появится работа М. Вебера «Протестантская этика и дух капитализма». Опять возникает вопрос: что такое дух капитализма, если это не сам капитализм? Наконец, у нас, в России на аналогичную конструкцию реальности выходит Л.Н. Толстой в своих педагогических изысканиях. «Есть в школе что-то неопределенное, – писал Л.Н. Толстой, – почти не подчиняющее руководству учителя, что-то совершенно неизвестное в науке педагогики и вместе с тем составляющее сущность успешного обучения, – это дух школы… этот дух школы есть что-то быстро сообщающееся от одного ученика к другому, сообщающееся даже учителю, выражающееся, очевидно, в звуках голоса, в глазах, движениях, в напряженности соревнования, что-то весьма осязательное, необходимое и драгоценнейшее и потому долженствующее быть целью всякого учителя» [Толстой 1989, с. 172–173].

Очевидно, для Л.Н. Толстого «дух школы» это реальность, это присутствие и влияние, это сила и энергия, непосредственно воздействующие на людей. Это реальность, в энергийности которой нельзя сомневаться, но которая не представлена каким-то одним телом, – почему, собственно говоря, язык и предлагает термин «дух». В. Гумбольдт считал этот термин в его новом значении вполне удачным за его энергийные коннотации (сила духа, вдохновение, энтузиазм) и, одновременно, особую телесно-чувственную приближенность: дыхание, винный дух (спирт-спирит). «Было нелегко найти выражение, – писал Гумбольдт о «духе человечества», – которое передавало бы суть человека одновременно общим и все же специфическим образом, наподобие таких слов как сущность (Wessen) и сила (Kraft). Чтобы подобное выражение было пригодным, оно должно было бы одновременно напоминать о его чувственной и внечувственной природе и, кроме того, указывать на его господство в этих сферах. В обоих отношениях слово дух (Geist) казалось мне наиболее уместным из всех слов, которые можно было бы использовать…» [Гумбольдт, 1985, с. 343–344 ].

При познании «духа человечества» В. Гумбольдт ставил перед наукой вполне практичные вопросы:

• «В чем состоит этот дух?

• Как он распознается?

• Как он формируется?» [Гумбольдт, 1985, с. 343].

Интересный вариант ответа на эти вопросы будет представлен современным французским историком Ф. Броделем. Бродель рассматривает историю человечества через палетку с разным временным масштабом. Так, однодневная история есть политика. История с интервалом в десятки лет есть экономика. История с интервалом в тысячу лет иногда оборачивается неподвижной историей: что было, то и есть. «Неподвижную историю» Ф. Бродель называет «духом народа». Раз исторически сформировавшись, дух народа сохраняется как самостоятельная реальность сквозь многие поколения. Для Г. Гегеля «geist» (дух) есть не только реальность, но и предмет философии. Науки изучают вещи, философия исследует дух вещей. Есть дух народа и боевой дух, есть дух семьи и дух предательства. Дух предопределен обстоятельствами и есть сила обстоятельств. Дух и есть ничто иное, как сила обстоятельств, созревшая до векторного выражения своего действия. Вектор силы обстоятельств метит лицо этой силы, приводит к персональному имени. Сила обстоятельств работает не от случая к случаю, а ведет себя синергийно по отношению к процессам реальности, телеологично, проводит свою линию.

Собственно говоря, когда дух чего-либо зафиксирован в восприятии, то условное тело этого духа будет трактоваться как «культура». Путь к научному пониманию культуры идет через референцию более фундаментального понятия «дух чего-либо»: места, времени, народа, языка, учреждения, профессии. Всякий же другой путь профанирует культуру до произвольных определений, которые не лишены истинности, но не обладают никаким научным потенциалом. Почему бы, к примеру, не согласиться с Ф. Боасом, что культура – это все то, что может быть выставлено в музее? Или с Б. Малиновским: культура – не сами вещи, а социальные институты, в которых вещи только присутствуют? Совсем уж правдоподобно понимание культуры Л. Уайтом: культура – это экстрасоматическое поведение человека; то есть все, что в поведении человека выходит за рамки природы, относится к культуре. Эти и другие определения (а их в научной литературе уже около четырехсот) не лишены истинности, но бесполезны для развития науки. В них нет ни истории, ни логики культурологической мысли. Раз возникнув, такого рода определения культуры сразу уходят не в науку, а в прошлое, в историю мнений. (Многих подобная ситуация вполне устраивает: можно обрести если не науку, то себя в науке. Как говорили римляне, не можешь стать великим, стань хотя бы известным.)

Можно спорить с тем, удачным или неудачным является термин «дух чего-то», или «дух вещи», или «дух события», но культурология и исторически, и логически начинается с того понятия, которое стоит за этим термином, понятия, доступного пониманию немногих. Довольно забавно читать в издании «Культурология. ХХ век. Энциклопедия» в статье, посвященной В. Дильтею, о том, что «вклад Дильтея в философское осмысление культуры не был оценен по достоинству. Отчасти это случилось из-за старомодной терминологии – новому тогда понятию «культура» Дильтей предпочитал понятие «дух», что сразу же помещало его в традицию классического немецкого идеализма и романтизма первой трети 19-го века» [Культурология, 1998, с. 172]. Во-первых, непонятно, почему Дильтей не был оценен по достоинству, во-вторых, и это главное, почему автор решил, что понятие «культура» для того времени было новым? Еще Гердер считал слово «культура» слишком древним, поднадоевшим и затасканном, и в силу этого не особенно пригодным для нового научного познания. «Нет ничего менее определенного, – писал классик будущей «культурологии», – чем это слово – «культура», и нет ничего более обманчивого, как прилагать его к целым векам и народам» [Гердер, 1977, с. 6]. Сам Гердер, как известно, избегал употреблять слово «культура». Одним из первых он стал употреблять «картина чего-либо»: картина истории, картина ландшафта, картина климата, картина языка. Вроде бы нет большой разницы сказать «культура эпохи» или «картина эпохи», но для Гердера это разница принципиальная. «Культура эпохи» может включать в себя все что угодно, от археологических находок кухонного содержания до абстрактных богословских споров. «Картина эпохи» в понимании Гердера непосредственно примыкает к выражению «духа эпохи» – в терминологии «великого Монтескье», как отзывался Гердер о своем предшественнике. И оба термина: «дух события» и «картина события» теоретически сопрягаются между собой в понятие «лицо события», в физиогномику события. Так, например, Гердер писал: «Гений народа более всего открывается в физиогномическом образе его речи» [Гердер, 1977, с. 239]. Напомню, что греческое слово «гений» имело то же значение, что и дух, персональный дух. То есть дух народа можно открыто лицезреть по картине речи. Стоит еще раз подчеркнуть: не по культуре речи, а по физиогномической картине речи.

Термин «физиогномика» настолько приглянулся Гердеру, что он склонен был придавать этому подходу всеобщее значение: «…Почему я не могу назвать труд, который исполнил бы мечту Бэкона, Лейбница… о создании всеобщей физиогномической характеристики народов по их языкам? Материалы для такой книги найдутся в лингвистических трудах, в записках путешественников…В свое время новый Лейбниц найдет его» [Гердер, 1977, с. 239].

Спустя более столетия почти теми же словами будет высказываться Шпенглер в отдельном параграфе «Заката Европы» под названием «Физиогномика и систематика»: «Систематический способ рассмотрения достиг на Западе своей вершины и перешагнул её. Физиогномическому еще предстоит пережить свое великое время… Через сто лет все науки, возможно,… станут фрагментами единственной колоссальной физиогномии всего человеческого». В пояснение своей мысли Шпенглер писал: «Физиогномический такт, с помощью которого по одному лицу прочитывается целая жизнь, а по картине какой-либо эпохи исход целых народов, притом непроизвольно и без «системы», остается бесконечно далеким от всякого рода «причин» и «следствий». Кто осмысливает световой мир своих глаз не физиогномически, а систематически, умственно усваивая его посредством каузальных опытов, тому в конце концов неизбежно будет казаться, что он понимает все живое в перспективе причины и следствия, без тайны, без внутренней направленности…» [Шпенглер, 1993, с. 257].

Шпенглер совершено прав, противопоставляя физиогномический подход системному подходу, равно как и историческому, «каузально-историческому» как уточняет Шпенглер. Без этого противопоставления культурология не может быть самостоятельной и оригинальной наукой, наукой нового поколения. Не случайно бум культурологи в нашем образовании не только спадает, но сам проект её, не начавшись по существу, сходит на нет.

При физиогномическом подходе решающее значение имеют не система и история, а те операции, которые позволяют выделить приметы и по приметам восстановить картину события и, более того, лицо события. К операциям такого рода относится та герменевтическая процедура, которую Ф. Шлейермахер называл «герменевтическим кругом»: части познаются через целое, а целое познается через части. Этот прием является обычным в классической технике масляной живописи: набросок, эскиз, подмалевок, проработка деталей, восстановление общего колорита, снова работа над деталями. Аналогичным образом работает следователь над различными версиями преступления. Переход от примет к целому в простых случаях имеет характер «узнавания», как это имеет место, например, в телевизионной игре «Угадай мелодию». Человек, внутри которого «звучат» мелодии всех известных ему песен, угадывает мелодию «с трех нот». Третий случай перехода от «примет» к общей картине события можно видеть в герменевтике «такта и вкуса», – как их трактует Г.-Х. Гадамер. Наличие «такта и вкуса» позволяет получать точное знание в условиях недостаточной информированности. «Под тактом, – пишет Гадамер, – мы понимаем определенную восприимчивость и способность к восприятию ситуации и поведения внутри неё, для которой у нас нет знания, исходящего из общих принципов» [Гадамер, 1988, с. 58]. «Понятие вкуса, – поясняет Гадамер, – первоначально было скорее моральным, чем эстетическим…под знаком хорошего вкуса… развивается способность к дистанции относительно самого себя и частных пристрастий…Хороший вкус всегда уверен в себе; это означает, что по своей сути он всегда – точный вкус… Что же касается первоначального объема понятия вкуса, то очевидно, что им обозначается индивидуальный способ познания. Он относится к той области, где по единичному узнается общее, которому оно подчиняется, Вкус, как и способность суждения, – это определение единичного с учетом целого… Это нужно чувствовать, но это никак нельзя проследить и доказать» [Гадамер, 1988, с. 58]. Переход от примет к целому, вообще говоря, многовариативен: это и герменевтика, и эмпатия, и узнавание, и даже дедукция с индукцией, – именно поэтому физиогномический подход гибок и эффективен. Его своеобразие не в переходе от примет к образу, а в способе выделения примет и идентификации понятия образа с лицом.

Что такое «примета» при физиогномическом познании? Это не «свойство», «черта», «признак», характерные для сугубо рационального познания, когда субъект активен, а объект молчит. Примета – это весть объекта субъекту; это активность вещи себя показать такой, какой она есть. Европейская наука, а вслед за наукой и образование, отказали вещам в реальности такого рода активности, соответственно, физиогномика потеряла смысл. Между тем, реальность сугубо персоналистична, о чем настаивал в своей «Науке логики» Г.Гегель. Все, телесно представленное, имеет свое лицо. И город, и школа, и религия, и история философии.

Часть первая

Пересказ в философии: история одной ошибки

«Но я не могу не принять в соображение, что если, например, иной раз самое лучшее в философии Платона видят в его мифах, не имеющих научной ценности, то бывали также времена – а их называли даже временами восторженности, – когда аристотелевская философия ценилась за её спекулятивную глубину…»

Г. Гегель («Феноменология духа»)

Каждый, обученный грамоте, может читать. Образованные люди могут даже знать значение всех слов в прочитанном тексте. Но если специализация текста и читателя сильно разнится, то возникает комичная ситуация: прочитать текст можно, а пересказать нельзя – не получается. Возникает только цитирование и слепой пересказ «близко к тексту». Ситуация становится далеко не комичной, когда преподаватель философии не может пересказать классический философский текст, заменяя пересказ собственным «анализом» или становясь экскурсоводом по цитатам.

Вот вроде бы простой и наглядный пример: аристотелевские тексты по этике. Текстов много, в хорошей сохранности, с хорошими переводами; тема всем понятна по жизненному опыту. Естественно, что Аристотель – далеко не простой автор и к банальностям не склонный. А судя по профессорским пересказам – склонный, и даже сверх меры. Например, в академическом издании «Краткая история этики» Аристотелю отводится самое большое число страниц (большее, чем Гегелю), однако, от этики Аристотеля не остается никакого впечатления. Вроде бы все тексты рассмотрены, всем поворотам аристотелевской мысли уделено внимание с соответствующим цитированием. Однако, ответить на простой вопрос: что есть такого особенного в учении Аристотеля, что оно нам, современникам развитой цивилизации, нам, русским, интересно – после долгого прочтения будет совершенно невозможно.

Между тем, без понимания этики Аристотеля идеология России или продуктивная реформа образования, о которых всё чаще говорят, невозможны, – эта мысль только выглядит «преувеличением». Через Аристотеля, как и других великих мыслителей, нельзя «перепрыгнуть», как нельзя дереву плодоносить, пропустив цветение. У Аристотеля этика, воспитание, образование не просто так связаны с политикой, а закономерно. Этика Аристотеля – не рассуждения о нравственности, не стремление создать особую науку («этика» – термин Аристотеля), а жесткая личная позиция. Аристотель в этике не менее категоричен, чем кантовский «категорический императив». Только императив лежит в другой плоскости и называется он «прекрасный поступок». Формулируется просто, но категорично: «не является добродетельным тот, кто не радуется прекрасным поступкам» [Аристотель, 1984, с. 67]. Слово «поступок», это не отсыл к «практике», к «действиям», как трактуют авторы академического издания. Термином и, соответственно, понятием в аристотелевской этике является не «поступок», а «прекрасный поступок» – как одно понятие. Вторым по значимости термином в «категорическом императиве Аристотеля» является требование «радости»: в ответ на созерцание объективно «прекрасного поступка» у достойно воспитанных людей однозначно возникает эмоция радости. Если именно эта эмоция не возникает, то о добродетели не может идти речи. «Ибо, – добавляет Аристотель, – и правосудным никто не назвал бы человека, который не радуется правому, а щедрым – того, кто не радуется щедрым поступкам, подобным образом – и в других случаях [Аристотель, 1984, с. 67].

«Прекрасный поступок» в философии Аристотеля – не фигура речи. Есть люди, которые в своей жизни ни разу не совершили «прекрасного поступка»: они-де не дураки. И таких людей не просто много, а большинство. Это их поговорки: «рыба ищет где глубже, а человек где лучше», «не делай другим добра, не получишь зла». Прекрасный поступок рискован: он за справедливость, а не за выгоду. В истории человечества были периоды, когда человек искал возможность – никогда не упуская случая – совершить прекрасный поступок; особенно этим отличалось рыцарство. Н.А. Бердяев рассматривал рыцарство как метафизическую категорию, аналогично Аристотелю, о чем писал: «…категории рыцарства и буржуазности – категории религиозно-метафизические, а не социально-исторические… Рыцарство остается вечным заданием человеческого духа <…> Дух рыцарства призван хранить подлинный, небесный аристократизм моральных ценностей [Бердяев, 1989, с. 472].

В аристотелевской философии этика и эстетика неразрывно связаны между собой за счет центрального понятия этики – «прекрасный поступок». Прекрасный поступок прекрасен не тем, что за поступок похвалили словами «прекрасно!», а тем, что у добродетельных людей возникает эмоция радости – при которой лица преображаются. Преображение радостью, вызванное прекрасным поступком, вносит определенность «прекрасного» в поступок того, кто на него решился. При радости и некрасивые лица некрасивых людей преображаются объективно: глаза лучатся, лицо светится, и даже ставший привычным лик подлости на время оставляет свидетеля прекрасного поступка. Прекрасный поступок лишает мещанство уверенности своего пресловутого «успеха». Не пытаясь осмыслить аристотелевское понятие «прекрасный поступок», авторы академического издания, тем не менее, замечают его присутствие и вводят от себя термин «моральная личность». «…моральная личность, – пишут они, – имеет критерий в самой себе, она как бы светится изнутри. Во всех своих этических сочинениях Аристотель то и дело возвращается к этому положению…» [Гуссейнов, Иррлитц, 1987, с. 143)]. Образ «свечения» не случаен, он есть у самого Аристотеля: «…нравственная красота (to kalon) продолжает сиять, коль скоро человек легко переносит многочисленные и великие несчастья – и не от тупости, а по присущему ему благородству и величавости» [Аристотель, 1984, c. 71]. Остается только добавить, что «светится изнутри» без «как бы», светится от радости.

Если идея «прекрасного поступка» в контексте рыцарства понятна, то возникает вопрос: кто из ведущих специалистов Института Философии Академии наук, философских факультетов университетов, кафедр этики обращал внимание на понятие «прекрасный поступок» в философии Аристотеля? – Никто. Более того, в авторитетном издании даже цитаты из Аристотеля о «прекрасном поступке» подменяются расплывчатыми комментариями. «Добродетельные поступки сами есть величайшее удовольствие, – пишут сановные профессора философии, – И кто не радуется таким поступкам, не испытывает наслаждения при их свершении, тот не может считаться счастливым» [Гуссейнов, Иррлитц, 1987, с. 119]. Очевидно, что это совершенно не аристотелевская позиция. Прекрасный поступок и радость за него не обращены к наслаждению и удовольствию, тем более не обращены к счастью. Это ложный пересказ цитаты из текста Аристотеля, вырванной из контекста. По тексту Аристотеля понятно, что прекрасный поступок для добродетельного человека самодостаточен и не требует привязки к удовольствиям и наслаждениям. И уж тем более он не есть «величайшее удовольствие», особенно учитывая возможно трагические последствия. Так, в трагедии Еврипида «Антигона» все «добродетельные поступки» заканчивались либо казнью, либо самоубийством. Рыцарский аристократизм аристотелевской позиции авторы учебника подменяют бытовым мещанством. То есть в самом существенном месте текста дается максимально далекий от текста комментарий, отчего результат следует поговорке «ложка дёгтя бочку мёда портит». Конечно, авторов не следует корить в злонамеренности: они просто не понимают того, о чем пишут – и сами этого не понимают. Это не безобидная ситуация: сначала философы недопонимают классиков, а потом министерские реформы не приводят к результатам.

То, что остается вне понимания в государственной академической науке, повторяется в утрированном в виде в высшей школе, где тоже любят комментировать Аристотеля. В учебном пособии А.Н. Чанышева, профессора МГУ, четверть «Курса лекций по древней философии» посвящена Аристотелю, при этом нет ни слова о «прекрасном поступке». Между тем, это учебное пособие, изданное тиражом почти 100 000 экземпляров, стало авторитетным на десятилетия по всей России: не без его влияния о «прекрасном поступке» напрочь забыли на кафедрах этики. В таком случае, что остается от этики Аристотеля? «Итак, – писал московский профессор, – этические добродетели – это мудрая середина между крайностями. Так, щедрость – середина между скупостью и мотовством» [Чанышев, 1981, с. 352]. После мудростей подобного рода уже столетия раздаются голоса о том, что Аристотель – величайшая посредственность, «аптекарь», «эмпирик». Между прочим, Аристотель предвидел возможность неадекватного прочтения его размышлений о «срединности» добродетели, о чем не преминул упомянуть. Середину, замечает он, надо понимать по-разному. Например, середина между числами 10 и 2 это 6. «Но не следует понимать так середину по отношению к нам», – замечает он [Аристотель, 1984, с. 85]. И поясняет: для одного 10 мало, для другого 2 много, так что 6 не является серединой ни для одного, ни для другого.

Аристотель, конечно, писал про «середину между крайностями», но в другом контексте, с учетом «прекрасного поступка». Это понимал Ф. Ницше как великий педагог, а не пресловутый автор «Воли к власти». «Человек, писал Ницше, – это канат, натянутый между животным и сверх-человеком, – канат над пропастью» [Ницше, 1990, с. 9]. Речь идет о том, кто может пройти по канату, когда слева и справа типичные пороки на основе нарушения меры. У Ницше это «сверх-человек», у Аристотеля – те люди, которые радуются прекрасному поступку (они добродетельны). Кто не радуется прекрасному поступку или не совершает его – не пройдёт по канату; в пропасти пороков их удел.

В этике Аристотеля пороки надо знать поименно, они возникают закономерно, если в системе воспитания нет однозначной ориентации на «прекрасный поступок». Мало совершать «прекрасные поступки» – требуется в ответ радость окружающих, радость и понимание. Как следствие, возникает энтузиазм гражданской и военной жизни, который Аристотель определял следующим образом: «энтузиазм есть возбуждение нравственной части души» [Аристотель, 1984, 636]. И.Кант эту мысль Аристотеля не оставил без внимания: «…идея доброго, соединенная с аффектом – писал он, – называется энтузиазмом» [Кант, 1966, с. 282]. Радость, о которой писал Аристотель в ответ на прекрасный поступок, есть именно аффект по настоящему добродетельных людей. Радость-в-аффекте заразительна и создает тот дух народа, тот общенародный энтузиазм, тот дух победы, без которого настоящего патриотизма просто не бывает. В русской культуре прекрасный поступок бытийственнен: например, спасти утопающего с риском для жизни и остаться незамеченным. Это означает «творить добро», вид творчества – духовного, без налета религиозности.

Тема энтузиазма была особенно близка Г. Гегелю, который в своей философии следовал не Платону, как трактует школьная традиция, а Аристотелю. Именно по этой причине в центре гегелевской философии оказывается понятие «дух». Диалектика, о которой много и замечательно писал Гегель, касается энтузиазма, «силы духа» во всех сферах жизни-бытия: в религии, в искусстве, в мышлении, в истории и даже в природе. Дух диалектичен, а не пресловутое «развитие» и «саморазвитие», как судачили в «материалистической диалектике». Дух понимается Гегелем как реальность типа боевой дух, дух народа, дух семьи, дух времени. Да, Гегель никогда не давал определения в общем виде того, что такое «дух» (Gеist), как будто исходил из того, что кто не понимает «духа», тому нечего делать в философии. Представление о духе закладывается школьным образованием, особенно при переводах художественных текстов с одного языка на другие.

Г. Гегель к философии подошел довольно поздно, к тридцати годам. Первые философские опыты были связаны с тем, что в христианстве, по его мнению, становится как-то мало духа религии, все больше литературности в вероучении и всё больше театральности в богослужении. Сопоставляя «дух религии» с «духом христианства», Гегель фиксировал их историческое расхождение. Следующий шаг по пути «философии духа» привел к тому, что существование «духа науки» в самой науке стало вызывать сомнение. В своей диссертации «Об орбитах» планет Гегель высмеял стремление науки проводить аналогии между земными и космическими процессами. В частности, критике подверглась методология И. Ньютона. По Ньютону, если раскручивать ведро на веревке, то возникает центробежная сила, которая компенсируется центростремительной силой – ей в космических масштабах соответствует-де введенная им «сила всемирного притяжения». По мнению Гегеля, подобные аналогии полезны для производства вычислений, но совершенно неуместны для понимания существа физики. Законы макрофизики и микрофизики качественно различны в силу различия в количественных масштабах. Когда дух физики соподчинен духу совсем другой науки, математике, физика теряет собственную теоретичность. Теоретичность физики не сводится к её математичности, как полагал Гегель вопреки мнению Г. Галилея.

Особое внимание Г. Гегель уделял духу и логике духа в искусствах. Например, в музыке изменение темпа произведения существенно меняет его смысл. Темп – количественный параметр, смысл – качественный. По известному утверждению Моцарта, «нельзя ошибаться в темпе!». Точно так же, нарушение целостности произведения при увлечении частями лишает его художественности. Напротив, художественность произведений возрастает при соблюдении логики содержания и формы, чему Гегель уделял наибольшее внимание. Для Гегеля неприемлемо распространенное выражение «о вкусах не спорят». При соблюдении логики искусства в отношений ряда категорий: количество-качество, содержание-форма, часть-целое, необходимое-случайное, единичное-общее и ряда других – «хороший вкус» является доказуемым. Есть дух чувственности, и в нем тоже есть логика. Даже в любви, как она существует во времени, есть логика, не говоря уже о логике духа в музыке или поэзии, живописи или театре, в жестах тела и танце.

Есть дух музыки, есть дух поэзии. Могут быть и такие случаи: в музыкальном произведении отсутствует дух музыки, а в архитектурном произведении присутствует. Аналогичным образом, в ином поэтическом произведении отсутствует дух поэзии, а, допустим, в музыкальном или театральном произведении его в изобилии. По А. Шопенгауэру, дух музыки всеобщ: он есть в любом духе, даже в духе природы или в боевом духе. Дух – странная реальность: в нем есть сила, но, кроме того, есть что-то от музыки, что-то от поэзии, что-то от театра и живописи, а также нечто от религии и творческого самопознания.

Естественно, что есть дух философии. Соответственно, есть дух аристотелевской философии или дух гегелевской философии. Пересказ в истории философии должен опираться на дух той или иной философии, не только на её тексты. Через тексты надо понять дух, и именно дух подвергать пересказу с использованием текстов. При этом следует учитывать, что формулировки авторского текста могут быть хуже мыслей самого автора. Даже Гегель извинялся за то, что текст «Науки логики» сам редактировал семь раз, а не семьдесят семь. И эта самокритичность небеспочвенна. Например, во всех томах гегелевских сочинений не найти вразумительных пояснений «духа», а вот Л.Н. Толстой сделал это с большой художественной и научной точностью, причем, на основе осмысления личного педагогического опыта. «Есть в школе что-то неопределенное, почти не подчиняющееся духу учителя – писал Толстой, – что-то совершенно неизвестное науке педагогике и вместе с тем составляющее сущность, успешность обучения – это дух школы…Этот дух школы есть что-то быстро сообщающееся от одного ученика к другому, сообщающееся даже учителю, выражающееся, очевидно, в звуках голоса, в глазах, в движениях, в напряженности соревнования, что-то весьма осязательное, необходимое и драгоценнейшее, потому должное быть целью всякого учителя» [Толстой, 1989, с. 29].

В истории философии у каждого крупного философа есть свой дух философствования, со своей спецификой. Например, Платон рассматривал каждую вещь в связке с идеей, а Демокрит с атомами. Гегель четко различал философию и науку: наука занимается вещами, а философия – духом вещей, например: дух народа, дух времени, дух человечества, дух города (района, здания), дух войны. Как писал В. Маяковский, «гремит и гремит войны барабан, зовёт железо в живых втыкать».

Точно так же есть совершенно неповторимый дух Аристотеля в философии. Причем, дух аристотелевской философии, например, неожиданно однозначно проявляется в сочинениях Цицерона или Сенеки, Гегеля или Ницше, Шпенглера или Хайдеггера. Мыслители разные, времена разные – прививка к философии общая, Аристотель.

Вернемся, однако, к вопросу об этике Аристотеля. Её центр – понятие «прекрасный поступок». Сенека очень точно понял Аристотеля, поверх его текстов, когда столкнулся в натуре с «дурными поступками» своего воспитанника, будущего императора Нерона. Именно тогда Сенека понял, насколько прав Аристотель в своем противостоянии Платону. Будучи приверженцем «академиков», признававших вслед за Платоном высшей реальностью «благо», Сенека в своих нравственных сочинениях вдруг категорично заявляет: «Благо делается благом в сообществе с честностью, честность и сама по себе благо» [Сенека, 1986, с. 327]. Под «честностью» в данном контексте речь идет не о воровстве, а о поведении «человека чести», том самом, по Аристотелю, который совершает «прекрасные поступки» как существенное проявление собственной жизни. Жизнь становится «благом», когда в жизни есть «люди чести», или не становится – без них. На прекрасных поступках можно и должно строить воспитание, но при одном условии, заявленном Аристотелем: в ответ на прекрасный поступок у окружающих должна (!) возникать эмоция радости. Если она не возникает, то это свидетельствует о том, что у людей чего-то нет в их собственном духе (нет совести). Так Сенека приходит к понятию совести (conscientia – со-весть, со-знание). Исходный смысл понятия «совесть» исходит из соотношения эмоция – знание, где знание касается «прекрасного поступка», а эмоция – ответная на него радость. Как отмечал переводчик трактатов Сенеки, «понятие совести как осознанной разумом и в то же время пережитой чувством нравственной нормы было введено в стоицизм Сенекой» [Сенека, 1986, с. 409].

Во времена Платона и Аристотеля такого понятия как «совесть» не существовало, хотя слово было (συνειδησις). Аристотель в своей этике лишь однажды его вспомнил. «Так называемая совесть, – писал он, – которая позволяет называть людей совестящимися и имеющими совесть – это правильный суд доброго человека» [Аристотель, 1984, с. 184]. Очевидно, что контекст этого пояснения не этический, а судебный – как это и было принято в те времена. Сенеке принадлежит заслуга термином «совесть» выразить аристотелевскую конструкцию добродетели через соотнесение «прекрасный поступок одних – ответная радость с пониманием других». В итоге: бессовестные люди те, кто не испытывает радости за прекрасные поступки кого бы то ни было, даже врагов. Так, античная трагедия приучала уважать врагов, если они совершали прекрасные поступки ради своего народа.

Довольно странно, что в своем, ставшем известным, учебнике по истории этики авторы позволяют себе опустить тот факт, что понятие «совесть» введено Сенекой, величайшим моралистом с огромным эпистолярным наследием. Уделяя Сенеке пару страниц, они пишут: «Сенека отступает от интеллектуализма стоической этики и говорит об ощущении добра, которое сохраняется даже у крайне порочных индивидов, о чувстве совести как недремлющем и самом строгом судье человеческой личности…» [Гуссейнов, Иррлитц, 1987, с. 183]. Но Сенека, вводя в моральную философию новое понятие – совесть, – совсем не об этом вел речь. Пафос Сенеки обусловлен ужаснувшим его открытием: некоторых людей бесполезно воспитывать, а именно тех, у кого нет совести с детства. Отсюда его сетование: «воспитание – ненадежное дело».

Сенека пришел к понятию совести в связи с личной трагедией неудачи с воспитанием Нерона, которую он теоретически объяснил тем, что его воспитанник оказался изначально без какого-то неизвестного элемента душевности. Подобные случаи среди молодежи стали повторяться все чаще: о наглости «золотой молодежи» времен перехода к империи первым начал возмущаться еще Цицерон. Выводы, к которым приходил Сенека, сводились к тому, что бессовестных людей воспитывать бесполезно; чтобы этого не случилось, с детства надо закладывать основы совести. Как писал Аристотель в «Никомаховой этике»: «Так что вовсе не мало, а очень много, пожалуй даже всё, зависит от того, к чему именно приучатся с самого детства» [Аристотель, 1984, с. 79].

Между прочим, положение Аристотеля с воспитанием сына царя Македонии было не многим лучше, чем у Сенеки. Аристотель разрешил проблему воспитания непокорного подростка с замашками «золотой молодёжи» тем, что привил ему понимание «прекрасного поступка». Уже став взрослым, Александр Македонский обронил фразу о том, что отцу он обязан жизнью, а Аристотелю – тем, что даёт ей цену. Наследник македонского тирана не стал хорошим человеком, но радость армии и гордость за него в веках он вызывал, в том числе прекрасными поступками.

Аристотелевская философия «прекрасного поступка», давшая начало его «этике», во многом обращалась к тому, что позднее будет называться «тактом». Например, он пишет «Порядочность и порядочный человек – это тот, кто довольствуется меньшим того, на что имеет законное право» [Аристотель, 1984, с. 338]. Понятно, что «порядочный человек» – это тот же «человек чести», поданный с позиции, которую Сенека определял как «совесть». В аристотелевской этике нет понятия «такт», «тактичность», но есть соответствующие образы. Например, тот человек мужественен, «…кто выносит, что следует, и ради того, что следует, так, как следует и тогда, когда следует…» [Гуссейнов, Иррлитц, 1987, с. 142]. Фразеология такта в этике Аристотеля типична: каждый может рассердиться, – писал он по другому случаю, – это легко; но рассердиться тогда, когда нужно, на того, кого нужно и так, как нужно – это дано не каждому.

Этика Аристотеля – в метафизическом смысле «рыцарская» (Бердяев), – призывает человека быть в своем поведении тактичным. Отсюда его призывы к середине между крайностями: «Прежде всего нужно уяснить себе, что добродетели по своей природе таковы, что недостаток и избыток их губят…» [Аристотель, 1984, с. 80]. Чувство такта как раз и позволяет держаться, например, в мере «достоинства» – то есть без приниженности или спеси. По сути дела, сами добродетели: достоинство, мужество, щедрость, порядочность и другие, – это феномены прекрасных поступков, не свершение которых и образует пороки. Порочность души начинается не с крайних пределов порока, а с неспособности к прекрасным поступкам и радости за них. В этом дух аристотелевской этики, а не в пресловутой «середине между пороками» или разделении добродетелей на «этические» и «дианоэтические» в угоду теоретикам. Конечно, это разделение имеет смысл, но в контексте «прекрасного поступка», а не в контексте классификаций.

Аристотель к этическим добродетелям относит те, которые становятся привычкой к прекрасному поступку, они совершаются с пафосом искренней страсти, аффективно, без «рассуждений» (диа-ноэсиса), без заботы о себе. Щедрый человек не высчитывает то, как ему не впасть в мотовство или, напротив, в скупость. Не высчитывает как раз в силу того, что он щедр. Конечно, щедрость можно проявить не от широты души, а ради приличия, обдуманно и взвешено – это будет тоже не плохо, но не будет этической добродетелью. Добродетели-без-аффекта Аристотель к этике не относит.

В настоящее время в философии существует проблема пересказа: для себя, в качестве конспектирования; для обучения; для исследований; для исполнения. Какая-то часть работы сводится к тому, что можно назвать «экскурсией по цитатам» – как части текстологического анализа. Однако, за всеми цитатами стоит логика духа авторского текста, с которого и следует начинать пересказ. Логика духа может не совпадать с терминологией авторского текста, что чаще всего и бывает. Например, Гегеля не пересказать из Гегеля, равно как Хайдеггера не пересказать из Хайдеггера. Не случайно существует традиции пересказов, например, Платона или Гераклита. Иногда традиции пересказа удачные, иногда малоудачные – как, например, с Демокритом, иногда совсем не удачные – как с Пифагором, от которого почти нет письменных свидетельств или Аристотелем – даже в самых доступных его текстах.

Эстетика улицы в ранней античности: Итоки западной философии

«Начало – половина дела».

Платон

«Начало – больше половины дела».

Аристотель

Так называемая «философия Древнего Востока» не возникает на улице. Место её появления: это монастыри и придворные апартаменты. Истоки западной философии не имеют никакого отношения к жречеству и дворцовой жизни. То, что называют «античной наукой» и «античной философией», возникает именно на улице, только «улица» в античном полисе не сводилась к проезжей части.

В русском языке, например, «улица» означает свободное пространство между рядами домов «лицом друг к другу». Это не переулок, не закуток, не площадь, не тупик. С другой стороны, улица означает «вне дома»; дети говорят: «пошёл на улицу». В древнегреческом языке улица (οδος) тоже означает «выйти за порог» (ουδος – порог); улица одноименна с дорогой, точнее, с городской дорогой. Но поселение под названием «полис» является не простым городом, и дороги там тоже не просто дороги. В полисе дороги по своему возникновению и содержанию являются «дорогами к своему дому». В выражении «свой дом» надо чувствовать очарование. Это не квартира, не съёмное жильё, не халупа, – а материальное право на гражданскую и семейную благодать.

Слово «дом» в таких языках, как русский, древнегреческий и санскрит звучит почти одинаково: «дома» в санкрите, «домос» в древнегреческом. Во всех трёх языках слово дом имеет двойное значение: 1) жилище; 2) проживание семьёй. В полисе дом стал чаще называться «экос» («ойкос» в другом произношении), – как жилой дом-фабрика на одну семью. В экосе уже нет «семейного уюта»: на первом месте производство и экономика. Аналогично в русском языке: два значения слова «дом» всё больше расходятся: дом как любое здание; дом как семейный уют.

Надо понимать, что в античном полисе (городе-государстве) феномен семейного уюта исчезал в экосе, но появлялся на «дороге к своему дому». Смысл уюта обретался не в доме-экосе как частной собственности одной семьи, а в «дороге к своему дому». В современной философской литературе оскомину набило понятие «агоры» (площади). Площадь в античном городе возникла из пустыря на пересечении дорог и архитектурно оформилась в довольно поздний период античной цивилизации. Изначально и долгое время агора, – это пустырь, стихийный рынок, базар, сходка, судилище, – отнюдь не место для философии и науки. Иное дело улица как «дорога к дому», причем с учетом всей метафоричности этого выражения.

Когда археологии делают раскопки античных городов, они мечтают о дворцах и храмах. По отношению к ранним цивилизациям это уместно. Во втором тысячелетии до нашей эры на Крите и в Аттике действительно существовали дворцы и храмы. Но после ряда землетрясений, после Троянской войны почти на пять столетий дворцовые цивилизации исчезли, территории пришли в запустение. Лишь к VIII веку до н.э. стали оформляться новые поселения: но без дворцов, храмов, мазанок и землянок. Город застраивался исключительно «средним классом»: у всех капитальный дом на одну мастеровую семью. Новые поселенцы для своего постоянного обитания выбирали странный ландшафт: не берега рек и морей, не горы или долины, не степи или лесные равнины. Поселенцев привлекала исключительно мелко холмистая территория с укромным выходом к морю. Туристы могут иметь представление о ландшафте полиса по Афинам и Риму.

Освоение территории начиналось одновременно с верхушек холмов. На холме силою одной семьи возводилось каменное домостроение (материал песчаник) в двух уровнях с закрытым внутренним двориком. Иногда говорят «с домом вокруг двора». Первый этаж использовался для производства одного вида товара силами самой семьи, второй отводился под жильё. Семья включала в себя не родственников (приживальцев), которые спали в рабочей (служебной) зоне, отчего сформировалось античное представление о «рабах» (без уничижительного значения). На момент формирования поселений нового типа существовал только один тип «рабства» – приживальцы, например, жертвы кораблерушений, беженцы. Историки называют это «домашним рабством». Довольно примечательно, что в поэмах Гомера о рабстве не упоминается; есть только «служанки», реже «слуги». Изначально раннее античное «рабство» – вопреки классикам марксизма и ходячим представлениям историков – было формой гуманизма: человека приютили; он, естественно, не ел свой хлеб даром; но и в свои жилые покои его ночевать не пускали. В истории человечества всегда были «формы зависимости», среди которых очень немногие можно отнести к рабству, хотя в метафорическом плане – все.

Слова «домос» и «экос» почти синонимии, но для культуры имеет значение их отличия. Домос ориентирован на уют домашнего очага и теплоту родственных отношений, поэтому домос украшается изнутри всеми доступными средствами: коврики, мебель, игрушки, памятные дары, красивая утварь. Иначе в экосе: это фабрика, ночлег, харчевня. Экос изнутри не украшается, в интерьер не вкладываются деньги. Экос украшается снаружи, причем, не ради строения; у экоса на вершине холма четыре фасадных стены – и все они видны с дороги. Дома в античном полисе раскрашивали не менее ярко, броско, кричаще, чем современные рекламы.

Дорога к своему дому, часто не в единственном экземпляре, приобретает не только важное хозяйственное значение, но и конкретно-символическое: это торговая марка, престиж, политический вес домовладельцев («демоса»). Экономика экоса, основанная на семейной рабочей силе, да еще при отсутствии конкуренции (на основе договорных отношений), приносила весьма ощутимый доход. Сложилась практика большую часть финансов вкладывать в «дорогу к своему дому»: лестницы, портики, балюстрады, мощения, зелёные ограждения. Естественным образом город превращался в парк.

Улица – в широком культурологическом значении – существенно зависит от климата и погоды. При иных погодно-климатических условиях улица при самом лучшем благоустройстве может оказаться необитаемой. Не так было в северном средиземноморье. К вечернему моциону даже в самые жаркие месяцы наступала прохлада. Трудовые будни «семейного подряда» заканчивались, и наступало время досуга: облачение в наряды и мерный проминад («перипатос») от холма до холма. Как проницательно отмечал О.Шпенглер, «любая античная этика есть этика осанки» [Шпенглер, 1993. с. 531]. Улица была тем местом, где осанка была не выправкой, а присягой горожан добродетели и гражданству своего отечества.

Античная улица всем располагала к досуговому общению (в отличие, кстати, от агоры). Кроме обычной соседской болтовни сложилась практика на ходу слушать рассказы путешественников: о войнах, болезнях, праздниках, религиях, о животных и растениях, об обычаях у разных народов. Каждый вечер новые люди рассказывали новые истории и несли новые знания. Тогда и сложился «образовательный досуг» («схолэ») – своего рода школа на свежем воздухе в свободное время.

Не удивительно, что новая форма поселения у самих поселенцев вызывала восторг, оборотной стороной которого явился всенародный патриотизм. Между тем, гражданское общество имело свою «ахиллесову» пяту: кризис семьи в условиях товарного семейного производства. М.Вебер с полным основанием мог называть тип хозяйствования в экосе «античным капитализмом», который со временем выродился в рабовладение. Классики марксизма, предлагая «учение о формациях», недостаточно знали раннюю историю Европы, а частично и вовсе не знали её, особенно древнюю. При семейном товарном производстве «рабочей силой» были дети: чем их больше, тем лучше. Дети заводятся бесплатно, работают за еду; ребенка часто сдавали работником в аренду соседям на три года. Из семьи стали устраняться родственные отношения. Детей заводили, чтобы они работали, подросшие дети ждали наследства. Оборотной стороной семейного финансового благополучия стал кризис семьи. Как писал Геродот: «Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то, старых родителей скоро совсем почитать перестанут <…> Правду заменит кулак <…> Где сила, там будет и правда <…> Стыд пропадёт» [Античная литература, 1989, с. 63].

Право (если не долг!) быть богатым в родном городе никто не отменял, но возникла проблема совмещения этого права с нравственностью. Первый философский вопрос западной цивилизации возник еще до появления западной философии: это вопрос о совмещении богатства и нравственности – в сфере воспитания детей и взрослых. Полис в античной цивилизации был не просто городом в экономико-политическом значении, но всегда был городом с принудительным воспитанием детей и взрослых. Об успехах такого воспитания свидетельствует тот факт, что богатые жили скромно, старательно избегая роскоши и даже впадая в аскезу.

Ответ на философский вопрос о воспитании дала улица. Появились рассказчики, которые одновременно были богатыми и нравственными, а с появлением законов государства еще и законопослушными. По их примеру сформировался идеал горожанина (гражданина, у римлян «цивитас»): горожанину надо быть одновременно богатым, нравственным и законопослушным. Ушлым в практических делах грекам было понятно, что это невозможно: богатым трудно оставаться нравственными и законопослушными; нравственным труднее разбогатеть и легче оказаться без вины виноватым. Людей, способных представлять идеал нации в форме «богатый, нравственный, законопослушный» стали называть «софосами» (мудрецами); их было меньше, чем городов в Элладе, а в некоторых городках и странах не бывало никогда.

Первый этап античной философии, подготовительный, получил название «эпоха семи мудрецов». Софосы гуляли по улицам в часы «образованного досуга», и вели беседы на тему «лучше потеря, чем дурная прибыль», «жадный всегда беден», «ничего сверх меры». Даже богатым надо быть не сверх меры, и доброте есть предел. Показателен совет Солона, обращенный в закон: «кто выколет глаз одноглазому, тому выколоть оба» (мораль: живешь рядом с одноглазым, даже в ссоре будь внимательным). Античная педагогика взывала к мудрости. Софосы оказали влияние на формирование писаных законов и возникновение правового государства на основе принципа разделения властей (реформатор Солон сам был известен в качестве софоса). Софосы привили горожанам «любовь к мудрости» еще до появления собственно «философии». Довольно забавно, что в русской культуре нет понятия «мудрость». Слово «мудрец» звучит или архаично, или иронично. В античном полисе «мудрец» означало такого человека, которому удавалось одновременно быть богатым, нравственным и законопослушным, – о чем я писал четверть века назад [Костецкий, 2000] без надежды быть услышанным. В стране тысячами издавались учебники с сентенциями типа «философия – это мировоззренческое мышление или мыслящее мировоззрение» [Чанышев, 1981, с. 25], «античная философия в целом – философия рабовладельческого общества» [там же, с. 123].

Советы софосов передавались из уст в уста в виде коротких изречений («гномов»); позднее римляне назвали гномы сентенциями. Одна из сентенций имела особое значение, в качестве принципа: «жить надо по природе». Дело в том, что в правовом государстве требуется соблюдать законы, но возникает вопрос: чем определяется справедливость законов? Законы создаются людьми, людям свойственно ошибаться: даже нравы могут быть вредными, равно как экономический рост. В качестве общей меры нравственности, правопорядка и коммерческого успеха софосы потребовали обращения к «природе» («фюсис»).

В культуре «перипатоса» возникло новая плеяда рассказчиков, получивших название «фисиологи» (говорящие о природе). Тема «О природе» оказалась востребованной, в том числе по причине изрядной доли остроумия в доводах рассказчиков. Например, все видят, что линия горизонта имеет вид дуги. Варианты: земля – это диск; земля – цилиндр; земля – это шар. В рассказах появляются факты наблюдений, выдвигаются гипотезы, приводятся аргументы, – и всё это на улице, на виду всех гуляющих. Античная наука зарождалась в форме интеллектуального озорства, родственного в культурном отношении загадкам и шарадам Др.Востока. Никакого отношения к рационализации мифов, к десакрализации мировоззрения, к трудному пути «от мифа к логосу», к рефлексии над астрономией и математикой Вавилона наука античности не имела. Первоначально науку даже к «знанию» не относили, не то, что к «мудрости». Фалеса отнесли к софосам не за тезис «всё есть вода», а за умение наживать богатство, не вступая в противоречие с нравственностью (известная история с оливковыми маслобойнями). Предсказание солнечного затмения лишь укрепило авторитет Фалеса как софоса. Об остроумии Фалеса, сопряженного с трагическим миропониманием, история не забыла сохранить свидетельства. На вопрос, почему он не заводит детей (это же выгодно!), Фалес ответил кратко: «Потому, что люблю их». «За что благодарен судьбе? – За то, что человек, а не животное; за то, что эллин, а не варвар; за то, что мужчина, а не женщина».

Можно сказать, что фисиологи (натурфилософы), в отличие от софосов, со своей задачей «понять природу» при всем обилии попыток не справились. Чем больше вникали в тезис «надо жить по природе», тем меньше понимали природу. В итоге, уже после Сократа, пришли к выводу, что природа распознаётся через человека, а не через звезды, моря, флору и фауну. С возникновением христианства в философии возник тезис, прямо противоположный мудрости софосов: «не надо жить по природе – надо жить по духу».

В XVIII веке в русле эпохи Просвещения стали появляться книги с попыткой дать систематическое изложение греческой философии; обзор работ представлен Э. Целлером [Целлер, 1996, с. 15–20]. Естественно, что авторы монографий увязали возникновение западной философии с научными прожектами фисиологов, начав с Фалеса. В силу колоссальной филологической и исторической эрудиции немецких авторов не мог не возникнуть вопрос «о предпосылках античной философии». Неожиданно, вопрос при всех усилиях оказался неподъёмным.

Проблема в том, что все социально-экономические, культурные факторы повторялись в разные времена и по всему миру неоднократно, но западная философия возникла лишь однажды и только в Элладе. Рим, во многих отношениях повторяя культуру Эллады, философию вынужден был заимствовать. Столетние усилия многоопытных и эрудированных историков философии закончились признанием Э.Ренана: возникновение западной философии есть «греческое чудо». Сверх-талантливый народ, сверх-благоприятные ландшафт и климат, сверх-уникальная организация города, – вот и «греческое чудо». Собственно, и Э. Целлер склоняется к тому, что с этим должно согласиться. «Подлинные причины возникновения греческой философии, – писал он, – заключаются в счастливой одаренности греческого народа, в возбуждающем действии на него его географического положения и истории…» [Целлер, 1996, с. 23]. Другой его современник, известный антиковед Т.Гомперц придавал особое значение колонизации: «Решающее влияние на судьбы духовной жизни Греции оказали, однако же, колонии <…> Колонии были как бы огромными “опытными полями” эллинского духа, на которых он мог испытывать свои способности при наибольшем разнообразии условий и развивать все дремлющие в нём задатки» [Гомперц, 1999, с. 9-11].

Надо заметить, что столетие спустя после Целлера и Гомперца ситуация в исторической науке мало изменилась: те же переливы «от мифа к логосу», те же «мифогенные» и «гносеогенные» гипотезы, апелляции к разложению родового строя, отсылы к рефлексии и рационализации мышления. Не ново, не оригинально, не убедительно. Что касается России, то она шла в русле немецкого антиковедения, не делая ни шага вперёд. Останавливаться на мнениях А.Ф. Лосева или В.Ф. Асмуса и даже работ, вроде специально посвященных этому вопросу [Донских, Кочергин, 1993], не имеет смысла: повторение одних и тех же тезисов. Новых результатов нет до смешного, а демонстрировать остроумие при критике суждений уважаемых авторов не представляется достойным внимания.

Французский филолог и историк Ж.-П. Вернан в 1962 году издал трактат «Происхождение древнегреческой мысли», начав издалека – с крито-микенской цивилизации. Далее, как всегда, «темные века» (пять столетий), миграции племён, переселенцы, колонизации, – в итоге всё свелось к пресловутой «рационализации» (жизни и мышления). В «Заключении» своего трактата Вернан писал: «Становление полиса, рождение философии – весьма тесные связи между этими явлениями объясняют возникновение рациональной мысли, истоки которой восходят к социальным структурам и складу мышления» [Вернан, 1988, с. 156]. По не понятным причинам французский автор для выяснения «происхождения древнегреческой мысли» прибегает к подробному разбору крито-микенской цивилизации, что совершенно бесполезно для понимания истоков античной философии. С другой стороны, Ж.-П. Вернан не обращает внимания на то, почему переселенцы, в среде которых и возникла философия, для полиса выбирали мелкохолмистую местность, в каком порядке шла застройка холмов: с верху вниз или снизу вверх; городская застройка начинались с центральной площади или ею заканчивалась, чем экос отличается от домоса, какими были внутрисемейные отношения и почему «рабам» доверяли покупку ювелирных украшений при самостоятельной поездке в другой город. Культурологические подробности, безусловно, возвращают историческим мыслям конкретность и, должен признаться, по молодости был благодарен Вернану за сам ход его мыслей.

Складывается впечатление, что у историков нет понимания того, что в «эпоху архаики» миграции населения часто носили не этнический («родо-племенной»), а сословный характер. Например, мигрирует военная аристократия – возникает «дворцовая культура»: дворец, армия, ремесленники, сельские окраины цитадели. Мигрирует после крупного военного поражения часть армии – возникает «культура казачества»: военизированные деревни и хутора на основе местного поселения (и местных женщин). Точно так же возможна массовая миграция ремесленников в так называемые «медвежьи углы» (в европейском средневековье). Поселения мигрировавших ремесленников обязательно образуют особый тип поселения под названием «полис», – не важно, будет ли он за бугром («бурги» в эпоху феодализма) или на холме (античность). Античные «полисы» в эпоху архаики (времена Гомера и Гесиода) образовались в результате массового переселения ремесленников со своими кузницами, сыроварнями, маслобойнями, ткацкими станками. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в Др. Греции жильем стал не домос, а экос – дом на одну мастеровую семью.

В процессе сословной миграции возникает такая закономерность: культура переселенцев на свободных территориях повышается до уровня более высоких сословий. Так, рабы при миграции становятся рабовладельцами (с тягой к роскоши), вассалы – сеньорами, пролетарии – капиталистами, холопы – шляхтой. Так было и в развитом европейском средневековье, когда купеческие «цеха», «гильдии» обзаводились рыцарскими штандартами, эмблемами, пирушками, корпоративным образом жизни. Купцы ощущали себя рыцарями. Аналогичным образом, в античном полисе мастеровые домовладельцы позиционировали себя не подневольным мастеровым сословием, а свободными и суверенными «басилеями» (царьками). Басилей в раннем античном полисе, это мастеровой хозяин в своем домашнем «царстве». Кстати, подобное мироощущение было с молодости у Петра Первого.

В результате массовой миграции мастерового населения на свободные территории экономика стала «капиталистической», а культура «аристократической» (как бы «дворцовой»). Свободная территория (не предполагающая значительного сопротивления), сама по себе вызывает «пассионарность». Философы, нагруженные «материалистическим пониманием истории», отказываются верить в капитализм «темных веков» (а он был), равно как в аристократизм вне дворцовых культур. Историки, в свою очередь, довольно вздорно понимают динамику образования полиса в качестве «разложения родового строя», «утрату патриархальных традиций». Антиковеды, вторя историкам, изобретают свои формулы типа «от мифа к логосу», довольствуясь красотой этой фразы.

Соседние народы, окружающие полисы Эллады, все без исключения были тоже «переселенцами», только из разных сословий. Македония на севере и Персия на юго-востоке были «дворцовыми цивилизациями; Фракия на северо-востоке тяготела к «казачеству»; по островам хозяйничали переселенцы-пираты со своей суб-культурой в виде городков, мастерских, питейных заведений. Рано или поздно, сословная культура переселенцев становилась традиционной: появлялись свои формы хозяйствования, традиции досуга, культ, формы искусства. Что-то становилось типичным и затем повторялось в истории «архетипами». Например, пиратство воспроизводится в любой цивилизации, как и деспотии с яркой дворцовой культурой по типу Др.Востока. Повторяемость типов жизни О. Шпенглер называл «морфологией мировой истории». Эллинские «полисы» тоже повторялись в истории, начиная с Др. Рима и кончая «городами-коммунами» Европы, породившими бюргерство (буржуазию – во французской транскрипции).

В разных типах культуры типы поселения были разными, разными были и «улицы». В дворцовых культурах вряд ли можно вообще говорить о существовании такого понятия: внутри цитадели нет улиц, это скорее «коридоры»; среди трущоб за пределами дворцов улицы более напоминают «проходы». В казачьих станицах улица тоже понятие условное: проезжая часть между домами, никак не оформленная. В городах Европы и Востока улица предполагает не только проход и проезд, но и наличие магазинов, лавок, мастерских. В античном полисе у улицы своя специфика – «дорога к своему дому», в которую семья вкладывает большую часть своих доходов. Это именно тот элемент культуры «полиса», который привел к феномену «схолэ» (образованного досуга – публичного, открытого, на свежем воздухе, в нарядных одеждах), без которого феномен философии (в её западном варианте) никогда бы не состоялся.

Довольно показательно, что вся философская деятельность Сократа проходила на свежем воздухе, на улицах. В диалогах Платона в качестве обычной завязки сюжета фигурирует рассказ о том, что кто-то кого-то встретил на улице. Философствовать в закрытом помещении, даже в условиях вечерней пирушки друзей («симпосиума»), было не принято. Платон организовал свою школу на спортивной площадке вокруг статуи Аккада, Аристотель тоже выбрал себе парк вокруг статуи Аполлона Ликейского; еще одна крупнейшая философская школа Зенона-стоика возникла в галереях портика Пёстрого (в росписях Полигнота). Одна из причин «уличного» источника философии связана с тем, что улицы были благоустроеннее интерьера зданий, не говоря уже о доступности, публичности, зрелищности всех бесед. Улица, особенно с ученом портиков, была по сути одновременно сценой, кафедрой и даже частью домашнего интерьера.

В теории культуры существует понятие «сакральное пространство». Им может быть храм, а может быть кладбище. Может быть спальня или, напротив, кухня. Может быть кабинет, гостиная, а может быть тюрьма или военный плац. В античном полисе таким «сакральным пространством» была улица. Улица была не только «видовой» – с организованным видом на окрестности, – но сама была той выставкой, на которую экспонатами являли себя граждане полиса. Принято было «видеть друг друга насквозь»: по осанке, по жестам, по одежде, по взгляду, по разговору. Формировалась культура проницательности, характерная изначально для придворного общества. Улица регулировала нюансы поведения и чувственности, без которых эстетика «изящных искусств» вообще невозможна [Костеций, 2022]. Улица приучала не только смотреть, но и видеть: замечать малейшие детали, читать чужие мысли, видеть невидимое. В какой-то степени улица приучала к выставке, еще до появления самих выставок и даже изящных искусств.

Довольно странно, что во всей исторической литературе «улица» в античном городе как будто не существует; все разговоры об «агоре». Даже такой внимательный исследователь античности как Вл. Татаркевич, улице не уделяет никакого внимания [Татаркевич, 1977]. Казалось бы, для уяснения исторических деталей было бы резонным обратиться к истории и трудам историков. Однако, там ждет конфуз. Историки не уделяют внимания не только улице, но и дому. Они не знают различия экоса и домоса. Например, один из авторов многотомной «Истории Европы» походя изобретает странную конструкцию: «аристократический ойкос» [Андреев, 1988, с. 227], – видимо, понимая под ойкосом «дом вообще». Но ойкос (экос) – не дом вообще, а дом, совмещающий жильё с мастерской. И ничего «аристократического» в таком доме быть не может. В той же главе исторической энциклопедии под названием «Архаическая Греция» автор объявляет о двух противоречащих формах раннегреческого полиса: один в Афинах, другой в Спарте. «Причем, – уточняет он, – мы не должны упускать из виду то общее между ними, что позволяет считать их двумя разновидностями одного и того же типа государства, а именно полиса» [там же, с. 253]. О том, что в Спарте не было «ойкосов», без которых нет и «полиса», автору не приходилось задумываться. И это не удивительно: «В роли основного градообразующего элемента, – пишет ученый историк, – выступало свободное крестьянство» [там же, с. 241]. Возникает вопрос: весь город-полис занят ремеслом в расчете на рынок, а населяют его «крестьяне»? Следующее «уточнение» тоже обескураживает: «Сам город мыслился греками в первую очередь как политический (административный), военный и религиозный центр государства…» [там же, с. 241]. Но город – не центр государства, а само государство. Более того, государством в определённой мере является каждое домовладение, так что поселение, состоящее из домовладений, есть нечто подобное конфедерации или империи. Сельские окраины полиса вполне можно назвать римским термином «провинция», то есть «завоевание».

Историки, конечно, замечают, что крито-микенская цивилизация, это один тип цивилизации, а Эллада после архаического периода (XII–IX вв.) – другой. Все «объяснения» появления цивилизации другого типа у историков сводятся к «появлению железа» (Х в. до н.э.), «великой колонизации» (VIII–VII вв.) и «разложению патриархально-родового строя». Хорошо, что у медиков такого рода «объяснения» остались в прошлом: у больного температура, потому что он заболел.

Конечно, историки философии вынуждены обращаться к истории, археологии, лингвистике, филологии, – только само состояние этих наук очень часто приводит к разочарованию. Иногда история философии начинает идти на поводу конкретных наук. Тогда появляются однообразные заявления о происхождении западной философии: «греческое чудо», «переход от мифа к логосу», «зарождение науки», «рационализация мышления», «секуляризация», «колонизация». Как будто после всего набора «факторов» до философии остаётся один шаг.

Конечно, набор уникальных факторов имел место: и климат, и изрезанность береговой линии, и колонизация, и наличие письменности – да мало ли что ещё. Но вопрос о происхождение западной философии не сводится к «влияниям», а стоит жестко: почему в некоторых странах философия не возникает никогда? Почему в некоторые исторические эпохи философия не возникает ни у кого? Почему, наконец, в числе оригинальных философов никогда не бывает женщин (что не исключает их философской эрудиции)? Почему философия западного типа возникла лишь в одной стране (Элладе), лишь в определенный период (VII–VI вв. до н.э.) и далее лишь распространяется подобно диффузии культуры по другим временам и странам?

Конечно, идея связать истоки западной философии со спецификой «полиса» совершенно оправдана, только её вряд ли следует заполнять абстрактными фактами. Факты нужны, но совсем другого рода. Когда О. Шпенглер утверждает, что «античная этика была этикой осанки», – это факт, но не музейный и не археологический. Об этом факте говорят все пластические искусства античности. Точно так же О. Шпенглер заявляет: «Дом – наиболее чистое выражение расы из всех, какие только бывают» [Шпенглер, 2009, с. 155]. Факт состоит в том, что дом не сводится к зданию. Дом может быть даже «домом на колесах», «машиной для жилья» (Л. Корбюзье), руинами, халупами, улицей – человек не может жить без «своего дома».

О том, сколь трепетным было отношение горожан в полисе к своему дому, красноречиво свидетельствует Ксенофонт, современник Сократа (и спасенный им во время боев). Оказавшись в изгнании и став писателем, Ксенофонт оставил потомкам не только «Воспоминания о Сократе», но и трактат «Домострой». По ходу повествования Сократ желает лично увидеться с человеком, которого характеризовали «прекрасным и хорошим человеком». Таким оказался домовладелец по имени Исхомах. В его домовладении всё идеально, все вещи на своих местах, даже любимая жена нравится без белил и румян. Домохозяева, муж и жена, сознательно заняты физическими работами: и делу полезно, и здоровью. Слуги помогают по хозяйству, исполняют работы – хозяева не забывают их похвалить и наградить за аккуратность и исполнительность. Домовладелец любит собак и лошадей, любит выезжать за город смотреть за полевыми работами, очень нахваливает труд на земле. И доходно, и здоровью полезно. Сократ: «Клянусь Герой, Исхомах, сказал я, мне нравится твой образ жизни: такое одновременное сочетание способов для укрепления здоровья и силы с военными упражнениями и заботами о богатстве – все это, по-моему, восхитительно» [Ксенофонт, 1993, с. 235].

Дом, город, цивилизация связаны между собой и это тоже факт. Архетип городов Др.Востока ясен: город возникает вокруг храма, на равнине, на искусственном холме. Храм окружается крепостными стенами, во дворе строится дворец с «мегароном» для пиров. За пределами цитадели хаотичная застройка «временного жилья», сквозь которую при необходимости прокладывают прямые улицы. К краям улицы пристраиваются торговые лавки. Появляется «знать» – население цитадели, часть которого никогда не покидает дворца.

В Элладе ойкос (экос) возникает в результате миграции не крестьян, не заблудившихся воинов, не в результате завоевания новых территорий тем или иным деспотом, а в результате переселения на свободные территории ремесленного населения вместе со своими семьями. Экос и полис семейны по существу, но не в результате «патриархальных отношений родового строя». Архитектура экоса предзадана не предыдущими формами жилья, а символом цитадели: дом-крепость на горе (в другой исторической эпохе тем же символом станет замок). Но мастерская на горе не практична из-за логистики. Возникает архитектурно-экономический компромисс: свой каменный дом (с внутренним двориком) на холме. Не дворец, но каменный дом; не гора, так холм. Домовладелец вполне может позиционировать себя в качестве «басилея» («царька») с соответствующими функциями военного вождя (главы домашнего ополчения), священнослужителя и хозяйственника.

Античный город возникает на холмах и застраивается сверху вниз; между холмами никто строиться не желает по символическим соображениям – так на пустыре возникает «агора» (у эллинов) и «форум» (у римлян). Каждый домовладелец ощущает свое домовладение в качестве собственного государства, заключая с соседними домами-государствами письменные договора. Грамотность в полисе становится всеобщей. Полис – городское поселение ремесленников, поэтому в каждом доме специализированная мастерская, что делает неизбежным существование рынка и товарного производства на продажу. Поэтому в полисе возникает особый экономический уклад, который уместно называть «античным капитализмом».

Насколько эффективным был античный капитализм, могут свидетельствовать такие факты. Кредит был доступным всем домовладельцам, исходя из ста и более процентов годовых. Товаропроизводители были монополистами в пределах полиса. Рабочей силой при «семейном подряде» являлись дети. Ребенка можно было сдавать в аренду в счет погашения кредита: по одному из законов, «не больше чем на три года». Не без цинизма действовало правило «Деньги делают человека». Рабства на момент возникновения полисов не существовало, но в перспективе оно было неизбежным.

Возникновение «эпохи семи мудрецов» совершенно понятно с точки зрения того, что такое экос и полис, одос (улица) и схолэ (досуг) в их конкретном и специфичном наполнении. Но начала античной философии связывают не с мудростью, а с «физикой» («фисиологией» – слово о природе). Все учения «о природе» вписывались в терминологию ремесленной мастерской – стоит ли этому удивляться? Полисы, в которых появлялись «фисиологи», были городами, собранными из мастерских. Удивительно не ремесленное содержание первых «философских учений о природе», а сам факт того, что мастеровой люд, включая домовладельцев, посмел выдвинуть свое понимание мира (пусть сколь угодно ущербное). Учения Фалеса, Анаксимандра, Гераклита – не столько учения, сколько манифесты с требованием понимать природу по аналогии с мастерской, без обращения к преданиям. Надо признать, что манифесты нравились публике, вызывали живой интерес на протяжении пары столетий. Со временем амбициозные манифесты «натурфилософов» трансформировались в «учения» со своей аргументацией, наблюдениями, пояснениями, принимая тем самым вид науки (аналогичным образом в средневековых университетах сложилось богословие). Таковы, например, учения об атомах Левкиппа и Демокрита, апории Зенона Элейского, «музыка небесных сфер» Пифагора.

Что было «философского» в учениях натурфилософов, так это дерзость. При своём возникновении западная философия не придерживалась девиза: «Один за всех и все за одного!». Скорее, девизом было обратное: «Один против всех, потому что прав!». Важен не спор ради спора, и даже не победа в споре, а правота за счет вскрытия ложности популярных взглядов. Первые натурфилософы выдвигали концепции, ложность которых вскрывали друг у друга. В этом, между прочим, был момент шоу, «весёлой науки».

До Сократа античная философия колебалась между шоу и наукой; софистика лишь зафиксировала этот момент. Сократ, типично «уличный» философ, своей «иронией» придал всей западной философии серьёзный характер. Серьёзность состояла в обнаружении того, что художники не знают, что такое красота; музыканты не знают, что такое музыка; врачи не знают, что такое здоровье; педагоги не знают, «что такое хорошо, и что такое плохо». Всем взрослым людям хватает навыков и опыта, но не хватает проницательности; обидно это или смешно, каждый решает сам. Сократ изобрел простой путь в глубину понимания: надо взять слово и попытаться его «определить». Оказалось, что сделать это чаще всего не просто: слова ускользают от определения.

Античная философия «классического периода» (Сократ, Платон, Аристотель) под «мудростью» понимает умение раскрывать в словах знания. Уместно провести такую аналогию: люди принимают пищу – они знают, что едят? Люди называют продукты, знают названия блюд, различают съедобное и несъедобное, но могут ничего не знать о витаминах, жирах, углеводах. Человеческий опыт аккумулирован в языке, но переход от слов к знанию требует особых усилий, чему призвана способствовать философия. Классическая античная философия привела к возникновению «науки логики», а с опорой на логику философия приобрела строгий характер и затребовала знаний, которые стали «наукой».

Естественно, что логика применима к терминологии из разных сфер жизни: к военному искусству, к медицине, к литературе, к повседневной жизни, – поэтому посредством логики классическая античная философия приобрела универсальный характер. В каждой сфере деятельности есть своя терминология: у военных своя, у медиков своя, у политиков своя, у физиков своя. При логическом подходе к профессиональной терминологии появляются соответствующие разделы: философия войны, философия здоровья, философия политики, философия науки, философия искусства.

Чтобы не перечислять разные направления философской мысли, иногда используют выражение «мировоззрение», оговаривая, что это мировоззрение не повседневное. Является ли философское мировоззрение «научным»? Этот вопрос лишён смысла. Философское мировоззрение является философским. Это означает, что профессиональная терминология любого знания, включая научное, подвержена логическому анализу.

Естественно, что профессиональные термины в любой науке логически связаны между собой (формулами, принципами, классификациями), однако, эти связи всегда не полны, а все определения терминов в конечном счете определяются друг через друга. Когда логический анализ вскрывает алогичность профессиональной терминологии, он называется «метафизикой».

Как выглядел метафизический анализ во времена античной философии, можно показать на таких примерах. Например, деньги: в быту это «богатство», у экономистов «особый товар». Метафизически деньги – это орудие при активной позиции гражданина в городе. Житель деревни может быть активным без денег, житель города не может. Из этого можно сделать много выводов, в том числе такой: если активность горожан направлена на процветание города, им нужны деньги (кредиты, фонды); если не направлена, они им не нужны (налоги). Другой метафизический пример: частная собственность – это не вещи, а отношения между людьми по поводу вещей (Аристотель). Точно так же в математике: числа – это не количество вещей при счете, а отношения: равенства, неравенства, превышения, обращения. Например, на чашах весов приравниваются друг другу и вступают в отношения совершенно разные вещи. Многие виды чисел возникают в результате «обратных отношений». Так, если из меньшего числа вычитать большее, возникают «отрицательные числа». А если извлечь корень квадратный из числа два, то возникнет иррациональное число без строгой величины. Математическая терминология требует значительных метафизических рассуждений. Метафизика профессиональной терминологии не является теорией, но она требует перехода от опытных знаний к теоретическим. По этой причине математика Евклида или Архимеда стала возможной после метафизики Аристотеля, то есть применения логики к профессиональной терминологии.

Когда речь заходит о логике, возникает искушение объявить о рационализации, о переходе от мифа к логосу. Но история науки свидетельствует о другом. С XII века в Европе стали возникать университеты, где наряду с философией, медициной и юриспруденцией ввели «науки о Боге» и открыли богословский факультет. Богословы точно так же как античные натурфилософы, были не лишены юмора: «Может ли Бог создать такой большой камень, что сам не сможет поднять?» Университетские богословы столетиями творили мифологию Абсолюта с субстанциями и акциденциями, модусами и атрибутами, интенциями и ипостасями. Богословие по методу (логика) – наука, по предмету – миф.

Возникновение логики в разные времена и в разных странах не редкость. Применение разное. Можно строго логически строить мифы или математические теории. Можно математику выстроить логически. Можно естествознание излагать математически. В античный период западной философии логику обратили друг против друга. Сначала это было забавно, потом полезно. Ирония Сократа не была дружеской, не была лицеприятной и комплиментарной. Это само по себе не соответствует, например, индийской этике: не говори правду, если она неприятна; не говори приятное, если это неправда; говори правду, когда она приятна. Для западной философии характерна, как я уже сказал, дерзость: не знаешь, не говори; знаешь правду – не молчи. Позднее Данте добавит: «следуй своей дорогой, пусть люди говорят что угодно». На этом пути были жертвы, начиная с Сократа.

Сравнивать философию Запада и Востока не очень уместно, особенно с точки зрения их истоков. На Востоке вся философия существует в качестве обновления традиций, традиционного знания по цепи ученической преемственности. Традиции восходят к «откровениям», к пророкам – в традициях много правды. Времена, народы, языки меняются, скрывая правду откровений. На Востоке мудрые ей внимают и к ней возвращаются. В западной философии такая позиция называется «теософией» и известна со времен Пифагора. Если бы западная философия возникала среди аристократии придворного общества, она обязательно бы нашла себя в теософии (примером может служить масонство), но западная философия возникла среди ремесленного люда с правами домохозяев, в городе мастеров. Ксенофонт считает величайшими добродетелями, когда жена богатого домовладельца умеет сама ткать на станке, хлопает половички, подает пример аккуратности и рачительности, а домовладелец организует производство товаров на продажу и сам сажает деревья в собственных садах. Такими были горожане той эпохи в своем большинстве. Им нравилось жить в своем доме, в здоровом климате, трудиться, богатеть, общаться с равными себе соседями и сообща решать проблемы водопровода и обороны. Кризис семьи оборвал идиллию, жадность до денег смела патриотизм. Спасла улица: встречались, обсуждали, горевали, смеялись. Потом принимали сообща решения. Философия, наука, искусства появлялись по случаю, но замечались, приветствовались и вдруг становились общей культурой.

Обычно у всех народов другая ситуация: не умение оценить любое мастерство, хоть малое, хоть большое. Вот типичная ситуация российской повседневности:

Я написал стих.

«Не Пушкин», – мне говорят.

Я наиграл сонет. –

«Ты совсем не Башмет».

Я ходил на этюды

И написал полотно.

«Уймись, – мне говорят, –

Ты не Анри Моро».

Я пошел на войну.

Шлю оттуда письмо.

«Ты не Стендаль», – говорят

И не читают его.

Я ближнему сердце отдал.

«Ты не Христос», – говорят.

– А сами вы кто,

Живущие напрокат?

Проблема Пифагора в истории философии

«Наука манипулирует вещами и отказывается вжиться в них»

Морис Мерло-Понти. («Око и дух»)

Под «проблемой Пифагора» традиционно понимается легендарность мыслителя, существование которого ставится под сомнение. От самого Пифагора, если он существовал, никаких текстов не дошло; возможно, он их не писал. Сократ тоже не писал текстов, но аналогичной «проблемы Сократа» не возникло благодаря Платону. Пифагору же наследовали некие «пифагорейцы», которые упоминаются десятками: «ранние» (могли слушать Пифагора), «средние» (современники Платона), «неопифагорейцы» (современники Цицерона и Сенеки), – которые о нем что-то знали, что-то приписывали ему.

В историко-философской литературе забывают упомянуть о том, что «пифагорейцы» не имеют отношения к самой философии. Это люди, которые разделяют максиму, приписываемую Пифагору: исследовать природу полезно для очищения души. Имеется в виду очищение души от злокачественных страстей: зависти, жадности, мстительности, гневливости, обидчивости. По этой же причине женщинам нравится, например, вязать, вышивать, прибираться. Так называемые «пифагорейцы» находили себе занятие ботаникой, анатомией, астрономией, арифметикой и геометрией, литературой и искусством. Например, пифагорейцами себя считали скульптор Поликлет и писатель Плутарх. Нередко досуговые занятия в форме «изучения природы» оборачивались вполне профессиональными знаниями. Алкмеон прославился как врач, Гиппас как математик, Менестор из Сибариса прославился как первый ботаник. Были и такие, кто пытался уподобить себя философам, например, Филолай. Под видом философии у Филолая появлялись мистика чисел и мистическая астрономия вплоть до учения о Противоземле. Рассуждения Филолая нравились публике, он стал знаменитым.

Возникает довольно странная ситуация. В философии интересен прежде всего сам Пифагор; пифагорейцы интересны при специальных исследованиях. Но филологи и переводчики о Пифагоре ничего, кроме цитирования разных источников, сказать не могут. Проблема Пифагора оборачивается методологией: если историки философии не философы, а философы – не историки философии, то фигура Пифагора просто исчезает из истории западной философии.

Между тем, у Пифагора в истории западной философии на протяжении двух с половиной тысяч лет есть своё место: его влияние ощутимо в платонизме, в христианской философии, в античной науке, в философии Гегеля и Ницше, в передаче учений «великих посвященных», в современных представлениях об «измененных состояниях сознания». Всякий раз, когда в западной философии оформляется тот или иной иррационализм, так фигура Пифагора становится актуальной.

По датам жизни Пифагор относится к самому старшему поколению «фисиологов», озабоченных вопросом из чего (какого материала) возникает «фюсис», природа. Вопрос мифологичен по-существу, несмотря на механический характер вводимых аналогий. У Пифагора нет такой постановки вопроса; он не вступает в дискуссию с мнением Фалеса или Анаксимандра – иначе память об этом сохранилась бы. Можно сказать, что Пифагор первым порывает не только с мифологическим мышлением, но и с примитивным рационализмом своих современников. Рационализм Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена мастеровой, производственный. После Пифагора сам рационализм в натурфилософии меняется. Рационализм Парменида логичен; рационализм Гераклита поэтичен. Возникают так же рационалистические суждения в медицине, биологии, астрономии. Пифагор реально влиял на характер последующей философии; поэтому авторская позиция Пифагора, можно сказать, «вычисляется» – даже без текстов самого Пифагора.

Сказать, что мы о Пифагоре ничего не знаем, было бы явным преувеличением. О нем довольно подробно сообщают Диоген Лаэртский в описаниях «знаменитых философов», Порфирий в «Биографии Пифагора», Ямвлих в «Жизни Пифагора»; сохранились изречения о Пифагоре Гераклита, Ксенофана, Демокрита и других мыслителей, близких по времени. Поэтому контекст философии самого Пифагора имеет ориентиры, дело за реконструкцией.

Начать можно с «теоремы Пифагора». Нет сомнений в том, что Пифагор не изобретал эту теорему: она была известна в Египте и Вавилоне с незапамятных времен. При строительстве больших объектов для построения прямых углов на земле использовалась веревка с узелками на расстояниях друг от друга 3, 4, 5 мер длины, которая складывалась в прямоугольный треугольник. Вместе с проверкой равенства диагоналей на плане местности этого было достаточно для разметки фундамента прямоугольной или квадратной формы. Очевидно, что 3 × 3 + 4 × 4 = 5 × 5 – пример частного случая известной теоремы. В математике Др.Востока не существовало процедуры под названием «доказательство»; ограничивались «знанием». Первым стал «доказывать» геометрические тезисы Фалес, с чем Пифагор был знаком. Поэтому можно предполагать, что в «теореме Пифагора» Пифагор изобрел не саму теорему, а её доказательство в виде построенных на катетах и гипотенузе квадратов с проведенными внутри них диагоналями.

«Теорему Пифагора» можно рассматривать как своего рода прецедент синтеза рецептурных знаний Др.Востока и юридической практики Запада в форме «доказательства». Пифагор и далее будет перелагать систему жреческих знаний Др.Востока в рационально-механические формы западной терминологии. Такие термины, как «космос», «философия», возможно, «музыка» появляются с подачи Пифагора, даже если сами слова не им изобретены. В Элладе кифаристика и авлетика, то есть игра на кифаре (струнный инструмент) и авлосе (духовой инструмент) не объединялись в «музыку». Слово «музыкант» означало последователя муз, то есть образованного человека.

Пифагор музыке придал космическое значение своим нововведением «музыки небесных сфер». Это был достаточно хитроумный ход, который, по всей вероятности, и вызвал возмущение Гераклита, известное брошенной им фразой «многознание уму не научает». Хитрость была в том, что натурфилософия посредством музыки переводилась из атмосферы мастерских в атмосферу орфизма и дионисизма, за которыми, в свою очередь, скрывались рецептурные знания жрецов Др.Востока. В глазах Гераклита в таком случае Пифагор выступал «агентом влияния», что и в самом деле соответствовало действительности.

Довольно примечательно, что современный автор текстологических исследований «раннего пифагореизма» Л.Я. Жмудь в резкой форме отвергает причастность «пифагорейцев» к шаманизму, который М. Элиаде, как известно, ассоциировал с «первобытной техникой экстаза». Конечно, Л.Я. Жмудь прав в том, что Пифагор и пифагорейцы не были шаманами, но из этого не следовало, что они избегали экстаза в иной технике исполнения, не в первобытной. Между тем, сам термин «экстаз» (εκ-στασις) никаких шаманских экзальтаций не предполагает; его смысл «смещение». Значение термина «экстаз» в качестве восторга, радостного исступления, оргиастической реакции довольно позднего происхождения, за пределами исторической Эллады.

Без термина «экстаз» философия Пифагора не реконструируема. Только пифагорейский экстаз надо понимать в буквальном смысле как «смещение», или в современном значении как переход в «измененные состояния сознания» [Костецкий, 2022]. Речь не идёт об одержимости, мании, гипнозе, камлании, трансе; скорее, речь идёт о тактичности, вдохновении, настроении, энтузиазме. Например, человек закончил свои дела в мастерской, умылся, переоделся и пошел в театр – естественно, должно произойти «смещение» психики, даже физиологии отчасти. В общем случае можно говорить о том, что человек нуждается в формах смещения психики субъекта под соответствующий объект. Под театр одно смещение, под войну другое, под математику третье. Гносеология Пифагора требует «смещения» субъекта под объект. В поздней эстетике подобное требование определилось в качестве «такта». Но тактичным человек должен быть не только по отношению к людям, но и по отношению к объектам любой деятельности. Для этого надо «смещаться». На поверку философия Пифагора оказалась полезной и практичной, в которой этика и эстетика переплелись в познавательной и деловой активности. Не случайно авторитетный Демокрит рассыпался в похвалах Пифагору, а в родном городе Демокрита по его, возможно, инициативе, впервые напечатали монету с изображением философа – Пифагора.

В целях реконструкции философии Пифагора было бы полезным привлечь к рассмотрению ряд терминов, производных или, напротив, восходящих к «экстазу». Например, Аристотель знает такие термины как «энтузиазм» и «катарсис». Более того, Аристотель не забывает дать определение: «энтузиазм есть возбуждение нравственной части души» [Аристотель, 1984, с. 636]. И.Кант почти буквально повторит за Аристотелем: «идея доброго, соединенная с аффектом, называется энтузиазмом» [Кант, 1966, с. 282]. Что касается «катарсиса», то это не термин аристотелевской эстетики, как полагал З.Фрейд, а термин храмовой медицины во времена дионисийских празднеств. Вполне вероятно, что Пифагор знал оба термина (и энтузиазм, и катарсис), требуя от своих слушателей «очищений» души, причем, разными способами: от гигиены и питания до вокала, танцев и музыки. В философии Пифагора человек должен быть энтузиастом; энтузиазм – общее состояние самого мира, космоса, «бытия». Термин «энтузиазм» точный, конкретный, наглядный. Военный энтузиазм называется «боевым духом», творческий энтузиазм называется вдохновением. Когда историки философии проходят мимо этого термина, то начинаются блуждания мыслей типа «космос Пифагора живой», «чудеса Пифагора – выдумки», «религия у Пифагора на первом месте». В энтузиазме нет религии; это в религии есть энтузиазм.

Вполне возможным было бы привлечение в тезаурус пифагорейской философии таких терминов, как эмпатия, симпатия и синергия, придав им понятийные значения.

Эмпатия означает «смещение» субъекта в объект, «вчувствование». Например, мать вчувствуется в родное дитя; мужчина вчувствуется в орудие производства, особенно при стрельбе или ювелирном промысле, в музыке. При эмпатии чувственность смещается на объект: ювелир ощущает свою руку на острие резца, канатоходец объединяется с канатом в единое тело. Ничего сверхъестественного в этом нет. Жизнь при всей удивительности её феноменологии естественна в самой жизни.

Симпатия в бытовой лексике означает нечто вроде приветливости, благорасположенности; при отсутствии таковых говорят об антипатии. Иное значение симпатии в первобытной культуре: это тип отношений с природой вне технического взаимодействия. В цивилизации отношения человека и природы строятся не на симпатии, а на силе и энергии; до цивилизации в основе отношений была именно симпатия. Человек искал себе симпатичные ландшафты и был обязан быть симпатичным им. Не случайно арабы любят пустыню, эскимосы тундру, монголы степь, русские лес. Ландшафты раскрываются любящим их, придают силы и инициируют знания. Ландшафты субъектны; как говорится, «в родном доме стены помогают».

В философии симпатией будет такая обоюдная эмпатия, когда субъект вчувствуется в объект, а объект отвечает взаимностью, то есть реагирует субъектно. Например, при симпатии к женщине мужчина взглядом вчувствуется в женщину, которая даже спиной чувствует, как он в неё вчувствуется: и либо сохраняет в себе это ощущение, либо проявляет антипатию. Симпатия возможна между людьми и животными, между людьми и растениями, между этносом и ландшафтом. Другое дело, что в условиях цивилизации едва ли не все симпатические связи игнорируются. Возникает ситуация, при которой человек объявляет себя субъектом, по отношению к которому всё вокруг него обращается в объект. Человек видит вещи, уверенный, что вещи не видят его. Конечно, видеть можно по-разному, чаще всего «со своей колокольни». Видеть означает не то же самое, что смотреть или разглядывать. Даже сны видят не глазами. «Видение», по сути трансцендентально, умозрительно. Можно слышать звуки только как звуки, а можно за звуками видеть события, их производящие. Поэтому музыка, по словам Т. Адорно, беспредметна, но изобразительна. В музыке визионерствуют. Вещи тоже «видят» друг друга: не потому, что они «живые», а потому что «видение» есть собственная часть «существования». Говоря языком Парменида, нет такого «бытия», которое никто не видит, и нет такого существа, которое ничего не видит: такого «небытия» нет.

«Синергия», – термин переводится как содействие; в христианской патристике стали переводить как «соработничество»; по латыни «кооперация». В религиозном смысле божества помогают человеку, которому они симпатизируют. Как помогают? – Силой обстоятельств. Случайные вроде обстоятельства складываются удачным образом. Например, во время морского сражения ветер может подфортить парусному флоту, или внезапный шторм способен разметать суда противника. Этно-ландшафтная симпатия всегда держалась на контроле в условиях зависимости человека от природы. Персонификация отношений симпатии и синергии явились основой того, что стали называть «религией». Религия не является «верой в сверхъестественное», как её определяют словари. Симпатия естественна, синергия имеет место в природе.

Взаимоотношения человека и природы на основе симпатии и синергии проявляются физически, только физика другая. Европейская физика Нового времени возникала в контексте «статика-кинематика-динамика». Башня должна стоять, а не качаться; пушечное ядро должно лететь на определенное расстояние. Новоевропейскую физику не интересовали «точки неустойчивого равновесия», «точки бифуркации» – интерес был к противоположному. Вся физика при объединении с математикой стала сводиться к написанию равенств. Но из того факта, что физиков и естествоиспытателей столетиями не интересовали точки бифуркации в природе: в погодных условиях, в медицине, в миграциях живых существ, – не следует, что точки неустойчивого равновесия в природе не играют роли – возможно, определяющей. Иначе к чему иррациональности? Как возможен квадрат с площадью, выражаемой, например, числом 2? Сторона такого квадрата не выразима определенным числом. Пифагорейцы поставили этот вопрос, Парменид с Зеноном взялись за его решение.

Неустойчивое равновесие характеризуется тем, что сколь угодно большие изменения могут вызываться и регулироваться сколь угодно малыми силами. Еще средневековый богослов и логик Жан Буридан, одно время ректор Парижского университета, предвидел возможность «точки бифуркации» в любом событии. В известном примере с «буридановым ослом» обрисована ситуация: если справа и слева от осла два одинаково привлекательных объекта питания, то он может умереть с голоду. Иногда по той же причине женщины не выходят замуж. Ситуация «на развилке» может возникнуть при движении косяка рыбы, перемещения дождевой тучи, прохождения препятствия электронами, при обмене веществ в организме.

Выход из точки бифуркации возможен либо за счет «случайности», либо за счет «информации». При симпатических отношениях человека и природы случайность и информация объединяются на пользу человеку, возникает эффект «везения», «удачи». При симпатии объекты субъектны; это означает, что они реагируют на информацию, которой может быть, например, «мольба». Как эта информационная «мольба» доходит до дождевых туч, рыб, вирусов – дело естествоиспытателей, которые на сегодняшний день не знают даже, как ориентируются киты и черепахи, переплывая океаны. Для ориентации в подводной среде нет ни звёздного неба, ни дна, ни берегов, но почему-то есть верная информация от неизвестного лоцмана (тоже имеет место «демон Сократа»?).

Начиная с Пифагора, эллины заговорили о «созерцательном образе жизни». Аристотель сопрягал «биос теоретикос» с «досугом», позволяющим вести интеллектуальную жизнь. В философии Пифагора, как она поддается реконструкции, значение «созерцательной жизни» несколько иное. За образец можно взять понятие «пассивный субъект познания» из философии А. Шопенгауэра. Речь о том, что надо уметь отдаваться: музыке, искусству, любви, познанию. Моцарт жаловался в письмах к отцу на то, что не он гоняется за мелодиями, а они за ним. М. Чехов утверждал, что артист должен не изобретать способ ролевой игры, а готовить себя к тому, чтобы роль сама его находила. С. Кьеркегор придавал «отчаянию» творческое значение – призыва помощи, когда творчество заходит в тупик.

Такие греческие термины, как «проблема» и «теория», очень удачны для реконструкции философии Пифагора. Слово «проблема» изначально означало «мольба», «запрос». Впоследствии акцент сместился на содержание мольбы, на то, в чем проблема. В гносеологии к проблеме предъявляются особые требования: она должна быть корректно сформулированной, особенно когда речь идет о помощи для её разрешения. При некорректной формулировке проблемы помощь может придти, но не в том направлении. Напротив, при корректной формулировке «запроса» помощь приходит в виде видения, «теории». Возможны и другие значения «теории»: откровение, озарение, инсайт, богопослание. Ожидание видения после корректного запроса есть то, что называется «вдохновением». Нормальная работа при вдохновении идет по схеме: запрос – видение, запрос – видение. В итоге работа спорится быстро.

В VI веке до н.э. мир был погружен в производство товаров, в рынок, в войну, поэтому гносеологическое учение Пифагора было по меньшей мере несвоевременным; с другой стороны, оно было на все времена. Конечно, Пифагор не изобрел его, как и «теорему Пифагора». Все «рецептурные знания» древних цивилизаций были получены жрецами по аналогичной методике. Эмпатия, симпатия, проблема, теория, синергия – в итоге благодарение за помощь в виде культа. Возможно, философия Пифагора не сохранилась в собственной терминологии, но вошла в жизнь под другими терминами. Сам Пифагор, по отзывам современников и ближайших потомков, вполне мог служить примером для подражания и воспитания.

Какой могла бы быть картина мира в философии Пифагора? По-крайней мере, ветхозаветная картина сотворения мира вполне могла быть ему известной на основании путешествий, равно как и мифология в изложении Гесиода. Точно так же Пифагор мог знать индуисткие учения о вибрациях Верховной личности, о хореографии поз Шивы. Вернувшись из восточных путешествий, Пифагор вполне мог совместить греческую астрономию того времени с индийскими мотивами, в результате чего «Всё» стало «космосом», причем по типу музыкального инструмента. У Фалеса «вода», у Анаксимена «воздух», у Пифагора мир – музыкальная шарманка. Можно сказать, что природа и люди живут внутри музыкального инструмента, на котором кто-то играет. Исследователь «раннего пифагореизма» Л.Я. Жмудь доказывал, что во времена Пифагора в философии о «числах» не было и речи. А «музыка небесных сфер» была.

