Дарья Иорданская

Погасни свет, долой навек

Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далекие расстояния.

Г. Ф. Лавкрафт

Иллюстрация на переплете художницы Iren Horrors

Иллюстрации внутри Amarga

© Иорданская Д.А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава первая

Надежда, питавшая Грегори первые несколько дней, иссякла. В это утро, туманное и необыкновенно холодное для конца августа, он наконец-то признался себе, что Лаура не вернется.

Еще вчера он ждал, что откроется дверь в кабинет, как обычно с негромким скрипом, и Лаура покажется на пороге: румяная после прогулки на свежем воздухе, в криво сидящей на светлых кудрях шляпке, с кипой листовок в руках. Она впорхнет в комнату, сядет в кресло, старательно сохраняя серьезность, и примется рассказывать о новом своем начинании, которое требует усилий, внимания Грегори и, конечно же, денег. И Грегори все это ей даст, пусть и не в равных пропорциях. Лаура всегда полна идей, и он их примет, будь то приют для собак или для падших женщин, или участие в реформе сиротских домов, или же спиритизм, которым она увлеклась совсем недавно. Примет и оплатит, даже не пытаясь понять.

Во все это верилось вчера, но сегодня за утренним кофе Грегори накрыло наконец ощущение катастрофы. Жена бросила его. Бежала, забрав их сына, для того, должно быть, чтобы не участвовать в утомительных тяжбах с немалым риском потерять его. Грегори перебирал в памяти все то, что могло бы послужить причиной столь поспешного бегства, и не находил. Да, между ним и Лаурой не было любви, не было и особого взаимопонимания, а порой казалось – ни следа какой-либо привязанности. Их соединили случай и его глупое мальчишеское желание поступить наперекор матери. Но, несмотря на все это, брак был удачным, и в голову не приходило, что же могло заставить Лауру покинуть дом с одним только небольшим чемоданом. И куда она могла пойти?

Родных у нее не было; о друзьях же она мужу никогда не рассказывала, если не брать в расчет тех светских дам, чьи салоны порой посещала. Куда она, глупышка, могла поехать?

Следует ли обратиться в полицию?

Днями осторожно, стараясь не привлекать к этой истории лишнего внимания, Грегори навел справки в округе. Однако ни констебли – их на улицах тихого, недешевого предместья, где селились весьма уважаемые люди, было немало, – ни зеленщики, ни лудильщики, ни няни, которые с колясками прогуливались ежедневно вдоль улицы от церкви до парка, никто из этих людей не видел Лауру. И никто из горничных не мог с уверенностью сказать, когда она ушла. Стоило бы еще расспросить соседей, среди них были и те, кто, мучаясь от безделья, дни напролет проводит в гостиной возле окна. Однако – сплетни. Грегори не желал сплетен, их он старался избегать еще больше, чем пристального внимания полиции, весьма унизительного. К тому же сплетен о его семье и так уже было предостаточно.

В дверь робко постучали, и этот звук заставил Грегори досадливо поморщиться. Он сбил его с мысли, а их и без того сегодня удержать было непросто. Впрочем, думать о полиции было неприятно, как и о сплетнях, которые даже при самом осторожном расследовании расползутся по Лондону. Становиться посмешищем для всего города Грегори не хотелось вне зависимости от того, сбежала ли Лаура одна или с любовником.

– Войдите, – бросил он, складывая газету.

В кабинет прошмыгнула мисс Кармайкл, гувернантка Джеймса, скучная молодая женщина, вся коричневая от мысков практичных, изрядно поношенных ботинок и до аккуратно зачесанных волос. Присев в реверансе, она замерла, сложив руки на животе. Молча. Грегори не часто доводилось слышать голос гувернантки, лишь изредка, проходя мимо классной комнаты, он ловил обрывки читаемых ею уроков. И она никогда не заговаривала первой, даже если ей было что-то нужно, и тем раздражала Грегори. Он предпочитал иметь дело с людьми более решительными и чуть более прямолинейными.

– Я вас слушаю, мисс Кармайкл, – вздохнул он.

Гувернантка потеребила единственное свое украшение – дешевый шатлен с ключами и какими-то дамскими безделушками.

– Простите меня, мистер Гамильтон, – сказала она наконец. – Я не хотела.