Тем не менее, «числа» всё равно рано или поздно появились бы. Когда они действительно появились, Аристотель не был удивлен. Открытие гармоничных интервалов октавы, квинты, кварты скорее всего действительно имеет авторство, и автором открытия мог быть Пифагор. Дело в том, что музыка античного времени не знала аккордов, так что в гармоничных интервалах вообще не нуждалась. Какафонией считалось одновременное звучание хотя бы двух нот (даже в октаве совпадение обертонов всего на 80%) или, тем более, двух инструментов. Кроме того, музыка не строилась на полутоновых интервалах подобно современному хроматическому ряду. Индийская музыка предполагала треть-тоновые интервалы с модуляциями, а греческие тетрахорды строились на четверть-тонах с разными интервалами. По этой причине звучание греческой музыки до сих пор неизвестно.

Гармоничные интервалы, не используемые в реальной музыкальной практике, Пифагор приписал «небесным сферам», чем укрепил не только авторитет «музыки небесных сфер», но и создал прецедент перевода музыки на полутоновые интервалы и допустимость аккордов, – что исторически произошло много позднее. Греческая музыка, которой восхищались Платон и Аристотель, музыкой в нашем понимании назвать было бы трудно. Не было ни мелодий, ни аккордов. Были переборы струн или гудки по ступеням неизвестного нам звукоряда. Психология слушателей была подсажена на тембр и привычный набор ладов, воспринимаемых по типу «марш», «гимн», «плясовая», «плачи». Эллины под музыку бодрились, печалились, веселились. Музыка приводила чувства в общий порядок, «номос». В античной школе музыку, геометрию и арифметику преподавал один человек. Философский интерес к числу вызревал не в арифметике, а в музыке.

О хореографии в отношении философии Пифагора никогда не говорят: возможно, зря. Танцы в греческой культуре были коллективными и обязательными, особенно среди военных. Связь музыки и танца не вызывает сомнения, поэтому у «музыки небесных сфер», возможно, был коррелят – хореография земной природы. Природа «причастна» музыке небесных сфер. Именно такого рода «причастность» обнаружится позднее в философии Платона: мир вещей причастен миру идей в качестве их «теней». Аналогия вещи и её тени та же самая, что музыки и танца под музыку.

Примечательно, что философию Пифагора можно реконструировать практически из ничего, а взгляды Фалеса и других ионийских фисиологов реконструкции порой не поддаются. Примером может служить трактат М. Хайдеггера об Анаксимандре: слишком много «артистичной герменевтики (Т. Васильева). И дело не только в том, что отсутствует влияние конкретных идей милетцев на философию последующих столетий. Дело в том, что Пифагор в своем философском творчестве не мифологичен, а иносказателен. Пифагор знает много больше того, что предлагает слушателям. И деление слушателей на «акусматиков» и «математиков» не случайно. Акусматики должны слушать, не задавая вопросов. Когда знания станут усвоенными, им дозволяется стать «математиками» с правом задавать уточняющие вопросы и ждать не убеждений, а «доказательств».

Онтология Пифагора представлена картиной мира, суть которой в том, что космос музыкален, природа хореографична. Главное этим сказано, дальше можно подвергнуть тему разработке. Это не миф, не метафора, не аналогия, а иносказание. Понятно, что в музыке есть волевое начало, этическое, эстетическое, пропедевтическое; ничто не мешает вводить фигуры композиторов и исполнителей, вводить полифонию. Из музыки можно извлекать «числа», можно «законы». Скорее всего, в своих эзотерических лекциях Пифагор сам разворачивал своё иносказание доступным для слушателей способом. Что-то из лекционных экскурсов перепало «ранним пифагорейцам», в том числе из области медицины, математики, астрономии, – от чего каждый из них пошёл своим путем. Столетия спустя адепты пифагоровой философии умудрялись выходить в своих размышлениях на ход ранее слышанных лекций, приписывая свои находки Пифагору. Так возникла максима «всё есть число». Как верно замечает Л.Я. Жмудь, даже Аристотель оставил возможность разобраться в том, кто из пифагорейцев чего нёс. Скорее всего, глубина пифагорова иносказания о космосе с учетом музыки небесных сфер в истории античной философии так и не была полностью реализована.

Одной из таких нереализованных возможностей является идея красоты космоса. Если космос красив, то он зрелищен, и всё в нем зрелищно и, соответственно, видимо. Масштабы видимого и видящего космические. «Мир всевидящ… нечто не просто глядит, нечто выставляется напоказ», – утверждал Ж. Лакан [Лакан, 2004, с. 81]. По образному выражению Новалиса, человечество – это глаз планеты, устремленный на небо. Эволюция живых существ, о которой так проницательно писал ещё Анаксимандр, осуществляется за счет того, что все есть зрелище. Эволюция свершается за счет того, что все видят друг друга, «отзеркаливают». Кстати, некоторые утверждают, что Пифагор заимствовал слово «космос» у Анаксимандра, придав ему не эволюционное, а астрономическое значение.

В пифагоровой картине мира этика и эстетика едины. Подобное единство будет наблюдаться у Аристотеля. Космос – красивый порядок – не склад вещей в просторах вселенной, а выставка. «Склад» и «выставка» – как говорится, почувствуйте разницу. Выставка пространственно оформлена; пространство выставки не есть пустота. Вещи в пространстве выставки не просто вещи, а экспонаты: они говорящи. Как писал А. Толстой:

И слышу я, как разговор

Везде немолчный раздаётся.

Как сердце каменное гор

С любовью в тёмных недрах бьётся.

В политической сфере позиция Пифагора тоже реконструируема. Это идея просвещенного правителя при любой форме правления: монархия, тирания, демократия. Лицо, обладающее правом принятия решения, должно быть просвещенным. И прежде всего за счет философии Пифагора. Эта позиция будет явно прослеживаться сквозь века от Аристотеля до Гегеля. Конечно, термин «симпатия» не будет использоваться из ложного опасения перехода от разума к чувственности, но будут использоваться термины, производные по смыслу от симпатии: согласие, гармония, любовь, патриотизм. В основу любого настоящего патриотизма положены трансцендентальные моменты этно-ландшафтной симпатии. Не только народы выбирают себе ландшафты, но и ландшафты выбирают себе народы. При отсутствии симпатии согнать народы с территории случай всегда представится. А разговоры о «генерале Морозе» или аналогичные есть в истории многих войн.

Довольно интересно взглянуть на то, как персона Пифагора и его философия предстают в учебной литературе. Например, в учебнике В.Ф. Асмуса «Античная философия», охватывающим период от Пифагора до Прокла, самому Пифагору уделено менее двух страниц; главным образом перечисляются его переезды с места на место. Философия обозначена одной фразой. «Учение Пифагора о мире, – пишет видный российский историк философии, – пронизано мифологическими представлениями. По учению Пифагора, мир – живое и огненное шаровидное тело. Мир вдыхает из окружающего беспредельного пространства пустоту, или, что для Пифагора то же самое, воздух» [Асмус, 1976, с. 29–30]. Научное редактирование, как указано, «провел профессор И.С. Нарский». Издательство «Высшая школа», тираж 80 000 экземпляров.

В нашей стране после революции 1917 года с образованием Института Философии была проведена большая работа по истории философии. Еще до Отечественной войны был подготовлен том по философии античного и феодального общества. Место нашлось и Пифагору в главе под названием «Пифагорейский союз». После изложения биографических подробностей, заимствованных из сочинения Диогена Лаэртского, о философии Пифагора говорится следующее. «Философия Пифагора исходила из задачи теоретического обоснования необходимости полного подчинения демоса власти аристократии <…> Истинное мировоззрение, по Пифагору, покоится на трёх основах: морали, религии и знании. Мораль Пифагора – это мораль аристократа. Что касается объединения религии и знания, то здесь делается попытка подчинения действительных задач науки интересам религии» [т. 1, 1941, с. 43]. Это всё, что сказано о Пифагоре; дальше повествуется о пресловутых «пифагорейцах».

После 60-х годов ХХ века в стране наблюдались подъём высшего образования, расцвет естественных наук, развитие гуманитарных. В Московском государственном университете осуществлен выход собственного учебника по истории античной философии тиражом 90 000 экземпляров. Первые сто страниц посвящались «предфилософии»: это древние Индия, Китай, Вавилон. Почему это «предфилософия» Эллады, а не собственная «любовь к мудрости» Др.Востока (и на восточный манер), остается неясным. Под заголовком «Генезис философии» (предполагается переход от предфилософии к философии) автор учебника писал: «Уже первые античные философы стали перерабатывать афро-азиатскую вычислительную математику в дедуктивную науку. На этой основе и стало возможным возникновение античной философии как рационализированного мировоззрения…» [Чанышев, 1981, с. 122]. Вряд ли эта фраза доставит чести Московскому университету. Автор явно не понимает термина «вычислительная математика» – в отличие от вычислений; ссылка на «переработку» просто нелепа. В главе «Пифагор и ранние пифагорейцы» автор проецирует на философию Пифагора высказывания разных «пифагорейцев», уделяя главное внимание «пифагорейскому образу жизни». «Они разрабатывали, – пишет А.Н. Чанышев, – приёмы улучшения умственных способностей, умение слушать и наблюдать. Они развивали память, как механическую, так и смысловую» [Чанышев, 1981, с. 141]. Одобрение пифагорейцев, конечно, справедливо, только философия Пифагора как-то не выходит из глубокой тени.

На Западе античная философия была приоритетным предметом исследований философов и филологов весь XIX век. Престиж античной философии был таким, что даже З. Фрейд переводил Платона с древнегреческого. В конце XIX века появился авторитетный «Очерк истории греческой философии» Эдуарда Целлера. О Пифагоре, при всей источниковедческой эрудиции автора, не сообщается почти ничего. «История Пифагора, – писал Целлер, – уже рано была затемнена, и с течением времени всё более затемнялась столь многими неисторическими сказаниями и догадками…» [Целлер, 1996, с. 43]. Отдавая себе отчет в том, что философию Пифагора в истории философии пропустить нельзя, Э. Целлер поступил традиционно: пересказал биографию. В качестве своего личного мнения автор знаменитого «Очерка» высказал несколько критических замечаний. Во-первых, исторических сведений о путешествиях Пифагора в Египет нет. Во-вторых, учение о переселении душ эллины знали и без Пифагора; соответственно, и Пифагор их знал без всяких путешествий в Египет. Полемика, затеянная Э. Целлером, носит частный характер и является продолжением тезиса о том, что «греческая философия носит всецело национальный характер» [Целлер, с. 22]. По отношению ко всей греческой философии этот тезис верен, по отношению к Пифагору не верен. Уже «теорема Пифагора» не греческая, доступная узкому кругу людей далеко от Эллады. Предполагать, что это не Пифагор ездил в Египет к жрецам, а жрецы приезжали в Грецию, где сообщили попавшемуся им на глаза Пифагору теорему по геометрии, было бы более чем странно.

Если обратиться к трудам другого крупного специалиста по античной философии, Теодору Гомперцу, то в его работе «Греческие мыслители» наблюдается явное желание наполнить предполагаемую «философию Пифагора» конкретным содержанием. Как бы возражая Целлеру, Гомперц пишет: «Было бы странным, если бы столь горячий адепт математики не посетил её родину – Египет…» [Гомперц, 1999, с. 109]. Выступая в интересах апологии Пифагора, Гомперц старается развести Пифагора и «пифагорейцев»: «Старшие пифагорейцы, славившиеся своими суеверными склонностями и недостатком критики, были тяжеловесными и неуклюжими умами. Больше, чем другие ученики, они клялись словами своего учителя: «он сам сказал» – этот излюбленный их возглас был для них магическим щитом…» [Гомперц, 1999, с. 119]. Учение «о переселении душ», которым в XIX веке попрекали Пифагора как «религиозного мракобеса», Гомперц, во-первых, признает за Пифагором и, во-вторых, связывает не с религией, а с такими явлениями как «состояния сна, экстаза, одержимости» [там же, с. 134]. Тому факту, что Пифагор знал о шарообразности Земли, Гомперц придает особое значение – знания всё-таки были. Довольно красочно Гомперц передает интерес Пифагора к музыке и акустике, стремясь представить Пифагора, как говорили раньше, «дельным человеком».

Вскоре после Т.Гомперца были подготовлены новые издания греческих текстов Германом Дильсом, которые в 1914 году перевел на русский язык А.О. Маковельский (1884–1969), в то время доцент Казанского университета. В последствие Маковельский защитил докторскую диссертацию по античному источниковедению. Примечательно, что занимаясь в целом «досократиками», Маковельский уделил Пифагору значительное внимание, хотя мог этого избежать в силу «опоры на источники», точнее, их отсутствие.

А.О. Маковельский очень взвешенно подошёл к вопросу о соотношении источников по философии Пифагора и самой философией Пифагора. «Коли мы будем выделять только несомненно достоверное о каждом мыслителе, – писал он в предисловии, – то мы получим один образ, если же мы не будем чуждаться гипотез и станем отбрасывать только то, что положительно недостоверно, то получим другой образ (так, например, при первом методе философское значение Фалеса и Пифагора сводится к нулю)» [Досократики, 1999, с. 7].

Деликатный и взвешенный подход А.О. Маковельского позволил провести грань между «пифагорейцами» (по которым есть источники) и самим Пифагором (по которому источников практически нет). Отсутствие источников по Пифагору как раз свидетельствует в пользу реальности Пифагора: общество пифагорейцев было закрытом, соответственно, часть знаний носила эзотеричный характер. Закрытые общества были характерными для Др. Востока, а не для полисов Эллады, что само по себе свидетельствует в пользу пребывания Пифагора в дальних странах. Часть эзотеричных знаний подвергалась «утечке», и обнаруживалась спустя долгие годы в различных учениях «пифагорейцев», которые имели все основания приписывать их Пифагору (в собственной интерпретации). В результате возникала та самая смесь из вздорных идей с проблесками гениальности, которую фиксируют источники. Тем не менее, «можно думать, – отмечал Маковельский, – что основные идеи, в духе которых развивались все пифагорейские учения, идут от самого Пифагора» [Маковельский, 1999, с. 142].

Вопрос о том, была ли у Пифагора какая-либо «философия чисел», если никаких упоминаний об этом не было во времена Пифагора, Маковельский разрешил логическим путем. Если Пифагору не без оснований приписывают открытие несоизмеримости стороны квадрата с его диагональю и открытие гармоничных интервалов в музыке, то очевидно, что оба открытия однозначно выводят на «философию чисел» в том или ином виде. О том, что Пифагор запрещал разглашать знание об иррациональности чисел, тоже известно в виду того, что один из слушателей был исключен за этот проступок.

Реконструируемую философию самого Пифагора, не пифагорейцев, Маковельский разделял на две части: практическая – образ жизни закрытого общества (можно сказать, по типу «катаров» накануне возникновения христианства); теоретическая – эстетическая картина природы, соответствующая «чистому образу жизни». В реальной жизни пифагорейской общины образ жизни и теоретическое мировоззрение объединялись. «…Однако, мы не согласны и с теми, кто утверждает, что научное мировоззрение пифагорейцев не стоит ни в какой связи с их жизнепониманием. Связующим звеном между ними был эстетический момент, – писал Маковельский, – Научные открытия пифагорейцев в области гармоник привели их к построению математической эстетики. Основным положением этой эстетики было убеждение, что известные числовые отношения суть основные условия всякой красоты <…> Так, движение небесных светил становится в их глазах пляской светил вокруг мирового огня, сопровождаемой своеобразной музыкой (гармония сфер). Звёзды пляшут и играют, танцы и музыка – их постоянное занятие. Вообще всюду в природе господствует закономерность, гармония и красота» [Маковельский, 1999, с. 149]. Это поэтическое, казалось бы, изложение философии принадлежит не читателю Диогена Лаэртского, не писателю Э. Шюре, а профессиональному специалисту по части античного источниковедения.

«Какой же этический идеал вырос на почве пифагореизма? – пишет Маковельский. – Подчинение индивида целому, уважение к традиционным обычаям, почитание богов, родителей, начальства, наставников и старших, умение подчиняться, самообладание, строгое отношение к своим обязанностям, доходящая до самопожертвования верность по отношению к друзьям <…> Таким образом, пифагорейский союз был воспитательным институтом для выработки аристократии ума и характера» [Досократики, 1999, с. 139–140]. В отличие от многих других историков философии, Маковельский не создает из Пифагора образ борца против демоса и демократии, а указывает на принцип аристократизма при воспитании духа, с чем требовательно выступал позднее Н.А. Бердяев. Очень уместно упоминает Маковельский о методе физиогномики в системе пифагорейского воспитания [там же]. В аристократической культуре осанка, по выражению Б. Грасиана – «фасад души», а не просто выправка. О. Шпенглер высказывался не менее категорично: «Любая античная этика есть этика осанки» [Шпенглер, 1993, с. 531]. Естественно, что физиогномические требования предъявляются не только осанке, но и голосу, манере улыбаться, всему языку жестов.

Как ни странно, но дух философии Пифагора понятен. Надо только не забывать того, что еще незадолго до Пифагора Гесиод писал о крахе человеческих отношений:

Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то,

Старых родителей скоро совсем почитать перестанут…

Правду заменит кулак… Скорей наглецу и злодею,

Станет почет воздаваться. Где сила, там будет и право.

Пифагор, создавая общину, был поглощен не романтическими мечтами о восстановлении патриархальной семьи, а противодействовал наглости и той ежедневной злобности, над которой общество уже потеряло контроль. Ситуация была схожей с той, о которой писал Ф.М. Достоевский в «Записках из Мёртвого дома»: «…сплетни, интриги, бабьи наговоры, зависть, свара, злость были всегда на первом месте в этой кромешной жизни».

Заимствование дионисийской обрядности не было для той эпохи прихотью или развлечением, а диктовалось необходимостью очищения от злобы, обид, жадности, мстительности, которые принимали для всего общества маниакальный характер. Пифагор ратовал за очистительные обряды не в условиях деревни, а в условиях города. В деревне натуральное хозяйство и патриархальные традиции сами по себе удерживают общество в пределах добродетельной страстности. В городе страсти укрощаются иначе: театр, искусство, беседы, музыка, образование. Пифагорейский образ жизни призван был способствовать обращению фракийского деревенского дионисизма в аполлонизм, а фракийский Орфей удачно способствовал решению этой задачи. Не случайно после Пифагора общество стало воспринимать орфизм, дионисизм и пифагореизм как единую духовную культуру Эллады наряду с сохранением олимпийской мифологии. Называть пифагореизм «религией» вряд ли уместно: это не «вера в сверхъестественное»; скорее, иное знание естественного.

На излёте ХХ века вышел фундаментальный источниковедческий труд «Наука, философия и религия в раннем пифагореизме», автор которого, Л.Я. Жмудь, занимает позицию, порою прямо противоположную позиции А.О. Маковельского относительно философии Пифагора. Как и предупреждал Маковельский, если опираться на письменные источники, от Пифагора не останется ничего. Л.Я. Жмудь, сознательно опираясь только на источники, в итоге пришел к предсказуемому выводу: «Итак, реконструкция системы философских взглядов Пифагора, – писал он, – кажется предприятием малореальным. В силу отмеченного выше характера пифагореизма даже центральные его идеи невозможно возводить к основателю школы без подтверждения независимыми свидетельствами. Но если бы даже ранние пифагорейцы неуклонно следовали доктринам Учителя, мы всё равно имели бы очень мало шансов восстановить систему его философских взглядов: слишком многое говорит о том, что её не существовало» [Жмудь, 1994, с. 337]. Получается так, по мнению автора, что реконструкция философии Пифагора невозможна, а системы философских взглядов Пифагора и вовсе не существовало. Правда, возникает вопрос: а система философских взглядов в античности у многих существовала?

Л.Я. Жмудь в своих выводах, конечно, не голословен: он доказателен с точки зрения источниковеда. Десятилетия после смерти Пифагора о «числах» никто не слышал, открытие иррациональности чисел Пифагору приписали, слово «космос» придумал не он, в Египте он не был, чудес не творил, а шаманизма в Элладе не было и в помине. «И для пифагорейской аристократии, правившей в Южной Италии, – писал Жмудь, – и для религиозно-этической доктрины пифагореизма с её проповедью гармонии, умеренности и самообладания, с постоянным подчеркиванием роли традиционных богов и героев, нет ничего более чуждого, чем экстатический культ» [Жмудь, 1994, с. 131]. Довольно трудно поверить, что уважаемый антиковед не знает о Дельфийских оракулах, о дионисизме в Элладе. Даже Э.Доддс, весьма далёкий от антропологии, замечал, что «традиция пророческого неистовства в Греции не менее архаична, чем религия Аполлона» [Доддс, 2000, с. 108]. Конечно, если понимать под шаманизмом культы, аналогичные сибирскому шаманизму (а именно так поступает Л.Я. Жмудь), то такого шаманизма в городах Эллады не было. А вот техника шаманизма в виде экстатических практик была в Элладе всегда: и пророчества были, и храмовая медицина, и чудеса, в том числе от Пифагора.

Для реконструкции философии Пифагора – при знании экстатических практик у разных народов мира – достаточно немногих свидетельств: требование «чистоты» и воздержаний в образе жизни, обращение к музыке и танцам в теории, наличие историй «о чудесах». При сохранении письменных источников в виде цитат и известного «влияния» на последующую философию, реконструкция приобретает вполне правдоподобный характер. О «влиянии» Пифагора на потомков Л.Я. Жмудь сам пишет красноречиво: «По влиянию на мыслителей последующих эпох, вплоть до Коперника и Кеплера, Пифагор может соперничать даже с Сократом и Платоном, далеко превосходя их предшественников» [Жмудь, 1994, с. 8]. Если «влияние» известно, то уже нет непреодолимых препятствий для реконструкции.

С точки зрения философии, а не истории философии или, тем более, источниковедения, философия Пифагора выглядит вполне системно. Есть своя онтология: космос музыкален, природа хореографична. Есть своя гносеология: не пресловутые чувства и разум, а эмпатия, симпатия, синергия, визионерство. Есть своя эстетика: эвритмия в творчестве и произведениях культуры. Есть этика: очищение от дурных страстей, аристократизм ума и общения. Есть политология: не формы власти бывают дурными, а люди во власти. Если учесть, что Пифагор жил на двести лет раньше Аристотеля, то вряд ли стоит жаловаться на то, что реконструкция философии Пифагора маловероятна. Так и реконструкция философии Аристотеля еще не закончилась. В свое время Г. Лейбниц высказывал пожелание «пора понимать Аристотеля»; то же можно сегодня повторить как в адрес Аристотеля, так и в адрес Пифагора.

Парменид в тени философии

«…понятие “бытия” самое тёмное…»

М. Хайдеггер

Интересно, что современники называли Гераклита Тёмным – за стиль изложения. Между тем, самым «тёмным» мыслителем античности был его ровесник Парменид – за стиль мышления. У Парменида стиль изложения даже в виде поэмы обращен к логическому мышлению, не к чувствам. Его ученика (Зенона Элейского) Аристотель назвал «изобретателем диалектики», утаивая, что первым «изобретателем логики» можно было бы назвать Парменида. Очевидно, Аристотель пожелал за собой сохранить этот титул, что тоже справедливо.

Понять позицию Парменида, полагаясь на «чтение», не только трудно, но невозможно. Сохранившихся фрагментов текста мало, пояснений от автора нет, высказывания абсурдные. Почему «ничто не возникает и ничто не исчезает»? Каждый собственными глазами регулярно наблюдает обратное. Почему движения нет? Как известно, Диоген стал специально прохаживаться перед тем, кто повторил эту мысль. Парменид, будучи мыслителем серьёзным, без эпатажа, демонстративно отрицает очевидное. А кто ограничивается очевидным, получает от Парменида именование «пустоголовое племя».

Чтобы проникнуть сквозь темноту истории, полезно принять во внимание один факт. Античная философия для жителей Эллады не состояла из «фрагментов досократиков», а была органической частью «коллективного сознания» жителей полисов. Мысли одного философа просвечивали сквозь тезисы другого. Например, Парменид в своей философии утверждает, что «небытия нет»; другой философ, Эпикур, убеждает логически, что «смерти нет». Связаны ли эти тезисы между собой? Исторически и биографически, ясно, не связаны. Разница по времени больше века, направления философии разные. Однако, философская интуиция подсказывает, что какая-то связь просвечивает. Соответственно, требуется анализ.

При философском анализе становится понятно, что тезис Эпикура хотя касается смерти, но сформулирован не относительно смерти, а относительно времени (период от рождения до смерти). В отношении личного времени тезис Эпикура («смерти нет») верен: мы есть – смерти нет; смерть пришла – нас нет. По отношению к Пармениду в той же логике возникает вопрос: нет ли такого особого времени, с позиции которого можно отрицать всякое возникновение и уничтожение? Да, есть, это «настоящее время», но без прошлого, которого уже нет, и без будущего, которого ещё нет. Все наши чувства таким условиям не удовлетворяют априори. В чувствах всегда восприятие осуществляется в таких периодах времени, когда настоящее соседствует с тем, что только что было и с тем, что вот-вот будет. Настоящее время без соседства с недавним прошлым и ближайшим будущим будет называться «мгновение». Мгновение в традициях высшей математики определяется просто: такой период времени, который может быть меньше любого наперёд заданного числа (минуты, секунды, наносекунды). То «особое время» Парменида, при котором тезис «нет ни возникновения, ни уничтожения» оказывается верным, есть мгновение настоящего времени. Мир в пределах мгновения всегда представляет стабильную картину, кадр. Только понятие «мгновение» не так просто: мгновение уже не «время».

Идея синематографа в своё время в том и состояла, что кино технически состоит из фотографий, из отдельных кадров. Кино – эффект мультипликации. «Движущаяся картинка» возникает как феномен чувственного восприятия при удержании внимания на трёх последовательных кадрах: настоящем, предыдущем, последующем. Мультипликация в форме «движущихся фигур» возникает тогда, когда кадры сменяются дискретно. В чувственном восприятии движения фигур на экране меняются непрерывно, но технически это не так. Один кадр проецируется на экран, удерживается в пределах экспозиции в стационарном положении, затем закрывается шторкой, а когда шторка убирается, там уже другой кадр (со смещениями относительно первого). От величины смещений зависит скорость «движущихся фигур», резкость или плавность движений. Так устроено «кино».

Парменид вполне мог исходить из того, что картина мира зависит от временного интервала, который трактуется как условное «мгновение». Слушатель Парменида по имени Зенон «мгновению» посвятил специальную апорию («Стрела»). Если на свою жизнь смотреть в интервале секунды, не меняется ничего; если смотреть в интервале двух сотен лет, тоже не меняется ничего. Другое дело, что существует привычка смотреть на свою жизнь в интервале часов, дней, лет; в каждом периоде времени кадр жизни будет представлять разные картины. Произвольность, относительность, случайность взгляда на мир в зависимости от экспозиции Парменид отнесет к «не-истине», к «мнению». «Бытием» будет у Парменида называться мир, представленный в каком-то мгновении.

В разные «мгновения» мир будет разным не в силу того, что он вдруг изменился, а в силу выбора «кадра». Из того факта, что на фотографии, например, московский кремль выглядит зимой и летом по-разному, не следует, что кремль меняется сам по себе. Кремль остаётся одним и единым при всех условиях погоды. В терминологии баумгартеновской эстетики можно было бы сказать, что кремль-в-себе есть «бытие». При проведении аналогии с кинолентой можно сказать, что «бытие» – это отдельно взятый кадр, «монада» (Лейбниц). У Г.Лейбница «монад» много, как «атомов» у Демокрита. Можно привести и такой пример: сколько колоду карт не тасуй, в ней не появятся новые карты и не исчезнут стандартные. В пояснение добавлю ещё такой случай. Однажды маленькая девочка задала вопрос: «Это рисуют все дети; что это?». Взрослые перебрали много вариантов: мама, домики, солнце, куклы. Девочка внесла ясность: «Все дети рисуют картинки». Ответ абсолютно парменидовский. Картина – «бытие» живописи, а что на картинах – мнения авторов.

Из всех философов, возможно только М. Хайдеггер увидел связь «бытия» именно с временем. В ХХ веке казалось естественным соотносить время с движением или с пространством, а хайдеггеровское соотношение бытия и времени воспринималось по большей части как личное пристрастие к архаике. В действительности М. Хайдеггер оказался к истокам классики ближе, чем кто-либо другой. У Хайдеггера есть даже мысль о том, что у времени не три измерения, как все привыкли, а четыре [Хайдеггер, 1993, с. 400]. Действительно, кроме настоящего, прошедшего и будущего есть еще четвёртое измерение – логическое, оно не зависит от предыдущих трех. Логическое измерение времени представлено словечком «следует»: если больше Б, а Б больше В, то из этого что-то «следует». Особое, «четвертое измерение» времени, собственно, открыл Парменид, назвав его «бытием», «то, что есть». Это искусственный термин, не из разговорного языка.

Одну из особенностей «четвертого измерения» времени можно пояснить следующим образом. Есть известная логическая головоломка под названием «кубик Рубика». Состояния кубика (повороты) всегда дискретны. Новый поворот – новое мгновение. Мгновений много, в зависимости от истории всех поворотов, но есть одно мгновение – начальное, когда «кубик Рубика» собран. Именно мгновение целостности, собранности, единения и единственности, будет соответствовать понятию «бытия» у Парменида. Все остальные положения «кубика Рубика» будут «неистинными», «мнениями».

С точки зрения гносеологии, Парменид решал ту же самую задачу, которая обернулась у Канта «априорными формами чувственности и рассудка», только вместо пары «время и пространство» Перменид брал, с одной стороны, мгновение (для «бытия» и «истины») и, с другой стороны, все другие интервалы времени (для «мнений»). У Гераклита мир в каждый момент времени, что больше мгновения, уже другой; у Парменида мир в каждый момент времени, что меньше мгновения, один и тот же. Противоречия нет, есть разные философские позиции и интересы. Как вопрос в старом анекдоте: стакан с водой до середины объема правильно называть наполовину полным или наполовину пустым?

Образ гераклитовского тезиса «всё течет» понятен, в том числе благодаря образу реки: на входящего в реку наплывают всё новые воды. Этот образ был использован И.Ньютоном в его «Математических началах натуральной философии»: время – это поток, равномерный и одномерный. По отношению к потоку времени уместен совет мудрецов: «спеши медленно». Совет практический, полезный.

Возникает вопрос относительно позиции Парменида: чем она интересна в теории и практически? Что даёт восприятие мира вне времени? Прежде всего, важен выход за пределы антропоморфизма. Бог, уже у Ксенофана, не смотрит на мир через очки человеческих мер измерения времени: секунды, часы, года, столетия. Парменид пытается посмотреть на мир тоже со стороны. В философской поэме «О природе» то, что говорится о «бытии», излагается Парменидом не от своего имени, а от имени Бога (богини Дике):

«Был я богинею принят охотно…

Здравствуй!.. тебе надлежит всё изведать…

Обсуди многоспорный разумом довод

В сказанных мною словах…»

[Секст Эмпирик, 1976, с.82].

Дело не в художественном приёме изложения, а в сути, которая остаётся вне понимания «пустоголового племени». Суть в том, что с точки зрения (!) «богов» все три времени в форме «настоящее, прошедшее и будущее» видны одновременно, как «пространственный ряд», «панорама». Видно всё и сразу. Это означает, что «времени нет»; вместо времени «бытие». Суть философии Парменида в смене точки зрения. Понять Парменида, не меняя кардинально «точку зрения», невозможно.

В дидактическом плане можно говорить о том, что мир раздваивается на мир-сам-по-себе и мир-для-нас. В мире самом по себе, в «бытии», все, например, счастливые семьи одинаковые, и все несчастные – то же. В этом смысле «Анна Каренина» – путь мнений. Нет такого несчастья, которое возникло бы «в первый раз»: несчастья выпадают людям из одного «ящика Пандоры». Люди разные, несчастья во всем их множестве одни и те же. Отсюда и слова Экклезиаста «ничто не ново под Луной» Познание природы для Парменида оборачивается знанием типичного, универсального, общего, что и легло в основу как философии сократовского периода, так и в основы последующей науки.

Однако, философия «бытия» Парменида интересна не только своим влиянием на потомков, но и собственной онтологией, даже «физикой» из первой части поэмы. В метафизике Парменида, завязанной на понятии «мгновение», мир дискретен, не существует физического перехода от одного мгновения к другому: нет такого процесса. За этим странным, на первый взгляд, утверждением скрывается физика, можно сказать, нашего времени. Показателен в этом отношении факт открытия «уровней» в модели атома. Переход электрона в атоме «с орбиты на орбиту» состоит в том, что электрон на одной орбите исчезает, а появляется на другой: процесса перехода нет, изменение происходит «квантом».

Для пояснения гуманитариям можно вспомнить остроумную сказку А.Пушкина про работника Балду, который море мутил и чертям покоя не давал. По сказке, работник Балда предложил чертёнку разрешить спор о том, можно ли позволить ему, Балде, море мутить, в виде пари: кто быстрее обежит вокруг моря, тот и прав. Вместо себя на дистанцию Балда выставил своего «младшего брата» – зайца. Бесёнок и заяц пустились бежать. Только у Балды было два одинаковых зайца. Один убежал в лес, второй уже ждал бесёнка на финише. В квантовой механике ситуация схожая: электрон с одной «орбиты» исчезает, но появляется точно такой же электрон на другой «орбите» – не факт, что тот же самый.

Сказочно-гипотетические рассуждения во времена Парменида были инициированы не сказками и не квантовой механикой, а пифагорейским открытием иррациональности в геометрии и арифметике. Проблема иррациональности порождает «проблему существования». Например, всем понятно, что существуют квадраты, площади которых выражаются целыми числами 1, 4, 9. Но как существуют квадраты, площади которых тоже выражаются целыми числами 2, 3, 5, 6? Квадратного корня из этих чисел не существует ни в целых числах, ни в дробных (других в то время не знали). Соответственно, физически не существует такого отрезка, на котором можно построить квадрат площадью в две или три единицы. С другой стороны, чем принципиально отличаются друг от друга два квадрата, когда площадь одного 4 единицы, а другого 3 или 5? Ничем; тогда почему одни существуют, другие нет? Аналогичные проблемы «несоизмеримости» обнаружат между радиусом круга, с одной стороны, и длиной окружности, объёмом шара, площадью круга, с другой стороны. Есть ещё более простой случай – деление единицы на три части: делению нет конца. Открытие иррациональностей, приписываемое Пифагору и пифагорейцам, свершилось незадолго до появления философии Парменида, причем, события происходили географически в относительно близких областях (города Кротон и Элея в южной части Апеннинского полуострова).

Образ мыслей Парменида, угадываемый в философской поэме, подтверждается творчеством его последователя по имени Зенон (Элейский). Будучи слушателем Парменида, молодой человек совместил открытие пифагорейцами иррациональностей с «философией бытия» Парменида, то есть видением мира через «мгновение». Первым объектом критики традиционного мировосприятия стало «движение»: то есть «переход» из состояния А в состояние Б. Зенон исходит из того, что нечто из А может оказаться в Б, но «перехода» из А в Б может и не быть. Зенон в логико-художественной форме продемонстрировал открытие «несоизмеримости» в геометрии, – так историю античной философии украсили «апории Зенона». Кстати, одна из апорий Зенона, «Стрела», по логике рассуждений идентична эпикурейскому тезису «смерти нет». У Эпикура два времени; своё время в своей жизни, своя жизнь в чужом времени. У Зенона тоже два времени: относительно внешнего наблюдателя стрела летит; относительно внутреннего наблюдателя стрела покоится, «движения нет».

Подробный анализ апорий приводится в монографии В.Я. Комаровой «Учение Зенона Элейского» [Комарова, 1988]. Много лет назад я имел возможность обсуждать с автором эту тему. Полушутя сказал тогда Вере Яковлевне, что если у неё апорий не хватит для того, чтобы свести концы с концами, я придумаю новые. У Зенона апории образуют замкнутый цикл. Если утверждается невозможность деления до бесконечности, возникает один ряд рассуждений. Если утверждается наличие предела делению (подобно атомам в учении Левкиппа и Демокрита), то возникает другой ряд рассуждений, прямо противоположный первому. В результате апории не разрешаются ни за счет предположения о пределах делению, ни за счет отрицания пределов деления. В основе апорий не «диалектика Зенона», а иррациональность отношений, выявленная пифагорейцами в математике. «Диалектика» лишь иллюстрирует «то, что есть».

В истории античной философии Парменид и Зенон первыми обратились к рассуждениям логического характера в явном виде. Между тем, рассуждения элеатов были по методу логическими, а по предмету физическими. Только в физике их интересовали не проблемы «первовещества» подобно малоазийским философам (ионийцам), а «проблема существования» в условиях иррациональности числовых отношений.

Проблема существования присутствует в физике до сих пор, только современные физики о ней часто не знают и даже не догадываются. Приведу характерный пример. Издревле существует аттракцион под названием «танцы на углях», босиком. Все объяснения физиков сводятся к тому, что если быстро пробежать по углям, то ожогов не будет, особенно если кожа толстая и мокрая. По отношению к таким «объяснениям» Парменид вводил термин «пустоголовое племя», с чем можно согласиться. У меня была возможность ознакомиться с техникой «хождения по углям» до практического применения, так что могу утверждать, что «быстро бегать по углям» совсем не обязательно; можно долго стоять босыми ногами на горящих углях.

Физический парадокс аттракциона на углях в том, что босым ногам на раскаленных углях холодно, как на сырой земле. Все теплотехнические рассуждения физиков по отношению к этому факту бесполезны, если не смехотворны. Факт сам по себе иррационален. В качестве «подсказки» может служить другой факт: стоять босыми ногами на раскаленных углях можно только в «измененном состоянии сознания», – хотя этот факт современным физикам ни о чем не говорит.

Кстати, вполне возможно, что аттракцион под названием «хождение по углям» был известен Пармениду: на севере Балканского полуострова древние традиции с этим номером существуют до сих пор и включены в программы туроператоров (в августе 1996 года на отдыхе в Болгарии я ходил, стоял и «плясал» на углях). С логической точки зрения совершенно ясно, что стоять босыми ногами на углях без малейшего термического воздействия невозможно; так невозможного и не бывает. Значит, в опыте скрыт какой-то эффект. Пояснить можно, причем с физической точки зрения, аналогией с кино. Кино фантомно. В кино все видят на экране движения; движения всех персонажей «непрерывны», но с технической точки зрения непрерывности нет: есть набор стационарных кадров. Подобным образом осуществляется эффект «бегущей строки» в электронной рекламе: лампочки то загораются, то гаснут в определенном порядке, а получается, будто строка из светящихся букв непрерывно бежит. Фантом существования имеет место и при хождении по углям.

В аттракционе с хождением по углям техника фантомного эффекта сводится к двум разным явлениям: к особенностям восприятии и к способу существования. Например, если человека вчера видели в городе, и позавчера видели в городе, и каждый день видели в городе, то складывается мнение, что человек не покидал город. Мнение вероятное, но не факт. Вполне возможно, что человек все ночи проводит далеко за городом. Аналогичным образом, когда человека видят танцующим на углях, то это всего лишь видимость присутствия на углях, которая складывается из моментов присутствия. Человека видят на углях, но он не всё время на углях. Физически человек на углях непрерывно не присутствует: появится на мгновение – исчезнет на время, появится на мгновение – исчезнет на время. При определенной частоте (в кино это 24 кадра в секунду) моменты присутствия объединяются в восприятии: возникает эффект непрерывного присутствия, мультипликация.

Человек, ходящий по углям или стоящий на углях, существует в режиме присутствий-отсутствий с какой-то частотой. При фотосъёмке моменты присутствия объединяются в изображение, моменты отсутствия не фиксируются. Хотя теоретически можно допустить, что появится кадр, когда на углях никого нет. В таком случае, человека могут видеть в другом месте, где его ногам холодно. Более того, на основе эффекта мультипликации человека можно в один период времени видеть в разных местах. И действительно, сохранились предания о том, что Пифагора в одно и тоже время видели в разных городах. В физике Парменида из первой части поэмы, в отличие от классической физики с любыми приставками «пост», это возможно.

В истории науки существует известный факт, связанный со Сведенборгом: будучи в чужом городе на конференции, Сведенборг вдруг замер со словами «Пожар!», – который действительно случился в его родном городе в то самое время. Он увидел пожар как очевидец. Существуют аналогичные случаи, связаны с историей медицины после открытия анестезии с использованием психотропных средств. Именно тогда американские хирурги заговорили об «измененных состояниях сознания» [Костецкий, 2006]. Пациенты при общей анестезии во время полостных операций видели ход операции, включая свои внутренности, находясь как бы над операционным столом – о чём позднее подробно рассказывали. Они видели своими глазами – в то время, как физически были прикрыты и под наркозом. Примечательно, что Эмпедокл, будучи слушателем Парменида и прославившийся как врач, не отрицал того, что имеет отношение к «магии» – вероятнее всего, тоже на основе «измененных состояний сознания». Напрасно у антиковедов существует навязчивое желание свести всё «магическое» на уровень легенд.

К философии Парменида философы и историки философии относятся по-разному. Философы понимают, что в древней философии Парменида ничего не понимают. Не сводить же абсурдные тезисы Парменида к тому, что «чувства обманывают» подобно тому, как дальние предметы кажутся малыми. Философ Г. Гегель «бытие» свёл, во-первых, к моменту становления и, во-вторых, к Абсолютному Духу. Философ М. Хайдеггер перевел «бытие» (το ον) как «присутствие» (Dasain), в чем интуитивно был прав, после чего обнаружил, что «понятие «бытия, напротив, самое тёмное» [Хайдеггер, 2008, с. 520]. Философы, в отличие от историков философии, имеют возможность о философии собственно Парменида не вспоминать вообще, не испытывая в том необходимости; скорее, вспоминают диалог Платона «Парменид» по разным случаям.

Историки философии, антиковеды, будучи, как правило, филологами или переводчиками, вынуждены заниматься пересказом, а пересказ сам по себе очень проблемный жанр. Сравнительно легко пересказать прозаический текст, который хорошо понимаешь. Но как пересказать текст, который изначально не понятен, а, возможно, и не может быть понятым в данных условиях? Самый простой способ – устроить экскурсию по цитатам. Цитаты не трудно связать между собой какими-либо «мостиками перехода»: в этике говорилось так-то, в гносеологии так-то; привлечь биографию, отзывы современников или потомков. Получается связная экскурсия, в том числе экскурсия «по Пармениду».

Рассмотрим наиболее характерные случаи «пересказа Парменида» историками философии. Несколько предварительных замечаний. Как известно, Г. Дильс выделял в ранней философии Эллады период «досократиков». А.О. Маковельский период досократиков разделил на доэлеатский и элеатский периоды, – придавая Пармениду ключевое значение. Действительно, после Парменида характер античной философии меняется: исчезает вопрос о «первовеществе» и слепое доверие к чувственной очевидности. Если фигура Парменида столь значительна в историко-философском процессе, то его философию следовало бы понимать, хотя бы в целях пересказа. Что же получается при разных пересказах? Если отвечать коротко, то не получается ничего.

Например, А.Ф. Лосев «обо всей элейской школе» пишет без всякого интереса: «Правда, элейцы учили о каком-то настоящем и подлинном бытии, уже не подчиненном этому иррациональному становлению» (речь идет о релятивизме Кратила – В.К.) <…> Весьма энергично на разные лады элейцы доказывали также, что их бытие лишено и множественности… Конечно, такого рода бытие вовсе не было характерно для всей античной философии, а было лишь результатом первого увлечения от раскрытия разницы между ощущением и мышлением» [Секст Эмпирик, 1976, с. 9]. Понятно, что никакой позитивной информации в этой фразе нет, а легкомысленный тон говорит сам за себя.

В пересказе В.Ф. Асмуса «бытие» в философии Парменида надо понимать, как утверждает автор, «физически и космологически» – в виде шара (вещественного) с разными «огнями», внутри и вне которого нет пустоты. Шар бытия настолько плотный, что между вещами нет пустоты, а потому мир един и движения нет. «Откуда могла возникнуть эта во всем противоположная Гераклиту и враждебная диалектике мысль? – задается вопросом автор, – …Вопрос этот правомерен» [Асмус, 1976, с. 47]. Действительно, правомерен. Ответ профессора столичного университета сводится к следующему: Элея, родной город Парменида, провинция; основное внимание в провинциях уделяется земледелию, а не развитию промышленности и торговли (как в Милете), – а потому элейцы отстали от передовой науки Фалеса, Анаксимандра и Гераклита. Собственный пересказ всё же смущает автора, но, дескать, таковы античные философы, оригиналы. Как говорится, «за что купил, за то продал».

А.О. Маковельский к теме Парменида проявил более ответственное отношение. Например, элейский период он начинает с Ксенофана, а не с Парменида. Асмус ссылку на Ксенофана, конечно, сделал, но с указанием на то, что Парменид больше ориентировался на Пифагора, чем на Ксенофана. Довод сомнительный. Ксенофан писал стихами, – отчего-то и Парменид стал излагать философию стихами. Ксенофан прославился критикой богов в контексте многобожия, призывая к пониманию единого бога. Аналогичным образом Парменид и Зенон резко критиковали идею «многого», защищая идею «единого». Влияние Ксенофана сказалось не только на Пармениде, но и на его учениках. Даже Эмпедокл, проживающий в тех же краях, стал излагать философию стихами.

Можно ли у Маковельского найти вменяемое изложение философии Парменида? – попробовать можно. Маковельский не проходит мимо того, что «бытие» Парменида связано с настоящим временем, вне отношения с прошлым и будущим. Только видит в этом неспособность Парменида трактовать «бытие» вне образной и наглядной связи с видимым миром в настоящем времени. По Маковельскому, процесс абстрагирования бытия из видимого мира у Парменида ещё не завершён. «Однако, если, с одной стороны, нельзя отказать великому элейцу в неустрашимой смелости мысли, – пишет он, – не останавливающейся перед самыми парадоксальными следствиями, то, с другой стороны, следует отметить исторически обусловленное несовершенство её силы абстракции» [Маковельский, 1999, с. 399–400]. Упрёк «великому элейцу» состоит в том, что не надо было останавливаться на полпути: надо было бы освободить бытие от прошлого, будущего и настоящего, – представить «бытие» только бытием – в духе то ли Гегеля, то ли Ветхого Завета. Дескать, Пармениду стоило вывести «бытие» за рамки времени, но не хватило силы абстракции. Кому не хватило силы абстракции, ещё вопрос. Ведь Парменид не просто соотнес бытие и время, но само настоящее время свёл к мгновению, которое уже собственно временем не является. Говоря математическим языком, мгновение, устремляясь к нулю как своему пределу, и есть «бытие» в терминологии Парменида. У него с «силой абстракции» всё в порядке. В частности, важно отдавать отчет в том, что по достижению предела всё качественно меняется: многоугольник по мере увеличения числа сторон в пределе становится кругом; возникновение или уничтожение каких-то сторон вписываемого многоугольника теряет смысл. Мир-в-пределе мгновения, собственно, станет тем, что стало называться «гиперуранией» Платона. У Платона «идея» сохраняет значение «предела» (максимума реальности), в том числе предела совершенства.

Эдуард Целлер историю элейского периода в истории досократиков мудро начинает с Ксенофана, практически ровесника и земляка Пифагора (оба родом с Ионии, и оба оказались на западе). Пифагор философствовал в Кротоне, Ксенофан под конец жизни в Элее. В изложении Целлера Ксенофан предстает не только критиком антропоморфизма богов, но и мыслителем, доказывающем необходимость единого бога. «Лучшее, говорит он, может быть только единым, никто из богов не может находиться под властью другого. Столь же мало мыслимо, чтобы боги возникли или чтобы они переходили из одного места в другое. Итак, существует лишь единый Бог, “не сравнимый со смертными ни по образу, ни по мыслям”, “весь он есть око, весь – ухо, весь – мышление” и “без усилия властвует над всем своей мыслью”. Но с этим божеством для нашего философа совпадает мир» [Целлер, 1996, с. 54]. После такого изложения философии Ксенофана взгляды Парменида уже не кажутся «взятыми с потолка». Э. Целлер на них, собственно, в своем кратком «Очерке» почти не останавливается – направление задано Ксенофаном.

Теодор Гомперц, начиная излагать философию элеатов, продолжает развивать подход Э. Целлера, уделяя еще большое внимание Ксенофану. Для Гомперца Ксенофан представляет собой мыслителя, опережающего своё время и в философии, и в науке, и в богословии. Ксенофан не отрицает религию, как об этом принято думать, а лишь критикует многобожие за антропоморфизм. Выступая за верховенство единого божества, он не отрицает многобожия по примеру иудеев. Верховенство единого божества осуществляется в качестве логоса (термин еще не используется): науке это виднее. Гомперц ратует за представление Ксенофана своего рода ученым «геологом»: Ксенофан утверждал, что суша и море время от времени меняются местами, и следы морских существ в окаменелостях гор тому доказательство. Довольно любопытно мнение Гомперца о том, что Ксенофан путешествовал по провинциям не случайно, а ради новизны мнений, которых в Ионии уже не было. Провинции были, в отличие от суждения В.Ф. Асмуса, просвещеннее и оригинальнее Милета на тот период времени (после экспансии персов).

Переходя в своём изложении от Ксенофана к Пармениду, Гомперц явно начинает испытывать затруднения. Мир вне времени, как единое нерасчленённое целое, явно скучен. «Пустынным однообразием веет на нас из бескрасочных пределов этого строя мысли, – пишет автор «Греческих мыслителей»,-Можно предположить, что сам создатель его должен был почувствовать на себе его дыхание» [Гомперц, 1999, с. 189]. Очевидно, Гомперц пропустил в философии Парменида главный момент: Парменида интересует не мир с точки зрения людей, а взгляд «сверху». При взгляде «сверху» прошлое, настоящее и будущее (в людском измерении) представляют одну «Картину». Разве хорошая картина может быть скучной? Фрески не кино, полотна живописи не театр, но вряд ли на этом основании следует признавать их «скучными». Можно сказать, Гомперц в собственном пересказе попал в нелепую ситуацию, когда приходиться чуть ли не извиняться за Парменида.

Для «оправдания Парменида» Гомперц привлекает две стратегии. Первая состоит в том, что Парменид опасается за возможность существования научного знания: если «всё течёт» по Гераклиту, то наука невозможна. Поэтому философия Парменида, по логике Гомперца, есть компенсация взглядов Гераклита; другими словами, она возникла с испугу. Вторая стратегия сводится к тому, что Парменид во второй части своей поэмы решил исправить сам себя и перешел обратно на позиции Фалеса с Анаксимандром (соответственно, покидая философию Пифагора и Ксенофана). При обеих «стратегиях», выдвинутых Гомперцом, вопрос о мудрости Парменида, восхищавшей Платона, как-то тускнеет сам собою.

В отечественной литературе самое осторожное отношение к философии Парменида, возможно, представлено монографией А.С. Богомолова. Автор внимательно разбирает множество интерпретаций западных историков философии, после чего приходит к заключению: «Можно было бы перечислять мнения по этому вопросу и дальше, но мы вряд продвинемся вперёд» [Богомолов, 1982, с. 102]. Действительно, при общем обзоре философии Парменида этот вывод становится очевидным. Богомолов, по сути дела, честно отказывается от того, чтобы «пересказывать» Парменида: «гипотез не изобретает». Своё мнение у А.С. Богомолова, конечно, тоже появляется: элейцы изменили характер философии, развернув её в сторону логических рассуждений. Вывод важный, но не отличается новизной.

В учебном пособии А.Н. Чанышева при рассмотрении философии Парменида обсуждается два тезиса: «небытия нет» и «мышление и бытие одно и то же». Автор, в отличие от многих, отдаёт себе отчет в том, что в этих тезисах представлено не мнение Парменида, а поучения со стороны божества (Дике). В свою очередь, Пармениду поручается доказать данные свыше тезисы своим современникам. Сохранившиеся доказательства сводятся якобы к тому, что «немыслимое не есть, а мыслимое есть». Как поясняет А.Н. Чанышев: «Парменид просто не различает предмета мысли и мысли о предмете» [Чанышев, 1981, с. 153]. Тот ход рассуждений, который Чанышев приписывает Пармениду, действительно имел место, только принадлежал он не Пармениду, а Горгию [Секст Эмпирик, 1976, с. 75]. Горгий был слушателем Зенона, но как основатель софистики, он намеренно смешивал предмет мысли с мыслею о предмете. Как известно, именно так рассуждали богословы-схоластики времен первых в Европе университетов. Если бы в самом деле Парменид рассуждал подобным образом, то с поручением Дике явно не справился бы.

Однако, доказательства Парменидом тезисов, спущенных ему «сверху», скорее всего, строились иначе. В поэме богиня Дике открывает юному философу некий факт, не замечаемый людьми: в мышлении нельзя фиксировать то, что открывается в мгновении. Человечеству мир не открыт, а приоткрыт: в этом состоит суть мгновения. Мир открывается человеку, и тут же закрывается уходом в прошлое; то же самое в следующее мгновение. В мгновении нельзя всмотреться в мир, ибо при всматривании мгновение замещается интервалом времени. Разница возникает принципиальная: в мгновении нет «движений», в «интервале времени» движение не только есть, но оно всеобще. Так возникает представление о «двух путях» и появляются две части поэмы.

В философии Парменида центральное понятие – «мгновение»; оно не выражено явно. Но, говоря гегелевским языком, мгновение есть синтез бытия и небытия, – о них и ведёт речь Парменид. Мгновение для людей есть такое настоящее, которое появляется, исчезая и исчезая, появляется вновь. Поэтому объявлять Парменида «метафизиком» (догматиком), учитывая, что его последователь Зенон оказывается «изобретателем диалектики», довольно несообразно. Еще более несообразно трактовать «бытие» как результат то ли обобщения, то ли абстрагирования. Между тем, даже М. Хайдеггер пишет, будто «… “бытие” есть наиболее “всеобщее” понятие» [Хайдеггер, 2008, с. 520]. Это тезис средневекового богословия, порожденный «проблемой универсалий». В философии Парменида понятие «бытие» возникает из анализа «мгновения», и никакого отношения к формальным процедурам обобщения и абстрагирования не имеет.

Парменида не стоит поверять и Гегелем: Гегель в изобретении своего центрального понятия «становление», что называется, хитрил ради красивого изложения «системы». Хитрость состоит в следующем. Как известно, «Наука логики» начинается с абстрактного понятия «бытие», которое Гегель якобы заимствовал в начальной истории философии у Парменида. На самом деле это не совсем так. В начале «Науки логики» Гегель подверг логическому анализу само понятие «начало». «Начало» – как понятие – означает то, что уже есть, но и то, чего ещё нет. При логическом анализе противоречивости «начала» автоматически появляются два новых понятия: «бытие» и «небытие». То есть Гегель эти понятия открыл заново. Но, поскольку авторство терминов было закреплено за Парменидом, Гегель свое открытие не стал афишировать, а обыграл в виде выстроенной антитезы под именами Парменида и Гераклита. В последствие Гераклит на фоне радикального Кратила не сильно пострадал. Пармениду повезло меньше: он стал выглядеть в свете гегелевской трактовки абстрактно мыслящим догматиком.

В отличие от Г. Гегеля, дух парменидовской философии адекватнее представлен в таких работах М. Хайдеггера, как «Бытие и время», «Время и бытие». Дело в том, что Хайдеггер, как ранее Гегель, заново открывает понятие «бытие» (не слово, не термин). Эта история известна. В зимний семестр 1921–1922 гг. Хайдеггер читал лекции «Феноменологические интерпретации Аристотеля». При изучении «Категорий» Аристотеля Хайдеггер и открыл для себя «бытие». «Довольно смутно задело меня рассуждение, – писал он, – если сущее сказывается в различных значениях, то какое сущее в таком случае имеет значение путеводное и основное? Что есть бытие?» [Артёменко, 2012, с. 6]. По иронии судьбы, Хайдеггер пришёл к толкованию «бытия» через Аристотеля, но Аристотель недвусмысленно избегал этого термина, заменяя на «сущность», «сущее». Хайдеггер скрестил парменидовское «бытие» с аристотелевским «сущим», так получилось знаменитое «бытие как присутствие» (Dasain). На первоначальном этапе хайдеггеровского философствования всё шло успешно, однако, чем более Хайдеггер погружался в свою «артистичную герменевтику» (Т.В. Васильева), тем темнее становилось «бытие»: химера взяла своё.

Очевидно, что в настоящем времени «бытие» есть «присутствие». Можно ли то же самое сказать о прошлом и будущем? Прошлое, которого уже нет, и будущее, которого еще нет, – они являют ли собой «присутствие»? В человеческом опыте – нет; «прошлое» и «будущее» сами по себе суть «небытие». Хайдеггеру в этом «общем мнении» совершенно справедливо видится подвох. Тут и уместно вспомнить парменидовское «небытия нет». В таком случае придётся признать, «прошлое» и «будущее» тоже есть («присутствуют»). Их «присутствие» Хайдеггер определяет как «четвертое измерение» времени – робко, эскизно. «Четвёртое измерение времени» в человеческом опыте проявилось в качестве «канона» = «логики». Логика не в формах человеческого мышления, а в онтологии времени.

Логика существует как такое время, которое за пределами прошлого, настоящего и будущего. Можно сказать, логика не в процессе, а в картине (мгновения, вечности). Откровение, ниспосланное богиней Пармениду, состояло в том, что мир открывается богам как картина, в которой прошлое, настоящее и будущее выстроены в один ряд и созерцаемы одновременно. Получается, что на одной картине богами созерцаются такие «исторические события», как, например, человек родился, женился, обзавелся потомками, что-то свершил, помер. И так все поколения всех людей.

У людей от возможности подобных знаний («с древа познания») возникают вопросы по поводу фатального предопределения: если есть знание будущего, можно ли его изменить? Ответ состоит в том, что для богов мир природы всегда в прошлом; для богов мир есть картина, не процесс. Наше человеческое «будущее» для богов уже «прошлое»: в прошлом ничего изменить нельзя. При взгляде «сверху» процесс (исторический) сам по себе не интересен; не интересен уже потому, что результат не содержит никакой интриги. Парменид в своей философии ищет ту точку зрения (близкую богам), с которой интересна именно картина бытия, не процесс. Например, для того, чтобы созерцать интересную картину, не обязательно последовательно наблюдать за её писанием.

Значение Парменида в философии не сводится к тому, что он изобрел странный термин «бытие» (буквально «то, что есть»), дав повод Гегелю удачно начать «Науку логики». И не в том, что последователь Парменида по имени Зенон стал «изобретателем диалектики». Значение Парменида прежде всего в том, что он выступил против антропоморфизма в философии, подобно тому, как Ксенофан выступал против антропоморфизма в религии. Надо признать, что именно с Парменида и благодаря Пармениду в западной философии возникло убеждение, что философия – это не «учения», а «точки зрения». Богиня правосудия Дике не излагает Пармениду какого-либо учения; она раскрывает только «точку зрения» богов, не людей. Парменид призывает современников признать реализм этой точки зрения, само право иной точки зрения на существование. Реальная «точка зрения» за пределами общего мнения – вот «зерно истины» западной философии, начиная с Парменида.

Из биографии Парменида известно немного. В частности, известно, что Парменид, в отличие от Ксенофана и Парменида, не отличался тягой к путешествиям. Родился, жил и умер в родном городе Элея, в юго-западной части Апеннинского полуострова. Городок расположен на холмистой местности, вблизи побережья Террентского моря. Каких-либо полезных ископаемых рядом нет, особо привлекательных бухт тоже. Единственной привлекательной особенностью города являются благополучие и красота местности. Городок возник как типичный полис ради самостоятельной жизни населения. В России такие городки называются «уездными»: они не центры мировой торговли, промышленности, культуры. Просто «городок». По-видимому, городок Элея был настолько привлекательным, что профессиональный путешественник Ксенофан решил именно в этом городке провести остаток своих лет – еще и других уговаривал последовать своему примеру. Диоген Лаэртский об Элее отозвался как о «неприметной общине, умеющей только вскармливать достойных людей» (Диаген Лаэртский, 1979, с. 368). Парменид родился в благополучной семье «коренных жителей», что давало ощущение уверенности и основательности. Естественно, он принимал участие в гражданской жизни общества, включая вопросы правосудия. Сохранились свидетельства о «надменности» Парменида, что было характерным едва ли не для всех «досократиков». Склонность к поэзии тоже не способствует излишней скромности. По своей повседневной культуре Парменид был типичным представителем «общества знати». Широкий кругозор, обеспеченный досуг, интерес к таинствам всегда отличали отдельных представителей «общества знати». Тяга к философии и стихосложению лишь дополняют типичный портрет хорошо воспитанного человека «общества знати», каким и был Парменид. Красивый город, разумные учителя в лице Пифагора и Ксенофана, таланливые ученики (Зенон и Эмпедокл), – судьба благоприятствовала Пармениду в том, чтобы оставить свой яркий след в философии.

Славе Парменида во многом способствовало творчество его слушателя Зенона. Зенон, как и Парменид, принадлежал к «обществу знати» в своём родном городе. В области собственно философии Зенон не сделал ничего; он не выдвигал свою точку зрения по поводу миропонимания. Но он мастерски использовал открытие пифагорейцами иррациональности в математике для обоснования философии Парменида. Вероятно, по своим природным дарованиям Зенон был математиком, лишь волею судьбы вовлеченным в философско-поэтическое творчество Парменида. Аристотель назвал Зенона «изобретателем диалектики» – молодого человека, а не прославленного Платона. Между тем, слушателем Зенона был Горгий, «изобретатель софистики». Это тоже не случайно. Своим апориям Зенон придал художественную форму в расчете на «шоу». Например, в «Дихотомии» деление пополам совершенно не обязательно, а если настаивать на логике, то и невозможно: нет такой точки под названием «начало» или «середина». По определению Евклида, «точка есть то, часть чего ничто»; понятно, что переход от «части» к «ничто» бесконечен. Кроме того, формулировать «дихотомию» не обязательно «делением пополам», можно делением на любые части; например: «прежде, чем пройти треть пути, надо пройти треть трети пути и т.д.». Речь о «делении пополам» не более чем декорация в рассуждении – нет никакого отношения к дихотомии в логике.

Зенон из личного общения с Парменидом правильно понял, что речь идёт об откровении, которое требуется не только донести до людей, но и заставить принять даже при сопротивлении со стороны «пустоголового племени». Ход выполнения задания вполне аналогичен, например, шахматной партии, когда в результате последовательных ходов ставят противника в «безвыходное положение» («мат»). Слово «апория», собственно, и означает «безвыходное положение» (буквально «отсутствие переправы»). Одна из задач для Зенона состояла в том, чтобы «поставить мат» понятию «движение». Такую же задачу позднее по-своему решил Жан Буридан (сказ про «буриданова осла»). Проблема возможности или невозможности движения решалась так же атомистами. Чтобы обосновать возможность движения, Демокриту пришлось постулировать наличие «пустоты», а Эпикуру еще предоставлять атомам право самопроизвольно «отклоняться» (с поправкой от Эпикура буриданов осёл вышел бы из «точки бифуркации»). Аристотель по поводу рассуждений атомистов предпочитал острить: движение в пустоте невозможно, поскольку невозможно одно пустое место сменить на другое: они не различимы.

Апории Зенона задумывались их автором как логическое шоу умного человека, привыкшего рассчитывать партию на много ходов вперед. В основе всех апории открытие иррациональностей в арифметике и геометрии. Заслуга Зенона в том, что апории перевели проблему иррациональностей с математики на физику. Случайно возникший термин «метафизика» как нельзя лучше подходить именно к апориям Зенона.

В истории элейской философии можно видеть связную цепь вроде бы случайных событий, в результате которых западная философии круто развернулась в сторону своей будущей классики в лице Платона и Аристотеля. Случайно ли Пифагор и Ксенофан, оба с Ионии, оказались в конце жизни на другом конце Эллады, в пешей доступности друг от друга. Случайно ли Ксенофан для постоянного места жительства выбирает малоизвестный городок, в котором суждено было родиться сначала Пармениду, а спустя несколько десятилетий Зенону. Случайно ли Парменид знакомится с философией Пифагора, а под влиянием Ксенофана начинает философию излагать стихами. Случайно ли в порыве поэтических вдохновений к законодателю Пармениду приходит Откровение от богини правосудия Дике, которое в итоге оборачивается парадоксальной «философией элеатов». Случайно ли, что для признания Откровении и, соответственно, разворота философской мысли во всей Элладе, в Элее рождается человек с удивительными «математическими способностями» – Зенон. Зенон успевает выполнить миссию своей жизни в виде тех самых «апорий» еще в молодости, затем успевает передать свой опыт Горгию, после чего трагически погибает со славой героя. Горгий в своем скептическом творчестве подрывает авторитет всех «фисиологов» с их кустарной физикой, после чего против софистики Горгия выступает молодой и дерзкий Сократ со своим «демоном». Совершенно очевидно, что без элейской философии западная наука рано или поздно состоялась бы, но западная философия – никогда. Слишком длинная цепь «случайных» факторов обернулась «греческим чудом», частью которого была философия.

Логика Платона в пересказе художникам

Платон, казалось бы, менее все других персоналий античной философии, нуждается в методических комментариях. Вся философия Платона давно разбита на отдельные «учения»: учение о государстве, учение о гиперурании, учение об идеях со знаменитым образом «пещеры», учение о душе с образом колесницы, учение о красоте в диалогах с Сократом, учение о диалектике, учение об истине. Традиционное изложение философии Платона по своей методике превращается в обзорную экскурсию «по Платону», в которой ключевым становится малозначащий для неискушенных экскурсантов термин «идеализм». Точно в таком же стиле представляют Платона все справочные издания. У студентов и аспирантов практически нет шанса выйти из замкнутого круга «Учительствующие пересказы – Справочные издания». Стремление самостоятельно приобщиться к текстам Платона с целью вычитать те самые «учения», о которых повествуют с кафедры, обречены на провал. «Диалоги» Платона буквально усыпляют: в многочисленных текстах мысль сознательно гоняется из стороны в сторону подобно футбольному мячу на игровом поле, иногда с нулевым результатом. Как сказал один знаменитый математик после посещения оперы: «Не понял, что здесь доказывается».

Дело в том, что в текстах Платона на первом месте стоит техника мышления, а не «учения». Если бы Платон ставил себе задачей изложить кратко «свою философию», к этому не было никаких препятствий. Платоновские «диалоги» предназначены для другого: для личных читательских упражнений в технике мышления, упражнений подобно обычной гимнастике типа двадцать раз присесть, двадцать раз отжаться. В афинском обществе к упражнениям приучали не только спортсменов, но и ораторов. От «трудозатрат» на упражнения, как известно, никаких «продуктов труда» не появляется. Современный читатель ждет от затрат времени на чтение объемных сочинений Платона результата в виде углубленного проникновения в «учения», а результат не только не наступает, но постоянно отодвигается подобно линии горизонта. Читателю сочинений Платона грозит то же недоумение, что и старику Хоттабычу в известной детской сказке при посещении футбола: зачем столько человек гоняется за одним мячом?

Философия Платона нуждается в другой методической подаче материала, и прежде всего касательно техники мышления, связанной с творчеством Сократа-Платона-Аристотеля. В XIX веке немецкие историки философии (вслед за Э. Целлером), проводя колоссальную филологическую работу, ввели понятие «досократики». Этому разделению истории античной философии на две части есть основания: начиная с Сократа, за три поколения мыслителей была разработана новая и оригинальная техника мышления, максимально согласованная с процедурой «высказывания». Сократ начал, Платон развил, Аристотель в одиночку выполнил логическую работу за всё человечество. Адаптированный курс аристотелевского «Органона» известен уже более двух тысяч лет в качестве «формальной логики», а собственный метод аристотелевского философствования до сих мало поддавался осмыслению, за исключением, пожалуй, Г. Гегеля и М. Хайдеггера. Не случайно философский язык этих мыслителей, восходящий к методе аристотелевской «Метафизики», вызывает столько нареканий и домыслов.

Для понимания «эпохи Сократа» необходимо должным образом восстановить «эпоху досократиков», причем с учетом проблемы возникновения западной философии. Эпоха досократиков началась с «эпохи семи мудрецов», одним из последних в которой был Фалес – он же условный зачинатель будущей философии. Под «мудрецом» (софосом) понимался человек, который отличался от всех прочих горожан единством трёх достоинств: это был человек богатый, законопослушный и нравственный – одновременно. Горожане считали такое сочетание невозможным. Весь прошлый век, VIII в. до н.э., существовал девиз «Деньги делают человека», «Где сила, там будет и право» (Гесиод); в «Антигоне» Еврипида противоречие закона и нравственности приводит к трагедии почти всех персонажей. Софосы давали дельные советы во избежание трагедий: «Лучше потеря, чем дурная прибыль», «Не богатей дурными средствами», «Живи по природе». После эпохи софосов – и как её следствие – началась другая эпоха, представленная натурфилософией и софистикой. «Фисиологи» писали сочинения «О природе», софисты платно консультировали сограждан на тему «Как правильно жить» с опорой на сакраментальные высказывания «семи мудрецов» предыдущего века.

Возникновение натурфилософии, ознаменовалось многочисленными «учениями», наиболее цельными из которых оказались учение о «космосе» Пифагора с «музыкой небесных сфер» и учение об «атомах и пустоте» Демокрита. Разнообразие самодеятельных «учений» натурфилософов стало вызывать насмешливое отношение так называемых «софистов». Преподаватель риторики Горгий резюмировал иронию в строгий скепсис. По утверждениям Горгия, всегда можно доказать, что то, о чем идет у спорщиков речь, вообще не существует (понятный пример: бог, любовь, число «пи»). Когда с доказательством возникают проблемы, можно не упорствовать, а выставить другой тезис: то, о чем идет речь, не познаваемо (опять таки: бог, любовь, число «пи»). Если не удается доказать первое и второе, есть третий вариант: познаваемое не выразимо в речи, каждое слово можно переиначить.

На теории спора Горгия – выдающегося оратора, – стоит остановиться подробнее, сопроводив изложение для студентов академии художеств, допустим, таким примером. Сформулируем тезис а ля Горгий: «живопись – не существует». У студентов вопрос: «Как так?». Так: живопись Возрождения – это живопись. Но живопись Возрождения существовала в прошлом, её нет в настоящем. В настоящем времени живопись очень далека от живописи Возрождения, следовательно, перестает быть собственно живописью, как, например, раскрашенные картинки или цветные росписи.

Если эта аргументация не произвела впечатления, можно доказать, что настоящая живопись непознаваема. Доказательство: перед значительным полотном зритель пребывает в задумчивости, в «созерцании». Зритель не разглядывает картину, не рассматривает детали: он сосредоточен и о чем-то думает, но без определенности мысли. И.Кант называл подобную задумчивость без мыслей «эстетическим отношением», незаинтересованным в формулировке мысли в целях практических потребностей. Поэтому непознаваемость «настоящей живописи» является её естественной тайной.

Если оба способа не произвели впечатления, то тезис о том, что живопись не передаваема словами, не вызывает возражений; от него можно отбиваться разве что упрямством.

Что касается деятельности Сократа на философском поприще, то она началась с того, что Сократ против иронии софистов, подтрунивающих над учениями натурфилософов, обратил собственную иронию, проявив при этом изрядную изобретательность. Изобретение Сократа сводилось к тому, что в словах родного языка он обнаружил «объем», так что одно слово может включаться в объем другого слова или, напротив, исключаться из него. Например, каждый афинянин – человек, но не каждый человек – афинянин. Объем любого слова, когда тот больше единицы, можно делить по разным основаниям; например, афиняне бывают коренными и приезжими, или, допустим, рыжими и не-рыжими. При делении объема понятия надо соблюдать определенные правила; например, нельзя сказать, что художники бывают портретистами, пейзажистами и немного рыжими. Сознательное нарушение правил деления используется разве что для шуток и обидных намеков; например: было у матери три сына – два нормальных, третий архитектор или два умных, третий искусствовед. Аллюзия может быть позитивной; например, шутка Пифагора о самом себе: есть люди, есть боги и есть такие, как Пифагор.

Своё изобретение, связанное с «учением о понятии», Сократ сопрягал с мастерскими ораторскими способностями, в результате чего сложился собственный метод философствования «майевтика» или «ирония Сократа». Участник сократовских «бесед» Платон не только довел до артистизма метод учителя, но и вывел его за пределы собственно «учения о понятии». Смысл собственного платоновского изобретения состоял в том, что определение понятия надо строить не только посредством включения видового понятия в родовое подобно Сократу, но и посредством особого приема «дихотомии».

Технику платоновского типа мышления можно продемонстрировать поиском ответа на вопрос «что такое рисунок как художественное явление?». Позиция софистов понятна: рисунок как самостоятельное явление искусства не существует; если существует, то непознаваем. Позиция Сократа сводится к логическому определению «через род и видовое отличие»: рисунок – это такое явление изобразительного искусства (род), которое определяется линиями (вид). Этого достаточно для пояснения, например, значения слова «рисунок». Платон же к поиску определения того, что такое художественный рисунок, подходит с методами исследования, аналогичными тем, что применяют следователи при поиске преступника. Следователь, отталкиваясь от улики, методом дихотомии исключает тех, кому улика не может принадлежать. При определении того, что такое «рисунок», Платон поступил бы так же.

Например, все рисунки подразделяются «условным Платоном» на художественные и нехудожественные. Нехудожественные отбрасываются. Художественные рисунки далее подразделяются, например, на сделанные случайным человеком и неслучайным, то есть профессионалом. Случайно удачные рисунки отбрасываются. Рисунки, сделанные профессионалом, подразделяются дихотомически на те, которыми восторгаются зрители, и те, к которым зритель безразличен. Рисунки профессионала, безразличные зрителям, отбрасываются. Далее, сами зрители подразделяются на людей с хорошим вкусом и без оного. В итоге получается, что художественным рисунком следует признать такой, который сделан профессионалом и вызывает восторг зрителя с хорошим вкусом.

На этом примере видно, что Платон, в отличие от Сократа, определяет не слово «рисунок» посредством формальных отношений рода и вида, а понятие «рисунок» методом дихотомии с привлечением разных оснований деления – с учетом жизненного опыта. Ход рассуждений может быть разным, но в итоге в содержательном определении понятие «рисунок» будет представлено «тройственным союзом» из автора, зрителя и «текста» – как в любой «риторике» (Аристотель). По сути, художественный рисунок есть риторика посредством линий (рассказываемых линий).

Для Аристотеля, автора «Органона», все формально-логические процедуры «высказывающей речи» представлялись уже хрестоматийным материалом. Аристотель весь риторический материал проанализировал, классифицировал, создал теорию силлогизма, создал теорию доказательства, так что свое собственно философское внимание сосредоточил именно на роли «жизненного опыта» при неформальном определении понятий в разных областях знания. Для Аристотеля логическое значение имеет тот «жизненный опыт», который представлен не в личной жизни человека, а закреплен в языке, в его словарном запасе, в крылатых выражениях, в самой структуре языка. Понимание глубинного смысла слов и той реальности, что определяет смысл слов, – это и есть философия, по отношению к которой логика служит лишь средством избавления от ошибок речи. Например, люди говорят «время идет», но в этом выражении отсутствует логическая основа: как время может «идти», как может то, что «идет», быть временем? Отсутствие логической структуры мысли можно видеть и в известном высказывании Ф.М. Достоевского «красота спасет мир»: кого спасет, от чего спасет, когда спасет, спасала ли когда-либо?

Для философии Сократа-Платона-Аристотеля фразерство в разных вариантах: от натурфилософов до софистов, публицистов и литераторов, – является ложным мудрствованием. Так возникает вопрос о том, что в наших знаниях, суждениях и утверждениях является действительным, а что кажется таковым. В результате творческих усилий Платона и Аристотеля в этом направлении сформировался новый стиль мышления, не характерный для людей без «высшего образования» – философия.

С точки зрения истории образования важно подчеркнуть, что разделение образования на «среднее» и «высшее», осознанное в поздний период Римской республики (II–I вв. до н.э.), произошло именно в отношении философии: обязательной в образовании тех, кто планировал высшую политическую карьеру. Римляне стали приглашать из Греции философов для совершенствования образования молодежи, причем ради практических целей: хорошо говорить, хорошо мыслить, хорошо действовать. Аналогичный процесс произошел в средневековой Европе при обучении богословию во вновь открытых «университетах»: первый курс все обучались на одном факультете – философском.

Отличие философского мышления от нефилософского можно пояснить рядом характерных примеров из текстов Аристотеля или Платона или аналогичных им. Так, для нефилософского мышления частная собственность представляется в виде «имущества». Для философского мышления частная собственность предстанет не имуществом, а специфическими отношениями между людьми по поводу имущества. Точно таким же образом деньги будут пониматься не с точки зрения «богатства», а с точки зрения «динамики»: возможности к действию. Например, если кому-то что-то не нравится в родном городе, то следует исправить на свои деньги, в этом их действительность. Кроме того, без денег нравственность остается без деятельности; например, человек не может проверить свою «щедрость» – а проверять надо. В другом случае человек считает себя честным на том основании, что не берет взяток – конечно, если ему их никто не дает, а у самого на взятки нет денег. Деньги проверяют человека на гражданственность и нравственность – в этом их главное значение в античной цивилизации в отличие от варварских стран Др.Востока.

Любой преподаватель философии с наличием жизненного опыта может привести характерный пример, что такое «действительность» и «недействительность» по той философии, что представлена Платоном или Аристотелем. Для меня таким примером служит случай из студенческой жизни. Купили в общежитии на комнату из трех человек компактный холодильник; дело было осенью, еще до отопительного сезона. Спустя несколько часов в комнате стало тепло, и в холодильнике тоже. Обнаружилось, что задняя панель холодильника, предназначенная для отвода тепла, перегрета в силу какой-то неисправности. Возникает вопрос: что за вещь мы купили? Выглядит как холодильник, место занимает как холодильник, в паспорте изделия написано, что это холодильник. Только в действительности является обогревателем – со странным дизайном. Холодильник, конечно, заменили на действительный холодильник, попутно получив жизненный опыт: недействительными могут быть не только вещи, но и учреждения, народы, страны, люди, природа. Пределов недействительности нет.

Философия Платона не есть «идеализм» в духе романтически настроенных подростков. Вопрос о действительности ставится дерзко: что действительно, например, в религии, а что недействительно; что действительно в стране, а что недействительно; что действительно в искусстве или науке, а что недействительно. Вопросы не комплиментарны – не случайно происходили трагические события с Сократом и Дж.Бруно. Не случайно так же, что в истории западной философии не зафиксировано женских имен; впрочем, и мужские имена исчезают порой на столетия, а в некоторых странах не появляются никогда.

Зафиксировав в философии Платона два разных момента: техника мышления, с одной стороны, и разного рода «учения», с другой, – переход от одного к другому удобно совершить посредством определения того, что такое «рама» в живописи. Подходы у Сократа, Платона, Аристотеля будут разными – по мере развития философского метода мышления.

По логике Сократа, рама – это некая окантовка (упаковка, «одежда»), служащая для презентации «картины».

По логике Платона, рама – не оконная, не пчеловодческая, не техническая – после всех переборов предстанет как «оформленная граница» произведения.

По логике Аристотеля, рама картины – это граница двух разных пространств: внешнего (обычного, натурального) и внутреннего (иллюзорного, субъективного, зрелищного). Индукция Аристотеля идет от опыта: трибуна, сцена, стадион, кухня, кладбище – пространства огороженные, сакральные. Точно так же рама картины вырезает из пространства небольшую часть, внутри которой сталкиваются между собой три ипостаси риторики: иллюзия (текст), автор и зритель.

Всё, что внутри рамы, имеет вид и этим видом что-то изображается. Вид и изображение представляют собой две сопряженные части того иллюзиона, который художник представляет зрителю. Например, в картине Пикассо «Девочка на шаре» юная акробатка и могучий атлет изображают собой разные стороны здорового человечества. По-гречески вид будет обозначаться как «эйдос», а изображение как «идея». «Вид» зритель видит, а «идею» понимает, «умозрит».

Платон, по аналогии с рамой в приведенном примере, вводит образ «пещеры». Платоновская «пещера» – та же «рама», которая делит пространство на две принципиально разные части. Всё, что внутри условной рамы – это природа, «подлунный мир»; всё, что за рамой, это сверх-небо, «гиперурания». Современники Платона его не понимали, поскольку эллины привыкли считать, что боги живут в природе, «внутри рамы», – как и люди. Боги по представлениям эллинов живут высоко или глубоко, далеко или близко, но в той же «природе». Именно Платон разделил реальность на трансцендентную и имманентную, что впоследствии оценили лишь философствующие христиане.

На полотне картины «виды» очезримы, «изображения-идеи» умозрительны. Недействительный художник изготовляет в меру своих умений «вид» с надеждой, что зритель сам разглядит какие-либо «символические значения». Но идея не символ. Настоящий художник работает над идеей, лишь демонстрируя идею видами. В таком случае идея первична, вид вторичен. Философ Платон как настоящий эстет применяет ту же логику к миру: природа со всеми её видами (живыми и неживыми) предопределена идеями. В таком случае всё, что за «рамкой природы», не имеет вида, но является только идеями. Так возникает трансцендентальный «мир идей».

Мир идей довлеет над каждым человеком: в каждый момент жизни человек вольно или невольно подпадает под какую-либо идею. Пересек ребенок порог школы – школьник, пересек тот же порог в обратном направлении – пешеход. Платоновская мораль требует осознания того, под какой идеей оказывается человек при смене жизненных обстоятельств.

Одна из основных ошибок при изложении философии Платона состоит в смешении идеи и символа. Именно этому смешению обязано «движение символистов» в искусстве. Между тем, символ представляет собой лишь видимость идеи, кажимость, симулякр идеи, игривую аллюзию её. Но идея вне игры – точно так же, как правила игры в момент самой игры – они не меняются. «Мир природы» можно выдать за игру, но не сами правила игры – «мир идей».

Символ – тема философии Канта, но не Платона. «Теория знаков», а были в античности попытки такого рода, привлекала внимание в связи с медицинской диагностикой, метеопрогнозами, истолкованием структуры слова, физиогномикой характеров. Никакой тайны в знаке, естественно, не было. Одна реальность свидетельствует о другой: дым об огне, желтые белки глаз о болезни, слово о предмете (на основе «договоренности»). Другое дело, когда платоновское двоемирие превратили в идеологию: знаки превратились в идеологемы типа знамени, гимна, эмблемы – патетичность которых привлекла внимание сначала поэтов, а затем музыкантов и художников.

Отличие идеи от символа можно показать на примере понимания того, что такое «число». Есть цифры; цифра не число, а условный знак: звук, графика. Что такое число? Во всяком случае, это не порядковый ряд, который заучивают в младшем возрасте, а совсем другой ряд. Например, возьмем ряд дробей с помощью цифр: 63:7, 36:4, 117:13. Между прочим, все дроби в этом ряду «видовые». При всем различии цифр представленные «виды» изображают одно и то же: число 9. Ряд можно было продолжить более оригинальным видом под названием «корень квадратный из 81» или еще более экзотичными вариантами. Число существует в «мире чисел» в качестве взаимных отношений, а не в мире энного количества яблок, друзей, тонн и километров. Люди могут ездить, таскать грузы и ничего при этом не знать о единицах измерения, но грузы и расстояния от этого не перестают подпадать под числа в единицах измерения. В природе всё существует под числами – хоть это известно кому-то или никому не известно. Числа «проглядывают», «просвечивают» сквозь взаимные отношения хоть цифр, хоть яблок и прочих предметов. Реальность чисел внепредметна. Подобно числам существуют «идеи» Платона: «мир чисел» есть часть «мира идей». Числа «настоящие», они не условные, не придуманные – в отличие от «символов» в искусстве. Не случайно на вратах гимназия, приобретенного Платоном под «академию», была надпись: «Не геометр – да не войдет».

Символ в искусстве всегда надуман. Символизм как тип мышления возникает тогда, когда знаки подвергаются специальной обработке. Например, до «искусственной обработки» знаки по своему происхождению подразделяются на условные и безусловные. Условные знаки существуют по договоренности, безусловные знаки имеют причинно-следственную природу. Ничего таинственного и магического ни в том, ни в другом случае нет. Но если в условных знаках искать нечто безусловное, а в безусловных условное, то возникнет аллюзия многозначительности, причем неявной и бесконечной. Например, государственный флаг – условный знак. Но… Если цвет флага соотносить с колоритом этнического ландшафта или национального костюма, или с типом народного темперамента, то можно углядеть в условном знаке причинно-следственные связи. Именно тогда государственный флаг как условный знак превращается в инструмент символического мышления. Если ввести нарратив о том, что государственный флаг «полит кровью» многих поколений, то флаг превращается в фетиш: условный знак обращается в иллюзию натуры. Подобный тип мышления совершенно чужд Платону, о чем он прямо писал в диалоге «Кратил».

Точно так же можно в безусловном знаке надуманно искать нечто условное. Например, целовать фотографию любимой женщины в романтическом порыве. Фотография – след, зафиксированное отражение света, бумага. Когда на фотографию переносятся чувства к реальному человеку, вновь возникает фетиш. Фетиш представляет собой естественный, безусловный знак, который намеренно обращается в условное повествование – в миф. Особенность фетиша в том, что он существует подобно улыбке чеширского кота – без самого кота.

Фетиши при строгом отношении к терминологии вообще не следует относить к категории «знаков». Например, про бумажные деньги говорят «денежные знаки», но деньги являются знаками только со стороны их номинала. Сами по себе бумажные деньги для одних существуют как «богатство» (фетишизм), для других как правила (обмена товаров), для третьих как форма учета (текст), для четвертых как «орудие активной гражданской позиции» (Аристотель). Аналогичным образом говорят, что часы «показывают время». Часы с циферблатом показывают цифры; песочные часы «показывают» некий интервал действий; солнечные часы что-то говорят о положении солнца относительно места их установки. Часы не показывают «время». Время тоже может превратиться в фетиш, что чаще всего и происходит. Но к категории знаков время не относится. Могут быть знаки времени, символы времени, но само время есть нечто совершенно иное. По аналогии с часами функционирует другой «знаковый прибор» – светофор. Говорят «светофор подает знаки», но действительность представлена не светофором, а правилами, регулирующими первоочередность проезда. Без правил проезда светофор превратился бы в декоративную иллюминацию. Благодаря правилам проезда светофор вызывает у водителей «условный рефлекс», который действует вполне натурально, безусловно. То есть условный знак светофора вызывает безусловный рефлекс водителя, – это ситуация за пределам семиотики. В общем виде можно сказать, что любые системы отношений: такие как числа, деньги, время, светофор, – не относятся к знакам хотя бы на том основании, что их нельзя отнести ни к условным знакам, ни к безусловным. Именно по этой причине они легко обращаются в фетиши, вызывая интерес некоей «символикой».

Аристотель прекрасно разбирался в проблематике той науки, которая стала позднее называться «семиотикой». Он тоже пытался по молодости вслед за Платоном представить языковой знак в качестве условного, но в итоге перестал рассматривать слово как знак в ипостасях условности и безусловности. Слово – не знак, а подстановка. Аналогично числу. В вышеприведенном примере с рядом дробей 63:7, 36:4, 117:13 подстановкой является число 9, равно как все аналогичные дроби являются подстановкой друг друга. Точно так же можно составить ряд не из дробей, а из рассказов о некоем человеке, в таком случае весь ряд можно «обозначить» либо указанием на этого человека, либо потребуется придумать имя. Имя выступает подстановкой ряда рассказов, равно как и подстановкой человека (вместо указания на него). Платон считал, что имя (слово) обозначает предмет (как условный знак или, в крайнем случае, как натуральный при-знак); точно так же считали софисты и натурфилософы. Для Аристотеля имя (слово) «обозначает» не предмет, а рассказы о нем; точно также сам предмет «обозначает» рассказы о нем. По отношению к ряду рассказов и имя, и предмет выступают в роли числа, а по отношению друг к другу они взаимно оказываются в роли подстановок. По этой причине в рассказе можно не называть предмет, а просто указывать на него каждый раз, когда следовало бы употребить имя.

Для Аристотеля «учение о знаках» имело не праздный интерес, и далеко не лингвистический. Аристотель, будучи сыном придворного врача, имел к медицине постоянный интерес и питал уважение к Гиппократу. Поэтому «учение о знаках» для Аристотеля имело смысл прежде всего в плане «физиогномики», утверждаемой Гиппократом. Идея Гиппократа состояла в том, чтобы по изменениям в психике определять изменения в теле, и наоборот. Но дело в том, что эта связь не прямая, не причинно-следственная подобно дыму и огню. В качестве одного из посредствующих звеньев Гиппократ разработал «учение о характерах», взяв за основу разные жидкости организма. Характер в поведении людей многое объясняет. Характер отражается на лице, сказывается на осанке и жестах, многое предопределяет. Именно в этом значении мысль о «характере» стала привлекать внимание Аристотеля, причем, как в педагогическом значении, так и собственно в философском. В аристотелевском трактате «О душе» появляется странная конструкция под придуманным термином «энтелехия». Тогда же появляется определение души как энтелехии тела. Понятия энтелехия и характер порой идентичны. Они в равной степени привязаны к телу, но имеют значение поведенческое, «энергийное», «психическое».

Философия Платона много проще аристотелевской, однако, простоту платоновского учения при всей его оригинальности надо демонстрировать «от Аристотеля», не только методом «от Демокрита». Изложение Платона в сравнении с Демокритом наглядно и доступно на примере вопроса о том, что такое «красота»: по Демокриту, в пропорциях тела, по Платону, в соответствии тела идее. Например, одна женщина пропорционального телосложения, другая женственна: в смехе, в жестах, в телодвижениях, в прическе, в костюме, в голосе, в походке. Подобных примеров масса в литературных произведениях и в произведениях живописи и скульптуры. По аналогии с этим примером, можно продемонстрировать длинный ряд других примеров из области техники, стихосложения, кулинарии, подводя посредством метода индукции к обобщающему выводу: идея определяет строение тела. Платоновская философия конкретизирует этот принцип в аспектах онтологии, гносеологии, этики, эстетики, не выходя за его пределы. С Аристотеля начинается совсем другой этап философствования, малодоступный для философской культуры последующих веков. Не случайно незадачливые «историки философии» пытаются вывести Аристотеля за пределы философии и замкнуть его в области науки: логики, физики, эмбриологии, политологии, искусствоведения – в которых Аристотель действительно проявил себя.

Слово и знак в философии Аристотеля

«Слово – тень дела»

Демокрит

«…язык…никогда и не удастся сущностно осмыслить ни из его знаковости, ни, пожалуй, даже из его семантики»

Мартин Хайдеггер

В античной культуре, ещё до рождения Аристотеля, сложилась традиция в понимании того, что такое язык: система знаков, возникшая в живом общении людей для пометки вещей. В этом утверждении объединяются два разных тезиса: язык – система знаков и язык – результат общения. В таком виде традиция остаётся неизменной до сих пор, включая профессиональные сообщества филологов, лингвистов, переводчиков. Аристотель, судя по всем его трактатам, нигде не опровергает эту традицию. Интрига состоит в том, что на деле он её не придерживается.

Более того, если бы придерживался, то такого мыслителя, как «Аристотель», просто не существовало бы. У Аристотеля другое понимание языка; это видно уже по трактату «Категории». Понятно, что другое, но неизвестно какое. М. Хайдеггер, вникая в перипетии интриги, высказался так: «Путь к языку как языку длиннейший из всех, какие можно помыслить» [Хайдеггер, 1993, с. 259]. Надо признать достижения немецкого мыслителя в расчистке завалов на пути к пониманию языка Аристотелем. Чего стоит, например, фраза «дорога говорит; она жила и очеловечилась»! Филологи-переводчики начинают ухмыляться: как может дорога говорить, если у неё нет языка? Конечно, Хайдеггер, увлекаясь самодеятельной этимологией греческих терминов, даёт повод к иронии своей «артистичной герменевтикой», «герменевтическими пьесами» [Т.В. Васильева]. Тем не менее, Хайдеггер точен в выражениях: термин «говорит» надо увязывать с «вещанием»; вещи вещают о себе – такой подход намечен Аристотелем. Присмотримся к биографическим предпосылкам интереса Аристотеля к языку.

Аристотель, младший сын придворного врача Македонии, рано остался без родителей, на попечении старшей сестры, которая уже была замужем. Её муж часто бывал в Афинах и посещал беседы Платона. Дома часто велись разговоры о Платоне, так что Аристотель о философии наслышан был с детства. Имя Демокрита тоже часто упоминалось, поскольку Демокрит дружил с «отцом медицины» Гиппократом, а проживал в Абдере, недалеко от Стагиры, где проживала семья Аристотеля. Отец его был, по-видимому, тоже выдающимся врачом, поскольку получил приглашение в столицу в качестве личного врача царской семьи.

Кем был Аристотель по национальности, вопрос остаётся открытым. А.Ф. Лосев настойчиво утверждал, что он был «чистейшим греком и по отцу и по матери» [Лосев, 2014, с.20], правда, «про-македонски настроенным». Аристотель никогда не скрывал своих македонских симпатий и выполнял поручения македонских правителей. Внешность Аристотеля не была типичной для грека в виду «маленьких глаз», вероятно, глубоко посаженных. Манера одеваться тоже была не греческой: другая прическа, перстни на пальцах, яркие цвета тканей. Дерзкий характер тоже не совсем соответствовал греческим нормам воспитанности, да и всё воспитание несло на себе печать других традиций. Например, безразличие к спорту, неприятие однополых отношений, отсутствие коммерческих интересов.

Македония граничила на юге с Элладой, на востоке с Фракией, а исторически сама была частью Фракии. Балканский регион позднее послужил родиной славянского этногенеза и прославился такими богами как Дионис, Орфей, Арес, Артемида – боги страстного характера. Аристотелю были знакомы дионисические ритуалы, и знакомы такие культовые термины как «энтузиазм» и «катарсис». А.Ф. Лосев аргументировал чистоту «эллинской породы» Аристотеля ссылкой на то, что его предки были с островов Эгейского моря, как будто там не было фракийского населения. Но влияние Фракии распространялось вплоть до Малой Азии; фракийцы жили и на островах, и в Малой Азии, в районе Трои. Во многих поселениях фракийцы говорили по-гречески, как, например, в Абдере, родном городе Демокрита. Городок Стагира вблизи границы Македонии и Фракии Аристотель всю жизнь почитал своей родиной; туда он с сестрой переехал после смерти родителей; в старости завещал родовую усадьбу своей семье. Поэтому когда Аристотеля называют Стагиритом, а он всю сознательную жизнь прожил вне этого ничем не примечательного города, то аллюзия его фракийско-македонского родства всё-таки присутствует.

Об этом могут свидетельствовать и лингвистические факты. «Чистейшие греки» во времена Платона говорили исключительно на местных диалектах греческого языка; Платон как коренной афинянин говорил на аттическом диалекте. Аристотель, двадцать лет общаясь с Платоном и проживая в Афинах, на аттическом диалекте не говорил и не писал. Языком текстов Аристотеля был тот усредненный «литературный» язык, на котором говорят образованные иностранцы. После завоеваний Александра Македонского этот усредненный язык оформился в «койне». Аристотель говорил и писал на диалекте, максимально близком к койне, то есть фактически на македонском диалекте греческого языка. Не отрицая того, что по своей культуре Аристотель был «чистейшим греком», очень полезно иметь в виду его ироничное отношение к «чистейшим грекам по отцу и по матери», включая Платона.

Приёмная семья Аристотеля относилась к нему доброжелательно и отличалась, как сказали бы сейчас, интеллигентностью. При наступлении совершеннолетия Аристотелю создали условия для проживания за рубежом, в Афинах. Платон на тот момент в городе отсутствовал, занятый длительным путешествием в Сицилию, так что Аристотель пару лет был слушателем разных школ. К встрече с Платоном Аристотель готовился: в арсенале была риторика от Горгия (включая принципы скептицизма) и энциклопедические трактаты Демокрита. Демокрит прославился не только своими «атомами», но так же интересом к языку и знакам. Аристотель, собственного, с этого и начинал собственный путь в философию – признавая авторитет и водительство именно Демокрита.

В чем Аристотель полностью определился к моменту своего общения с Платоном, так это в том, что все образованные греки склонны к софистике, не исключая Платона (об этом он мог судить по текстам платоновских диалогов). Софистика в Афинах после Сократа расцвела заново и вскоре приобрела значение национального остроумия; она нравилась как своего рода искусство беседы «с подначкой». Подобный юмор македонцам был не свойственен и не приятен; случай с Гордиевым узлом тому пример. Аристотель называл софистику «нудной», а остроумие вообще определял как «отшлифованное высокомерие». Против софистики, насколько известно, выступил только один афинянин – Сократ, но Аристотель уже его не застал. Выбирая между Сократом, память о котором была ещё жива, и Платоном, Аристотель явно занимал позицию Сократа. Знаменитая «ирония Сократа» Платону была не присуща в силу серьёзности натуры. Платон «переложил» её, как говорят музыканты, в рассудительные диалоги. Не исключено, кстати, что «смеющийся философ», как прозвали знаменитого Демокрита, над длинными диалогами Платона мог подсмеиваться. На момент популярности платоновских диалогов Демокрит был еще жив и активен – он пережил своего сверстника Сократа на четверть века.

«Ирония», которой прославился Сократ, основывалась на том, что слово и понятие далеко не одно и то же. За понятием стоит «определение», которое неподготовленные слушатели упускают из виду. Сократ изобрёл «определение» и выявил логические ошибки определения: слишком широкое, слишком узкое. Тем самым, в словах был зафиксирован «объём», а пересечение «объёмов» открывало путь к логике. Термин «логика» ввел Демокрит, судя по названию его трактата «О логике, или канон». Можно сказать, что Сократ открыл грекам то направление, которое Аристотель с подачи Демокрита развил в логику («аналитику» в терминологии Аристотеля: в академии Платона не могли использоваться демокритовские термины). Демокрит и Сократ были современниками (если не ровесниками), оба обращали свои интересы против софистов, оба были склонны к юмору – Аристотелю оба мыслителя были близки по духу.

Что касается Платона, то Аристотель никогда не был его «последователем», тем не менее, во многом с ним соглашаясь и многому у него учась. Например, в том, что никакая вещь не сводится к её телу. С чем Аристотель не соглашался, так это с платоновской идеей «двоемирия» («гиперуранией»), в чём, скорее всего, был не прав. В античные времена считалось, что боги жили в одном с людьми мире, пусть где-то очень высоко, глубоко, далеко. Мир един для богов, титанов, героев, людей и зверей. Платон своим «образом пещеры» первым восстал против единства мира, прокладывая путь философскому трансцендентализму. Аристотель, подозревая Платона в софистике, прошёл мимо фундаментального открытия Платона, оцененного, собственно, уже в христианской философии не без влияния восточного мистицизма.

Демокрит под термином «логика» понимал, собственно, не логику, а последовательное повествование, в котором чередуются «имя» и «глагол» (его термины) – то есть когда о чем-то что-то утверждается. Интерес к словесности неожиданно обернулся атомистикой в физике и выделением «логики». Сама гипотеза «атомистики» возникла по аналогии с алфавитом: принципы строения телесности те же, что и письменности. Как бесконечный текст может состоять из небольшого количества букв в алфавите, так бесконечная вселенная может состоять из конечного количества видов атомов. Интерес к видам письменности, включая клинопись и иероглифы, Демокрит вынес из своих многолетних восточных путешествий.

Возможно, не без влияния демокритовских трактатов Аристотель научился различать слово и знание, отличать мысль о вещи от самой вещи – в чём греки путались, иногда не без удовольствия. Впоследствии «Аристотель приучал своих учеников, – отмечает отечественный филолог-философ Т.В. Васильева, – не смешивать слова с вещами, а мысли со словами <…> Он работал над словом…» [Васильева 2008, с.216]. Конечно, это так, только сначала Аристотель сам этому научился, причем, очень рано. Самостоятельная философия Аристотеля начинается с обращения к словам, например: «бог» – это слово, «природа» – это слово, «Сократ» – это слово. В разных языках звучание-написание слова может быть разным, но важно другое: как только за словом следует «утверждение или отрицание», – слово становится «знанием» вне национального языка. Имя с утверждением («глаголом») Аристотель называл «высказывающей речью», которая и стала предметом его анализа. «Утверждение» не лингвистично – вот что заметил Аристотель, будучи ещё молодым человеком. Например, с утверждением «бог есть», «бог есть сила», «кентавр есть» – появляется мысль с её отношением к истинности или ложности.

Аристотель, в отличие от многих, осознаёт, что имя бессмысленно без глагола (глагольствования): в глаголе не действие главное, а сам факт того, что нечто утверждается или отрицается. Не имя важно само по себе (как знак), а утверждение и отрицание с помощью имени. Слова языка начинаются с «утверждения и отрицания», а не с обозначения вещей. Слово орудийно, в этом его сила – подобно «силе денег», «силе знаний». Не «слово» само по себе сила, а «утверждение и отрицание» создают эффект силы, в них заключена некая тайна слова. Можно провести современную аналогию: электроприборы хорошая вещь, но без подключения к источнику электричества бесполезны.

Простой анализ «утверждения и отрицания» показывает, что они осуществляется двумя принципиально различными способами: либо указанием в отношении вещей, либо отношением к другим словам. В первом случае слово выступает как знак, во втором случае как знание. Например: это (человек) – называется «человек» (знак) и «Человек – смертен» (знание). Знак и знание расходятся. Если бы Аристотель не был таким наблюдательным исследователем, он не был бы Аристотелем. Его философия начинается с наблюдения или, по его словам, «с удивления».

Является ли слово знаком? Для софистов является, для Аристотеля нет. Слово помечается знаком подобно тому, как сверх конверта с письмом пишется адрес – всё равно на каком языке. Слово по природе своей имеет отношение к почте, – эту мысль позднее Ф. Соссюр объявит главной особенностью языка. Но, в отличие от знаменитого лингвиста, Аристотель не считает слово знаком: слово – содержание посылки; упаковка с адресом – знак. Они «по природе» разные. Под знаком скрыто слово (как человек под любой случайной и произвольной одеждой), а словом нечто утверждается или отрицается о вещи (и это не случайно и не произвольно). У софистов, как позднее лингвистов, было иначе: знаком обозначается вещь, а человек имеет знание об обозначении; слово было знанием знака вещи. Знанием знака. Как при формальном представлении имён при случайном знакомстве: Петров, будем знакомы, Сидоров. В ритуале знакомства никакое знание биографий Петрова и Сидорова не появляется и не предполагается; знак служит только меткой.

Позиция софистов сводилась к тому, что слово – это обычный знак типа сигнала или жеста, со своей условностью, произвольностью, случайностью и, соответственно, относительностью. Тогда получается, что язык человеческий не более чем одна из систем знаков, «сигнальная система». Аристотель по поводу такого рода рассуждений иронизирует в «Софистических опровержениях»: правдоподобное ещё не есть правда; серебристый цвет олова еще не превращает олово в серебро.

Аристотель, прибыв в Афины из «захолустных», как выразился А.Ф. Лосев, Стагир, столкнулся с тем, что слово у софистов и поэтов-трагиков понимается исключительно по-разному. Питая с юности интерес к поэзии и стихосложению, Аристотель не мог не поражаться воздействию слова при постановке трагедии: ведь на сцене, собственно, ничего не происходило; все, внимая художественному слову, визионерствовали, причем, настолько явно, что рыдали. В античном театре изначально не было ни декораций, ни костюмов, ни труппы актёров. Были хоровой речитатив, несколько выразительных масок под разные страсти и один-два чтеца. Точно так же, на основе визионерства развивались мифы, эпос, сказки. В рассказах слушали слова, а видели картины и сопереживали им. Не исключено, что в детском «захолустье» у Аристотеля была своя Арина Родионовна; с этим-то багажом он приехал в Афины в свои семнадцать лет.

Комментаторы Аристотеля часто с похвалой отзываются о том, что Аристотель по поводу любого слова предоставляет исторический экскурс: кто и как использовал слово в разговорах. Между тем, Аристотель занимается этим не из любви к «разным мнениям», к «диалогу», к «истории», а из необходимости выяснить, что утверждается или отрицается тем или иным словом. Система утверждений-отрицаний выявляет само слово; в таком случае слово выступает не знаком вещи, а рассказом о ней, сказом, «сказанным».

Главный философский интерес для Аристотеля представляет язык человеческий с точки зрения зафиксированных в нем знаний. Без преувеличения можно сказать, что первым настоящим филологом в буквальном смысле слова был Аристотель, хотя филология возникла только в эпоху Возрождения в контексте «studia humana». Аристотель писал стихи, диалоги, речи, создал «риторику» как самостоятельную науку, создал особый стиль монолога, который сейчас называется «научным»: с определениями, утверждениями-отрицаниями, выводами, причём, без метафор и лирических отступлений. Аристотель ценил греческий язык за содержательность, за богатство вложенных в него знаний. Собственно, экспликации этих знаний он посвятил свое философское творчество.

В истории философии за Стагиритом закрепилось клеймо «эмпирик», однако, для него опыт человечества представлен прежде всего не в наблюдениях и экспериментах, а в словах, в словарном запасе языка, в утверждениях и отрицаниях. То, что позднее стали называть «опытом», призвано дополнять язык, а не противопоставляться ему подобно лозунгу Парацельса «опыт – лучший учитель». Для Аристотеля язык – лучший учитель. Личный опыт по масштабу знаний несопоставим с общечеловеческим опытом, закрепленном в языке. Эмпирия языка влекла к себе Аристотеля больше любого «опыта», которому он, тем не менее, уделял значительное внимание, особенно на фоне Платона и других своих современников.

«Все люди по природе стремятся к знаниям» – знаменитый тезис Аристотеля. Но к каким знаниям? Знания бывают лишними, бывают вредными, бывают развращающими. Тезис Гераклита «многознание уму не научают» с упрёком в адрес Пифагора всем был известен. Для Аристотеля «знание» означает прежде всего умение выявлять знания из языка: слышать язык, вникать в смыслы слов. Без этого умения новые знания будут в итоге оборачиваться «многознанием», а в умелых руках софизмами. Термины науки тоже еще надо «услышать», не только ввести их или заучить.

Что значит услышать слово, услышать утверждение, услышать термин? – Для Аристотеля ответ на этот вопрос однозначен: воспроизвести рассказы, озаглавленные этим словом. Г. Лейбниц называл слово «характером», «формулой», подчеркивая, что пора понимать Аристотеля. Математические формулы в понимании Лейбница представляют собой рассказы в сокращенной записи. Все знаки письма: вербального, иероглифического, нотного, математического, химического, художественного, – сокращения [Лейбниц 1984 с. 501]. Образованный человек сокращения разворачивает – «читает», – необразованный воспринимает как имя. Аристотель, по сообщению Диогена Лаэртского, на вопрос: «Чем отличается образованный человек от необразованного?», – ответил лаконично: «Как живой от мёртвого». Можно сказать, что Аристотель – судя по текстам – принципиальный противник такой системы образования, в которой слова не разворачиваются в «знания», в «рассказы» (в «смыслы» – как стали говорить позднее).

Смысл слова-имени совпадает с описаниями вещи (по внешнему виду и по сути). Соответственно, кто понимает слово (то есть разворачивает слово в рассказ), тот понимает вещь; С другой стороны, для понимания слова надо изучать вещь. К вещи – через слово, к слову – через вещи. Это и есть путь «метафизики» Аристотеля. Что это даёт? Во-первых, другое понимание слова: слово – это многократный переход от вещи к имени и от имени к вещи посредством большой совокупности рассказов; слово – это процесс, процесс визуализации посредством рассказов. Во-вторых, в моменты перехода рождается то, что называют «мыслью», «знанием», «логосом»: это не вещь, и не имя. Люди, у которых многократность переходов по типу «-вещь-имя-вещь-имя-» отсутствует, к собственно мышлению и даже к созерцанию не способны; язык сводится к дрессуре.

К вещам можно быть равнодушным, можно привыкать как к родным. Аристотель любил вещи; любил, можно сказать, как воплощенное слово, «онтос». А.Ф. Лосев недаром называл мироощущение Аристотеля «общехудожественным» [Лосев 2014, с. 6]. Уместно вспомнить о том, что «идеалист» Г. Гегель питал страсть к истории вещей, к музеям, умел созерцательно любоваться вещами и мастерством, в них вложенным. В средневековый термин «спекулятивность» Гегель вкладывал смысл, близкий аристотелевскому: видеть в вещи слово (в развороте его рассказов), а в слове видеть вещь в развороте её истории. Древнегреческое слово «история», собственно, и означало «рассказ», «повествование».

При анализе того метода, которым Аристотель создавал свою философию, возникает проблематика «философии языка». Только то, что понимается под «языком», теряет этнический характер; в языке появляются внелингвистические ипостаси. «Человек – политическое живое существо» по определению Аристотеля, но язык «не человечен», тем самым не «общественнен». Язык, как сказали бы в терминах Х.Вольфа, «онтологичен», на чем будет настаивать М. Хайдеггер с оглядкой на Аристотеля [Костецкий, 2020].

Для Аристотеля язык понятийно связан не с письмом-чтением-говорением, а со «знанием». Знание – это не слово и не вещь (об этом «Вторая аналитика»). Этимология «знания» в древне-греческом языке допускает для «знания» разные варианты. Синонимов «знания» много. «Гносис» – знание из авторитетного источника; «докса» – знание не из авторитетного источника, мнение. «Эпистемэ» – знание, проверяемое личным опытом; «догма» – знание, которое не стоит проверять на личном опыте хотя бы в целях безопасности. «Матема» – знание, в правоте которого можно убедиться путём личных рассуждений. Был ещё один синоним знанию, стоящий особняком – «логос». «Логос» – это знание как бы ничейное, или, напротив, всеобщее: для богов, людей, животных, растений. Знание «логос» есть даже у насекомых. Аристотель «высказывающую речь» связывает именно с «логосом»: утверждение и отрицание не этничны; они выводят язык за пределы знаковости в сферу орудийности, в сферу поступка.

Внезнаковость и орудиность языка в философии Аристотеля намечаются путем анализа «высказывающей речи». Не язык сам по себе интересует Аристотеля, а философия посредством языка. Напротив, лингвистов интересует именно язык, причем желательно без философии. А язык вне философии выглядит как система знаков, предназначенная для общения людей между собой (не с богами, не с животными, не с растениями). Возникает закономерный вопрос: замечают ли сами лингвисты внезнаковость и орудийность языка? Конечно, иногда замечают. Например, В. Гумбольдт писал: «Рассматривать язык не как средство общения, а как цель в самом себе, как орудие мыслей и чувств народа есть основа подлинного языкового исследования, от которого любое другое изучение языка, как бы основательно оно ни было, в сущности своей только уводит» [Гумбольдт, 1985, с. 377]. В другой своей статье В.Гумбольдт замечает: «Язык коренится в человеке, но всё же не мог быть им выдуман [с. 365]. Соответственно, «…сравнение (языков – В.К.) привносит своеобразный смысл, отличающий язык от простых условных знаков, хотя в обиходе и проявляется склонность к такому отождествлению…Но, что еще важнее, такое изучение приучает дух видеть в словах нечто большее, нежели случайные звуки и условные знаки» [Гумбольдт 1985, 365–366].

Другой выдающийся лингвист, Ф.де Соссюр, в отличие от В. Гумбольдта настаивая принципиально на «знаковом характере языка», пишет: «Язык – это человеческое установление, но природа его такова, что все другие человеческие установления, за исключением письменности, могут только обмануть нас относительно истинной сущности языка, если мы будем полагаться на его сходства с ними <….> язык есть установление, не имеющее себе подобных» [Соссюр с. 94]. Получается, что язык есть такая система знаков, которая не похожа на все другие системы знаков. Правдоподобно. Логика этого определения по отношению к человеку будет выглядеть так: человек есть такая обезьяна, которая не похожа на всех других обезьян. Ну, потому и не похожа, что человек всё-таки не обезьяна. Соответственно, и язык не система знаков, а нечто схожее с ней.

В рассуждениях о языке Соссюр не случайно слово «письменность» выделяет курсивом. Письменный характер языковых знаков обусловлен двумя разными обстоятельствами. Во-первых, знаки письма условны и произвольны, с чем спорить бесполезно. Во-вторых, и это главное: «…мы по-настоящему поймём сущность знака (языкового – В.К.) только тогда, когда убедимся, что его не только можно передавать, но что он по самой своей природе предназначен для передачи» [Соссюр 1990, с. 103]. Это уточнение имеет принципиальное значение: не все знаки предназначены «для передачи». Если говорить еще точнее, то никакие знаки, кроме языковых, не предназначены «для передачи» в общем случае. Например, врагу можно послать «чёрную метку» в виде надломленной стрелы (частный случай), но никаким способом, кроме словесного, не послать союзникам рецепт (общее знание) изготовления пороха или мыла. Язык по своей сути существует для передачи рецептов сложных технологий, а всё остальное в языке – условная «письменность» и «формы общения». Что касается «рецептурного знания», то реальные рецепты передавались не от человека к человеку, а к человеку от условных «богов», «культурных героев» в трансовых состояниях сознания.

В отличие от лингвистов, которые сначала априори включают язык в систему каких-то «знаков», а потом недоумевают, отчего языку становится в ней тесно, Аристотель никогда не включает язык в систему знаков. Как вещь не сводится к её телу (Платон), так язык не сводится к знакам.

Как показывают тексты Аристотеля, у него специфическое отношение к знакам. Он стремится из сферы «знаков» исключить всё, что только возможно, то есть занимает позицию, противоположную той, что в XIX веке представил Ч. Пирс. Американский логик-математик Ч. Пирс включал в импровизированное хранилище знаков всё, что только похоже на них: иконы, индексы, диаграммы, схемы, приметы, символы, сигналы, шифры, символы скорописи. Аналогичным образом голландский культуролог Й.Хейзинга стаскивал в «музей игры» всё подряд: спорт, биржу, граммофон, театр, погоду, щенячьи резвости, праздники шутов, политику, дурачества любого рода. Позиция Аристотеля в отношении знаков чрезвычайно разборчивая и лаконичная; знаки делятся не две группы: для памяти и для умозаключений. И всё.

Знаки для памяти, это разного рода метки: графика, звукосочетания, запахи, «вещи на заметку», «подарки на память».

Знаки для умозаключения: это слова, в которых можно увидеть «средний термин». «Так вот, если признать это, – поясняет Аристотель в последней главе «Первой аналитики», – а так же то, что такое-то свойство имеет такой-то знак, и если можем принять, что каждому роду <живых существ> присуще особое свойство и <соответствующий> знак, то мы в состоянии распознать природу <этих существ>…» [Аристотель 1978, с. 253]. Распознать – имеется в виду – путём умозаключения.

Примером типичного «знака для умозаключения» может служить чтение следов, допустим, охотником. Замечу: следы охотником не разглядываются, а читаются. Например, увидели следы на земле, – считаем их знаком чего-то. Чего именно? Пусть следы в точности соответствуют оленьим копытам. Знакома максима: какие следы, такие животные. Силлогизм очевиден: какие следы, такие животные; следы оленьи; животные – олени. «Следы» в качестве знака сыграли свою роль среднего термина; повторялись в посылках, отсутствуют в умозаключении. Поэтому Аристотель выскажется очень категорично: «Сообразительность есть способность мгновенно найти средний термин» (Аристотель, 1978, с. 314), и не важно где: в рассказах, в доказательствах, в наблюдениях. Знаки нужны сообразительным.

В аристотелевскую концепцию знаков не вписывается, казалось бы, один факт. Дело в том, что с самого начала «Первой Аналитики» Аристотель вводит символическое обозначение терминов силлогизма: «…если А сказывается обо всех Б, а Б – обо всех В, то А необходимо сказывается обо всех В» [Аристотель, 1978 с. 123]. Вот что пишет по поводу «А, Б, В» знаменитый специалист по логике Я. Лукасевич: «Введение в логику переменных является одним из величайших открытий Аристотеля. Трудно поверить, что до сих пор, насколько мне известно, ни один философ или филолог не обратил внимания на этот исключительной важности факт» [Лукасевич, 1959, с. 42]. Чуть далее он добавляет: «По-видимому, Аристотель считал своё открытие чем-то само собой разумеющимся и не требующим объяснения, ибо в его логических работах нигде нет упоминания о переменных». Замечу: предположение Я. Лукасевича является совершенно излишним; Аристотель не упоминает о своем «открытии» именно потому, что он его не делал. Не делал потому, что не вводил понятие «переменной», – так стали трактовать термины после его смерти, причем, математики.

Неверная трактовка «переменных» завела в тупик всю «теорию знаков». Даже Г. Лейбниц с колоссальным опытом математической символики в своих опытах «универсального исчисления» прошел мимо того, как – по Аристотелю – не надо понимать «знаки». У Аристотеля «А, Б, В» – это не «переменные величины», а «подстановки», вакансии. Подстановка (суппозиция) – это вообще не знак; например, в статуе вместо одного материала можно использовать другой (сделать замену, «подстановку»). Ещё пример: если есть должность или роль, можно менять на ней людей (люди – подстановки должности или роли). В свою очередь, в любом измерении есть подстановки: от весов на базаре до денег в банке. Подстановка вариативна, но не произвольна: например, на должность можно ставить разных людей, но не кого попало. Напротив, знак по отношению к подстановке произволен: человек на должности должен быть специалистом, а как его будут именовать, не имеет значения. Математики подстановку и её знак объединяют в неразъёмное целое под названием «переменная величина». В результате у математиков возникает иллюзия: оперируют условными (абстрактными) символами, а решаются реальные и конкретные задачи в силу «теории». На самом деле вся тайна языка математики в «подстановках» – они могут быть «многоходовыми», по типу подстановка-в-подстановке под одним значком. Г. Лейбниц, интуитивно предчувствуя, пишет: «А это даёт мне надежду выйти из затруднения. Ибо если бы даже знаки и были произвольными, всё же их употребление и их связывание заключает в себе нечто такое, что не является произвольным, а именно некую пропорцию между знаками и вещами, а также взаимные отношения различных знаков, выражающих те же вещи» [Лейбниц, 1984, с.406-407]. Никакой определенности мысли в этой фразе, кроме верных интуиций, нет. Напротив, Аристотель мыслит в отношении знаков определенно: знак и подстановка – совсем не одно и то же; подстановка имеет отношение к слову и не имеет отношения к знаку. Равно как наоборот: слово имеет отношение к подстановке и не сводится к знаку.

Язык со стороны его звуковой и письменной вещественности подобен атомам и пустоте в учении Демокрита: звуки, буквы, слова, предложения, – дело грамматиков разбирать речь по камушкам («ана литос»). Философский же интерес к языку обусловлен тем, что в нём есть общее знание, именно общее. Аристотеля общее знание, безусловно, интересует – и не его одного. Прямое указание на это имеется в диалоге Платона «Филеб»: «…мы утверждаем, что тождество единства и множества, обусловленное речью, есть всюду, во всяком высказывании… это есть вечное и нестареющее свойство нашей речи. Юноша, впервые вкусивший его, наслаждается им как если бы нашёл некое сокровище мудрости; от наслаждения он приходит в восторг и радуется тому, что можно изменять речь на все лады, то закручивая и расчленяя на части… Тут прежде всего и больше всего недоумевает он сам, а затем повергает в недоумение и своего противника, всё равно попадётся ли ему под руку более юный летами, или постарше, или ровесник; он ни щадит ни отца, ни матери и вообще никого из слушателей» [Платон. Т. 3, ч. 1, с. 17]. Под описание некоего «юноши» как нельзя более подходит Аристотель, которому на момент написания диалога «Филеб» было порядка двадцати пяти лет. Можно даже назвать трактат Аристотеля, который вызвал бурную реакцию семидесятилетнего Платона: это «Категории».

Нельзя сказать, что Платон не понял молодого Аристотеля; но понял скорее превратно – так, как понимали и в последующие столетия. Платон решил, что Аристотель будет интересоваться словами ради их общего значения. Это подход был освоен ещё Сократом и развит методом «диэресиса» (деления понятий) в «Диалогах» – отсюда пренебрежительная ирония автора «Филеба» к самонадеянному «юноше». Но Аристотель уже прошёл этот этап «определений» и «деления понятий», причем прошёл очень быстро: так быстро, что Платон не успел заметить. Аристотеля заинтересовало не общее в словах ради совмещения единства и множества (хотя такой интерес тоже был), а «высказывающая речь», то есть «сказанное» в плане «утверждения и отрицания» – «вещание», говоря по-русски. В основе «вещания» не слова сами по себе, а «утверждение и отрицание», причем, материальная сторона вещания произвольна. Вещать можно вещами, звуками, линями, запахами; человечество освоило «звуки речи», причем, разные у разных народов. Главное в любом языке, чтобы «одно сказывалось у другом», притом непременно в качестве «утверждения и отрицания». Имя для сборника «утверждений-отрицаний» есть «слово»; слово не знак, а рассказ.

Можно сказать, специфика аристотелевской философии в том, что выделяется особая реальность, непонимание которой легко вводит в заблуждение при восприятии аристотелевских текстов. Ради пояснения приведу такой пример. Допустим, есть такая реальность – «выставка» (картин, скульптур, машин). Понятно, что на выставке должно быть то, что выставляется. Понятно так же, что на выставку должны придти зрители. Но в таком случае, есть три разных реальности: экспонаты, зрители и собственно выставка. Экспонаты, это вещи сами по себе, склад. Зрители, это люди сами по себе, общество. А что такое выставка? – ведь её могло бы и не быть. При этом реальность выставки в том, что она объединяет экспонаты и зрителей; выставка реальна и при определенных условиях состоятельна. У завсегдатаев выставок может сформироваться даже «чувство выставки»: видеть выставку в природе, в костюме, в кулинарии, в музыке, в оборотах речи, в знаках письменности. У выставки есть свои законы: экспозиции, представления, внушения, «рассказывания».

Специфика профессионального философского мировосприятия Аристотеля в том и состоит, что мир воспринимается им объективно как выставка, как всеобщая демонстрация всех всему. Выставка удивляет – «философия начинается с удивления». Действительно, если человек пришёл на выставку, но ничему не удивляется, то закономерен вопрос «зачем пришел?». Не случайно Аристотель «созерцательный образ жизни» («биос теоретикос») считает более достойным человека, чем «жизнь практическая» – на выставке надо именно «созерцать» и «удивляться».

Словесный язык не случайно является зрелищным, изобразительным. Изобразительность не попутное следствие некоей «образности», а основа языка, априорная. Слово передаёт «картинки с выставки». Передаёт не знаками; изображение передаётся только изображениями. Возникает вопрос о технике изображений в вербальном языке. Смысл такой техники в том, что одно изображение входит в другое, то в третье, в четвертое-пятое. Смысл всех знаков письма сводится к сакраментальному призыву экскурсоводов «посмотрите налево», «посмотрите направо». Падежи, склонения, корни, суффиксы, всё это лишь дорожные знаки для «умственного взора» при переходе от изображения к изображению. Когда человек получает письмо, то фактически он вверяет себя в некую руку, которая «тычет его носом» в разные изображения подобно тому, как котёнка приучают не гадить. Язык властен, властен всей машиной своей грамматики ради картины «понимания».

Аристотель в начале своего пребывания в Афинах застал интерес разных философов к языку: риторы, софисты, Платон. Так что пройти мимо философии языка он просто не мог. Другое дело, как воспринимать язык. Все воспринимали язык традиционно, как систему знаков. Аристотель пошёл другим путём. А именно: слово не вещь обозначает, а серию рассказов о вещи. Имя относится к рассказам о вещи в качестве заглавия сборника этих самых рассказов. Рассказы о вещи – это не вещи, и не слова, а знание, логос. К знанию можно придти через рассказы-слова или через вещи – это всё равно. Знание по способу существования аналогично выставке. Знание есть вещь-напоказ, демонстрация. И ничем другим, кроме демонстрации, знание быть не может, а демонстрация быть реальностью может, – и факт выставки тому подтверждение.

Понимание «слова» у Аристотеля настолько оригинально, что застаёт врасплох. Слово появляется на белый свет не в готовом виде, а начинается рассказами о некоей вещи, рассказы со временем группируются в тематический сборник, сборнику даётся название, и это название становится именем вещи, в итоге под именем представляется вещь. Рассказы о вещи появляются не после знакомства с вещью, а до него. Поэтому вещь и имя выступают в равной мере знаками рассказов о вещи, знаками знания. Слово понимается Аристотелем не как метка вещи, а как театрализованное судилище над вещью с многочисленными речами, завершаемое позитивным вердиктом – присуждением имени. Отсюда и слово «категория» – буквально обвинение, осуждение. Набор категорий в трактате «Категории» можно сравнить со стандартным набором вопросов следователя: где, с кем, когда, в чем, – и ответами в виде рассказов, «историй». Слово разворачивается категориями «в рассказы», «в историю» и, напротив, сворачивается именем, названием историй.

В трактате «Поэтика» Аристотель именно так понимает «трагедию». Трагедия – это слово, «вторая сущность»; точно так же трагедия – реальный спектакль на реальной сцене – «первая сущность». Когда Аристотель создаёт теорию трагедии, то это не о конкретном спектакле и не о слове «трагедия»: он собирает истории о разных спектаклях разных авторов и потом разъясняет (объявляет результаты), что такое «трагедия». Получается так, что трагедия в теоретическом исчислении уже не сам спектакль, и не слово из словаря, а «знание». Реальные спектакли должны считаться с этим знанием, заключенном в слове «трагедия», потому что это не просто слово. В трагедии-знании Аристотель выделяет свои «категории»: рассказ, характеры, склад событий, смысл, зрелищность, музыкальность. «Самая важная из этих частей – замечает он, – склад событий» [Аристотель, 1984, с. 652]; музыкальность и зрелищность относятся к оформлению спектакля. Любое знание, а порой и теория, есть не что иное, как правильно понятое слово.

Интересно, что в трактате «Категории», где ведется разговор «о словах», ничего не говорится об «определении понятия», то есть о том, в чем упражнялись Сократ и Платон. Формальное определение значения слова через род и видовое отличие Аристотеля уже не интересуют; с этим всё ясно. Слово в «Категориях», даже «взятое без связи», есть нечто много большее, чем понятие в его формальной определенности. Слово равносильно книге, спектаклю, судилищу, выставке. Слово не знак, а демонстрация. Категории рассказами демонстрируют вещь. По-видимому, Платон отказывался принять эту точку зрения, отождествляя слово с понятием и упражняясь диалогами в начальном курсе логики.

Чтобы лучше понять аристотелевское отношение к слову, удобно обратиться к истории языка и письменности. Отождествление языка с системой знаков обусловлено возникновением алфавитного письма. Алфавитное письмо, как и слоговое, связано с звуковой оболочкой слова; фонемы, буквы – это условные знаки, метки. Аристотель не связывает язык как таковой с акустикой и фонетикой, которые к слову прямого отношения вообще не имеют. То, что это возможно и, более того, что это именно так, доказывается существованием иероглифической письменности. Например, китайцы, корейцы, вьетнамцы говорят на разных языках, но пишут одним набором иероглифов, читая их каждый на своём языке. Чтение иероглифов совмещает два совершенно разных процесса: собственно чтение и синхронный перевод на звук. Точно так можно читать иностранный текст, вслух проговаривая его на родном языке.

Фонетический язык, как его понимают и изучают лингвисты, накладывается на уже существующий язык письма, который является «рисованным», «картинным» не по технике царапания, а по принципу изобразительности, по принципу визуализации. Изобразительность и средства изобразительности существуют независимо от «голосового аппарата речи» и далеко за пределами речи. Например, музыка изобразительна, хотя беспредметна.

То, что лингвисты называют «языком», является средством перевода письменности (изображения) в фонетику, в звук (акустика). Судя по истории иероглифической письменности, сначала звук подстраивался под иероглифы, а затем письмо иероглифами стали подстраивать по требования записи речи. Важен сам факт того, что слово не продукт речевого общения, а продукт озвучивания некоего изначального иероглифического письма, отстроенного на изобразительности (картинности, визуальности), поэтому слово в значительной степени не лингвистично: оно больше, чем язык.

Надо заметить, что в философии не редки случаи, когда автор начинает говорить на родном языке, но так, что его еще надо переводить. Звуковая форма родного языка перестает соответствовать тому, что говорится. Гераклита прозвали «Темным» за многие из его тезисов. «Смертью друг друга мы живём, жизнью друг друга мы умираем», – вроде понятно, а вроде и не совсем. Язык текстов Гегеля Фейербах называл «пьяными спекуляциями», а Шопенгауэр «шарлатанством». Предупреждение Гегеля о том, что образованные люди должны мыслить «спекулятивно», осталось без понимания. В прошлом веке М.Хайдеггер озадачил читателей своей «артистичной герменевтикой» в области философской терминологии. Но дело в том, что люди, хотя и мыслят словами, но мышление осуществляется отчасти в иероглифической форме. Это не заметно до тех пор, пока мысль не выходит за пределы известной терминологии. Философия требует иного.

В отношении аристотелевского философского языка есть замечательно глубокое наблюдение Т.В. Васильевой о том, что при переводе «Метафизики» переводчики испытывают «трудности, в известном смысле аналогичные тем, которые испытывают переводчики стихов» [Васильева, 2008, с. 194]. Это связано с аристотелевским чувством и пониманием слова в его оппозиции к звуковой форме. Слово звучит: его надо не только слышать, чтобы понимать, – но и видеть, чтобы размышлять. Как шутил сам Аристотель, «Историю» Геродота можно изложить стихами, она всё равно останется историей.

Трактат Аристотеля “Категории”: слово и знак

«…природа и слово могут перекрещиваться до бесконечности, как бы образуя для умеющего читать великий и единый текст»

Мишель Фуко

В конце жизни польский логик Ян Лукасевич (1878–1956) издал удивительный труд «Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики». Вникая в греческие подлинники логических сочинений Аристотеля, Я. Лукасевич обнаружил то, что оставалось незамеченным более двух тысяч лет. У Аристотеля форма суждения не та, к которой все привыкли по типу «все люди есть смертные», (А есть Б) а иная: «смертные – сказывается о всех людях» (Б сказывается о всех А).

Отличие уже в том, что предикат суждения стоит на первом месте, а субъект на втором. Но такая последовательность не соответствует предложению: люди так обычно не говорят. При аристотелевской форме суждения выпадает связка «есть» – её просто некуда вставить. Аристотель особо оговаривает, что его интересует «сказываемое» одного о другом исключительно в форме утверждения («сказывается») или отрицания («не сказывается»). Наконец, возникает вопрос: кем или чем «сказывается», на каком языке? Но «сказывается» – оборот безличный, и Аристотель его никогда не поясняет. Получается так, будто «сказывается» само собой, независимо от того, проговаривается ли это или нет. Но что значит «сказывается само собой»? Лингвисты отказываются так понимать язык.

Я. Лукасевич не придал особого значения своему открытию: с точки зрения логики, место субъекта и предиката в суждении действительно не имеет значения; от их перемены местами логически ничего не меняется. Дескать, Аристотель предпочёл такую последовательность, его авторское право.

Интересно, что видный специалист по истории логики П.С. Попов в предисловии к русскому изданию книги Я. Лукасевича обошёл вниманием конструкцию «Б сказывается об А», при этом признавая, что «результаты наблюдений Лукасевича над логической мыслью Аристотеля оказались исключительно плодотворными» [Лукасевич, 1959, с. 6]. Точно так же поступил А.О. Маковельский в своей «Истории логики». Посвящая самую большую главу Аристотелю, Маковельский лишь однажды и мимоходом упомянул Лукасевича, причем явно обходя его заслуги относительно аристотелевских исследований: «Я. Лукасевич, – писал он, – заслугой которого является изучение и дальнейшая разработка галеновского учения о сложных силлогизмах…» [Маковельский, 1967, с. 215]. Довольно странная оценка заслуг Лукасевича: аристотелевсая конструкция суждения в форме «Б сказывается об А» автора «Истории логики» совершенно не заинтересовала. Десятилетие спустя вышла монография Р.К. Луканина «Органон Аристотеля», и картина повторилась: такое же безразличие к аристотелеведческим работам Лукасевича, такое же безразличие к странному «сказывается». Дескать, ничего удивительного: «…всякое суждение имплицитно всегда содержит в себе слова «есть» и «не есть», даже если они особо не выражены» [Луканин, 1984, с. 69]. Это действительно так в формальной логике, где суждение априори трёхчленно: субъект, предикат и связка. Но у Аристотеля суждение благодаря безличному «сказывается» двучленно: связка «есть» принципиально отсутствует.

Между тем, за аристотелевским суждением в форме «Б сказывается об А» скрывается не случайная фигура речи, а метод, причем, не только метод рассуждений, но и метод миропонимания. На поверхности лежит уже тот факт, что отсутствие связки «есть» отсекает разные формы софизмов. Понятно, что по большому счёту А не есть Б, даже со всеми оговорками. Г. Гегель добавит, что А не есть А, чем вызовет шок у математика К. Гаусса, но восторг у революционера Ф. Энгельса. Суждение в форме «S есть P» появляется только у стоиков при пересказе Аристотеля и сводится исключительно к объемным отношениям понятий.

У Аристотеля «сказывается» не относится к понятиям. И это он фактически оговаривает тем, что рассматривает «сказывается» как эквивалент «присуще» (и «не присуще»). При речевых оборотах возникают крайне неуклюжие конструкции, тем не менее, это не смущает Аристотеля. В его примере: «живое существо сказывается о птицах», – высказывание для слуха ещё терпимо, но сказать «быть живым существом присуще всем птицам» звучит надуманно. Дело в том, что у выражений «сказывается» и «присуще» есть как бы «общий знаменатель» в форме «утверждается» (или «отрицается»). В предыдущем примере: «живые существа – вот что утверждается о всех птицах».

«Утверждение и отрицание» в терминологии Аристотеля, это не виды повествовательных предложений, и не «деление суждений по качеству», а особый тип реальности, который Аристотель соотносит со «знанием». Причем, со «знанием» не обязательно человеческим. Понятно, что есть человеческие виды знания: матема, эпистэмэ, гносис, докса, догма, мифос. Матема (μαθημα) – знание, которое можно доказать. Эпистэме (επιστημη) – знание, проверяемое опытом. Гносис (γνωσις) – знание из авторитетного источника. Докса (δοξα) – знание из случайного источника. Догма (δογμα) – знание, которое не стоит проверять, хотя бы ради самосохранения. Мифос (μυθος) – знание по преданию. Но было еще одно слово для «знания», которое в равной мере присуще людям, богам, животным, – это слово «логос». Логос (λογος), это знание не обязательно вербальное, это просто «знание; оно представлено, например, в формах демонстрации (манифестации, суггестии, знамений). Примером может служить оскал зубов хищника: отрицается миролюбие и утверждается агрессия. Это знание-без-слов: демонстрация читается-понимается и грамотными, и не грамотными, и людьми, и животными. В этом и состоит смысл «сказывается само собой». Знание в форме демонстрации наглядно, в отличие от сознания, мышления, информации.

Между прочим, у Р.К. Луканина была возможность представить аристотелевское суждение в качестве «демонстрации»: «…слово ‘ερμηνεια, – пишет он, – переводимое согласно своему первоначальному смыслу как “демонстрация, истолкование чего-либо”…» [Луканин, 1984 с. 64]. Однако, выбор был сделан в пользу трактовки суждения в качестве «истолкования» субъекта посредством предиката, что приводит к утрате смысла аристотелевских текстов. У Аристотеля «демонстрация» категорична сама по себе и не требует «истолкования», «герменевтики». В примере «человек – сказывается о Сократе» выражение «сказывается» эквивалентно «утверждается», подкрепленного демонстрацией: у Сократа – тело человека, речь людская, запах человечий, много всякого «слишком человеческого». В аналитике и метафизике Аристотеля такие выражения как «сказывается», «присуще» («не присуще»), «утверждается» («отрицается») эквивалентны между собой и сводятся в итоге к «демонстрации». Вещь вещает о себе, демонстрирует себя: хоть знаками, хоть словами, хоть внешним видом, хоть действием.

Реальность демонстрации являет собой «знание»; это не понятие школьного образования, а определенная онтология, «метафизика». Знание – это не вещи и не слова; реальность знания аналогична выставке: вещи вещают. Конечно, можно рассматривать мир как склад вещей подобно физикам или лингвистам, но Аристотель предпочитает рассматривать мир как выставку: эпифеноменом выставки является знание; реальность знания в демонстрации. Люди с выставки уходят обогащенные – знанием.

В эпоху Просвещения феномен под названием «знание» свелся к сознанию, образованию, науке; в ХХ веке в ход пошла «информация» в кибернетическом и термодинамическом толковании. Взгляд Аристотеля на «знание» был свободен от сциентизма и восходил прежде всего к эстетике. Например, возможна аналогия «знания» не только с «выставкой», но и с «модой». Модная вещь сдвигается из сферы утилитарности в сферу демонстрации: вещь подставляется взгляду, кажет себя (эти обороты будут весьма характерными в философии М.Хайдеггера), навязывает нечто, – это «навязанное» и есть «знание». Знание реально (онтологично) исключительно в качестве феномена выставки, демонстрации. Для Аристотеля «феномен выставки» присущ каждой вещи, включая природу со всем миром растений и животных. Все демонстрируют себя. Более того, когда демонстрация себя становится навязчивой, знание становится силой (почти по Р.Бэкону). Вещи собой сказываются о себе, а непонятливых, добавлю, наказывают. Не надо оскал зубов принимать за улыбку. Даже «растения, – как замечает М. Фуко со ссылкой на ботаников – ненавидят друг друга» [Фуко, 1994, с. 61], причем, демонстративно.

Конструкция «Б сказывается об А» (ещё без буквенных обозначений) впервые появляется в трактате «Категории», одном из самых загадочных философских текстов, породившем массу противоречащих друг другу интерпретаций. Все попытки признать текст испорченным или подложным, оказались несостоятельными.

Текст краток, состоит из пятнадцати небольших фрагментов (глав), причем содержательно делится на три части. Главной частью считаются главы с четвертой по девятую (это разные «категории», или, в латинской традиции, «предикаменты»). Первые три главы, самые короткие, воспринимались без должной серьёзности: как экскурс в какую-то нелепую грамматику. Последние шесть глав под названием «пост-предикаменты» никто всерьёз не воспринимал (а зря: об этом была моя первая диссертация). Вот типичное высказывание: «…последние шесть глав, касающиеся так называемых пост-предикаментов, стоят на несколько иной основе. Они были подвергнуты сомнению Андроником и являются чужеродными для целей этой книги. Но это всё же могут быть работы Аристотеля» [Ross, 1949, p. 10].

В четвертой главе перечисляются «десять категорий», причем под странными названиями. Аристотель не говорит категория «количество», а называет категорию «сколько». Не говорит «качество», а называет категорию «какое». Не говорит «место», а называет категорию «где». Не говорит «время», а называет категорию «когда». У филологов появляется догадка, что Аристотель занялся изучением частей речи. В самой радикальной форме эта «догадка» заявлена, например, Э.Бенвенистом [Бенвенист, 1974, с. 108–111]. Но в списке есть категория «лишенность», в паре с «обладанием». Тогда вроде речь идёт о вещах и их свойствах или признаках. Жирный крест на все догадки дают пояснения первой категории – сущности. «Сущность, коротко говоря, – поясняет Аристотель, – это, например, человек, лошадь» [Аристотель, 1978, с. 55]. Но человек, лошадь, это по терминологии того времени «существа», «сущее»; почему вдруг «сущность», собственной персоной?!

Следующая, пятая глава, посвящена специально «категории сущности». Все примеры «сущности» будут через термин «сказывается». «…например, – пишет Аристотель, – человек сказывается о подлежащем – об отдельном человеке» <…> живое существо, например, сказывается о человеке» [Аристотель, 1978, с. 56]. «…вид сказывается о единичном, а род – и о виде, и о единичном [Аристотель, 1978, с. 59]. Помимо примеров, Аристотель начинает теоретизировать: сущность бывает первая и вторая. «Первая сущность», это вещь; «вторая сущность» – её имя, слово. Далее начинаются рассуждения, аналогией которых мог бы служить текст первых глав монографии М. Фуко «Слова и вещи».

Трактат Аристотеля «Категории» краток до конспективности. В нем нет ни введения, ни заключения, но образов, ни рассуждений: только тезисы и примеры. Тезисы появляются без вывода, без аргументации, без определенного контекста. В результате возникает ощущение полной недосказанности. Как писал александрийский комментатор армянского происхождения Давид Анахт (V–VI вв.): «Почему Аристотель в “Категориях” стремится к неясности, хотя всегда все его высказывания отличались ясностью и простотой…» [Торосян 1980, с. 5]. Спустя пятнадцать столетий переводчик «Категорий» на английский язык Дж. Экрилл продолжает недоумевать: «Как Аристотель пришёл к своему перечню категорий? Хотя каждая из перечисленных категорий является не фразой (expression) а вещью (thing), обозначение и классификация этих вещей могла бы, конечно, быть достигнутой только вниманием к тому, что мы сказали» [Aristotle`s Categories, 1970, p. 78].

Причина неясности «Категорий», возьму на себя смелость утверждать, состоит в игнорировании центральной идеологемы аристотелевской философии – «сказанного». «Сказанное», «высказывающая речь», «утверждение и отрицание», – не имеют прямого отношения ни к речи, ни к языку. «Сказанное» есть особая реальность (демонстрация), когда слово понимается через вещь, а вещь понимается через слово. Это возможно только в том случае, если слово не относится к знакам.

Так называемая «теория значения» по отношению к знаку и по отношению к слову будет выглядеть совершенно по-разному. Теория значения знака всем понятна со времен софистики, это «семиотический треугольник»: знак-вещь-мысль. Аристотель с этим не спорит, соглашается («Об истолковании»). Но по отношению к слову намечается совсем другая теория значения, отчего и происходит разделение сущности на «первую» и «вторую». Между «первой» и «второй» сущностями есть посредствующее звено в виде рассказов. О каждой вещи есть некие рассказы. Рассказы группируются в некий сборник, которому дается название, имя. Название сборника рассказов о вещи будет не только именем книги, но и именем вещи. По отношению к рассказам имя и вещь «одноимённы». В таком случае конфигурация «семиотического треугольника» меняется: вещь-имя-рассказы. Мысль как нечто индивидуальное вообще выпадает из стандартного семиотического треугольника. Интересно, что этот момент не фиксируется исследователями. Повторяется один и тот же штамп: «Аристотель отсылает слова к вещам через мышление. Таким образом, он имеет триединую теорию значения: слова есть символы мысли, которые суть подобия означаемых вещей» [Larkin, 1971].

По Аристотелю, вещь и имя одинаково обозначают собой рассказы о вещи. Когда говорят о вещи, вещь называют именем, а обращаясь к имени, переключаются на вещь. Референтом слова оказывается не вещь, а рассказы о вещи. В новом «семиотическом треугольнике» вещь не является объектом, а является знаком наряду с именем. Сама вещь является знаком, причем, многозначным по отношению ко всем рассказам о ней. Например, «Сократ», это слово; но «Сократ» – это человек. В разных рассказах об этом человеке значение может меняться: афинский философ, терпеливый семьянин, шутник, смелый пехотинец, – точно так же одному денежному знаку могут соответствовать разные товары.

Поэтому Аристотель, приводя свои примеры сущности («человек, лошадь»), имеет в виду не вещи сами по себе, а вещи в совокупности «сказанного» о них в многочисленных рассказах, объединенных словами («человек», «лошадь»). Вещь-под-именем не то же самое, что вещь без имени в отсутствие рассказов о ней. На эту тему есть известный анекдот. Ребёнку в целях воспитания сказали, что нет такого слова «ж-па». Ребёнок возразил: «Странно, ж-па есть, а слова нету». Вещь, зафиксированная рассказами, уже названа, даже если имеются какие проблемы с именем. Аристотель называет человека сущностью – с учетом наличия рассказов о нем. Человек, лошадь – сущности, но видимые не глазами, а умопостигаемо, через рассказы о них. Возможно, например, что некто никогда не видел лошади, но знает о ней по картинам и рассказам; увидев неизвестное животное, он определит для себя: в сущности, это лошадь. А кто не знает рассказов (историй), тот не знает сущности, даже имея вещь перед глазами и зная её название. Аристотель в любом своем «метафизическом» исследовании обращается к рассказам о том, что его интересует, и отнюдь не из интереса к доксографии или диалогам.

Аристотель выстраивает категорию «сущность» путём объединения слова и вещи. Двойственность категории «сущность» в том, что слово (имя вещи) раскрывается через вещь в её истории, а вещь раскрывается через слово (имя вещи) в контексте рассказов о ней, «утверждений и отрицаний», то есть «сказанного». История вещей представлена рассказами разных наблюдателей, путешественников, практиков, людей науки. Собственно, наука – это слова, которые понимаются через вещи. В быту слова по большей части понимаются не через вещи, а по контексту, по жестам, по их интенции, по понуждению к действию. Например, сделан упрёк «время идёт»: но что идёт, чем идёт? В быту слова иногда полезно не слышать в буквальном смысле, особенно слова экспрессивной фразеологии. Аристотель категорией «сущность» объединяет слово с его реальным референтом, «вещью», уводя от пустой болтовни или ругани.

Слово и вещь в категории «сущность» отзеркаливают друг друга: чтобы понять по-настоящему слово (имя вещи), надо знать рассказы о вещи в проявлениях её «натуры», а чтобы понять вещь, надо знать её имя в совокупности рассказов о ней. Двойственность сущности посредством соотношения слово-вещь в истории философии привела к термину «спекулятивность» (от лат. specularium – зеркало). Г. Гегель не называл свой метод философствования «диалектическим», а называл «спекулятивным»: не из симпатии к средневековой терминологии, а благодаря эмпатии в аристотелевские тексты.

Что касается других категорий, то первый вопрос возникает относительно их названий: где, когда, сколько, какое. Почему бы не назвать их «по-нормальному»: место, время, количество, качество? – Э. Целлер так и делает [Целлер, 1996, с. 165]. Но делать так не надо, потому что «где», это не «место». Например, на вопрос «где я провёл лето?» ответом будет «в деревне». Деревня в этом ответе не «место»: адрес этой деревни в ответе даже не предполагается. Деревня для горожанина, можно сказать, утопия: с лугами, палисадниками, стадами коров, с парным молоком, рыбалкой. У Аристотеля категория «где» означает определенную группу рассказов. Аналогичным образом категория «когда»: речь не о календаре. Время подпадает под категорию «когда», но эта категория временем не исчерпывается. Например, «всякую работу надо исполнять в срок». У этого «срока» нет часов. В русском языке слово «время» появилось сравнительно недавно (после знакомства с механическими часами); обходились такими словами как «черёд», «срок», «пора». Например, «пора вставать»: какая разница, сколько на часах времени?

Категории у Аристотеля не предполагают уточнения, локализации: они не понятия. Скорее, это тренды обстоятельств, иероглифы. Само греческое слово κατηγορια имеет юридический смысл выяснения обстоятельств в целях осуждения, обвинения. Судебный процесс рано или поздно сжимается до выяснения обстоятельств в рамках определённой категории (где, когда, в каком положении, чего лишились), напряжение растёт. Не случайно стоики заменили термин κατηγορια на термин τονος – тонус, а римские стоики перевели τονος как intentia – «направленность на – ».

История философии знает множество интерпретаций категорий: роды бытия, универсалии, интенции, предикаменты, трансценденталии. Самой неудачной оказалась трактовка категорий посредством «общих понятий» и «универсалий», заданная Порфирием (234–303 вв.), поддержанная Боэцием (480–524 вв.) и существующая до настоящего времени. Но категории Аристотеля – не понятия, это принципиально. Что касается изобретенного в средние века университетскими схоластами термина «трансценденталии», он по отношению к Аристотелю в определенной степени уместен. В этом одна из причин того, почему Аристотель категории так странно именовал: «где», «когда», «сколько». Категории определяют рассказы о вещи, но сами они «по ту сторону» этих рассказов. Поясню одним забавным филологическим примером. Моя дочка трёх лет задала вопрос: «Что рисуют все дети?» Взрослые стали перечислять: солнышко, маму, домик, человечков, – никто не мог угадать. Наконец, ребёнок дал свой ответ: «Картинки. Все дети рисуют картинки». В данном примере «картинка» есть типичная «трансценденталия» в отношении любого рисунка. Точно таким образом, например, категория «где», – это «картинка», а в картинке может быть всё, что угодно.

Что касается «тонуса» и «интенций», то стоики, стремясь держаться оригинала, стали объединять «тонос» и «логос» (у Аристотеля: вещь и слово в их «переплетении», – как выражался М. Фуко в аналогичном случае). Это обстоятельство со временем привело к мистификации слова-логоса возведением в теургическое начало. В итоге римские стоики, переходя в христианство, изобрели формулу «в начале было слово, и слово было у бога, и слово было бог». Этот тезис полностью соответствует аристотелевской категории «сущность» в её единстве слова и вещи. Апологеты христианства со своим юридическим и риторическим образованием знали толк в философии не только Платона, но и Аристотеля.

Трактат «Категории» вполне можно назвать «манифестом аристотелевской философии» – это даже не будет новостью. Аристотель сам на него неоднократно ссылался в самых разных своих работах с неизменным пиететом. От этого, правда, трактат не становился яснее. Препятствием к пониманию Аристотеля служило привычное отождествление слова со знаком и, как следствие, игнорирование «сказанного» – основы всей метафизики и, отчасти, логики в трудах Аристотеля.

Аристотель с гордостью признавался, что учение о силлогизме – его личная заслуга, и до него ничего подобного не было. Конечно, на бытовом уровне логическое мышление уже существовало, индукция и дедукция присутствовали. Но от бытовых умений до теории ещё далеко. Как говорил изобретатель нотного стана и нотной письменности монах Гвидо Аретинский, человек, который играет на музыкальном инструменте, не понимая того, что делает, зовется скотом, а не музыкантом. Мольер тоже не забыл высмеять своего персонажа, который не знал, что говорит «прозой». До Аристотеля теоретическое понимание «понятия» в отличие от слова уже было: определение понятия (Сократ), деление понятий (Платон). Возникает вопрос: почему логическая мысль остановилась на «диэресисе» Платона? А по факту, она остановилась. Искусство спора или диалога по принципу «с одной стороны, с другой стороны» вырождалось в интеллектуальные «беседы» и знаменательные софизмы. Логику (аналитику) Аристотелю пришлось начинать вроде как «с нуля».

И этот условный «нуль» зафиксирован. В «Органоне», в последних шести главах «Категорий», которые позднее стали называть «пост-предикаментами» в противопоставлении категориям (предикаментам). Примечательно, что именно это обстоятельство постоянно игнорировалось. Например, известно нелестное высказывание А.О. Маковельского о «Категориях», и особенно о пост-предикаментах: «… «Категории» – сочинение, которое не всеми исследователями признаётся подлинным ввиду близости развиваемого там учения взглядам Платона в диалоге «Тимей». В этом сочинении позднейшими вставками являются главы 10–15, где излагается учение о постпредикаментах; К. Прантль сочинение «Категории» считал подложным». [Маковельский, 1967, с. 89]. Подобная точка зрения высказывалась неоднократно на протяжении двух тысяч лет и свидетельствует о неистребимом желании понимать Аристотеля, исходя из некоего «учебника логики». Между тем, подход должен быть обратным.

Аристотель, изменив «теорию значения» и «семиотический треугольник», ставил себе задачу перейти от «сказанного без связи» к «сказанному в связи». Возникает вопрос: сказанному в какой связи? – Прежде всего, к той связи, которая «сказывается сама собой», не речью. Вот те единичные слова, что «сказываются сами собой» в обязательной связи с другим словом, и есть пост-предикаменты, представленные «антикейменоном» (противопоставлением). Главы о них занимают больше трети всего трактата «Категории». Аристотель выделяет четыре способа «противопоставления». Например, понятно, что если кто-то что-то потерял, то он это имел. Возникает пост-категория «обладание-лишенность». Мегарики в своих софизмах любили её обыгрывать. Другую пост-категорию Аристотель называет «соотнесенность»: если одно «двойное», значит другое «половинное». Более известным примером являются пары раб-господин или родители-дети: нет одного, нет и другого. У Г.Гегеля этот вид антикейменона вызовет особые симпатии в форме «своей противоположности». На этой основе возникнет гегелевское учение о парных категориях. Далее, у Аристотеля среди пост-категорий фигурируют «противоречие» (пока не в форме суждения) и «противоположность». Противоречие дано в форме дихотомии: например, птицы и не-птицы. При дихотомии «третьего не дано». Противоположность рассматривается «по контрасту», например, белое-черное. При этом «третье дано» всегда; в данном примере серое (между ними) или цветное (вне их).

С главами «Категорий» о пост-предикаментах в истории философии связан такой казус. После трактовок категорий в качестве «общих понятий» при авторитете Порфирия и Боэция на Западе возникла традиция игнорировать пост-предикаменты, которые не подходили под определение «понятия». «На Востоке, – отмечал В.К. Чалоян, – античную логику воспринимали иначе, чем на Западе» [Чалоян, 1946, с. 44]. В Египте, Сирии, Грузии, Армении стремились быть ближе к Учителю, то есть к Аристотелю, и в комментариях старались ничего не пропускать. Поэтому не случайно, что «особое внимание уделяет Давид категории противолежания, подвергая обстоятельному анализу все четыре вида последнего». – отмечает другой исследователь [Торосян, 1980, с. 10].

На основе пост-категорий появляется идея «логического вывода» как строго доказательного без обращения к опыту и размышлениям. Можно сказать, возникает идея силлогизма до самого силлогизма. Аристотель по праву гордился своим авторством в дальнейшем изобретении силлогизма и его теории.

Что касается силлогизма («совмещения логосов»), то Аристотель обнаруживает его не в дедукции, а в том, как им понимается слово. Для Аристотеля слово всегда «переплетается» (термин М. Фуко при анализе языка) с вещью посредством рассказов (историй), то есть «сказанного». Внутри каждого слова есть свои слова, как бы по «рождению», «по природе». В одном из аристотелевских примеров берётся слово «птица»; птице «по природе» присуще быть «живым существом», равно как вороне или воробью «по природе» присуще быть птицей. То, что «по природе», то и «сказывается само собой». Можно сказать, что Аристотель до того, как открыл силлогизм, открыл слово – до сих пор не открытое лингвистами. Открытие Аристотеля состояло в том, что не только рассказ состоит из слов, но и слово состоит из рассказов – являясь заглавием их «сборника».

На этом, собственно, трактат «Категории» заканчивается. В этом трактате нет, по сути, ничего, что относилось бы к логике в её формальном толковании – за исключением догадки силлогизма. В нём речи нет ни о понятиях, ни о суждениях. Более того, Аристотель противопоставляет слово понятию: слово много глубже понятия; именно из его глубины образуются силлогизмы.

Аристотель уберёг слово от двух крайностей: понятия и знака. Понятно, что знак имеет отношение к слову, но какое? Ответ на этот вопрос двойственен. Во-первых, знаком в слове (слово, по Аристотелю, – не в звучании или написании) является вещь; и этот знак за пределами лингвистического понимания языка (уместен в физиогномике). Во-вторых, знаком в слове является имя, – его и фиксируют лингвисты. Фактически, Аристотель сознательно игнорирует связку имя-вещь в форме «указания», «обозначения», «значения». Имя и вещь связаны между собой исключительно через «сказанное», например, в форме рассказов, разных историй.

У знаков совершенно другая область существования – чтение. Наблюдательный человек читает следы животных, симптомы болезней, признаки погоды, знамения, произведения искусства. Знаки соотносительны только с чтением; нельзя читать без знаков. Знаки могут быть на одежде, на лице, на море, на небе, на бумаге, на холсте, в воздухе (звуки, запахи) – тогда, когда они читаются. Понимание «соотносительности» – важная специфика аристотелевского философствования. Как существует соотносительность между «господином и рабом», точно так же существует соотносительность между знаками и чтением. Слова не исключение из этого правила. Слова – это знаки только тогда, когда их читают. Какой частью тела читают: глазами, ушами, носом, руками, – не имеет значения. Слова произносятся и пишутся для чтения; тот, кто их пишет, тоже читает.

Не удивительно, что Аристотель остался непонятым потомками. При повседневном общении ведь понятно, что слова – это не вещи и, напротив, вещи – это не слова. Точно так же понятно, что знаки – это вещи, под которыми понимаются другие вещи. Для обывателя, например, деньги и собственность – это вещи (монеты, золото, имущество); для Аристотеля иначе: отношения между людьми по поводу вещей. Так и человек, по К. Марксу, «не его борода, его кровь, а отношения между людьми». По иронии Аристотеля, «отцу» всегда столько лет, сколько лет его первому ребёнку: появление ребенка делает мужчину отцом, а «не его борода, его кровь».

Трактат «Категории» явился первым шагом к аристотелевскому способу философствования. И началось всё с того, что Аристотель отказался понимать слово как знак (посредством звукосочетаний или графики письма). Слово – соотношение между вещью и рассказами о ней; и только при чтении и для чтения слово становится знаком.

В трактате «Категории» все пояснения опущены. Значит ли это, что их нельзя восстановить? Вопрос проблематичный. Переводчики отказываются восстанавливать то, что пропущено, – и они правы. Философы оказываются в ином положении: они должны быть способны хотя бы к тому, что в школе называлось «изложением», «пересказом». Изложение не слепой пересказ, требуется понимание. Но когда требуется понимание, которое невозможно по тем или иным причинам, начинается «интерпретация», «герменевтика текста», «истолкование». «Категории» истолковывали-перетолковывали многократно, о чем за многие века скопилась литература, с трудом поддающаяся обозрению. Едва ли не каждое слово «Категорий» пытались переводить по-разному, переводили с языка на язык, искали скрытые смыслы, параллели в других сочинениях Аристотеля. Довольно курьёзный случай связан с переводом «сущности». Средневековые схоласты подметили, что категории у Аристотеля выглядят странно: «где», «когда», «сколько», «какое», – а «сущность» выпадает из этого ряда, поэтому стали переводить «сущность» как «что», или, для пущей важности, как «чтойность». Можно сказать, «подправили Аристотеля», чем вызвали насмешки у Лейбница [Лейбниц, 1984, с.76]. Единственное, что осталось в «Категориях» без внимания, это «сказанное».

У Аристотеля, повторюсь, «сказанное» обозначает не речь; даже «утверждение и отрицание» в роли «сказанного» не имеют прямого отношения к «повествовательным предложениям» (в трактовке лингвистов) или «суждениям» (в трактовке логиков). Ближайшим пояснением «сказанного» был бы образ «переплетения» слова и вещи в трактате М. Фуко «Слова и вещи». М. Фуко обращает внимание на то, что в XVI веке слова понимались иначе, чем столетие спустя. Само по себе это не удивительно: именно тогда происходит отказ от латыни и переход к «новым» языкам (национальным), – отчего выделяется эпоха Нового времени. Р. Декарт пишет по-французски, Г. Лейбниц по-немецки. Лейбниц даёт пояснения: латынь средневековых университетов нововведениями абстрактных суффиксов разорвала связь слов и вещей. Переход на национальные языки вызвал восторг обретения плоти языка, его вещности, вещания. Именно этот эффект «воплощения слова», появившийся на одно столетие, привлёк пристальное внимание М.Фуко. Слова и вещи у Фуко «переплетаются», «перекрещиваются», «смешиваются»; возникает «письменность» вещей, и эта «письменность» читается: «…природа и слово могут перекрещиваться до бесконечности, как бы образуя для умеющего читать великий и единый текст» [Фуко, 1994, с. 71]. М.Фуко вполне отдаёт себе отчет в том, что слова и вещи «переплетаются» не в качестве метафор или впечатлений, – как чудится переводчикам его трактата, – а посредством множества рассказов. Причем, рассказы о вещах в истории языка возникают, замечает Фуко, после фиксации «письменности вещей» в форме рисунков и иероглифов [Фуко, 1994, с. 145]. Точно такое состояние языка, которое обнаружил М. Фуко в Европе XVI века, Аристотель застал наличным в своём собственном времени. Выявление условного «переплетения» слов и вещей провоцирует на выявление структурированности: у Фуко это «археология гуманитарных наук», у Аристотеля «аналитика», «поэтика», «этика», «метафизика».

А.Ф. Лосев очень точно обозначил метод философствования Аристотеля как «общехудожественный» [Лосев, 2014, с. 6]. В равной мере это касается понимания связки вещь-слово. Но именно такое понимание в истории философии отсутствовало. Между тем, Аристотель восстановил связь слова и вещи не через традиционную мистику или «теорию знаков», а посредством «эстетического созерцания» вещей, уподобленных экспонатам выставки. Если бы аналогия с выставкой существовала в тексте «Категорий», весь трактат не вызывал бы веками столько кривотолков.

Разворот Сенеки от Платона к Аристотелю: Совесть и вкус

«вкус… это общественный феномен первого ранга»

Г.-Х. Гадамер

В мировых религиях есть особое понятие «совести». Мировые религии – религии совестливые. Религиозная нравственность опирается на понятие совести, обращена к совести, призывает к совести. Однако, было бы не верным считать, что исторически феномен совести обусловлен религией. Так, например, в христианском вероучении понятие «совесть» (др.-гр. συνειδησις – «син-эйдэсис»; лат. con-scientia) непосредственно появляется под философским влиянием стоицизма Сенеки. И философия стоиков, и непосредственно личное творчество Луция Аннея Сенеки (4 г. до н.э. – 65 г. н.э. ) внесли свой вклад в христианскую доктрину, переводя агитационную риторику «сердечности» в понятийно-юридическое русло «совести».

В свое время Сенека в многочисленных этико-педагогических «письмах» столкнулся с проблемой «нормы»: можно ли вообще говорить о том, что «нормально» в человеческом поведении, а что нет, – тем более в контексте «относительности норм». При античной демократии Эллады и Рима за людьми признается право на частные интересы, но не право на формулировку своих частных «норм», поэтому формулировка «относительности норм» невозможна, это оксюморон. Норма по понятиям античности не может быть относительной; она появляется и существует именно как предел и преодоление всякой относительности. Норма, это вердикт, догма – то есть знание, которому умный человек не будет противиться как, например, знакам дорожного движения при вождении автомобиля.

В республиканский период античности существовало всесильное понятие, ныне не имеющее какой-либо силы, которое называлось «канон», в первоначальном значении инструментального «лекала». Греческое «канон» отчасти сродни «эйдосу», но акцент сделан не на визуальность, а на телесную тактильность. Лекало для портного или строителя служит не столько образцом, сколько «руководством» в буквальном смысле слова. Мастер руками обводит по лекалу нужную деталь, причем почти механически, а получается идеально и образцово, по «идее» и «эйдосу», «по образу и подобию». В том и состоит культурная значимость «канона». Народ полисной демократии не только работы выполнял по лекалу, но жил, творил, отдыхал, рожал «по канону». Пожалуй, главная особенность всей античной культуры – ее строгая каноничность во всем, от музыки и архитектуры до кулинарии, мифологии и гигиены. В «каноне» изначально пересекаются два понятия, позднее выделившиеся из него и разошедшиеся по разным сторонам, о которых далее пойдет речь – это совесть и вкус.

При обращении современного человека к образцам античного искусства: архитектуры, скульптуры, живописи, литературы, – поражает неимоверно выверенное чувство стиля, меры, гармоничности. Между тем, в античные времена все это передавалась словом «технэ» с оттенком ничтожности; самого понятия «искусство» долгое время ни в каком приближении не существовало. Авторское произведение того или иного скульптора или архитектора «очаровательно» не в силу авторского таланта, а в силу вписанности своего замысла в канон, в силу того, что автор знает (именно знает!) канон. Автор учился, добивался знаний, добился, – и это знание сказывается в работе, вызывая восхищение и уважение. В античном созерцании «прекрасного» (с нашей точки зрения) было два совершенно разных момента: очарование (захваченность видением) и восхищение логосом автора, то есть его глубокими знаниями канона, верности ему при работе с трудным материалом. В субъективном переживании «канона» было нечто аналогичное нашему восприятию гимна и флага, то есть переживалось не столько пестрота полотнища или певучесть мелодии, сколько родина со всеми сопутствующими коннотациями родного, своего, домашнего, сокровенного. Сопоставление в натуре произведения двух моментов: очаровательно-сокровенного восприятия и канона-логоса нашло в последствии выражение в термине Сенеки «кон-сциенция», которое в переводе с латыни на русский допускает два варианта: «со-знание» и «со-весть». Приставка «со» предполагает сопричастность одного другому; в данном случае соотнесение лично увиденного с неким «знанием». Личный опыт как бы проецируется на всеобщий, совмещается с ним. Так, дети Севера знают крокодила по картинкам, но лично увидев животное в зоопарке, осознают, что это именно крокодил. Христианская апологетика первых веков, отказываясь от «языческой мудрости» философии, проигнорировала возможное значение «консциенции» как «со-знания», ограничившись «со-вестью», где «весть», понятно, отсылает к «Книге» и «Откровению». Термин «со-знание» был реабилитирован только Р.Декартом взамен привычных для средневековья терминов «рассудок», «разум», «душа». Но и у Декарта термин «сознание», как и другой его термин «интуиция», имел отношение к совмещению человеческих знаний с условно «врожденными идеями», с чем-то «оче-видным», каноническим.

С исчезновением простоты ранней демократии, особенно во времена императорского Рима, извечные «каноны» перестали существовать. Деградация самого понятия «канон» произошла под влиянием «относительности норм». Что позволено Юпитеру, стало позволено быку, а быку то, что позволено было только Юпитеру. Протестом против подобного «мультикультурализма» стало у Сенеки понятие «кон-сциенция», призыв к канону в его высоком значении «сверх-нормы». Сенека, потерпев полное фиаско с воспитанием Нерона, пришел к неутешительному выводу: воспитание – ненадежное дело, и этому есть объективная причина.

По мнению великого римского моралиста, совесть человека производна, конечно, от наличия норм в обществе, но она возникает лишь тогда, когда нет многих «норм», между которыми можно лавировать. То есть в двух случаях совесть не возникает: когда нет норм, и когда норм по каждому случаю больше, чем одна. Совесть однозначна. Соответственно, категорична и абсолютна. Поступки можно оценивать по ситуации – они относительны, но совесть не ситуативна – она есть некий приговор, соответствующий «канону». Тогда возникают вопросы: что это за канон и где истоки того канона, к которому обращена совесть?

На этот вопрос ныне не трудно ответить, обращаясь к истории культуры; этим же путем следовал сам Сенека. Каноны поведения, не допускающие отклонений, возникают только там, где имеет место честь, то есть нечто в собственном поведении человека, что дороже жизни и ее органики. Если нет ничего, дороже собственной жизни, то о совести речи быть не может. Но и этого условия не достаточно: понятно, что дети, мать, святыни могут стоять на первом месте, но не как следование «норме». Совесть же, настаивает Сенека, связана с нормой, причем абсолютной. Этому условию удовлетворяет только исторический феномен чести, при котором жизнь отдают за «норму». Насколько странным является этот феномен, можно судить по библейской истории с хождениями Аврама и Сары в Египте (еще до изменения имен на Авраама и Сарру). Будучи окруженным вместе с женой вооруженными людьми фараона, Аврам просит свою жену соврать им, будто она ему сестра. Красавицу жену увели к фараону в гарем, а спустя какое-то времени вернули хитрому мужу, сохранившему таким образом себе жизнь. Никакого впечатления о бесчестии подобного поступка в данном обществе не возникало.

Понятие чести возникает на заре цивилизации в узком кругу людей, с появлением приключенческого образа жизни группы вооруженных мужчин. Развитие земледелия и, как следствие, резкое возрастание численности населения, привели часть общества знати не просто к досугу, а к досугу, переходящему в невыносимую скуку. Молодые люди бежали от нее в поисках опасностей и приключений. Важнейшим приключением становится добровольный смертельный поединок ради славы. Такова, например, была «царская охота»: не на съедобную дичь. К единоборству предлагалась ситуация с хищником «один на один» под проницательными взглядами друзей. Позднее вместо традиционного хищника выступал такой же стяжатель боевой славы. Феномен заслуженной боевой славы отрегулировал все нюансы чести. Так, для смертельного поединка надо выбирать противника сильнее и опытнее себя, не бить в спину, не бить безоружного, демонстрировать великодушие. При коллективных битвах появляются новые требования типа «сам погибай, а товарища выручай», формируются верность и щедрость – рыцарские добродетели: верность дружины вождю и щедрость вождя к дружине. В итоге сложился этикет, который уместно называть рыцарским. Рыцарский этикет лег в основу и религиозного служения, и деловых отношений в рамках цивилизации. Первые христиане называли себя «милитес Деи», добровольное воинство Бога, присягнувшее пред-водителю Христу и вооруженные только одним оружием – молитвой к Нему с верой в Его сверх-способности. Честь христианина долгое время не позволяла браться за оружие вместо веры в молитву, – и это порой спасало города от неизбежного истребления посредством странно-случайных факторов типа безжалостного поноса во вражеском войске.

По мере распада цивилизаций миграционные потоки населения стали наследовать обычаям знати, в результате чего родо-племенной строй обзавелся элементами рыцарского этикета в традиционном этосе. Не семья как совершенно относительная форма общности людей и, тем более, не труд с его терпеливостью и результативностью, привели к возникновению канона. У истоков канона славная военная история. Причем, речь идет о войнах добровольных, по правилам, ради самопознания в качестве «настоящего мужчины». Не случайно почти вся история древних цивилизаций сводится к войнам как особому удовольствию жизни вооруженных мужчин. Занимаясь исследованиями «рыцарского менталитета», Ф.Кардини цитирует повествование Тацита о германцах: «Когда дело дошло до боя, постыдно для вождя быть превзойденным храбростью, постыдно для составляющих его свиту не равняться храбростью со своим вождем; но возвратиться с боя живым, когда пал вождь, – значит обесчестить себя на всю жизнь…Вожди бьются за победу, свита – за вождя» [4, с. 126]. Мировые религии не остались в стороне от рыцарского этикета, заимствовав понятия веры, служения, чести, преданности. Даже евангелия сохранили рыцарские черты в поведении пророка из Назарета, что порой теряется в проповедях и иконописи.

Антропологический факт смертности человека обернулся особой составляющей человеческого поведения под названием честь, что в обыденной жизни проявляет себя через совесть. В своем культурно-психическом онтогенезе все люди «военные» – посредством исторического развития цивилизаций. Не случайно мальчишки играют в войну и жаждут приключений. Благодаря специфике онтогенеза в каждом человеке можно пробудить совесть, равно как можно ее потерять или заткнуть ей рот.

История общества с неизбежностью демонстрирует тот факт, что в цивилизации жить по совести трудно, но все-таки надо. Как, например, одновременно служить семье и государству, или семье и искусству, или искусству и государству. В истории культуры эта проблема решалась довольно просто: человек давал обет верности с оговоркой срока. Обет, присяга позволяли человеку жить по совести, не вступая с ней в конфликт. Военные присягали власти, супруги присягали друг другу, студенты присягали профессии или школе, торговцы присягали своими договорами. Конечно, присяги и обеты нарушались, но фактор совести сохранялся столетиями и тысячелетиями в качестве «общего знаменателя» в оценке поступков людей, сословий, народов. Этот «общий знаменатель» суждений мог называться «правдой» или «справедливостью», но речь шла именно о совести.

Луций Анней Сенека – автор и латинского термина, а отчасти и понятия «совесть» – настаивал на общечеловечности совести и однозначности ее понимания. Для понимания позиции Сенеки важно иметь в виду то обстоятельство, что в основе совести лежит отнюдь не оптимистичное жизнелюбие. Сенека едко высмеивает Мецената за его жизнелюбивое волеизъявление в стихах:

«Пусть хоть руки отнимутся,

Пусть отнимутся ноги,

Спину пусть изувечит горб,

Пусть шатаются зубы, –

Лишь бы жить, и отлично все!»

«Это гнусное выклянчивание жизни» [6, с. 307], как выразился Сенека, есть прямое отрицание основ совести. Между тем, подобное «жизнелюбие» стало повсеместно признанным «оптимизмом». В нравственных письмах к своему другу Луцилию, губернатору Сицилии, Сенека заметит: «Мы безумствуем не только по одиночке, но и целыми народами» (Письмо XCV), [6, с. 281]. Меценат выразил отношение к жизни за все то римское общество, которое ушло в наслаждения роскошью и символом которого стал Нерон, если не сам Рим. Сенека: «…каждый порок бьет через край. Жажда роскоши скатывается к алчности; честность в забвении; что сулит награду, того не стыдятся. Человека – предмет для другого человека священный – убивают ради потехи…» [6, с. 282]. В таких условиях, считает Сенека, воспитание бесполезно. Это кризис всей педагогической доктрины, который он осознает со всей определенностью и из которого пытается найти выход.

Обращаясь к докризисному состоянию общества, Сенека обращает внимание на понятие «наставление»; детей, собственно, наставляли на путь истинный: где примерами, где словами, где делами. Но с появлением «золотой молодежи» времен Цезаря, о наглости которой писал еще Цицерон, у «наставлений» появляется препятствие: они не доходят до ума. «Но наставления ведут к правильным поступкам не всегда, – категорично заявляет Сенека, – а только тогда, когда им послушен ум, иногда же, если душу держат в осаде превратные мнения, наставлять ее бесполезно» [6, с. 277]. Говоря о препятствиях наставлениям, Сенека пишет: «Пусть человек знает, что нужно сражаться за родину: его отговорит страх; что ради друзей следует трудиться до седьмого пота: ему помешают наслаждения; что худшая обида для жены – любовница: его вынудить поступать наоборот похоть. Стало быть, так же бесполезно давать наставления, не устранив прежде всё преграждающее наставлениям путь…» [6, с. 282].

Будучи искренне озабоченным теорией педагогической мысли, Сенека обращается к ее истории, где и обнаруживает греческое понятие «догматы». Так, он писал: «…во всех науках и искусствах, даже в самых свободных, есть не только наставления, но и основные правила <…> которые греки называли δογματα, а мы вольны называть «основоположениями», или «первичными установлениями», или «исходными утверждениями», – их ты найдешь и в геометрии, и в астрономии» [6, с. 278]. В теоретическом плане вопрос, собственно, ставится Сенекой о том, есть ли в человеческом поведении свои аксиомы («заповеди»), а если они есть, то где их искать?

В поисках ответов на эти вопросы Сенека, вольно или невольно, обращается к опыту военной службы: «Как первые узы военной службы – это благочестье, и любовь к знаменам, и священный запрет бежать от них, а потом уже требовать всего остального и давать им любые поручения, – так и в тех, кого ты хочешь повести к блаженной жизни, нужно заложить первые основания, внушив им добродетель. Пусть держаться ее с неким даже суеверием, пусть ее любят, пусть иначе, как с нею, не хотят и жить» [6, с. 282–283]. Вот это «суеверие» и есть совесть. В совести нет ничего, кроме древне-мудрого «блага» в форме рыцарской этики: честь, доблесть, правда, справедливость, – которые существуют поверх любви к жизни в ее коннотациях счастья и наслаждений. Христианские «десять заповедей» в литературной обработке Библии не более чем приложение теории Сенеки к бытовым отношениям людей; не случайно в них сквозит эйдос-канон рыцарской «чести» и «честности».

Сенека был настолько уверен в наличии абсолютных норм человеческого поведения, что посмел посягнуть на платоновское понимание блага, что было просто немыслимым при громадной авторитетности Платона в школе римских стоиков. Для Платона благо объемлет все добродетели, оно им предшествует как таковое. (Именно этот тезис Платона привел позднее христианское вероучение к трактовке Бога как любви в противоположность «грозным» богам Яхве и Зевсу, не имеющих сострадания к людям). Сенека вдруг выбивается из академического платонизма: «Честность есть совершенное благо, завершающее собою блаженство жизни, благо, через причастность которому и все прочее становится благом <…> Благо делается благом в сообществе с честностью, честность и сама по себе благо. Благо вытекает из честности, честность – сама себе исток» [6, Сенека, с. 365]. Пожалуй, после Аристотеля с такой категоричностью никто не решался так подправлять великого Платона.

Интеллектуальная смелость Сенеки в теоретическом, казалось бы, вопросе о благе просто невероятна. Но, между тем, она хорошо просчитана и выверена им. Не случайно маячит тень Аристотеля. В аристотелевских этических трактатах реальное «благо» всегда есть некая «мера» на грани между пороками, которые «не знают меры» и потому всегда агрессивны. Например, «щедрость» есть благо, но вне меры возникают пороки «мотовство (asotia) и скупость (aneleythepia)» [1, с. 88]. «В отношении к чести (time) и бесчестию (atimia), – пишет Аристотель, – обладание серединой – это величавость (megalopsykhia), избыток именуется, может быть, спесью (khaunotes), а недостаток – приниженностью (mikropsykhia)» [1, с. 88–89]. Уже по первому впечатлению можно судить, что человек чести величав, но без спеси и жестов униженности, без мотовства и скупости. Очевидно, что-то его удерживает от этих крайностей. Тогда что?

Если для Платона пороки выступали тоже как благо, только испорченное, то по Аристотелю у пороков своя история, в которой они теснят добродетели со всех сторон. Так, например, трусость – это не испорченное мужество или его недостаток, а совсем другая реальность, производная от возраста, состояния здоровья, жизненного опыта. Логика Платона была другой. Так, испорченный продукт, например, мясо, все равно продукт: мясо есть мясо, хоть свежее оно, хоть подпорченное. Точно так же зло – это добро, но подпорченное или, как в теодицее: зло – это добро, востребованное ситуацией, но не случившееся. В примере с мясом: испорченное мясо из добра превращается в зло посредством недостатка «свежести», которая «по идее» должна быть. Аристотель решительно порывает с логикой подобных рассуждений. Испорченное мясо уже не «мясо» как продукт кулинарии, а просто гниль наряду с испорченными овощами или фруктами. Аристотелевский способ рассуждений впоследствии будет поддержан Гегелем, но и Сенека отдал ему предпочтение. Как только из блага выпадает честь, так благо перестает быть благом, так что остается только гниль от него в виде то скупости и мотовства вместо щедрости, то спеси и униженности вместо достоинства. В нашей отечественной истории восстание матросов на броненосце «Князь Потемкинъ», как известно, началось спором из-за мяса: оно просто «не свежее» или откровенно тухлое. И тут не уместно известное «о вкусах не спорят». Восставшим надоела относительность норм свежести, и они перешли свой «Рубикон». Вопрос о свежести или несвежести мяса вдруг стал вопросом чести и достоинства, а отнюдь не поводом для кулинарного диспута. Вопрос о совести тоже ставит вопрос о Рубиконе, оставляя в стороне сомнительные рассуждения «с одной стороны», «с другой стороны». Совесть судит однозначно: поступок или «по совести» или «бессовестный», – это вердикт.

Примечательно, что во времена Аристотеля представление о совести носило очень рыхлый характер. Сам термин συνειδησις, син-эйдэсис, выражал поведение, с очевидностью соответствующее образцу, правилу, канону, эйдосу. Аристотель лишь однажды высказался о совести: «Так называемая совесть, – писал он, – которая позволяет называть людей совестящимися и имеющими совесть – это правильный суд доброго человека» [1, с. 184]. Понятно, что это определение слишком широкое: правильный суд доброго человека может быть и благом, и гневом, и простой вежливостью. В дальнейшем Аристотель вместо «совести» будет говорить о «порядочности»: «Порядочность и порядочный человек – это тот, кто довольствуется меньшим того, на что имеет законное право» [1, с. 338]. Контекст этого высказывания экономико-политический, но подтекст вполне соответствует этике поединка ради славы: нельзя бить в спину даже имея к этому все возможности. Запрету «не убивать в спину» нет альтернативы ни ради близкой и долгожданной победы, ни ради спасения собственной жизни. Да, победу убийством в спину достичь можно, но славы никогда. Путь к славе посредством смертельного единоборства требовал честности и приводил не просто к победе, но к красивой победе. Красивая победа, это не красивая девушка, красивая кобылица, красивый кувшин, о которых устами Сократа говорил Платон. Это совестливая красота, которая впоследствии будет привлекать Тертуллиана и других христианских апологетов. Так, девушка может становиться красивее, распуская волосы, но может быть красивее, и пряча их под покров. В первом случае появляются относительные нормы: длинные волосы или короткие, блондинки-брюнетки-рыжие; во втором случае красота вообще не в волосах, а в самом факте их сокрытия, демонстрирующем честность девичества и женскую «порядочность». Оба примера относительно женской красоты односторонни: ни распускать красивые волосы перед всеми, ни прятать их от всех без исключения не есть поступок по-совести. Ситуация по-совести другая: когда женщина, глядя с восхищением на мужчину – героя в ее глазах, – вдруг непроизвольным жестом начинает поправлять волосы, стягивая с головы платок или машинально перебирая локоны. Совесть возвышается над односторонностями идеологии повседневной жизни. Есть жесты совести. Они имеют прямое отношение к «хорошему вкусу».

Жесты совести. В звуке, в цвете, в грации. Они далеки от театральности. В них нет манерности, хотя к хорошим манерам имеют прямое отношение. В жестах совести – телесных – аккумулирован рыцарский дух, которым преображается самая обычная жизнь.

В рыцарском кодексе чести скрывается парадокс: догмат «честь превыше жизни» укрепляет саму жизнь. Догмат безотносителен; в его абсолютности сокрыта сила. Как писал Сенека: «…основоположенья – это то, что укрепляет наш дух, сохраняет наше спокойствие и безмятежность, объемлет всю жизнь и природу» [6, с. 278]. К духу чистой совести Сенека и ведет теорию воспитания. Совесть для Сенеки отнюдь не «угрызения» или, напротив, «спокойствие души»; совесть – это личное пристрастие человека к абсолютным нормам поведения на основе рыцарской этики – простой и аксиоматичной. Противоположностью совести выступает наглость – личное попрание абсолютных норм поведения в частных и конкретных эпизодах жизни.

Наглость имеет свою систему жестов, противоположную жестам совести. В русском языке для системы наглых телодвижений был специальный термин «кобение»: разболтанная походка, ухватки, ухмылки, наезды, гогот, сплевывание. Противоположностью жестовой наглости является «кротость». Кротость восходит тоже к рыцарскому этикету: в присутствии вооруженных мужчин «выкобенивание» однозначно свидетельствует о вызове на поединок. Просто так выкобениваться никому не позволено. Не случайно в петровских наказах военному юношеству было такое наставление: «Кротко ступание, кротко седание, кроток взор, кротко слово тебе да будет» [7]. И это наряду с тем, что: «Никто не имеет повеся голову и потупя глаза вниз по улице ходить, или на людей косо взглядывать, но прямо и не согнувшись ступать, и голову держать прямо, а на людей глядеть весело» [7].

В рыцарской «доблести» есть строгая этикетность, посредством которой честь оборачивается красотой. Не случайно переводчик трактатов Сенеки С.А. Ошеров писал: «В определении стоиков «только добродетель – благо» добродетель названа словом το καλον – прекрасное…римские стоики, нечувствительные к эстетической стороне греческой этики, перевели это το καλον как honestum – честное, честность» [6, с. 397]. Рыцарская этикетность порой требует ювелирного обхождения: малейший недостаток «величавости» будет воспринят как «приниженность», а малейшее превышение как «спесь». Бесконечно контролировать свое поведение в плане жестов, мимики, походки, голоса, движений с аптекарской точностью невозможно, но этого и не требуется при одном условии: у человека должна быть «чистая совесть» – в плане следования рыцарской чести. Дух рыцарской чести удерживает всю телесность в каноне красоты.

Понятие «чистая совесть» в современном обществе утратило свое боевое значение. Не украл, не убил, не прелюбодействовал, «заплатил налоги – спи спокойно», – все это не имеет отношения к той консциенции, о которой вел речь Сенека. Совесть требует доказательств в виде гётевской максимы «только тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой». Совесть, как и истина, не отчеканенная монета, а состояние духа, алкающего правды, вызывающего на бой все симулякры застойной жизни. Чистая совесть не усыпляет, а будит и бдит; бдительность – качество воинской жизни. Еще раз уместно вспомнить Аристотеля: человека со всех сторон поджидают не знающие меры пороки, так что добродетель лишь узкая тропа между ними. Ф.Нише использовал образ узкого моста над пропастью, по которому пройти может только не дюжий человек; дюжинные люди отказываются идти «по мосту над пропастью», который и называется «Человек»: «Человек – это канат, натянутый между животным и сверх-человеком, – канат над пропастью» [5, с. 9]. Ницшеанский «сверх-человек» – это обычный человек, но насмелившийся идти «по мосту над пропастью» пороков «дорогой чести». Дюжины людей ищут обходные пути «с одной стороны», «с другой стороны», а в итоге в упор не видят истину. В этом «декадансе» теряются «хороший вкус», на место которого заступает вкус «эстетический» или «художественный».

Рыцарские эпохи давно миновали, но рыцарское состояние духа способно сохраняться – оно и есть «совесть». «Рыцарство остается вечным заданием человеческого духа, переживающем ветхие одежды рыцарства средневекового», – писал Н.А. Бердяев в своей знаменитой работе «Смысл творчества» [2, с. 472].

Историческое «рыцарство» тоже преподносит определенный урок: начавшись с походного варварства, рыцарство с неизбежностью простирает себя в «галантный век». Рыцарская культура не застревает на поединках и военной славе. Поединки оттачивают всеобщее понимание «прекрасного поступка», греческой «калакагатии». Само слово καλος изначально относилось прежде всего к достойному поступку, а так же к лицу человека в момент свершения достойного поступка. Женское созерцание мужчины в лучах боевой славы меняет лицо женщины: оно становится прекрасным. И уже не важно, выразительное оно или не очень, молодое или старое, белое или черное. В свою очередь, созерцание прекрасных женских лиц сказывается на лице победителя. Именно в области такого рода взаимных созерцаний возникают суждения абсолютного вкуса, то есть «по совести».

Знаменитое «о вкусах не спорят» имеет место только там, где норм множество по каждому случаю. Тогда и получается «сколько людей, столько мнений». Между тем, как писал Г.-Х. Гадамер, «хороший вкус всегда уверен в себе» [3, с. 79]. В пояснение своей позиции Гадамер приводит два аргумента. Во-первых, «понятие вкуса первоначально было скорее моральным, чем эстетическим» [3, с. 72]. Во-вторых, «он относится к той области, где по единичному узнается общее, которому он подчиняется… Очевидно так же, что подобное чувство требуется повсюду, где подразумевается такая целостность, которая не задана как целое» [3, с. 81]. Этим условиям отвечает, как пишет Гадамер, общество знати эпохи абсолютизма: «История понятия вкуса тем самым следует за историей абсолютизма из Испании во Францию и Англию… Вкус – это не только идеал, провозглашенный новым обществом, это в первую очередь… “хороший вкус”, то, что отныне отличает “хорошее общество”» [3, с. 77–78]. Понятно, что «хороший вкус» не есть исключительно европейский феномен эпохи абсолютных монархий, – он появляется всякий раз, когда возникает галантная стадия рыцарства. В условиях рыцарской социальности прекрасно все то, от чего у созерцающих меняются лица в сторону благородного воодушевления, что читается по жестам тела. О прекрасном надо судить не по вещам, а по лицам людей, созерцающих вещи. Лицо человека – странная вещь. Оно способно светиться. И мрачнеть. Сверкать и чернеть. Менять цвет. Величествовать и ничтожничать. Соответственно, есть точка отчета в суждениях вкуса. При хорошем вкусе в суждениях вкуса всегда есть проницательность. Хороший вкус невозможен без проницательности, которой и проверяется сам вкус посредством умозрительного восхождения от непосредственного восприятия к абсолютным канонам. Уже попутно возникают новые наблюдения и знания. Была старая мудрость: при хорошем вкусе знают то, чему не учили; при плохом вкусе не знают того, чему учили много лет. «Следовательно, – отмечает Гадамер, – в понятии вкуса несомненно примысливается и способ познания. Это происходит под знаком хорошего вкуса: развивается способность к дистанции относительно самого себя и частных пристрастий. Отсюда следует, что вкус по самой своей сокровенной сущности не есть нечто превратное; это общественный феномен первого ранга» [3, с. 78–79].

Хороший вкус честен. Он не основан на авторитетах или трендах общественного мнения. Конечно, когда «чистая совесть» становится относительным понятием, эстетический вкус теряет свою честность. Но и в этом случае хороший вкус может быть не только высказан, но и доказан. В качестве основы метода доказательства хорошего вкуса можно рассматривать работу Г. Гегеля «Наука логики», которая, собственно, и посвящена «суждениям вкуса». Суждения вкуса всегда основаны на проницательности, на способности «одним взглядом» охватить цепь событий-рассуждений. Когда Христос в пояснение говорит: «Истина – это Я», – то это типичное суждение вкуса, и при хорошем вкусе оно однозначно. Христос, глаголящий истину, выразителен: лицом, голосом, жестами, осанкой, от чего и появлялось желание идти за ним. И дело не только в пророке или человекобожии. Цезарь был для своих солдат истиной или наш адмирал Лазарев для своих нахимовых и корниловых. Истина в суждениях вкуса зазеркальна: дух отражается в теле, а тело отражается в духе. Галантный век рыцарства не случайно оборачивается костюмированием: и одежды, и интерьера, и праздничного стола. Костюм, собственно, был эстетическим выражением добродетели и чести. Кружева мужского платья выражали дух отношения к женщине, а не украшения собственного торса. Себя мужчина воспринимал в коже и латах. Верность духу предопределяла верность вкусу. Верный вкус не делился на художественный и бытовой. Деление между хорошим вкусом и отсутствием вкуса проходило по линии «дух рыцарства – отсутствие духа рыцарства». Н.А. Бердяев эту мысль выражал через противопоставление аристократизма и буржуазности. «Дух рыцарства призван хранить подлинный, небесный аристократизм моральных ценностей» [2, с. 472], «…неумирающий дух рыцарства, вечно противящийся окончательной победе буржуазности, дух священного негодования против переходящего все пределы зла» [2, с. 494].

Еще со времен античных «семи мудрецов» бытует истина, что добродетель в «мере», пороки не знают меры. Все суждения хорошего вкуса ориентированы на меру. В наше время «мера» сводится к ренессансной «пропорциональности», но когда в ранней античности говорили «ничего слишком», то под «мерой» понимали узкий проход добродетели между узнаваемыми пороками. Узнаваемость пороков состояла в том, что пороки знали, как говорится, «в лицо», знали их имена и умели читать по жестам: есть жесты совести и жесты наглости – в музыке, в живописи, в архитектуре, в костюме. Там, где наглость не наказуема, не может быть «хорошего вкуса». Видимая особенность наглости – превышение меры. Но «мера» – это то, что поддается счислению и, следовательно, доказательности. Задачу о хорошем вкусе, который можно доказать, собственно и решал Г.В.Ф. Гегель (1770–1831) в своей «Науке логики».

Если взять художественное произведение, то оно всегда имеет количественные параметры, хотя бы в плане пространства и времени. Так, пьеса может быть затянутой, музыка не в том темпе, картина не того формата. Чтобы привести их к нормам хорошего вкуса, надо изменить их «количество», но чем определяется «мера»? Иногда надо что-то изменить лишь «чуть-чуть», иногда кардинально. Опыт художественного творчества в гегелевской трактовке сводится к тому, чтобы протестировать произведение по параметрам «категорий»: необходимое и случайное, часть и целое, единичное и общее, содержание и форма. Целое разбивается на части не случайно, форма не производна содержанию, единичное оказывается необходимым, а из необходимого вытекают не какие угодно следствия. Вся эта работа мышления-созерцания абсолютно аналогична мгновенной работе интеллекта во время смертельно-рискованного поединка. Можно двигаться как угодно, но нельзя допускать ошибки. Художник, собственно, перед мольбертом совершает поединок: иначе шедевры не возникают. Против художника все: освещение, плоскость, различие цвета на палитре и холсте, многообразие жизни, – и все это надо победить оружием искусства. Художник обставляет себя инвентарем как армией. В творчестве, как это тонко чувствовал Бердяев, всегда сокрыт дух воинственности: «До конечной победы над злом, до преображения этого мира в новую землю и в новое небо дух воинственный не может и не должен быть истреблен в сердце человеческом» [с. 494]. При «хорошем вкусе» в произведении четко должно читаться, что именно победил в нем художник: был ли сильным противник, и была ли победа, а если была, то была ли она настолько честной, чтобы быть красивой.

«Хороший вкус», «эстетический вкус», «художественный вкус», – все это разные вещи. Хороший вкус обращен к сверх-норме, а сверх-норма тождественна духу рыцарства в его простоте и ювелирной этикетности галантного времени. В эстетическом вкусе дух рыцарства уступает место задушевности подобно тому, как эпоха классицизма сменяется романтизмом. В эстетическом вкусе авантюрное и куртуазное рыцарство находит уединение в уюте семьи и домашнего очага. Художественный вкус теряет интерес к духу и задушевности самим по себе, погружаясь в смакование технологии и символизма подобно тому, как сентиментальный романтизм литературы сменяется символизмом в европейской поэзии девятнадцатого века. В самой сентиментальности заложена эмпатия в вещи, превращающей вещь в фетиш подобно любимой табакерке Тараса Бульбы. В художественном изображении фетиш представлен языком символов, так что за самыми абстрактными символами искусства скрываются самые посредственные фетиши времен счастливого детства с его сладостями и фобиями.

Понятно, что художественный вкус может быть плохим. В нем уже нет сверх-нормы рыцарского духа, разве что факультативно. Развиваясь в плане «относительности норм», художественный вкус рано или поздно, но обязательно дойдет до наглости. Неукрощенная наглость, в том числе в искусстве, не имеет пределов по той же причине, по какой безмерны пороки. Эстетический вкус являет собой слабое препятствие наглости в искусстве в силу своей задушевности. Он страдает, и только. Когда о хорошем вкусе стыдятся говорить, то бесстыдство общества достигает своего апогея. Совесть, изъятая из искусства, делает его свободным – в пределах дурного вкуса. Но не все относительно в мире совести и красоты.

Типичным примером коллизий трех форм вкуса: хорошего, эстетического и художественного, – может служить отношение Ф. Ницше к музыке Р. Вагнера. В четырнадцать лет Ницше самозабвенно разучивал на фортепиано арии из опер Вагнера; в двадцать четыре года что-то в них стало раздражать его: то ли фольклорные сюжеты, обработанные под «госпожу Бовари», то ли халатное отношение к музыке в угоду драматургии оперы. А в зрелом возрасте пришло осознание странного факта: ему не нравится, что ему нравится музыка Вагнера. Этот парадокс Ницше обозначил термином «казус-Вагнер». Казус-Вагнер состоит в том, что хороший вкус не выдерживает натиска наглости; наглость сминает личность в плане эстетического восприятия совсем по русской пословице «против лома нет приема». Говоря о театре Вагнера, Ницше пишет: «…театр есть восстание масс, плебисцит против хорошего вкуса… Это именно и доказывает казус Вагнер: он покорил толпу, он испортил вкус, он испортил даже наш вкус к опере!» [5, с. 548]. Ницше на себе испытывал неодолимое обаяние наглости, от которой мутнеет рассудок как от песен Сирен. А «приверженность к Вагнеру, – настаивает Ницше, – обходится дорого. Измерим ее, пишет он, – по ее воздействию на культуру. Кого собственно выдвинуло на передний план вызванное им движение? Что все более и более взращивало оно? – Прежде всего наглость профанов… они хотят насаждать свой «вкус»… Во-вторых, все большее равнодушие ко всякой строгой, аристократичной, совестливой выучке в служении искусству; на ее место поставлена вера в гений, по-немецки: наглый дилетантизм…» [5, с. 548].

Создателю «немецкой оперы» в равной мере был важен и композиторский триумф, и коммерческий успех, путь к которым Вагнер проложил синтезом воинственного германского духа со зрелищной театральностью. Но Ницше при критическом отношении к своим соотечественникам-немцам увидел в германском духе с подачи Вагнера дух милитаризма подвыпившей бравой толпы. Художественную позицию Вагнера Ницше посчитал не совсем честной, призывая художников к совести:

«Но кто еще сомневается в том, чего я хочу, –

Каковы три требования, которые на этот раз

Влагает в мои уста моя злоба, моя забота, моя любовь к искусству?

Чтобы театр не становился господином над искусством.

Чтобы актер не становился соблазнителем подлинных.

Чтобы музыка не становилась искусством лгать» [5, с. 546].

Современный читатель может, конечно, озадачиться вопросом «как музыка может лгать?» И речь не идет об ошибке исполнителя, дирижера или композитора. Между тем, во времена Солона или Платона ложь музыки воспринималась именно как ложь: например, сам звук флейты во время осады города фальшивил для всего населения. Звук флейты может и красив сам по себе, но красивый звук еще не есть музыкальный звук. И гудение в морскую раковину приятно, и звук колокольчиков веселит.

Феномен музыки не сводится к акустике или впечатлению, но привязан к тембру с его частотными характеристиками и к звукоряду с фиксированными интервалами. В октаве может быть пять интервалов, семь, двенадцать, двадцать четыре. Китайцам нравится пять интервалов в октаве; христианизированной Европе семь и двенадцать; индийцам нравятся интервалы в треть тона; в Элладе музыка строилась на четверть-тоновых интервалах. В этнических звукорядах интервалы не одинаковы по скачку звуковысотности; отсюда, например, специфическое звучание китайской музыки. Эстетический вкус всегда привязан к этнической условности. Современники Платона зажали бы уши он нашего симфонического оркестра. В Элладе аккорд не считался музыкальным звуком, тем более при совмещении звуков разными инструментами – о чем был специальный термин «какафония». Музыка лжет всегда, когда предает свое время, свой народ, когда усыпляет бдительность политического момента, когда путается в адресатах. Ложь, конечно, может быть приятной, причем многими способами: как лесть, новость, сплетня, веселье, – что служит поводом к искушению искусства.

В отличие от эстетического вкуса, условность которого детерминирована этничностью, – с одной стороны, и в отличие от художественного вкуса с его театральной условностью – с другой стороны, хороший вкус безусловен. Он определяется не по вещам в их красотах и гармониях, а по лицам людей, созерцающих эти самые красоты. Семиотика вещей условна, семиотика тела в вопросах чести безусловна. В гневе человек поднимает голову выше, в ненависти опускает. При трусости подгибаются колени. В радости глаза сверкают. В печали взгляд бездонен. От любви губы краснеют и пухнут, от злости сжимаются и бледнеют. В поединке воины читают жесты тела без ошибок. Из жестов тела складываются в духе «линия победы» и «линия поражения» со своей «точкой невозврата», после которой итоги наступают неминуемо. При хорошем вкусе созерцание художественного произведения полно военных коннотаций: победа, триумф, харизма, вождь – в одних случаях и позор, наглость, трусость, предательство – в других. Зритель с хорошим вкусом покидает музей, галерею, театр не как столовую, а как «театр военных действий»: в качестве победителя – при своей сопричастности творцу-герою, или в качестве побежденного, разбитого наголову дурным вкусом наглых представителей искусства. Впрочем, дюжинным людям это не грозит: они во всем найдут плюсы благодаря девизу «о вкусах не спорят». «О вкусах не спорят», – говорят либерально настроенные люди и «моргают», – как шутил Ф. Ницше. Моргают, ибо есть такой жест нечистой совести.

Часть вторая

Апология гегелевской диссертации об орбитах планет

«…субъективное видение, выброшенное вовне, является солнцем…»

Г. Гегель («Философия природы»)

При отрицательном отношении к Гегелю, к его «спекулятивному методу» – а этим хвастаются или грешат многие – гегелевская диссертация «Об орбитах планет» 1801-го года представляется лакомым кусочком для уничижения кумира. Анекдотичная ситуация, в которой умозрительный философ предсказывает невозможность существования планеты в определенном месте солнечной системы, что практически опровергается едва ли не в том же году, конечно, бросает тень на Гегеля. Только гегелевская диссертация была совсем не об этом.

При уважительном отношении к «философии природы» Гегеля, которое демонстрирует, например, А.П.Огурцов, смысл гегелевской диссертации растворяется в позитивных поисках разного рода методологических моментов. Моменты эти сами по себе существенны и достойны отдельного рассмотрения. Однако, трудно согласиться с тем, что «основная идея диссертации заключается в априорном выведении закономерности расстояний между орбитами планет и в критике эмпирического закона Тициуса», – как пишет А.П. Огурцов [Огурцов 1975, 597]. В гегелевской диссертации указанная тематика не является ни основной, ни даже сколько-нибудь существенной. Не случайно априорные «нумерологические закономерности» появляются в конце текста диссертации, причем в качестве «лирического отступления».

Сама по себе диссертация имела формальный характер (для занятия должности доцента), причем защита проходила в приватной дружеской атмосфере (под руководством Ф. Шеллинга). Странным является сам факт выбора темы диссертации: «Об орбитах планет». Принято считать, что тайна гегелевской философии восходит к «Феноменологии духа», но тайна «Феноменологии духа» имела свои предпосылки, а именно: критика современной и успешной физики с точки зрения …Собственно, точка зрения тогда еще не получила своего терминологического выражения, скрываясь за выражением «творческий дух». «Только в том случае, – писалось в «Первой программе немецкого идеализма», – если философия даст идеи, а опыт – данные, мы сможем, наконец, получить большую физику, которую я предвижу в будущем. Современное состояние физики, по-видимому, не может удовлетворить творческий дух…» [Гегель 1972, 211]. О какой же «большой физике» мечтал Гегель, да и наступило ли её время к нашему двадцать первому веку?

Формальный повод для диссертации Гегель использовал со всей серьёзностью, ему присущей. Поскольку защита диссертации предполагала диспут, то и тема её должна была иметь «турнирный характер», бросать перчатку авторитету. В качестве такого авторитета был избран И. Ньютон, его «математические начала натуральной философии» и, соответственно, «закон всемирного тяготения». Естественно, у И. Ньютона критиков хватало и без Г. Гегеля, например, со стороны Х. Гюйгенса, Г. Лейбница или Л. Эйлера, причем, если первый только сомневался в ньютоновских гипотезах (а творчество Ньютона гипотезами просто фонтанировало, несмотря на знаменитое «гипотез не измышляю»), то последние над ними явно подсмеивались.

Конечно, И. Ньютон прекрасно осознавал, например, недоказуемость и непроверяемость собственного утверждения о том, что тело, предоставленное самому себе, будет покоиться или двигаться до бесконечности с одной скоростью по прямой линии. Без этой аксиомы, выдаваемой за «закон природы», нельзя сформулировать понятие механической «силы» (именно механической). Однако, не трудно представить себе негодование Г. Гегеля при чтении подобного рода утверждений. Для Гегеля с его интуицией «дурной бесконечности» и «перехода количественных изменений в качественные» тезисы И. Ньютона, выставляемые в качестве то ли аксиом, то ли законов, то ли вспомогательных средств вычислений, служили подходящим поводом для философско-логической критики.

И. Ньютон, как известно, долго не публиковал «закон всемирного тяготения», и дело было не только в излишней скромности – скорее, наоборот. Ньютон не мог определиться с тем, является ли он сам только «вычислителем», способным таблицы наблюдений превращать в формулы вычислений, или «физиком», способным понимать природу. Пикантность подобного рода сомнений усугублялась фантомами античной «физики», особенно по части вопроса об орбитах планет («блуждающих звезд»). Ньютону со студенческих лет был знаком трактат Аристотеля «О небе» (этот трактат входил в учебную программу), в котором для объяснения блуждающих траекторий планет на хронологической карте звездного неба использовалась математическая модель платоновского слушателя Эвдокса. Суть модели Эвдокса сводилась к тому, что Земля существует внутри особых «сфер» (идея идет от Пифагора), к которым прикреплены звезды и светила (включая Солнце и Луну), причем сферы вращаются вокруг Земли с разной скоростью и под разными углами наклона осей вращения. В таком случае при надлежащем подборе числа сфер, их скоростей вращения и углов наклона осей можно описать любое криволинейное движение «блуждающих звезд» на карте звездного неба. По вычислениям Эвдокса, для точных расчетов положения всех планет на небе в любой момент времени достаточно двадцати семи сфер. Как отмечает И.Д. Рожанский, «ученик Эвдокса Калипп усовершенствовал эту систему, добавив по две сферы для Солнца и Луны и по одной для каждой из планет; таким образом у Калиппа было уже 36 сфер» [Рожанский 1982, 230]. Античность верила в «сферы» едва ли не тысячу лет, И. Ньютон – уже нет. Но двадцать семь сфер, предложенные Эвдоксом для математического описания положения планет на ночном небе, для практики прогнозов давали прекрасный результат. С этого момента начинаются расхождения в европейской науке между математикой и физикой: математика вычисляет правильно даже при произвольных построениях относительно реальной физики. «Закон всемирного тяготения» не стал исключением, поскольку уже для его автора он был «другим вариантом Эвдокса»: вместо множества «сфер» появилась одна особая «сила» (воображаемая «сила тяготения»). В её реальности и сомневался И. Ньютон, не публикуя великий «закон природы» (или «закон вычисления»?).

Г. Гегель, приступая к своей диссертации, был полностью уверен в том, что «сила всемирного тяготения» является вспомогательным построением для вычислений в области астрономии, совершенно аналогичным, например, построениям Эвдокса с его двадцатью семью сферами. Вникая в проблемы физических расчетов, Г. Гегель без особого труда обнаруживает в рассуждениях И. Ньютона ложные аналогии, в результате которых И. Ньютон проводил параллель между силами при раскручивании человеком груза на веревке, с одной стороны, и вращением планет вокруг Солнца, с другой стороны. При вращении груза на веревке (обращение к бытовым примерам для И. Ньютона типично) возникает центробежная сила, которая требует компенсации за счет усилий человека. Если вращать груз долго, то, очевидно, человек начнет уставать. В случае с орбитами планет ситуация иная: совсем не факт, что Солнце тратит свою силу на движение планет по их орбитам и «устает» их удерживать. Это тот самый случай, который в истории физики повторился два столетия спустя, когда возникла необходимость признать возможность «стационарной орбиты» при построении модели атомов. На «стационарной орбите» движение электронов вокруг ядра является «естественным», как бесконечное движение по кругу у Аристотеля. В атомной физике никто не вычисляет «центробежные» и «центростремительные» силы – таких там просто нет, тем более на «стационарной орбите».

Вздорность ньютоновской аналогии между движением планет вокруг Солнца и раскручиванием груза на веревке отнюдь не требовала от Г. Гегеля знания не существующей еще атомной физики, не требовала даже особых прозрений. Так, уже детские игрушки типа вращающегося волчка демонстрировали тот эмпирический факт, что раскрученный волчок не требует постоянного приложения силы для сохранения скорости вращения, поскольку он останавливается исключительно под действием силы трения, без которой вращение было бы сколь угодно долгим. При вращении «абсолютно твердого тела» в форме диска (таковы по форме детские игрушки типа «волчок» или «юла») центробежные силы, возникающие симметрично относительно центра вращения, взаимно уравновешивают друг друга, от чего существование центростремительной силы, «исходящей из центра», уже не требуется. Эта простая аналогия с детской игрушкой позволяет ставить вопрос о физике орбит иначе: не является ли, например, орбита планеты не воображаемой траекторией, а «абсолютно твердым телом» (в форме кольца или диска) с точки зрения какого-либо реального «наблюдателя», а не звездочета с картой звездного неба. Никого же не удивляет, что движущаяся точка может образовывать линию, а движущаяся линия – плоскость.

Собственно, Г. Гегелю не было необходимости развивать физические концепции, поскольку аналогии с орбитами планет могут носить даже эстетический характер: из того факта, что зрители кругами ходят вокруг статуи, совсем не следует, что между ними и статуей существует «сила всемирного тяготения». Не случайно еще в «Первой программе немецкого идеализма», подготовленной то ли Гегелем, то ли при его соавторстве, были такие строки: «…высший акт разума, охватывающий все идеи, есть акт эстетический… Люди, лишенные эстетического чувства, а таковы наши философы, – буквоеды» [Гегель 1972, 212]. При «научном сектантстве» (термин У. Джеймса) физика не сопрягается с эстетикой, между тем гуманитарии в натурфилософии тоже могут настаивать на своем: «Есть, однако, в природе признаки, – писал Д.С. Лихачев, – указывающие на существование внеприродного и внечеловеческого сознания…» [Лихачев 1996, 13], поскольку «искусство существовало до человека, оно есть в природе» [Лихачев 1996, 24].

Жанр диссертации не требовал от автора позитивного изложения собственных взглядов, достаточно было и критики. Тем не менее, Г. Гегель делает позитивное заявление: «…Стало быть, не так обстоит дело, что планеты мчались сперва по прямой линии в бесконечном пространстве. А потом, случайно приблизившись к Солнцу, подпали под его власть и были насильственно переведены на круговые орбиты, и не гипотетическая центробежная сила удерживает их на определенном расстоянии от Солнца, но, образуя вместе с Солнцем единую изначальную систему, они и соединены с ним, и отделены от него истинной силой внутренней связи» [Гегель 1972, 255]. Характер этой «внутренней связи» Гегель не уточняет осознанно: она может быть и физической (как внутри жесткого вращающегося диска), и органической (как единая биосистема), и эстетической и вообще какой угодно, хоть брачной или религиозной. Поскольку И. Ньютон исключает все возможности, кроме аналогичной вращению груза на веревке, постольку Г. Гегель имеет моральное право возмущаться скудостью этой мысли: «…А толпу учение Ньютона о силе тяжести пленило не столько тем, что открыло причины круговращения небесных тел во всеобщей мировой силе, единство которой утверждали Кеплер и другие мыслители, сколько тем, что оно отождествило эту причину с той обыденной силой, которая вызывает на земле падение камней. Уверившись в этом, особенно благодаря жалкому анекдоту о том, как Ньютон увидел падающее яблоко, толпа стала без страха взирать на небо…» [Гегель 1972, 252].

До И. Ньютона такие абстрактные понятия как «сила» и «энергия» не имели исключительно физического значения; они сохраняли характер метафоричности. Собственно, и начало их терминологического использования связано с развитием религиозных идей, в частности, христианства. Древнегреческое слово «энергия» (от «эн эргон» – в действии) изначально употреблялось в смысле «значительности» (допустим, важной персоны), влияющей этой самой значительностью (допустим, на менее важных персон). Невидимое влияние и рассматривалось как действие «силы». То есть «сила» реальна, но она «беспредметна», «нефизична», «ненатуральна». Если от ранней теософии природы перейти к соответствующим современным примерам, то типичным явлением «силы» будет феномен светофора. Так, красный сигнал светофора останавливает автомобиль любой мощности, любое количество автомобилей, любой «транспортный поток». Аналогичным образом, зеленый сигнал светофора приводит в движение любые «транспортные средства» и в любом их количестве. В этом смысле и дорога обладает силой, вынуждая двигаться именно по ней. Понятие силы изначально имело широкое значение: у Аристотеля цель обладает силой, а есть еще «сила обстоятельств», и «сила в правде», и «сила духа». По мнению Г. Гегеля, реальная физика должна учитывать реальные «силы», а не только те, что рассчитываются по ускорению и амбивалентной «массе». В связи с этим и появляется у Гегеля идея «большой физики».

Диссертация Г. Гегеля «Об орбитах планет» имела, по сути дела, служебный характер и предназначалась для узкого круга лиц во главе с проф. Ф. Шеллингом, его другом. И подготовлена она была задолго до «Феноменологии духа» или, тем более, «Науки логики». Однако, в этой диссертации уже «весь Гегель». В ней нет никакого платонизма, но задана явно про-аристотелевская ориентация, которой сознательно чуждался И.Ньютон. На принципиальный аристотелизм гегелевской философии обращал внимание М. Хайдеггер: «Как Гегель расценивает аристотелевскую философию в целом, он показывает в следующей фразе: « Если браться за философию всерьёз, то не будет ничего более достойного, чем читать курс об Аристотеле» [Хайдеггер М. Время и бытие. М.,1993. с. 387]. Именно у Аристотеля был тезис о том, что «целое предшествует своим частям», высказанном в его трактате «О частях животных», которое фактически повторяется Гегелем по отношению к солнечной системе. Солнце с планетами есть единое целое, – утверждает Гегель, – поэтому планеты вращаются не благодаря «центростремительной силе» Солнца и «центробежным силам» планет, а благодаря совершенно иным «светофорам» их взаимодействия в рамках одной целостности. По Гегелю, нет никаких оснований сводить солнечную систему к набору из Солнца и планет, игнорируя возможность спекулятивных отношений между ними ради, например, каких-то «целей природы».

Критика ньютоновского способа мышления имела для Гегеля символическое значение. Концентрированным выражением этого мышления было излюбленное физиками разложение сил «методом параллелограмма», благодаря которому у И. Ньютона и появилась «сила всемирного тяготения». Уже в опытах Г. Галилея с катанием шаров по наклонной плоскости возникает прецедент замены физической силы (тяжести) вектором силы вдоль наклонной плоскости. С математической точки зрения катящийся по наклонной плоскости шар движется в двух направлениях: по радиусу Земли к её центру и по касательной к ней (то есть «горизонтально»). Но с той же математической точки зрения можно утверждать, что вектор силы вдоль наклонной плоскости, приложенный к скатывающему шару, можно разлагать на любые, сколь угодно произвольные, составляющие: и по радиусу Земли, и по хорде, и даже по движению вверх (ортогонально к наклонной плоскости). Можно даже придумать и ввести в оборот существование особой «силы наклонной плоскости», причем разной в зависимости от угла наклона. Для вычислений такая сила будет реальной, но для понимания физики реальной силой будет только тяжесть; действие наклонной плоскости по смещению падающего тела уже не будет физической силой, а только «рефлексом» всё той же силы тяжести. Для И. Ньютона движение планеты по орбите абсолютно аналогично скатыванию тела по наклонной плоскости; соответственно, планета, двигаясь по орбите, вроде как «падает» к её центру и несется по касательной к ней. Именно против такого способа рассуждений, основанном на векторном разложении сил (произвольным образом) с последующим смешением математического и физического, протестует Г. Гегель.

В рамках «философии природы» вопрос об орбитах планет имел определенный контекст, связанный с качественным изменением физических процессов при смене их масштаба. Современники восторгались И. Ньютоном не только благодаря его удивительным геометрико-вычислительным способностям, но и тем, что он объявил об универсальности законов физики. То есть опыты на Земле можно экстраполировать на весь универсум, причем эта экстраполяция якобы не будет гипотетичною. Тот факт, что при подобной методологии логика и опыт явно вытесняются бытовыми аналогиями, сторонники И. Ньютона предпочитали не замечать. В своей диссертации «Об орбитах планет» Г. Гегель выступает прежде всего против абстрактного, фамильярного по сути, понимания тех или иных «законов природы», вне конкретных масштабов и ситуаций. В этом смысле ситуация с «орбитами планет» конкретно отличается от «вращения груза на веревке», так что нужны другие аналогии и оригинальные гипотезы. В этом контексте вполне допустимо говорить о том, что с физической точки зрения (а не с математической) планеты могут двигаться по своим орбитам, например, точно так же, как поезд мчится по своим рельсам – без всякого «свободного падения тел». Для И. Ньютона подобная аналогия невозможна по той причине, что пространство в его понимании есть пустота; соответственно, орбита планеты не может быть «твердым телом» («рельсами»). Для Гегеля «натурфилософия» Ньютона – на грани ювенального мышления; в конце концов, замечу, орбита планеты может быть пустотой в смысле туннеля в твердом теле (вообще-то так устроен любой каменный дом, в котором роль «рельсов» играют коридоры). Когда современные физики вдруг открывают для себя «темную материю», то это значит только то, что пространство – не только не пустота, но, напротив, «абсолютно твердое тело» коридорного типа с бесчисленными турникетами или светофорами. Этим, собственно, и обусловлена «дискретность» пространства при наличии «протяженности», равно как и конечность скорости света. Естественно, что «абсолютно твердое тело» пространства обусловлено не субстанцией эфира или «строением вещества», а системой запретов, от чего в «Первой программе немецкого идеализма» и появляется мысль об этике в природе. «Здесь я снизойду – пишет автор, – в область физики; вопрос состоит в следующем: какова структура мира как моральной сущности? Мне бы хотелось снова придать крылья нашей медленно шагающей и старательно экспериментирующей физике» [Гегель 1972, 211].

От гегелевской диссертации «Об орбитах планет» до «Феноменологии духа» прошло почти пять лет, до «Науки логики» – десять. Тайну гегелевской философии нельзя сводить только к «Феноменологии духа», поскольку в диссертации «Об орбитах планет» Г. Гегель встал на исходные позиции своей философии – уже тем, что не пошел по проторенному пути, заботливо предуготовленным ему Ф. Шеллингом. Для диссертации вполне достаточно было бы говорить о притяжении, отталкивании, магнетизме или вообще свернуть на тему соотношения науки и религии, к которой Г. Гегель был подготовлен. Но Г. Гегель берет в качестве предмета обсуждения «параллелограмм сил» в физике – абсолютную догму физиков вплоть до сегодняшнего дня, усиливает для себя сопротивление этой догмы в лице авторитета И. Ньютона, и выводит разговор на тему оригинальности мышления в противоположность фамильярному обращению с ним в форме предписываемых природе «законов». Тем самым поле деятельности для феноменологии духа и новой логики оказывается расчищенным.

Возможно, что диссертация Г. Гегеля подспудно имела тот смысл, который ранее прозвучал в тезисе о возможности в будущем «большой физики». В таком случае уместным было бы присмотреться к тому, что Г. Гегель понимал под «большой физикой» и почему современная ему физика при всем блеске экспериментов и открытий оставалась, соответственно, «малой физикой». Наивным было бы полагать, что за прошедшие после Г. Гегеля два столетия физика стала «большой»: нет, она точно так же не удовлетворяет «творческий дух» и в этом смысле остается всего лишь «малой физикой».

«Большая физика будущего», о которой зашла речь, предполагала отказ от привычной без-субъектности природы, начиная от молекул-атомов и кончая планетами-звездами. Субъектность общения предполагает как минимум возможность символического общения, «информационного». В природных взаимодействиях есть свои «светофоры» и «красные линии», действие которых определяется их символическими значениями, «этосом», «информацией». Когда физика всё взаимодействие в природе сводит к «силам», она неизбежно остается «малой физикой» – малой по своему разумению. У «большой физики» должен появиться другой язык – не пропорций и функций, таблиц и диаграмм, а язык видения вещами друг друга, язык «онтологии взгляда» [Костецкий 2007, 130–139], язык «онтологии языка». Собственно, гегелевское философское развитие и шло в этом направлении: как «философия духа» на пути к «большой физике», – и к «большой науке», и к «большому искусству», и к «большой религии».

Разница между текущим состоянием физики и будущей «большой физикой», соответственно, между текущим состоянием науки и «большой наукой» отнюдь не сводится к «смене парадигм» Т. Куна. Масштаб любой парадигмы носит локальный характер; так, например, переход от физики к химии или от Ветхого завета к Новому завету уже не есть смена парадигмы. При смене парадигмы сдвигается устоявшаяся система понятий, но Г. Гегель имеет в виду изменение духа науки, а дух европейской науки не меняется со времен Г. Галилея: это опыт плюс математика, соединяемые друг с другом исключительно посредством шкалы приборов. В этой триаде: опыт-прибор-математика, – нет места ни искусству, ни религии, ни личности, ни «вызову-ответу» истории. В течение пяти столетий этого было достаточным, это было успешным и «прогрессивным». Но Г. Гегеля смущает застой духа в «прогрессе» отдельно взятого элемента общества, живущего своей жизнью. Интуиция Г. Гегеля бежит прочь от застоя духа, что спустя столетие тоже ярко переживается такими разными мыслителями как, например, М. Хайдеггер и О. Шпенглер.

М. Хайдеггер, размышляя о «пути к языку», отворачивается от современной «лингвистики». «Сказывание» как феномен, с которого начинается понимание языка, Хайдеггер сводит к «казу», показу – обращению к взгляду. Язык существует как организация взглядов, а не знаков, – к чему традиционно склоняется лингвистика. Причем, взгляд не сводится к жестам, знакам, сигналам, – об этом смелее М. Хайдеггера писал М. Мерло-Понти: «Видение – это не один из модусов мышления или наличного бытия «для себя»: это данная мне способность быть вне самого себя…и моё «я» завершается и замыкается на себе только посредством этого выхода во вне» [Мерло-Понти 1992, 51]. Именно по этой причине, а не по какой-либо другой, «… путь к языку как языку – утверждает М. Хайдеггер, – длиннейший из всех, какие можно помыслить» [Хайдеггер 1993, 259]. Не случайно на вопрос корреспондента: «Как Вы понимаете взаимоотношение философии и науки?», М. Хайдеггер ответил очень резко. «Это очень трудный вопрос, – начал он – Наука распространяет сейчас свою власть на всю Землю. Но наука не мыслит, поскольку её путь и её средства таковы, что она не может мыслить…только тогда, когда признают, что науку и мысль разделяет пропасть – их взаимоотношение станет подлинным» [Хайдеггер 1991, 150]. В качестве хорошей иллюстрации к тезису М. Хайдеггера можно привести слова Г. Гегеля, вынесенные в эпиграф: «…субъективное видение, выброшенное вовне, является солнцем» [Гегель 1975, 42]. Для «научного сектантства» сама конструкция этой мысли остается недоступной. Между тем, уже аристотелевский подтекст этой фразы наводит на мысль о том, что свет существует не для того, чтобы светить, а для того, чтобы видеть (и речь идет не о человеке, и вообще не о живых существах).

О.Шпенглер текущему состоянию науки в форме «систематики» противопоставляет будущее развитие как путь к «физиогномике». «Систематический способ рассмотрения мира в течение истекшего столетия, – пишет Шпенглер, – достиг на Западе своей вершины и перешагнул её. Физиогномическому еще предстоит пережить свое великое время. Через сто лет все науки, возможные на этой почве, станут фрагментами единственной колоссальной физиогномики всего человеческого» [Шпенглер 1993, 257].

Гегелевская диссертация об орбитах планет была, можно сказать, совсем не об астрономии; она была тем крохотным семенем, из которого произрастала большая философия, начиная с самого Гегеля и кончая той устремленностью в будущее, в которой до сих пор отмечено совсем немного имен.

Язык и проблема спекулятивности в философии Гегеля

«…язык – это музыкальная стихия… Это тонкий аромат, благодаря которому можно наслаждаться симпатией души…»

Гегель («Речи директора гимназии»)

В истории философии метод текстологического анализа имеет многие преимущества перед всеми другими методами понимания авторского текста. Однако, существуют в философии такие авторы, по отношению к которым текстологический анализ ни в какой степени не способствует решению тех проблем, которые уже возникли при обычном вдумчивом прочтении текстов. Убедительным аргументом в пользу этого тезиса может служить магистерская диссертация И.А. Ильина (1883–1954) на тему «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека»», по итогам защиты которой в МГУ (начало 1918 г.) диссертанту были сразу присуждены две ученые степени: магистерская и докторская. Диссертант, используя возможности двухлетней заграничной командировки, проработал все тексты Гегеля и о Гегеле на языке оригиналов, доступные ему в европейских библиотеках. В итоге И.А. Ильин пришел к верному выводу, что Гегеля надо понимать через «спекулятивное», но отнюдь не через «диалектику: «…необходимо установить, что «диалектика» не есть ни главное содержание, ни высшее достижение философии Гегеля» [Ильин 1994, 55]. Однако «спекулятивное» для Ильина так и осталось проблемой, по поводу которой можно высказать десяток версий с опорой на текстологический анализ.

Именно тексты Гегеля провоцируют трактовку «спекулятивного» очень разным образом: через противопоставление рассудка и разума, отрицательно-разумного и положительно-разумного, конкретного и абстрактного, через единство логического и исторического, мистического и поэтического, через критику формальной логики и отождествление с жизнью и истиной. Если собрать все фрагменты текстов воедино, то картина смыслов неминуемо начнет распадаться на отдельные цитаты, за которыми вместо предполагаемого единства и целостности замаячит то, что А. Шопенгауэр называл «шарлатанством», а У. Джеймс «бормотанием визионера». Да и Л. Фейербах усматривал в гегелевской методе «пьяную спекуляцию», не говоря уже о критике спекулятивности (читай «идеализма», сводимого к «опиуму народа») со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса.

В России интерес к Гегелю, к гегельянству и неогегельянству традиционен, причем именно с опорой на текстологический анализ. Как не вспомнить по такому случаю недавней памяти московскую школу Э.В. Ильенкова или ленинградский класс Е.С. Линькова. Кстати, совсем недавно, в 2014 году, петербургское направление Линькова было очень достойно представлено монографией С.В. Смирных «Невыученные уроки «Феноменологии духа» Гегеля», итожившей десятилетие работы автора в направлении «проблемы спекулятивного». Эта проблема, надо признать, «проговорена», причем многими авторами, но проговорена она по одним и тем же лекалам. Круг комментариев замкнулся, а комментаторы разошлись каждый со своим лозунгом. Так, например, в свое время И.А. Ильин, утомившись от громадья цитат и ссылок, превратил «спекулятивное» в особое «сердечное созерцание», а это последнее объявил «путем к очевидности». Подобную позицию участливо поддержали Н.О. Лосский и П.А. Флоренский. В этом движении русской философской мысли есть зерно истины, но есть и значительная доля бессилия перед проникновением в гегелевское понятие «спекулятивность».

Очень странно, что оппоненты на защите диссертации И.А. Ильина, а ими были Е.Н. Трубецкой и П.И. Новгородцев, не обратили внимания на то, что ключом к диссертации с обилием цитат является небольшая статья директора гимназии, коим был тогда Гегель, под названием «Кто мыслит абстрактно?» Как следовало из этой замечательной работы, абстрактно мыслят торговки на базаре, когда проклинают друг друга и обзываются. Соответственно, философ мыслит конкретно, хотя и использует вроде бы абстрактные понятия. Взяв за основу этот вывод, диссертант предпринял попытку объяснить конкретность мышления при абстрактности понятий за счет их, понятий, совмещения с некоей «созерцательностью». Наиболее глубоко и четко теоретические основы «созерцательности» сформулированы П.А. Флоренским: «Познание есть реальное выхождение познающего из себя, или, что то же самое, реальное вхождение познаваемого в познающего, реальное единение познающего и познаваемого» [Флоренский 1990, I, 78]. При дальнейшем развитии темы с позиции здравого смысла и наличия философской эрудиции «созерцательность» легко увязывается с «иррационализмом», «мистичностью», «религиозностью», «богоискательством», а «богоискательство», в свою очередь, при попятном движении истории через «теософию» и арабский средневековый «суфизм» плавно достигает гавани «неоплатонизма». Не случайно, например, для А.Ф. Лосева сближение Г. Гегеля с неоплатонизмом, что действительно соответствовало тенденциям русской философии «серебряного века».

Как ни странно, но текстологический анализ философии Гегеля малопродуктивен, если не сказать анти-продуктивен, не только потому, что при издании текстов широко использовались студенческие конспекты гегелевских лекций, не только потому, что Гегель предпочел бы сам редактировать свои тексты не семь, а семьдесят семь раз, но потому – и главным образом – что Гегель в своем творчестве, можно сказать, никогда не мыслил на родном, то есть немецком, языке. Тем более он не мыслил на тех языках, которые знал хуже родного. В качестве шутки можно сказать, что Гегель говорил и писал на немецком языке, но мыслил он на условно «китайском». Возможно, в этой шутке и состоит разгадка того, почему при блестящих филологических способностях, о которых свидетельствовали университетские преподаватели Гегеля, он, тем не менее, «не обладает большим даром слова». Если от шутки перейти к научному анализу «феномена Гегеля», то в этом плане удобнее всего обратиться к лингвистике Ф. де Соссюра и «Аналитикам» Аристотеля.

По Соссюру, язык на всё человечество один, но в разное время и в разных местах он разный, то есть каждый конкретный язык во многом случаен. Не удивительно, что есть люди, восприимчивые к универсальному языку в рамках родного, тем более предрасположенные к филологии. Для Гегеля, можно сказать, в любом языке есть два языка, так же, как в биографии человека есть две биографии: онтогенез и филогенез. Как замечает О. Шпенглер: «…ребенок говорит задолго до того, как он выучил первое слово… Основная ошибка в языкознании состоит в том, что оно смешивает язык вообще и человеческий словесный язык… Царство языка куда обширнее… и словесный язык… занимает в нем куда как скромное место» [Шпенглер 1998, II, 135]. Развивая ту же мысль, М. Мерло-Понти не без шутки замечает: «Послушаем, что говорит Мариво: “Я и не думал называть вас кокеткой. – Это было сказано до того, как об этом подумалось”» [Мерло-Понти 2001, 24].

Двойственность языка, уловленная Гегелем и явно выраженная Соссюром и Шпенглером (а позднее М. Фуко [Фуко 1994, 71-73, 112, 400] и многими другими), в «Органоне» Аристотеля имеет еще более резкие черты, воспринятые М. Хайдеггером, например, в качестве «фундаментальной онтологии». В аристотелевской форме суждения, вызывающей у логиков недоумение, предикат суждения стоит на первом месте, а субъект на втором: «Человек – сказывается о Сократе», но никак не «Сократ есть человек». Возникает вопрос: «Кем сказывается, что Сократ – это человек?» Ответ неожиданно простой: языком. Чьим языком? Вот тут-то и наступает момент фундаментальной онтологии. Всё в Сократе говорит о том, что это – человек: его внешность, поведение, жесты, привычки, речь, смех, обувь. Любой человек планеты Земля, на каком бы языке он не разговаривал, о Сократе скажет, что тот – человек. Вещи вещают о вещах, и все сущее само говорит о себе, так что человеческий словесный язык лишь вписан в универсальный «немолчный разговор» (А. Толстой). В одном из платоновских диалогов («Феог») есть поучительный сюжет на эту тему. Молодой человек просится к Сократу в ученики, чтобы стать таким же умным как те, кто уже слушает беседы Сократа. На что Сократ замечает, что умными становятся не все, а только те, кто в его словах слышат больше, чем сказано буквально и, собственно, самим Сократом (намёк на «демона»).

В гегелевской терминологии, обусловленной его чувством языка, все термины не буквальны, и всегда значат больше, чем их «значение» и «смысл». И «качество» у Гегеля не совсем качество, и «бытие» не совсем бытие, и «вещь не есть то, что она есть» [Гегель 1972 I, 291]. Поэтому принцип «визионерства», без которого, например, невозможно восприятие европейской классической музыки, является обязательным при восприятии многих гегелевских текстов. Гегелевские термины могут погружаться в стихию родного языка, чему Гегель искренне радуется, а могут уходить в другие языки или вообще покидать сферу языка подобно аристотелевским «категориям». Так и понятие «спекулятивность» не было исключением. Можно не без основания полагать, что это понятие имело отношение не к немецкому языку и мертвой латыни (как у Канта), а к латинскому выражению in speculis esse (всматриваться, «глядеть в оба», «не спускать глаз»). Возможно, что имело место и понятие specula (дозорная башня) как способ пограничного видения, как точка зрения по ту сторону границы (поэтому уместны приставки «мета» и «транс»). Понятно, что речь не шла о speculamen – «глядении». При русском анализе Гегеля уместно сопоставить два выражения: «чужая душа – потемки» и «я вижу тебя насквозь». В первом выражении речь идет о глядении глазами, во втором случае речь идет о проницательности. В своей философии Гегель и призывает к проницательности, посвящая её формированию прежде всего «Науку логики».

В художественной литературе образ проницательного человека может быть представлен Шерлоком Холмсом с его знаменитым «дедуктивным методом», хотя на фоне наблюдательности и эрудиции этого персонажа роль дедукции явно преувеличена. В отношении метода Гегеля, так же нацеленного на исключительную проницательность, роль «метода дедукции» может играть интеллектуальный феномен, известный под названием «хороший вкус». Еще со средних веков было известно изречение: «Люди с хорошим вкусом знают то, чему их не учили, а люди с плохим вкусом не знают и того, чему их учили много лет». По поводу вкуса Гегеля есть замечание такого авторитетного, но чрезвычайно требовательного мыслителя, каким был Ф. Ницше: «Гегель – это вкус… И не только немецкий, а европейский вкус!» [Ницше 1990 II, 544]. Понятие вкуса, как отмечает Г.-Х. Гадамер, первоначально имело моральное значение, затем эстетическое, и только позднее «…в понятии вкуса несомненно примысливается и способ познания… Хороший вкус всегда уверен в себе; это означает, что по своей сути он всегда – точный вкус… Он относится к той области, где по единичному узнается общее… Очевидно также, что подобное чувство требуется повсюду, где подразумевается такая целостность, которая не дана как целое» [Гадамер 1988, 78-81]. Связь новой философии времен молодого Гегеля с новой наукой эстетикой явно декларировалась в «Первой программе системы немецкого идеализма»: «…высший акт разума, охватывающий все идеи, есть акт эстетический… Люди, лишенные эстетического чувства, а таковы наши философы, – буквоеды. Философия духа – это эстетическая философия. Ни в одной области нельзя быть духовно развитым, даже в истории рассуждать серьезно, не обладая эстетическим чувством» [Шестаков 2008, 207].

В философии Гегеля вкус, не переставая быть эстетической оценкой, превращается в логический процесс со своей конституцией, написанной на своем, странно-гегелевском языке. В «Науке логики» Гегеля все категории имеют прямое отношение к эстетике, к логике чувственности в рамках «хорошего вкуса» – точного и всегда уверенного в себе.

В состав отцов-основателей логической «Конституции хорошего вкуса» надо бы включить несколько обязательных фигур: А. Баумгартена, Ш. Монтескье и В. Гумбольдта; И. Кант и Ф. Шеллинг появились позже и с меньшим «удельным весом».

Иногда при изучении Гегеля забывают, что понятия «объективное» и «субъективное», «вещь-для нас» и «вещь-в-себе» введены в философский оборот именно А. Баумгартеном, по учебнику которого И.Кант тридцать лет читал лекции по логике. Идея новой науки «эстетики» (1750 г.) состояла в том, чтобы вскрыть логику чувственного восприятия вне зависимости от «формальной» логики-в-словах. В этой позиции противопоставление шло не по пути разум-чувства, а по пути сравнения двух типов логики: в-словах и в-чувствах. В чувствах не всегда есть логика, тем не менее, она есть во многих явлениях чувственного поведения и восприятия: в танце, в музыке, в стихосложении, в драме, в любви и ненависти, в отваге и страхе, в драке. Соответственно, можно говорить о логике-в-танце, о логике-в-музыке, о логике-в-поэзии, о логике-в-бою и т.д. При обобщении такого рода логик предметность действий отходит на второй план («заключается в скобки»), тогда остается только то, что можно назвать «феноменологией духа». Соответственно, анализ направляется на логику духа-в-танце, духа-в-музыке, духа-в-любви, – одним словом на логику духа как такового. В философии А. Баумгартена уже вызревала концепция «логики духа», причем логики по примеру понятия «исчисление» в математике. Подобный тренд был инициирован Лейбницем, когда он, рассуждая о «философском исчислении», определил музыку как «арифметическое упражнение души, которая исчисляет себя, не зная об этом».

На фоне разрабатываемой «логики духа», да еще как «науки логики», как особого «исчисления», формальная логика неминуемо должна была потерять часть своей логической всеобщности. Формальная логика есть не логика вообще, а логика-в-словах. Причем, не во всех словах и не при любой структуре слова. В качестве пояснения можно привести структуру слов детского языка (до двух лет): у детей значением слова выступает не предмет, а ситуация. Например, если ребенок рисует на полу, то пол в данной ситуации будет столом, а если сидит на столе, то стол, соответственно, будет стулом. После дрессировки по типу «не сиди на столе» у детей вырабатывают условный рефлекс «слово-предмет»: так у слов появляются предметные значения. По мере увеличения условных рефлексов на разные слова и дрессуры аккуратности по типу «у каждой вещи свое место» производится жесткая классификация слов «по объему», что и обуславливает возможность появления «формальной логики» (у детей после трех лет). Для Гегеля совершенно очевидно, что язык «взрослых» является языком уже искусственным, препарированным дрессурой в интересах, например, суда, армии или производства – то есть тех сфер деятельности, которые уже сами по себе носят формальный характер. Так, например, приказ командира «вперед!» не обсуждается и не должен иметь каких-либо особых смыслов для каждого индивидуума. Но тот же приказ при его индивидуальном творческом осмыслении «в логике духа» распадается на ряд под-вопросов в категориях типа необходимости и случайности, возможности и действительности, части и целого, содержания и формы и т.д. В итоге появляются сложные формулы типа «проиграть бой, но выиграть войну».

В становлении Гегеля как мыслителя, независимого от Канта или Шеллинга (а им он, бесспорно, обязан многим), особую роль сыграли Ш. Монтескье и В. Гумбольдт. Трактаты Монтескье уже своими названиями прямо коррелируют со спецификой гегелевской философии: «Опыт о вкусе в произведениях природы и искусства», «О духе законов». Гумбольдт, будучи лингвистом, настаивал на том, что любой переводчик знает, что такое «дух языка» или «дух народа». Это не метафоры дыхания или пара, а реальность, равно как «боевой дух», о реальности которого военные знают, пожалуй, больше, чем о самих себе.

В качестве наиболее яркой демонстрации реальности духа, причем рассматриваемой в качестве предмета изучения, может служить одно замечательное наблюдение Л.Н. Толстого: «Есть в школе что-то неопределенное, почти не подчиняющееся руководству учителя, что-то совершенно неизвестное в науке педагогики и вместе с тем составляющее сущность, успешность обучения, – это дух школы… Этот дух школы есть что-то быстро сообщающееся от одного ученика к другому, сообщающееся даже учителю, выражающееся, очевидно, в звуках голоса, в глазах, движениях, в напряженности соревнования, что-то весьма осязательное, необходимое и драгоценнейшее, и потому долженствующее быть целью всякого учителя» [Толстой 1989, 172–173]. Продолжая мысль Л.Н. Толстого о «духе школы», можно говорить о «духе города», «духе ландшафта», «духе времени», «духе музыки» (Ф. Ницше), «духе капитализма» (М. Вебер), «духе коммунизма» (вспомним «призрак бродит по Европе…»), – о духе всего и вся в этом мире. Надо заметить, что толстовское понимание реальности «духа школы» абсолютно аутентично гегелевскому пониманию предмета настоящей философии, хотя в текстах Гегеля такого яркого представления реальности духа вряд ли можно найти. Гегелевское понимание духа реальности не имеет никакого отношения, например, к спиритизму, к церковной или светской духовности: как Л.Н. Толстой через школу выходит на реальность «духа школы», а В. Гумбольдт через филологические переводы выходит на реальность «духа языка», так Гегель выходит на реальность духа любой предметности, – иного понимания духа у Гегеля изначально вообще не было. По Гегелю, наука изучает предметность реальности, а философия должна изучать дух предметной реальности, причем научными методами.

Без достаточного понимания «гэйста», «духа» в философии Гегеля понимание его творчества невозможно. Когда пытаются трактовать «дух» через Абсолютный Дух, тогда как раз и переворачивают учение Гегеля с ног на голову, тогда и происходит подгонка Гегеля под Платона. Как Аристотель не выводит категории метафизики из Перводвигателя (а поступает наоборот), так и Гегель не выводит дух из некоего Абсолюта (а поступает наоборот).

Для Гегеля философия начинается там, где говорят не о вещах, событиях, предметах, объектах, а о духе вещей, о духе событий, о духе предметов или объектов. О вещах говорит наука, а философия говорит о духе вещей и, соответственно, изучает логику духа, а не логику предметных отношений. Интересно, что Гегель никогда не дает определения того, что он понимает под духом, хотя всякий раз, где только возможно, ссылается на дух, отделываясь текущими пояснениями. Объяснить это можно только тем, что Гегель изначально игнорирует ту часть своей аудитории, которой не ведомы такие реальности как «дух языка», «дух народа», «дух искусства», «дух религии», «дух эпохи», «дух Др. Греции», «дух Рима» и т.п. Гегель требует, причем безоговорочно, смотреть, например, на историю Др. Греции из духа Др. Греции, а не из её истории. Не способным смотреть «со стороны», а именно со стороны духа, Гегель прямо указывает на порог с демонстративным жестом «вон из философии!» (этот жест иногда обращен к Канту).

Слово geist, используемый Гегелем для обозначения предмета философии, на русский язык переводят словом «дух», это именно буквальный перевод. Но слово дух в русской ментальности содержит свою образность, восходящую к библейскому «дух святой» или сказочно-фольклорному «здесь русский дух, здесь Русью пахнет». В гегелевской философии духа подобная образность полностью отсутствует. Если ориентироваться одновременно и на гегелевскую конструкцию духа, и на русскую ментальность, то следует переводить гегелевский geist не словом дух, а словами типа «логос», «смысл ситуации», – естественно, с какими-либо поправками, ограничениями и пояснениями. Тогда гегелевская спекулятивная философия предстает как «философия объективного логоса (смысла)», – и в такой формулировке уже нет обычной мистификации в качестве ложно понятого «идеализма», врага материализма. Гегель в переходе от «Феноменологии Духа» к «Науке логике» на время отказывается от термина «дух» и заменяет его на «объективное понятие», в которое он вкладывает слишком много разных смыслов, что свидетельствует о том, что автору явно не хватало существующего на данный момент «словарного запаса». Возможно, что слово «дух», особенно с коннотациями «боевого духа» и «силы духа», можно считать наименее неудачным во взглядах Гегеля на предмет философии.

Если принять, что гегелевский «дух» есть в некотором роде объективный «смысл», а к подобному предположению склонялся и И.А. Ильин в своей диссертации, то необходима существенная оговорка. Вопрос в том, что делает дух именно объективным смыслом, если смысл всегда относителен и для разных людей разный? Например, смысл Петербурга будет разным для жителей и туристов, для России или области. В гегелевской конструкции духа «дух Петербурга» должен быть только в одном отношении: в отношении города к самому себе, а не в отношении отдельно к России, к жителям или туристам. Дух вещи есть смысл вещи относительно только самой себя как единого неделимого целого, то есть по-латыни «индивида». О духе вещи или события всегда можно сказать, что он индивидуален, субстанционален, персоналистичен, «имеет свое лицо» (и «Абсолютный Дух» у Гегеля не исключительное явление, а именно один из частных случаев субъектности любого «духа»). О. Шпенглер, чрезвычайно восприимчивый к реальности духа в его гегелевском понимании, не случайно назвал метод познания реальности духа «физиогномическим», противоположным научной «систематике». Очевидно, что шпенглеровская «физиогномика» и гегелевский «спекулятивный метод философии» есть один и тот же метод в познании «семантики духа».

Понятие «дух вещи», то есть её смысл по отношению к самой себе, резко меняет привычные представления о реальности. Разве у города может быть смысл для самого города? Город же не живой, у него нет сознания, как же он может иметь о себе смысл? – Гегелю претят вопросы такого рода, навеянные эпохой Просвещения. Город, конечно, не живой, у него нет сознания, но это не мешает городу быть субъектом, а не только объектом жилой среды, административного управления или туристического паломничества. Аристотель для выражения субъектности объекта вводил особую конструкцию под названием «энтелехия» (в моем вольном переводе «обуреваемо несусь к своей цели изнутри наружу»), и в этом смысле каждое из того, что есть («онтос»), субъектно. «Целое предшествует своим частям» (Аристотель) потому, что цель вещи, к которой она стремится (а в греческой терминологии «несется бурей»), не ею, вещью, определяется. Цель вещи определяется её призыванием, «призванием», со стороны окружающего мира, так что вещь стремится к своей цели в ответ на её призывание другими (эта мысль повторяется у А.Тойнби). Целое вещи прежде всего в призыве, а не в строении её частей (в этом тезисе явно выражено противопоставление «спекулятивного мышления» «доспекулятивному», то есть формальному, рассудочному, школьному и пр.).

Не видеть за вещью «дух вещи» означает для Гегеля недостаток интеллектуального развития, недостаток эрудиции и проницательности, недостаток личной жизненной силы. И это сказывается на восприятии реальности, причем двояким образом.

Во-первых, при спекулятивном восприятии возникает четкое дистанцирование от предметности (от вещей) и переход на другой уровень мышления: по типу аристотелевской мысли о том, что «собственность – это не вещи, а отношения людей по поводу вещей» или марксова изречения «сущность человека не его борода, его кровь, а совокупность всех общественных отношений». О марксизме, к слову, можно сказать, что многое из того, что в нем есть дельного, имеет гегелевскую спекулятивную природу. А все недостатки марксизма при «гегелевском» подходе обусловлены недостаточной эрудицией «основоположников» в области истории, религии и искусства. В частности, К. Маркс почти до конца жизни не имел элементарных познаний в области «первобытной культуры» (Э. Тайлор) и истории цивилизаций Др. Востока. При спекулятивном подходе различение вещи и духа вещи является обязательным, что позволяет, например, впечатлительным натурам не застревать в лабиринте умных суждений типа «архитектура – это застывшая музыка». В архитектуре нет музыки, но есть «дух музыки», которого, кстати, может не быть в иной музыке.

Во-вторых, спекулятивный метод принципиальным образом меняет представление о субъекте, и соответственно, понимание отношений субъекта и объекта. Вещь не является субъектом, но дух вещи всегда позволяет обнаруживать в нем, духе вещи, субъекта. В языке это всеобщее явление представлено такими, например, выражениями как «лицо города», «лицо времени». Посредством духа все вещи персоналистичны, и это означает, что с вещью нельзя, например, разговаривать, а с духом вещи можно иметь диалог «лицом к лицу» (естественно, не-словесный). Вещь всегда готова для диалога, мы не готовы. Каким-то образом «дух вещей» говорит с нами (филистер здесь начнет хихикать и крутить пальцем у виска). Между тем, наш диалог с субъектностью («духом») вещей совершенно обычен до самой примитивной повседневности. Дело в том, что мы не являемся абсолютными собственниками своего внимания. Наше внимание чаще всего не устойчивое, оно переключается вроде бы случайно с объекта на объект. Но это не так: когда мы не управляем своим вниманием, тогда наше внимание управляется вещами в интересах их субъектности, к которой мы зачастую просто равнодушны. Активность субъектности вещей состоит в том, что они привлекают наше внимание, задерживают его на себе, пасуют с объекта на объект. Тем самым трансцендентальный субъект нашего личного сознания оказывается частью в нас, а частью в субъектности тех вещей, которые «ни с того, ни с чего», «вдруг» привлекают наше внимание. При анализе эстетического восприятия рано или поздно обязательно появляется понятие «очарование» (от «очи» и «чары»), смысл которого в том, что человек «не может оторвать глаз». Не случайно Ф.М. Достоевский в «Братьях Карамазовых» утверждал, что «красота есть не только страшная, но и таинственная вещь». В «красивых вещах», например, их субъектность может на время превышать человеческую, управляя тем самым вниманием людей. Красноречиво эту мысль развивал М. Хайдеггер, в философии которого, правда, дефицит онтологии компенсируется избытком феноменологии: «…сущее глядит на человека, раскрывая себя, и собирая его для пребывания в себе. Быть под взглядом сущего захваченным и поглощенным его открытостью и тем зависеть от него… – вот существо человека в великое греческое время» [Хайдеггер 1993, 50].

Вещи в своей субъектности не только проявляют активность в отношении человека, но всегда находятся в диалоге между собой: смиряются или враждуют друг с другом, указывают друг другу «их место». Когда человек, например, примеряет на себя одежду, стараясь выглядеть нарядным, он явственно воспринимает согласие или не согласие вещей друг с другом, и делает это «не думая», а отдаваясь тому, как его взгляд переходит с вещи на вещь (надо заметить, что развернутой «онтологии взгляда» всегда не хватало М. Хайдеггеру в его философии). В эстетическом восприятии обязательно появляется момент, названный А. Шопенгауэром «пассивным субъектом», обусловленный как раз тем, что человек добровольно передает часть своей субъектности вещам, духу которых он с удовольствием подчиняется, ощущая себя при этом «человеком с хорошим вкусом».

Философия Гегеля не кончается на том, что он понятие «дух вещей» делает всеобщим, напротив, его философия с этого только начинается. Мало кто обращает внимание, если вообще обращает, на то, что «Наука логики» начинается не с «бытия» и «небытия», а с «начала», точнее с молчаливого отождествления понятий «дух» и «начало». Начало есть дух, но и дух есть начало. В силу обоюдности начала и духа начало оказывается больше, чем просто начало. Гегель не цитирует, но не может не помнить платоновского «хорошее начало – половина дела» или остроумную поправку Аристотеля в «Никомаховой этике» (а Гегель считает Аристотеля чрезвычайно остроумным человеком) «хорошее начало – больше половины дела». Установление связи «духа» с «началом» открывает перед Гегелем великолепные перспективы для логического анализа духа с учетом опыта повседневности. Приведу пример из своих лекций по истории философии, читаемых в Петербургской консерватории. Вот вопрос: «С какого момента начинается концерт?» Люди за месяц купили билеты, – это не начало концерта? Вот они в зале после третьего звонка – это не начало концерта? Вот притушен свет, вот вышел конферансье, вот открывается занавес, вот музыканты занимают свои места на сцене, вот они настраивают инструменты, вот прозвучали первые аккорды, – когда начинается концерт? Вот зрители уже дома, а музыка для них всё еще звучит, – так когда кончается концерт? А если все было, но музыканты играли дурно, то был ли концерт концертом? Гегель в своих текстах не имеет привычки приводить примеры, тем более анализировать их, но сразу делает все необходимые выводы. Так появляется формула любое начало есть бытие и небытие – как раз в силу того, что это всего лишь «начало». Слово «начало» Гегель выбросит из своей формулы, первой в его «Науке логики», после того, как итог единства бытия и небытия обозначит термином «становление». И тогда дух в любой момент будет вечным «становлением». Формула «становления» вполне отвечает на житейский вопрос «почему объективный дух нельзя видеть, хотя бы посредством приборов»: он есть и не есть – как всякое «начало». Здесь Гегель вступает на ту почву логики, которая прославила Зенона Элейского.

«Науку логики» можно рассматривать как некое учение о нюансах мышления. Для понятийного определения «нюансов» при изменении ситуаций Гегель разрабатывает систему категорий. Кому не нужны «нюансы», тому не нужна и гегелевская «наука логики». А кому, собственно, не важны нюансы: революционеру, врачу, полководцу, педагогу, политику, художнику, изобретателю, дипломату, музыканту? Гегель и не думал адресовать свою «Науку логики» всем слоям населения и всем возрастным группам.

Нюансировка состоит в том, что всё, на чем зависает внимание больше, чем требуется, перестает быть тем, что привлекло внимание. Иначе в формальной логике, где все категорично, даже модальность. В логике Гегеля тоже все категорично, иначе это не логика, но категоричность – признается – может оказаться нелепой при смене ситуации, поэтому речь идет о том, чтобы отрицать категоричное высказывание еще до того, как оно станет нелепым. В эстетике комичное определяется как несоответствие ситуации в условиях её изменения. Свою «науку логики» Гегель и направляет по пути недопустимости попадания мыслящего субъекта в нелепые ситуации, обусловленные неприметной сменой обстоятельств. Так, например, воинствующий ученый-атеист вполне может оказаться религиозным фундаменталистом (при формальном равенстве бога нулю), равно как ревностный борец за демократию способен незаметно превратиться в тирана. В комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» комичной выглядит «тяга к знаниям», что само по себе замечательно и похвально. Не быть смехотворным в мышлении – одна из задач гегелевских усилий.

Что же касается непосредственно метода в «Науке логике», то, прежде всего, его следует понимать как «исчисление» – в том смысле, в каком исчисление имеет место не только в математике, но и в музыке или хореографии. Исчисление предполагает наличие «действий» или «операций», причем многие из которых имеют «обратный» характер: в математике это, например, сложение, вычитание, умножение, деление. В формальной логике есть свои действия типа утверждения, отрицания, индукции, дедукции. Многие из таких действий, как не трудно заметить, тоже имеют взаимно-обратный характер, группируясь тем самым по парам. В «Науке логики» действиями, операциями являются «категории», многие из которых Гегель группирует по принципу обратности, «противоположности»: так возникают парные категории. Например, «содержание» является действием в отношении некоей реальности (выделения аспекта), по отношению к которому существует обратное действие, известное под названием «форма». Парность категорий в «Науке логики» не имеет прямого отношения к диалектике в её до-гегелевском понимании, но имеет отношение к «исчислению», в рамках которого взаимо-обратные действия порождают саму диалектику в её «соотнесенных противоположностях». Категории не относятся к самой вещи, они функционируют лишь по поводу вещи, прокладывая путь её судьбе и мысли о ней («объективному понятию» и «субъективному понятию», совпадающим в «истине», «духе», «жизни»). Диалектика категорий у Гегеля имеет совсем другую природу, чем античная диалектика-в-словах (как и античная логика-в-словах). Гегелевская диалектика не в словах, а в духе, в том числе в духе-в-словах. Отождествление «духа» и «начала», затем трактовка «начала» как «становления» приводит к тому, что реальность духа подпадает под команду «Всё только начинается!» Предметом становления вещи оказывается прежде всего её судьба, причем подверженная тестированию и исчислению.

Дух вещи непрерывно тестирует вещь как изнутри её строения, так и с позиции её целесообразности в отношении окружающего мира, а тестом выступает система категорий, которую Гегель пытался воспроизвести в «Науке логике» (при этом автор был далек от того, чтобы считать её совершенной). История вещи возникает не сама по себе, а исключительно в рамках проводимого тестирования. То часть не соответствует целому, то качество не соответствует количеству, то случайное давно уже стало необходимым, то возможное стало действительным. Тестирование в рамках логики духа представляет собой систему оценок, причем в рамках «хорошего вкуса». То же самое делает, не сознавая того, любой художник, творчески работая над своим произведением. Система категорий, какой она представлена в «Науке логики», есть вечный тест над реальностью с позиций хорошего вкуса, – она так задумана автором, и так работает на практике.

Для читателя многотомный трактат Гегеля «Наука логики» представляет собой некую форму истязания, каковым является всякая хорошая школа. Гегель, можно сказать, выстроил грандиозное здание, убрав не только все строительные леса, но и точки обзора. Гегелевское произведение невозможно обозреть, в него можно только войти с тем, чтобы оказаться в лабиринте, состоявшим из лабиринтов. Задача читателя – прорваться к выходу. Задача автора – устроить чистилище читателю, превратив все чтение в мистерию, в мистериальное действие с катарсисом и когнитивным энтузиазмом в итоге. Как жрец и драматург Гегель совершенно беспощаден. Пройдя гегелевскую школу, М.Фуко заявил о необходимости «изжить из себя Гегеля», поскольку нельзя вечно оставаться в чистилище. Но «изжить» тоже невозможно, если не найти точки обзора гегелевского Лабиринта, а их найти в текстах гегелевских сочинений невозможно, поскольку они «зачищены» самим автором. Единственной «ахиллесовой пятой» автора является сам Гегель, его персона (это субъективно ощущается читателями как замыкание истории философии на самом Гегеле). Можно утверждать, что гегелевские произведения нельзя понимать непосредственно из текстов, поскольку сами тексты надо понимать из «духа Гегеля», то есть спекулятивно.

В истории философии термин «спекулятивность» до Гегеля имел довольно банальное значение «умозрения», «теоретичности», – в этом значении он в равной мере применялся к философии, математике, богословию. В этом же контексте «спекулятивность» фигурирует в философии И. Канта, правда, с небольшими поправками: как противопоставление обычному рассудку, с одной стороны, и как невозможность непосредственной связи с практикой, с другой стороны. Для Канта в спекулятивном мышлении при всей его позитивности есть явно отрицательные моменты: претенциозность и сомнительная полезность. Кантовская позиция в этом вопросе для Гегеля не приемлема. Для Гегеля переход к спекулятивности всегда означает переход от болезни к здоровью, от глупого к умному, от плохого к хорошему, от необразованности к образованию: и в этом нет ни претенциозности, ни сомнений в полезности.

В заключение можно задать сакраментальный вопрос: «А где гегелевское, текстуально подтвержденное, определение спекулятивности?» Этот вопрос и есть вход в Лабиринт гегелевской философии духа. В гегелевских текстах все определения того, что именно означает «спекулятивность» в его понимании, исключительно ситуативны, если не сказать произвольны и случайны. Если речь идет о поэзии, то спекулятивное определяется в отношении поэзии [Гегель 1971, 358]. Если речь идет о диалектике, то спекулятивное определяется через единство противоположностей [Гегель 1937, 36]. Если речь идет о религии, то спекулятивное определяется через религию, Бога и Абсолют [Гегель 1977 II, 495]. Если речь идет о философии, то спекулятивное будет приравниваться философии [Гегель 1972 I, 567-568] В поисках аутентичного определения «спекулятивности» бесполезно рыскать по гегелевским текстам: его там нет.

Анти-лингвистика М. Хайдеггера: путь Аристотеля

«жизнь вселенной – это вечный тысячеустый разговор»

Новалис

Философия языка, казалось бы, не может угрожать каким-либо образом философии культуры, особенно в её привычном гуманитарно-гуманистическом понимании, поскольку культура, вроде бы, и начинается с языка. Но из этого в общем-то верного факта не следует, что язык можно понять через культуру. Между тем, за последние два столетия сложилась «научная» практика понимания языка через культуру и понимания культуры через язык и языки. В этом замкнутом круге всё становится самосогласованным по принципу «рука руку моет». Симуляция научного понимания языка и понимания культуры осуществляется благодаря понятию «семиотика», посредством которого язык интерпретируется как одна из знаковых систем, а культура, в свою очередь, как множество «языков», множество знаков и «символических форм».

Второй координатой той плоскости, на которой теоретизуются язык и культура, является «система социальных отношений» («коммуникация»), в рамках которой и появляются знаковые системы семиотики. Теории семиотики и коммуникации оказываются настолько координированными между собой, что любая попытка понять язык и культуру приводит всегда к тому, что все дороги теоретического осмысления ведут либо через семиотику к социальным отношениям, либо через социальные отношения к семиотике. И других вариантов, вроде бы, нет, а, возможно, и быть не может.

Попыткой, причем достаточно робкой и непоследовательной, можно считать выдвинутый М. Хайдеггером лозунг «язык – дом бытия», причем этот лозунг то признавался автором за «фундаментальную онтологию», то переводился в метафору. В рамках этих колебаний, соответственно, появляется выражение «путь к языку», о котором М. Хайдеггер утверждал, что «…путь к языку как языку длиннейший из всех, какие можно помыслить» [Хайдеггер 1993, 259]. Во всяком случае, можно с уверенностью утверждать, что великий немецкий мыслитель ХХ века не видел направления и изгибов этого «пути к языку», но точно знал, что столбовая дорога к нему заказана, на которой – как в то время, так и до сих пор, – бал правят лингвистика, семиотика, социология, психология и весь набор социально-гуманитарных наук с «междисциплинарным подходом» во главе. М. Хайдеггера не устраивала семиотическая методология языка, о чем он прямо писал: «…язык… никогда и не удастся сущностно осмыслить ни из его знаковости, ни, пожалуй, даже из его семантики» [Хайдеггер 1993, 199]. Осторожно сомнения в знаковой-де природе языка высказывал еще В. Гумбольдт: «…сравнение (языков – В.К.) привносит своеобразный смысл, отличающий язык от простых условных знаков, хотя в обиходе и проявляется склонность к такому отождествлению…Но, что еще важнее, такое изучение приучает дух видеть в словах нечто большее, нежели случайные звуки и условные знаки» [Гумбольдт 1985, 365-366].

Я попытаюсь придать определенность тому, что В. Гумбольдт обозначил как «нечто большее» в языке, то есть не случайное и не условное, в направлении которого и держал свой «путь к языку» М. Хайдеггер.

Надо заметить, что научное сообщество, провозглашая о том, что «в науке нет широкой столбовой дороги», очень не любит, когда с неё сворачивают на иные пути. И «путь к языку» не является исключением, поскольку столбовая дорога философии языка давно проложена: во-первых, знаки-символы, во-вторых, отношения между людьми. Но, возможно, что «путь к языку» и начинается, и проложен не в этой, «профанной», реальности. В наших гуманитарных науках «сакральное» имеет значение чего-то этнографического или, в лучшем случае, трансцендентально-экзистенциального. М. Хайдеггер не очень владел этнографическим материалом (и это, по моему мнению, отрицательно сказалось на его философии), а от литературного экзистенциализма держался на расстоянии. Поиски своего «пути к языку» вне этнографии и экзистенциального психологизма вывели М. Хайдеггера на иной путь – на поэзию в её сакральном (и не субъективном) измерении. О том, что настоящая лирическая поэзия не субъективна, писал ещё Ф. Ницше. Как только в лирике появляется дух вместо чувственности, так индивидуализм и субъективность уходят на второй план. Соответственно, М. Хайдеггер на пути к языку обнаруживает онтологический мотив поэзии, открывая тем самым иное направление в философии языка, нежели семиотика и социальность, – поэзию в её внесубъективной духовности. Координата поэзии ортогональна плоскости семиотики и социальности, это совсем другая координата теоретического понимания языка. Под поэзией немецкий философ понимает, конечно, не стихотворчество, а форму вдохновенного созерцания. Таков у него Гёльдерин – «поэт поэтов». Как писал М. Хайдеггер при анализе поэзии Гёльдерлина, «поэзия есть праязык всякого исторического народа. Таким образом, наоборот, сущность языка должна пониматься из сущности поэзии» [Хайдеггер 2003, 85].

Довольно любопытно наблюдать над тем, с каким сарказмом филологи способны воспринимать мысли философа о языке: «Понятно, – пишет Н.Б. Мечковская, – что хайдеггеровский Язык «с большой буквы» – это, в сущности, уже не язык, а поэтический символ «всего высокого и прекрасного», может быть, и лестный для «традиционного языка с его грамматикой», но и уводящий проблему «язык и познание» в область поэзии и мифологии» [Мечковская 1988, 306]. Для филолога, автора монографии «Язык и религия», никаких философских проблем осмысления сущности языка и религии не существует, поскольку есть уже раз и навсегда найденная точка зрения: «С точки зрения семиотики (науки о знаках) – пишет Мечковская – язык и религия – это две самобытные знаковые системы, обладающие своим содержанием и своим способом передачи этого содержания» [Мечковская 1988, 3].

В том, что в языке и религии есть знаки, никто и не сомневается. Но язык и религия – это не системы знаков, а нечто много большее. Возможно, имеющее отношение к духовности, к духу как иной реальности, трансцендентальной по отношению к собственно человеческим инициативам. Язык и религия в своих знаковых формах (текстах, шифрах) уже, собственно, и не язык и не религия. Как замечал Аристотель, «рука, отделенная от тела, лишь по названию рука». Точно так же язык можно закодировать в звуки, письмена, превратить в средство общения и мышления, в речевую деятельность, но это будет язык на потребу, отделённый от языка как такового. Например, европейская музыка с её набором инструментов, динамических оттенков, системой консонансов не тождественна Музыке (как таковой), поскольку музыка не сводится к музыкальному звуку и акустике. Язык можно сравнивать с музыкой, можно сравнивать с поэзий, но нельзя непосредственно связывать со звуком и словом; язык как таковой не акустичен, не графичен и даже не сигнален.

Язык есть настолько странная реальность, что возникает искушение вообще отказать языку в реальности, то есть представить язык как искусственное изобретение типа географической карты, придуманным учителями для обучения «иностранному языку». С этой точки зрения, язык – это «контурная карта» говорения, слушания, общения; тогда в реальности нет «языков», реальны только знаки и общение.

Другая точка зрения состоит в том, что знаки и общение потому и существуют, что существует язык, который может иметь различное материальное обеспечение. Не случайно Ф. де Соссюр заявлял о том, что французский язык – это латынь, но в другое время и в другом месте, равно как латынь – это санскрит в другое время и в другом месте. Соответственно, путь к языку идет мимо французского и латыни, латыни и санскрита, вообще мимо «сравнительной грамматики».

Если задаться вопросом о том, куда ведет путь к языку, то ответ на него возможен, но возникает проблема в подборе слов. Язык связан с «знанием», «узнаванием», «пониманием», «прозорливостью», но, возможно, наиболее подходящим термином будет старинное слово «весть», «вести». В этом слове сокрыто субъектное начало знания, податель вести. Любое слово в речи несёт субъектность вести. Не случайно в языке вещь всегда не только объект, но и субъект: время бежит, гроза утихла, – и дело отнюдь не сводится к антропоморфизму. Время – это не часы, но активный субъект многих ситуаций, отчего Ф. Соссюр в своей лингвистике писал Время (с заглавной буквы) как обозначение персоны, П. Бомарше шутил о том, что «время – честный человек», а В. Даль приводил редкую поговорку «дураку что ни время, то и пора». Как бы то ни было, но в слове «время» присутствует субъектное начало, нравится это физикам или нет. Слово с присутствием «субъектного начала» есть «весть». Анонимный вестник в вести слова как раз и представляет особый философский интерес.

Вестник всегда субъект. Субъект реален в конкретной ситуации, в которой он существует как агент этой ситуации. По отношению к человеку субъект (обстоятельств) может демонстрировать себя как вещами (натурой), так и словами в речевом исполнении. Соответственно, вещь для «субъекта обстоятельств» (таким субъектом и было Время у Ф. Соссюра) ровно такой же знак, как и слово для её обозначения в человеческих языках. Приведу простой пример под видом «теории значения». Исходным предметным значением (референтом) слова «волк» является не хищник, а множество историй («вестей») об опасности, связанной с этим хищником. В этих историях «волк» фигурирует в качестве субъекта (даже если этого самого волка никто в глаза не видел). Когда в зоопарке укажут на волка, то видимый хищник презентует собой те же самые «страшные истории», выступает по отношению к ним точно таким же знаком, как и произносимое ранее слово. Дихотомия «вещь-имя», при которой вещь становится «объектом», а слово «знаком», возникает за счет того, что упускается из виду исходная ситуация с множеством рассказов о ней. Между тем, вещь принимает свой иконический образ далеко не сразу; так, волка надо еще научиться (рассказами) отличать от лисы, шакала, росомахи, рыси, медведя. Лишь в итоге образ вещи закрепляется в форме зримой эмблемы, а слово становится фонетическим знаком этой иконической эмблемы (а не «самой вещи»). Когда со временем фонетика слова меняется, а эмблема остается неизменной, возникает бытовое представление о «вещи-самой-по-себе», о вещи-объекте; соответственно, слово предстает как условный знак, этикетка.

Представленная в данном примере «теория значения» впервые появляется в философии Аристотеля, в которой она играет едва ли не главную методологическую роль. В известном аристотелевском примере «человек – сказывается о Сократе» отнюдь не утверждается, что «Сократ есть человек» (так стали говорить стоики уже после смерти Аристотеля). В философии стоиков Сократ рассматривается как один человек из многих людей, количественно. В аристотелевской философии «человек» – это множество историй о людях, объединенных одним словом (наподобие заглавия рассказа); точно так же «Сократ» – это не тело Сократа, а множество историй о нем. Поскольку сведения о людях и Сократе во многом совпадают между собой, постольку возможно утверждение «человек – сказывается о Сократе». Причем, уместно задать вопрос: кем или чем одно «сказывается» о другом? У Аристотеля нет автора этого сказителя, поскольку «сказываемость» обусловлена множеством тех объективных обстоятельств, которые явились поводом для всех рассказов «О человеке», «О Сократе». У Аристотеля слово образовано рассказами, а не рассказ состоит из слов. В быту все рассказы, положенные в основание слова (как «заглавия»), сокращаются до «имеется в виду», образуя тем самым «смысл». В «смысле» слова смысла не больше того, что представлен в рассказах, озаглавленных соответствующим словом. Что касается Аристотеля, то его «смыслы» слов не занимают вовсе; ему интересны истории о том, кто и как употребляет слова и в каких именно ситуациях. Поэтому «исторические введения», которыми пронизаны все тексты Аристотеля, это, собственно, не «обзор мнений» наподобие доксографии, а материал для «теории значения», на основе которой и строится дальнейший философский текст.

Свою «теорию значения» Аристотель менее всего связывает со словами и знаками вещей. Значение, обозначенное знаками, уходит даже не «к самим вещам» (Э. Гуссерль), а к тем ситуациям-обстоятельствам, которые вызвали существование «самих вещей». Вещь в контексте обстоятельств её появления на свет Аристотель будет называть сконструированным им термином «энтелехия». Вещь-энтелехия обязательно пребывает в напряженном диалоге с обстоятельствами, её породившими (обстоятельства «тестируют» вещь; вещь «несется к своей цели», хотя и поставленной не самой вещью). Диалог ведется по каналам «категорий» (еще одно слово, придуманное Аристотелем). Именно этот диалог энтелехий по каналам категорий образует Язык «сказываемого» (в смысле, близком М. Хайдеггеру) и проявляется как «энергия» в теории языка В. Гумбольдта. После Аристотеля стоики интерпретировали «энтелехию» в качестве «тоноса» (напряженное бытие), а римские стоики перевели греческий «тонос» как «интенция» (в том же значении). В арабо-латинском средневековье термины «интенция», «интенциональность» пользовались большой популярностью в качестве обозначения одухотворенности бытия (это именно то «бытие», с которым работал всю жизнь М.Хайдеггер, начиная с Dasain – то есть после диссертации 1915 года о Дунсе Скотте).

Язык, в отличие от множества слов, то есть как способ представления субъектности бытия (субъектности обстоятельств), существует не для человека и вне человека; человек открывает для себя язык как он открывает для себя полезные ископаемые. То, что получается из полезных ископаемых, совсем не похоже на сами полезные ископаемые. Точно так же и с человеческими языками в их многообразии и своеобразии: они не похожи на язык как таковой, но они существует на его основе, они «из него сделаны». О «нечеловеческом» в языке писал еще В. Гумбольдт: «Язык коренится в человеке, но всё же не мог быть им выдуман. Язык – нечто большее, нежели инстинкт интеллекта…» [Гумбольдт 1985, 365]. Люди не создают язык, как не создают они «законы природы» – они его для себя открывают, оформляя через поэзию. Собственно, и про поэзию можно сказать, что поэзия – всего лишь способ открытия языка. Язык открывается человечеству в поэзии, а потом используется где угодно, поскольку в реальности все обстоятельства субъектны. В этом смысле во всём есть язык и всё, что есть в мире, есть нечто типа поэзии, для которой в природе «всё – разговор». При поэтическом восприятии реальности «…горы смотрят на меня, / Я смотрю на горы, / И нам это не надоедает» (из китайской поэзии). Или у А. Толстого: «И слышу я, как разговор везде немолчный раздается…». Поэтическим признаниям на этот счет нет числа. При поэтическом восприятии реальности субъектность вещей не привносится антропоморфизмом или метафорами и аналогиями, а лишь приоткрывается, узнается. Как писал Н.А. Бердяев: «Некоторый антропоморфизм должен быть утверждаем не стыдливо и робко, а сознательно и смело» [Бердяев 1990, 42]. Поэтому не так уж далек от истины Новалис, утверждая, что чем поэтичнее, тем ближе к истине.

Поэтическое восприятие природы легко обвинять в антропоморфизме, в анимизме, в аниматизме, в гилозоизме, в преувеличении, в образности, в метафоричности; однако, в основе собственно поэтического восприятия заложено личностное восприятие субъектности всего сущего, всего того, что может быть «объектом» мысли, чувства, фантазии. В нашей философской литературе много писано о единстве субъекта и объекта, их «принципиальной координации» или первичности того или другого. Однако, главным в этом вопросе является то, что субъекта не надо связывать с человеком, с сознанием, с органами чувств. Как утверждал М. Хайдеггер, «метафизическое значение понятия субъекта не имеет ближайшим образом никакого подчеркнутого отношения к человеку и тем более к Я» [Хайдеггер 1993, 48]. С другой стороны, хайдеггеровская позиция означает, что свое «я» есть у каждой вещи, так что человек в отношении субъектности не является уникумом. Человека и вещь как субъектов объединяет то, что называется «видением», причем, безотносительно телесности. Так, например, во сне мы видим не глазами, и слышим не ушами, и говорим не органами речи. Во сне мы остаемся субъектами, но феноменально, вне своей телесной организации. Точно также любой субъект при любой телесной организации (электрон, камень, планета, звезда) «видит» свое окружение, видит трансцендентально. Трансцендентализм в этом случае означает видение вещами друг друга, а если речь идет об отношении человека к вещам, то признание того факта, что вещи видят, как человек их видит. В качестве пояснения можно сослаться на опыт повседневной жизни: женщины всегда видят, как мужчины на них смотрят (причем видят не глазами, а неведомым образом перехватывая взгляд). Язык и существует как сущее именно в реальности трансцендентального видения, это его родная стихия. По этому поводу есть остроумное замечание М. Мерло-Понти: «Послушаем, что говорит Мариво: «Я и не думал называть вас кокеткой. – Это было сказано до того, как об этом подумалось» [Мерло-Понти 2001, 24] Это «сказанное» (неизвестно каким образом) есть та самая реальность, которая занимала Аристотеля (начиная с «Категорий») и у которой после Аристотеля много других названий, таких, как «Geist» Гегеля или «Dasain» Хайдеггера.

Субъектность вещей, фиксируемая в поэзии, означает, что вещи не только «ведут разговор», но видят друг друга, обмениваются взглядами, приемлют или не приемлют друг друга – феноменология этого «общения» существует, но, естественно, вне привычной человеку телесности. Для того, чтобы видеть, необязательно иметь глаза; видеть – это феномен и атрибут субъектности. Об этом догадывался еще Цицерон, ориентируясь на Аристотеля: «А ведь мы воспринимаем видимое не глазами… видит и слышит именно душа, а не части тела, которые служат ей как бы окошками, но которыми ничего нельзя чувствовать без присутствия и участия ума» [Цицерон 1975, 223]. Умопостигаемость видения, трансцендентальность его, имеет свою странную физику, на которой более всех настаивал М. Мерло-Понти: «Видение – это не один из модусов мышления или наличного бытия «для себя»: это данная мне способность быть вне самого себя…и моё «я» завершается и замыкается на себе только посредством этого выхода во вне» [Мерло-Понти 1992, 51]. Теоретическая позиция М. Мерло-Понти выводит видение из сферы разговорного языка на уровень, представленный в этнографии шаманизмом, – с последующим осмыслением его посредством концепта «измененных состояний сознания».

В философском понимании субъект представляет собой понятие абстрактное и всеобщее. Я попытаюсь конкретизируется это понятие несколькими признаками, «атрибутами» (подобную конкретизацию можно, кстати, найти и у М. Хайдеггера, процеживая его многословие). Во-первых, субъект – это то, что видит свое окружение, имеет свою точку зрения (Blickstand) на окружающее. Во-вторых, субъект всегда предпринимает попытки господствовать над всем, что видит. В-третьих, субъект капризно волит быть любимым всеми, кто видит его (онтологическую «капризность» субъекта одним из первых подметил Ф.М. Достоевский). Когда говорят о том, что любовь правит миром, то в этом есть онтологическая правда. Но точно так можно говорить о том, что воля правит миром (на чем, как известно, настаивал А. Шопенгауэр). Три атрибута субъекта играют в организации миропорядка роль принципа разделения властей. Так, если господство становится чрезмерным, перестают любить. Если любовь переливается через край, то умаляется воля к власти. Если видение становится всевидящим, то меркнет любовь и атрофируется воля. Если в мире и есть некое саморегулирование, то осуществляется оно исключительно субъектными отношениями всего со всем. В отношении субъекта всё сущее едино, от творца до творений. Выражаясь старинным философским языком, можно сказать, что единство мира в его субъектности, а не в чем либо другом типа материи, бога, абсолюта, субстанции.

Субъектность вещей обладает одной странной особенностью, имеющей для понимания языка принципиальное значение: она может отделяться от самой вещи, превращаясь-перемещаясь в слово, в язык, в картину. Типичным примером может служить такое странное социальное явление благополучной Европы, как «секс по телефону»: вся феноменология секса оказывается в разговоре. Точно так же при вуайеризме феноменология секса оказывается в подглядывании, так что на долю телесности остается нечто подобное целованию деревянными куклами. В той же логике могли бы, например, существовать «драка по телефону» или «ужин по телефону». Это может показаться забавным, но феномен европейской классической музыки и жанры приключенческого романа существуют точно таким же «телефонным способом» – «разговором». Меломаны и книголюбы смещаются из одной реальности в другую, порой выпадая собственным субъектом из реальности вещей. Реальность способна двоиться, позволяя уходить в язык и появляться из языка. Подобное возможно только благодаря тому, что язык как таковой представляет собой не систему знаков, а систему межсубъектных отношений вещей. В поэзии А. Толстого есть такие строки:

«И вещим сердцем понял я,

Что всё, рожденное от слова,

Лучи любви кругом лия,

К нему вернуться жаждет снова».

Вещи вещают о себе, так появляется феноменология бытия отдельно от телесности – «немолчный разговор» (А. Толстой), «сказываемое» Аристотеля. Поэты, прислушиваясь к «сказываемому», начинают вдруг бормотать, завывать, шептать, шевелить губами в поисках фонем – из чего рано или поздно складывается изначальная «речь». Наглядным примером может служить замечательный поэтический опыт в «Розе мира» Д. Андреева.

Поэтический шаманизм сам по себе вряд ли привел бы к формированию членораздельной речи, если бы в нем не было того, что называется «вестями», «знанием». Нечленораздельная речь «поэтов» сопровождалась вполне содержательными видениями, как это имеет место, к слову сказать, в европейской классической музыке с её прочувственными образами «бури и натиска». Экстатическая экзальтация шаманствующих поэтов (не без влияния растительных галлюциногенов) позволяла вклиниться в разговор вещей между собой, например, организма и ландшафта, что приводило к так называемому «рецептурному знанию», которое в культуре приняло форму сначала знахарства, потом медицины. Рецептурное знание в цивилизации оказывается доступным немногим (жрецам, гениям, пророкам, энтузиастам); между тем все исходные знания цивилизации в области медицины, строительства, математики, геологии, доместикации растений и животных получены рецептурным путем, то есть поэтическим вдохновением жрецов-энтузиастов в их трансовых ритуалах.

Возможности шамано-жреческого познания распространялись не только на технологии медицины, математики, металлургии, транспорта, строительства, сельского хозяйства, но и на ту область, которую стали связывать с религией. Религия – это, собственно, та область реальности, где субъектность представлена в отдаленности от вещей, в персоналистичном виде. Так появляются «этот» мир с людьми и «тот» мир» с ангелами, архангелами, чистой и нечистой силой. В философии языка, в филологии и лингвистике про «двоемирие» не вспоминают, стремясь ограничиться этим миром, в котором далее сравнительного языкознания, семиотики и психологии социальных отношений на «пути к языку» продвинуться невозможно.

Но язык – явление не этой реальности, то есть вещной. Человеческие языки, с которыми имеют дело лингвисты, являются поздним продуктом открытия языка и преобразования его под текущие нужды. Если воспользоваться аналогией, то можно говорить об открытии огня (дар Прометея), и отдельно о способах его применения (обогрев, освещение, теплотехника – от кулинарии до металлургии). В продолжение аналогии с огнем можно сделать существенное уточнение: не человек открыл для себя язык, а человеку открыли язык в качестве подарка от каких либо «прометеев». И не факт, что подарок преподнесен бескорыстно. Не случайно М. Хайдеггер обращает внимание на поэтическое высказывание Гёльдерлина: «…и потому опаснейшее благо – язык дан человеку, чтобы он, творя и разрушая,.. показал, что он есть такое…» [Хайдеггер 2003, 69]

В свое время И. Кант, как известно, обнаружил ограниченность человеческого разума. За приделы дозволенного познания человеку выйти не дано. А всё то, что доступно познанию, оказывается в превращенном виде, наподобие сказок детям об их появлении на свет. Философия истории дополняет кантовский агностицизм малоутешительными заявлениями о том, что человеческая история – не арена счастья, что человек – игрушка, что лучшее для человека – вообще не родиться. В философии языка пессимистичные выводы философии истории почему-то не принимаются во внимание, а зря. Языки человеческие принимают самое активное участие во всей трагедии человеческой истории, при этом люди далеко не являются хозяевами своего языка, ни один народ не является автором того языка, на котором он говорит. Максимум того, что доступно человеку в отношении языка – это перейти на язык другого народа. Человек рождаясь, при всей своей активности остается ведомым (языком). Если игнорировать религию, то язык начинает казаться средством общения и сознания, системой условных знаков, системой рефлексов. Если не игнорировать религию с её тысячелетним опытом, то язык получит другое концептуальное содержание. А именно: человеческие языки выстроены на границе «двоемирия»; это место встречи персонажей этой и той реальностей; с одной стороны, людей и, с другой стороны, персонажей трасцендентной реальности, – как бы их не называли: духи, боги, демоны, пенаты, архангелы, шайтаны, гении, бесы. Так что за трагедийные события человеческой истории ответственность несут не только люди. Историкам и культурологам никогда не объяснить «человеческим фактором» бесчеловечные ужасы мировых войн с участием самых культурных наций, забывая сакраментальное «бес попутал».

Существует такой детский вопрос: где живут боги? В философии на него можно дать, допустим, такой ответ: где постоянно живут боги – конечно, неизвестно, но иногда они живут в языке. У М. Хайдеггера было выражение «язык – дом бытия»; в этом философско-поэтическом высказывании есть та правда, в которой образ дома верен буквально: язык – это дом, только не абстрактного «бытия», а реальных персонажей из трансцендентной реальности. Кстати, дом – это не здание, а то место уютного бытия, где, как писал В. Высоцкий, «Пусть ночью, днем,/ Всегда твой дом./ И здесь не смотрят на тебя с укором». Человеческий язык сформирован под уютный храм для общения людей и богов. Пожалуй, метафора «храма» как места встречи людей и богов более всего выражает суть языка.

Человек в родном языке является всего лишь «прихожанином». Он входит в «дом бытия» (язык) местоимением «я». «Я» гарантирует место в языке. «Я» – это не знак-дубликат имени, а нечто типа «абонемента», «входного билета», «должности». Человек-в-языке всегда «на должности» (говорящего). Человека-в-языке видно насквозь, потому что он говорит, кажет себя, сказывается, являясь тем самым зрелищем. Человек и «про себя» мыслит языком, оставаясь зрелищем, иногда посмешищем для тех, кто видит его в тайных помыслах. По-настоящему религиозные люди, особенно из монахов, знают это и следят за чистотой мыслей, помыслов, желаний.

Человек во всех разговорных языках всегда не свободен и всегда под взглядом, порой недобрым. Гениальность человека начинается с того, что своим языком для него лично оказывается не родной язык, а тот сущий язык, на котором вещи видят друг друга и, соответственно, видят того, кто видит их. Если человек остается только в человеческом языке – агрессивном по отношению к вещам, то не стоит удивляться тому, что говорящий человек становится несимпатичным всему окружению, и вещи перестают говорить с ним, казать себя. В результате к композитору не приходят чарующие мелодии, к поэту не приходят благозвучные строфы, писатель остается без чувства языка, полководец остается без победоносных планов, а к женщине не приходит суженый. «Сущий язык» в философии озадачивает многих: так было, например, с творчеством Аристотеля или Гегеля, по поводу языка которых прозвучало немало проклятий. Аль-Фараби жаловался на то, что «Категории» Аристотеля перечитал сорок раз, причем, без толку. Гегелевский стиль изложения У. Джеймс называл «бормотанием визионера», Л. Фейербах – «пьяными спекуляциями», А. Шопенгауэр объявлял «шарлатанством». Между тем, Аристотель с Гегелем говорили на одном языке – языке сущей феноменологии, в отличие, например, от Э. Гуссерля с его «строгой наукой» при игре в философию.

Тезис о том, что «язык – средство общения», затемняет другую сторону языка – как средства разобщения. Способность разобщения людей заложена в вербальном языке изначально. Ф. де Соссюр утверждал, что язык невозможно сохранить в неизменном виде, он постоянно изменяется во времени и пространстве. Можно сказать больше: язык живет своей жизнью на теле человечества, так что человечеству остается только роль технического обслуживания. В результате два соседних народа, обслуживая свои языки, перестают понимать друг друга. Т. Гоббс уподоблял государство огромному и чудовищному левиафану, то же можно сказать о языке. Человечество приручает языки, благодаря чему появляется возможность их пользования, но от этого языки не перестают быть «вещью-в-себе» в своей дикой свободе.

Сама сложность вербального языка, его структурного строения, свидетельствует отнюдь не в пользу тезиса «язык – средство общения». Довольно странным выглядит тот факт, что чем древнее язык, тем сложнее он организован. Как отмечает Т.Я. Елизаренкова, «для морфологии языка Ригведы характерна невероятно развращенная флексия. У имени насчитываются десятки флексий, у глагола сотни. Существует сложная система противопоставления серий окончаний друг другу…» [Елизаренкова 1989, 509].

Повседневное общение людей, тем более в рамках семьи, племени, рода, совершенно не требует тщательного согласования слов в роде, числе, падеже, лице, времени, залоге; не требуется четкой артикуляции фонем. В живом общении люди понимают друг друга при всех дефектах дикции, телеграфном стиле речи, отсутствии словарного запаса, заикании и даже горячечном бреде. Вербальный язык избыточен для человечества в той же мере, в какой избыточным является либидо для сохранения рода. Родной язык и либидо многократно превышают необходимые и достаточные условия общения человечества в интересах сохранения жизни и ведения хозяйства. Тогда возникает философский вопрос: к чему такая избыточность и где искать её истоки?

В своё время З. Фрейд доказал несоразмерность сексуального влечения человека его возрасту и возможностям, а российский этнограф академик Л.Я. Штернберг при исследовании шаманизма выявил нечеловеческое начало человеческой сексуальности. В так называемой «шаманской болезни» (период полового созревания) возникает тотально-сексуальная проблематика сновидений, по своим картинам соответствующая образам «Кама-Сутры», но не традициям своей семьи и племени. Подросток оказывается задавленным сновиденческими образами чуждой ему сексуальной практики, – как оказывается, ради того, чтобы заключить брачный завет со сновиденческим персонажем под именем «духа предков». «Дух предков» выбирает себе из всей молодежи будущего сексуального партнера для «священного брака» (иерогамии), эротическими сновидениями лишая подростка здорового сна и тем самым общения со сверстниками (в том числе эротического). Сексуальное избранничество в шаманизме, оборотной стороной которого выступают традиции девственности, приводит к тому, что шаман в иерогамии оказывается наложником (наложницей) сновиденческого персонажа, причем с реальным знанием изощренных сексуальных практик. Как пишет Л.Я. Штерберг, «не шаман избирает духа-покровителя, а дух избирает шамана» [Штернберг 1936, 41]. «Здесь, – продолжает этнограф, – с необычайной яркостью раскрываются совершенно своеобразные интимные отношения между шаманом и избравшим его духом, отношения, основанные на сексуальных эмоциях» [Штернберг 1936, 143]

Изощренность строения вербальных языков (в грамматике, морфологии, фонетике) при сопоставлении с историей шаманизма не может не наводить на мысль о том, что человек в языковом отношении точно так же является пленником некоего «духа предков», сонма духов. Другими словами, надо иметь в виду, что язык, как и сексуальность человека, своими корнями может уходить в шаманизм, а отнюдь не в семиотику и социологию. С этой точки зрения можно говорить о парадоксе языка: родной язык устроен таким образом, как будто он не предназначен родным людям. Сложность структуры вербального языка объясняется тем, что реальное общение людей, на виду друг у друга, оказывается полностью проигнорированным. Соответственно, назначение вербального языка состоит в чем-то другом, не в общении в кругу соплеменников. Если исходить из того факта, что язык и знание в чем-то тождественны, а изначальные знания имели рецептурный характер, то придется признать связь языка с проблемой рецептурного знания. В мифологии народов мира не случайно выделяется особый вид мифов, связанных с «культурным героем», который научает человека огню, приручению животных, ткачеству, мореходству и всему множеству видов хозяйствования. Культурный герой в эпоху шаманизма «действовал» посредством либо сна, либо транса. Рецептурное знание возникало как видение в трансовом состоянии сознания, но реализуемо оно было при переходе к бодрствующему сознанию, в связи с чем и возникает необходимость кодификации видения при переводе в телесную реальность, например, в форме жестов. Жест – это мышечная кодификация видения, которая с точки зрения межличностного общения принимает характер мимики, пантомимы, голоса. Фонетический язык «подсажен» на мышечные реакции взгляда, рук и ног, движение крови; он, собственно, и выполняет функцию их координации при транспонировании видения в поведение. В так называемой «экспрессивной фразеологии» слов минимум, но мышечных реакций максимум. Развитие речи, как известно, пошло в противоположном направлении.

Источник «рецептурного знания» вне опыта человечества, вне логики или «подсознания»; рецептурное знание является внеопытным, внеразумным, нечеловеческим, но истинным в конкретных условиях той или иной «проблемной ситуации». Исторически «проблема» тесно связана с «мольбой», с призывом о помощи. Естественно, что просьба о помощи должна быть корректно сформулированной, иначе можно получить то, чего никто не хотел. Диалог с трансцендентной реальностью в условиях возможности быть неправильно понятым привел к изощренной казуистике структуры «родного языка». Родной язык не предназначался родным людям; он предназначался для диалога с персонажами трансцендентной реальности «вне прямой видимости» (как говорят летчики). Общение «вне видимости» достигается за счет развития технических средств, роль которых и взял на себя «родной язык» с его избыточной оснащенностью в фонетике, морфологии и синтаксисе. Страстные моления с боязнью не быть понятым привели к ритмизации речи, к многочисленным повторам, что и нашло свое обозначение под видом поэзии. Трудно не увидеть поэзию в таком, например, «заговоре» от неизвестной болезни (шепотом):

«Стань ты, Пречиста, з помощами, а я со словами:

Вид твоих очей, вид твоих плечей,

Вид белого тела, вид желтых костей,

Вид червонной крови, вид щирого сердца.

Тут тоби не стояти, билого тела не пусвати,

Червонной крови не питии, жовтой кости не ломати.

Иди себе на очерета, на болота,

Де солнце не сяе, де месяц не свите, де люды не ходют»

[Ветухов 1907, 102].

Вот еще пример заговора (от зубной боли):

«Заря зорюшка, заря вечерняя!

Как ты утихаешся, как ты улегаешся,

Пускай у (такой-то) зуб желанный утихается, улегается,

С буйной головы, с ясных очей, с черных бровей,

С ретивого сердца, с жил, поджил, с состав, с полустав.

Зубище, зубище, иди ты на дубище…»

[Ветухов 1907, 102].

Заговор совершенно не обязательно произносить артикулировано, с соблюдением интонации и динамических оттенков. В заговоре важен повтор, настойчивое донесение смысла путем многократного возвращения к одному и тому же, так что рифма является не более чем подтверждением ритма. В заговоре мысль кружится вокруг одной оси, как бы зазывая покружиться вместе. Задача заговора состоит в том, чтобы создать место встречи, обставить это место декорациями и принять в дом званного гостя-покровителя. Слова в заговоре не есть, собственно, слова и предложения; скорее, слова в заговоре есть «мыслеформы» теософии Р. Штайнера, они суть видимые онтосы. «Речь, – писал Д.Н. Овсянико-Куликовский, – можно было – по понятиям древности – видеть, ибо «видеть» и «слышать» были не то, чтобы совсем синонимы, но понятия весьма близкие…сливающиеся в одном основном представлении текущей жидкости…» [Овсянико-Куликовский 1883, 69]. В гимне богине Речи Овсянико-Куликовский находит прямое подтверждение своей мысли:

«…Мною вкушает пищу тот, кто видит, кто дышит, кто слышит сказанное, –

(сами того не зная), они при мне состоят («они Омне живут!»).

Слушай! Слушайся! Я говорю правду»

[Овсянико-Куликовский 1883, 118].

Признание сакральности языка имеет важное для философии следствие: философия религии должна предшествовать философии языка и быть не сравнительным религиоведением, а онтологией персонажей, известных по трансовому опыту. По своему происхождению язык связан с трансовым опытом человечества, через который и проходит, я утверждаю, «путь к языку». Насколько оригинальна эта идея? Во всяком случае, она не настолько нова, чтобы приписывать авторство себе. Еще Ф.де Соссюр, страстный сторонник знаковости языка, иронизировал над «ясновидением»: «Некоторые ясновидцы заявляют: «Язык есть нечто, находящееся совершенно вне человека и имеющее собственную организацию, это некая паразитарная растительность, распространившаяся по поверхности рода человеческого». Другие говорят: «Язык есть нечто человеческое, но он подобен естественным функциям»» [Соссюр 1990, 93]. Для М. Хайдеггера, избравшего для языка путь через поэзию, а не через знаки, ирония Ф. де Соссюра была бы совершенно неуместной. Поэзии немецкий философ придает трансцендентальное значение, обыгрывая упоминание «богов» в литературе романтизма: «…боги сами приводят нас к языку. Как говорят боги? …намеки – Вот с незапамятных времен язык богов… Сказывание поэта есть улавливание этих намеков…» [Хайдеггер 2003, 91]. Как осуществляется это самое «улавливание»? – Усилиями с двух сторон: «Но боги только тогда могут войти в слово, – уточняет М. Хайдеггер, – когда они сами спрашивают нас и спрашивают с нас» [Хайдеггер 2003, 79]. Можно понять лингвистов, которые отказываются понимать соображения о том, как боги «могут войти в слово». Лингвисты понимают язык через семиотику-для-нас, в то время как возможна семиотика-для-богов, в которой могут быть иные измерения языка, иные виды «значений». Например, боги входят не в слово, а в аромат слова, в аромат фразы или в музыку слова, в музыку имени (любимой женщины, родины); в пространствах музыки или аромата места предостаточно.

В лингвистике нет богов, но тогда нет и того диалога, который предшествует языку и делает его возможным. Для М. Хайдеггера принцип языка ясен однозначно: язык возникает на границе двух реальностей, и возникает он как диалог людей и богов, причем на общей им территории «дома бытия». Чтобы начать говорить, надо войти в язык. Богам тоже надо «войти в слово», но для этого слово должно сопрягаться в своих частях, образуя непрерывность при любой длине этого слова-речи. Неправильная речь не мешает людям двигаться в ней, но является серьёзным препятствием для богов: они её просто покидают (так люди покидают транспортные средства, увязшие в дорожной грязи). При правильной речи (сработанной поэтами) боги не только входят в слово, но они плывут в речи по её течению, имея возможность этим течением управлять. Так возникает «соработничество» людей и богов, – «синергия», которую мы называем «языком», а наблюдаем в «речи».

Верил ли М. Хайдеггер в теистичную теорию языка, развертываемую им на материале авторской поэзии (минуя этнографию)? Скорее всего, нет, иначе не называл бы путь к языку «длиннейшим из всех». Хайдеггер «вычислял» богов подобно тому, как его современник Луи де Бройль вычислял свои «волны». Хайдеггеровские «боги» исключительно математичны, от чего на «пути к языку» возникает серьёзное препятствие – онтология не языка, а самих богов. Препятствие было непреодолимым, в чем отдавал себе отчет М. Хайдеггер, полагая для себя достаточным вывести язык за пределы лингвистики и лично сокрывшись в поэзии. Не случайно на вопрос корреспондента (в 1969 году): «Говорят, что есть две темы, по поводу которых Вы отказываетесь отвечать: то, над чем Вы работаете и проблема Бога», – Хайдеггер ответил в очередной раз уклончиво: «Я предпочитаю, чтобы читали мои сочинения» [Хайдеггер 1991, 158]. В философии М. Хайдеггера боги по его воле должны оставаться всего лишь «интенциями», между тем как табуирование темы «онтология богов» не может продолжаться до бесконечности, и «вопрос о языке» лишний раз свидетельствует об этом.

«Время и бытие» М. Хайдеггера: читаем вместе с Сократом

«Время – честный человек»

Пьер Бомарше

Как-то дочка из первого класса принесла такие оценки: отлично, хорошо и «спасибо». Эти оценки удачно подошли бы для выражения отношения к творчеству немецкого философа Мартина Хайдеггера. Его справедливо относят к самым талантливым западным философам ХХ века. Действительно, таланта настоящего, глубокого, философского просто клад; но что-то в текстах вызывает иронию. Претензия, собственно, одна: недосказанность. Недосказанность при многословии. Техника философской мысли М. Хайдеггера чрезвычайно загадочна, любопытна, занимательна и литературно восхитительна.

В докладе 1962 года «Время и бытие», прочитанном в актовом зале Фрейбургского университета в обстановке благоговейного почитания, Хайдеггер продемонстрировал лучшие образцы своего метода. Уже название доклада погружает в ступор: почему время и бытие, а не пространство и время, почему «бытие», а не привычное после Гегеля «становление»? Собственно, сам «термин» бытие давно перешел из философии в литературу: библейскую, марксисткую, поэтическую. Хайдеггер намеренно и демонстративно восходит к античному истоку этого термина – Пармениду.

Парменид (рубеж VI–V веков до н.э.) из города Элея был законодателем, и для него резонно звучала альтернатива «что может быть – чего не может быть никогда». Отсюда его знаменитый тезис «небытия нет»: чего не может быть, того и нет. Фраза не так банальна, как выглядит. Не может быть, например, вечного двигателя, поэтому правильно делают, когда изобретателям указывают на неочевидную ошибку. Точно также не может теплота от холодного тела переходить к горячему – бесполезны попытки нарушать закон энтропии своими «изобретениями».

Во времена Парменида ни об энтропии, ни о вечном двигателе ничего не знали, поэтому нашли другой пример: «движения не может быть» – странный теоретический вывод, которому противоречит любое наблюдение. В таком случае должно признать, что движения нет, а видимые движения – иллюзия, например, иллюзия времени. Очевидно, что в любое мгновение времени, когда время «остановилось», движения нет, само же время не является движением. Эту мысль высказал последователь Парменида Зенон, «изобретатель диалектики» по свидетельству Аристотеля, в своих знаменитых апориях. Современному читателю не обязательно погружаться в «апории Зенона», достаточно вспомнить о «бегущей строке» рекламы: мы видим движение, которого нет, нет бега букв или бега светящихся лампочек.

Современной физике до мысли о том, что «движения нет», еще далеко: электроны, дескать, «крутятся» вокруг ядра. Лишь в квантовой механике пришлось признать, что электроны в атоме меняют орбиты «скачком», без этого самого «движения» (раскручивания). Между прочим, Г. Гегель в своей диссертации «Об орбитах планет» тоже требовал признания за орбитами планет статуса стационарности, причем с прямым указанием на то, что орбиты планет не обусловлены «законом всемирного тяготения». Очевидная для Гегеля мысль о квантованности орбит планет солнечной системы современным астрономам пока в голову не приходит. Отсутствие философской рефлексии погружает астрономическую науку в домыслы, мифологичности которых нет предела: от «теории большого взрыва» до открытия «темной материи». А что, интересно, мешает электрону в атоме «перескакивать» с орбиты на орбиту как не «тёмная материя»? Нас же не удивляет, что в каменном доме мы не проходим сквозь стены в нужном нам направлении, а ходим строго по уровням-этажам или по коридорам-комнатам. Как бы мы отнеслись к человеку, который, хлопнув себя по голове, заявил: «Ба! Эврика!! Между этажами и комнатами темная материя! Её даже больше, чем мебели!».

Но Мартин Хайдеггер не физик; он полагает, что анализ античного «бытия» способен внести свою лепту в построение «картины мира». Как опытный оратор, в начале своего доклада Хайдеггер делает предупреждение: его мысли так же трудно понимать как уравнения квантовой механики или абстрактные произведения поэтов и художников. Согласимся: замечательное представление себя публике. Далее идет погружение аудитории в античную терминологию: всё существующее будет называться «сущим», а факт существования сущего будет выражаться термином «бытие». Например, Сократ – сущее, Сократ есть – бытие. В обычной жизни и в классической науке сущее и бытие не различаются, однако «попытка мыслить бытие без сущего становится необходимой» [Хайдеггер, 1993, с. 391]. Цель доклада обозначена по аналогии с улыбкой чеширского кота: бытие без сущего, – трудная тема.

Далее маэстро приступает к делу. «Что дает повод назвать рядом время и бытие?» – обращается он к аудитории, которая уже озадачена этим вопросом и терзается страхом остаться с вопросом наедине. Но нет, маэстро готов рассеять все сомнения. Для начала ему надо чуть подправить смысл бытия: «Бытие от раннего начала западноевропейской мысли до сего дня значит то же, что присутствие» [Хайдеггер 1993, с. 392]. Замечательно, не так ли? Бытие равно присутствие. Правда, такого отождествления бытия и присутствия никогда не было в истории западной мысли, но одно действительно не исключает другого. Зачем Хайдеггер так категорично их отождествляет, становится ясным, когда он в присутствии обнаруживает время: прошлое и будущее отсутствуют, а настоящее присутствует. Конкретная драма абстрактных идей уже намечена автором. Если настоящее как время наличествует в присутствии бытия, то возникает вопрос: прошлое и будущее в отношении бытия тоже являются присутствующими?

Вопрос коварен; Хайдеггер обходит трудности введением различия «потаенно присутствующего» и «непотаенно присутствующего». Настоящее время непотаенно присутствует в бытии, а прошлое с будущим потаенно. Логично, даже тавтологично. Но на сцену, меж тем, незаметно выведены два новых персонажа: потаённое и непотаённое. Труппа абстрактных персонажей почти вся в сборе и готовится к постановке «Божественной комедии»; занавес раскрыт.

На пустую сцену выходит Парменид с монологом: «εστι γαρ ειναι» («есть, собственно, бытие»). Затем на сцене появляется двойник Парменида в лице Хайдеггера, который переводит бытие как присутствие. Вновь повисает вопрос, каким образом прошлое и будущее присутствуют в бытии. Следует короткий монолог Хайдеггера о времени под названием «Оно нам неведомо» [Хайдеггер 1993, с. 396], в силу чего прошлое и будущее присутствуют в бытии, только с каким-то «недостатком присутствия» [Хайдеггер 1993, с.397]. Удивительное откровение поражает зрителей своей простотой.

На самом деле докладчик не оговорился. Разве отсутствие не может само выступать в роли присутствия? Например, отсутствие болезни означает присутствие здоровья. Не таким ли образом присутствие одного из трех видов времени обусловлено отсутствием двух других? Этот вопрос – ключ к картине мира, которую строит Хайдеггер. «Эта взаимная игра – пишет он, – оказывается особенным, в собственном времени разыгравшимся протяжением, т.е. как бы четвертым измерением…Собственно время четырехмерно» [Хайдеггер 1993, с. 400]. Выражение «четвертое измерение» скорее дань популизму, отсюда «как бы», но мысль выражена конкретно: то, что является временем «на самом деле», за пределами настоящего, прошедшего и будущего.

Так называемое сущее (мир вещей) существует в прошлом, настоящем и будущем, но временем является ни то, ни другое, ни третье – только их взаимная игра в присутствие-отсутствие, которая и фиксируется «бытием». В этой логике тезис Зенона из Элеи «движения нет» однозначно верен: движение есть иллюзия на основе присутствия-отсутствия. Двигаться в действительности означает попеременно отсутствовать в точке присутствия и, затем, присутствовать в точке отсутствия. Так возникает иллюзия непрерывности дискретного.

Целью хайдеггеровского доклада является не апология Парменида и Зенона сама по себе, а изменение картины мира. В докладе не случайно появляется фигура человека: три формы времени ведомы только ему, с ним и возможна игра. Игра состоит в том, что мыслящий человек никогда не знает, в какую эпоху он живет. Как сущее, он в одной эпохе, как бытие, в другой. Или присутствует попеременно, а, может, и одновременно. Игра в три формы времени чем-то напоминает игру в наперстки. Тогда и появляется представление об истине как «непотаенности» в «просвете бытия». Настоящее время «не есть»: оно «имеет место» в качестве исчезнувшего «былого». Прошлое и будущее присутствуют в настоящем своим отсутствием. Они, конечно, есть – в потаенности бытия. Когда в кабинете грозного начальника никого нет, это не значит, что там никого нет: там есть отсутствие присутствия начальника, причем, не менее грозное.

Для Хайдеггера представляется важным связать с бытием и временем некую тайну. Понятие присутствие по отношению к человеку тоже намекает на нечто потаенное. Например, говорят «присутствовал на приеме», не говорят «присутствовал на пляже». Присутствуют на событийных мероприятиях. Такое бытие-присутствие человека в мире называется экзистенцией. Вещи не экзистируют. Присутствие вещей (сущего) выражается в том, что до определенного времени их не было и после определенного времени не будет. Для человека бытие выступает событием, бытием со значением присутствия. Присутствие предполагает значимое событие, которым для человека оказывается время: человек присутствует при времени. Тогда снова возникает вопрос: «Где же время? Есть ли оно вообще…? Время явно не ничто» [Хайдеггер 1993, с. 397].

Собирается ли М. Хайдеггер отвечать на поставленные им вопросы? – Нет, не собирается. Не собирается, потому что ответ впечатан в рассуждения, в название доклада. Доклад называется «Время и бытие», но никак не наоборот – это можно понять только с окончанием доклада, причем, несколько продолжая логику доклада самостоятельно. Хайдеггеру нравится присутствие ответа на вопрос в форме его отсутствия. Еще раз проследим за ходом мысли в докладе. Вещи – термин «сущее»; бытие – не «есть», а «присутствие». Присутствие предполагает событие. Событием является время в игре присутствия-отсутствия в вариантах прошлое-настоящее-будущее. Затем еще фигурируют «непотаённое» и «потаённое». В результате за всеми рассуждениями обнаруживается фигура умолчания, которая странным образом присутствует-отсутствует. Это время в его условно «четвертом измерении», причем не в формах настоящего, прошедшего и будущего, а именно присутствием отсутствия двух из них. Но таким образом существующее время всегда рядом с бытием, не будучи ничто, но и не будучи чем-то. Если перевести с дипломатического языка на русский, то это означает только то, что бог существует в соприкосновении с миром в форме времени. Отсюда хайдеггеровская мысль о времени: «Оно нам неведомо», – и это уже не шутка. Аристотель называл бога «перводвижителем» – он движет всё, не будучи сам побуждаемым чем-либо. Точно так же проявляет себя время: время «движет всё».

Хайдеггер знал и понимал Аристотеля лучше, чем кто-либо другой. Смысл доклада «Время и бытие» не в том, чтобы чем-то обогатить концепции времени по примеру теории относительности, а в том, чтобы создать «доказательство бытия бога» самому себе. Время измеряется движением, но не определяется им. Всё существует во времени, но время недосягаемо посредством любой физики. Как писал Мейстер Экхарт, «Бог к нам близко, но мы далеко. Бог внутри, но мы снаружи». Человек захвачен временем, потому всеобщий интерес к истории не случаен. Только захваченный временем человек оказывается в состоянии предстояния: он помнит былое, вопрошает и отвечает за него. В картине мира время выводится Хайдеггером за пределы физики. Время кажется близко, вот оно: какая иллюзия! Не мы измеряем время, а время измеряет нас. Время вездесущно, оно везде и во всем. Нет в физике ничего более физичного, чем время и ничего более далекого от физики, чем время. Спасибо Хайдеггеру за эту мысль, в моей формулировке.

Мартин Хайдеггер: рефлексы картины мира

«Что же такое время?

Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю»

Аврелий Августин

«…«Я» существует во времени, и время есть бытие самого субъекта».

Г. Гегель. Эстетика, Т. 3, с. 294

В докладе «Время и бытие», прочитанном М. Хайдеггером во Фрайбургском университете в 1962 году, много того, что Т.В. Васильева называла «артистичной герменевтикой». Безусловно, это достоинство философского текста. Однако, у М. Хайдеггера «артистичной герменевтики» слишком много, она перехлестывает через край. Почему-то никто не восторгается «артистичной герменевтикой» Аристотеля, а она тоньше, изящнее, ненавязчивее хайдеггеровской. Например, Аристотель говорит: «Каждый может рассердиться – это легко; но рассердиться на того, кого нужно, тогда, когда нужно и так, как нужно – это дано не каждому». В другом случае Аристотель, комментируя «порядочность», пишет: «Порядочность и порядочный человек – это тот, кто довольствуется меньшим того, на что имеет законное право» [Аристотель, 1984, с. 338]. Аристотелем введено в философский оборот много терминов, порой неологизмов; Аристотель терминологически изобретателен и ярок, только артистичность совсем другого свойства, нежели у Хайдеггера.

«Артистичная герменевтика» М. Хайдеггера в докладе «Время и бытие» не может не вызывать иронии пафосом подачи докладчиком самого себя. Докладчик претендует на абсолютную оригинальность в трактовке объявленной им темы, а это далеко не так. Да, Хайдеггер оригинален в сравнении с физиками в трактовке времени, но и не более того. Физика за две с половиной тысячи лет в трактовке времени накатала две колеи, которые ведут в никуда. С одной стороны, движение определяется временем (Гераклит, Ньютон). С другой стороны, время определяется движением (Аристотель, Лейбниц, Эйнштейн). М. Хайдеггер, безусловно, прав в том, что выводит время за пределы сопоставления с движением и пространством: ставит время рядом с бытием и проделывает манипуляции с «потаенным и непотаенным». Другое дело, что Хайдеггер прав в том, в чем он оказывается не оригинальным.

Тема времени в том же объеме, что у Хайдеггера – если не в большем, – представлена бл. Августином в известном трактате «Исповедь». Даже терминология отчасти совпадает. Так, Августин пишет: «Время, становясь из будущего настоящим, выходит из какого-то тайника, и настоящее, став прошлым, уходит в какой-то тайник…» [Августин, 1991, с. 295]. Аврелий Августин отдает отчет и в том, что время не сводится к детским представлениям о настоящем, прошлом и будущем: «Кто решился бы сказать, что трех форм времени, прошедшего, настоящего и будущего, как учили мы детьми и сами учили детей, не существует; что есть только настоящее, а тех двух нет?» [Августин, 1991, с. 295].

Что касается термина «бытие», введенного Парменидом, то в античности этот термин получает распространение в период становления логики и соотносится с глаголом-связкой в суждениях: например, «Сократ есть человек», но также «Сократ был человеком» или «Сократ будет человеком». В отглагольном существительном сохраняется аллюзия времени. Но для той формы логического мышления, которая называется «суждением», фактор времени безразличен. Условно «четвертое измерение» времени, якобы обнаруженное Хайдеггером, есть «логическое измерение» времени, то есть за пределами настоящего, прошедшего и будущего. Оно и было зафиксировано Парменидом в термине «бытие». При переводе на немецкий язык изначального слова «бытие» в изначальном смысле возможен только термин Sain, но никак не Dasain: это не «вот бытие», не «тут бытие», не «пре-бытие» и уж совсем не «присутствие». М. Хайдеггер обрушивается на традицию сводить происхождение термина «бытие» к логической связке [Васильева, 2004, с.76], что верно лишь отчасти. У Парменида термины «бытие» и «небытие» возникают парой и не из логики (таковой еще не было), но к логике имеют прямое отношение, что и произошло в дальнейшем. А.О. Маковельский при обширном комментарии Парменида использовал даже выражение «безвременность бытия» [Досократики, 1999, с. 398] в силу логического (отчасти математического) характера этого термина у Парменида и Зенона. Г. Гегелю в его «Науке логики» нужен был именно такой смысл «бытия», чтобы конституировать «становление». Углубляясь в «диалектику бытия» посредством «становления», Гегель в итоге сформулировал принцип «единства логического и исторического». В логике время латентно присутствует («потаённо») в форме дискурса, вывода; точно так же в историческом «ходе времени» есть логическая составляющая. Никакого «откровения» в этом нет. Немецкий мыслитель М. Хайдеггер в своей «артистичной герменевтике» сначала отказался от логической ипостаси «бытия» в «поисках утраченного времени», а потом вдруг обнаружил его в таинственно-потаенном «четвертом измерении». В данном случае «артистичная герменевтика» сыграла не лучшую службу. Тем не менее, Хайдеггеру удалось вывести понимание времени за пределы традиционных «форм времени» в виде настоящего, прошедшего и будущего – время, действительно, к любым формам времени не сводится.

Сведение времени к настоящему, прошлому и будущему было положено софистами при грамматическом анализе глагола. Однако, во времена Парменида абстрактного понятия «время» (χρονος) всё еще не существовало, точно так же, как не было понятий «искусство», «музыка», «архитектура», «художник». Этот факт только кажется удивительным. В России понятия «время» тоже не было до тех пор, пока механические часы не стали обычным явлением. Существовал ряд слов, который полностью удовлетворял потребности в хронологии. Среди таких слов были: черед, срок, пора. Еще В. Даль зафиксировал ироничное отношение к новому понятию «время»: «Дураку что ни время, то и пора». Слово «черед» означает последовательность, слово «срок» означает длительность, слово «пора» выделяет нужный момент – и всё это в отношении практических действий, а не «времени». Частично потребности в хронологии удовлетворялись календарем и календарным подходом типа «до потопа – после потопа». Метки времени, естественно, существовали, но не само понятие «время».

Время как общее понятие привносится в общественное сознание Европы с изобретением механических часов с циферблатом и стрелками (городские башенные часы, XIII век). Привычка к часам обернулась «переживанием времени»: время стали чувствовать; вот оно «идет», «ползет», «бежит», «торопится», «летит». Посредством пресловутого «онтологического доказательства бытия бога» время превращается в «физическую реальность»: раз её чувствуют и измеряют, значит, она есть. Эта мысль, кстати, тоже известна бл.Августину. Культурологическая история с «временем» точно такая же как с «небом»: все привыкли видеть небо высоко, а на небе видеть звезды. Греки «переживали» небо как «твердь», а звезды воспринимались как отверстия в тверди, через которые просачивается светящийся эфир или свет от колесницы солнца. Однако, при всей очезримости неба, оно оказалось фантомом.

С изобретением механических часов общественная культура регламентировала время в привычных календарных формах: настоящее, прошлое, будущее. С понятием «ускорение» сложилась наука физики; это означает, соответственно, что европейская физика сложилась вокруг привычно-наглядного понимания времени с использованием механических часов, «будильника».

В античную эпоху будущий концепт времени определялся не в направлении физики: это судьба, рок, доля, провидение, фатум. В религиозном понятии «провидение» вообще слиты воедино три разных понятия: время, бог, бытие. Отсюда сакраментальное «что есть, то и будет». Время «имеет место быть» как выражался Хайдеггер, но не в качестве будильника, а в качестве событий. В событиях есть момент воли – доброй или злой. А. Шопенгауэр не без оснований вводил в картину мира «Мировую волю» – что бы она ни значила.

В греческой мифологии не было божества времени; были Ананке и её дочери Мойры. Ананке вращает веретено, прядя нить «бытия», а Мойры помогают нить скручивать. А.Ф. Лосев обращает внимание на этимологию: «Мойры (мойра букв. «часть», «доля», отсюда «участь», которую получает каждый при рождении) <…> Мойры понимаются теперь как рок («то, что изречено») и судьба («то, что суждено»)…» [Мифологический словарь, 1991, с. 374]. В этимологической связке рок-речение уже соединены воедино язык и бытие, слово и бытие.

«Судьба» имеет место не только в отношении людей, но в отношении организации любых событий, от хода природной эволюции и истории цивилизаций до мельчайших проявлений быта. «Судьба» есть тоже сила. Физики порой забывают, что понятия «сила» и «энергия» изначально сложились вне физики, а порой и непосредственно в теологии. Сила слова, сила авторитета, сила духа – всё это силы, меняющие поведение людей, меняющие ход принятия решений, меняющие историю. Аналогичным образом «энергия» буквально означает задействованность, вовлеченность в дело (от εργον – дело, действие, поручение). В общем случае «силы судьбы» удерживают реальность в определенных рамках, проявляют себя как бы в качестве регулятора-светофора. Светофор обладает странной силой: по мановению светового сигнала останавливается поток автомобилей или, напротив, возобновляется их ускорение. Светофор реально может стать для кого-то судьбой, роком, несчастной или, напротив, счастливой долей. Настоящая физика времени в судьбоносности, а не в часах и «числе движения» (позиция Аристотеля в его «Физике»).

Надо заметить, что вся авторская философия Мартина Хайдеггера в чрезвычайной мере зависит от метафизики Аристотеля; это очевидно любому профессионалу, в этом признавался он сам, об этом говорили его ученики, не забывают говорить переводчики. Однако, так сложилось, что знатоки Хайдеггера как правило не являются знатоками Аристотеля. Виной тому западная традиция истории философии: Аристотеля то подгоняли под Платона, то противопоставляли ему. Оба подхода односторонни. Платон выстраивал свою «картину мира» через обращение к Пармениду и Пифагору – порой мифологизируя свое учение ради целостной концепции. Аристотелю подобный подход чужд; он отказался от выстраивания «картины мира», но сосредоточил свое внимание на методе «миропонимания», причем, трактуя миропонимание через язык. Это как раз тот момент, когда Хайдеггер приближается к Аристотелю в своем профессионализме.

Для Аристотеля язык не есть способ общения; язык только используется человеком для общения как, например, вода используется для питья. Понятно, что от изучения многочисленных способов пития воды: стаканами, флягами, под струей, – суть воды не станет яснее. Язык в понимании Аристотеля есть тот способ, каким не люди, но вещи сказываются о себе и друг о друге, «кажут себя».

Вещи не могут не казать себя, не «сказываться», потому что такова их «энтелехия». Традиционно считается с отсылкой к трактату «О душе», что Аристотель придумал понятие «энтелехия» для объяснения феномена «души». Это не совсем так. Понятием «энтелехия» Аристотель видоизменял понятие «бытие» (к которому испытывал недоверие), чем потом не стали пренебрегать Гегель и Хайдеггер. Энтелехия предполагает, что «бытие» («то, что есть» в значении Аристотеля – как заметил Лоренцо Валла) – было ожидаемым, чаянным, желанным еще до появления его появления в виде «сущего»; соответственно, вещь при её появлении на свет стремится быть тем, чем её ждали и к чему призывали. Отсюда так называемая «телеология» Аристотеля. Энтелехия представляет собой прежде всего одухотворенное ожиданиями бытие, и лишь благодаря этому привлекается к трактовке «псюхэ», души. Кстати, Аристотель использовал слово «энтузиазм» [Аристотель, 1984, с. 636] – так что в конструкции энтелехии есть нечто от энтузиазма. «Бытие» у Аристотеля не является «нечаянным», оно – чаянное. И потому в «бытии» ничто не существует для себя, и всё существует для другого.

Мысль Аристотеля о том, что вещь не просто существует, но стремится быть собой – в соответствии с ожиданиями её еще до её появления на свет – философы Стои представили сначала «тоносом» (τονος – напряжение, натянутость), потом «логосом», а римские стоики то и другое объединили в понятие «интенция» (от intentio – натягиваю, напрягаю). Понятие интенции оказалось очень близким арабским мыслителям в их трактовке «категорий» и «универсалий». В результате зависимости средневековых текстов от арабских переводов Аристотеля понятие интенции стало широко использоваться в латинских текстах, в том числе в текстах Дунса Скота (1270–1308 гг.). При подготовке диссертации о Дунсе Скоте М. Хайдеггеру пришлось глубоко вникать в понятие интенции, в результате чего он оказался у истоков этого понятия – Аристотеля. Когда В.В. Бибихин решился переводить термин «бытие» в трактатах Хайдеггера, то есть пресловутый «Dasain» («присутствие»), то в этом слове отчасти верно отразилось значение слова «энтелехия» применительно к «бытию». «Присутствие» предполагает, что присутствующего ожидали, и это «ожидаемое» не заставило себя ждать, явилось вовремя. Все энтелехиальные коннотации «бытия» Хайдеггер намеренно означивал разного рода «заботой», «ответственностью», «присутствием». Коллеги с радостью объявили Хайдеггера «экзистенциалистом» по типу литераторов, чему философ, естественно, сопротивлялся.

Аристотель фактически отказался от термина «бытие», справедливо полагая его устаревшим. Хайдеггер, реанимируя термин «бытие» посредством замены Sain на Dasain, лишь по видимости обращается к Пармениду, реально погружаясь в дефиниции христианского средневекового аристотелизма. В собственно аристотелевских суждениях намеренно игнорируется связка «есть» – что оставили без внимания сначала стоики, потом арабские мыслители, затем ученые богословы и далее вся университетская традиция вплоть до настоящего времени. Как свидетельствуют тексты, Аристотель никогда не говорит «Сократ есть человек»: он переставляет субъект и предикат местами, чтобы этой связки не было. Получается: «Человек – сказывается о Сократе».

Уже в самом начале трактата «Категории» появляются выражения типа: «…”человек” сказывается об отдельном человеке, а “живое существо” – о “человеке”…» [Аристотель, 1978, с. 54]. В такой форме суждения предикат на первом месте, субъект на последнем, а вместо связки «есть» используется глагол «сказывается». Спрашивается: «Кем сказывается?» Ответ Аристотеля примерно таков: «Не кем, а чем. Чем? – Да всем: одеждой, мимикой, жестами, речами». Вся телесность Сократа «говорит», что он не рыба, не статуя, не фрукт. Этот язык понятен даже птицам. А на каком человеческом языке реализуется то, что очевидно: эллинском, персидском, семитском, индусском, – не имеет значения. Само бытие есть язык, но язык не как фонемы-морфемы-синтаксис. Хайдеггер уловит эту мысль Аристотеля своим громким заявлением «язык – дом бытия». В ответ экзистенциалисты, особенно французские, падут ниц перед «сумрачным германским гением».

О связи бытия, судьбы и языка может свидетельствовать сама история языка. Эллины и римляне веками жили в соседях, иногда на одной территории и порой говорили на обоих языках, но общего языка римско-эллинского почему-то не образовалось. Эллинские диалекты оставались эллинскими, латинские латинскими. Что-то удерживало диалекты в пределах одного языка, точно так же, как что-то не позволяло греческому языку и латинскому объединиться в один язык. Вроде семья языков одна, индо-европейская, и корни многих слов общие, и народы вживую общаются столетиями, но общность языка не возникает. Так в чем дело?

На этот вопрос отвечает теория Ф. де Соссюра: за изменения языков отвечает Время (с большой буквы) [Соссюр, 1990, с. 52–53]. Соссюр утверждал, что язык на всё человечество один, но он неудержимо изменяется Временем. Люди в их отношениях, миграциях, сменах поколений при всем желании не могут сохранить в неизменности свой язык: он не совсем их. Люди владеют «родным языком», не будучи его собственниками. Соответственно, именно Время не позволяло диалектам Эллады и Рима разойтись настолько далеко, чтобы стать разными языками; и Оно же не позволяло слиться двум языкам в единый язык, несмотря на наличие всех социальных условий. Из этого следует странный вывод: две близкие цивилизации – эллинская и римская – существуют одновременно, но каждая в своем времени. Как это возможно? Между тем, аналогичная ситуация характерна для сосуществования любых цивилизаций: они не смешиваются между собой (Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, О. Тойнби, Л.Н. Гумилев). М. Хайдеггер уже не замечает этой проблематики «времени и бытия», а проблема времени только с этого и начинается.

В ранней античной мифологии у каждой вещи, события была своя мойра (доля, участь); у римлян их осталось только три. Мойра Атропос – «неотвратимая» (буквально: не увернуться; «не отвертеться»). Клото – «прядущая» нить жизни каждому еще до его рождения. Лахесис – «тянущая жребий». В мифологических концепциях нет «времени», но если бы оно было, то было бы структурированным по «долям», причем вне механического «до» и «после». Структурированность времени демонстрирует и реальная история человечества. Структурированность времени игнорируют физики, а зря. И. Ньютон прямо постулировал, что время «течет» равномерно и прямолинейно, А.Эйнштейн внес поправки, которые по большому счету не меняют философской традиции. Спор о взглядах на «время» между известными физиками лишь повторяет античные антитезы: движение определяется временем (Гераклит) или время определяется движением (Аристотель).

Однако, время привязано к движению лишь по видимости, подобно тому, как числа «привязаны» к яблокам и прочим предметам. Хайдеггер не связывает время ни с пространством, ни с движением: связывает с бытием. В этом есть резон. В качестве примера может служить подход французского историка Ф. Броделя к истории цивилизации. История будет очень по-разному выглядеть в зависимости от масштаба времени. Так, при масштабе в сутки история будет политической, а при масштабе в десятки лет история будет экономической. При масштабе в сотни лет окажется, что в человеческой истории есть константы, например, характер народов, «дух народа». Аналогичным образом при смене масштаба времени вместо биографии индивида появляется биография рода: так, на улицах города можно столетиями видеть голубей или ворон, только это будут не одни и те же голуби и вороны. Смерть индивидов не попадает в масштаб времени.

Точно также при смене масштаба времени физическая картина мира будет сильно меняться. Например, когда время меряют сутками, то солнечная система будет выглядеть привычным образом: вокруг светила кружат шарики планет. Но если изменить «масштаб видения» с суток до года или столетия, то планеты будут видны сразу во всех точках своих орбит, то есть воображаемые орбиты предстанут не траекториями на карте, а реальными «кольцами». Аналогичным образом на ночных фотографиях при большой выдержке движущиеся с фарами автомобили превращаются в «кометы». Время – это, прежде всего то, что масштабирует бытие, меняя тем самым картины мира. Когда физики масштабируют время «стандартным» образом, это свидетельствует только об очередном явлении антропоморфизма в науке.

При масштабировании времени бытие микроба может стать необъятным или, напротив, бытие вселенной стать точечным. В искусстве можно задать эпопею подобно «Войне и миру» Л.Н. Толстого, а можно в эпопею превратить один день Ивана Денисовича по примеру А.И. Солженицина. Эффектом масштабирования может оказаться пресловутый феномен «расширения Вселенной». «Красное смещение» в спектре удаленных звезд можно объяснять через движение – что по привычке делают физики уже сто лет, а можно временем: время «замедляется» по мере удаления звезд от наблюдателя – соответственно, спектр смещается в сторону длинных волн. Более того, если пропустить вид звездного неба (особенно в телескоп) через фильтр времени, то неизвестно что от «звездного неба» вообще останется.

Масштабирование времени – реальный процесс, реальность которого определяется субъектностью. В своей философии М. Хайдеггер решительно меняет смысл понятия «субъект». После Дж. Беркли субъект стал соотносится с объектом на правах «принципиальной координации», причем под субъектом понимался человек, «Я». Для Хайдеггера объекты субъектны сами по себе: «Это метафизическое значение понятия субъекта не имеет ближайшим образом никакого подчеркнутого отношения к человеку и тем более к Я» [Хайдеггер, 1993, с. 48]. Субъект – это то, что воспринимает свое окружение относительно себя и, тем самым, «видит» его. Например, деревья в лесу «видят», что вокруг них растет. И в этом видении есть собственная «воля»: господствовать над одними и нравиться другим. Понятие субъекта в его философском значении так и следует понимать: субъект – то, что видит свое окружение (объекты), стремясь к доминированию и признанию. Все вещи субъектны, поэтому отношения между вещами не лишены симпатии и синергии, – что было известно в первобытной культуре, но не известно современной науке. Между тем, типичным примером синергии и симпатии являются отношения этноса и ландшафта в качестве родины. «Любовь к родине» не поэзия, а презумция выживаемости. Как можно любить пустыню? Но арабы любят. Как можно любить тундру? Но аборигены Севера любят её. Ландшафт реагирует многими способами, начиная с погоды и кончая полезными знаниями в сновиденческих практиках.

Субъектность эмпирически определяется наличием «точки зрения», видением, в том числе видением себя со стороны. Во времени есть, например, такая субъектность, такая «точка зрения», с позиций которой видно всё человечество во всей его истории, от зарождения до исчезновения. Есть и точка зрения, с которой видно, что человечество на планете Земля является сезонным явлением, подобно временам года. Например, Гесиод упоминает о пяти сезонах разного рода «человечества». Приходит очередная геобиологическая весна, возникает «человечество»; оно развивается один сезон до каких-либо итогов, потом приходит осень со своим листопадом и нет человечества. Аналогичным образом у вселенной есть свой «шестоднев», увиденный однажды шумерами и пересказанный семитам.

Физики связали время с движением, а движение с силами. Между тем, время – всегда сила. Такая же, как знание. Тела падают вниз – сила притяжения; но сила притяжения потому и проявляет себя, что время разрешает ей быть. Время всем «силам» позволяет «быть»; оно остановится, и нет сил. Подобно тому, как рубильник в электросетях отключили, и нет сил ни для освещения, ни для движения.

Можно сказать вслед за Роджером Бэконом «знание – сила», но можно сказать и «время – сила»; можно точно также сказать «время – знание». Можно, потому что все три понятия: знание, сила и время, – философски не определены. В физике время определяется через движение, а движение через время – тавтология. И. Ньютон определил силу тоже через движение, причем, в абсолютном изотропном пространстве и абсолютном изотропном времени. Что касается «знания», то оно до сих пор никем не определено. В самом деле, нельзя же считать определением знания определение через сознание, и наоборот.

Термин «знание» появляется благодаря системе школьного образования, причем исключительно в рамках «полуобразованности» [Костецкий, 2010]. При полуобразованности знание усекается с двух сторон: со стороны истории этого знания и со стороны его применения (и неприменения). Например, догма «вода закипает при ста градусах» приводит нерадивых студиозусов к казусам в горах. В древнегреческом языке «знание» различалось по своему источнику. Знание из авторитетного источника – «гносис», из случайного – «докса». Знание из опыта – «эпистеме», знание путем логического вывода – «матема». Знание, с которым умный не спорит – «догма». Знание, которое интересно выслушать – «мифос». Знание, которое может быть у животных, людей, богов, насекомых – без разницы, – «логос».

Методология «естествознания» приводит в смущение всякого, кому приходиться говорить о наличии знания у животных. Дескать, за пределами человека только коды и шифры рефлексов. Но домашние питомцы что-то знают о своем хозяине, хотя бы потому, что он «их». Даже органы нашего тела о нас что-то знают [Костецкий, 2022, с. 238–239]. Знают, потому что органы тела субъектны. Представление о бессубъектности тела держится на ложных метафорах типа «сердце – насос». Так и мышцы – насос, и кровь в качестве «неньютоновской жидкости» сама себе насос. По отношению к сердцу требуется совсем другая метафора, типа осведомленного слуги в барском доме. Сердце, печень, репродуктивные органы многое знают о своем хозяине. Напротив, современный человек мало знает о том, что такое знание. Была такая восточная притча. Два монаха наблюдают за золотыми рыбками в императорском пруду. «Как должно быть счастливы эти рыбки!», – восклицает один. Второй возражает: «Откуда ты знаешь, счастливы ли они, ведь ты не рыба». Первый монах парирует: «Откуда ты знаешь, что я могу знать, ведь ты не я».

Как ни странно, но все особенности разного рода «знания» применимы и к времени. Время может быть мифично, логично, догматично, математично, случайно, авторитетно и даже интересно. Потому что знание «присутствует» во времени, если не определяет его. Главная особенность времени, можно сказать, в том, что время всевидяще. В самом этом видении проявляется знание. Логос и Хронос по сути начинают совпадать друг с другом. В результате время «теряет» придуманную И. Ньютоном изотропность. Если пространство «географично», то время «хронографично» – оно располагает своими ландшафтами.

Один из ландшафтов времени – это язык. Язык существует не в форме «общения», а в форме «видения», следствием которого выступает и «общение». Чтобы избежать двусмысленности, достаточно сказать, что вещи видят человека, тем более, когда он на них смотрит. Точно так же, вещи выставляют себя напоказ. Аристотелевские «категории» представляют способы представления себя напоказ: с одной стороны, с другой стороны – и так десять раз. Боэций переводил на латынь греческое слово «категории» термином «предикаменты» – предписания. В предписаниях «категорий» скрывается язык по типу: движение – глагол, качество – прилагательное, количество – числительное, – только аналогия всегда не полная. Аналогия очевидная, но не полная по той причине, что язык «сказываемого» – это не лингвистика, а эстетика. Вещи не говорят о себе, но кажут себя – и наказывают непонятливых. До Г. Гегеля сотни веков предпринимались попытки увязать аристотелевские категории то с языком, то с логикой. Только Гегель осознал, что это праздное занятие. Как только Гегель встал на путь эстетической трактовки категорий, перед ним раскрылся путь «Науки логики» вне «формальной логики» (которая существует исключительно на основе вербального языка).

Для Гегеля время «действительно» в логике «духа времени». Не время «есть», а дух времени. Физика имеет дело не со временем, а с промежутками времени, с часами. На это обращал внимание еще бл.Августин: «…мы понимаем, что такое промежутки времени, сравниваем их между собой…» [Августин, 1991, с. 295]. Но «промежутки времени» представляют время только с одной стороны – количественной. Между тем, «дух времени» имеет место в аспекте всех категорий, и аристотелевских, и гегелевских. И качество, и отношение, и разные виды противополагания, и часть с целым, и единичное с общим, и случайное с необходимым – вся «диалектика» без остатка совместима именно с духом времени. Соответственно, всё существующее в своем времени, будет детерминировано диалектикой категорий.

Дух времени – странная вещь. В духе времени всё отмеряно, мера являет себя, причем с необходимостью и жестко. Границы, казалось бы, ничем не обозначены, только нарушать их нельзя, да и не получится. Например, в истории познания Т. Кун обнаруживает «парадигму». Парадигма являет собой пример духа времени, за пределы которого никто не выходит. Если выходят одиночки, их замалчивают или уничтожают со странным фанатизмом. Точно так же проявляет себя «осевое время» К. Ясперса: цивилизации от Китая до Средиземноморья резко бодрятся в определенное время. Весьма показательны истории с «духом народа». Дух народа способен сохраняться при смене состава населения, смене ландшафта, изменении этноса или даже расы, замены языка. Дух народа способен даже сохраняться с уничтожением самого народа – в памятниках письменности, в руинах культуры. Этому факту удивлялся еще бл.Августин: «Одним Бог заповедовал одно, другим – другое, в соответствии с условиями времени <…> Значит, правда бывает разной и меняется? Нет, но время, которым она управляет, протекает разно: это ведь время» [Августин, 1991, с. 95].

По отношению к Времени мир существует в качестве произведения искусства, которое творится на глазах у всех, причем, не взирая ни на что и ни на кого. Заканчивая свою «Исповедь», бл.Августин восклицает: «Итак, мы видим, что Ты сделал, ибо мир существует. Но существует он потому, что Ты его видишь» [Августин, 1991, с. 373]. Видение – очень емкое понятие. Видеть и знать, видеть и понимать, видеть и присутствовать, видеть и быть.

Главная особенность видения в том, что видение не физиологично. Зрение физиологично, но не видение. Как говорил Цицерон: «А мы ведь воспринимаем видимое не глазами <….>видит и слышит именно душа, а не части тела, которые служат ей как бы окошками» [Цицерон, 1975, с. 223].

В монотеистических религиях Верховная Личность всегда субъектна с точки зрения видения: Бог видит всё, так что само видение провиденциально. У Сенеки в его нравственных наставлениях есть замечательное наблюдение: «Самое благотворное – жить словно под взглядом неразлучного с тобою человека добра» [Сенека, 1986, с. 57]. Ход мыслей Сенеки близок и Хайдеггеру: «Быть под взглядом сущего захваченным и поглощенным его открытостью <…> вот существо человека в великое греческое время» [Хайдеггер, 1993, с. 5]. Вселенная существует «под взглядом» – в этом специфика того, что называется патетично «бытием». Ж. Лакан говорит: «В мировом спектакле мы являем себя зрелищем» [Лакан, 2004, с. 81]; да, и не только мы. Вселенная существует «зрелищем», как и всё в бытии.

Время – не только «честный человек» по выражению Бомарше, но еще и нечто «бодрое». Dasain М. Хайдеггера, в отличие от обычного Sain, есть нечто «бодрое». «Дазайн» – это «бодрое бытие», отчего переводчик переводит на русский язык «бытие» как «присутствие». Бодрость тоже имеет свою причину: это увиденное, внезапно раскрывшееся взгляду субъекта и, тем самым, ставшее легким для принятия решения или свершения действия. Увиденное феноменологически тождественно проясненному: видение и свет соотносительны, причем видение первично, свет вторичен.

Время существует физически не как движение, а как условие всеобщего видения; свет существует как производная видения. Видение, в свою очередь, есть атрибут субъектности. За счет субъектности время выходит за пределы физики.

В науке физики время увязывается с движением, а свет с электромагнитными колебаниями, «волнами». Это чисто историческая условность. За пределами этой условности время связано с субъектностью, а свет с видением. При анализе того, что такое «видение», опять приходится обращаться к субъектности, а субъектность вновь приводит к времени. Что самое странное в этой связи, так это выпадение «движения». И это не случайно. Полезно вспомнить великого Зенона Элейского с его вечными «апориями»: движения нет. – Того движения, которое представляют себе физики в образах текущей воды или летящей стрелы. Между тем, эти образы становятся бесполезными уже по отношению к электричеству: «ток идет» – что это значит? Ток течет и не может не течь. По отношению к «току» даже понятие скорости бесполезно: ток идет, но без скорости. Потому что физика «тока» другая, нежели течение воды в водопроводе. Для иллюстрации этой мысли достаточно вспомнить сказку А.С. Пушкина про работника Балду, который отправил на перегонки бесенка и зайчонка. Хитрость Балды состояла в том, что на старте был один зайчонок, а на финише точно такой же другой. Движение было обозначено, но его в натуре не было.

Если вспомнить «синематограф», то его принцип в том и состоит, чтобы видеть движение, которого нет. В кинематографе время реально, движение – нет. Точнее говоря, в кинематографе реальны две величины: время и видение. Они, а не движение, физичны, причем, друг через друга.

Видение (с ударением на первом слоге) – это самый странный феномен из всего, что есть в этом мире. В видении есть знание. Знание-сила. В видении есть бытие, причем, видящего и видимого. Быть, собственно, и означает видеть и быть увиденным – снова и снова. Поэтому всё повторяется и «вечное возвращение» есть вторая сторона бытия, она же время. Что касается видимого «мира», то он есть результат масштабирования времени. Есть бытовой масштаб времени, при котором многое исчезает из картины мира, а многое возникает в форме видимости по типу кино, в том числе движение и производные от него три формы времени.

Загадка Ф. де Соссюра о языке

В своих воспоминаниях о юности и годах учения Фердинанд де Соссюр упоминает один занятный случай. В 14 лет он без толку, как сам заявляет, учился в коллеже, внимание его было рассеяно, но как только в греческом тексте Геродота встретился странный языковой факт, он крепко запомнился, так что в течение ряда лет молодой человек возвращался к нему снова и снова. Не надо быть великими педагогом, чтобы в самом этом случае увидеть признаки гениальности. С точки зрения гносеологии гениальность состоит в том, что не только человек ищет истину, но истина сама находит того человека, через которого она сказывается более-менее внятным образом. В философии языка Ф. де Соссюр интересен именно своей гениальностью, независимо от того, как его идеи оцениваются коллегами и насколько он прав или не прав в своих теориях. При гениальности истина сквозит в творениях исследователя независимо от его личных научных взглядов. По этому поводу иронизировал еще Сократ: в его словах надо слышать не самого Сократа, а того «гения» (даймона, духа), который говорит в нем и через него.

Загадка о языке, о которой Соссюр твердил всю жизнь, формулируется вроде бы просто. Язык есть система знаков, но таких, которые не аналогичны всем другим знакам. В этой постановке сквозит ирония. Так и о человеке можно сказать: человек есть такая обезьяна, которая не аналогична всем другим обезьянам. Другими словами, человек и не есть обезьяна. Человек есть человек. Точно так же с языком: не будучи аналогичным всем системам знаков, язык не есть система знаков, а есть язык. Получается тавтология «язык есть язык». Но тогда возникает вопрос: что есть язык, если это не система знаков, но нечто очень похожее на нее?

Формулировку загадки о языке Соссюр переиначивает много раз. Так, он твердит о непрерывности языка во времени. У этой непрерывности есть определенный контекст. Например, в первобытной культуре огонь очага поддерживают непрерывно: по той простой причине, что его трудно возрождать, иногда невозможно. В этом контексте язык существует непрерывно потому, что людям вообще не дано его создавать. Во-первых, люди, поскольку они люди, не могут утратить язык – прежде, чем его создавать заново. Во-вторых, если бы такое даже произошло, язык во всех его морфологиях и синтаксисах создать не под силу любому сообществу людей. Альтернативы непрерывности языка нет: раз возникнув (неизвестным образом), язык существует непрерывно, лишь изменяясь во времени и географии.

В другой формулировке Соссюр указывает на то, что признаков генезиса языка в самом языке вообще не существует; существуют исключительно признаки трансформации языка в координатах времени и пространства. Отсюда смелые заявления, не без дерзкой иронии, о том, что либо язык вообще никогда не возникал, либо существует вечно (что одно и то же). Опять-таки, в этом контексте есть отсылка к тому, что язык не есть организм со своими проблемами роста, не есть результат эволюции и, тем самым, не есть обычный предмет естественных наук. Соответственно, язык нельзя понять аналогично системе химических элементов или физических взаимодействий. Язык не естественен. Загадка: язык сверхъестественен? Но Соссюр был философски ориентирован на «Курс позитивной философии» О. Конта, поэтому его мысль поворачивает вспять: язык есть такое естественное явление, которое не аналогично всем другим естественным явлениям.

Проблема языка для Соссюра сводилась к проблеме знака: такого, который не аналогичен абсолютно всем другим знакам. В таком случае, как минимум, должна быть точка расхождения. Слово есть знак, но такой, который вдруг перестает быть знаком в своей внеаналогичности всем другим знакам. В качестве такой точки расхождения слова и знака, языка и знака я вижу отношение к сигнальности.

Знак как таковой всегда сигнален, при любой степени условности. Например, знак «три» – в форме слова или жеста, без разницы, – сигнализирует, например, о трех днях пути, о трех яблоках, о трех любых предметах. Предмет для знака «три» произволен, абстрактен. Его назначение: информировать, предупреждать, ориентировать поведение людей в строго определенной ситуации. В информации-указателе «три» три не есть число, а есть знак величины типа «много», «долго», «несколько», – понимаемый по контексту. Какая разница вне цивилизации, например, три дня пути или четыре, три яблока или пять? Сигнал знака «три» ориентирует, только и всего. В условиях цивилизации «три» определяется иначе: не по отношению к вещам, а по отношению к другим числам: три – это не два и не четыре, и не два с четвертью. Четыре – это не три и не пять, и т.д. Число в цивилизации появляется на очень отдаленную технологическую перспективу: в химическом соединении изменение числа элементов в молекуле хотя бы на единицу меняет само химическое соединение. В мысли о том, что три – это не два и не четыре, сигнальность исчезает: оно, три, ни о чем. Но появляется конкретность абстрактного знака: три – это строго не два и не четыре. Вот это и есть «три» как число. Оно, число, условно, конвенционально и релятивно. Математикам не надо объяснять, какой странной вещью является число. Как отмечал еще О. Шпенглер, для античного грека «три» геометрично (соотносится с тем, что имеет пространственные размеры), а для араба алгебраично: три можно задать любым отношением типа шесть пополам, четверть дюжины, корень квадратный из девяти и пр. В обыденном общении «три» может быть знаком (величины чего-либо), а может быть числом, совместимым со знаком «три». Поэтому число «три» и знак «три» следует различать: это разные вещи. «Три» как число – это не много и не мало; его определенность только в том, что это не два и не четыре. Напротив, «три» как знак обязательно сигнализирует о величине: три волоса на голове – мало, три волоса в супе – много. Когда Соссюр говорит об условности знака в слове, то это не условность имени по отношению к вещи, а условность знака по отношению к другим знакам, то есть это условность алгебраического типа. В том-то и дело, что слово в языке существует тем же способом, что и число: за пределами сигнального общения, осуществляемого посредством подачи знаков. Образно говоря, слово и число – родственники, близнецы. Другое дело, что слово можно вновь обратить в сигнал; именно так и поступают в речи: говорят о чем-то. Таким образом, намечается такая схема в истории человечества: сигнальное общение (без языка) – язык как феномен математического характера – применение языка в дополнение к сигнальному общению и, соответственно, возникновение «речи». Речь возникает, язык нет. И у ребенка речь возникает, проходит разные стадии, но не язык. Ни младенцы, ни их родители, ни родители родителей язык с его структурой и правилами не создают.

Ошибка языковедов, которую предчувствовал Соссюр, состояла в том, что язык выводили из форм сигнального общения; Соссюр же настаивал на том, что язык [из сигнального общения] не возникает. Собственно говоря, «не возникает» применительно к языку для Соссюра является принципом его лингвистики; сама тема возникновения языка теоретически табуируется им. И с этим должно согласиться. С другой стороны, половинчатость позиции Соссюра в теории языка выразилась в том, что язык не был выведен полностью за пределы сигнального общения людей между собой.

Сигнальное общение людей возникает в конкретных ситуациях и, так сказать, на виду друг у друга, с глазу на глаз. Дискурс общения всегда предзадан традиционной ситуацией. Поэтому понимание возможно «с полу-слова», без речения. Напротив, вся структура языка исходит из того принципа, что дискурс общения производится произвольно, порой случайно, в самой речи. Язык позволяет произвольно менять тему разговора – в этом его отличие от сигнального общения – и смысл языка как языка именно в этом. Условность, произвольность, конвенциональность знака в слове уже следствие этого целевого принципа.

Сигнальное общение существует у всех живых организмов. Есть свои формы сигнального общения и у человека: это мимика, пантомима, язык жестов, голос. В своей совокупности формы сигнального общения полностью достаточны для традиционного, социального образа жизни. Никакой потребности в языке при таких условиях не существует, поэтому язык и не возникает (Соссюр прав). Когда языковеды обращаются к этнографии, то возникает иллюзия, что все аборигены обладают языком, причем не менее сложным, чем люди цивилизации. Однако, надо иметь в виду, что все аборигены настоящего времени – это этнографический материал исчезнувших цивилизаций, так что ни о какой автохтонности аборигенов не может быть и речи. Люди цивилизации мигрируют, дичают, но язык сохраняется как таковой, подвергаясь лишь транформациям.

Язык (как и число – в отличие от счета) появляется вместе с цивилизацией, то есть по историческим меркам в пределах десятка тысяч лет. Появляется с использованием традиционных сигнальных форм общения человечества, но независимо от них. И причина появления языка имеет отношение к знанию технологий, причем, очень странному знанию: вне опыта, экспериментов, наблюдений. В истории философии первоисточникам знаний уделялось много внимания: это и сенсуализм, и рационализм, и априоризм. Между тем, история цивилизаций демонстрирует совершенно другой источник знаний: жреческие мистерии, трансовые ритуалы, сновидения, экстатические практики и энтузиазм. Первые знания появляются в готовом виде, в форме рецептов, а потом уже включаются программы познания в формах сенсуализма (Дж. Локк), рационализма (Р. Декарт), априоризма (И. Кант), культурно-исторической обусловленности трансцендентального субъекта (Г. Гегель).

Если обратиться к истории математики эпохи первых цивилизаций, то обращает на себя внимание следующий факт. Имеются чрезвычайно крючкотворные способы деления больших чисел друг на друга, причем никакого способа обоснования методов расчета нет, как нет и следов формирования любого из методов расчета. Иногда встречаются, напротив, очень простые способы расчета, и тоже без обоснования. Например, древние египтяне площадь круга вычисляли как восемь девятых диаметра в квадрате [Рыбников, 1994, с. 12] или одна двенадцатая квадрата длины окружности [Рыбников, 1994 с. 16]. В обоих случаях погрешность меньше процента. Откуда такая формула, неизвестно: это просто рецепт. Комментарий к этому факту из трехтомной «Истории математики» московского академического Института истории естествознания и техники короткий: «Метод получения правила неизвестен» [История математики, 1970, с. 31]. Аналогичная ситуация с вычислениями объемов пирамид: логики расчета нет, но методом поправок к поправкам в оперировании числами достигается верный результат. «Во всей математике Древнего Востока, – писал голландский историк математики Д. Стройк, – мы нигде не находим никакой попытки дать то, что мы называем доказательством. Нет никаких доводов, мы имеем только предписания в виде правил: «делай то-то, делай так-то». Мы не знаем, как были получены теоремы…» [Стройк, 1969, с. 46]. Подобная методология имеет место и в древней фармации: дается рецепт лекарственного средства, который дополняется поправками и поправками к поправкам, причем, без всякого экспериментирования. Язык не является исключением; он однозначно вписан в логику той же культуры.

Язык не возникает подобно естественным процессам в природе: он появляется как система готовых рецептов благодаря особой гносеологии, практикуемой жрецами. Система языка выработана жрецами посредством «откровений» и совершенно независимо от населения. Поскольку множество «откровений» представляло разрозненную массу, возникала проблема их согласования посредством поправок и поправок к поправкам. Это та самая ситуация, которая характерна для плохого законодательства. Поэтому язык изначально имеет юридический, крючкотворный, характер: он не сигнализирует, а предписывает. Язык сразу возникает как письмо, и только письмо. Не случайно в истории языка наблюдается странная картина: чем древнее язык, тем он сложнее, тем более в нем нагромождений. Как отмечала Т.Я. Елизаренкова, «для морфологии языка Ригведы характерна невероятно развращенная флексия. У имени насчитываются десятки флексий, у глагола сотни. Существует сложная система противопоставления серий окончаний друг другу…» [Ригведа, 1989, с. 509]. За последние после Ригведы тысячелетия язык при всех дивергенциях только упрощался. Спрашивается, что же привело язык в столь сложное состояние во времена Ригведы? Какие такие хозяйственные, экономические, политические отношения? Во всяком случае, можно с уверенностью предполагать, что социальные отношения тут не причем: не было такой необходимости ни для войны, ни для хозяйства того времени

«Невероятно развращенная флексия» древнейшего из языков объясняется методологией появления языка в человеческой культуре. Безусловно, что жрецы, как обычные люди вне трансовых ритуалов, пользовались голосовыми жестами, но в трансовых ритуалах голосовые жесты приводились в систему, означивались, символизировались на основе видений. «Речь, – писал Д.Н. Овсянико-Куликовский, – можно было – по понятиям древности – видеть, ибо «видеть» и «слышать» были не то, чтобы совсем синонимы, но понятия весьма близкие… сливающиеся в одном основном представлении текущей жидкости…» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 69]. В гимне богине Речи Овсянико-Куликовский находит прямое подтверждение своей мысли: «…Мною вкушает пищу тот, кто видит, кто дышит, кто слышит сказанное, – (сами того не зная), они при мне состоят («они Омне живут!»). Слушай! Слушайся! Я говорю правду» [там же, с. 118]. В настоящее время вряд кто возьмется за реконструкцию видений «речи», но ясно, например, что гласная «о» была как бы именем «культурного героя», прежде чем стала фонемой разговорной речи. Если говорить о гласной «а», то она явно означает другую персону, чем «о». Все «оппозиции» речи возникли как живописные копии с картины трансовых видений. «Творец гимнов Ригведы, писала – Е.Н. Молодцова, – лицо, наделенное прежде всего способностью видения (dhi ) и способностью выражения своего видения в священной речи (braxman)… Искусство поэта-жреца выступает как общий язык, формировавшимся в стародавние времена и являвшийся в те времена единственным языком, несущим в себе все человеческие знания, которые нуждались в словесном выражении» [Молодцова, 1982, с. 132]. «Здесь нужно напомнить еще, – писала Т.Я. Елизаренкова, – об одной важной характеристике творческого метода авторов гимнов РВ. По представлениям того времени, знание риши было визуальным, оно открывалось им божеством в виде статичной картины…Одна картина сменяла другую, и в смене этих откровений заключалось познание мира» [Ригведа, 1989, с. 512]. То видение, о котором пишет Т.Я. Елизаренкова, не присутствует у людей современной цивилизации, – за редким исключением. В качестве исключения можно говорить о том, что дирижер и композитор обладают особым типом музыкального слуха (архитектоническим), который позволяет хронологию музыкального произведения слышать одновременно, причем, в качестве видения, всей картины исполненного концерта. Аналогичным образом при вдохновенном восприятии искусства музыку можно видеть, а живопись слышать – естественно, не глазами и не ушами, а умозрительно.

Язык в жреческом варианте изначально есть именно письмо (предписание), а не речь, даже если это письмо не писалось, а существовало только в памяти или в качестве какой-либо вещной мнемотехники. Язык в своем крючкотворстве сформировался как письмо, а в разговорные формы общения перешел через промежуточную форму, которой явилась жреческая поэзия. Как писал тот же Овсянико-Куликовский: «На ранних ступенях развития поэзия сливалась с языком, сам язык был поэзия» [Овсяникоко-Куликовский, 1883, с. 102]. Этот же тезис вновь изобрел М. Хайдеггер в своей философии языка: «… поэзия есть праязык всякого исторического народа. Таким образом, наоборот, сущность языка должна пониматься из сущности поэзии» [Хайдеггер, 2003, с. 85]. Хайдеггер, как всегда, прав наполовину. Прав в том, что поэзия есть праязык исторического народа, а не доисторического. Не прав в том, что сущность языка может пониматься из сущности поэзии.

Поэзия как феномен жреческой культуры появляется в форме однообразного псалмопения ради упражнения в речи при ее, речи, формировании. В гимнах Ригведы нет ничего, кроме мольбы и благодарения – по форме. Содержание гимнов сводится к тому, что говорить научились: это демонстрация самого факта говорения. Подобно тому, как человек после снятия гипса с ног в своей ходьбе демонстрирует возможность ходить (и не важно куда), гимны Ригведы упиваются возможностью говорения. Радость гимнов, это радость слепых, которые после многих операций прозрели. Жреческая поэзия ни о чем; она в самом факте говорения. «Лексику мифологических сюжетов РВ, – пишет Т.Я. Елизаренкова, – тоже нельзя назвать разнообразной. Число сюжетов в РВ совсем невелико… В результате из такого огромного по объему памятника, как РВ, часто нельзя бывает узнать простую бытовую лексику, которая описывала бы повседневную жизнь ария» [Ригведа, 1989, с. 509]. Мольба или благодарение в жреческой поэзии не более чем повод продемонстрировать умение говорить, результат научения, итоговые «испытания» нового технического средства. В гимнах проверяется, не глохнет ли речь в рамках отдельного слова, не рвется ли она на куски во фразе, «течет» ли она без разрывов и заиканий. Язык не возникал естественным путем общения людей между собой, а скомбинирован жрецами в технике «откровений» (трансовых ритуалов), так что население позднее изучало «родной язык» как ныне школьники изучают иностранный или миряне изучают Библию.

Ф. де Соссюр знал работы Бодуэна де Куртенэ, но не знал работ Д.Н. Овсянико-Куликовского, как, похоже, был далек от философско-филологических штудий Ф. Ницше или теософии Е.П. Блаватской и Р. Штайнера. Теме дионисизма, мистерий, экстатических культов швейцарский лингвист был абсолютно чужд. Ориентация на позитивизм только подтверждает этот факт. Тем не менее, Соссюр не только в слепую подошел к правильным выводам, но и имел дерзость выступить против всесильного как в то время, так и сейчас, эволюционного подхода в рамках любой науки, в том числе науке о языке.

С точки зрения истории науки интересно наблюдать за тем, с какой решимостью Ф. де Соссюр прокладывает путь к своей теории языка. Если по молодости лет Соссюр обращал внимание на аналогии в языках, то в зрелые годы, напротив, на факты недопустимости аналогий при переходе к общим теориям. Так, в воспоминаниях юности Соссюр писал: «…я провел следующее рассуждение, которое до сих пор хранится в моей памяти: λεγομεθα : λεγονται, следовательно, τεταγμεθα: τεταχΝται; отсюда вытекает, что N=а…» [Сосюр, 1990, с. 226]. В процессе усвоения родного языка аналогичные действия «каждый человек осознает совершенно самостоятельно» [Сосюр, 1990, с.232]. В зрелые годы, в докладе 1894 года, посвященном творчеству У.Д. Уитни, Соссюр обращает внимание на то, где не надо искать аналогий: «…язык есть установление, не имеющее себе подобных» [Сосюр, 1990, с. 94]. «В самом деле, все другие установления в различной степени основаны на ЕСТЕСТВЕННЫХ отношениях, на соответствии вещей друг другу как основополагающем принципе. Например, правовая система какой-либо нации, или ее политическая система, или даже мода в одежде…. Но язык и письменность НЕ ОСНОВАНЫ на естественном положении вещей… Именно это положение неустанно повторял Уитни, чтобы лучше втолковать, что язык есть просто человеческое установление… и после всего сказанного было бы верхом самонадеянности полагать, что история языка хотя бы отдаленно напоминает историю какого-либо другого установления» [Сосюр, 1990, с. 94]. Примечательно, что в этом фрагменте выделенные слова текста подчеркнуты самим Соссюром, настолько эта мысль казалась ему важной для теории языка.

Общее понимание языка немедленно сказалось и на понимании языкового знака. То, что языковой знак связан с реальностью не по типу «где дым, там огонь» Соссюр даже не обсуждает в силу очевидности. Это совсем не та условность, которая его занимает. Условность языкового знака в том, что только благодаря ему появляется возможность произвольно менять тему разговора, в том числе вне контекста текущих событий. Связь слов в языке есть реальность без самой реальности, то есть математически. Например, девять в математике делится на три, и не важно, о каких вещах идет речь. В речи «девять» совмещается с какими-нибудь яблоками, и тогда следует, что трем детям яблок можно дать поровну. В речи число обращается в знак-сигнал, бытуя вне речи в качестве чистого отношения. Использование для общения особых знаков (не аналогичных всем другим знакам) как раз и вывело человечество на речь вместо сигнального общения посредством разного рода жестов, включая голосовые. Язык не возникает из речи; он привносится в голосовое сигнальное общение в качестве новой технологии, причем, искусственного происхождения посредством жреческого религиозного служения.

Язык условен не в качестве обозначений вещей, а в качестве знания. То, что «три» – это не два и не четыре, есть знание, чистое отношение вне соотношения с миром вещей. Естественно, что ребенок, способный с грудничкового возраста к сигнальному общению, не способен понимать систему чистых отношений, упрятанную в словах взрослого говорения. Поэтому ребенок превращает слышимые им слова в знаки, знаки вещей. Когда так поступают лингвисты, это вызывает улыбку Соссюра. Между тем, значение слова никогда не восходит к вещи, именуемой им. Значение слов языка (не речи!) всегда основано на рядах отношений. Здесь уместно вспомнить такой исторический факт. До Аристотеля собственность рассматривалась как имущество, как богатство, как владение. И только Аристотель сделал уточнение: частная собственность есть орудие активной позиции свободного гражданина в пределах полиса. Соответственно, и деньги – это не вещи, а отношения между людьми по поводу вещей. Точно так же «кошка» или «крокодил» не являются обозначением животных, а озаглавливают серию разговоров о каких-то живых существах. Ребенок в северных широтах знает крокодила, никогда его не видав. Знает посредством серии оппозиций типа опасный-неопасный, злой-незлой, зеленый-незеленый, летает-нелетает. Референтом слова является не вещь, а серия разговоров о ней. Слово состоит из рассказов, не только рассказ состоит из слов. Именно поэтому слово не сводимо к знаку и обозначению. Значением слова является серия рассказов о какой-либо вещи, но не сама вещь в ее восприятии. В первобытной культуре бытует максима о том, что знание имени тождественно знанию самой вещи. Только под именем понимается не этикетка в обозначении вещи, а знание серии рассказов касательно этой вещи. Имя итожит серию рассказов, так что указание на саму вещь лишь отсылает к имени. То есть в когнитивном плане это вещь является знаком имени, а не наоборот. В истории человечества имел место когнитивный переворот: до возникновения языка, в сигнальном общении звуки-жесты обозначали нечто вещественное; после возникновения языка сами вещи стали знаками слов родного языка.

Языковой знак, вопреки традиции, правильнее было бы называть не знаком, а подстановкой, суппозицией. Есть серия рассказов, вместо которой подставляется имя. Соответственно, имя можно обратно конвертировать в любой из рассказов, в нем содержащихся; можно дополнить серию новым случаем или такой случай просто выдумать. Точно такая же ситуация имеет место в математике. Есть, допустим, какая-либо серия рассказов о «круглых» предметах, которая (серия) именуется как «шар». Далее математики конвертируют шар в частные случаи рассказов: в «объем шара», «площадь шара», «радиус», «хорду», сферу» и прочее. Можно вычленять из шара какие угодно части и выводить формулы – так получаются «научные знания», обусловленные природой «языкового знака».

Первые «научные знания» имели рецептурный характер, то есть в виде набора команд типа «возьми», «делай». Это обусловлено тем, что видения проблемных ситуаций, достижимых посредством трансовых ритуалов, принимали языковой характер. Соответственно, их можно было вспомнить в качестве знания, а знание перевести в поведение или технологию. Потребность в языке, зафиксированная и реализуемая жречеством, как раз и состояла в том, чтобы видения (сновидения) обращать в технологии. Причем, сами по себе технологии совсем не обязательно были в интересах человечества. Сигнальное общение частично было способно приводить к простым технологиям, но без всякой перспективы развития. Знак должен был претерпеть трансформацию, что и было достигнуто посредством внезапного появления языка (без следов органической эволюции). Семиотический переворот в антропогенезе состоял в том, что слово стало опытом (в форме серии рассказов), а вещь из обозначаемой, стала означающим, сама стала знаком. «Любой материальный предмет, – писал Соссюр, – уже является для нас знаком» [Сосюр, 1990, с. 157]. Теперь вещи напоминают о словах, а не наоборот, как было раньше.

Сосюровское понимание языкового знака можно представить просто. Знаки подают, языковые знаки передают. Разница такая же, как в том случае, если дали (вручили) посылку из рук в руки или дали с просьбой передать кому-то за океан или в любое труднодоступное место. Очевидно, передача требует особых технических средств: соответственно, языковой знак подобными средствами оснащен. Соссюр об этом и писал: «Важнейшая реакция лингвистики на теорию знаков…заключается в том, что лингвистика познакомила семиологию с совершенно новой стороной знака, а именно: она показала, что мы по-настоящему поймем сущность знака только тогда, когда убедимся, что его не только можно передавать, но что он по самой своей при роде предназначен для передачи…» [Сосюр, 1990, с. 103].

Технология языкового знака, позволяющая не сигналить в конкретной ситуации подобно светофору, а передавать знания о труднодоступных вещах, основана на отсутствии непосредственной обращенности к вещам. Так, слово «кошка» обозначает не кошку, а рассказы о ней. Точно так же живая кошка в натуре является знаком тех же рассказов о кошках, озаглавленных словом «кошка». По отношению к рассказам о кошках между словом и натурой нет разницы: имя и вещь тождественны по функции отсылки к определенной серии рассказов. Именно эта тождественность позволяет языковому мышлению, оперирующими языковыми знаками, в любой момент переходить к натуре. Изобретение бумажных денег в свое время лишь дублировало языковой знак. Деньги предназначены в первую очередь для передачи, а не для подачи и коллекционирования.

Соссюр специфику языкового знака представлял себе таким образом, что любое слово окружено множеством других слов, так что слова в конечном счете определяются друг через друга. Этот образ не очень точен. Неточность состоит в том, что не слово окружено соседними словами, а, напротив, в внутри каждого слова скрыты другие слова, точнее, рассказы. Слово не знак вещи, а заглавие рассказов о ней. Слово, языковой знак, само себя комментирует, что Соссюр, вероятно, и подразумевал под langage (языковая деятельность) в отличие от lanque (язык). Благодаря тому, что в слове упрятаны рассказы-знание, возможен ответ на кантовский вопрос «как возможны синтетические суждения априори?» Так и возможны: слово само себя комментирует. Вестник победы при Марафоне сказал одно слово «победа!» и пал бездыханный. Комментарии раскрылись каждому.

Слово, содержащее в себе рассказы-знание, синтетично, это продукт сложного синтеза. Цель подобной технологии образования языкового знака можно понять посредством тех ситуаций, в которых главную роль играет «ключевое слово»: когда оно найдено, все становится ясно. Когда одно слово решает все. Потребность в такого рода конструкции имеет прямое отношение к техникам медитации, к творческим вдохновениям, пророчествам, озарениям. Человечество, практикуя два состояния сознания: обычное и измененные, – получает знания в измененном состоянии сознания, а реализует в обычном. «Ключевое слово» позволяло фиксировать знание в трансовом состоянии, а затем разворачивать его в обычном, переводя видения в поведение. Современное человечество пользуется языком не по его прямому назначению, не считая, естественно, людей сугубо творческих. Профанация языка приводит к его трактовке посредством эволюции сигнальных форм поведения и социальных отношений. И это в корне не верно – о чем и пытался поведать Ф.де Соссюр в своих загадочных тезисах о том, что язык не возникает, что языковой знак не аналогичен всем другим знакам, что язык не в речи, что язык как социальное установление не аналогичен всем другим социальным установлениям.

Забытая рукопись Д.Н. Овсянико-Куликовского об экстазе в языке и культуре

«Из этих возбудительных средств состоит всё то, что мы называем культурой»

Ф. Ницше

Имя известного русского филолога Дмитрия Николаевича Овсянико-Куликовского (1853–1920) почти ничего не говорит современным философам. Он больше известен как литературовед, как филолог психологического направления в языкознании, отчасти как социолог. Между тем, его забытые ныне диссертации по кафедре сравнительного языкознания и санскрита явно выходят по своим научным обобщениям за рамки филологии.

Первая магистерская диссертация Д.Н. Овсянико-Куликовского защищалась им в Московском университете в 1882 году и называлась «Разбор ведийского мифа о соколе, принесшем цветок Сомы, в связи с концепцией речи и экстаза». На защите диссертации выступили В.Ф. Миллер и Ф.Ф. Фортунатов. Вторая магистерская диссертация (для получения звания доцента) защищалась в Харьковском университете в 1885 году и называлась «Опыт изучения вакхических культов индоевропейской древности, в связи с ролью экстаза на ранних ступенях развития общественности. Ч. I. Культ божества Soma в древней Индии в эпоху Вед». Оппонентами выступили В.И. Шерцль и А.А. Потебня. Третья, докторская диссертация» была защищена в 1887 году в Одессе, в Новороссийском университете, под названием «К истории культа огня у индусов в эпоху Вед». Одним из оппонентов вновь выступил В.И. Шерцль.

После защиты докторской диссертации Дмитрий Николаевич никогда более не возвращался к своей уникальной концепции экстаза, развитой в магистерских диссертациях. Не возвращался даже тогда, когда в своем литературоведческом творчестве, в работах по психологии искусства он объективно попадал в тему экстаза. Например, он избегал и недолюбливал творчество Ф.М. Достоевского, по поводу которого у Н.А. Бердяева есть очень интересное замечание: «Один только Достоевский не боялся, что в экстазе и беспредельности исчезнет человек» [О Достоевском, 1990, с. 233] . Тексты диссертаций с темой экстаза были опубликованы крохотными тиражами, и почти все брошюры остались нечитаемыми. Сохранилось, насколько мне известно, всего два экземпляра в научных библиотеках: один в Москве, другой в Санкт-Петербурге. Поскольку тексты малодоступны для большинства читателей, я постараюсь цитатами восполнить этот пробел.

Биография Дмитрия Николаевича Овсянико-Куликовского хорошо известна. Он родился 23-го января (4-го февраля) 1853 года в местечке Каховка Таврической губернии в семье предводителя дворянства. Обучение в Симферопольской классической гимназии сформировало интерес к древним языкам: греческому и латыни. В семнадцать лет юноша поступил учиться на историко-филологический факультет Петербургского университета. Однако, северный климат столицы не пошел на пользу, и Овсянико-Куликовский перевелся в Одессу, в Новороссийский университет. Годы с 1877-го по 1882 год провел за границей (Женева, Париж). По возвращении из-за границы представил в Московском университете первую диссертацию, в которой уже фигурировала тема экстаза.

Выбор темы диссертации не был случайным. В своих «Воспоминаниях», изданных посмертно его женой, Овсянико-Куликовский так отзывался о своих юношеских увлечениях: «…И я уверовал в Науку вообще, в социологию в частности. «Социология», не для меня одного в ту эпоху, было слово особенное, – одно из тех, от которых воспламеняются молодые души» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 23]. Среди писателей-социологов упоминаются О. Конт, Г. Спенсер, Н.К. Михайловский, Эд. Тайлор, Л. Леви-Брюль. «И вот однажды, – продолжает воспоминания старый профессор, – меня вдруг «осенило»: залог лучшего будущего скрывается в самом народе… Признаки же народной самодеятельности я усматривал исключительно в расколе и сектантстве» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 27]. В настоящее время, вероятно, трудно определиться в том, какое именно сектантство имел в виду автор, но, судя по ходу исследовательской программы, не обошлось и без влияния хлыстовства, секты «шалопутов», как называли хлыстов в Малоросссии. Сектантские «радения» хлыстов и скопцов отличались подчеркнутой экстатичностью культа, что само по себе могло бы привлечь внимание молодого ученого, впрочем, это не более чем предположение.

Пытаясь проникнуть в глубину религиозного переживания, Овсянико-Куликовский начинает обращаться к наиболее древним текстам религиозного содержания. Свой окончательный выбор он останавливает на гимнах Риг-Веды, усматривая в них некоторые «анормальности» религиозного сознания, которые в скрытом виде усматривались им и в религиозности сектантов. «Мне смутно мерещилась идея, – писал он в своих «Воспоминаниях», – которая стала потом вполне определенной и ясной, – что именно здесь, как в нормальных, так и в особенности в анормальных явлениях духа (выделено мною – В.К.), скрывается ключ к загадке всемирно-исторической эволюции человечества вообще, ее начальных фазисов в частности» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 35]. «…Одной из стойких черт моего внутреннего мира за последние двадцать лет, – признавался Овсянико-Куликовский, – является потребность уяснить себе природу и смысл анормальных явлений в человеческой жизни, индивидуальной и коллективной, обыденной и исторической. Моя жизнь неудержимо тянется ко всему болезненному, психопатическому, безумному и преступному» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 7]. Эти признания относятся к тому периоду в творчестве ученого, когда он отошел от своей концепции экстаза и пытался реализовать свои научные интересы на пути академической науки, в частности, медицины. Описывая уже поздний период своего научного творчества, Д.Н. Овсянико-Куликовский писал: «Меня потянуло к медицинским книгам. И как раньше я «завидовал» математикам, астрономам, естествоиспытателям, так теперь я стал «завидовать» медикам и, в частности, психиатрам…Зачастую всплывал в воображении незабвенный образ Н.И. Пирогова, усердным читателем и горячим почитателем которого я был издавна…Несколько позже, принявшись вплотную за чтение психиатрических книг, я преисполнился вящего пиетета к типу врача-невропатолога и психиатра… Я лелеял образ великого Пинеля. Читая Мореля, Моро-де-Тур, Легранд-дю-Соль, Грезингера, Крафт-Эбинга, Ломброзо, Жанэ, Корсакова и других, я был под обаянием самой личности каждого из них» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 47–48].

Интересно, что чем более Овсянико-Куликовский «завидовал» естествоиспытателям и медикам, чем более он погружался в чтение психиатрической литературы, тем более он отходил от своих собственных взглядов на экстатическую природу человеческой психики, непризнанных научным сообществом. Теряя веру в себя, ученый пытался обрести ее в современной ему науке. Ему казалось, что новейшие исследования большой группы ученых раскроют ему глаза на давно известные ему факты: «И все странное, нелепое, чудовищное в мифах, в религиозных верованиях, в обрядах культа, в учреждениях и нравах представлялось мне теперь в новом свете, исходившем из «клиники»… Мифологическое творчество привлекало теперь мое внимание преимущественно своими нелепостями, и я находил в нем признаки больного ума, патологической «логики», сопровождающиеся иллюзиями и галлюцинациями. Древность полна бредовых идей, иллюстрацию которых нетрудно найти в клиниках… Впоследствии, когда я прочитал книгу Брюля (Levi-Bruhl, «Mentalite des peuples primitits»), этот вывод получил в моем воззрении более прочное обоснование. Первобытный алогизм представился мне теперь как закономерная болезнь мозга, послужившая отправною точкою умственного развития человечества» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 49]. Далее идет замечательно личностное, драматически-лиричное признание мыслителя: «На днях я прочитал у Ренана такую фразу: «…Человек в течение многих тысячелетий был сумасшедшим, после того как в течение многих тысячелетий он был зверем’’. Я встретил эту мысль как «свою»…» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 49]. Это и была его мысль. И развита она была в двух его диссертациях много глубже, чем просто блестящая фраза у Ренана.

Будучи еще совсем молодым исследователем, Д.Н. Овсянико-Куликовский обращается к анализу религиозных гимнов Риг-Веды, которые привлекают его именно своим «сумасшествием». Это проявляется как в неестественном пафосе стиха, в возбуждающем действии его ритма, так и в его содержательной части. Например, возьмем гимн I,9, «К Индре»:

О, Индра, приди! Опьяняйся напитком

Все дни приношения сомы,

Великий, превосходящий (всех) силой!

Напустите же его на выжатого (сому)!

(Лейте) пьянящего опьяняющемуся Индре,

Действенного – деятельному во всем!

[Ригведа, 1989, с. 12]

Что означает этот призыв к безумию и опьянению? Как поясняет сам Д.Н. Овсянико-Куликовский в своих «Воспоминаниях», «идея была такая: ритм, присущий языку и выражающийся с наибольшей силою в стихе и пении… должен был действовать на младенческую психику человека возбуждающим, экстатическим образом, он явился стимулом мысли и творчества. Открытие опьяняющих напитков, относящееся к глубокой доисторической древности, дало людям другое средство психического подъема, далеко не безвредное, но зато действовавшее с чрезвычайной, волшебною силою. Язык (речь-пение) и опьяняющий напиток были обоготворены и стали предметом культа, как это случилось с огнем, открытие которого предшествовало открытию опьяняющих напитков, было отправною точкою человеческой культуры. В древних религиях и мифах должны (гадал я) скрываться отголоски или воспоминания о творческой роли экстаза, вызываемого как ритмом языка, так и действием опьяняющего напитка…Замысел труда сводился к тому, чтобы собрать воедино и исследовать эти отголоски или воспоминания, дошедшие до нас в так называемых «вакхических культах» древности, каковы культы божеств Soma – у древних индусов, Haoma, – у древних иранцев, Диониса – у греков, и таким образом, подслушать шепот времен первобытных… Задача по существу была социально-психологической» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 36].

У этой «социально-психологической» задачи была одна особенность, которую Д.Н. Овсянико-Куликовский как бы опускает, будучи погруженным в чтение медико-психиатрической литературы. Дело в том, что упомянутая исследовательская задача была сформулирована молодым лингвистом тогда, когда он разделял и по своему развивал взгляды Вильгельма Гумбольдта на язык в его отношении к сознанию и мышлению. Свою диссертацию начинал прямо со ссылкой на В. Гумбольдта: «Вильгельм Гумбольдт в своей знаменитой книге “О различии строя человеческих языков” развил между прочим глубокую и плодотворную мысль о том, что язык не есть, так сказать, «вещь»…но что он есть только функция человеческой души…язык есть не ergon, но energia… явление психическое» [Овсянико-Куликовский, 1923, с. 3].

На этом пути продолжения дела великого немецкого лингвиста и теоретика культуры Д.Н. Овсянико-Куликовский достиг выдающихся результатов и пришел к выводам о природе языка, к которым ранее пришел А.А. Потебня, также первоначально исходивший из концепции Гумбольдта. Между тем, взгляды Потебни со временем существенно разошлись с позицией Гумбольдта. После встречи Д.Н. Овсянико-Куликовского, тогда еще молодого ученого, с маститым профессором А.А. Потебней, первый оказался целиком под обаянием второго. Для Д.Н. Овсянико-Куликовского это означало смену личных научных авторитетов с соответствующей переориентацией научных интересов. Можно, пожалуй, с большой долей вероятности утверждать, что концепция экстаза Д.Н. Овсянико-Куликовского развивалась под воздействием научной методологии В. Гумбольдта, а с переориентацией на методологию А.А. Потебни концепция экстаза перестала не только развиваться далее, но и просто существовать.

Между взглядами А.А. Потебни и В. Гумбольдта на природу языка и взаимосвязь языка и мышления, безусловно, много общего. Различие начинается с отношения к понятию «дух народа», которому В. Гумбольдт уделял исключительное внимание. «Дух народа», по Гумбольдту, есть такая же реальность как, например, общество или язык. И ни одну из этих реальностей невозможно понять вне взаимосвязи, вплоть до тождества, с другими. Для А.А. Потебни подобная методология теоретического рассмотрения языка была неприемлемой: Общество и Язык – это действительные реальности, а «дух народа» есть нечто вторичное, производное от первых двух. Возражая Гумбольдту, А.А. Потебня писал: «Принявши… дух в смысле сознательной умственной деятельности, предполагающей понятия, которые образуются только посредством слова, мы увидим, что дух без языка невозможен, потому что сам образуется при помощи языка и язык в нем есть первое по времени событие» [Березин, 1984, с. 58]. В связи с этим «утверждение Гумбольдта о тождестве языка и “духа народа” является, по мнению Потебни, “следствием каких-нибудь недоразумений”» [Березин, 1984, с. 58]. Примерно такое же отношение, вероятно, возникло у Потебни к «концепции экстаза» в диссертации Овсянико-Куликовского: как «следствием каких-нибудь недоразумений».

Между тем, концепция экстаза Д.Н. Овсянико-Куликовского довольно органически вытекает из философско-культурологической методологии Вильгельма фон Гумбольдта. Остановимся на некоторых ее принципиальных моментах. Вводя понятие «дух народа» как коррелятивную с языком и обществом реальность, Гумбольдт делает целый ряд оговорок и пояснений. «Было нелегко, – пишет он, – найти выражение, которое передавало бы суть человека одновременно общим и все же специфическим образом, наподобие таких слов как сущность (Wesen) и сила (Kraft). Чтобы подобное выражение было пригодным, оно должно было одновременно напоминать о его чувственной и внечувственной природе и, кроме того, указывать на его господство в этих сферах. В обоих отношениях слово дух (Geist) казалось мне наиболее уместным из всех слов, которые можно было бы использовать: 1) поскольку исходно оно обозначает нечто чувственное, а именно – крепость возбуждающих напитков, являющуюся результатом отделения водных фракций (винный спирт, Weingeist)… 3) поскольку это слово обозначает как раз то внечувственное, что мы все же представляем себе достаточно телесным, оно является синонимом слова «привидение» (Gespenst)… 8) наконец, поскольку дух обозначает также и господствующую, специфическую и подлинную сущность, в противовес букве (Buchstabe)… Все современные языки имеют соответствующие выражения, и во всех налицо та же метафоричность… В итальянском слово spirto имеет более мистическое, чем философское значение; во французском от первоначальной идеи дистилляции выведено прежде всего понятие изящества, утонченности; в английском от той же идеи – живительная и пламенная сила крепкого напитка (well spirited) <…> Внечувственное использование этих выражений появилось только вместе с христианством и происходит из древнееврейского языка (хотя это утверждение требует еще уточнения), а древним было несвойственно использование слова дух в психологическом плане» [Гумбольдт, 1985, с. 343–345]. Этимологические экскурсы Гумбольдта в слово «дух», вскрывающие историческую амбивалентность чувственно-внечувственного содержания этого понятия (типа спирт-спирит), будут играть значительную роль и в культурологии Д.Н. Овсянико-Куликовского.

Язык в понимании В. Гумбольдта есть не только средство общения; языку принадлежит выдающаяся, с гносеологической точки зрения, роль: служить «априорными формами мышления и чувственного созерцания». «Рассматривать язык не как средство общения, а как цель в самом себе, как орудие мыслей и чувств народа есть основа подлинного языкового исследования, от которого любое другое изучение языка, как бы основательно оно ни было, в сущности своей только уводит» [Гумбольдт, 1985, с. 377]. Конкретизацией этого принципа применительно к методологии диссертации Д.Н. Овсянико-Куликовского можно считать и такое высказывание В. Гумбольдта: «Если мы хотим достичь ясности в наивысшей и в наиважнейшей точке языкознания, то нельзя обойти вниманием вопрос о том, обладают ли языки какой-либо формой духовного воздействия, познаваема ли эта форма и какими способами ее следует изучать» [Гумбольдт, 1985, с. 372].

При подготовке к защите своей диссертации Д.Н. Овсянико-Куликовский вполне определился во всех методологических вопросах, поставленных Гумбольдтом. Выбрав для своего анализа поэтические тексты гимнов Риг-Веды, ученый занялся реконструкцией древних культовых ритуалов методом этимологического анализа мифов. Первоначально рабочая гипотеза о том, что пение гимнов возбуждает психику человека, а пение гимнов в сочетании с действием опьяняющих напитков возбуждает ее экстатическим образом, не отличалась глубиной. Однако, обращение к содержательной части гимнов Риг-Веды поставило вопрос по-новому. Оказалось, что опьяняющий напиток сома есть, одновременно, божество Soma, причем божество Экстаза. Сома как божество экстаза тесно связано с Агни, божеством огня, причем огонь, наркотический напиток и экстаз являются реальными частями одного, вполне реального, ритуала. В этом ритуале экстаз становится самоцелью, а наркотические вещества и огонь играют в нем роль технических средств. То есть за мифологией гимнов скрывается вполне реальный экстатический культ. Но культ есть практическая деятельность человека, направленная на изменение исходного психического состояния. В экстатическом культе исходное психическое состояние меняется на экстатическое. Что, в таком случае, значит для человека его экстатическое состояние, экстаз? Но это уже общефилософский вопрос, выходящий за рамки не только филологического анализа текста, но и за рамки культурологии и психологии. Такова примерная предыстория постановки вопроса об экстазе в концепции Д.Н. Овсянико-Куликовского.

Результаты своих исследований Д.Н. Овсянико-Куликовский представил в своей диссертации двояким образом: методом индукции, восходя от этимологии санскритских слов к общим культурологическим выводам, и методом дедукции. «Значение и роль экстаза на ранних ступенях культуры может быть приблизительно постигнуты дедуктивным путем,… отправляясь от роли экстаза в настоящее время мы можем воспроизвести… роль экстаза в древности… индуктивные положения мы извлечем из… свидетельств памятников древности… Риг-Веды и… данных языка» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 55]. Диссертация была опубликована в Одессе в 1883 году крохотным тиражом, так что даже русской общественности она осталась неизвестной. Примечательно, что Вяч.Иванов, знаменитый теоретик русского символизма, тоже филолог-классик по образованию, не знал о диссертации Овсянико-Куликовского, хотя в 1923 году в Баку защищал докторскую диссертацию о «прадионисийстве». Поскольку диссертационную работу Д.Н. Овсянико-Куликовского разыскать практически невозможно, я возьму на себя труд эксплицировать основные идеи антропогенетической теории экстаза из санскритских изысканий диссертанта.

Общую посылку всех дедуктивных построений Д.Н. Овсянико-Куликовского можно видеть в следующем рассуждении. «В ряду психических факторов, совокупность которых образует психическую сущность общественности, не маловажную роль играют явления экстаза, с которыми связаны целые стороны человеческой жизни и культуры. История танцев, история пения, музыки и поэзии, многие стороны религиозной жизни человечества, наконец, совокупность явлений, связанных с потреблением опьяняющих напитков и наркотических средств, громадное значение которых – отрицательное или положительное, – не подлежит сомнению, – все это вместе взятое сводится в своей психологической основе к истории культурно-психического фактора, называемого экстазом… Язык классифицируется вместе с теми культурными психическими функциями, которые называются искусством, и прежде всего с музыкой и поэзией. Раз этот факт сродства языка с искусством… установлен, сама собою представляется мысль, что в природе языка должны таиться психические элементы экстаза» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 4–5].

Для представления об индуктивном методе разработки концепции экстаза в трудах Д.Н. Овсянико-Куликовского обратимся к некоторым из его филологических изысканий.

«В Риг-Веде, – пишет Овсянико-Куликовский, – термин kavi – поэт сплошь и рядом употребляется как синоним vipra (жрец); но vipra собственно значило «трясущийся» (ср.: «вибрация», лат. vibrare – В.К.), находящийся в экзальтированном состоянии» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 28]. С этими понятиями будет связано и исходное представление о мудрости.

«…”мудрец” – отмечает Овсянико-Куликовский, – это тот же “вещий”, а “вещий” – это человек экзальтированный, поэт… наше слово мудр, церковнославянское мждръ этимологически тождественно с санскритским mandra, что значит “упоительный, чарующий, благозвучный”, и возводится к корню mad, выражающему понятие “опьянения” и “экстаза”» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 27]. Поэтому «понятие о “мудрости” на ранних ступенях развития культуры не отделялось от понятий об экзальтации» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 27].

Трудно следовать за этимологическими изысканиями в санскрите, которыми наполнен труд Д.Н. Овсянико-Куликовского, но логика его лингвистического анализа может быть представлена в следующем виде. Санскритские корни слов man, mad, manth этимологически связаны между собой. Каждое из них имеет свой ареал значений, определяющий новое словообразование. От корня man в санскрите образуются слова manas – душа, mati – думать, мыслить и mantra – изречение (man указывает на психическую деятельность, а tra – на орудие), brach-man – человек в подъеме духа (brach – подъем, напряжение, умножение). «От mad мы имеем в санскрите, – считает Овсянико-Куликовский, – существительное mada – опьянение, экстаз, – слово, которое в Авесте,.. не утрачивая значения «экстаз, опьянение», развило также значение «врачебное искусство». Едва ли можно отделять от этих форм латинское med – в medeor, medicus, medicina» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 46]. «…Корень math означает в санскрите “приводить в быстрое вращательное движение” и специально применяется к обозначению процесса добывания огня и взбивания масла» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 47].

Со значением «быстрого вращательного движения» в вакхических культах очень много связано. Ритуальный огонь добывают верчением (деревянной палочки в дощечке с дырочкой, которые по названию одноименны мужским и женским гениталиям). Ритуальные наркотические напитки взбивают верчением-сотрясением. В ритуальных плясках сами участники кружатся, трепещут, вертятся. В имени греческой музы Терпсихоры, покровительницы танцев, хорошо запечатлелось значение ритуального кружения: χορος – хоровод, кружение, и τερπω – наслаждаться(ср.русское«терпеть»,«терпко»).Вообще «… “трепет”, – отмечает Овсянико-Куликовский, – есть симптом экстаза, произведенного круговой пляской» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 93]. «Итак, мы видим, – делает вывод Овсянико-Куликовский, – что концепция душевных движений, понятие радости, ликования, восторга, – одним словом концепция “экстаза”, связывается с представлением “вращательного движения”» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 100]. «Вращательное движение» на физическом уровне лежит как бы в основе всего культового ритуала Экстаза. «Крутят» огонь при его добывании, «крутят» наркотический коктейль при его приготовлении, «крутятся» сами вокруг огня в хоровых плясках-кружалах. На психофизиологическом уровне кружение-верчение оборачивается трепетом, трепещущим наслаждением, психофизической вибрацией, которая в культе трактуется как метод взаимной связи космоса и антропоса. Само греческое слово tropos, как отмечает Овсянико-Куликовский, – означает оборот, поворот, наше тропа, торопиться [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 93]. На психическом уровне кружение, верчение, тряска, трепет, дрожь оборачиваются экзальтацией, переживанием этой экзальтации как длящейся вибрации наслаждения, а отстраненное переживание собственной экзальтации воспринимается как некоторое существование, экзистенция, которое будет апроксимировано понятием «души» или «духа».

Экзальтация, достигаемая культовым ритуалом, есть новое бытие человека, есть существование до сущности, и эта экзистенция находит свое выражение в понятии духа. Переход в экзистенциональное бытие (лат. trans) психофизически переживается как «подъем духа», «воодушевление». Однако, первоначальная топография души имеет значения, обратные современным. Дух первоначально понимался скорее как пребывание человека в духе, а не пребывание духа в теле человека.

Вращательные движения и трепет, предшествующие экзальтации, задают основы того, что будет называться ритмом. Чувство ритма, или ритм, можно рассматривать как хронологию собственной экзальтации и ее оборотной стороны – экзистенции. Ритм есть чувство отстраненного пре-бывания в духе, кружения в духе, чувство оборачивания. То есть ритм есть изначально чувство экстатическое, он есть, можно сказать, экстракт техники экстатического культа. Д.Н. Овсянико-Куликовский напрямую связывает ритм с «вращательными движениями» в экстатических ритуалах, что позволяет ему рассматривать сам ритм как самостоятельный фактор экстатического действия, наряду с возбуждающим действием ритуального огня и опьяняющих напитков.

Одним из способов физического задания ритма в экстатическом ритуале является голосовая модуляция типа ритмичного стенания, которая постепенно эволюционирует в сторону поэтического речепения. В качестве типичных примеров могут служить гимны или мантры. Однако, и сам язык, построенный на бинарных оппозициях (Ф. де Соссюр), задает определенный ритм, имеющий психическое воздействие на человека. Этот ритм в различных национальных языках будет различным, что соответственно скажется на национальной психологии народов. Эта мысль, высказанная в общем виде еще В. Гумбольдтом, постоянно привлекала внимание Овсянико-Куликовского: «Экстатическое действие ритма в танцах действительно засвидетельствовано историей и опытом. То же самое следует сказать о музыке и пении. Но мы пойдем еще дальше и скажем, что сам язык на ранних ступенях развития действовал на человека экстатическим образом, и что источником такого действия был именно ритм, языку присущий» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 101].

«На ранних ступенях развития поэзия сливалась с языком, – продолжает свою мысль ученый, – сам язык был поэзия, и ритм, ему присущий, был жив и властен». Отмечая ритмическое сочетание слогов в языке, распределение гласных, симметрию ударений, сочетание высоких и низких нот в мелодии языка, Овсянико-Куликовский отмечает, что «вот здесь-то, в этой инстинктивной гармонии языка и таится причина экстатического воздействия языка на психею человека» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 102–103].

Действие ритма начиналось с самой подготовки к экстатическому ритуалу, с процедуры приготовления опьяняющих напитков и добывания огня (древним способом). Обе процедуры персонифицированы в экстатическом культе эпохи Вед двумя культовыми божествами: Агни и Сома. Д.Н. Овсянико-Куликовский посвящает исследованию культа Сомы (экстаза) магистерскую диссертацию, а исследованию культа Агни (огня) – докторскую. Хотя сама концепция обеих диссертаций целиком заложена в первой работе.

В культовом пространстве экстатического ритуала между огнем и опьяняющим напитком много общего. В результате опьяняющего действия по телу разливается жар, – такой же, как от пламени костра. Человек как бы сам воспламеняется, загорается огнем и трепещет – в своих танцевальных телодвижениях – как пламя. В нем просыпается неистовство, мощь, бешеная энергия, furor. Само состояние экстаза переживается как просветление (не бытовое, конечно, и не культурное, а скорее абстрактно-космическое), при котором и глаза, и лицо сияют. Огонь в данном случае выступает как зримое выражение незримого и, в то же время, как объективация субъективного.

Огонь лучезарен, сиятелен, светоносен, благолепен, – таким он предстает в экстатическом опыте. Но в экстатическом опыте все отмеченные предикаты огня творятся вне огня, в человеке. Причем человека в экстазе нельзя обвинить в солипсизме: он вне себя по определению, поэтому поименованные выше предикаты огня становятся предикатами реальности. Тем самым в экстатическом опыте начинается презентация, репрезентация онтологической реальности в атрибутах (уже не в предикатах) лучезарности, сияния, света, благодати. Огонь сам по себе jcnftncz как бы в стороне, он уже как бы и не причем, хотя в ритуале он по-прежнему остается в центре внимания, в центре хоровода. Но, глядя на него, созерцая его, смотрят вне его, дальше его и видят не его, а атрибутику онтологической реальности, переживая ее в себе самом. В то же самое время огонь реально жжет, светит в ночи, возбуждает, провоцирует неистовство телодвижений. Поэтому огонь – не просто символ со значениями трансцендентного опыта, но он есть бого-явление.

В культе Агни и Сомы речь идет о горении души, о разогреве человека до пластики текущей жидкости, артикулирующей вибрации космоса, биения пламени огня. Звуковым аналогом огня, в тех же самых определениях, будет Речь как пение. Речь первоначально есть песня огня, его звуковое отображение. Когда «горящий» в экстазе человек поет, то его пение лучезарно, оно ни о чем, оно о самой лучезарности, оно азартно-поэтично. Оно творится человеком, и само творит человека. Человек творит экстатическую песнь, отдается пению, и пение делает из человека экстатика, поэта, вещего, провидца. Экстатическая песнь ведет, а сами песни получили название Веды.

Изучая гимны Риг-Веды, Овсянико-Куликовский усматривает тесную взаимосвязь между жаждой пения (речевой деятельностью), потреблением опьяняющих напитков и культом огня. «Сома украшается песнями – наряжается в пение как бы в одежду…Пение не называется пением, гимн не называется гимном, – для обозначения этих понятий взяты слова … “голос”, “слово”, “мысль”, “чувство”, “экстаз”…» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 36].

«Потребление опьяняющего напитка дало могучий импульс дальнейшему развитию психической деятельности – в весьма разнообразных сферах ее. Он окрылял фантазию, развязывал язык, развивал общественность, подвигал вперед поэтические, творческие и культурные инстинкты человека. Это было острое, возбуждающее начало, которое – будучи внесено в младенческую психею доисторического человечества – пробуждало ее дремлющие силы» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 24]. Отмечая «жаркое действие» опьяняющего напитка сомы, Овсянико-Куликовский пишет: «Он чуден, он упоителен, он полон тайны – этот новый Agni. Рождаясь из растения, – как огонь – из дерева, – он согревает и даже жжет как огонь…Он как бы жидкий огонь. Он возбуждает восторги еще в большей степени, чем Agni. Проникая в человека, он приводит в священный трепет все силы души его, и человек чувствует, что какое-то божество – мощное и властное – вселилось в него; создание слабое и бренное, он теперь ощущает в себе необычайный прилив сил, наплыв энергии, – он мнит себя причастным божественной субстанции и обладателем всяческой мудрости. Раз эти психические моменты налицо, – мы уже в сфере религии и специально – на рубеже той могучей всемирно-исторической религиозной силы, которая называется мистикою» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 24–25].

В гимнах Риг-Веды боги – не абсолютно самостоятельные существа. Они зависимы как от действия опьяняющего напитка сомы (амброзии), так и от людей, которые поддерживают в них божественный настрой своими комплиментами (гимнами, псалмами, молитвами, жертвоприношениями, – культом). По этому поводу Овсянико-Куликовский замечает: «Индра совершает все свои подвиги при помощи Сомы…подвиги совершает не Индра сам по себе…а Индра-Сома» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 109]. То есть боги, о которых повествуют гимны Риг-Веды, сами находятся в экстатическом состоянии, они также нуждаются в его воспроизводстве. При этом Сома – бог Экстаза, выступает как источник космической, изначальной энергии, в то время как остальные боги только пользуются ею. Они лишь деятели, агенты, органоны лучезарной реальности. Экстаз как «выход-из-себя» есть креативный источник хаоса-космоса, креация самого бытия, по отношению к которому различия между хаосом и космосом просто второстепенны. Экстаз есть желание быть, напряженный прорыв из небытия в бытие. Ведический Soma и есть подобное желание быть, энергия прорыва в бытие. Экстаз ведет в бытие и есть ведение бытия, и божество экстаза, Сома, есть вождь, фюрер, дуче, пред-водитель богов. Сами боги поклоняются Соме.

У людей есть могучее, волшебное средство: они могут творить энергию экстаза, – это больше, чем могут отдельные боги. Но люди не могут, не умеют ею пользоваться. Драгоценный дар Сомы, сотворенный людьми в экстатическом культе, достается богам – и даром. Мудрость жрецов в том и состояла, чтобы драгоценный экстаз не отдавать даром, а заключать завет, договор, сделку с богами на взаимовыгодных условиях. Жрецы – изначально дельцы, именно поэтому общественная жизнь превратилась в фаустовскую цивилизацию. Мудрость как трепет, поэзия, бескорыстное, – и потому беспредметное, – созидание экстаза, энергии космоса, обернулась в цивилизации оккультной магией и сластью власти. Мудрым в цивилизации объявляется тот, кто умеет управлять и властвовать, созидать «предметность». Беспредметность в цивилизации выступает синонимом никчемности, и экстаз выпадает из поля зрения цивилизованных людей как нечто беспредметное, никчемное, неестественное для якобы естественных наук.

Способность людей созидать экстаз придает культу Сомы в эпоху Вед совершенно особое, триумфальное значение. Люди, приготовляющие опьяняющий напиток Сомы и поющие гимны в честь его созидания, в этот момент онтологически выше богов. Это торжественный миг в жизни человека. Человек может, не теряя достоинства, посвятить (как бы нотариально завещать) свой экстаз определенному богу, моля его использовать этот экстаз хотя бы отчасти на пользу человеку. Такими по своему содержанию и являются гимны Риг-Веды. Они, безусловно, корыстны. В то же время они еще сохраняют наивность в подходе к заключению завета, в котором вполне определенно проглядывает абсолютная ценность беспредметного сознания. И эта ценность фиксируется в строе языка, в способности языка экстатически воздействовать на психику человека. Д.Н. Овсянико-Куликовский со всей ответственностью оценил значение экстатичности языка, однако тема эта не получила дальнейшего развития в его творчестве.

Добытые Д.Н. Овсянико-Куликовским факты этимологического анализа позволяют ему перейти к дедуктивному методу изложения «концепции речи и экстаза». Прежде всего, он отмечает огромное положительное значение потребления наркотических веществ в рамках экстатического культа: «Потребление опьяняющего напитка дало могучий импульс дальнейшему развитию психической деятельности… Это было острое, возбуждающее начало…» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 24]. И далее: «Огонь домашнего очага и действие опьяняющего напитка на ранних ступенях культуры имели значение могучих факторов, сильно способствовавших группировке людей, развитию общительности и общественности. Эти факторы реагировали на младенческую и грубую психею дикаря экстатическим образом, и этот примитивный экстаз был могучим стимулом для дальнейшего развития психической деятельности» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 55].

Проводя этимологию слов для обозначения огня, исследуя культ Агни, Овсянико-Куликовский невольно подводил к выводу, что огонь является неотъемлемой частью экстатического культа, чего нельзя сказать про его хозяйствующее значение. Огонь был обязательным для формирования психики человека, а был ли он так обязателен для первобытной экономики – это большой вопрос. На момент появления огня в человеческом обществе – миллион лет назад – климат был теплым, необходимости в ночном освещении не было, керамика и металлургия отсутствовали, хлеб не пекли и мясо не ели [Костецкий, 1996].

Точно так же, как огонь и наркотики, в экстатическом ритуале были затребованы половые отношения, – естественно, что не по своему прямому назначению, не для деторождения. Далее можно предполагать, что половые отношения в экстатическом ритуале заложили основы собственно человеческой сексуальности, совершенно искусственной по отношению к инстинкту продолжения рода. Это предположение действительно оправдается при культурологическом подходе к сексологии и сексопатологии.

Наконец, последнее фактологическое обстоятельство, связанное с экстатическим ритуалом, касается «кружения» и ритма. Так же как хлысты доводят себя до экстаза «кругом, святым кругом!», точно так же кружение вокруг огня (и другие виды кружения) играло важную роль в первобытной технике экстаза.

Речь возникает не как средство сообщений, а как голос, точнее, как вопль экстаза в ритме экстатических телодвижений. В своем прообразе речь есть голос, не отягощенный «предметностью». То есть речь в начале своего генезиса есть голосовое сопровождение экстатического ритуала, его вокальный аккомпанемент. И в этом своем значении речь не была коммуникативной функцией общества, функцией общения, но была функцией психического воздействия на человека.

Подытоживая в «Заключении» результаты своей работы, Д.Н. Овсянико-Куликовский делает общий вывод, который сыграет свою роль в дальнейших дедуктивных построениях: «…На ранних ступенях развития общественности острые экстатические состояния играли выдающуюся роль и имели по-преимуществу значение прогрессивное» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 228].

Этот вывод русского ученого, сделанный более века тому назад, резко контрастирует с представлением об экстазе в современной медицине и науке. Для естественных наук экстаз неестественен, а потому-де он не может быть предметом изучения. Даже для психоанализа З.Фрейда, фрейдистов и неофрейдистов экстаз остался за пределами изучения, прикрытый не такой уж и толстой пеленой сексуальности. Отмечая наличие в человеке некое неистовое влечение, энергию этого влечения, окрашенную в тона сексуальности и смерти (Эроса и Танатоса), З. Фрейд обозначил его абстрактным латинским термином libido. Экстатическая природа libido для психоанализа оказалась недоступной.

Между тем, для понимания как причины неврозов, так и для понимания самой сексуальности человека, сексуальных перверсий и девиаций, имеет значение следующее положение «концепции экстаза» Д.Н. Овсянико-Куликовского: «Оскуднение стихии экстаза нормального, вытекающего из самой сущности психического взаимодействия, вызывает страдание, недовольство, неудовлетворенность, скуку и заставляет прибегать к суррогатам, например, к вину» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 229]. Овсянико-Куликовский не только не относит явление экстаза к патологии, не только знает его культурное, прогрессивное значение для психики человека, но и настаивает на наличии определенной экстатической нормы, отклонение от которой вызывает психические отклонения: «Без острых экстатических воздействий человек не может держаться на уровне нормальной возбужденности, потребной для его душевного равновесия; лишенный этих возможностей, он опустился бы ниже того уровня, он потерял бы, так сказать, нерв жизни» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 230].

Далее Д.Н. Овсянико-Куликовский составляет целую программу развития исследований по теме экстаза, хотя изложение ее в «Заключении» диссертации по сравнительному языкознанию никакого значения уже не имело. Да и сам автор рассматривал развитие темы как «вопросы общественной психологии», к которым он отнес следующие:

1) требуется определить состав и общественный характер, норму общественного экстаза в данное время;

2) исследовать переход нормы экстаза в одну эпоху к норме экстаза в другую эпоху;

3) связать переход от одной нормы экстаза к другой с развитием цивилизации.

«… Только на этой психологической почве и возможно, как я думаю, – полагает Д.Н. Овсянико-Куликовский, – построить широкую и плодотворную формулу прогресса… Нормальный экстаз у детей и у так называемых дикарей займет видное место в этого рода исследованиях» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 229].

Дальнейшую программу развития концепции экстаза Д.Н. Овсянико-Куликовский связывал с классификацией экстатических состояний. Прежде всего, он разделил все экстатические состояния человека на два вида: обычные и острые. При этом предполагается, что вне экстатического состояния человек – как человек – не бывает, то есть он бывает либо в обычном экстатическом состоянии, либо в «остром»: «Наблюдая современного человека, как существо общественное,.. мы легко подметим, что его внутренне бытие слагается из… различных экстатических духо-настроений. В самой природе общественности лежит источник душевных подъемов» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 229].

Последнее обстоятельство необходимо рассматривать в связи с языком. Язык, общество и «дух народа» в своей взаимосвязи и образуют, следуя В. Гумбольдту, природу общественности. Учитывая сформулированное ранее положение Д.Н. Овсянико-Куликовского о том, что «в природе языка таятся элементы культурно-психологического фактора, называемого экстазом», можно придти к выводу, что всякий говорящий человек – вслух, «про себя», шепотом, – уже экстатичен. Быть в языке, – значит быть в экстатическом состоянии, которое Овсянико-Куликовский интерпретирует как «обычное», «нормальное».

В своем реальном бытии человек подвержен действию многих экстатических факторов, кроме языка и речи. «Человек как существо общественное, состоит… под перекрестным огнем психических воздействий… эти воздействия производят… различные виды и сорта экстаза. Этот экстаз – во всевозможных видах, с бесконечными вариациями силы, интенсивности и характера, – широким потоком разливается в сфере общественности, составляя ту стихию ее, в которой человеку привольно дышать и вращаться» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 229].

От обыденных экстатических состояний Д.Н.Овсянико-Куликовский отличает «острые», которым он уделяет особенное внимание. «В основе последних, – пишет он, – лежит психика ритма и действие возбуждающих начал, – частью искусственных. К отделу острых проявлений экстаза мы отнесем экстаз религиозно-мистический, а так же те виды экстатических состояний, которые производятся танцами, музыкой, опьяняющими напитками, опиумом и т.п. Роль и границы этих проявлений экстаза крайне разнообразны, они видоизменяются по ступеням общественного развития, по национальностям, по сословиям, по уровням образованности и т.д.» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 230].

Намечая программу социологического исследования норм общественной экстатичности: по сословиям, по национальностям, по образованию и т.п., – Овсянико-Куликовский не оставляет почву теоретического рассмотрения вопроса: «При всем разнообразии…в этой сфере, не трудно подметить одну общую черту, которая проходит через всю историю острого экстаза. Это именно – его абсолютная необходимость <…>Такое общество – без религии, без искусства, без поэзии – не могло бы жить, не прибегая к суррогатам, например, к пьянству. Без острых экстатических воздействий человек не может держаться на уровне нормальной возбужденности, потребной для его душевного равновесия» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 230].

Идея об абсолютной необходимости острого экстаза для поддержания нормального уровня как психики человека, так и состояния общественности (общительности, общежития) приводит Д.Н. Овсянико-Куликовского к определенному взгляду на начало антропогенеза: «Если в настоящее время нервные чада цивилизации нуждаются в сильных возбуждающих стимулах, чтобы не одеревенеть и удержаться на уровне нормальной возбужденности, то тем более необходим был острый экстаз в эпоху, когда… нормальный уровень возбужденности еще не был установлен. Теперь дело идет о том, чтобы не опуститься ниже этого уровня, тогда дело шло о том, чтобы до него возвыситься… С развитием культуры мы наблюдаем постепенное упрощение острого экстаза…и превращение его из религиозного в светский» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 230–231].

Оценивая роль экстатического фактора в истории, Д.Н. Овсянико-Куликовский писал: «Если впервые дремлющая психея человека была пробуждена открытием огня (речь идет о культовом огне вместе с культом опьяняющих напитков – В.К.), то это пробуждение доведено до конца мистикою, которой острое, возбуждающее действие окончательно вырвало человека из животного прозябания и вывело его на широкий простор всемирно-исторического развития» [Овсянико-Куликовский, 1883, с. 25].

Для Овсянико-Куликовского не была чуждой мысль о том, что человек, буквально, стал человеком, в экстазе покинув животный мир. Человек как животное, то есть гуманоид или антропоид, «вышел-из-себя», тем самым перестал быть животным и пошел по новому – собственно, человеческому – пути. Поэтому не случайно, как уже отмечалось выше, Овсянико-Куликовский встретил как свою, по его собственному признанию, мысль Ренана о том, что «человек в течение многих тысячелетий был сумасшедшим, после того как в течение многих тысячелетий он был зверем». И на пути всемирно-исторического развития фактор экстаза никогда не переставал существовать. В этом смысле всемирная история есть история прежде всего экстатическая, и лишь потом – экономическая и политическая.

Однако, для Д.Н. Овсянико-Куликовского вопрос о соотношении экстатического и общественного остался неразрешенным в принципе. Дело в том, что к своей концепции экстаза он шел от языка, общественная природа которого не вызывала сомнений. В таком случае и экстаз должен трактоваться как продукт социального действия. Однако, реконструкция древнего экстатического культа демонстрировала, напротив, асоциальную технику ритуала, позитивное значение которой Овсянико-Куликовский начал признавать одним из первых в ученом мире. Да и сам человек-в-экстазе асоциален. Но, в то же время, он и не биологичен в состоянии экстаза. Экстаз – не сон и не бодрствование, не жизнь и не смерть, не болезнь и не здоровье. Экстаз есть экстаз. Это состояние – человеческое, и Овсянико-Куликовский первым сказал, что это – нормальное человеческое состояние.

Взгляды Д.Н. Овсянико-Куликовского не нашли поддержки в сфере науки. Естественные науки не относят экстаз к естественному состоянию человека (в отличие от тех же состояний сна и бодрствования, жизни и смерти, здоровья и болезни). А гуманитарные науки, страдая манией социальности, посчитали экстаз а-социальным и, следовательно, антигуманитарным явлением. В обоих случаях экстаз оказался вне сферы научного внимания, а «концепция экстаза» Д.Н. Овсянико-Куликовского, проведенная в его диссертации, сошла за следствие каких-либо недоразумений.

Между тем, Д.Н. Овсянико-Куликовского страстно интересовала проблема происхождения разума человеческого, к разрешению которой он, возможно, был ближе, чем кто-либо другой. Это была проблема всего гуманитарного знания и философии, – что прекрасно осознавалось мыслителем.

В своей речи в Харьковском университете от 17 января 1901 г. «О значении научного языкознания для психологической мысли» русский профессор писал: «В ряду великих научно-философских проблем, которых постановка и предварительное расследование составляет задачу второй половины истекшего века, видное место принадлежит проблеме о происхождении разума человеческого, об исторических путях его развития, о его познавательных силах, о границах этих сил, наконец, о его высшем назначении, его великом призвании на всемирноисторическом поприще бесконечного развития и совершенствования человека. Возникновение этой великой проблемы, – продолжим цитирование речи, – было естественным, историческим следствием разработки всех тех областей знания, которые имеют известное отношение, прямое или косвенное, близкое или отдаленное, к разуму человеческому, к психологии и истории познающей мысли. Физиология нервной системы и мозга, психо-физиология, психопатология, психология процессов мышления, логика, теория познания, далее, науки филологические и исторические, в ряду которых в данном случае на первый план выступает история наук, философии и художественного творчества, – все эти области знания… приводят к постановке проблемы разума, и доставляют ей необходимые предпосылки в форме фактического материала и основных научно-философских понятий» [Овсянико-Куликовский, 1901, с. 1].

Среди основных научно-философских понятий, абсолютно необходимых для рассмотрения проблемы разума, зиял огромный пробел – понятия экстаза не существовало ни в философии (со времен утраты пифагорейско-неоплатонической традиции), ни в гуманитарных науках, ни в естествознании. И этот пробел в понятийном аппарате философско-научного знания был впервые восполнен концепцией экстаза Д.Н. Овсянико-Куликовского. Разработанная на прекрасном фактологическом материале, при блестящей эрудиции междисциплинарного научного подхода, восходя к глубинам европейской филосо1фской классики и древним текстам Востока, концепция экстаза оказалась, как это часто бывает в науке, не ко времени. Она была слишком новой, слишком яркой, слишком строгой для расплывчатой системы научных взглядов своего времени. Доказательством этого может служить и общественное возмущение взглядами Ф. Ницше, – в той мере, в какой он приближался к теме экстаза. Науке понадобилась хитрость З. Фрейда, который сознательно не афишировал философию своих исследований, скрывая ее под инструментарием науки (наблюдение и описание неврозов), пока не приучил научную общественность вслух говорить о сексуальности и ее небиологической роли в культуре.

Овсянико-Куликовский прекрасно понимал, что сексуальность человека, в отличие от ее аналогов в мире животных, есть оргиазм, один из видов оргиазма, и в этом виде восходит не к половому влечению, а к экстатическому культу. И культурным напарником сексуальности является ритуальное использование наркотических средств. Причем, и сексуальность, и использование наркотических веществ, по Овсянико-Куликовскому, имеют выдающееся гносеологическое значение, которое распространяется, естественно, на психологию. Далее бы надо ставить вопрос о педагогике и философии образования в ее отношении к этике, эстетике, религиоведению, – однако, Овсянико-Куликовский не делает этого, как не решает он и многих других проблем, связанных с концепцией экстаза. Однако, отдадим должное ученому за то, что им сделано, а сделано им главное: произнесено само слово «экстаз», поименовано важнейшее явление антропогенеза, введено новое понятие, предложена концепция экстаза. Д.Н. Овсянико-Куликовский, подобно Декарту с его кратким «Рассуждением о методе», предложил теоретические основы новой методологии, которая, естественно, нуждается во времени для своего утверждения, нуждается в новых работах.

Часть третья

Аллюзия философичности в произведениях Ф.М. Достоевского

«Конечно, вряд ли найдется человек достаточно дерзкий, который усомнился бы, что Достоевский – художник и притом великий <…> Так вот… он художник слабый»

А.В. Луначарский

Людям образованным, но далеким от занятной науки истории, может показаться, что писатели были всегда, и литература существует едва ли не с шумерских времен. Между тем, и писатели, и читатели в истории культуры явление скорее сезонное, чем непрерывное. Время от времени возникает бум чтения и, откуда не возьмись, тогда возникают писатели. Спустя какое-то время, появляются модные писатели, многих имен из которых история потом не помнит. Иногда писатели вдруг исчезают, и публика читает прежних авторов, едва ли не древних. Если силу набирает религия, то все читатели могут довольствоваться одной книгой, например, Библией. Тогда писательство становится совсем неуместным.

В европейской истории последних нескольких столетий бум писательства возникал по причине отнюдь не филологической, не из любви к слову, а по причинам, прежде всего технического характера. Во-первых, в связи с развитием почты и почтовой связи, во-вторых, с массовым производством дешевой бумаги, обусловившем возникновение «газеты».

Ныне почта настолько бытовое явление, что о нем и вспоминать вроде как не уместно. Между тем, в историческом аспекте именно почта породила писательство как таковое. История вопроса проста. Сначала почта возникает и существует для военных, дипломатических и коммерческих целей, осуществляясь попутными сообщениями или фельдъегерским способом. Но по мере дорожного строительства и организации регулярных перевозок «по расписанию» люди начинают по делу и без дела обмениваться не деловыми предложениями, а бытовыми сообщениями в коротких «письмах». Писать стали друзьям и родственникам «просто так»: что делали, кого видели, о чем мечтали, кто заболел или выздоровел, кто помер или женился. Регулярность и надежность почты создали психологический феномен «ожидания»: почту ждали. Почте радовались, при задержке почты переживали и волновались. Заботились о своем ответе «вовремя», чтобы не волновать других. Люди целые вечера перед сном тратили на то, чтобы ответить всем, кто писал им. Это и был бум письма. Переживание эмоций в письмах достигло максимума, породив сентиментальность с сопереживаниями и экзальтацией чувственности. Дамы от почтовых известий, как горестных, так и радостных, падали в обморок. Писателям оставалось только придумать сюжет, используя сложившуюся в письмах словесность. Первые книги мало чем отличались от длинных писем и были такими же рукописными.

Производство бумаги оказало на писательство свое влияние. Естественно, что бумажное производство стремилось к качественной бумаге: плотной, белой, глянцевой, гербовой, – для нужд прежде всего придворного общества. На такой бумаге распространялись рукописные книги. Но мануфактура вынуждена была выпускать из отходов производства плохую бумагу: рыхлую, серую, легко рвущуюся, непригодную для письма ни карандашом, ни пером. Изобретение типографской печати по сути спасло мануфакторное производство плохой бумаги – возникла «газета», одноразовое чтение «новостей». Стоило на плохую некачественную бумагу нанести штамповкой информацию, как бумага в разы возрастала в цене.

Газета значительно потеснила частную переписку. Регулярность газеты превысила регулярность дальних почтовых сообщений, и появился новый рефлекс: ожидание утренней газеты. Без газеты день уже не мог начаться, не вызывая стресса. В отличие от сентиментальности писем, в газете новости стали смещаться в сторону из ряда вон выходящих событий, в сторону ужасных происшествий и сенсаций. Публика привыкала к ним, как когда-то привыкала к нежным переживаниям сентиментальных почтовых отправлений. Когда для газет не хватало нужного объема сенсаций, редакторы стали прибегать к простому приему: их выдумывали. Чтобы не компрометировать себя лженовостями, ввели в оборот специальную рубрику «рассказа». Рассказ представлял из себя авторскую комбинацию из тех же самых «новостей», то есть криминальных и сенсационных. Появился, соответственно, новый разряд газетчиков, из которого в итоге вышел цех писателей. Не случайно творческие биографии многих писателей прошлого начинались с рассказов в газете ради заработка, причем значительно превышавшего оплату простого поставщика информации.

По мере того, как писательский цех отделялся от газетчиков, стали появляться «журналы», в которых публиковались «рассказы» разного объема и жанра. Когда объем публикаций одного автора в разных журналах достигал объема самого журнала, появлялась возможность весь журнал посвятить одному автору, – это, собственно, и была уже «книга», явление литературы. Авторитет книги как знакового явления культуры вывел писательский цех из разряда разночинных участников газетного производства в «приличное общество», фактически поставив над издателями-коммерсантами. Этот процесс оказался очень скорым, поскольку ранее подобная судьба была у театра. Исторически театр, начав с балагана и шутовских «опер» (действий) и плясок акробатов, перекочевал в придворное общество, так что во времена Людовика-Солнца не сочинять опер или либретто к ним считалось чуть ли не неприличным. Этим увлекалась в России даже Екатерина Вторая.

Во времена Ф.М. Достоевского исторический процесс превращения макулатуры в газету, газеты в писательский журнал, а журнала в книгу уже свершился. Газеты штурмовали новые поколения будущих состоявшихся и несостоявшихся писателей, далее шел штурм литературных журналов и, наконец, мечта при удаче завершалась тиражом собственной книги. Надо отдать должное молодому военному инженеру в лице Ф.М. Достоевского, который весь процесс «создания книги» хорошо понимал. Один из героев романа писателя, Иван Карамазов, не случайно делает выписки убойных сенсаций газет из колонки криминальной хроники, – как это делал и сам писатель.

То, что газетчики называют французским термином «сенсация», психологически тождественно в русском языке сплетне. Сплетня, сплетение новостей авторским способом по мере воображения и личных фантазий. От сплетни зажигаются глаза, навостряются уши, сердечко начинает стучать сильнее; от сплетни нельзя оторваться, не дослушав до конца. Но это и есть та самая психология, которая заставит читателя даже помимо его воли дочитать рассказ до конца, какой бы длины этот рассказ не был. Понятно, что длина рассказа для писателя, как и газетчиков, имеет значение, коммерческое. Рассказы с «продолжение следует» неминуемо приводили к «романам» и «трилогиям», а их авторов к «знаменитостям» и коммерческому успеху.

Если обратиться к текстам Достоевского, то не трудно обратить внимание на основной психологический прием автора: это ничто иное, как сплетня. Сплетня, прикрытая в духе того времени флером романтизма и сказочности по типу «жили-были», «давным давно», в «тридевятом царстве». Кто-то чего-то слышал, кому-то чего-то стало известно. «Прекратил же он свои лекции об аравитянах, – пишет автор «Бесов» о своем герое Верховенском, – потому, что перехвачено было как-то и кем-то (очевидно, из ретроградских врагов его) письмо к кому-то с изложением каких-то «обстоятельств», вследствие чего кто-то потребовал от него каких-то объяснений» [3, 1990, 7]. Это тон рассказчика, сведущего в подробностях последних «новостей», которыми он готов поделиться, если его готовы долго слушать. Читатель, уже готов, он втягивается автором в психологию сплетни, в интим, в сокровенную «правду» и «на самом деле». Достоевский как писатель, начав с сентиментальности в «Бедных людях», быстро отказался от этого уже устаревшего приема и переключился на психологию сплетни в сочетании с газетными криминальными хрониками. Получился «жестокий талант». Н.А. Бердяев, философ достаточно искушенный, так и не определился, как относиться к этому «таланту».

Отношение к творчеству Ф.М. Достоевского в философии далеко не так однозначно, как порой в литературоведении или министерстве культуры. Уже вскоре после смерти писателя появилась критическая статья Н.К. Михайловского «Жестокий талант», в которой автор статьи ставил вопрос о том, что многочисленные сцены издевательств в произведениях Достоевского не подчинены задачам художественности, являются чрезмерными и даже самодостаточными. «Прежде всего надо заметить, что жестокость и мучительство, – писал Михайловский, – всегда занимали Достоевского и именно со стороны их привлекательности, со стороны как бы заключающегося в мучительстве сладострастия» [6 1990, 62]. Спустя годы адвокатом Достоевского относительно обвинения в «жестоком таланте» выступил Н.А. Бердяев. Однако апология лишь обнажила правоту Михайловского при всей адвокатской софистичности Бердяева, ему в общем не свойственной.

Основная «линия защиты» у Бердяева сводилась к тому, что до «Записок из подполья» Достоевский гуманист, а после – сверх-гуманист, аналогично сверх-человеку в философии Ницше. Оставив в стороне, Ф. Ницше, попавшего под руку в адвокатской риторике, Бердяев объявляет Достоевского основателем особой антропологии, жестокой по форме и христианской по содержанию. Как в таком случае форма и содержание связаны между собой, Бердяев не объясняет, ссылаясь то на диалектику, то на иррационализм, то на художественную проницательность автора «сладострастного мучительства». Достоевский априори объявляется Бердяевым бесконечно-сложным, бесконечно-глубоким, бесконечно-христианским мыслителем, в недостатках которого обязательно скрываются скрытые достоинства. Каковы же недостатки, указанные Бердяевым? «Все художество Достоевского есть лишь метод антропологических изысканий и открытий. Он не только ниже Толстого как художник, но он и не может быть назван в строгом смысле этого слова художником… <…> Нет ничего легче, чем открыть в романах Достоевского художественные недостатки. В нем нет художественного катарсиса, они мучительны, они всегда переступают пределы искусства <…>Достоевский завлекает, затягивает в какую-то огненную атмосферу. И все делается пресным после того, как побываешь в царстве Достоевского, он убивает вкус к чтению других писателей. Художество Достоевского совсем особого рода…» [6 1990, 216–217]. Бердяев, искренне описывая впечатление от художеств Достоевского, как будто совсем не помнит христианские понятия «прелести», «искушения», негативной образности «огненной атмосферы». Будучи аристократом по происхождению и духу, Бердяев не в курсе атмосферы кухни в большой коммунальной квартире, где сквозь дым и чад в неистовстве и экстазах ненависти товарки плюются, шлют друг другу проклятия и хватаются за кухонные ножи. Достоевский, знакомый с коммунальным бытом, ликует в предвкушении криминальных хроник, а Бердяеву чудится, что в описаниях писателя раскроется мистическая антропология человекобожия. Но вся антропология сводится к тому, что товарки, может, и порежут друг друга, но не до смерти, а потом помирятся и раскаются – так через зло в мир придет добро. На основе подобных банальностей Бердяев делает довольно странное заявление: «Необходимо подчеркнуть еще одну особенность Достоевского. Он необыкновенно, дьявольски умен, острота его мысли необычайна, диалектика его страшно сильна» [О Достоевском. 1990, 221]. Эпитет «дьявольски» вряд ли является случайным в речевом потоке Бердяева.

«Достоевский – дионисичен и экстатичен», – утверждает Бердяев, используя терминологию ставшего модным в то время покойного Ницше. Но у Ф. Ницше дионисичным и экстатичным является гражданин древней Эллады, как раз вопреки современным ему подражателям дионисизма типа Р. Вагнера, повинного, как утверждал Ницше, в декадансе западной культуры. Эллинский дионисизм, настаивал Ницше, культурен и ведет к сверх-человеку исключительно благодаря союзу с аполлонизмом; это не какое-попало неиствовство или произвольная капризность дум. О Достоевском же сам Бердяев пишет: «В нем нет ничего аполлонического, нет умеряющей и вводящей в пределы формы, он во всем безмерен, он всегда в исступлении, в творчестве его разрываются все грани» [О Достоевском, 1990, 220]. Сверх-человек Ницше по замыслу автора противоположен мещанину, маленькому человеку, который говорит о порядочности – «и моргает». Напротив, все герои произведений Ф.М. Достоевского не герои Суворова или Кутузова, Ушакова или Нахимова, а маленькие, моргающие по всякому поводу, люди с претензиями на значительность. Неистовство боя, как и героизм русской души, не привлекают русского писателя. Интереснее недоучившийся студент, не способный, как говорится, «ни украсть, ни покараулить», не говоря уже об учебе и способности себя прокормить, но способный в обдуманном «неистовстве» убить человека. Все «мыслители» в романах Достоевского либо несостоявшиеся молодые люди, либо находящиеся в состоянии «как бы в горячке», – подобно Ивану Карамазову, пересказывающего ходячую из века в век «легенду о Великом Инквизиторе», якобы придуманную лично им.

«Достоевский беден в теологии», – признается Бердяев [О Достоевском. 1990, 223]. Спустя несколько страниц заявляет: «Достоевский – самый христианский писатель» [О Достоевском, 1990, 23]). Логический вывод вряд ли будет лицеприятным христианству. Расхваливая Достоевского, Бердяев даже не собирается считаться с логикой; он как будто сам намеревается соревноваться с писателем в неистовстве мысли. В таком контексте тема русской души возникает сама собою. «Он исследовал, – пишет Бердяев о Достоевском, – метафизическую истерию русского духа» <…> Достоевский таков, какова Россия, со всей ее тьмой и светом» [О Достоевском, 1990, 233]. То, что в России совершаются преступления и есть никчемные люди, никто и не сомневается. Вопрос в том, можно ли через криминальные хроники в дешевых газетах познать «метафизическую истерию русского духа», минуя историю государства российского и этническую культуру его населения. Вопрос риторический. Недаром Л. Шестов писал: «Если послушать Достоевского, можно подумать, что он изобретает идеи…Но немного внимания, и вы убедитесь, что Достоевский не изобрел решительно ни одной самобытной политической идеи…» [О Достоевском, 1990, 121].

Л. Шестов, правда, упустил из виду, что Достоевский придумал термин «русская идея». Дело было так. Молодой философ В.Соловьев, сын знаменитого профессора истории, вернувшись из-за границы, читал в Петербурге лекции, на которые «ходил весь Петербург». Один раз был даже Л.Н. Толстой, и постоянно захаживал престарелый уже Федор Михайлович. После лекции старый писатель и философствующий молодой человек прогуливались вдвоем. Однажды возник разговор о «римской идее»: империя, право, дороги, завоевания. Вдруг Достоевский спросил: «А есть русская идея?». Впоследствии В.Соловьев вернулся к этой мысли. Русскую идею искали и в объединении католичества с православием, и в объединении славян под эгидой России с общим центром в Константинополе, отбитом у турок, и в создании особой цивилизации (по Н.Я. Данилевскому). Да где только не искали. Термин есть, а значение до сих пор отсутствует. Остается читать мантру «умом Россию не понять…».

Для начала, правда, не мешало бы понять хотя бы Петербург. Тут простор для «метафизической истерии русского духа». Санкт-Петербург: русский город или «создание Антихриста»? Или это город-музей, плагиат с европейской эпохи Возрождения? Свой вклад в «истерию» Петербурга внес и Ф.М. Достоевский.

В «Маленьких картинках», произведении зрелого писателя, есть откровения самого автора: «Лето, каникулы; пыль и жар, жар и пыль. Тяжело оставаться в городе. Все разъехались… На днях переходил Невский проспект. <…> Удивительна мне эта архитектура нашего времени. Да и вообще архитектура всего Петербурга…всегда поражала меня, – именно тем, что выражает всю его бесхарактерность и безликость за всё время существования. Характерного в положительном смысле, своего собственного, в нем разве только вот эти деревянные, гнилые домишки…Что же касается до палаццов, то в них-то именно и отражается вся бесхарактерность идеи, вся отрицательность сущности петербургского периода, с самого начала его до конца» [Достоевский, 1993, 321]. В конце своих «Маленьких картинок» (с какой любовью к собственному писанию дано название) Федор Михайлович добавляет лирики: «Оттого и берет хандра по воскресеньям, в каникулы, на пыльных и угрюмых петербургских улицах. Что, не приходило вам в голову, что в Петербурге угрюмые улицы? Мне кажется, это самый угрюмый город, какой только может быть на свете! Правда, и в будни выносят детей во множестве…Какие все испитые, какие бледные, худосочные, малокровные и какие у них угрюмые личики, особенно у тех, которые еще на руках; а те, которые ходят, – все с кривыми ножками и все на ходу сильно колыхаются из стороны в сторону». [Достоевский, 1993, 327]. Поражает не только угрюмый взгляд автора этих строк, но и злобность, цедящая яд предложение за предложением.

Н.А. Бердяев в одном из последних своих произведений, «Русской идее» (1946 г.), не раз обращается к фигуре Достоевского, в том числе в связи с оценками Петербурга. Так, он пишет: «Сам Достоевский был писателем петровского периода русской истории, он более петербургский, чем московский писатель, у него было острое чувство особенной атмосферы города Петра, самого фантастичного из городов. Петербург – другой лик России, чем Москва, но он не менее Россия» [О россии, 1990, 104].

Надо заметить, что по отношению к Достоевскому у Бердяева всякий раз начинают путаться мысли. С какой стати Ф.М. Достоевский является писателем петровского периода русской истории? К середине девятнадцатого века от петровского периода уже мало что осталось. О том, что две столицы России сильно разнятся друг от друга, не надо особо умствовать. Единственной мыслью в этой фразе, действительно достойной её автора, является заявление о том, что Санкт-Петербург – самый фантастичный город (Бердяев опять недоговаривает: России или мира?). Наконец, в этом путаном пассаже было заявление об «остром чувстве особенной атмосферы города Петра». Бердяев как будто забыл, в чем это чувство выражалось у Достоевского: «бесхарактерность и безликость за все время существования», «самый угрюмый город, какой только может быть на свете».

Тем не менее, если в ком и есть пророческий дар относительно русской истории, то это – Н.А. Бердяев (что не мешало, конечно, пророку не видеть бревна в своем глазу): «Петербург – самый фантастический город». И это не эпитет, не литература, это трезвый факт для философской мысли, которая должна с этого момента начать серьёзную работу. И первый шаг на этом пути, возможно, самый трудный, состоит в том, чтобы не следовать пушкинскому слову об «окне в Европу». Бердяев первым открыто заявил об этом. Санкт-Петербург – не европейский, а русский город.

Европейские города либо средневековы, либо ренессансны по своей архитектуре, по своему духу. Но Санкт-Петербург и не средневековен, и не ренессанснен. Не случайно русские ученые, которые глубоко вникали в проблему русскости Петербурга, приходили к вполне категоричному выводу. Так, И.Э. Грабарь отмечал, что иноземные архитекторы под влиянием Петра становились «русскими в полном смысле слова, русскими по складу, по духу и чувству» [Грабарь, 1969, 43], поскольку «сам Петр по всему своему складу, по приемам, по вкусам, привычкам, по самым достоинствам и недостаткам своим был русским до мозга костей, русским, может быть, более всех своих тайных и явных врагов, проклинавших его антихристовы нововведения» [Грабарь, 1969, 51].

И.Э. Грабарь приходил к пониманию Петра Первого не через политическое или экономическое значение новой столицы (в отличие, к примеру, от А.С. Пушкина), а через конкретное творение Петра – архитектуру Путербурга. Довольно удивительно (для меня), что мнение И.Э. Грабаря относительно русскости Петербурга разделяет Д.С. Лихачев: «…многочисленные итальянские архитекторы, работавшие в Петербурге, не приблизили Петербург к типу итальянских городов. Приглядимся внимательнее – и мы увидим, что Петербург вообще не принадлежит к типично европейским городам. Европейские города – это Таллин, Вильнюс, Рига, Львов, но не Петербург. Тем более, он не восточный город. Петербург – русский» [Лихачев, 2004,18].

Возникает странный парадокс: Петербург – город не европейский, и не восточный, но и не московской или обычный российский, а «русский», то есть какой? Н.А. Бердяев потому и замечает, что Петербург – фантастический город, город фантазии Петра, причем русской фантазии. Связь градостроительной фантазии Петра Первого с реальной историей Европы имела место, хотя не совсем обычным образом.

Дело в том, что в русской истории есть три разных истории: история государства российского, история народа русского, история русской культуры. Причем, история так сложилась, что все три истории по большей части вообще не связаны друг с другом. Истории государства российского, начиная с Рюрика, с десяток столетий. Возраст этнической истории славян будет много больше этого периода, а этнической истории великороссов даже менее. Другое дело – русская культура.

Существует наивное предубеждение, будто народ создает народную культуру. Народ не создает с нуля свою культуру, как не создает с нуля он свой родной язык. Любой новый этнос на каком-то языке уже говорит, а далее видоизменяет его в соответствии с соседями, миграциями и вообще ходом Времени (Ф.де Сосюр по отношению к языку писал время с заглавной буквы). Точно также в любом этногенезе исходная культура всегда заимствуется, причем с подражанием не низшим слоям населения, а высшим. Именно таким образом в народной культуре появляется аристократизм (в досуге, в битвах, в пирах и застольях, в гостехождении, в кулинарии, костюме, хореографии и музыке, в физической культуре и гигиене), причем представленный в народной культуре эстетикой артистизма. Как отмечал композитор Б.В. Асафьев в своей замечательно-философской работе «Русская живопись. Мысли и думы»: «…народное искусство – глубоко артистично и любит радоваться жизни, оно и виртуозно, так как любит «хитрое» мастерство, выдумку, изобретение «играющей мысли». Интеллигентность стилизаций народного художественного мышления объясняется непониманием артистизма – души массовой художественности» [Асафьев, 1966, 128-129].

Признание Асафьевым артистизма народной культуры тем более неожиданно и замечательно, поскольку в артистизме он отказывает, например, почти всей русской профессиональной живописи. «Артистизм – качества редкие среди идейно-подвижнического, этического в существеннейших своих направлениях строя русского искусства – писал Асафьев, – …артистизм, повторю, столь редкий у русских художников. В свое время блестящим представителем этой линии явился К.П. Брюллов… В живописи только Константин Маковский вдруг поднял утерянную Ариаднову нить и поднял её в годы очень безвкусные и трудные для прорастания артистизма…» [Асафьев, 1966, 126–127]. Для того, чтобы придать ещё большей категоричности мысли Б.В.Асафьева, к сказанному можно добавить его слова: «Что же касается Куинджи (если исключить его поздние спокойно-лирические пейзажи, например «Днепр» 1891 г.), то все, чем он обязан своей молниеносной известности, артистизмом не убеждает. Куинджи – темпераментный, страстный виртуоз…» [Асафьев, 1966, 129].

При культурологическом анализе русской культуры не представляет особого труда выявить не только артистизм русской народной культуры, но и аристократизм всего её строя. Ярким аргументом может служить хотя бы феномен русской бани. Баня – элемент роскоши в поздний период дворцовых культур (римские термы, бани турецких султанов). Народы Западной Европы вообще не знали бань, так что Ренессанс оказался явно не полным. Многие славянские племена имели банные процедуры, но без специализированных строений (так, белорусы использовали подсобные помещения, а украинцы мылись в корытах и бочках). Только в русской культуре есть роскошь бани, доведенная до состояния особого праздника с использованием массажных процедур и ароматических воскурений; роскошь, удостоенная отдельного строения, как правило, у естественного или даже искусственного водоема. Баня может быть в обычае того или иного народа, может не быть, но она существует как архетип в аристократической культуре как таковой. Как показывает этнография, почти все этносы мира проигнорировали культурный архетип бани, в то время как в обычаях русского народа он проявляется едва ли не в максимально возможном виде.

Другим ярким элементом русской культуры является феномен дионисизма, фактически открытый Ф. Ницще. Культ Диониса античные греки заимствовали из Фракии, вместе с буйным богом войны Аресом и богиней-охотницей Артемидой. По историко-этнографическим сведениям, древние фракийцы занимали значительную часть Европы с центром в районе современной Болгарии, были белокожи, светловолосы, голубоглазы и рослы. В сторону востока от центра фракийское население простиралось до Крыма, где образовывалась фракийско-скифская общность, а далее к востоку скифы занимали степи вплоть до Монголии. Славяне по своей культуре тяготели не столько к скифам, сколько к фракийцам.

Архетип дионисизма не полностью вписывается в так называемые «дворцовые цивилизации» Древнего Востока (типа древнего Египта, Древней Индии, Древнего Ирана, Крито-Микенской цивилизации) с их храмовыми мистериями; скорее, он был бы характерным для некоей фантастической цивилизации, существовавшей еще «до шумерского» времени. Поэтому дионисизм, привившийся в русской культуре, свидетельствует, во-первых, о чрезвычайно древнем происхождении истоков этой культуры, во-вторых, о дворцовом характере исконного дионисизма с буйным досугом и приключениями военного и спортивно-охотничьего характера. Дионисизм фракийско-греческий был уже вторичным явлением культуры, «язычеством поганым» по терминологии христианских апологетов. Римляне, примитивно усиливая элементы винопития и эротики, вообще опустили дионисизм до оргий и вакханалий. Что касается исконного дионисизма, то он явился следствием приключенческого образа жизни и имел далеко не «поганый» характер; скорее напротив: характер аристократический, то есть не низкий, не подлый, не наглый при любой силе страсти. Одна из особенностей такого характера состоит в том, что жизнь человека не является для самого человека высшей ценностью: честь дороже жизни, страсть предпочтительнее комфорта, приключения интереснее здоровья. Именно поэтому Заратустра у Ницше говорил: «Я учу вас о сверх-человеке» и требовал «оставить человека» с его желанием жить, жить любой ценой и при всяких условиях. Соответственно, Достоевский, смакуя жалкие потуги «последнего человека» жить из последних сил, явно является прямым антиподом Ницше – вопреки мнению Бердяева.

При культурологическом анализе можно привести в пример великое множество архетипичных элементов аристократизма в русской культуре (из области военной психологии, характера хореографии и вокала, орнамента и костюма, отношения к лошади и охоте и т.д.), но вывод будет однозначным: русская культура много древнее и аристократичнее и русского народа, и русского государства. Поэтому когда речь идет о петровском Петербурге, то есть все основания считать, что в творческом воображении Петра новая столица должна ориентироваться не на русский народ, и не на русское государство, а на русскую культуру, предшествующую по своим архетипам цивилизациям и Древнего Востока, и античности, и Западной Европы. Россия, соответственно, не Восток, и не Запад, и не Востоко-Запад, и не Евразия, и не Афины, и не Рим, и не Иерусалим. Архетип русской культуры исконнее и древнее известных историкам центров цивилизационного развития. Культура русского народа – это лишь небольшая и заимствованная часть условно «русской культуры», которая является «русской» по названию, а не по происхождению. Петербург – действительно, как заметил Н.А. Бердяев, «фантастический город», поскольку он по сохранившимся в обычаях народа архетипам русской культуры реконструировал то поселение неизвестной эпохи, в дворцах которой сформировался особый тип культуры.

У «фантастического города» – Петербурга – в далекой истории человеческих цивилизаций был прообраз. Об этом прообразе свидетельствует особенности бытовой культуры, но нет исторических фактов. Есть только одно письменное свидетельство, которое историки игнорируют – это рассказ Солона (640–559 до н.э.) после его посещения Египта, переданный в диалогах Платона «Критий» и «Тимей». Историки окрестили рассказ Солона «мифом об Атлантиде», который Платон якобы придумал для пропаганды своей концепции государства. Историки, как известно, надсмехались и над Г.Шлиманом, который всё-таки обнаружил Трою. В рассказе Солона, основанного на беседах с жрецами Египта, было много географических и архитектурных подробностей, которые Платону, сочиняй он для своих целей, были совершенно излишни. И эти подробности говорят сами за себя, когда речь заходит о Петербурге.

В самом деле, остров Атлантида представлял собой невысокое плато с отвесными берегами. В основу планировки города положены каналы, имеющие радиально-кольцевую топографию. Каналы представляли собой три описанные окружности вокруг городского центра, между каналами образовывались искусственные насыпи, на которых возводились дворцовые постройки. Берега каналов облицовывались камнем и на образовавшихся набережных устанавливали множество статуй, посвященных как богам, так и героическим гражданам. В скульптуре и архитектуре города было много камня и металла. Закольцованные широкие каналы прорезались радиально узкими каналами для прохода судов, над которыми возводили мосты, восстанавливая тем самым сплошную линию городских улиц. Движение в городе осуществлялось прежде всего судоходством (для античного грека, какими были Солон и Платон, это было более, чем странно) посредством больших и малых судов. За пределами самого большого водного кольца начинались земли сельскохозяйственного назначения. Организация жизни в городе имела военно-морской характер. Вот так выглядел город-государство на исчезнувшем острове Атлантида в изложении Платона. Как ни странно, но градостроительные планы первого русского императора оказались как-то подозрительно схожими с подробным описанием вроде бы фантастической цивилизации. Так ведь и город Петра оказался «фантастическим», не по стандартам текущей истории. И кто знает, в какое «осевое время» истории увела Петра Первого его державная фантазия?

Ф.М. Достоевского угнетала и раздражала архитектура Петербурга прежде всего тем, что весь город являет собой один большой дворец: с фасадами, перетекающими друг в друга, длинными каналами, горбатыми мостами, свозняками. Живя в Петербурге, и возвращаясь из Европы не в Москву, а именно в Петербург, писатель почему-то не отдавал себе отчета в том, что у него непроизвольно возникают навязчивые мысли о соборности русского народа, о совпадении национального и вселенского, о том, что в русском народе есть некая всечеловечность. Петровский Петербург говорил с русским писателем на своем языке, вписанном в каналы и набережные, фасады и золоченые шпили, мосты и причалы. А Достоевский смотрел мимо города, глядя на пыльные улицы, испитые лица, читая криминальную хронику про зверства наглых и подлых людей. Так и возникла «метафизическая истерия» под названием «Петербург Достоевского». Именно истерия, а не история. Ф.М. Достоевский упорно не принимал, да и не понимал, ни русскости Петербурга, ни затаенного рыцарства в русской культуре, ни жажды приключений в русском духе.

Художественные недостатки произведений Достоевского на русском языке трудно не заметить, однако при переводе на европейские языки недостатки оборачивались достоинствами. Несуразности изложения легко списывались на специфику «русских». На Западе Ф.М. Достоевский стал сугубо русским писателем, реально оказавшим влияние на многих западных писателей. Показное славянофильство писателя подогревало интерес к нему как на Западе, так и в России. Поэт-философ В. Соловьев, набирая общественный вес многочисленными публикациями для энциклопедии, объявил Достоевского пророком, чем во многом и обусловлена путаница Бердяева при одном только упоминании имени Достоевского. Термин «русская идея» окончательно придал рассуждениям писателя аллюзию философичности. Бесконечные споры героев Достоевского на религиозные темы порождали флер богословского многоумия писателя. В итоге зазвучала осанна: нет в России философов, зато есть Достоевский. К концу своей жизни Ф.М. Достоевский, при жизни признанный классиком литературы, производил на современников чарующее впечатление пророка, к чему и сам старательно стремился. Но как только философы обращались к текстам Достоевского с профессиональной трезвостью, фантом пророчества исчезал напрочь: ни идей, ни сбывшихся прогнозов, ни морали, ни теологии, ни даже художественности порой. На поверку выходил фантом литературного чародейства смутного времени.

По выражению Бердяева, Достоевский был «дьявольски умен». Почему же дьявольски? Не надо искать мистику там, где её нет. Достоевский, конечно, был умен, начитан и образован, но он никогда не искал истину. Она ему просто была не нужна, как не нужна истина, например, женщинам. Женщина должна нравиться, в этом ее истина, и нравиться любой ценой: косметикой, одеждой, умением скрывать телесные недостатки и пороки души. Достоевский делал то же самое: мысли нет, но ощущение, что она, мысль, есть, была или скоро появится, очень явное, реалистичное. Читатель пребывает в атмосфере мыслей без самих мыслей. Ф. Ницше очень забавляла подобная ситуация «мнимой личности», по поводу которой он приводил объявление на балагане «Здесь показывают величайшего в мире слона; без его самого». Человек прячется в своем внутреннем мире настолько, что на поверхность ничего не выходит, а реально и выходить нечему. В таком балагане все мысли фантомны; стоит покинуть балаган или закрыть книгу, и мысли перестанут быть мыслями. Балаган, в том числе балаган мыслей, это просто шоу, коммерческий проект.

Писатель Достоевский продавал все, о чем думал, даже сны. И думал на продажу. Это не хорошо и не плохо, просто соответствовало времени появления странного феномена «интеллектуального труда», то есть творчества на продажу. Можно вдохновенно писать стихи, но можно потом вполне цинично заниматься их продажей. Как шутил композитор К. Глюк про себя, «я сочиняю музыку, чтобы зарабатывать деньги, деньги зарабатываю, чтобы пить, пью, чтобы сочинять музыку». Подобную позицию занимал и американский изобретатель Т. Эдисон: изобретал, чтобы зарабатывать деньги; деньги зарабатывал, чтобы изобретать. В жизни Достоевского будет аналогичная схема: писать, чтобы зарабатывать деньги; деньги зарабатывать, чтобы играть в рулетку; проигрываться в рулетку, чтобы писать заново. Для многих творчество и деньги не совместны. Так, Ф. Кафка при жизни не продал ни одного литературного текста. Физик В.Рентген отказался патентовать рентгеновские лучи со словами «плоды науки принадлежат всем». Не таков был Ф.М. Достоевский, талантливый писатель-шоумен и незадачливый игрок в рулетку.

В этом вопросе есть одна нешуточная тема: это цинизм Достоевского, его «дьявольский ум». Призывая к добру, писатель успевает наслаждаться увиденным в микроскоп злом, его изворотливостью и разнообразием в людях. Успевает сначала возмущаться злом, а затем наслаждаться им с чувством «сладострастного мучительства». «Мистическая антропология», которая чудилась Бердяеву за текстами Достоевского, в реальности не выходила за пределы зоологии насекомых, в качестве которых у писателя выступали русские люди. Офицеры спившиеся, студенты недоучившиеся, лекторы верхогляды, женщины злы, дети-покойники. И копошатся они, копошатся. Так в средневековье на ярмарке за погляд на уродства выстраивались очереди, было такое шоу. Достоевский собирал на основе криминальной хроники своих уродливых героев и устраивал из них свое литературное шоу, на продажу. А публике предлагалось в этом шоу поискать философию. Публика и правда начинала ее искать. И до сих пор ищет то в школах, то на кафедрах.

Почти все философствующие публицисты, рассматривая творчество Ф.М. Достоевского с точки зрения эстетики, отмечали слабость художественной формы, но значительность содержания. Романы затянуты, композиции случайны, речевые характеристики однообразны; многие произведения сделаны наспех, сцены мучительства людей превосходят всякую меру. Соответственно, оправдывая «великого русского писателя», искали глубину в содержании бесконечных «идей», которыми сыпали его герои. Только все идеи были как-то странно неопределенными, хотя звучали хорошо. «Красота спасет мир», – чем не гениальное высказывание? Кого спасет, от чего спасет, когда спасет, спасет ли, спасала ли когда-либо – уточнять бесполезно. Пророк сам не прочь встать в позу «Великого Инквизитора», обещающего людям упакованное счастье через «страшную силу» красоты. Между тем, в творчестве Достоевского содержание в виде «идей» как раз и является формой его произведений, суть которой в привлечении и удержании внимания. «Идеи» героев писателя имеют исключительно эстетическое значение, то есть без всякой пользы, истины, философии: они привлекают и удерживают внимание, создавая иллюзию «интеллектуального созерцания». Художественность текста во многом опирается на психологию сплетни, а это далеко не рядовое явление. Как писал Ф.М. Достоевский в «Записках из мертвого дома», «… сплетни, интриги, бабьи наговоры, зависть, свара, злость были всегда на первом месте в этой кромешной жизни».

Такому явлению словесности как сплетня внимания обычно не уделяется. В этимологическом словаре М. Фасмера слово «сплетня» и вовсе отсутствует. Между тем, семиотика сплетни показывает, что это далеко непростой вид знания. Настолько непростой, что порой возникает желание и знание объявить видом сплетни. Сплетня вполне может соответствовать истине, оставаясь, тем не менее, сплетней. Одной из главных особенностей её является способность завораживать и быть заразительной. Сплетня не информация, а нечто «по ту сторону» информации. Трансцендентальные особенности сплетни сближают её с символом и мифом, однако семиотика сплетни глобальнее и исконнее.

В письменном тексте сплетня как правило выделяется служебными словами-фразами типа «говорят», «вы слыхали?», «я слышал», «кто-то», «давным-давно». Сплетня очень напоминает «приключение» в трактовке Г.Зиммеля, то есть она имеет начало и конец, вырезая из быта особый фрагмент жизни с экспрессивным значением. Сплетня оживляет быт, причем посредством знания, когнитивно. Знание в сплетне не только не отягощает ум, но, напротив, рождает эффект легкого понимания при любой неправдоподобности: как версии или слуха по поговорке «дыма без огня не бывает». Есть в сплетне моменты игры; недаром сплетню так хочется перепасовать другим подобно мячу. Есть и нечто от анекдота: всплеск эмоций при лаконичности изложения. Однако, в отличие от анекдота, сплетня порождает многочисленные толкования, сплетничанье. О сплетне судачат, высказывают суждения в пользу того или иного истолкования. Между тем, сплетня не диалог; в диалоге шаг за шагом ищут истину. Скорее, сплетня напоминает ритуал, создаваемый коллективными усилиями за счет повторения жестов и эмоций друг друга. Так, если один напуган новостью, то напуганными должны оказаться и другие; точно так же в отношении удивления, возмущения, радости. Сплетня объединяет людей в некое временное ритуальное сообщество со своей, как выражался этнограф Б. Малиновский, «хартией» (идеей, лозунгом, фразой, «новостью»).

В сплетне присутствуют и художественные моменты: актерство, живописность, зрелищность, аттракция (привлечение внимания), театральность (выставление напоказ). Сплетня всегда что-то обнажает. Есть эффект «сбрасывания масок». Не удивительно, что сплетня может иметь место в искусстве, в политике, в религии, в образовании, в маркетинге. Где сплетня не уместна, так это наука и философия, для которых знание не средство (общения, развлечения, производства), а цель.

Сплетня может затрагивать личные интересы, не затрагивать их или быть к ним безразличной. Например, слух о том, что грядет денежная реформа, может оказаться далеко не безразличным для многих. Слух о том, что у министра личные дворцы не по доходам, кого-то заденет, кого-то нет. Пересуды современников Пушкина о том, что его жена гуляет с Дантесом, а Дантес бисексуал, выводили разговоры на щекотливую тему. В любом случае сплетня ориентирована на «падение занавеса», обнажение («правды»), прозрение. Однако, все дело в том, что занавес падает как-то неожиданно и не там, где надо; правда обнажается, но не в меру и не к месту; прозрение оборачивается вымыслом; приключение сходит на нет, а игривость оставляет вместо радости неприятный осадок.

Что в сплетне остается неизменным, так это имитация, причем имитация творчества с характерными его особенностями: вдохновение, рождение идеи, фантазия, поиск правды. Если бы сплетня была только игрой, игровой импровизацией осознающих свои действия людей, то честь ей и хвала. Но сплетня не игра; в сплетне люди играются друг другом, оставаясь лишь средством, орудием в руках Игры-персоны, мчащейся по головам живых людей с полным равнодушием к ним. Сплетня странным образом уподобляется живому организму из объединения человеческих мыслей и чувств, подсаженному на общество как свою почву. Подобно вирусу, легко встраиваемому в структуру живых тканей, сплетня оказывается адекватной человеку во всех его измерениях; она встречает понимание и легко встраивается в мысли и чувства людей «как родная». Сплетня за сплетней, и вот уже человек уловлен и не принадлежит себе; он уже сам распространяет сплетни, чьим пленником недавно стал сам.

Психология сплетни является тем «питательным бульоном», в котором, собственно, рождается язык человеческий, и в котором происходят все дивергенции языка. Вопрос о языке, его «происхождении», это не вопрос общения или мышления; это вопрос о встроенности условной «сплетни» в человеческую психику. В развитой языковой среде сплетня возникает как вторичное явление, своего рода атавизм, как возвращение к истоку. И в этом истоке слито воедино много интересных моментов: символ, миф, ритуал, анекдот, приключение, игра, правда. В знаменитом бэконовском высказывании «знание – сила» есть место и для тезиса «сплетня – сила». Только это силы разные; в первом случае речь идет о силе человека, во втором случае о силе над человеком. Сплетня может оказаться вполне сильнее людей: воля сменяется аффектом, так что человек начинает внимать «новости» помимо своей воли и нести сплетню дальше. В этом своем качестве сплетня представляет собой ту ситуацию, для обозначения которой на Руси использовался термин «одержимость», «одержимость бесами». Но в таком случае феномен сплетни выводит на религиозную тему. В сплетне есть синергия, объединение воедино энергий людей и разного рода «божеств» (бесов, духов, гениев), в некое энергийное «человекобожество». Синергия сплетни влечет человека в бесовской одержимости к античеловечности, чему человек – если находит в себе силы – сопротивляется.

Об этом, собственно, и будут произведения Ф.М. Достоевского. Правда, автор вряд ли понимал подоплеку своего творчества, поскольку насильно убеждал себя в «христианстве». Литературные герои Достоевского сначала отдаются бесам безоглядно, с наслаждением, а потом пытаются вернуться к человечности, в том числе воспользовавшись христианской религией как подручным средством для своего «спасения». Откровенное «бесовство» в поступках людей писатель отчего-то трактует как «изначальное зло» в «природе человека», которое надо преодолеть религией, причем непременно православием. В отличие от русского православия, в котором тема бесовства и одержимости разными бесами имеет место, особенно в монастырской практике, Достоевский искренне отказывает этой теме в реальности в полном согласии с атеистическим мировоззрением. Христианство, по убеждениям писателя, необходимо в качестве полезной идеологии, причем, более полезной в православной версии. Достоевский не был бы Достоевским без этого цинизма.

Надо сказать, что Ф.М. Достоевский доставил русской философии много проблем как своим творчеством, так и своей личностью. Во-первых, чисто эстетически, философией искусства. Во-вторых, аллюзиями философичности в области теологии и философии истории.

Проблемность произведений Достоевского с точки зрения эстетики наиболее ясно сформулировал А.В. Луначарский в статье «Достоевский как художник и мыслитель». В начале статьи Луначарский отмечает культовость самого имени Достоевского: «Конечно, вряд ли найдется человек достаточно дерзкий, который усомнился бы, что Достоевский – художник и при том великий» [с. 234]. Причина, почему само сомнение выдается за дерзость, проста. На Западе Достоевского признали самым великим из русских писателей, а в России усилиями Вл. Соловьева писатель был объявлен пророком, стоящим и над литературой, и над философией. Тем не менее, Луначарский, превозмогая культовость имени «Достоевский», в процессе анализа его произведений приходит к выводу: «Так вот… он художник слабый» [с. 234]. Конечно, никакого открытия Луначарский этим не сделал. В.Г. Белинский, справедливо расхвалив «Бедные люди» двадцатилетнего писателя, критиковал все последующие произведения Достоевского до самой своей смерти. Критика касалась затянутости, невыразительности речи персонажей, манерности, надуманной фантастичности. Белинскому вторил Добролюбов. Отрицательно к творчеству Достоевского отнесся и Д.Н. Овсянико-Куликовский – филолог, социолог, специалист по экстатическим культам. Логика Луначарского была такова: Достоевский художник слабый, но мыслитель выдающийся, чем и оправдывается статус «великого писателя». «Подходя к его произведениям, мы должны совершенно отказаться от требований формальной красоты, – пишет Луначарский, – Достоевский не заботится о внешней красоте. Посмотрите на его повести и романы. В них фраза до крайности безыскусственна. Огромное большинство главнейших действующих лиц говорит одинаковым языком… Но дело-то в том, что у Достоевского вы и не останавливаетесь на форме, вы останавливаетесь перед гениальностью содержания. Он стремится поскорее заразить, потрясти вас, исповедаться перед вами» [О Достоевском, 1990, с. 236]. Далее Луначарский, видимо, намеревался поведать гениальные мысли содержания, но быстро пришел к выводу, что таких мыслей просто нет: «Достоевский не только художник (замечу: «плохой» по признанию Луначарского, – В.К.), а и мыслитель. Тут он тоже огромен. Не в том смысле, чтобы у него можно было найти уроки светлой мысли. Нет. Кто ищет этого, тот обращается к самому слабому месту Достоевского…» [О Достоевском, 1990, с. 239].

Оригинальны заявления наркома просвещения: художник, но плохой; мыслитель, но без мыслей; тем не менее, великий писатель. Чем? Луначарский вынужденно признается: «Все его романы – это гигантский акт сладострастия…. Достоевский в душе обнимал мадонн и носился на шабаш с бесстыдными ведьмами.» [О Достоевском, 1990. c. 238]. «Правда, – добавляет Луначарский, – в этом отношении ужасен и Бальзак, но до безмерного демонизма Достоевского он не доходит» [там же, с. 238]. В итоге читателя «заражает» чтение, а содержание «потрясает» сладострастием и демонизмом. Совершенно замечателен тот факт, что Луначарский-атеист отмечает демонизм писателя, чего никак не замечал христианствующий поэт-философ Вл.Соловьев. Это само по себе добавляет проблемности Достоевского в русской философии.

Одним из первых на нездоровую художественность в текстах Достоевского обратил внимание Н.К. Михайловский еще в 1882 году. В статье «Жестокий талант» он писал: «Прежде всего надо заметить, что жестокость и мучительство всегда занимали Достоевского и именно со стороны их привлекательности, со стороны как бы заключающегося в мучительстве сладострастия» [О Достоевском, 1990, с. 62]. Не в силах понять такое странное явление «художественной культуры», Михайловский обращается к аналогии овцы, раздираемой волком заживо. Конечно, можно вживаться в злобу голодного волка, упивающегося кровью жертвы, но зачем? Более того, волк упивается кровью овцы, а не ее мучениями – в отличие от писателя-гуманиста. Как понять в таком случае точку зрения Ф.М. Достоевского? По аналогии с трагедией и катарсисом? Но в том-то и дело, что для трагедии «сладострастного мучительства» совсем не требуется, а совмещение с «эпопеей», как заметил еще Аристотель, и вовсе вредно.

Наибольшую путаницу в «проблему Достоевского» в философии внес, как ни странно, Н.А. Бердяев. За основу анализа произведений писателя Бердяев взял «дионисизм». После Ницше тема дионисизма была весьма популярной в России; поэт-филолог Вяч. Иванов даже защитил диссертацию по ней в 1923 году. Однако, в отличие от Ницше и Иванова, которые понимали, что Дионис – бог, а не исчадие ада, Бердяев дионисизм трактовал как любую безмерную по силе страсть. У Ницше Дионис – один из источников всей эллинской культуры с ее архитектурой, политикой, театрами и стадионами; никакого отношения к мучительству Дионис-Вакх уж точно не имел. Чтобы оправдать Достоевского, Бердяев приклеивает ярлык дионисизма к творчеству писателя, прикрываясь авторитетом Ницше. Дескать, если «сладострастное мучительство» это «дионисизм», то творчество Достоевского есть явление настоящей культуры по типу эллинской, а не плод «жестокого таланта» вопреки мнению Михайловского.

Насколько Н.А. Бердяев был «захвачен» идеей дионисизма применительно к текстам писателя, не трудно судить по многочисленным высказываниям. «Достоевский – дионисичен и экстатичен. В нем нет ничего аполлонического» [О Достоевском,1990. с. 220]. «Все страстно, все исступленно в антропологии Достоевского, все выводит за грани и пределы» [там же, c. 217]. Смысл «мистической антропологии», изобретенной-де Достоевским, состоит в том, что при любом падении в бесчеловечность человек вдруг оказывается христианином и тем самым возвращается в человечность. Бердяев отказывается верить, что это фокус, литературный прием. «Необходимо подчеркнуть еще, – пишет он, – одну особенность Достоевского. Он необыкновенно, дьявольски умен, острота его мысли необычайна, диалектика его страшно сильна» [там же, с. 221]. Подобно ребенку, верящему, что фокусы «на самом деле» возможны благодаря чуду «дяди-фокусника», Бердяев безгранично доверяет Достоевскому. Но, возможно, и в этом доверии что-то есть истинного?

Как известно в науке логики, из двух неправильных суждений можно сделать правильный вывод. Точно так же можно так перекроить дионисизм и христианство, что из любых, даже нелепых, их сочетаний получать правильные, заранее известные, выводы. Например, объявить христианство особой религией, которая обращает преступника в человека путем раскаяния. Тогда раскаявшийся преступник самим фактом раскаяния будет подтверждать истинность вероучения христианства. Можно дионисизм отождествить со страстностью, тогда страстно раскаявшийся преступник будет демонстрировать единство христианства и дионисизма. Все это, естественно, не более чем фокусы, которым безудержно предается русская мысль сначала Достоевского, потом и Бердяева.

Если отбросить литературно-философские фокусы русской мысли, то зерно истины, тем не менее, можно в ней найти: просто потому, что она, мысль, русская. Христианство, конечно, вправе трактовать как религию спасения, но не единственную и не любой ценой. А только сердцем. Если из христианства выветривается сердце – за счет слепой веры, личности или церкви-секты, – то христианство перестает следовать Христу. Христианство открыло в человеке личность – в 4-м веке (благодаря бл.Августину), и сердце – в 1-м (благодаря пророку из Назарета). Личность не может по своей свободной воле любить никого кроме себя (на то она и личность), поэтому требует воспитания, иногда принудительного; сердце – может любить, и, как ни странно, даже любить врагов.

Сердечность пересекается не только с христианством, но и с русскостью. Достоевский, питая порой ненависть к Петербургу и всей России, русскость в русских людях заменял на христианство в человеке вообще. Если же говорить о том, чего Достоевский в своей, по выражению Бердяева, «мистической антропологии» действительно открыл, так это не адскую смесь из дионисизма и христианства, а тот факт, что сердце в человеке способно мыслить само по себе, независимо от головы. Сердце может быть и очень злым, и очень добрым. Сердце сокрыто в грудине, оно не видит мира; но оно знает о нем и участвует в нем через человека, его мысли, чувства, поступки. Кто не знает по своему опыту такого случая, например, когда женщина совершенно не нравится мужчине, а его сердцу очень даже нравится. Вот и разберись тогда в себе. И наоборот: женщина нравится мужчине, а сердцу его нет. Так и говорят: «не лежит сердце к ней». Одна из тайн русской культуры – сердечность. Тем более поражает, когда случается бессердечность в самих русских людях. Одни русские пленных врагов жалеют, другие собственных арестантов гнобят. Творчество Ф.М. Достоевского привлекало многочисленных читателей коллизиями сердечности и бессердечности в человеке, причем за пределами всякой меры. Ни дионисизм, ни христианство тут совершенно не при чем; это так, идеологизированый прием мышления на манер плохой публицистики. Какой-то черт дернул Бердяева идти по этому пути.

В любой лирической поэзии, в какие бы времена она не существовала и на каких языках не писалась бы, есть метафора сердца. Можно даже утверждать обратное: там, где метафора сердца существенна, там возникает «лирика». Но к метафоре сердца прибегают и в бытовом разговоре, в повседневном общении людей, то есть это не совсем литературный троп. В медицине для сердца существует другая метафора: «сердце – насос». Эта аналогия не годится не только для лирики, но и для науки, не говоря уже о философии, особенно «трансцендентальной». С точки зрения последней для сердца пригодной была бы метафоры слуги, причем со своим плутовством. Человек – барин, сердце – слуга, который о барине знает «изнутри» и имеет свое мнение о нем.

Если в философии говорить без метафор, то надо признать, что сердце в человеке является не только объектом наблюдения и самонаблюдения, но и субъектом, то есть со своей точкой зрения на происходящее. Что значит быть субъектом? Во-первых, «видеть» вокруг себя, как бы это «видеть» не трактовалось. Во-вторых, проявлять «волю к власти» относительно своего видимого окружения, стремится к господству, к выставлению своего «я». В-третьих, ждать любви к себе от всего мира. Если вновь вернуться к метафоричности, то можно сказать, что любой субъект есть «личность», в том числе сердце – личность, равно как печень и все другие органы. Соответственно этой метафоре, внутри человеческого тела есть коллектив личностей, как бы медики не делили их на органы и ткани. Этот «коллектив» не только обслуживает тело человека в качестве «органов», но и имеет о самом человеке свое мнение. Но тут возникает трансцендентально-семиотическая проблема: как изнутри тела человека судить о самом человеке? Другими словами: что сердце человека может знать о самом человеке? А оно знает, как знает собака нечто о своем хозяине. Вот это странное «знание» не может быть ничем, кроме «сплетни». Так и арестант ловит любую информацию о внешнем мире, пытаясь намеками ухватить суть.

В человеческом общении на сплетню реагирует не голова, но сердце. Голова слышит, пытаясь оставить сплетню без внимания, но сердце реагирует – как арестант на очередную «новость». В сплетне есть эмоции, понятные именно на языке сердца. Сплетня вербальна, но у нее есть собственный ритм, собственная интонация, своя фразеология, есть знаковые всплески эмоций, на что сердце реагирует своими ритмами, на основе которых складывается и у сердца «свое мнение». Оно явно бывает «за» или «против» поведения своего хозяина. Есть люди сердечные, с явным языком сердца. Есть бессердечные: внимают другим органам своего тела, иногда нездоровым.

Если обратиться к произведениям Достоевского, то в них и художественности мало, и мысли никакие, хотя присутствуют намеками в большом количестве. Тем не менее, Достоевский писатель, признанный великим. В том-то и дело, что в произведениях Достоевского все говорят не от лица людей, а от лица как бы их органов. От того сердечные разговоры вдруг сменяются бессердечными, если не бесчеловечными. От того Бердяев пишет о «страшной диалектике» Достоевского, о его «мистической антропологии», о том, что тот «дьявольски умен». Да, своеобразие Достоевского в том, что он слышит интимные разговоры органов своего тела, перенося, соответственно, на речи своих литературных героев. Не случайно детство писателя прошло вблизи больницы для бедных, где штабс-лекарем служил его жестокий по характеру отец. У Достоевского страдание выступает как мировоззрение, но это страдание является методом вхождения в разговоры органов тела по поводу их хозяина и его проблем. А органы мыслят порой как дети. Так мать в сердцах орет на ребенка «убила бы тебя сейчас», сердечно его любя. Достоевский не случайно стал классиком мировой литературы – за особый дар интимности «сердечных» (или бессердечных) разговоров.

Дар интимности, прославивший писателя Достоевского, полностью исключает философию. Все мысли героев писателя не укоренены в культуре, поскольку в них все «понаслышке». Образ «пещеры» Платона очень характерен как раз для мировоззрения органами тела. У Достоевского любая мысль – это тень мысли в пещере Платона, естественно, без наличия самой мысли. Не случайно герои писателя постоянно говорят «про идеи». Как отмечал Ф.А. Степун, «слово идея – наиболее часто употребляемое Достоевским слово…Все герои Достоевского живут идеями, исповедают идеи, борются за идеи и разгадывают идеи. Иван Карамазов носится со своей идеей, Алеша пытается разгадать «тайну этой идеи», Смердяков снижает идею Ивана. В набросках к «Подростку» Достоевский говорит о новой идее Версилова: будто бы люди мыши… Сам Достоевский силится постигнуть «идею Европы». Такое частое и не всегда односмысленное употребление слова «идея» ставит вопрос, что же он понимает под словом идея» [О Достоевском, 1990, с. 341]. На этот вопрос можно ответить вполне категорично: это сплетня.

Сплетня в её семиотическом значении. Что-то где-то происходит, но за ширмой. Интерпретации за ширмой происходящих событий и есть литературные «идеи» Достоевского, поданные методом сплетни. Ф.А. Степун не случайно обращает внимание на то, что сочинения Платона были в библиотеке писателя и тот увлекался их чтением. У Достоевского платоновской «пещерой» стало само тело человека, а «идеи» возникают то «от сердца», то «от печени», то «от интимных органов». В этом литературном приеме Достоевского совершенно увязли все выдающиеся представители «русской философии». Достоевский и «не художник», и «дьявольски умен», и в своем бессознательном «носится на шабаш с бесстыдными ведьмами» и «жестокий талант», и одержим «сладострастным мучительством». Как ни странно, но в своей искренности все такого рода эпитеты верны, только не осмысленны ни в какой мере.

В противоположность мнениям Луначарского, Бердяева, Соловьева о том, что Достоевский не столько художник, сколько мыслитель, философ, пророк, надо утверждать обратное: Достоевский только художник, и совсем не мыслитель, совсем не философ и совсем не пророк. Все «идеи» Достоевского не содержат мысли: это художественный фантом, впечатление (будто во фразе есть идея, только её надо найти). А найти идею в «идее» писателя невозможно по банальной причине: её там нет и быть не могло. Искусство иллюзорно, что в этом странного? Достоевский открыл, что иллюзией могут быть не только чувства и эмоции, но и мысли. Конечно, были попытки в «идеях» писателя найти реальные идеи, но ничем, кроме недоумения или даже смеха, это не кончилось. Не случайно Л. Шестов придумал ироничное определение «идей» Достоевского: «накануне истины». «Достоевский же хотел во что бы то ни стало предсказывать, – пишет Л. Шестов, – постоянно предсказывал и постоянно ошибался. Константинополя мы не взяли, славян не объединили, и даже крымские татары до сих пор живут в Крыму» [О Достоевском, 1990, с. 126]. «И во всех этих смешных и вечно противоречивых утверждениях, – добавляет Шестов, – чувствуется лишь одно: Достоевский в политике ничего, решительно ничего не понимает и, сверх того, ему до политики никакого дела нет» [там же, с.122].

Для Достоевского политика, религия, любовь или смерть, – все это лишь повод высказывать «идеи», причем «из пещеры» в платоновском смысле. Отсюда выражения «из подполья», «из мертвого дома». В пещере собственного тела все органы возопят, и Достоевский сумел их услышать и наделить голосами своих литературных персонажей. У органов тела нет «сущности» во внешнем мире, поверх тела; есть только «существование», «экзистенция». Не случайно Достоевского охотно зачисляют в основатели экзистенциализма, добавляя тем самым писателю ареола философичности. Безусловно, все романы Достоевского экзистенциональны, но литературно, а не философски. Литературность означает иллюзорность реальности, фантомность чувств и мыслей подобно тому, как это имеет место в серьезной музыке. Мысль есть, смысл угадывается, но референта мысли, ее «предметности» нет вообще. Медики в таком случае вспоминают про афазию и её различные виды. Так, в известном примере афазик «знает», что такое очки и велосипед, но в реальности их не различает. При этом ничто не мешает афазику рассуждать, например, о ценах на очки и велосипеды. Сердце афазика помнит, что это такое; голова не помнит (поражение отдельных зон мозга, например, вследствие ранения). С точки зрения семиотики интересен вопрос: как сердце может помнить велосипед, в каких шифрах, символах, знаках, мифах? Понятно, что подросток может любить велосипед «всем сердцем», не потому ли и у сердца может быть свое мнение «о велосипеде» в каких-то своих кодах памяти (оставим в стороне нейрофизиологию)?

Семиотика сердца в произведениях Достоевского проявляется и в том, что в них почти нет ландшафта или интерьера, а если есть, то не без странностей. Об одной из таких странностей писал Ф.А. Степун. Будучи на спектаклях в постановке Станиславского, Степун испытывает неудовлетворение от несоответствия костюмов артистов характерам персонажей, но вернувшись домой и обратившись к текстам, с удивлением отмечает, что костюмы однозначно соответствуют описаниям писателя, с музейной точностью. «Эта неувязка внутренних, душевно-духовных образов героев Достоевского с их более внешними социально-бытовыми обличиями, – отмечает Степун, – проходит красной нитью через все творчество Достоевского. Его князья не вполне князья, офицеры не офицеры, чиновники тоже какие-то особенные, а гулящие женщины, как та же Грушенька, почти что королевы. Это социологическое развоплощение людей завершается еще тем, что они размещаются Достоевским в каких-то несоответствующих их образам помещениях и живут во времени, не соответствующем тому, которое показывает часы» [О Достоевском, 1990, с. 335]. Конечно, все это странно, если не принимать во внимание семиотику тела у Достоевского: взгляд на мир из органов тела в пределах «пещеры», им обусловленной. Есть в теле человека такие органы, с точки зрения которых гулящая женщина и есть королева по жизни. Для другого органа, допустим, печени «князья не вполне князья», поскольку она с ними не встречается, но на встречах присутствует, (иногда страдая от них).

Ф.М. Достоевский прочно занял свое место среди ряда гениальных писателей, несмотря на всю критику в его адрес. Вопрос в данном случае не о нем, а об истерии в русской философии по поводу Достоевского. Бердяев пишет: «Все художество Достоевского есть лишь метод антропологических изысканий и открытий. Он не только ниже Толстого как художник, но он и не может быть назван в строгом смысле этого слова художником. <…> В глубине человеческой природы он раскрывает Бога и дьявола… В человеке же действуют исступленные экстатические вихревые стихии. Достоевский завлекает, затягивает в какую-то огненную атмосферу. И все делается пресным после того, как побываешь в царстве Достоевского, он убивает вкус к чтению других писателей. <…> Достоевский открывает новую мистическую науку о человеке» [О Достоевском, 1990, c. 216–217]. В запальчивости своей речи Бердяев ничего не проясняет. Почему Достоевский не художник, но, в то же время, как художник он ниже Толстого? А что за мифология вихрей и огненной атмосферы? Правда ли, что Достоевский убивает вкус к чтению других писателей? Конечно, нет. Все неправда.

Однако, то обстоятельство, что произведения Достоевского напрягают художественный вкус, можно считать признанным в философской среде. И слова Михайловского о «жестоком таланте» вряд ли можно игнорировать. Как писатель-экспериментатор, Достоевский «по ту сторону» сердечности и бессердечности, так что сердечности ему самому как автору и человеку явно не хватает. Не хватает ему любви к Петербургу, к морскому флоту России, к материнству и детству, к офицерскому сословию, к студентам, да собственно, ко всему кроме писательства. Достоевский – писатель, и только. Не гражданин, не поэт, не мыслитель, не философ, не пророк, не аристократ, не христианин, не русский, а порой, с учетом одержимости, и не человек. Как ни странно, но в философской публицистике постоянно «доказывается» обратное по каждому из этих пунктов. Дескать, гражданин, христианин, русский, философ, пророк. Вот это к чему? Какие «вихри» одержимости в «огненной атмосфере» не понятно чего пленяют, уводят и сжигают русскую философскую мысль уже не первое столетие? Даже родная литература её смущает, не говоря уже о реальности в «судьбе России».

Анти-Хейзинга: другая философия игры

«Но кто еще сомневается в том, чего я хочу, – каковы три требования, которые на этот раз влагает в мои уста моя злоба, моя забота, моя любовь к искусству?

Чтобы театр не становился господином над искусством.

Чтобы актер не становился соблазнителем подлинных.

Чтобы музыка не становилась искусством лгать».

Ф. Ницше

Было бы, конечно, странным приписывать открытие игры автору «Homo ludens»: античность хорошо знала игру под видом олимпийских игр, театра, дионисизма, гладиаторских боев, а еще ранее, в дворцовых цивилизациях Древнего Востока, мир игры расцветал пышным цветом в азартных военных приключениях и царственных гаремах. В философию последних двух столетий понятие игры вошло благодаря «Письмам об эстетическом воспитании» Ф. Шиллера (1795 г.). Тем не менее, будет справедливым признать, что Й. Хейзинга открыл игру заново, причем не только для философии, но и для всего корпуса гуманитарных наук. После Хейзинги число только диссертационных работ в области психологии, психиатрии, педагогики, лингвистики, социологии, искусствоведения вряд ли поддается счету. Едва ли не в каждом крупном городе мира защищались диссертации по игре и проводились научные конференции. Вокруг игры за прошедшие после выхода книги десятилетия создана целая индустрия текстов по самым различным направлениям науки. В результате естественным образом сложилась некая «философия игры», предзаданная парадигмой Хейзинги. Но Й. Хейзинга, как известно, никакой «философии игры» не планировал, не пытался вникать в понятийные смыслы игры, в логические исследования, в психологию, в этнографию и даже, по большому счету, в историю культуры. Единственной целью работы «Человек играющий» служила идея универсальности игры: от резвящихся щенков и детей до бизнеса, музыки и Шекспира. Между тем, навязчивость «парадигмы Хейзинги» даже для философии имела колоссальное влияние. В качестве примера можно привести философские диссертации и монографии уважаемого петербургского профессора Тамары Антоновны Апинян, в которых философия игры сводится главным образом к иллюстрации концепции Хейзинги на материале научной (Г. Спенсер, К. Лоренц, М. Лацарус, К. Гросс, К. Бюллер, Э. Берн, Ж. Пиаже, Д. Эльконин) и художественной (Э. Гофман, А. Пушкин, Ф. Достоевский, Бальзак, Ибсен, Гессе, Джойс, Кортасар, Беккет) литературы, причем без слова критики в адрес мэтра, см. [Кривко-Апинян 1992, Апинян 2003].

В работе Ф. Ницше «О пользе и вреде истории для жизни» есть образы «вредных историков»: «монументалистов», для которых все великое в прошлом, и «антиквариев», которые стаскивают в домашние музеи случайные предметы своих предположительно великих современников. Голландский историк Й. Хейзинга заполнял свою коллекцию игры всем, что только напоминает игру: и в этой плюшкинской методе относительно сбора информации не могли не проявиться интеллектуальная пустота и вредоносность предвзятых, но красивых лозунгов. «Игра старше культуры», – спору нет, красивый тезис. Но аргументация его у Хейзинги не состоятельна, если не сказать, абсурдна: «…животные вовсе не ждали появления человека, чтобы он научил их играть… Животные играют точно так же, как люди. Все основные черты уже присутствуют в игре животных. Достаточно понаблюдать хотя бы игру щенят…» [Хейзинга 1992, 10]. Автор то ли совсем не знаком с философией Канта и понятием антропоморфизма, то ли отождествляет себя посредством эмпатии со щенками, причем вписывая себя в ситуацию еще до возникновения человечества. Откуда автору со «средствами культурологического мышления», о чем заявлено во Введении, знать, играют ли щенки или их, прошу прощения за выражение, «колбасит» возрастной метаболизм? Отождествление дурачества с игрой, а Хейзинга их принципиально не различает, наносит непоправимый вред самосознанию искусства: от живописи и музыки до искусства политики и педагогики. Дурачество, обусловленное метаболизмом, психотропными средствами, плохим воспитанием, комплексами неполноценности или тягой к «своему и новому», «к самовыражению» – не имеет никакого отношения к игре как таковой. Й. Хейзинга не случайно избегал понятийного отношения к предмету своего исследования (точнее, коллекционирования), поскольку в противном случае все тезисы его «теории» потеряли бы смысл сами собой.

При понятийном отношении к игре прежде всего следует обратить внимание на лингвистическую сторону проблемы. Мы говорим «магнитофон играет», но об игре тут речи нет. Мы говорим «щенки играют», но есть ли в этой деятельности игра, остается под вопросом. Мы говорим «пианист играет», но что в деятельности профессионального пианиста относится к игре, а что к труду, совсем не очевидно. На стадионе игра в футбол для футболистов может быть совсем не игрой. Мы говорим «волна играет», но из этого никак не следует распространение термина игра на явления природы. Конечно, игра может и существует в природе (как произвольное отклонение атомов у Эпикура), но признание этой возможности не следует из речевых оборотов повседневного общения.

Еще одним лингвистическим препятствием к осмыслению понятия игры является то обстоятельство, что семантика слова игра застревает между существительным и глаголом: играть можно не в игру, а игру можно исполнять, иметь, делать, робить (был такой глагол). Для языкового представления понятия игры необходимо создать специальную конструкцию типа «играть игру играючи» или «игра играется играючи». Наречие «играючи», соединяющее существительное с глаголом и выражающее образ действия, принимает на себя основную смысловую функцию «игры». Тот факт, что ни в одном языке мира нет адекватного слова для игры во всей полноте её смыслов, хорошо осознавался (точнее, проверялся в рамках доступной эрудиции) автором «Человека играющего». Однако у Й.Хейзинги речь шла только о том, что объем понятия игра в его представлении в разных языках разбит на ряд слов с меньшим объемом и, соответственно, с частным содержанием. Впрочем, предположение о том, что предмет обсуждения (игра) в различных языках должен иметь одинаковую семантику, было бы просто не уместным. Поэтому консультации Хейзинги по поводу вербального выражения игры в индейском, японском, китайском, арабском языках (в сравнении с греческим, латынью, немецким, французским, английским, испанским, итальянским) придают его трактату шарм, но и не более того. Проблема языкового выражения понятия игры упирается не в семантику слов в различных языках, а в структуру языка в соответствии с известной гипотезой Сепира-Уорфа.

Когнитивный горизонт игры у Й.Хейзинги ограничен исключительно набором представлений, в которых игра предстает в образах деятельности: вот щенки играют, вот дети, вот спорт, вот праздник, вот бизнес или политика. Поскольку между щенками и политикой нет ничего общего, кроме поведения, похожего на игровое, постольку голландский мыслитель объявляет игру особой деятельностью: «…она, так сказать, выходит вон из ряда обыкновенных видов деятельности…» [Хейзинга 1992, 51–52]. Этот вывод для Хейзинги очень важен, поскольку игра принимает таинственно-очевидный характер по типу средневековых учений о теплороде или эфире. Игру как «особую деятельность» можно добавить в любую деятельность, и та окрасится в игру. Или любую деятельность можно сделать причастной к игре (как к идее в философии Платона), и та превратиться в игру. «Идейно-теплородная» трактовка игры позволяет Хейзинге фетишизировать игру уже в самом начале своего исследования. Между тем, универсальность игры обусловлена как раз тем, что она не является деятельностью в разнообразных формах: игра – не деятельность. Игра, как мной уже отмечалось ранее [Костецкий 2002], есть вид модальности, что в логическом плане вполне можно выразить через специальные операторы модальности. Например, можно к членам суждения (субъекту, связке, предикату) приставить словечко «как бы» или «нарочно», и модальность суждения сменится на игровую. В случае с театральными ролями это очевидно. Если человек представляется словами «я – Гамлет», это не игра, но фраза «я – как бы Гамлет», уже игра. Если человек говорит: «Я женился», – это не игра, но если он говорит: «Я нарочно женился», – то без игрового отношения к браку здесь явно не обошлось. Операторы модальности могут иметь различный вид. Например, в математике таким оператором выступает словечко «допустим». В физике модальные компоненты порой включены в саму терминологию: например, «ток идет» (терминология физика Андре-Мари Ампера, кстати, автора «Размышлений на тему математической теории игр»), что следует переводить «как бы ток» и «как бы идет». В теориях физиков игровых моментов значительно больше, чем им бы хотелось.

Игру как модальность деятельности можно выразить через отрицание закона тождества, на чем в свое время настаивал Гегель, то есть А не есть А: А как бы А, но не А или А еще А, но уже не А. В таком виде игровая модальность является всеобщей чертой бытия в его становлении и развитии. «Вещь не есть то, что она есть», – настаивал Гегель [Гегель 1972, 291]. В культуре повседневности игра, конечно, не функционирует в качестве игровой модальности, но отождествляется с видом деятельности. В таком случае, в зависимости от конкретных обстоятельств, необходимо уточнить анализ игровой ситуации с помощью понятий «полу-игра» и «анти-игра». Примером последней может служить ситуация «игры кошки с мышкой»: если кошка играет, то мышкой играются. Играть и быть сыгранным не есть одно и то же. В античной драматургии анти-игра называлась трагедией. Промежуточное положение между игрой и трагедией занимает условное понятие полу-игра – это актеры, спортсмены, политики, педагоги, торговцы. В полу-игре смысловая частица «играючи» либо не соединяет существительное «игра» с глаголом «играть», либо отсутствует в связи с утратой смысла. В реальной жизни модусы модальности игры могут незаметно сменять друг друга: например, карточная игра из игры может перейти в трагедию (анти-игра) или, напротив, в способ хорошего заработка (полу-игра).

Если от логического анализа игры перейти к онтологическому рассмотрению, то игра сместится в границы «обмана» и «самообмана». Об обмане можно сказать, если последовать стилю Хейзинги, что обман точно старше культуры. Мимикрия, имитация, иллюзионизм в живой природе служат как самосохранению, так и способам добычи пищи. Культура, хронология возникновения которой приурочена к использованию огня и появления табу, не возникает через обман, но игра в культуре имеет отношение к обману и самообману. «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!», – писал А. Пушкин. «Жизнь – обман с чарующей тоской», – вторил С. Есенин. «Не может ли Бог быть обманщиком?» – таким вопросом не без оснований задавался Р. Декарт. Для А. Шопенгауэра ответ на этот вопрос был бы однозначно положительным. Во всяком случае, человек в этом мире является и обманутым, и не может не быть обманщиком по крайней мере в отношении самого себя. Поэтому фраза от имени богов «познай самого себя» является не столько добрым советом человеку, сколько сарказмом по типу совета врачу «сначала излечись сам».

История культуры и история игры имеют разную хронологию. Игра появляется не в детских забавах и не с первобытной культуры. В жизни аборигенов, как хорошо известно из этнографических исследований, нет ни игр, ни игрушек, так же как нет разделения труда или противопоставления труда и досуга. Радостное участие детей в хозяйственной жизни взрослых является не игрой, а образом жизни. Родиной игры является совершенно другой образ жизни, при котором появляется «лишнее время» и потребность «убить время». Скука как мучительное состояние в условиях обеспеченного и безопасного существования, при котором «не знаешь куда себя деть», обусловлена спецификой возникновения цивилизаций: типом поселения, сословной организацией, системой ценностей. Культура первых цивилизаций концентрировалась в замкнутом пространстве «дворца», пределы которого женское население не покидало никогда. По мере того, как военная дружина уходила на поиски приключений, женское население оказывалось обреченным на бесконечное ожидание в условиях стесненного пространства и вынужденного безделья. Проблема «убить время» решалась взрослыми женщинами путем искусственного создания азартных ситуаций: «прятки», «догонялки», «загадки», карты. В рамках стихийно возникшего игрового досуга, особенно в условиях гарема, сформировались сказка (волшебная), музыка (флейты) и танец (хореография поз). Никакого отношения «игры досуга» к дурачеству изначально не имели. Более того, игры взрослого игрового досуга привносились в систему детского воспитания специально для того, чтобы вытеснить дурачество (по типу щенячьих резвостей) из форм общения детей. Игра в человеческом обществе оказывается не только не старше культуры, но довольно поздним явлением, причем не первобытной культуры, а цивилизации с её дворцовыми строениями, приключенческим образом жизни военной дружины и социальным институтом гарема. С точки зрения культургенеза игра как структурированная деятельность является ровесницей «общества знати» (Н. Элиас), роскоши, моды и младшей современницей письменности, градостроительства, зиккуратов, доместикации растений и животных, ювелирной металлургии и выплавки цветного стекла. Игра целиком вписана в культурный контекст ранних дворцовых цивилизаций с учетом всех психологических особенностей той эпохи. После распада первых цивилизаций игра оказалась достоянием «этнографического материала» и заняла прочное место в так называемых «народных культурах». Даже в условиях народной культуры игра навсегда сохраняет следы аристократического происхождения из «общества знати».

В контексте своего генезиса игра есть искусственное воспроизведение приключения в условиях замкнутого и безопасного пространства. В качестве организующего игру элемента выступает случай. Поставить группу людей в иерархическом обществе в случайные положения уже есть приключение. Перед случаем все равны: и наложницы, и властелины, – случай демократичен и справедлив. С другой стороны, случай мистичен как гадание и выводит на религиозное общение. При приключенческом образе жизни (то есть особой форме досуга) формируется потребность встречи со случаем, чего, кстати, избегают при трудовом образе жизни. Посредством отношения к случаю игра поддерживает сословное разделение общества. При этом, с одной стороны, игра и играющие противостоят труду и трудящимся, а с другой стороны, игра освобождает играющих от жесткой социальной иерархии игроков. Ощущение свободы в игре, которое так ценил Ф. Шиллер и отмечают все, кто берется писать об игре, имеет своей подосновой деспотическую организацию общества. В игре возникает не свобода вообще, а свобода от подспудной деспотии труда и иерархически организованной власти. В игре, ограниченной выбором «вариантов», нет «свободы для», есть только «свобода от», поэтому не стоит преувеличивать значимость свободы именно в игре. Игроки и по своей страсти, и по социальному положению, есть люди не свободные. Свободные люди не нуждаются в игре, но нуждаются в приключениях, лишь иногда заменяя их игрой как суррогатом («симулякром») приключения. Типичными формами приключения свободных людей являются либо путешествия, либо рискованные формы деятельности, либо творчество. С формально-логической точки зрения приключение определяется через досуг, а игра через приключение. Образно говоря, игра есть женский (домашний) вариант приключения, а приключение, в свою очередь, есть мужской вариант игры: с дорогой, непредвиденными случайностями и готовностью к добровольной встрече со смертельной опасностью.

В содержательном плане игра связывает между собой две крайности: дурачество и творчество. Дурачество в культуре достаточно оформлено, например, в условиях «праздника дураков», в элементах карнавала, в ярмарочных балаганах, в пирушках, в юродстве, в содержании шутов. В триаде дурачество-игра-творчество возможны взаимопереходы, но это не означает, что они совершаются в пределах игры. Все члены этой триады суверенны и независимы друг от друга. В дурачестве можно найти игру, и в творчестве можно найти дурачество, но, тем не менее, они не должны смешиваться друг с другом – они по понятию разные. Типичным историческим примером взаимопереходов в пределах указанной триады может служить история дионисизма в Др. Греции. Дионисизм возникает как дурачество на основе заимствования от чужеземных культур, затем переходит в игровые формы поведения посредством синкретизма с олимпийской мифологией и, наконец, достигает стадии творчества по мере развития театрального искусства. Римляне, заимствовав дионисизм у греков, обратили его в дурачество в форме различных частных и городских вакханалий, выдаваемых за праздники. Особенность трактата Й. Хейзинги, которая достойна резкой критики, состоит в том, что автор трактата «Человек играющий» методично смешивал совершенно различные понятия в целях утверждения своего тезиса об универсальности игры, чем в открытую мифологизировал реальность. Хейзинга создал миф об универсальности игры, и этот миф не шел, и не идет на пользу человечеству.

В концепции голландца игра противостоит серьёзному, причем серьёзное трактуется как отсутствие игры. «Если теперь, отвлекаясь от языковедческого подхода, – пишет Хейзинга, – внимательнее всмотреться в дизьюнкцию «игра-серьёзное», то можно заметить, что её элементы неравноценны. «Игра» в этой паре есть положительный термин, а «серьёзное» – негативный»…«серьёзное» есть «не-игра», и ничего более» [Хейзинга 1992, 59–60]. В своем трактате Хейзинга многократно повторяет мысль о том, что понятия игры и серьёзного столь глобальны и заоблачны, что их невозможно определить, невозможно определить границы их взаимоотношений. Если не идти на поводу мистификации игры у Хейзинги, то надо признать, что серьёзное противостоит отнюдь не игре, а только дурачеству (в различных его формах). Что же касается противоположности игре, а не дурачеству, то исходить следует из того, что игра появляется в культуре через досуг, а досуг противопоставляется труду как трате собственной телесности в обмен на сохранение жизни. Соответственно, игра в противоположность труду предстает как деятельность, в которой телесность в её физиологии и энергетике или не умаляется, или восстанавливается, или возрастает (психологи этому факту придают особое значение). Но компенсаторное значение игры отнюдь не специфическая особенность именно игры, это общая черта любой здоровой досуговой деятельности, включая добровольную учебу, творчество, спорт, праздники. Общим в этих видах деятельности является не игра, к чему бесконечно склоняет Й. Хейзинга, а досуг. Хейзинга в собственных интересах мифологизации игры переворачивает отношения игры и досуга таким образом, что досуг во всех его вариантах оказывается априори видом игры, поскольку в противном случае игра теряет универсальное, природно-космическое, значение. По той же причине Хейзинга считает оппозицию «игра – труд» частным, «специальным аспектом»: «Игре, с нашей точки зрения, противостоит «серьёзное», а также, в более специальном аспекте, труд…» [Хейзинга 1992, 58]. В концепции Хейзинги нет исторического понимания досуга и приключения – они априори включаются в понятие игры, поскольку «игра старше культуры». В таком случае «труд» исключается из человеческой феноменологии игры, и образ игры переводится в царство зверей и пернатых. При историческом подходе, без априорных тезисов, игра не определяется вне оппозиции труда и досуга, причем досуга, закрепленного сословной организацией общества. В оппозиции труда и досуга особое место занимает ситуация «безделья», которая является не столько досугом, сколько тем же трудом в состоянии отсутствия работы. В «безделье» человек не покидает стихию труда, но только обращает труд в ноль, оставаясь собственным сознанием под гнетом «нулевого труда». Аристократическое общество по своей природе деятельно, так что на упрек в «безделье» Екатерина II ответила: «Жить в обществе – не значит ничего не делать».

По отношению к телесности не все формы досуговой деятельности ведут себя одинаково, есть специфика и у игры. Физкультурная пробежка на дистанцию марафона или зубрежка в свободное время иностранного языка довольно далеко отстоят от игры. Игра требует встречи со случаем, игра сужает объем понятия досуга до объема приключения. В арабских языках случай обозначался тем словом, от которого произошло слово «азарт». Азарт как аффективная реакция психики продуцируется предуготовленными случайностями игры, будут ли это футбольный гол или шахматный пат. Азарт возможен и в других видах досуга и приключения, но в игре он доведен до самозабвения, при котором время теряет длительность, а социальность утрачивает иерархическую организацию общества. Тем самым жизнь вне пут времени и социальности переходит из бытия-для-другого в бытие-для-себя. В аффекте игры жизнь и игра действительно мгновениями совпадают. Потребность в аффекте, реализуемая в досуговой деятельности, заложена в цивилизации и обусловлена, прежде всего, двумя обстоятельствами.

Во-первых, в аффекте исчезает отчуждение между телесностью и духовностью человека. В повседневной жизни человек чаще всего говорит одно, думает другое, чувствует третье, делает четвертое. Расщепленное сознание в условиях цивилизации на речь, мышление, чувственность и поступок называется «воспитанностью» и добивается средствами родительского и школьного принуждения. Оборотной стороной подобного рода воспитанности оказываются неискренность, лживость и, по выражению Д.Н. Овсянико-Куликовского, чувство «деревянности» собственного тела. Соответственно, в цивилизации должны формироваться средства компенсации расщепленного сознания и одеревеневшего тела. И, действительно, в игровом азарте речь, мысль, чувство и поступок совпадают, порождая ощущение единства духа и тела, чувство целостности человека в состоянии бодрости и жизненного порыва. Подобное состояние греки маркировали словом «энтузиазм» (от «эн-то-теос») как бытие-в-духе, как выход из камеры собственного тела наружу (аналогичным образом Аристотель сформировал слово «энтелехия»). И. Кант, следуя Аристотелю в данном случае, считал, что энтузиазм есть «идея доброго в соединении с аффектом» [Кант 1979, 111]. Игра в этом смысле как нельзя лучше подпадает под идею доброго в сочетании с аффектом, то есть является видом, под-видом, частным случаем энтузиазма.

Во-вторых, необходимость игрового азарта обусловлена тем, что в условиях цивилизации существует настоятельная потребность выходить из так называемого нормального сознания в «измененные состояния сознания», с которых, собственно, начиналась история человеческого сознания. Нормальное состояние сознания, нормальность которого весьма относительна, появилось позже и обусловлено необходимостью совершать механические телодвижения в искусственных условиях «труда» (например, при шитье, ткачестве, сверлении). Нормальное состояние сознания условно не нуждается в психотропных средствах, поскольку оно непрерывно репетируется механическими телодвижениями (одеться-раздеться, открыть-закрыть дверь и пр.). Однако, досуговая деятельность требует выхода за пределы логико-механического состояния сознания; это наблюдается уже в танце. Винопитие в греческом дионисизме появилось не случайно, поскольку греки без винопития были не в состоянии перейти к досуговой деятельности даже в условиях свободного времени. Свободное время само по себе, как отмечал Аристотель, не гарантирует досуга (ограничиваясь бездельем) и нуждается в особых усилиях, например, в образовании (грамотность, гимнастика, танцы, музыка, литература).

В основе «измененных состояний сознания», исторически подготовленными трансовыми ритуалами первобытной культуры, лежит та или иная «техника экстаза» (М. Элиаде), то есть, буквально, «выход-из-себя». В России эта проблема была подробно изучена еще в конце 19-го века Д.Н. Овсянико-Куликовским (1853–1920). В своей публикации «Опыт изучения вакхических культов индо-европейской древности в связи с ролью экстаза на ранних ступенях развития общественности»[1] он интересовался экстатическим воздействием речи на психику. В итоге автор пришел к выводу, что у всякого народа есть собственная норма экстатических состояний, которые он подразделил на нормальные и острые. Как только социальная норма экстатичности не выполняется, так она начинает добираться девиантными формами поведения. К обычным экстатическим состояниям автор относил язык жестов, речевые жанры, а к острым такие, как культ, праздники, искусство и т.д. Как следует из теории экстаза Овсянико-Куликовского, игра в обществе не является обязательным элементом культуры в том случае, если социальная норма экстатических состояний исполняется другими средствами (религия, спорт, гражданская активность, творчество). В противном случае присутствие в культуре игровых форм деятельности является обязательным, а отсутствие игры чревато алкоголизмом, наркоманией, сексуальными девиациями, рукоприкладством. «Оскуднение стихии экстаза нормального, вытекающего из самой сути психического воздействия, – писал русский автор теории экстаза, – вызывает страдание, неудовольство, неудовлетворенность, скуку и заставляет прибегать к суррогатам, например, к вину» [Овсянико-Куликовский 1883, 229].

Социальная роль игры и её место в культуре полностью определяются в отношении игры к экстазу, к нормам экстатичности в разных культурах. В работах Й. Хейзинги нет и намека на эту тему. В трактате «Человек играющий» автор связал игру и со спортом, и с политикой, и с животными – единственный момент, пропущенный голландским культурологом, это связь игры и экстаза. Между тем, без отношения игры к формам экстатичности понимание игры в искусстве останется более чем проблематичным. В свою очередь и игра по-разному обнаруживает себя в различных видах деятельности. Однако при всех различиях у игры есть общая функция: подготовка экстатичности, феноменология которой наиболее ярко проявляется в самозабвении и вдохновенности. Игровое состояние сознания является промежуточным звеном между нормальным и измененным состоянием сознания, востребованным, например, как для музыки или театра, так и для боя или изобретения. В силу промежуточного состояния между состояниями сознания: нормальным и измененным, – игра выступает модальностью деятельности, но не самой деятельностью. Боги в греческой олимпийской религии всегда пребывали в игровом состоянии сознания. Именно по этой причине никаких особых игр богам не требовалось: они всё превращали в игру, как в золото царя Мидаса.

При анализе видов искусства уже в силу лингвистических причин возникает вопрос об их «игровой природе». Конечно, пианист не играет на инструменте, а исполняет произведение, равно как артист не играет роль, а исполняет её. Язык, во всяком случае, прав в том, что пианист переводит себя и публику в игровое состояние сознания. Тоже делает артист или танцовщица. Танец может быть игрой, может не быть игрой. Сам по себе танец не есть игра, поскольку игра не является какой-либо деятельностью (а является видом модальности). Искать игру в танце аналогично поискам сознания человека в его мозге. В танце нет игры как некоей натуральной «деятельности», но в танце есть максимальные возможности переводить себя и публику в игровое состояние сознания, без которого, собственно, увидеть в танце танец просто невозможно. Герменевтика танца состоит в том, что танец уже своими костюмами и исходными позами формирует игровое состояние сознания, после чего игровому сознанию подчиняются все телодвижения. Значительная доля игривости танца обусловлена костюмом, причем многие танцы настолько связаны с костюмом, обувью, платками и шляпами, что без них танец оказывается невозможным. Искусство танца держится не только на технике танца, но и на степени формирования игрового состояния сознания. Не случайно на балетных спектаклях всегда находятся скучающие зрители, для которых балетные па артистов не воспринимаются игрой, тем более игрой рук или ног. Без игрового настроения невозможно увидеть как балерина «то стан совьет, то разовьет, и быстрой ножкой ножку бьет» (А. Пушкин), а, к примеру, не дурачится.

Вопрос о связи танца с игрой с философской точки зрения является самым провокационным в теории игры по причине навязчивой самоочевидности этой связи. Танец есть искусство, но не все в искусстве сводится к игре. Для того, чтобы выразить связь танца и игры, надо предварительно ответить на три вопроса: Что есть искусство? Что есть игра? Что есть танец? Й. Хейзинга не отвечает на эти вопросы, он их даже не ставит. В трактате Хейзинги игра вводится в рассмотрение посредством резвящихся щенков [Хейзинга 1992, 9-10], образ которых закрепляется брачными танцами птиц [Хейзинга 1992, 62], а в последствии танец определяется через игру, то есть те же брачные танцы петухов и павлинов (токующих тетеревов, если говорить по тексту). И все, образами резвящихся щенков и танцующих птиц понимание игры и танца заявленными «средствами культурологического мышления» в концепции Хейзинги исчерпывается, и только указательный палец автора продолжает блуждать по миру в поисках аналогий. Насколько мышление игры у Хейзинги привязано к красочным картинам из жизни птиц и зверьков, может свидетельствовать отношение к шахматам: «…шахматы захватывают окружающих, хотя это занятие остается бесплодным в отношении культуры и, кроме того, не содержит в себе видимых признаков красоты» [Хейзинга 1992, 63]. Автор этого высказывания, очевидно, не видит в шахматах игру позиций, аналогичную игре поз в хореографии. В шахматах нет дурачества, без которого в хейзинговской теории игры концы не сходятся с концами. По той же причине Й. Хейзинга никогда не обращается со своим видением игры к математикам, у которых сложилось свое видение игры еще двести или более лет тому назад. Математики апроксимируют игровое состояние сознания, интуитивно им присущее, на систему отношений, комбинаций, вариаций, вероятностей и ожиданий. Очевидно, что материальная, деятельностная составляющая игры и танца вполне соответствует представлениям математиков об игре. Между тем существует герменевтический разрыв между игровым состоянием сознания и соответствующей ему деятельностью: на этом основаны «Черный квадрат» в живописи К. Малевича и «Четыре минуты тридцать три секунды для любых инструментов» в музыке Дж. Кейджа. В творчестве этих художников акцент сделан на игровое состояние сознания при обращении деятельной, предметной стороны произведения в ничто.

Культурный генезис танца представляет собой крайне не простой процесс. Танец, например, легко увязать с архаичными ритуалами, но это будет ошибкой. Ритуал не является искусством по той причине, что в нем нет ни публики, ни личности (актера, автора); назначение ритуала состоит в организации определенного состояния сознания, приуроченного, как правило, к определенным видам деятельности (промысла, войны, брака, лечения). По телодвижениям самим по себе невозможно определить, представляют ли они собой ритуал, дурачество или искусство. Если речь идет об искусстве, то обязательно должен присутствовать момент управления публикой в интересах танцующих (или постановщика танцев). В гаремах искус танца состоял в том, чтобы управлять вниманием властелина на пользу себе: выделиться, очаровать, привязать к себе, склонить на свою сторону, в конечном счете повелевать повелителем. О дурачестве или свободе в условиях гарема не могло идти и речи – танец возник как точный творческий расчет. Изначально в танце, в отличие от ритуалов, полностью отсутствовал момент неистовства. Игра танца имела место, но состояла лишь в том, что танец презентовался в форме, скрывавшей сам танец: например, под видом игры в мяч или подбрасывание вверх шелкового платка. Занятие имело спортивный характер, но позы в изгибах женских тел меняли состояние сознания вооруженных мужчин, взгляд которых знал цену позы на примере поединков. Искусство танца возникло в условиях куртуазной культуры, как бытие-под-взглядом и как «мягкая сила». Именно эти условия сформировали то явление, которое позднее будет известно в образе «искусства». В архетипе искусства изначально есть обман, есть приключение, есть власть, но практически нет игры. Игра появится лишь после того, как возникнет рефлексия в понимании искусства, когда танец из творческого угадывания того, какими средствами повлиять на властелина, превратиться в сознательный процесс воздействия с гарантированными последствиями. Игра выводит искусство из рискованной зоны творчества в границы гарантированной манипуляции сознанием. Соответственно, танец, возникнув как искусство в рискованной зоне творчества (под взглядом властелина), опускается до игры по стандартным правилам, так что искусство хореографа состоит уже в том, чтобы покинуть сферу игры переходом в приключение с его рисками и творческим поиском «мягкой силы». В искусстве танца игровые моменты остаются, исполняя служебную роль в формировании игрового состояния сознания (то есть подготовительного, переводящего нормальное сознание в аффективно-окрашенное в соответствии с некоей «идеей доброго»). Творческая составляющая танца представлена не игрой, не виртуозностью телодвижений (эта составляющая неизменно тяготеет к спорту или цирковой акробатике), а выразительностью поз (пауз телодвижений на пике их выразительности) и властью над публикой и «общественным сознанием».

Й. Хейзинга утверждает, что в трактате «Человек играющий» танцу вообще не стоит отводить никакого места, поскольку «взаимосвязь танца и игры не составляет проблемы» [Хейзинга 1992, 187]. «…Танец есть сама Игра, более того, представляет собой одну из самых совершенных форм игры» [Хейзинга 1992, 186]. Тавтология по поводу того, что танец есть игра, а игра есть танец, не позволяет Й. Хейзинге анализировать не только танец, но и музыку. Голландскому культурологу не удается даже начать свой разговор о музыке, ограничившись популярным пересказом Платона. Для придания величия бессодержательному разговору о музыке Й. Хейзинга просто пишет слова «игра» и «танец» с «большой буквы».

Микроскопические разделы трактата «Человек играющий», посвященные танцу и музыке, явно дают понять, что серьёзная критика концепции Й. Хейзинги просто не уместна. Трактат Й. Хейзинги не имеет отношения ни к философии, ни к культурологии, ни к науке вообще. Это блестящий образец классической риторики, посвященной хвалебной речи Игре. Так писал Горгий в «Похвале Елене», Цицерон «В защиту Марка Целия Руфа», Лукиан в «Похвале родине», Эразм Роттердамский в «Похвале Глупости». В классической риторике речи «за» и «против» не пишутся в жанре диалога, раздумий, сомнений. Патетика речи искусственно подогревается абсолютной уверенностью в своей правоте, без тени сомнения – такова техника организации речи в риторических произведениях. Если бы Й.Хейзинга в качестве названия своему трактату взял фразу «Похвальное слово Игре», то степень мистификации с его стороны снизилась бы до уместных – литературных – пределов. Однако Й.Хейзинга претендовал, причем без достаточных оснований, на большее, и это стало реальностью на многие десятилетия благодаря странной любви образованной публики к авторитетным мистификациям в форме «воли к власти», «экзистенции», «методологии науки», «общественно-экономических формаций», – призванным проложить новый путь человечества к светлому будущему. Поэтому не исключено, что и Й. Хейзинга мистифицировал игру из благородных побуждений: как путь человечества к новому образу жизни. Однако в реальности «массовой культуры» «воля к игре» и интенция к «игровой общественной формации» обернулись игровым сбросом «десяти заповедей», снятием серьёзных табу с сексуальности, мошенничеством в демократии и декадансом в искусстве. Театр все-таки стал господином над искусством, а театр абсурда стал господином над современной европейской цивилизацией, – и произошло это не без мистификации игры со стороны Й. Хейзинги.

Анти-Пирс: критика абстрактной семиотики

«…не знаки и не числа

Дадут ключи мирского смысла…

И в сказках разгадают снова

Историю пути мирского»

Новалис

В гуманитарной среде кто не слышал о семиотике? Между тем, такой науки нет, и никогда не было. Был только такой проект – семиотика, которому более двух тысяч лет. Проект регулярно на протяжении столетий реанимировался с очередными надеждами, потом тихо и незаметно сходил на нет. Греческое слово «симеон» – знак, вдохновляет на познание; греческое слово «симбол» – символ, пробуждает фантазию. Дело за учеными; ученые находятся, а дело нет. Познание как-то обрывается на середине, а фантазии уводят в религиозный или художественный символизм.

Древнейшая история знаков уходит в охотничий промысел: все животные оставляют знаки своего пребывания. Охотники по знакам делают верные выводы. В земледельческой цивилизации знаки «работают» уже не так непосредственно. Знаки хорошего или плохого урожая не настолько достоверны, как следы на земле, приходиться гадать. При гадании любой знак обращается в символ: требуется интерпретация.

С античности начинаются попытки вернуть знаковым формам познания достоверность. Первой на этот путь вступает медицина. Уже Гиппократ ставит вопрос о познании процессов внутри организма по внешним признакам (симптомам). Задачи диагностики приводят к первым теоретическим выводам: знаки следует разделять на естественные и условные. Медицина должна учитывать естественные знаки и должна избегать смешения условных знаков с безусловными (естественными). Опора в диагнозе на естественные знаки привела Гиппократа к методу физиогномики. Греческое слово «гнома» означала маленькую, но значимую примету, которая при заключении диагноза играет роль решающей улики. Приметливый на улики врач будет знатоком особого рода – гномоном. В термине «физиогномика» особо оговаривается, что гномы имеют природное, физическое происхождение.

Античность не игнорировала и условные знаки, среди которых самыми занятными были знаки письменности, включая арсенал математики. Условные знаки тоже могут однозначно соответствовать реальности. Однако, наглядность относительно соответствия реальности быстро теряется по мере абстрагирования. Например, знак «плюс» (объединение) в математике еще нагляден при предметном представлении, но адекватная замена суммирования умножением делает знак «умножение» не наглядным. Аналогичным образом возведение в третью степень еще наглядно (при представлении объема), но более высокие степени теряют всякую наглядность.

Особое смущение античных мыслителей вызвала явная условность в именовании вещей. Имя указывает на вещь и сохраняет это указание в отсутствии вещи в качестве мысли. Возникает тот самый «семиотический треугольник»: имя-вещьмысль. У имени, соответственно, два значения: предметное и смысловое. Предметное значение вроде как еще естественное (безусловное), а смысловое значение при мышлении очень быстро теряет привязку к натуре. Например, «время идет». Что идет? Что значит «идет»? Однако, когда «время» измеряется числом и попадает в формулы физики, всё идет как надо.

Античные риторы и, позднее, софисты объявили язык системой знаков, но повис вопрос: условных или безусловных? Или условно-безусловных? Сам знак имени (звучание, написание) условен, но предметное значение безусловно; смысловое значение отчасти тоже безусловно. На том и остановились.

Пока грамматики пытались разобраться с вопросом, что собой представляет языковой знак, математики с неотвратимым напором вводили всё новые и новые символы. В итоге тексты математиков стали доступными только посвященным. Математические знаки явным образом преобразовались в символы, причем, не на основе гаданий. Математики для решения конкретных задач занимались символическими преобразованиями. Создавались абстрактные объекты, вводились абстрактные числа. Абстрактные операции над абстрактными объектами посредством абстрактных чисел в итоге оборачивалось конкретным решением конкретных задач. Символизм себя явно оправдывал.

Триумф математиков время от времени, от эпохи к эпохе, вдохновлял на символизм поэтов. В родной речи достаточно абстрактных слов с красивым звучанием, что позволяет намеками расцвечивать самое банальное происшествие. Поэтические аллюзии прекрасно выражали эмоции без определенности мысли. У поэтов возникла иллюзия, что абстракции обладают особой значимостью. Обращение к платоновской концепции двоемирия, зафиксированной позднее в христианстве, подводило, казалось бы, под поэтический символизм философские основания.

Однако, философия Платона к символизму не имеет никакого отношения. К символизму тяготел Кант. Идеи Платона не символы. И даже слова в словаре родной речи не символы. Это не трудно показать на примере детской речи. В онтогенезе структура речи претерпевает изменения. В так называемом «младенческом лепете» слова двуслоговые: ма-ма, му-му, кря-кря, гав-гав, хрю-хрю. Тем не менее, они указывают на предметы, особенно в сопровождении с указательным жестом на реальность. То есть слова «детского лепета» являются знаками, они понятны родителям. Ребенок этими словами подает родителям знак, что он осознает, что за существо перед ним.

Слова взрослой речи структурированы иначе. В словах появляется то, что в логике называется «объемом понятия», так что одно слово входит в другое. И это уже далеко не знак. Знаки могут дополнять друг друга, противоречить друг другу, совмещаться между собой, но не входить знак в знак по типу единичное-общее. Так, в эмблеме герба много знаков, но знак короны на голове орла не является единичным представителем рода хищных пернатых: орел орлом, корона короной.

Слова взрослой речи увязаны между собой в систему, в которой имеет место логический вывод по схеме «если А больше В, а В больше С, то С меньше А». Соответствующим образом можно выстроить слова Иван-русский-человек. Когда эти слова выпадают из понятийного ряда, они превращаются в клички: одно время для немцев все русские были «иваны», для русских все немцы «фрицы». Клички возвращают именам статус детской речи, статус знаков. Когда те или мыслители опускают язык человеческий до «системы знаков», то это свидетельствует только о том, что мыслители не в теме.

Напротив, как только лингвисты погружаются в тему философии языка, так сразу обнаруживается то обстоятельство, что язык не сводится к системе знаков. Об этом начал говорить В. Гумбольдт, Ф. де Соссюр продолжил. Гумбольдт писал: «…сравнение (языков – В.К.) привносит своеобразный смысл, отличающий язык от простых условных знаков, хотя в обиходе и проявляется склонность к такому отождествлению… Но, что еще важнее, такое изучение приучает дух видеть в словах нечто большее, нежели случайные звуки и условные знаки» [Гумбольдт 1985, 365–366]. В свою очередь, Соссюр, трактуя язык как систему знаков, со ссылкой на У. Уитни, писал, что «язык есть установление, не имеющее себе подобных» [Соссюр, 1990, с. 94]; язык ничему не аналогичен. Один из основоположников семиотики нашел удивительную и остроумную формулировку: язык есть такая система знаков, которая не похожа на все другие системы знаков. Логика этого определения по отношению к человеку будет выглядеть так: человек есть такая обезьяна, которая не похожа на всех других обезьян. Ну, потому и не похожа, что человек всё-таки не обезьяна. Соответственно, и язык не система знаков.

Современную моду на то, чтобы всё превращать в систему знаков, ввел американец Ч. Пирс (1839–1914) в тренде нарождавшейся философии прагматизма. Пирс трактовал знак как сигнал кому-то о чем-то, после чего конкретизировал эту мысль в наборе терминов создаваемой «науки о знаках». По отношению к картине мира подход Пирса оправдан: «Всё мироздание пронизано знаками, если оно вообще не выстроено из знаков». Конечно, сигнальное взаимодействие во вселенной трудно отрицать, хотя физика до сих пор его игнорирует.

Но уже к языку с «системой знаков» подходить бесполезно: слова не сигналят, а отсылают подальше, на просторы мысли. Слова предназначены не подавать сигнал в пределах видимости «объекта» и «адресанта», а пере-давать мысль на расстояние порой о неизвестном объекте неизвестному получателю. В этом смысл естественного человеческого языка, а не в подаче сигналов ради живой коммуникации. В живой коммуникации можно сказать: «Эй, ты, подай мне вон ту штуку», – и это будет понятно. Но нельзя понять фразу с оговоркой дополнительных условий типа: «Сначала пойди туда, поверни оттуда, еще пройди до самого конца, найдешь это и отправь всё за океан туда». Человеческий язык структурирован ради отсроченной сигнализации, а не ради знаковой коммуникации в пределах визуального общения. Ф.де Соссюр считал эту мысль основной в понимании того, что считается «языком»: «…мы по-настоящему поймем сущность знака (языкового – В.К.) только тогда, когда убедимся, что его не только можно передавать, но что он по самой своей природе предназначен для передачи» [Соссюр, 1990, с. 103].

Согласимся с тем, что язык «по самой своей природе предназначен для передачи» мысли за пределы визуального общения, только возникает вопрос: за счет чего? Ответ на этот вопрос будет неожиданным для лингвистов: прежде всего, за счет утраты знаком указания на вещь, за счет утраты функции сигнала. Уже логическое определение «через род и видовое отличие» проходит мимо указания на объект и не предполагает интерпретации родового понятия. В примере «термометр – это прибор, предназначенный для измерения температуры» родовое понятие «прибор» предполагается известным и принимается за аксиому, а видовое отличие лишь сужает объем родового понятия, не более того. Какое-либо «указание» на конкретные вещи вообще отсутствует. Именно за счет отсутствия указания при логическом определении понятия («тыкания пальцем в объект») абстрактное движение мысли конкретно следует за реальными событиями, вплоть до «тождества бытия и мышления».

Тезис о тождестве бытия и мышления в истории философии возникал неоднократно, в разные эпохи с разным содержанием. Появлялся он в ранней античной философии, маячил у Платона, превозносился в средневековом богословии, нашел приют в классической немецкой философии XIX века. Однако, только у Аристотеля он имел реальное логико-лингвистическое значение.

Во времена Аристотеля входу были попытки определять значение слова через семиотический треугольник, априори полагая слово языковым знаком. Так поступали софисты, Демокрит, Платон. Этой авторитетной традиции Аристотель тоже поддался в трактате «Об истолковании». Существует много статей, даже диссертаций об Аристотеле [Larkin,1971; Elders, 1960] которые увязывают аристотелевскую «теорию значения» с трактатом «Об истолковании». И это не верно. Аристотель не сразу, но, в конце концов, пришел к выводу, что семиотический треугольник не выводит на логику – «аналитику» в его именовании. Об этом свидетельствует первый трактат «Органона» под названием «Категории». Именно в «Категориях» появляется оборот «одно сказывается о другом» [Аристотель 1978, с. 54]: живое существо сказывается о человеке, а человек сказывается об отдельном человеке. Сказывается: и языком, и телесно (бытием). Особенность этого примера в том, что на отдельного человека можно указать (хоть пальцем), а на человека (вообще) указать пальцем нельзя, как и на живое существо (вообще). При абстрагировании указание обрывается. В логике слова перестают быть знаками. Поэтому Аристотель резко меняет то, что называют «теорией значения» применительно к языковому знаку.

Вся «Метафизика» построена на совершенно иной теории значения, чем это было в трактате «Об истолковании», причем Аристотель её не проговаривает непосвященным. В слове по-прежнему Аристотель выделяет предметное значение и смысловое, только предметным значением будет указание не на вещь (объект), а на рассказы об этой вещи. Сама вещь изымается из указания, объектом становятся многочисленные рассказы о вещи. Многочисленные рассказы объединяются под общим названием – общее название рассказов и будет «имя вещи». Например, есть многочисленные рассказы о волке. Названием собранных рассказов будет «Волк», – так будет именоваться сам объект. При этом любой реальный волк, хоть из зоопарка, может собой быть знаком «рассказов о волке»: «Вот он, это о нём рассказы!». Рассказы – объект, а вещь и её имя – знаки рассказов. Причем, и вещь, и её имя по отношению к сумме рассказов являются взаимозаменяемыми в качестве «означающих». Мысль и вещь совпали по отношению к объекту, – с этого и начинается методология «метафизики».

Аристотель любое понятие начинает рассматривать с рассказов о том, как его понимали другие: и не ради истории. Рассказы выявляют объект, а имя, данное рассказам, образует понятие об объекте и его «объеме». Именно рассказы задают «объемность» понятия. Например, есть рассказы о людях, разных людях. А есть много рассказов о Сократе, отдельном человеке. Но эти рассказы пересекаются: многое из того, что говорится о многих людях, говорится и о Сократе. Так образуется силлогизм: «Смертные – говорится о людях, человек – говорится о Сократе; вывод: смертный – придется сказать о Сократе». В посылках речь идет о том, о чем вообще «говорится-сказывается», а вывод получается конкретный о конкретном человеке, причем вывод истинный.

Точно так работает язык в математике. Например, о шаре, подвергая его «сечениям», можно много чего наговорить: про диаметр, радиус, хорды, поверхность, объем, сегменты, – в результате сформировать определения понятий, между которыми выявить логические связи. Например, шар – фигура, образованная вращением круга вокруг любого диаметра. Диаметр можно перевести в диск, а совокупность дисков, на которые распадается шар, позволит вычислить объем шара путем суммирования-интегрирования объемов дисков. Чем больше будет собрано рассказов «О шаре», тем больше формул можно вывести касательно шара. У Аристотеля триединство «язык-логика-математика» как раз и образует «метафизику» как его личный метод философствования. Все понятия в математике являются именами рассказов, но в равной мере эти рассказы обозначаются реальной вещью, имя которой зафиксировано в понятии.

Специфика аристотелевского философствования в том, что Аристотель вывел язык за пределы человеческого общения. Языки эллинов, латинян, индусов, семитов, персов при всех различиях между собой в отношении логоса тождественны. Различия в знаках (фонем, морфем и пр.) безразличны по отношению к самой процедуре «сказываемого». Аристотель приводит пример: «Человек – сказывается о Сократе». У вдумчивого читателя возникают закономерные вопросы: «Кем сказывается, каким языком?» Вопрос остается без ответа со стороны текстов Аристотеля, так что читатель остается в недоумении. Ответ на этот вопрос в современной западной философии знали совсем немногие, например М. Мерло-Понти, О. Шпенглер, М. Хайдеггер; из более ранних философов – Г. Гегель. Мерло-Понти даже иронизировал по этому поводу: «Послушаем, что говорит Мариво: «Я и не думал называть Вас кокеткой. – Это было сказано до того, как об этом подумалось»» [Мерло-Понти, Знаки, 2001, с. 24]. Об этом же пишет Шпенглер: «Ребенок говорит задолго до того, как он выучил первое слово» [Шпенглер, М., 1998, с. 135]. Словам, и даже жестам, многое предшествует.

Аристотелевская манера строить высказывание по типу «Человек – сказывается о Сократе» была подправлена в период эллинизма следующим образом: «Сократ есть человек». Подмена была замечена по существу только в ХХ веке польским логиком Я. Лукасевичем [Лукасевич, 1959]. Причем, Лукасевич так и не понял, зачем Аристотель в суждении менял субъект и предикат местами; вопрос, поставленный им, повис в воздухе. Для логики, действительно, нет разницы: от перемены мест субъекта и предиката в суждении ничего не меняется. Но Аристотель исходил не из логики, которой еще не было, а из философии языка, в которой уже стояла проблема значения языкового знака в плане условности-безусловности. Проблемность этой темы сохраняется до сих пор.

Собственное решение «теории значения» у Аристотеля сводится к тому, что правом «сказываться» обладают все вещи, в том числе в силу «энтелехии». «Человек – сказывается о Сократе» не эллином, персом, семитом, индусом, а самой онтологией Сократа: его телом, фигурой, жестами, одеждой. Сократ узнаваем. Даже собаки не обманутся в том, что Сократ «человек» (как другие), а не птица, рыба, фрукт. Не только Сократ сказывается собою о себе своим телом, своим особым «бытием», но и все вещи сказываются о себе. М. Хайдеггер будет добавлять, что вещи «кажут себя», даже «подставляются взгляду». У Аристотеля за это отвечала «энтелехия», а Хайдеггер выступит с требованием считать субъектом не только условного «человека», но и все вещи: «…метафизическое понятие субъекта не имеет ближайшим образом никакого подчеркнутого отношения к человеку и тем более к Я» [Хайдеггер, 1993, с. 48]. Вещи – субъектны; их субъектность отчасти в том и состоит, чтобы казаться-сказываться и, добавлю от себя – наказывать за непонимание. Вещи сказываются о себе, подставляя себя взгляду, а непонятливых наказывают (не надо совать пальцы в электророзетку).

Принцип платоновской философии «никакая вещь не сводится к её телу» (с отсылкой к идее) Аристотель связывает посредством собственного термина «энтелехия», во-первых, с телеологичностью вещей (целеустремленностью), во-вторых, с неким подобием энтузиазма – феноменом, хорошо ему знакомым по медицинским и фракийским источникам. Не случайно психологию театральной трагедии Аристотель пояснил термином «катарсис». В «Политике» Аристотель дал свое определение энтузиазма, впоследствии почти дословно повторенное Кантом: «…энтузиазм есть возбуждение нравственной части души» [Аристотель, 1984, с. 636]. У Аристотеля при всей его логической интеллектуальности очень трогательное, даже трепетное отношение к миру, как бы подобного ему самому, что видно, например, из его завещания супруге [Диоген Лаэртский, 1979, с. 208–209] или отдельных, личных ремарок. «Каждый может рассердиться, это легко – замечает Аристотель, – но рассердиться тогда, когда нужно, на того, кого нужно, и так, как нужно – это дано не каждому». Или его определение порядочности: «Порядочность и порядочный человек – это тот, кто довольствуется меньшим того, на что имеет законное право» [Аристотель, 1984, с. 338].

Аристотеля перестали понимать едва ли не сразу после его смерти: и не факт, что вообще понимали. В эпоху эллинизма началась адаптация то под Платона, то под натурфилософов, то под софистов. В качестве исключения можно назвать разве что Цицерона и Сенеку. Аристотеля оценили арабы Халифата и пришли в восторг: аль-Фараби, ибн-Сина, – математики, медики, логики, поэты. Через арабов тексты Аристотеля перешли к христианским богословам, и вновь начались заумные «интерпретации», которые столь заформализовали Аристотеля, что Парацельс пришел к выводу: «Всё, написанное Аристотелем, ложно». Г.Галилей подлил масло в огонь опытами с Пизанской башни: тела падали с одинаковой скоростью независимо от веса, вопреки предсказанию Аристотеля. Разворот «от Аристотеля», обозначившийся в эпоху Нового времени, закрывал путь европейской философии на столетия. Традиции аристотелевской философии поддерживались только в Падуанском университете. По «странному» стечению обстоятельств его оканчивали Н. Коперник, У. Гарвей, Н. Кузанский, Л. Альберти, Б. Телезио, А. Везалий, Г. Галилей – те, кто и делал науку изначально. Живое возвращение к Аристотелю осуществил Г. Гегель со своим «спекулятивным методом», причем сам остался непонятым современниками. Манеру гегелевского философствования Л. Фейербах называл «пьяными спекуляциями», а А. Шопенгауэр и вовсе «шарлатанством». К. Маркс с Ф. Энгельсом всё пытались «перевернуть Гегеля с головы на ноги», а в итоге получили «материалистическую диалектику» и «учение о формациях» в лучших традициях позитивизма.

От позитивизма и материалистического понимания истории, возможно, более всего пострадала философия языка. На веру были приняты два постулата: язык – средство общения и язык – знаковая система. Оба постулата кажутся верными, даже очевидными, но в основе своей оба ложны.

В живой природе распространены сигнальные формы коммуникации. Сигналы вызывают определенные реакции, порой рефлексы. Человек не исключение, тоже наделен системой коммуникации в виде жестов, мимики, голоса. Так появляется термин «язык тела», в котором слово «язык» используется некорректно, так же как в выражениях «язык животных», «язык программирования». Это не языки, а сигнализация. Человеческий язык является тоже сигнализацией, но только в грудничковом и младенческом возрасте. В других случаях речевая сигнализация является лишь одним из способов использования родного языка.

Язык, по Ф. де Сосюру, странная знаковая система, непохожая на все другие знаковые системы. Странностей много. Одна из странностей, пропущенная Соссюром, состоит в том, что бытие системы языка состоит в её исчезновении. Типичный пример представлен хорошим переводчиком: когда при работе его не замечают. Точно так же бытие пищи состоит в её исчезновении. Нельзя из пищи сделать памятник. Язык точно так же есть исчезающая в своем бытии «система знаков», переходящая в визионерство мышления: логического, музыкального, математического, поэтического. И. Фихте в «Фактах сознания» сделал интересное наблюдение. «Когда я мыслю, о том, о чем мыслю, – писал он, – я не мыслю о том, что мыслю. Когда я мыслю, что мыслю, я не мыслю о том, о чем мыслю». По этой причине в «семиотике» знаки уничтожаются их собственным бытием.

Семиотика – в том виде, в каком её пытались создать, невозможна по той же причине, по какой стала возможна математика. Чтобы это понять, достаточно ответить на вопрос, почему математика не ограничилась начальной арифметикой? Что-то же позволило математике продвинуться из прагматической сферы торговли в сферу интеллектуальную? Да, два обстоятельства: уход от предметности (указания) и движение мысли по объёмам понятий. Число, например, 9, не указывает на количество яблок, группу людей и тому подобное. Число 9 «указывает» только на произвольный ряд типа: 3х3, 27:3, 117:13 и прочие отношения-соотношения. Подобные трансформации по денатурализации претерпевают и операции над числами: нельзя логорифмировать яблоки или умножать тонны на километры, а числа позволяют формировать новые понятия со строгими определениями.

Семиотика была бы возможной, если бы знаки порождали знаки, но этого не происходит: знак является знаком чего-то, и только. Можно выстроить цепочку по принципу знак знака, которая, если куда и приведет, то, скорее всего, к шизофрении. Логика, как и математика, стала возможной благодаря тому, что обошла стороной объект-в-натуре: объект заменен рассказами о нем. И это сделал один человек – Аристотель, он же первооткрыватель так называемой «формальной логики». Если провозглашаемая «семиотика» в самом деле сосредоточится на знаках, то превратится в вид искусства – типа каллиграфии: из нее исчезнет дискурсивность, без чего науки быть не может.

Однако, желание из знаков создать науку «семиотику» неистребимо как желание вечного двигателя. И слово красивое, и успехи символизма в математике вдохновляют. Можно классифицировать референции, значения, интерпретации, виды знаков. Только почему-то сначала результаты идут лавиной, потом так же быстро иссякают. Причина обнаруживается-де быстро: символ бесконечен в своей многозначности. И это ложь.

Многозначность и бесконечность символа надуманы. Если символы четко разделить на две группы: условные и безусловные (естественные, физические), то никакой загадочной символичности не будет. Государственный флаг – условный знак страны, дым – естественный знак огня – что тут загадочного? Но загадочность в знаках можно создать искусственно: в условных символах «обнаружить» естественность, а в естественных символах «обнаружить» условность. Например, государственный флаг есть символ условный: условны цвет, размер, эмблемы. Но если флаг превратить в фетиш рассказами о пролитой за знамя крови, верности воинских частей знамени, торжеству знамени в спорте и на дипломатических приемах, то в условной расцветке флага можно усмотреть виды родного ландшафта, черты национального костюма, особенности национального характера, прошлое и будущее государства. Тогда в флаг-символ можно всматриваться, не сводить с него глаз, даже плакать от избытка разных эмоций. Символ рождается не из знака, а из фетишизма.

Точно таким же образом фетишизм позволяет в естественных знаках увидеть «знамения» или придумать их. Типичные примеры можно привести из области музейных артефактов. Вот табакерка Тараса Бульбы, вот пепел сожженной рукописи Н.В. Гоголя. Реальные вещи исторического прошлого реально знаменательны, но это знаменательность иного рода, чем фетишизм или символизм. Знаменательные вещи говорящи, и отнюдь не «языком символов». Подобно тому, как музыка беспредметна, но изобразительна, музейные вещи в молчании своем оказываются говорящими. Не все услышат, но это уже другая тема. Как говорил Э.Гофман, «я разделил всех людей на две неравные части. Одни хорошие люди, но плохие музыканты, другие истинные музыканты». Не о музыкантах, конечно, речь.

Если сосредоточить внимание на системе знаков, не требуя от неё дискурса наподобие логики, математики, музыки, литературы, то символизм будет конкурировать с артистизмом, всегда уступая ему в значительности эстетического созерцания. Символизм как непосредственный продукт фетишизма исторически родственен артистизму на основе того явления, которое этнографы называют «партиципацией»: по части целое. Например, юный индеец на тропе находит перо орла. Орел мальчугану нравится: сильный, независимый, свободный. В результате с пером орла трудно расстаться, и в итоге оно венчает головной убор будущего «воина». Теперь Он сильный, независимый, свободный, – меняется вся жестовость тела: взгляд, осанка, походка, мимика, голос. Налицо феномен артистизма. При этом юноша не играет роль: он сам преображается; происходит обращение-преображение, сублимация, при которой перо орла превращается в истинный символ. И этот символ не имеет никакого отношения к «семиотике» или «двоемирию».

Символизм в искусстве оправдан лишь в той мере, в какой он не заслоняет собою артистизм. В противном случае символизм проделывает обратный путь: от артистизма к фетишизму, от фетишизма к надуманной мифологизации, от мифов к лозунгам и, в конечном счете, к наглой суете слов, звуков, красок.

В любом знаке-символе есть качество, восходящее к феномену артистизма. В артистизме есть то, что оживляет всю мертвую механику «знаковых систем» – изобразительность. Причем, изобразительность не обязательно должна быть наглядной: музыка изобразительна, но беспредметна. Язык прежде всего изобразителен и лишь в последнюю очередь сигнален. Вся терминология типа «представляет», «замещает», «отсылает» является эпифеноменом изобразительности.

Человеческий, разговорный язык существует непременно в стихи изобразительности. И всё, что восходит к языку: от разговорной речи и поэзии до живописи, музыки, математики, – будет изобразительным. Все так называемые «языки» за пределами человеческого языка неизобразительны: только сигнальны. Человеческий язык тоже способен выполнять функцию сигналов, но это его попутная обязанность. При чрезмерном обращении к сигнальности языка возникает косноязычие с обращением к жестовости и экспрессивной фразеологии, ненормативной лексике. Сила так называемого матерного языка в свертывании изобразительности в пользу сигнала. Фразы матерного языка не надо представлять, надо ими доставать до адресата в плане поведения.

Для понимания феномена «изобразительности» полезно обратиться к актерскому опыту. В театральной практике есть этюды, в которых актер изображает вещи: пыхтящий самовар, старый ботинок, лопнувший воздушный шарик. Актер собой изображает не себя. Но, изображая не себя, актер тем самым изображает себя: как профессионала, как личность, как художника.

Актер, изображающий вещь, не перестает быть собой; более того, он не скрывает того, что это игра, его игра. В этой ситуации ошибочно видеть «семиозис», «символизм», семиотические «структуры». Человек-в-роли не есть знак персонажа – точно так же, как человек на должности не есть знак должности или должностных обязанностей. В математике подобная ситуация называется «подстановкой», «суппозицией». Например, в выражении х : 3 = 3 равенство 9 = х означает, что х «в роли» 9. При этом ни 9 не является знаком х, не х не является знаком 9. «Икс» графически знак, но в действительности это число, хотя и неизвестное до поры до времени. «Икс» изображает собой 9. В свою очередь, цифра «девять» в данном уравнении изображает собой не себя красивую, а число «трижды три».

В актерской практике изобразительность означает, как и в математике, игру подстановок, а не перебор символов, хотя перебор подстановок сопровождается символическими обозначениями. Это совсем иной процесс, чем семиозис, и его уместно обозначить специальным термином «артиосис». Попутно можно заметить, что в алгебре есть свой артистизм, равно как в артистизме есть своя алгебра с ее алгоритмами и комбинациями. В математической записи знак «равно» означает, как правило, не тавтологию, а аналогию. Аналогия сближает искусство и математику, поскольку в ней есть сравнение, приравнивание одного другому, выражение одного через другое. Чего нет в аналогии, так это связки означаемое-означающее, нет обозначений. Так, дым может служить знаком огня, но не может быть его аналогом. Напротив, Александр Македонский может быть аналогом героя, равно как герой может быть аналогом Александра Македонского, но не знаком его. Как научная дисциплина, семиотика на сегодняшний день далека от своей теоретической ясности, поэтому не способна выполнять методологическую роль.

Когда Ч. Пирс разделил знаки на знаки-иконы (например, фотография), знаки-индексы (например, дым и огонь), знаки символы (государственный флаг), он тем самым изначально закрыл путь какому-либо развитию семиотики. А после того, как Ч. Пирс и Ф. де Соссюр ввели в воображаемую «систему знаков» слово (язык), семиотика стала невозможной. Слово – не-знак; слово – подстановка, суппозиция. Точно также математические объекты – не-знаки, а подстановки. «Классики семиотики» отождествили знаки и суппозиции, после чего попытались за счет гибрида провести какой-либо дискурс. У Ч. Пирса это многочисленные классификации, у Ф.де Соссюра попытки алгебраизировать знак за счет отождествления знака с системой отношений по типу «теории множеств». Но алгебра потому и возможна, что она основана не на знаках, а на подстановках. Причем, подстановка банально восходит к механическим весам: одна чаша весов – другая чаша весов, а что в качестве груза – безразлично. Посредством последовательного взвешивания можно решать многие задачи, например, определять долю золота в ювелирном украшении. Последовательное взвешивание обеспечивает ход рассуждений дискурсом, алгоритмом, отчего возможной становится алгебра.

Груз на чаше весов при записи последовательности операций (взвешиваний) обозначается числом с буквой (количеством и видом груза), так возникает «алгебраический символ». Алгебраический символ обозначает не предмет сам по себе, а предмет на чаше весов. Разница такая же, как между «стулом» и «электрическим стулом». Предмет-на-чаше-весов приобретает измерение – по другой чаше весов, тем самым образуя и вступая в систему подстановок. Математическое мышление осуществляется в подстановках, а подстановки лишь помечаются знаками вроде как «для памяти». Последовательная смена подстановок образует комбинации, алгоритмы, дискурсы. Запись подстановок и их последовательных операций выглядит комбинацией символов. Символ выступает условным знаком подстановки, но подстановка всегда восходит к натуральному «грузу на чаше весов». Таким способом на чашах весов оказываются по одну сторону длина окружности, по другую радиус, или по одну сторону длина окружности, по другую площадь круга, или по одну сторону сила, по другую сторону ускорение. На чашах весов «реальные грузы», а отношения на весах чисто количественные: так появляются «формулы».

Ф. де Соссюр пытался в своей «философии языка» язык свести к «формулам», а формулы фонем, морфем, синтаксиса свести к системе отношений, закрепленных в условных знаках. Однако, отношения между подстановками невозможно перенести на систему условных знаков, поэтому проект семиотики Соссюра естественным образом не состоялся. Аналогичным образом рухнули нагромождения классификаций Ч.Пирса. Если Пирс определил знак как сигнал, то вся изобразительность и алгебраичность выпадают из «учения о знаках» по существу. Сигнал не обязан быть изобразительным или равным чему-то; его назначение другое.

Ч.Пирс довольно произвольно приравнял между собой знак и сигнал, в качестве аксиомы для своих теорий. Между тем, оба понятия не определены. Например, отпечаток следов зверя на песке – знак, сигнал, еще что-то? Очевидно, что животное, оставляя следы, не собиралось сигналить о себе и кому-то подавать знаки. Другое дело, когда животное «метит» свою территорию, «сигналит». На сигнал у животных есть «реакция», «рефлекс»; у человека иное отношение: он читает следы, и чтение делает их знаками.

Знак начинается с чтения, и чтение предшествует письму. Уже первобытный охотник читает следы животных, и это чтение делает следы знаками. Охотник не по запаху идет по следу, и не след в след. Для охотника следы животных являются письменами, поскольку он их читает, превращая в рассказы. Охотник «орассказывает» след: вот зверь заспешил, вот отвлекся, вот принял стойку, насторожившись, вот укрылся. Человек всматривается в отпечатки следов, и отпечатки для него превращаются в слова, в фразы, в рассказы, в видения. Так и музыкант, просматривая нотный текст – кляксы нот на полосатом стане, – слышит музыку: читает знаки. Чтение создает знак из чего угодно: следов ног на песке, закорючек букв на бумаге, конденсации пара в «камере Вильсона», колебаний воздуха в звуковом диапазоне. Всё, что читаемо, предполагает обращение материала в знак.

Чтение и знак – понятия соотносительные, подобно аристотелевским примерам господина и раба, не существующих друг без друга. «Господин» всегда «господин раба», «раб» – «раб господина»; нет одного, нет и другого. То, что называют «чтением», есть всегда «чтение знаков», а где эти знаки располагаются, для чтения не имеет значения: на бумаге, холсте, песке, небе, в книгах, в свитках, в звуках, в запахах. Не абстрактный «семиозис» образует «знаковую ситуацию», а любой реальный процесс «чтения». Знак существует исключительно в парадигме чтения. Знак читаем – и эта ситуация весьма далека от сигнализации. Сигнализация прагматична, чтение не прагматично. Как известно, читать можно совершенно не нужные вещи, причем чтение ненужных вещей может образовывать нужное знание впрок (отсроченное знание).

В прагматизме Ч. Пирса знак и сигнал отождествлены, после чего терминологическая путаница и бесконечные оговорки становятся неизбежными. Все термины, которые вводит Пирс, он сам же вынуждено оговаривает. Знаки-де делятся на иконки, индексы и символы, только в реальных знаках от каждого понемногу: «…самые совершенные из знаков те, в которых иконические, индексальные и символические признаки смешаны по возможности в равных пропорциях» [Семиотика, 1983, с. 106]. Мудро.

В отличие от глубокомысленного «семиозиса» Ч.Пирса, при реальном чтении знаков все знаки делятся однозначно на условные и естественные. Знак при чтении всегда материальная вещь, причем по происхождению либо искусственная, либо не искусственная – «третьего не дано». Даже тот факт, что вещи искусственного происхождения сделаны из природных материалов, ничего не меняет. Совершенно иная ситуация у Ч. Пирса. Спрашивается, зачем естественные знаки типа дым-огонь Пирс называет знаками-индексами, «знаками по смежности»? Вся «смежность» сводится к паре «причина-следствие». Между тем, эта уловка необходима Пирсу для дальнейших рассуждений, когда речь пойдет о математике и её «символах». Загадка в том, что алгебраические расчеты вроде осуществляются в условных знаках, но условные операции почему-то реально приводят к верному результату. Получается, что алгебра аналогична химии: в химии ряд реальных преобразований приводит к реальному результату. Придуманный Пирсом «знак по смежности» якобы объясняет сразу и математику, и язык по принципу кукольного театра: движения куклы и рук кукольника координированы. Объяснения очень странных феноменов математики и языка у Пирса идут в духе «очевидностей» эпохи Просвещения: сознание – функция мозга, религия – встреча дурака с обманщиком. Знак-индекс у Пирса является условно-безусловным: сохраняя театрально-кукольным образом причинно-следственную связь, индекс безусловен; будучи обозначением, индекс условен. Возникает теоретическая химера, которой можно объяснять всё что угодно: хоть язык, хоть математику, хоть музыку с поэзией.

В отличие от теоретизирований Пирса, язык как таковой, в том числе язык математики («язык чисел»), основан не на индексах, поэтому требуется понимание «теории сказываемого» Аристотеля. У Аристотеля не слово является знаком вещи, а вещь является знаком рассказов о ней наряду с именем вещи. Вещь и имя совершенно равноправны по отношению к обозначению рассказов о вещи, от чего и возможно, например, в грамматическом предложении заменять имя на местоимение или вообще заменять имя указанием на «он», «она», «это», «те», «там». Число как таковое аналогично местоимению в языке. Например, «9», «IX» – это не число яблок или веков, а серия отношений типа 36:4, 63:7, 117:13. Если «рассказы» о такого рода отношениях приравнять друг к другу, тогда и возникнет «это = 9». Аналогичным образом существует понятие «окружность»: математик не будет представлять себе блины или солнце с луной, даже круг не будет представлять себе, поскольку окружность есть геометрическое место точек на плоскости, равноудаленное от точки отсчета. Солнце, блин, луна в их видимости будут подстановкой, «суппозицией» этого определения. Никакой причинно-следственной связи между видимым солнцем и определением окружности нет и в помине, хотя что-то такое «общее» есть – «индекс!» – возопит последователь Ч. Пирса. Более того, в знаках-индексах типа «окружность», «круг», «шар» сам Пирс потребовал бы еще увидеть «икону» и «символ», – что невооруженным глазом заметно. Только «шар» в математике не определяется по отношению к яблокам или арбузам, потому и не является знаком-индексом. «Шар» в математике представляет собой не «круглые вещи» в качестве знака-индекса, а «геометрические место точек», «вращение круга вокруг диметра», фигуры с объемом в соответствии с определенной формулой, и еще бог знает какие «определения». Любое определение в математике начинается с местоимения «это»; символ в математике именно «это» и обозначает собой. Математические понятия «местоименны», что необходимо и удобно для чтения, но бесполезно при сигнализации.

Чтение – очень странный процесс. В эпоху Реформации, когда возникла проблема выбора между католицизмом и протестантизмом, выживание конфессий зависело от скорости обучения прихожан грамоте. Оказалось, что если алфавит заучивать по названиям букв типа «азъ», «буки», то прочитать слово буки-азъ-буки-азъ будет для большинства обучаемых невозможным. Г.В. Плеханов даже дразнилку придумал: «Буки аз, буки, аз – счастье в азбуке для вас». При чтении нельзя делать остановку на буквах; чтение требует скорости, речения, потока. При чтении по знакам сами знаки служат не для обозначения, а для узнавания. Знаки напоминают, а не сигналят. И напоминают знаки не вещи, а рассказы о них. Для Аристотеля не рассказ состоит из слов, что привычно для обывательского представления и филологов, а слово «состоит» из рассказов, является заглавием рассказов. Точно таким же образом число является заглавием рассказов. И формула в естественных науках есть не более, чем заглавие рассказов.

Что касается «иконических знаков» типа «рисованного письма», то Ч. Пирс не склонен уделять им особого внимания по той причине, что иконические знаки не используются, например, в алгебре или алфавитной письменности. Доля истины в таком подходе есть, поскольку знаки-иконы и знаки-индексы в своем противостоянии условным знакам образуют одну общую группу, которую Пирс вынуждено разделил на две части с учетом так называемого «рисованного письма». «Рисованное письмо» при чтении ничем не отличается от чтения естественных знаков типа следов ног на песке, только знаки имеют «искусственное происхождение». Знаки-иконы не более чем частный вид знаков-индексов, что можно продемонстрировать на примере следов от ног на песке: это иконки или индексы? Вопрос можно усложнить: следы возникли как естественно-физическое явление или оставлены специально? Отпечатки ног на песке может и «похожи» на ноги, но никак не на обладателя ног. В этом примере знаки-индексы и знаки-иконы беспорядочно перемешиваются между собой ввиду их надуманной классификации. Путаница возникает по той причине, что возникновение знаков объясняется за счет «письма», в то время как знаки возникают исключительно за счет «чтения». Чтение предшествует письму. Человек читает даже то, что никто не писал; например, в лесу есть свои «письмена»: север, юг, наличие живности или воды. Есть и метод такой наряду с индукцией: физиогномика.

Сам процесс под названием «чтение» требует скорости, как и езда на велосипеде, прыжок через пропасть или полет самолета. С технической точки зрения это означает, что переход от знака к знаку должен быть непрерывным. Связный переход от буквы к букве, от знака к знаку обеспечивается исключительно фактором изобразительности, в том числе за счет таких механизмов, как «объем понятия» и «партиципация». В непрерывной речи изображение следующего слова возникает до того, как будет прочитано текущее слово: за счет флективного строя языка или порядка слов в предложении. В речи последующее слово всегда подготовлено самой структурой языка, оно ожидаемо, причем, ожидаемо в интересах изобразительности. В итоге сказанное всегда является увиденным, причем, не глазами, а умозрительно, «спекулятивно» – как выражался Г. Гегель.

Соотнесенность знака с чтением приводит к той самой ситуации, над которой смеялись после трактатов Дж.Беркли: пахнет ли роза, когда её никто не нюхает? Аналогичным образом: являются ли дорожные знаки знаками, когда их никто не видит? – Нет, не являются: это просто стенды. В шоу «Угадай мелодию» кто-то не может угадать с семи нот, и тогда семь нот мелодии для него не знак. Кто-то угадает с трех нот, тогда три ноты – знак. Тот, кто угадал – прочитал мелодию, это был акт чтения. Читать можно «по буквам», «по слогам», «словами», «предложениями», «фрагментами», «страницами». Есть понятие «скорочтение». В музыке особенно ценится умение «играть с листа». Соответственно, знак – это единица чтения, которая может быть очень разной у разных людей. Определяется единица чтения моментом узнаваемости, моментом изобразительности – то и другое существует как «умозрение».

В истории науки существуют каверзные ситуации. Долгое время в физике теплоту считали видом жидкости, «теплородом». Уравнения под концепт теплорода писались с легкостью и полностью соответствовали практике. И всё было хорошо, пока не попытались выделить теплород в «чистом виде» и создать особую науку о теплороде. В итоге убедились, что теплота подпадает не под категорию «вещь», а под категорию «движение». Подобная история происходит с семиотикой, которая тянется уже двадцать пять столетий.

Анти-Маркузе: оборотная сторона цивилизации

«Созидающий башню сорвётся, Будет страшен стремительный лёт, И на дне мирового колодца Он безумие своё проклянёт».

Н. Гумилёв

«Безумие всегда связано с цивилизацией и её неуютностью».

М. Фуко

Наверное, вряд ли кого удивят такие, например, выводы: если в яблоневом саду в этом году был урожай яблок, то, возможно, он будет и в последующие годы, а, может, был и в предшествующие. Конечно, выводы на основе логики еще не факт, но для того, чтобы их отвергнуть, аргументов понадобится много. Точно такая ситуация с человечеством: на планете Земля это сезонное явление. Антропологи на эволюцию «хомо сапиенс» отводят десять миллионов лет; между тем, географические условия, пригодные для существования человечества, как минимум насчитывают пятьсот миллионов. То есть «эксперимент» с человечеством на Земле мог повторяться в прошлом регулярно, раз пятьдесят, а, возможно, столько же будет повторяться и в будущем. Как яблони не цветут весь год, так и человечество на Земле появляется лишь «весной».

В нашей короткой «истории людей» значительная часть приходится на «первобытную культуру», культуру ритуального огня. Почему ритуального? – Потому что других целей не было: климат был тёплым, мясо не ели, ночью не работали, металлургией и керамикой не занимались. Огонь был востребован не для хозяйственных целей, а для психотропных воскурений с последующим развитием ритуала вокруг него. Еще Геродот писал о том, что германцы перед боем бросают в костёр белену, а скифы бросают коноплю на досуге. С галлюциногенными воскурениями связана трансовая практика как «руководящая и направляющая сила» всей «первобытной культуры», организованная в итоге в «шаманизм». Археологии датируют кострища эпохой более чем в миллион лет.

То, что историки относят к цивилизации (монументы, письменность, города, скотоводство, земледелие, гигантомания строительных работ) возникает на Земле отдельными очагами не ранее пятнадцати тысяч лет назад. Связующим звеном между первобытной культурой и цивилизацией является только шаманизм, преобразованный в эпоху цивилизаций в жречество. Что касается образа жизни, то происходит полный разрыв жизни до цивилизации и после. До цивилизации люди не приручали животных, не пахали, не строили жилища из камня, не жили на одном месте и не жили там, где «не цветут абрикосовые деревья» (Библия). Помехи в первобытный образ жизни внесли оледенения, роль которых не следует преувеличивать, поскольку большая часть человечества мигрировала в теплые края, а цивилизации появлялись исключительно в жарком климате.

Естественно, возникает вопрос: почему в разных частях планеты без особых причин прерывается устоявшийся образ жизни человечества? Причем, образ традиционной жизни не просто прерывается, а прерывается нелепым образом. А именно: по инициативе жрецов появляется общественная повинность – например, на ровном месте насыпать гигантский холм. У холма изначально нет назначения: просто холм. Но есть скрытое значение: требовать труда, причем «в поте лица своего». В дальнейшем жрецы трудовую повинность усилят тем, что задействуют способ «собирать камни» – просто в кучу. Лишь позднее складу камней найдут применение – складируют в башню, зиккурат. Жрецы организуют под видом строительства именно труд как таковой, причем, «сизифов» – по принципу «лишь бы наработаться».

Философия истории начинается с проблемы «сизифова труда» ранних цивилизаций. Цивилизация в её современном виде ценит труд за его прагматическое значение (техническое, экономическое) – в то время как исторически это не его исходное и не основное значение. Уже олимпийская мифология помещает бога труда Поноса в свиту Танатоса вместе с божествами болезней и старости. Символическое значение понятно: труд не есть путь к жизни, а есть способ умирания совместно с болезнями и старостью.

Интересно, что студенты на вопрос «Как христианство относится к труду?» отвечают уверенно и не задумываясь: положительно. Между тем, всё не так однозначно. Первые христианские общины, ориентируясь на аскетизм, к труду относились отрицательно: труд – путь к обогащению и, соответственно, мимо нравственности. Отношение христиан к труду изменилось столетия спустя после появления монастырей, причем, по весьма пикантным обстоятельствам. Как известно, монастырская жизнь требует соблюдения аскезы и воздержания от любой «страстности». Оказалось, что можно за счет силы воли переносить голод, холод, половое воздержание, но в аскезе есть одно слабое место: ночные сновидения, которые непроизвольно приобретают эротический характер. Как показал монастырский опыт, «прелесть» сновидений неистребима. После упорной «борьбы с блудом» выход неожиданно нашёлся: им оказался длительный и тяжёлый труд перед сном, именно с точки зрения затрат физической силы. Так труд в христианстве был оправдан – ради борьбы с ночными эротическими сновидениями. Поводом для «труда» стало таскание камней и поднятие целины. В итоге монастыри обросли монументальными каменными стенами и распаханными полями, что естественным образом сказалось на обороне и системе питания. Экономическая роль труда оказалась не источником экономики, а следствием психотехники в качестве профилактики эротических сновидений – о чём был мой доклад в Смольном на одном из Петербургских экономических форумов [Костецкий, 2010]. Связка труда и эротики в понимании цивилизации оказалась не прямолинейной, но далеко не случайной.

После работ З. Фрейда сексуальная проблематика в социально-гуманитарных науках стала дежурной, причем в самом банальном толковании. Примером может служить монография Г. Маркузе «Эрос и цивилизация» (1955 г.). Логика выстраивается просто: цивилизация не существует без труда; труд подавляет либидо; молодёжь страдает от подавления либидо и бунтует, – правильно делая. В этой логике полностью отсутствует не только понимание истории, но и понимание позиции З. Фрейда. По Фрейду, репрессивную роль для человечества представляет именно либидо, которое возникает не к месту и времени, и даже не в интересах человека и человечества. У животных половое влечение, в отличие от человеческого «либидо», кратковременно и своевременно – возникает на период брачных отношений и более не беспокоит. З.Фрейд как врач фиксировал чрезмерность либидо, его несоразмерность даже физическим возможностям человека, отчего и предполагал необходимость сублимации. Г. Маркузе произвольно отождествил «либидо» в учении З. Фрейда с Эросом как «принципом удовольствия», «влечением к жизни». Послевоенная Европа восторженно приветствовала ошибочные построения модного философа.

Странный факт чрезмерности либидо Фрейд как врач фиксировал, но, не находя достаточных оснований, как честный ученый отказался комментировать. В результате желающих «досказать за Фрейда» по всему миру оказалось предостаточно. Фрейдовское «Оно» на подиуме теорий как только не крутили: «инстинкты», «архетипы», «природа человека», иррациональное «бессознательное». При этом никто не удосужился заглянуть в анналы этнографии. Между тем, еще при жизни Фрейда в России вышла монография ак. Штернберга, в которой совершенно недвусмысленно вскрывался источник навязчивого либидо – это эротические сновидения, обязующие становится шаманом или шаманкой.

Как показали исследования сибирского шаманизма под руководством ак. Л.Я. Штернберга, шаманом становятся не по «выбору профессии», а по принуждению методом навязчивых эротических сновидений самого нескромного характера. Эротика шаманских сновидений – это не эротика романса или брачных отношений, а эротика «Кама сутры» – с невероятными позами при невероятных обстоятельствах, причем на протяжении всего времени сна – во вред здоровью. Будущий шаман не может избавиться от навязчивых эротических сновидений иначе, чем заключить брачный «завет» со своим сновиденческим персонажем, который мучает его весь период полового созревания. Л.Я. Штернберг назвал шаманизм «сексуальным избранничеством», осуществляемым в сновидениях неким персонажем методом принуждения, угроз, шантажа, насилия.

В своей монографии «Первобытная религия в свете этнографии» [Штернберг 1936]. Л.Я. Штернберг показал, что шаманизм основан на личном общении шамана с неким «духом предков» (противоположного пола) в рамках сначала сновидений, потом ритуального транса. Причем, активность к эротике сновидений идет именно от «духа предков» и по воле его (её) фантазий, с характером принуждения. Весь период полового созревания ночные эротические сновидения просто изматывают подростка, погружая его в «шаманскую болезнь». В сновидениях подросток оказывается в положении наложника (наложницы) «духа», на котором осуществляются сексуальные практики, неведомые не только ему, но и традициям его народа. В случае отказа от навязчивых приставаниях обязательно следует серия угроз, а затем и наказаний. «Шаманская болезнь» исчезает после заключения «завета» – согласия на брак методом сновидений, – так возникает феномен культуры под названием «иерогамия» – священный брак.

С принудительным характером сексуальных отношений знакома и Библия, начиная с Ветхого Завета. В Книге Бытия упоминается о том, что некие «сыны божии» входили к дочерям человеческим и те рожали. После чего следует «гнев божий» – за «растление». Наказаны, как известно, были не проказливые «сыны», а все «твари божии», что призывались «плодиться и размножаться». Олимпийская мифология тоже не свободна от сюжета соблазнения богами земных женщин, начиная с известного мифа о проказах Зевса к Данае.

Ветхозаветная история с появлением Адама (без женщины) полна тех же смыслов. Адам появляется в укромном райском саду («будуаре») не случайно без женщины, поскольку Она (в вежливой форме «Они» – «Элохим») ему уготована сновидениями в откровенных позах. Так было задумано. Но что-то пошло не так. Адам воспротивился эротическим сновидениям и затребовал телесную женщину, телесно подобную ему самому. Женщину изготовили «на скорую руку», после чего выгнали обоих, причем посылая проклятия вслед как при обычном скандале из ревности. Этот инцидент вызывает недоумение уже три тысячи лет. Почему Адама создают отдельно от всех людей и в выходной день, почему без пары (женщины), почему в укромном садочке рая, почему, наконец, столько гнева и проклятий на момент изгнания, почему «наказание»? Наконец, почему «Они» (напомню: уважительная форма личного местоимения в тексте Ветхого Завета без гендерных различий) так гневливы и в гневе зловредны? История шаманизма в свете этнографических знаний позволяет вполне компетентно отвечать на такого рода вопросы.

Для потомков Адама труд в качестве наказания не является ни свободным, ни добровольным. Потомки, конечно, могут исхитриться, превращая труд в «удовольствие» (механизация, автоматизация, творчество, доходность), но будут наказаны за это «свыше» неожиданным образом. Для «человека разумного» существует универсальная форма наказания: потеря разумности. Разум – не собственность человека, а аренда, пользование. Разум теряем. Не случайна поговорка «Кого бог намерен наказать, того лишает разума». Безумие – реальная угроза человеку и человечеству. Как заметил Сенека, «мы безумствуем не только по одиночке, но и целыми народами» [Сенека 1986, с. 281]. Средневековое сжигание ведьм или концлагеря нацистов тому наглядный пример. Цивилизация изначально граничит с безумием, и прав М. Фуко: «Безумие всегда связано с цивилизацией и её неуютностью» [Фуко 1997, с. 507].

В цивилизации разумность человечества в тисках с двух сторон: со стороны труда и со стороны секса. При этом оказывается, что ни труд не является «естественно-историческим процессом» (К. Маркс, Ф. Энгельс), ни секс не является инстинктом продолжения рода. Это сферы манипуляции человечеством, реализующие программу наказания «сверху». Смысл наказания в том, что нельзя труд превращать в путь к богатству, а секс обращать в соматическое наслаждение. Собственно, это откровение давно зафиксировано – в религиозных текстах. Богатому в рай войти всё равно как верблюду пройти сквозь угольное ушко; не возжелай жены ближнего своего – такого рода тезисами поведение строго табуируется. Ветхий Завет писался в первом тысячелетии до нашей эры – опыт цивилизаций был богатым.

В настоящее время труд не перестаёт проявлять иррациональность. Например, двести лет назад был 16-ти часовой рабочий день, порой без выходных и оплачиваемых отпусков, без пенсий. Сто лет назад рабочий день сократился вдвое, но с тех пор держится в тех же границах, несмотря на невиданный рост производительности труда. Возникает вопрос: на что уходит рост производительности труда, если рабочий день сто лет остается на уровне восьми часов? С учетом электрофикации, механизации, автоматизации, компьютеризации рабочий день мог бы сократиться до четырех часов, неделя до трёх рабочих дней, в году могло быть четыре оплачиваемых отпуска, а пенсионный возраст мог бы понизиться до сорока лет. Но ничего подобного не происходит по всему миру. Труд удерживает человечество в стабильно жестких условиях. Возникает тогда вопрос: при несоразмерно большом количестве труда (в сравнении с потреблением) куда деваются избытки богатства?

«Общество изобилия», о котором уже начали было писать, вдруг стало плавно отступать от своих рекордных показателей. Причина проста: как-то «само собой» начался безумный рост цен на предметы роскоши, причем вне всяких соотношений с «трудозатратами». Миллионы за холст, миллиарды за яхту. Спрос на модную роскошь стал приобретать маниакальный характер навязчивых идей, которым разум как таковой не способен противостоять. Богатые не могут остановиться, вовлеченные в сети навязанной тяги к роскоши и игромании. В результате жупел «сизифова труда» вновь и вновь повисает над цивилизацией. Собственно, цивилизация оказывается наказанной подобно Сизифу, причем тем же способом обращения трудовых усилий миллионов людей в ноль.

В трактате Г. Маркузе «Эрос и цивилизация» – надо отдать дань восхищения названию – эрос понимается абстрактно, как «принцип наслаждения». Не менее абстрактно понимается и труд – в контексте «ходить на работу». Для философии конструирование абстрактных объектов означает совершенно провальное занятие. Как понятия, «труд» и «эрос» интересны именно в своей конкретике, которая быстро уводить от бытовой наглядности. Так, слово «эротика» приучает связывать значение слова с сексом, между тем, это не более чем антропоморфизм. В более широком значении эротика связана с переключением внимания на телесность. Например, человеку нравится медная статуэтка, медная турка для кофе, медная пряжка ремня. Очевидно, что плоть имеет значение. И это значение сводится к тому, что чувственное восприятие не хочется прерывать: нравится долго смотреть, ощущать, трогать, слушать, вдыхать запахи – забывая о времени. Кому-то нравится всё золотое, кому-то овальное, кому-то розовое. Пристрастное отношение к телесности со стороны плоти и формы образует основу эротики. Мифологическое значение Эроса как бога, причастного к космогенезу, тоже ориентировано на чувство плоти: этот мир плотский – в контексте библейского «это хорошо» на момент сотворения мира.

Как всякое «хорошее дело», эротику можно испортить. Миф про царя Мидаса тому пример. Нельзя из любви к золоту всё превращать в золото, особенно пищу. Однако, цивилизация запрограммирована на совершение этой ошибки. Как только часть общества высвобождается из труда, так западает на эротику в крайних формах: пристрастие к моде, роскоши, сексу, насилию, «чревоугодию», «сребролюбию». Ж. Батай, исследовавший историю эротизма в искусстве, писал: «Едва появившись на свет из этого темного мира, эротизм, еще расплывчатый, грубый, поражает нас ужасной гармонией с садизмом» [Танатография эроса, 1994, с. 302].

В животном мире животные функции организма не эротизируются. Никому не доставляет удовольствия смотреть на то, как кто-то жуёт, совокупляется или избавляется от продуктов метаболизма. Внимание животных не сосредотачивается на подобных вещах. В человеческой культуре, напротив, все животные функции организма проходят через цензуру эротизации: приём пищи, половое общение, комфортное сидение на унитазе. Люди едят за столом, спят на кроватях, строят туалеты, – в итоге возникает оппозиция культуры и природы. Хомо сапиенс становится не столько разумным, сколько цивилизованным.

Появление «труда» на момент гигантомании строительных работ в эпоху первых цивилизаций ставит общество в оппозицию и природе, и культуре. Дело в том, что труд – это не промысел, не деятельность типа заготовки дров, огородничества, хлопот по хозяйству. В понятии труда фиксируются только затраты на усилия и соответствующее время. Существует много телесных усилий, которые не относятся ни к труду, ни к промыслу: например, жевать твёрдую пищу или испытывать какие затруднения с пищеварением. В первобытной культуре нет труда; точно так же как дети с трудом, как говорится, учатся ходить – но это не труд. Труд – феномен цивилизации в её оппозиции, как было замечено в начале ХХ века, культуре и природе: у людей буйный праздник не труд, у животных добыча пищи не труд. Труд из материалов природы делает машину, а человека обращает в разумного придатка машины, постепенно теряющего разум за пределами этой самой машины.

Как показала история, цивилизация разумным путём впадает тем или иным способом в безумие. Бесконечный труд поглощается роскошью, а бесконечная роскошь приводит к войнам на самоуничтожение и к массовому извращению телесности в самых разнообразных формах, от ожирения до сексуальных перверсий. В пресловутом «закате Европы» нет ничего странного: цивилизация попалась в расставленные силки. Культура держится не на «ценностях», а на табу. Трактовать табу как «репрессивность» подобно Г. Маркузе, значит не понимать ни культуру, ни цивилизацию. И дело не в том, что тот или иной автор не проявляет способностей к философии истории, а в том, что в так называемой «научной картине мира» понять человеческую историю в принципе невозможно. Человек не есть естественный продукт эволюции животных (Ч. Дарвин), и труд не есть «естественно-исторический процесс» (К. Маркс), и религия не есть «встреча дурака с обманщиком» (Т. Гоббс), и даже «либидо» не есть «природа человека» (З. Фрейд). В Ветхом Завете можно найти больше исторической правды, чем в научных монографиях современных экономистов и гуманитариев.

Исходное появление «труда» в человеческой культуре – не рыбалка и собирательство, а противостояние сновидениям, которые принимают античеловеческий характер, вплоть до нарушения устоявшихся табу. Например, могут быть сновидения с подстрекательством к каннибализму, причем, навязчивого характера. Ночные сновидения – это настежь раскрытые ворота к человеческому разуму. Они могут быть раскрыты советам «культурного героя», но могут оказаться раскрытыми «врагу человеческого рода», что реально случается время от времени как с отдельным человеком, так и с народами. Религия с её гигантоманией строительных работ возникает не на пустом месте. Реальная угроза массовой потери рассудка как раз и рождает собой «труд»: сначала как психотехнику, а в дальнейшем «труд» мотивируется целесообразностью типа «выживание», «обогащение», «покорение природы», «прогресс цивилизации», «продление продолжительности жизни». Цивилизация не может отрешиться от решения этих «важных» задач. Однако, как говорят военные, можно выиграть битву, но проиграть войну. Аналогичным образом, цивилизация при всех своих выигрышах обречена «проиграть войну» за прогресс. Нельзя создать вечный двигатель или обыграть казино. Цивилизация запрограммирована на самоуничтожение, и средства уничтожения заранее запасены: это труд и секс. То, что не разрушит в человеке труд, разрушит секс, и наоборот.

Почти три тысячи лет назад древнегреческий поэт Гесиод писал о том, что человечество на Земле время от времени меняется, существуя каждое в своих определенных пределах. Пределы могут быть разными, по возрасту, образу жизни, отношению к труду или войне, даже по отношению к «загробной жизни». Эпоху нашего человечества – «пятого поколения» по ходу поэмы, – Гесиод охарактеризовал следующим образом:

Если бы мог я не жить с поколением пятого века!

Раньше его умереть я хотел бы, иль позже родиться!

Землю теперь населяют люди железного века:

Не будет им передышки от труда, забот и несчастий!

Дети – с отцами, с детьми – их отцы сговориться не смогут,

Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю хозяин,

Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то.

Старых родителей скоро совсем почитать перестанут:

Будут их яро и зло поносить нечестивые дети

Тяжкою бранью. Не зная возмездия богов, не захочет никто

Доставлять пропитания родителям старым.

Правду заменит кулак! И не возбудит ни в ком уважения

Ни справедливый, ни добрый. Скорей, наглецу и злодею

Станет почёт воздаваться. Где сила, там будет и право.

Стыд пропадёт. Человеку хорошему люди худые

Лживыми станут вредить показаниями…

К вечным богам вознесутся тогда, отлетевши от смертных,

Совесть и стыд. Жесточайшие, тяжкие беды останутся людям.

От зла избавления не будет.

Три тысячи лет миновали со времён Гесиода, но эпоха «железного века» всё еще тянется сквозь все исторические трансформации. Рождаются царства, исчезают империи, техника демонстрирует невиданные успехи, но конца взлётам и падениям не видно. Все человеческие отношения на пике развития общества обращаются в наглость. Наглость в отношениях людей появляется не в качестве индивидуальной случайности, а системно, от политики и экономики до быта. Вот пример заурядной наглости на сегодняшний день:

Кот надоел перед отпуском:

Старый, больной.

Его отвезли на окраину,

Пусть скотиной живет сам собой.

На отпуск заняли денег,

Отпуск-то дорогой.

А отдавать не стали –

Просто дружбу долой.

С отпуска выйдя, сменили работу:

В компании прибыли нет.

Ушли к конкурентам, с собою забрав,

Опыт прожитых лет.

На юбилее друзья величали:

«Как вы умеете жить!»

А кто-то кота помянул ненароком,

Что ушёл к конкурентам – дожить.

До тех пор, пока цивилизация поощряет «умение жить», она будет полным ходом идти в тупики заготовленного Лабиринта. Ландшафтом человеческой истории являются не реки и моря, горы и пустыни, а лабиринты с ходами из разума и безумия. Разумность во многом определяется способностью вовремя отступать, не углубляясь в тупики безумия. В истории цивилизации есть позитивные примеры. Когда царства древнего мира при всей роскоши дворцов превратили жизнь в историю войн, началась массовая миграция ариев из Индии в Европу с переходом к деревенскому образу жизни. Технологический опыт сохранился, но человеческим отношениям возвратили человечность. Экономисты до сих пор не понимают того, что в деревне нет труда: есть промыслы и «работы по хозяйству». В русском языке слово «труд» образовано от глагола «трудить», с ударением не первом слоге. «Трудить» означало понужать себя к нужной деятельности. То есть речь идет о психотехнике, а не о производительной деятельности. Трудовой психотехнике в деревенском образе жизни места хватает, спору нет. Сенокос – тяжёлые работы, – но если сено заготовляют для своей скотины и работают на себя, свою семью, своих детей, то вступает в силу поговорка «своя ноша не тянет». Подобная ситуация явно прослеживается в ранний период возникновения античной цивилизации: физический труд на себя и на открытом воздухе почётен для владельца собственного каменного дома-фабрики («экоса»). Позорен труд не на себя, в закрытом помещении, в сидячем положении. Без установки на физический труд на свежем воздухе домовладельцы античного полиса никогда не смогли бы создать «гражданское общество», по физической силе превосходящее любое военное сословие.

Избавление от физического труда в цивилизации оправдано для экономики, но не для человечности. Не случайно горожане стремятся на дачу. Сначала дачники радовались именно физическому труду: огород развести своими руками, деревья подрезать, траву покосить. Однако, Лабиринт истории разворачивает дачную жизнь в сторону комфорта: санузел, отопление, водопровод, веранды-мансарды, – и вот уже дача уподобляется городской квартире. Дом превращается в «машину для жилья». Уставший труженик города возвращается на дачу «отдохнуть» – посидеть в шезлонге на солнышке, шашлыком загрузиться под вечер. А там и мысли внезапно приобретают характер фантазий, сворачивая на эротическую тему. Это не индивидуальный ход мысли отдыхающего, это бег по лабиринту истории, по его тупикам. И конец предсказуем как в «Анне Карениной».

При деревенском образе жизни семья не может распасться: слишком много специализированных физических работ женского и мужского характера. Само «разделение труда» выступает прежде всего психотехникой сохранения семьи, ведущей хозяйство «для себя» – самодержавно, суверенно. В хозяйствующей семье труд меняет своё назначение, его значение не сводится к экономике. Но и сексуальность претерпевает значительные трансформации. Эротика выстраивается параллельно сексу и удерживается в этой параллельности «средствами культуры». Девиантные фантазии теряют почву; они становятся если не скабрезными, то, как минимум, смешными. Психология стыда закрепляет параллелизм эротики и секса, лишая тем самым либидо своей «бессознательности».

На определенном этапе развития цивилизации прогресс состоит в том, чтобы вернуться к деревне с её физическим трудом и натуральным хозяйством, а не в том, чтобы наращивать объемы мегаполисов. Человек изначально есть существо, предназначенное выживанию на основе личного физического труда в условиях минимального комфорта. Этим не трудно пренебречь, но тогда путь к безумию будет открытым. Ящик Пандоры открывается просто: комфортом. Эллада, родина западной цивилизации, веками осознанно избегала комфорта, к которому население новой России пока так безудержно стремится.

Когда Россия заявляет о себе как особой цивилизации, то её особенность состоит не в химерическом единении Европы с Азией, а в том, что этно-ландшафтные отношения веками держались на сезонном характере физического труда. Сезонный труд кратковременен, но интенсивный, «до седьмого пота». Это сенокос, заготовка дров, рыбалка, охота, ягоды и грибы, орехи и бортничество, огородничество, хлебопашество, скотоводство, ткачество, заготовка сырья для товарного производства. А межсезонье заполняется праздниками с массовыми веселыми гуляниями, в которых эротика не сводится к сексуальности. При деревенском образе жизни эротика идёт не от секса, а к сексу – от общего чувства плоти. От стали топора навострённой, от перламутрового блеска рыбьей чешуи, от пота любимой лошади, от налитых колосьев хлебов. Деревня – не задворки цивилизации, а её чистилище, без которого любая цивилизация захлебнётся в собственном безумии.

Г. Маркузе, озабоченный выходом цивилизации из тупиков «одномерного человека», настаивал на свободе эроса и сублимации труда в игру. Но именно это и ведет цивилизацию к безумию, к феномену которого настойчиво привлекал внимание М. Фуко. В отличие от Фуко, Маркузе мыслит как подросток: «Путь к разумной системе общественного труда пролегает через освобождение времени и пространства для развития индивидуальности за пределами неизбежно репрессивного мира труда. Игра и видимость как принципы цивилизации подразумевают не преображение труда, но его полное подчинение свободно развивающимся возможностям человека и природы… игра… порывает с репрессивными и эксплуатативными чертами труда и досуга» [Маркузе 1995, с. 202]. Для Г. Маркузе, как до него писал и Й. Хейзинга, прогресс цивилизации мерещится в переходе к формации «игрового способа производства». Если учесть, что Й. Хейзинга совершенно не различал игру и дурачество, о чем я уже писал ранее [Костецкий 2020], то понятно, что именно в дурачестве «одномерный человек», по мысли Маркузе, обретёт себе другие измерения. Но у труда в цивилизации есть своя роль, причем, прежде всего не экономическая – удерживать разумность «хомо сапиенс» от полного поглощения дурачеством с последующим безумием.

В словах Гесиода «от зла избавления не будет» есть момент странного оптимизма: неутешительный прогноз не касаются наглых людей, «которым станет почёт воздаваться». Единственное, что им угрожает в отличие от всех прочих, так это расчеловечивание. Наглость людей обращает их либо в «бесов», то есть одержимых бесовством, либо в «машины» достижения успеха. «Бесы» и «машины» представляют собой универсальные метафоры цивилизации на пути к безумию. Как тут не вспомнить киника Диогена: на вопрос, много ли людей было в театре, он ответил: «Народу было много, а людей – почти никого». Можно только добавить, перефразируя Ф. Ницше: всё, что не превращает нас в бесов и машину, делает человечнее.

Заключение

Одна из основных проблем в истории философии, – это проблема пересказа. Проблема пересказа связана с текстологическим анализом, однако часто одно с другим не только не совпадает, но и откровенно расходится. Пересказ в философии – не перевод текста с языка на язык, не конспект, не аннотация, не экскурсия по цитатам, а изложение сути авторской позиции классика философской мысли себе и аудитории. У философов нет такой задачи, у историков философии есть.

У историков философии при подготовке справочных изданий и учебных пособий нет права обойти вниманием того философа, который оказывается недоступным пониманию, по разным причинам. Возникает трагикомичная ситуация: профессору надо пересказать то, что самому в действительности непонятно. Поэтому поводу можно без особого труда составить хрестоматию нелепых пересказов авторитетных авторов из самых авторитетных научных и образовательных учреждений по всему миру. Однако, более плодотворным представляется разобрать те трудности, которые не только затрудняют пересказ в философии, но практически делают его невозможным в силу особенностей текста даже при хорошей сохранности.

Существуют тексты, при пересказе которых самым вредным пороком является интерпретация, право на которую многие присваивают себе самовольно. Никто не пишет тексты ради того, чтобы их интерпретировали. Тексты пишут в расчете на понимание, «для своих». Интерпретатор заранее ставит себя в позицию чужака. Напротив, в пересказе стоит задача «стать своим», независимо от временных и культурных дистанций. Для «своих» методология кардинально меняется: текст служит не «интерпретациям», а узнаванию – подобно тому, как в старом и искалеченном временем и обстоятельствами человеке узнают своего друга детства. Метод физиогномики очень полезен в истории философии: до каких бы карикатур не доводились фрагменты текстов, всегда можно узнать, о чем, собственно, велась речь. Даже при любой гротестности карикатура узнаваема в лицах и ситуациях – для «своих».

Во многих специальностях круг «своих» вполне очерчен: математики, музыканты, спортсмены. К сожалению, в истории философии нет круга «своих»; на их место претендуют прежде всего переводчики. Но переводчик исходит из текста, его сила в текстологическом анализе. Текстологический анализ, безусловно, замечательная вещь до тех пор, пока пересказ возможен. В противном случае обращение к тексту в лучшем случае бесполезно, в худшем – вредно. Страницы истории философии, недоступные пересказу, можно уподобить отдельным теоремам в математике, доказать которые способны единицы. Аналогичным образом иногда дела обстоят и в истории философии. Об этом, собственно, и шла речь в «Потаённых страницах истории западной философии».

Приложение:

Аннотации статей на русском и английском языках

О пользе метода физиогномики для истории

В статье физиогномика трактуется как метод научного исследования, смежный по отношению к индукции и дедукции. В методе физиогномики вывод делается по одному факту, но такому, который является уликой (γνομα – мелкая деталь, примета). Примета становится уликой в цепи дедуктивного доказательства, соответственно, придавая выводу достоверный, а не вероятностный характер. Ф. Бекон изобретение физиогномики как научного метода связывал с Гиппократом и Аристотелем. Физиогномика, основываясь на проницательном наблюдении, с одной стороны, и логическом анализе, с другой стороны, не только объединяет эмпирический и теоретический уровни познания, но и включает в себя методологию эстетического созерцания. Такие термины, как «картина», «лицо», «дух» в физиогномике имеют понятийное значение. Трансцендентальное визионерство в физиогномике ничем не отличается от того, что называется «смекалкой» в конструировании или «воображением» в математике. В истории западной науки так случилось, что логические методы дедукции и индукции вытеснили физиогномику на край научной методологии, едва ли не отождествив её с интуицией. Попытки О. Шпенглера вернуть физиогномику в лоно научной методологии фактически не нашли отклика.

Пересказ в философии: история одной ошибки

В статье привлекается внимание к проблеме, казалось бы, филологического характера: пересказу классического философского текста в интересах, например, справочного издания или учебного пособия. Однако, в реальности оказывается, что даже маститые авторы иногда не справляются с этой задачей. В качестве примера неверного пересказа в философии анализируется этика Аристотеля – как наиболее, казалось бы, доступный раздел его философии. Ошибка в пересказе начинается с того, что центральное понятие этики Аристотеля – «прекрасный поступок» остается без внимания. У Аристотеля это одно понятие, а не понятие «поступок» с оценкой «прекрасный». Именно в едином понятии «прекрасный поступок» имплицитно содержится понятие «честь», которое Сенека, впоследствии развивая интенцию аристотелевской мысли, разовьет до понятия «совесть». Ошибка в пересказе текста обращает весь пересказ в произвольную конструкцию, перед которой даже экскурсия по цитатам выглядит более предпочтительной. В истории философии с утратой жанра комментария пересказ авторской философии принял недопустимо фамильярный характер. Под предлогом «анализа» или «интерпретации» пересказ в философии принимает откровенно лживый характер.

Эстетика улицы в античном полисе: возникновение западной философии

Возникновение западной философии имеет совершенно иной характер, чем философствование в культуре Др.Востока. Анализ таких факторов античной истории как колонизация, переход от бронзы к железу, распад патриархальной семьи, благоприятные условия климата и ландшафта, универсальная одаренность эллинского народа и прочие значимые факторы в итоге не дают ответа на вопрос, как возникла философия западного типа. Не случайно Э. Ренан предпочитал говорить о «греческом чуде». По Ренану, «греческое чудо» обусловлено удачной композицией разных факторов, – что, конечно, имело место. Но вопрос о возникновении западной философии не сводится к удачной «мутации» культуры.

В статье предпринимается попытка более углубленного анализа «полиса». При этом на первое место выдвигается не агора, а улица как «дорога к своему дому». Полисы возникают не в качестве миграции любого населения, тем более патриархального, а в качестве «сословной миграции» (ремесленного люда). В полисной жизни шёл процесс не разложения родо-племенных отношений и патриархальной семьи (этот процесс на момент миграций уже остался в прошлом), а процесс восстановления семьи по типу патриархальной на основе частного домовладения и индивидуального предпринимательства. В раннем полисе такого явления, как «рабовладение», не существовало «из принципа», а вот капиталистические отношения договорного (дружеского) типа были изначальны.

Социально-политической проблемой для раннего полиса стала утрата античным капитализмом дружеского характера, что обернулось переходом дискуссий на улицу и появлением на ней «семи мудрецов». Вопрос «как правильно жить» в условиях самоорганизации поселения инициировал те самые дискуссии, с которых начиналась западная философия. Подразумевалось, что жить можно по-разному, но только не так, как в деспотиях Др.Востока. Эллинами двигала не любовь к свободе, а ненависть к деспотии, прежде всего во взаимоотношениях между соседями. Идеи симпатии, синергии, симфонии, о которых заговорил Пифагор, эстетически изначально таились в полисе – ремесленном поселении на свободных территориях. Все «учения о природе» представляли собой эстетические размышления в рамках ремесленного миропонимания и ремесленной терминологии.

Проблема Пифагора в истории философии

Проблема Пифагора в истории философии связана с тем, что нет ни текстов Пифагора, ни письменных свидетельств его современников о какой-либо философии. Фактически все знания о философии Пифагора сложились на основе устного творчества в последующие века. В статье утверждается, что отсутствие источников не означает отсутствие возможности полноценной реконструкции концептуальных моментов в философии Пифагора. Метод реконструкции основан, во-первых, на том, что философия Пифагора влияла на многих представителей философии и науки в течение многих веков. Во-вторых, о жизни Пифагора и особенностях его философии дошло достаточно характерных признаков, «улик». При знании культурного контекста философия Пифагора не познаваема, а узнаваема. Даже если считать, что философия Пифагора за многие века изменялась до карикатурности, из этого не следует, что в карикатурах оригинал становился неузнаваемым. В частности, узнаваемость доступна через ряд таких понятий, как эмпатия, симпатия, синергия, визионерство, теория, проблема. В статье предпринимается попытка восстановить оригинальные черты философии Пифагора, без которой курс философии не может быть полным.

Парменид в тени философии

Из обзора мнений о философии Парменида следует, что философы избегают Парменида, а историки философии в своих пересказах теряют нить изложения при попытках апологии абсурдных тезисов. В статье предпринимается попытка реконструкции философии Парменида, исходя из другого контекста «бытия». Понятия «бытие» и «небытие» в философии возникают не в результате абстрагирования и обобщения, а в результате анализа конкретных понятий. У Гегеля таким конкретным понятием является понятие «начало», логически разлагаемое на бытие и небытие, а затем синтезируемые в «становление»; у Парменида контекст задан понятием «мгновение», точно так же логически разлагаемого на бытие и небытие. Иррациональность понятия «мгновение» (математически очевидная) позволило Зенону выстроить ряд последовательных апорий.

Логика Платона в пересказе художникам

Статья написана для методического сборника Санкт-Петербургской академии художеств с целью не знакомства с «платонизмом», а с целью демонстрации логического анализа «по Платону». В статье «платоническому анализу» подвергаются такие понятия, как «рисунок», «живопись», «рама». По ходу статьи показана разница «определений» по Сократу, по Платону, по Аристотелю. Во всех диалогах Платона тип анализа один и тот же, «диэресис». Сократу приписывается изобретение определения понятия «через род и видовое отличие». Аристотелевский подход к определению понятий выходит далеко за пределы формальной логики, по факту им же и созданной.

Слово и знак в философии Аристотеля

В статье предпринимается попытка выявить оригинальные идеи Аристотеля в отношении языка и знаков. Анализ показывает, что Аристотель не относит слова к знакам. Можно сказать, что Аристотель под «словом» понимает заглавие рассказов о вещи. Получается так, что слово не только объединяет множество рассказов под видом общего имени, но и предполагает силлогизмы из самого себя, из «логоса». Слово, внутри которого нет других слов (рассказов), не является словом. В отношении знака позиция Аристотеля тоже оригинальна: он исключает из числа знаков всё, что только можно исключить: изображения, слова, сигналы, указатели, шифры, приметы. Понятие знака определяется Аристотелем либо в отношении памяти, либо в отношении умозаключения. Связь слова и знака в том, что слово помечено «знаком для памяти» (имя) и способно быть «знаком для умозаключения» (как термин силлогизма). Аристотель выводит слово за пределы устной и письменной речи, но сближает с изобразительностью и визуальностью.

Трактат Аристотеля «Категории»: слово и знак

Трактат Аристотеля «Категории» в истории философии имеет плохую репутацию: его либо отказываются понимать, либо пытаются сделать переложение под тот или иной «изм». В статье предпринят другой подход: в «Категориях» есть ключевое слово, которое веками остаётся без внимания. Это слово «сказанное», которое не следует понимать буквально, будто кто-то чего-то сказал. Категории относятся к «сказанному», но не человеком и даже не языком. Вещи «сказываются» сами собой; человек в своём языке выступает лишь переводчиком с «языка вещей» на «язык людей». Животные, соответственно, «язык вещей» переводят на свой «язык зверей». В философии Аристотеля «метафизика» исходит из понимания того, что вещь всегда в слове, а слово-в-вещи. Это не смешение по недомыслию слов и вещей, а иное понимание «метафизики», включая вопросы философии языка.

Переход Сенеки от Платона к Аристотелю: проблема вкуса и совести

В истории философии Сенека известен в качестве представителя стоиков и «академиков», последователей Платона. Но есть один случай, когда Сенека не только расходиться в своём мнении со взглядами Платона, но резко критикует самого Платона. Это вопрос о соотношении блага и чести. «Благо» у Платона в иерархии идей занимает высший уровень: всё из Блага. Сенека, столкнувшись с проблемой воспитания Нерона, приходит к выводу, что без чести идея блага перестает быть благом. Понятие чести в форме «прекрасного поступка» служило основой в этике Аристотеля. В итоге Сенека путем соотношения понятий благо (Платон) и честь (Аристотель) вводит в философию новое понятие: «совесть». Совесть в понятии Сенеки как единство чести и блага однозначна для всего человечества, но существует не во всяком обществе. Совести в обществе нет тогда, когда либо нет норм поведения, либо их больше одной. В этом смысле совесть есть такая норма поведения, которая одна на всё человечество – подобно «прекрасному поступку» из этики Аристотеля. Аристотель вполне отдает себе отчет в том, что понятие «честь» есть понятие сословное, но это не исключает заимствования другими сословиями, вплоть до домашних слуг. Честь возникает только в одном сословии, но заимствоваться может всеми остальными. Точно так же совесть у Сенеки. У Аристотель «честь» и «прекрасный поступок» существуют друг через друга, поэтому при переходе к эстетике возникает связь совести и хорошего вкуса. Хороший вкус столь же определён, как и совесть. Хороший вкус восходит к абсолютности совести, приобретая тем самым безотносительный характер.

Апология гегелевской диссертации «Об орбитах планет»

Гегелевская диссертация «Об орбитах планет» обычно рассматривается либо как неудачная попытка умозрительного философа сказать свое слово в астрономии, либо как малозначительные подготовительные материалы к будущей «философии природы». Однако, диссертация Гегеля совсем не об астрономии и не совсем о философии природы; она о возможной в будущем «большой физике», основанной на иных принципах, чем традиционная европейская наука. Под предлогом критики ньютоновской «силы всемирного тяготения» Гегель прокладывает путь к «философии духа», ближайшим итогом которого оказались «Феноменология духа» и «Наука логики».

В качестве объекта критики для своей диссертации Г. Гегель избрал трактат И. Ньютона «Математические начала натуральной философии». С точки зрения Гегеля, И. Ньютон не мыслит физически; он всецело поглощён вычислениями в физике. Отсутствие собственно «физического мышления» в физике и замена его математическим мышлением (на примере И. Ньютона) стало предметом диссертации Г. Гегеля «Об орбитах планет». Посыл гегелевских рассуждений сводится к тому, что при переходе от физики на Земле к физике в космических масштабах феноменология физических явлений будет иной. В частности, орбиты планет могут иметь совершенно иную феноменологию, чем это представляется астрономам на основе «карт звёздного неба».

Язык и проблемы спекулятивности в философии Гегеля

В статье «спекулятивность» рассматривается как главная характеристика философии Гегеля, её предмета и метода, причем трактовка «спекулятивности» осуществляется с позиции «хорошего вкуса», а не с позиции, к примеру, «диалектики». При «хорошем вкусе» история стремится к поэзии; формальной логике-в-словах противопоставляется логика-в-музыке, логика-в-танце, логика-в-любви, – в результате чего логика эстетической феноменологии приводит к «диалектике» в гегелевском категориальном исчислении. Трактат «Наука логики» следует воспринимать как логическое тестирование реальности с позиций «хорошего вкуса».

Анти-лингвистика М. Хайдеггера: путь Аристотеля

В основу статьи положен известный тезис о том, что язык невозможно понять из языка. Однако, предпринимаемые меры понимания языка через семиотику и социальные отношения надо признать совершенно недостаточными. В качестве исходного начала выхода философии языка за пределы языка следует принять факт избыточной сложности языка для целей межчеловеческого общения, особенно в сопоставлении с фактом избыточной сексуальности человека. Хайдеггеровские призывы понимать язык через поэзию, а в поэзии усматривать интенциональность богов, следует развить до онтологии богов, по отношению к которой онтология языка окажется вторичной. Этнографические материалы по трансовым ритуалам первобытной культуры и современные исследования «измененных состояний сознания» явно способствуют новейшим исследованиям на «пути к языку».

«Время и бытие» М. Хайдеггера: читаем вместе с Сократом

В эссе опровергается мысль М. Хайдеггера о том, что его будут понимать лет через двести. Тексты Хайдеггера достаточно однообразны по стилю; при этом их отличает глубокая укоренённость в малоизвестных тонкостях аристотелевской мысли, с одной стороны, и забота о состоянии современной науки, с другой стороны. Хайдеггер намеренно соединяет в себе культуру античного философского мышления с эрудицией филологических и физико-математических наук, что порой требует от читателя доли иронии при наличии собственных компетенций. В статье проясняется мысль, которую Хайдеггер удерживает в своей потаённости: язык, время и субъект в своей онтологии совпадают.

М. Хайдеггер о времени и языке: рефлексы картины мира

В статье центральное внимание уделяется философскому анализу понятия «время». Благодаря М. Хайдеггеру, время трактуется вне отношения к движению и трем формам времени (настоящее, прошедшее, будущее). Авторская позиция сводится к тому, что время масштабирует бытие, тем самым представляя разные картины мира и разные онтологии. По своему онтологическому статусу понятия время и знание пересекаются. Что касается традиционных соотношений времени и движения, то это соотношение носит частный характер, значимый при бытовом масштабировании времени.

Загадка Ф.де Соссюра о языке

Позиция швейцарского лингвиста XIX века Ф. де Соссюра вызывает интерес в философии языка странными и парадоксальными тезисами. Странность тезисов вызвана тем, что они не вписываются ни в одну известную в истории западной философии гносеологию: ни в сенсуализм, ни в рационализм, ни в априоризм, ни в феноменологию духа. По утверждению Соссюра, в структурах языка нет признаков его возникновения: как будто язык всегда существовал, лишь трансформируясь во времени и географии. В статье наблюдения Соссюра подкрепляются дополнительными аргументами. В частности, чем древнее язык, тем морфологически он сложнее, в нем больше громоздкости и казуистики. Язык, если и возникал исторически, то не «от простого к сложному», как это имеет место при естественном возникновении. Другой аргумент сводится к тому, что в пределах визуального общения, тем более среди родственников, грамматические структуры вербального языка вообще излишни: понимание осуществляется «без слов». Поэтому необходимость в морфологических структурах появляется исключительно за пределами визуального общения, то есть ради почты – посредством письменных знаков. Из этого следует важный вывод: человеческий язык формировался исключительно в форме письменности; акустическая стадия языка является вторичной – на основе уже готового письменного языка. Все разговорные языки появились в качестве «озвученности» готовой «письменности». Не письмо появилось из языка, а язык возник из письменности. Третий аргумент представлен тезисом о том, что письменность развивалась за пределами сигнального общения, исключительно ради передачи технологических рецептов. Соответственно, инициацией письменности явилось «рецептурное знание» – в рамках жреческой ритуально-трансовой когнитивности.

Утеряная рукопись Д.Н. Овсянико-Куликовского об экстазе в языке и культуре

Российский филолог и социолог Д.Н. Овсянико-Куликовский ряд лет стажировался в Европе, и за основу своих исследований взял тезис В. Гумбольдта «язык – дух народа». В диссертации по текстам Риг-Веды особое внимание было уделено Агни – божеству экстаза. Экстатический характер псалмопений вкупе с анализом ритуалов привели Овсянико-Куликовского к ряду социально-культурных выводов. Во-первых, в трансовых ритуалах потребление «опьяняющих веществ» является обязательным. Во-вторых, характеру психотропных веществ должны соответствовать ритуальные телодвижения; нельзя пить и не двигаться. В-третьих, трансовый обморок является управляемым: нельзя терять ответственность за решение насущной проблемы (ради которой и участвуют в трансе). И главное: итогом транса должна стать визуализация способа разрешения проблемы (здоровья, промысла, общения). Как социолог, Овсянико-Куликовский отмечал сохранение древней культуры трансовых ритуалов в цивилизации: это праздники, сексуальность, творчество в разных видах деятельности (искусство, религия, наука, война, труд, досуг).

Аллюзия философичности в произведениях Ф.М. Достоевского

В произведениях Ф.М. Достоевского есть одна особенность: все его персонажи выдвигают или обсуждают какие-либо «идеи». Возникает впечатление, что романы носят философский или даже богословский характер. При этом оказывается, что все без исключения идеи не конкретны. Например, «красота спасет мир» – когда, от кого, спасала ли когда-либо? Как отмечал Л. Шестов, все «идеи» Достоевского «накануне» (смысла). У читателей возникает ожидание «идеи», но без самой идеи. Это литературный прием писателя. Обвинять автора в недосказанности или, напротив, объявлять «философом» не имеет смысла. Искусство в иллюзорности не только чувств, но и мыслей. Достоевский как художник создает иллюзии глубокомыслия, этим исчерпывая литературный замысел.

Другим литературным приёмом у Достоевского является психология сплетни. Сплетня – такой разговорный жанр, при котором происходит нервное возбуждение и жажда узнать всё «до конца». Все герои писателя заняты «идеями» и «сплетнями». В результате возникает характерный для творчества писателя симбиоз чувственности и рассудка. Естественно, что на этой основе возникает не философия, а видимость её присутствия. Когда писателя на полном серьёзе объявляют «философом», это явно вредит философии как таковой.

Анти-Хейзинга: другая философия игры

В статье демонстрируется ошибочность аналогий, на основе которых Й. Хейзинга строит концепцию игры как универсалии мира. Для позитивного изложения новой концепции понятие игры подвергается логическому и онтологическому анализу, привлекаются новые материалы из истории культуры, в частности, обосновывается значимость восточного гарема для формирования феномена «игрового досуга» и, соответственно, архетипа игры. Анализ экстатических практик в культуре позволяет отчетливо различать игру и различные её подобия. Особой критики заслуживает отождествление игры с дурачеством и противоположение игры и «серьёзного». «Серьёзное» противостоит дурачеству, а не игре. В истории культуры феномен игры отсутствует в первобытной культуре и появляется только вместе с цивилизацией как суррогатная форма приключения, прежде всего сопряженного с добровольным обращением к смертельной опасности ради бегства от всепоглащающей скуки. В ранний период возникновения цивилизации состояние скуки возникало закономерно в условиях гигантомании строительных работ.

Анти-Пирс: критика абстрактной семиотики

В статье предпринята попытка поиска тех причин, которые препятствуют развитию семиотики как науки. Из истории философии и науки известно, что семиотика за последние двадцать пять веков возникала неоднократно, каждый раз неожиданно прекращая свое существование. Авторские исследования «теории значения» Аристотеля, не совпадающие с традиционными трактовками, позволяют утверждать, что проблемы с семиотикой обусловлены ложным включением языка в «систему знаков» и ложным отождествлением знака и сигнала по примеру Ч. Пирса

Анти-Маркузе: оборотная сторона эроса и цивилизации

В статье излагается позиция, во многом противоположная той, что представлена в монографии Г. Маркузе «Эрос и цивилизация». Во-первых, труд никогда не свести к игре; во-вторых, эрос в цивилизации имеет репрессивную функцию; в-третьих, тяжёлый физический труд имеет психотерапевтическое значение. У труда в цивилизации есть не только экономическое значение, но и медицинское (оно и было изначальным при переходе к цивилизации). При игнорировании психотехнической роли труда начинаются изменения в социальной психологии, приводящие к навязчивым идеям в области политики и эротики. Ориентация общества на роскошь дополнительно провоцирует навязчивые идеи на грани безумия, включая институты власти, экономические проекты и сексуальные отношения. Не случайно при возникновении античной цивилизации под запрет попадали не только роскошь, но и комфорт. По отношению к «человеку разумному» уместно иметь ввиду, что разум, как и здоровье, теряем не только индивидуально, но и социально.

Application:

Annotations of articles in Russian and English

About the benefits of the physiognomy method

In the article «On the benefits of the method of physiognomy for history», physiognomy is interpreted as a method of scientific research, adjacent to induction and deduction. In the method of physiognomy, a conclusion is made based on one fact, but one that is evidence (γνομα – small detail, sign). The sign becomes evidence in the chain of deductive proof, accordingly, giving the conclusion a reliable rather than probabilistic character. F. Bacon associated the invention of physiognomy as a scientific method with Hippocrates and Aristotle. Physiognomy, based on insightful observation, on the one hand, and logical analysis, on the other hand, not only combines the empirical and theoretical levels of knowledge, but also includes the methodology of aesthetic contemplation. Terms such as «picture», «face», «spirit» have a conceptual meaning in physiognomy. Transcendental visioning in physiognomy is no different from what is called «ingenuity» in design or «imagination» in mathematics. In the history of Western science, it so happened that the logical methods of deduction and induction pushed physiognomy to the edge of scientific methodology, almost identifying it with intuition. O. Spengler’s attempts to return physiognomy to the fold of scientific methodology didn’t find a response.

Retelling in philosophy

The article draws attention to a problem of a seemingly philological nature: the retelling of a classical philosophical text in the interests of, for example, a reference book or a textbook. However, it turns out that even seasoned authors sometimes fail to cope with this task. As an example of an incorrect retelling in philosophy, Aristotle’s ethics is analyzed – as the most seemingly accessible section of his philosophy. The error in the retelling begins with the fact that the central concept of Aristotle’s ethics – the «beautiful act» – is ignored. For Aristotle, this is one concept, and not the concept of «act» with the assessment «beautiful». It is in the single concept of «beautiful act» that the concept of «honor» is implicitly contained, which Seneca, subsequently developing the intention of Aristotelian thought, will develop into the concept of «conscience». An error in the retelling of the text turns the entire retelling into an arbitrary construction, over which even a tour through quotations looks preferable. In the history of philosophy, with the loss of the commentary genre, the retelling of the author’s philosophy has taken on an unacceptably familiar character. Under the pretext of «analysis» or «interpretation», retelling in philosophy takes on an openly deceitful character.

Street aesthetics in the antique polis: the emergence of Western philosophy

The emergence of Western philosophy has a completely different character than philosophizing in the culture of the Ancient East. Analysis of such factors of antique history as colonization, the transition from bronze to iron, the collapse of the patriarchal family, favorable climate and landscape conditions, the universal talent of the Hellenic people and other significant factors ultimately do not answer the question of how Western-type philosophy arose. It is no coincidence that E. Renan preferred to talk about the «Greek miracle». According to Renan, the «Greek miracle» was due to a successful composition of various factors – which, of course, took place. But the question of the emergence of Western philosophy cannot be reduced to a successful «mutation» of culture.

The article attempts a more in-depth analysis of the «polis». At the same time, it is not the agora that comes first, but the street as «the road to your home». Polis arises not as a migration of any population, especially a patriarchal one, but as a «class migration» (of craft people). In polis life, there was not a process of decomposition of tribal relations and the patriarchal family (this process was already a thing of the past at the time of migration), but a process of restoration of the family according to the patriarchal type on the basis of private household ownership and individual entrepreneurship. In the early polis, such a phenomenon as «slavery» did not exist «out of principle», but capitalist relations of the contractual (friendly) type were original.

A socio-political problem for the early polis was the loss of the friendly character of ancient capitalism, which was the transition of discussions to the street and the appearance of the «seven wise men» on it. The question «how to live correctly» in the conditions of self-organization of a settlement initiated the very discussions with which Western philosophy began. It was implied that one can live in different ways, but not in the same way as in the despotisms of the Ancient East. The Hellenes were motivated not by a love of freedom, but by a hatred of despotism, primarily in relations between neighbors. The ideas of sympathy, synergy, symphony, which Pythagoras spoke about, were aesthetically initially hidden in the polis – a craft settlement in free territories. All «teachings about nature» were aesthetic reflections within the framework of a craft worldview and craft terminology.

The problem of Pythagoras in the history of philosophy

The problem of Pythagoras in the history of philosophy is due to the fact that there are neither texts of Pythagoras, nor written evidence of his contemporaries about any philosophy. Actually, all knowledge about the philosophy of Pythagoras developed on the basis of oral creativity in subsequent centuries. The article argues that the absence of sources does not mean the absence of the possibility of a full reconstruction of conceptual aspects in the philosophy of Pythagoras. The reconstruction method is based, firstly, on the fact that the philosophy of Pythagoras influenced many representatives of philosophy and science for many centuries. Secondly, enough characteristic signs, «evidence», have come down about the life of Pythagoras and the features of his philosophy. With knowledge of the cultural context, the philosophy of Pythagoras is not knowable, but recognizable. Even if we assume that the philosophy of Pythagoras changed over many centuries to the point of caricature, it does not follow that in caricatures the original became unrecognizable. Particularly, recognition is available through a range of concepts such as empathy, sympathy, synergy, visioning, theory, problem. The article attempts to restore the original features of Pythagoras’ philosophy, without which a philosophy course cannot be complete.

Parmenides in the Shadow of Philosophy

From the review of opinions about the philosophy of Parmenides, it follows that philosophers avoid Parmenides, and historians of philosophy in their retellings lose the thread of presentation when trying to justify absurd theses. The article attempts to reconstruct the philosophy of Parmenides based on a different context of «being». The concepts of «being» and «non-being» in philosophy arise not as a result of abstraction and generalization, but as a result of the analysis of specific concepts. For Hegel, such a concrete concept is the concept of «beginning», logically decomposed into being and non-being, and then synthesized into «becoming»; in Parmenides, the context is given by the concept of «instant», which is also logically decomposed into being and non-being. The irrationality of the concept of «instant» (mathematically obvious) allowed Zeno to build a series of consistent aporias.

Plato’s logic as retold to artists

The article was written for the methodological collection of the St. Petersburg Academy of Arts with the aim not of introducing «Platonism», but with the aim of demonstrating logical analysis «according to Plato». In the article, such concepts as «drawing», «painting», «frame» are subjected to «platonic analysis». Throughout the article, the difference in «definitions» according to Socrates, according to Plato, according to Aristotle is shown. In all Plato’s dialogues the type of analysis is the same, «diaeresis». Socrates is credited with inventing the definition of the concept «through genus and specific difference». Aristotle’s approach to the definition of concepts goes far beyond the boundaries of formal logic, which in fact was created by him.

Word and sign in Aristotle’s philosophy

The article attempts to identify Aristotle’s original ideas regarding language and signs. Analysis shows that Aristotle does not classify words as signs. We can say that Aristotle understands «word» as the title of stories about a thing. It turns out that the word not only unites many stories under the guise of a common name, but also presupposes syllogisms from itself, from «logos». A word that has no other words (stories) inside it is not a word. Regarding to the sign, Aristotle’s position is also original: he excludes from the number of signs everything that can be excluded: images, words, signals, pointers, ciphers, signs. The concept of sign is defined by Aristotle either in relation to memory or in relation to inference. The connection between a word and a sign is that the word is marked with a «sign for memory» (name) and is capable of being a «sign for inference» (like the term of a syllogism). Aristotle takes the word beyond the limits of oral and written speech but brings it closer to figurativeness and visuality.

Aristotle’s treatise «Categories»: word and sign

Aristotle’s treatise «Categories» has a bad reputation in the history of philosophy: they either refuse to understand it or try to adapt it to one or another «ism». The article takes a different approach: there is a keyword in «Categories» that has been ignored for centuries. This is the word «said», which should not be taken literally as if someone said something. Categories refer to «what is said», but not by a person or even by a language. Things «speak» themselves; a person in his own language acts only as a translator from the «language of things» to the «language of people». Animals, accordingly, translate the «language of things» into their own «language of animals». In Aristotle’s philosophy, «metaphysics» comes from the understanding that a thing is always in a word, and a word is in a thing. This is not a confusion of words and things due to thoughtlessness, but a different understanding of «metaphysics», including questions of the philosophy of language.

Seneca’s transition from Plato to Aristotle: the problem of taste and conscience

In the history of philosophy, Seneca is known as a representative of the Stoics and «Academics», followers of Plato. But there is one case where Seneca not only differs in his opinion from the views of Plato, but sharply criticizes Plato. This is a question about the ratio between good and honor. «Good» in Plato’s hierarchy of ideas occupies the highest level: everything is from Good. Seneca, faced with the problem of Nero’s upbringing, concludes that without honor the idea of good ceases to be good. The concept of honor in the form of a «beautiful act» served as the basis in Aristotle’s ethics. As a result, Seneca, by relating the concepts of good (Plato) and honor (Aristotle), introduces a new concept into philosophy: «conscience». Conscience in Seneca’s concept as the unity of honor and good is unambiguous for all humanity but does not exist in every society. There is no conscience in a society when either there are no norms of behavior, or there are more than one. In this sense, conscience is a norm of behavior that is the same for all humanity – like the «beautiful act» from Aristotle’s ethics. Aristotle is fully aware that the concept of «honor» is a class concept, but this does not exclude borrowing by other classes, even domestic servants. Honor arises only in one class but can be borrowed by all others. Seneca has the same «conscience». For Aristotle, «honor» and «beautiful deed» exist through each other, therefore, when moving to aesthetics, a connection arises between conscience and good taste. Good taste is as determined as conscience. Good taste goes back to the absoluteness of conscience, thereby acquiring an irrespective character.

Apology for Hegel’s dissertation «On the Orbits of the Planets»

Hegel’s dissertation «On the Orbits of the Planets» is usually regarded either as an unsuccessful attempt by a speculative philosopher to have his say in astronomy, or as insignificant preparatory materials for a future «philosophy of nature». However, Hegel’s dissertation is not at all about astronomy and not exactly about the philosophy of nature; it is about a possible «big physics» in the future, based on principles other than traditional European science. Under the pretext of criticizing Newton’s «force of universal gravitation», Hegel paves the way for the «philosophy of spirit», the immediate results of which were «Phenomenology of Spirit» and «Science of Logic».

As an object of criticism for his dissertation, G. Hegel chose I. Newton’s treatise «Mathematical Principles of Natural Philosophy». From Hegel’s point of view, I. Newton does not think physically; he is completely absorbed in calculations in physics. The absence of «physical thinking» in physics and its replacement with mathematical thinking (using the example of I. Newton) became the subject of G. Hegel’s dissertation «On the Orbits of the Planets». The message of Hegel’s reasoning boils down to the fact that during the transition from physics on Earth to physics on a cosmic scale, the phenomenology of physical phenomena will be different. In particular, the orbits of planets may have a completely different phenomenology than it appears to astronomers based on «star maps».

Language and problems of speculativeness in Hegel’s philosophy

In the article, «speculativeness» is considered as the main characteristic of Hegel’s philosophy, its subject and method, and the interpretation of «speculativeness» is carried out from the position of «good taste», and not from the position, for example, of «dialectics». With «good taste», history tends toward poetry; formal logic-in-words is contrasted with logic-in-music, logicin-dance, logic-in-love, with the result that the logic of aesthetic phenomenology leads to «dialectics» in the Hegelian categorical calculus. The treatise «Science of Logic» should be perceived as a logical testing of reality from the standpoint of «good taste».

Anti-linguistics of M. Heidegger: the path of Aristotle

The article is based on the well-known thesis that language cannot be understood from language. However, the measures taken to understand language through semiotics and social relations must be considered completely insufficient. As a starting point for the philosophy of language to go beyond the boundaries of language, one should accept the fact of the excessive complexity of language for the purposes of interhuman communication, especially in comparison with the fact of excessive human sexuality. Heidegger’s calls to understand language through poetry, and to see the intentionality of gods in poetry, should be developed into an ontology of gods, in relation to which the ontology of language will be secondary. Ethnographic materials on the trance rituals of primitive culture and modern studies of «altered states of consciousness» clearly contribute to the latest research on the «path to language».

«Time and Being» by M. Heidegger: read with Socrates

The essay refutes M. Heidegger’s idea that he will be understood in two hundred years. Heidegger’s texts are quite monotonous in style; at the same time, they are distinguished by their deep rootedness in the little-known subtleties of Aristotelian thought, on the one hand, and concern for the state of modern science, on the other hand. Heidegger deliberately combines the culture of ancient philosophical thinking with the erudition of philological and physical and mathematical sciences, which sometimes requires a dose of irony from the reader, given his own competencies. The article clarifies the idea that Heidegger holds in secrecy: language, time and the subject coincide in their ontology.

M. Heidegger on time and language: reflexes of the picture of the world

The article focuses on the philosophical analysis of the concept of «time». Thanks to M. Heidegger, time is interpreted outside of relation to movement and three forms of time (present, past, future). The author’s position boils down to the fact that time scales existence, thereby presenting different pictures of the world and different ontologies. According to their ontological status, the concepts of time and knowledge intersect. As for the traditional relationships between time and movement, this relationship is of a particular nature, significant in everyday scaling of time.

The riddle of F. de Saussure about language

The position of the 19th century Swiss linguist F. de Saussure arouses interest in the philosophy of language with strange and paradoxical theses. The strangeness of theses stems from the fact that they do not fit into any epistemology known in the history of Western philosophy: neither sensationalism, nor rationalism, nor apriorism, nor the phenomenology of the spirit. According to Saussure, in the structures of language there are no signs of its origin: as if language always existed, only transforming in time and geography. The article supports Saussure’s observations with additional arguments. In particular, the older the language, the more morphologically complex it is, the more cumbersome and casuistry it is. Language, even if it arose historically, did not «from simple to complex», as is the case with natural emergence. Another argument comes down to the fact that within the framework of visual communication, especially among relatives, the grammatical structures of verbal language are generally unnecessary: understanding is carried out «without words». Therefore, the need for morphological structures appears exclusively outside of visual communication, that is, for the sake of mail – through written signs. An important conclusion follows from this: human language was formed exclusively in the form of writing; the acoustic stage of language is secondary – based on a ready-made written language. All spoken languages appeared as a «sounding» of a ready-made «writing». Writing did not emerge from language, but language emerged from writing. The third argument is represented by the thesis that writing developed outside of signal communication, solely for the purpose of transmitting technological recipes. Accordingly, the initiation of writing was «recipe knowledge» – within the framework of priestly ritual-trance cognition.

The lost manuscript of D.N. Ovsyaniko-Kulikovsky about ecstasy in language and culture

Russian philologist and sociologist D.N. Ovsyaniko-Kulikovsky interned in Europe for some years and took W. Humboldt’s thesis «language is the spirit of the people» as the basis for his research. In the dissertation on the texts of the Rig Veda, special attention was paid to Agni, the deity of ecstasy. The ecstatic nature of the psalmody, coupled with the analysis of rituals, led Ovsyaniko-Kulikovsky to several socio-cultural conclusions. Firstly, in trance rituals the consumption of «intoxicants» is mandatory. Secondly, ritual body movements must correspond to the nature of psychotropic substances; you can’t drink and don’t move. Thirdly, trance fainting is controllable: you cannot lose responsibility for solving an urgent problem (for the sake of which you participate in a trance). And most importantly: the result of the trance should be the visualization of a way to solve a problem (health, trade, communication). As a sociologist, Ovsyaniko-Kulikovsky noted the preservation of the ancient culture of trance rituals in civilization: these are holidays, sexuality, creativity in various activities (art, religion, science, war, work, leisure).

Allusion to philosophy in the works of F.M. Dostoevsky

There is one peculiarity in the works of F.M. Dostoevsky: all his characters put forward or discuss some «ideas». One gets the impression that the novels are philosophical or even theological in nature. It turns out that all ideas without exception are not concrete. For example, «beauty will save the world» – when, from whom, did it ever save? As L. Shestov noted, all of Dostoevsky’s «ideas» are «on the eve» of meaning. Readers have an expectation of an «idea», but without the idea itself. This is a literary device of the writer. It makes no sense to accuse the author of understatement or, on the contrary, to declare him a «philosopher». Art lies in the illusory nature of not only feelings, but also thoughts. Dostoevsky as an artist creates illusions of profundity, thereby exhausting his literary intent.

Another literary device used by Dostoevsky is the psychology of gossip. Gossip is a conversational genre in which there is nervous excitement and a thirst to find out everything «to the end». All the writer’s characters are busy with «ideas» and «gossip». As a result, a symbiosis of sensuality and reason, characteristic of the writer’s work, arises. Naturally, on this basis it is not philosophy that arises, but the appearance of its presence. When a writer is declared in all seriousness to be a «philosopher», this clearly harms philosophy as such.

Anti – Huizinga: a different philosophy of play

The article demonstrates the fallacy of the analogies based on which J. Huizinga builds the concept of play as a universal of the world. For a positive presentation of the new concept, the concept of game is subjected to logical and ontological analysis, new materials from the history of culture are involved, particularly, the significance of the eastern harem for the formation of the phenomenon of «playful leisure» and, accordingly, the archetype of the game is substantiated. Analysis of ecstatic practices in culture allows us to clearly distinguish between the game and its various similarities. The identification of play with tomfoolery and the opposition between play and «seriousness» deserve special criticism. «Serious» is opposed to tomfoolery, not play. In the history of culture, the phenomenon of play is absent in primitive culture and appears only with civilization as a surrogate form of adventure, primarily associated with voluntary resort to mortal danger in order to escape from all-consuming boredom. In the early period of civilization, a state of boredom arose naturally in conditions of gigantomania of construction work.

Anti-Peirce: a critique of abstract semiotics

The article attempts to search for the reasons that hinder the development of semiotics as a science. From the history of philosophy and science it is known that semiotics has arisen several times over the past twenty-five centuries, each time unexpectedly ceasing to exist. The author’s research into Aristotle’s «theory of meaning», which does not coincide with traditional interpretations, allows us to assert that problems with semiotics are caused by the false inclusion of language in the «system of signs» and the false identification of sign and signal following the example of C. Pierce.

Anti-Marcuse: the other side of eros and civilization

The article sets out a position that is largely opposite to that presented in the monograph by G. Marcuse «Eros and Civilization». Firstly, labor can never be reduced to play; secondly, eros in civilization has a repressive function; thirdly, hard physical labor has psychotherapeutic value. Labor in civilization has not only an economic significance, but also a medical one (it was the original one during the transition to civilization). By ignoring the psychotechnical role of labor, changes begin in social psychology, leading to obsessions in the field of politics and eroticism. Society’s focus on luxury further provokes obsessions bordering on madness, including institutions of power, economic projects and sexual relations. It is no coincidence that when ancient civilization emerged, not only luxury, but also comfort was banned. In relation to «homo sapiens», it is appropriate to keep in mind that we lose reason, like health, not only individually, but also socially.

Annotation

The article presents a position largely opposing that of G. Marcuse’s monograph “Eros and Civilization”. Firstly, labor is argued to be irreducible to play; secondly, eros within civilization is posited to hold a repressive function. Labor within civilization is attributed not only economic but also psychotechnical significance. Neglecting the psychotechnical role of labor is suggested to incite changes in social psychology, leading to obsessive notions in the realms of politics and eroticism. Society’s orientation towards luxury is further implicated in provoking obsessive ideas bordering on madness, encompassing institutions of power, economic projects, and sexual relationships. The prohibition of not only luxury but also comfort during the emergence of ancient civilizations is noted not to have occurred without reason.

Keywords: madness, impudence, civilization, labor, sex, luxury, taboo, shamanism, hierogamy.

Conclusion

One of the main problems in the history of philosophy is the problem of retelling. The problem of retelling is related to textual analysis, but often one not only does not coincide with the other, but even openly diverges. Retelling in philosophy is not a translation of a text from language to language, not a synopsis, not an annotation, not a tour of quotes, but a presentation of the essence of the author’s position of a classic of philosophical thought to himself and the audience. Philosophers do not have such a task; historians of philosophy do.

Historians of philosophy, when preparing reference publications and teaching aids, do not have the right to ignore the philosopher who turns out to be inaccessible to understanding for various reasons. A tragicomic situation arises: the professor needs to retell something that he himself does not understand. You can easily compile a textbook of ridiculous retellings by authoritative authors from the most respected scientific and educational institutions around the world. However, it seemed more fruitful to me to analyze for myself those difficulties that not only make retelling in philosophy difficult, but practically make it impossible due to the peculiarities of the text (and its surviving fragments, often in the form of quotations).

There are texts in the retelling of which the most harmful vice is interpretation, the right to which many arbitrarily arrogate to themselves. Nobody writes lyrics to be interpreted. Texts are written with the expectation of understanding, «for our own people». The interpreter puts himself in the position of an outsider in advance. In the retelling, the task is to «become your own», regardless of time and cultural distances. For «their own», the methodology changes radically: the text serves not for «interpretation», but for recognition – just as one recognizes one’s childhood friend in an old person crippled by time and circumstances. The method of physiognomy is very useful in the history of philosophy: no matter what caricatures fragments of texts are reduced to; you can always find out what they were talking about. The caricature should not be taken literally, and even bothering yourself and everyone else with «interpretations». Caricature, no matter how grotesque, is recognizable in faces and situations – for «our own».

In many specialties, the circle of «insiders» is quite recognizable: mathematicians, musicians, athletes. Unfortunately, in the history of philosophy there is no circle of «insiders»; Translators are the first to claim their place. But the translator starts from the text; his strength lies in textual analysis. Textual analysis is certainly a wonderful thing if retelling is possible. Otherwise, referring to the text is at best useless, at worst harmful. Pages of the history of philosophy, inaccessible to retelling, can be likened to individual theorems in mathematics, which only a few can prove. This, in fact, was discussed in «The Hidden Pages of the History of Western Philosophy».

Список использованной литературы

Августин А. Исповедь. М., 1991.

Античная литература. Антология. Часть 1. М.: Высшая школа, 1989.

Андреев Ю.В. Архаическая Греция // История Европы. Т. 1. М.: Наука, 1988.

Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т. 2. М.: «Мысль», 1978.

Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т. 4. М.: «Мысль», 1984.

Артёменко Н.А. Хайдеггеровская «потерянная рукопись»: на пути к «бытию и времени». СПб: Гумм. акад., 2012.

Асафьев Б.В. Русская живопись. Мысли и думы. Л.-М. «Искусство», 1966.

Асмус В.Ф. Античная философия. М.: «Высшая школа», 1976.

Бердяев Н.А. Смысл истории. М., 1990.

Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: «Правда», 1989.

Васильева Т.В. Поэтика античной философии. М.: «Трикса», 2008.

Васильева Т.В. Семь встреч с М. Хайдеггером. М., 2004.

Ветухов А. Заговоры, заклинания, обереги и другие виды народного врачевания. Вып. 1-2. Варшава, 1907.

Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974.

Березин Ф.М. История лингвистических учений. М., 1984.

Богомолов А.С. Диалектический логос. Становление античной диалектики. М.: «Мысль», 1982.

Бэкон Ф. Сочинения. Т. 1. М., 1977.

Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М.: Прогресс, 1988.

Гадамер Г.-Х. Истина и метод. М., 1988.

Гегель Г. Наука логики. М., 1937.

Гегель Г. Работы разных лет в двух томах. Т. 1. М., 1972.

Гегель Г. Эстетика. Т. 3. М., 1971.

Гегель Г. Феноменология духа. СПб, 2019.

Гердер И.-Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977.

Гомперц Т. Греческие мыслители. Мн.: Харвест, 1999.

Грабарь И.Э. О русской архитектуре. М., «Наука». 1969. С. 43.

Гумбольдт В. Язык и философия культуры. М.: Прогресс, 1985.

Гуссейнов А.А., Иррлитц Г. Краткая история этики. М.: «Мысль», 1987.

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: «Мысль», 1979. 629 с.

Доддс Э. Греки и иррациональное. СПб: «Алетейя», 2000.

Досократики. Доэлеатовский и элеатовский периоды. Перевод с др.-гр. А.О. Маковельского. Мн.: «Харвест», 1999.

Достоевский Ф.М. Бесы. Л., «Лениздат». 1990. С. 7.

Достоевский Ф.М. Записки из мертвого дома. Рассказы. М., «Советская Россия», 1993. С. 321.

Жмудь Л.Я. Наука, философия и религия в раннем пифагореизме. СПб: «Алетейя», 1994.

Елизаренкова Т.Я. «Ригведа» – великое начало индийской литературы и культуры // Ригведа. Мандалы I-IV. М.: Изд-во «Наука». 1989.

Ильин И.А. Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека». СПб, 1994.

История математики в 3-х томах. М.: Изд-во «Наука». Т. 1. 1970. 352 с.

История философии. Т. 1.Философия античного и феодального общества. М.: «Госполитиздат», 1941.

Кант И. Сочинения в 6-ти томах. Т. 5. М.: «Наука», 1966.

Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. М.: Прогресс. 1987.

Комарова В.Я. Учение Зенона Элейского. Л.: ЛГУ, 1988.

Костеций В.В. О терминологии измененных состояний сознания // Измененные состояния сознания. СПбГУ, 2008.

Костецкий В.В. На «пути к языку» (М. Хайдеггер): анти-лингвистика // Современная наука. Актуальные проблемы теории и практики. Серия «Познание». М., 2020, №7. С. 108–116.

Костецкий В.В. Онтология взгляда – путь к новой онтологии мира.\\ Парадигма. Выпуск 7. СПб, 2007. С. 130–139.

Костецкий В.В. Вводный курс философии. Тюмень: ТюмГУ, 2000.

Костецкий В.В. Экстатичность культуры и проблемы эстетики. СПб: «Алетейя», 2022.

Костецкий В.В. Полуобразованность и полунравственность в системе образования // Педагогика, №1, 2010. С.40-47.

Костецкий В.В. Парадоксы культуры с глобальными экономическими последствиями // БРИК: шаг за шагом. Межд. конф., СПбГУ, 2010.

Костецкий В.В. Метафизика игры – от представления к понятию // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. № 2, 2002. С. 22–36.

Костецкий В.В. Элегии: от шуток до плачей. СПб, 2024.

Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М.: Наука, 1993.

Лакан Ж. Четыре основных понятия психоанализа. Семинары. М.,2004.

Лейбниц Г. Сочинения в четырех томах. Т. 3, М., 1984.

Лихачев Д.С. Раздумья о России. 2-е изд-е. СПб, 2004.

Лосев А., Тахо-Годи А. Аристотель. В поисках смысла. М.: Молодая гвардия, 2014.

Лукасевич Я. Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики. М.: «Ин. л-ра», 1959.

Маковельский А.О. История логики. М.: «Наука», 1967.

Маковельский А.О. Досократики. Доэлеатский и элеатский периоды. Мн.: Харвест, 1999.

Мерло-Понти М. Знаки. М., 2001.

Мерло-Понти М. Око и дух. М., 1992.

Мечковская Н.В. Язык и религия. Минск, 1998.

Мифологический словарь. М.,1991.

Молодцова Е.Н. Ведические корни естественно-научного мышления в древней Индии // Очерки истории естественно-научных знаний в древности. М.: Изд-во «Наука». 1982.

Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: «Мысль», 1990.

Овсянико-Куликовский Д.Н. Воспоминания. П., 1923.

Овсянико-Куликовский Д.Н. Опыт изучения вакхических культов индоевропейской древности в связи с ролью экстаза на ранних ступенях развития общественности. Ч. 1. Одесса, 1883.

Овсянико-Куликовский Д.Н. О значении научного языкознания для психологической мысли. Харьков, 1901.

О Достоевском. Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов. Сборник статей. М.: «Книга». 1990.

О России и русской философской культуре. М., «Наука». 1990. С. 104.

Платон. Сочинения. Т. 3, ч. 1. М.: «Мысль».

Ригведа. Мандалы I-IV. М.,1989.

Рыбников К.А. История математики. М.: Изд-во МГУ. 1994. Семиотика. М.: Радуга, 1983.

Секст Эмпирик. Сочинения в двух томах. Т. 1. М.: «Мысль», 1976.

Сенека Л. Нравственные письма к Луцилию. Кемерово. 1986.

Соссюр Ф. Заметки по общей лингвистике. М.: Прогресс, 1990.

Стройк Д.Я. Краткий очерк истории математики. М.: Изд-во «Наука». 1969.

Танатография эроса. Жорж Батай и французская мысль ХХ века. СПб, 1994.

Татаркевич В. Античная эстетика. М.: Искусство, 1977.

Творчество Достоевского в русской мысли 1881–1931 годов. М., 1990.

Толстой Л.Н. Педагогические сочинения. М., 1989.

Торосян Э.М. Давид Непобедимый как толкователь «Категорий» Аристотеля. Ер., 1960.

Флоренский П.А. Столп и утверждение истины. Т. 1. М., 1990.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб, 1994.

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб, 1997.

Хайдеггер М. Исток художественного творения. М.: «Ак. Проект», 2008.

Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. М.:«Республика», 1993.

Хайдеггер М. Разъяснения к поэзии Гёльдерлина. СПб, 2003.

Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. М., 1991.

Целлер Э. Очерк истории греческой философии. М.: Канон, 1996.

Цицерон М. Избранные сочинения. М.: «Худ. л-ра», 1975.

Чанышев А.Н. Курс лекций по древней философии. М.: «Высшая школа», 1981.

Шестаков В.П. История эстетических учений. М., 2008.

Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 1, М.: Мысль, 1993.

Шпенглер О. Закат Европы. Т. 2. М., 1998.

Шпенглер О. Закат западного мира. Очерк морфологии мировой истории. Т. 2. М.: Ак. проект, 2009.

Штернберг Л.Я. Первобытная религия в свете этнографии. Л., 1936. Юности честное зерцало: репр. изд. М.: Планета, 1990.

Aristotele`s Categories and De Interpretatione. Oxf., 1963.

Elders L. Aristotle`s Theory of the One. 1960.

Larkin M. Language in the philosophy of Aristotle. Hague-Paris, 1971.

Ross W.D. Aristotle. L., 1949.

1

Трактат Д.Н. Овсянико-Куликовского «Опыт изучения вакхических культов…» имел настолько малый тираж, что остался полностью неизвестным общественности. Например, Вяч.Иванов, защищая в 1923 году в Баку диссертацию о дионисизме, не знал об этой работе. Мной эта работа была обнаружена в специальном хранилище Российской публичной библиотеки в Москве при подготовке докторской диссертации на тему «Экстаз как феномен культуры: философский анализ «трансцендентального субъекта»» (Тюмень, 1996 г.), в которой взглядам Д.Н. Овсянико-Куликовского посвящена специальная глава.

Content

Виктор Валентинович Костецкий
Потаённые страницы истории западной философии

Предисловие: «Открывая тайные страницы философии Запада»

От автора

Введение. О пользе метода физиогномики для истории

Часть первая

Пересказ в философии: история одной ошибки

Эстетика улицы в ранней античности: Итоки западной философии

Проблема Пифагора в истории философии

Парменид в тени философии

Логика Платона в пересказе художникам

Слово и знак в философии Аристотеля

Трактат Аристотеля “Категории”: слово и знак

Разворот Сенеки от Платона к Аристотелю: Совесть и вкус

Часть вторая

Апология гегелевской диссертации об орбитах планет

Язык и проблема спекулятивности в философии Гегеля

Анти-лингвистика М. Хайдеггера: путь Аристотеля

«Время и бытие» М. Хайдеггера: читаем вместе с Сократом

Мартин Хайдеггер: рефлексы картины мира

Загадка Ф. де Соссюра о языке

Забытая рукопись Д.Н. Овсянико-Куликовского об экстазе в языке и культуре

Часть третья

Аллюзия философичности в произведениях Ф.М. Достоевского

Анти-Хейзинга: другая философия игры

Анти-Пирс: критика абстрактной семиотики

Анти-Маркузе: оборотная сторона цивилизации

Заключение

Приложение: Аннотации статей на русском и английском языках

Application: Annotations of articles in Russian and English

Список использованной литературы

1