– Что вы не хотели, мисс Кармайкл? – устало уточнил Грегори. Досада брала при мысли, что придется сейчас тянуть из нее слова клещами по одному. Хотелось выругаться, но не ровен час мисс Кармайкл, дочка викария, заслышав божбу, упадет без чувств.

– Я не хотела заходить в комнату миссис Гамильтон, – тихо отозвалась Элинор. – Но дверь была открыта. И там… Думаю, вам нужно взглянуть на это.

Грегори вскинул брови. Он не мог даже вообразить, что такого увидела в комнате Лауры гувернантка. Таракана? Сам он не мог припомнить ровным счетом ничего интересного, комната как комната. Он лично заказал мебель, светлую и изящную, которая разительно отличалась от обстановки замка, а Лаура заполнила столики, горки, секретеры и полочки множеством искрящихся безделушек. Ее всегда было легко порадовать, стоило только подарить что-нибудь яркое, блестящее и красивое, вроде фарфоровой пастушки или композиции из цветов, раковин и перьев. Со временем в комнате у Лауры скопилась целая коллекция подобного барахла (Грегори отказывался подбирать иные слова), и там, в окружении всей этой «красоты», начинала болеть голова.

– Пожалуйста, мистер Гамильтон, вы должны взглянуть, – повторила гувернантка чуть тверже.

Она умела быть убедительной – это, надо полагать, необходимо при ее профессии – и обычно непоседливый Джеймс всегда ее слушался. Грегори давно уже вышел из нежного возраста, но и на него невольно подействовал тон молодой женщины. С новым вздохом он отложил недочитанную газету и поднялся.

– Идемте.

В доме, несмотря на час, было неприятно тихо. Обычно в разгар дня слышны были шаги, скрип половиц, стук дверей, отдаленные, чуть приглушенные голоса. Сегодня же из-за довлеющей неживой тишины казалось, что в одной из комнат лежит мертвец, чей покой боятся потревожить. Это навевало неожиданно яркие, хотя прошло уже много лет, воспоминания, и во рту появлялась горечь. Особенно ярким это ощущение стало возле комнаты Лауры. Грегори даже почудился запах кипариса, давленых рябиновых ягод и свечного воска, помнится, пропитавший стены замка. Он положил руку на дверную ручку и замер, пораженный внезапным нежеланием открывать.

«Глупости, – отругал себя Грегори. – Это всего лишь комната, безвкусно обставленная женская комната».

И это действительно была всего лишь комната, хорошо ему знакомая, ничуть не изменившаяся. Все было так, как оставила, уходя, Лаура: небольшой беспорядок, брошенная на кресло накидка, шляпная булавка на полу. Лаура всегда была немного неряшлива. Грегори обернулся, готовый обругать бестолковую гувернантку, и наткнулся на спокойный взгляд светло-карих глаз.

– Это в гардеробной, мистер Гамильтон. Вам действительно нужно на это взглянуть.

Досадливо покачав головой, Грегори все же сделал два шага – комната была невелика, Лаура сама настояла на этом – и открыл дверь в гардеробную. Скрипнули петли. В комнатке было темно, и тяжело, сладко пахло духами; от запаха этого немного кружилась голова. Грегори чихнул.

– Лампа, мистер Гамильтон. – Гувернантка чиркнула огнивом, зажгла фитиль и поднесла масляную лампу к дверям. – Взгляните на это. На пол.

Грегори опустил взгляд. Рука, повлажневшая от пота, соскользнула с полированной дверной ручки.

– Дайте мне лампу! – отрывисто приказал Грегори. – И уйдите.

Гувернантка, послушная – вот ее лучшее качество – передала лампу и вышла, негромко шелестя платьем. Спустя минуту ее шаги раздались в коридоре, затем стихли, стих последний звук, остался только суматошный, неестественно громкий стук сердца. Грегори выдохнул и плечом привалился к стене, глядя на пятно на полу.

Оно имело форму человеческого следа, точно пара ног – босых, весьма изящных, с маленькими пальчиками и аккуратной округлой пяткой – стояли рядом, чуть разведя мыски. Жар, источаемый этими ножками, был так велик, что прожег старинный дубовый паркет на дюйм с лишним. Поставив лампу на стопку шляпных коробок, Грегори опустился на одно колено и провел пальцами по краям следа. Тепло все еще ощущалось.

Как давно это здесь?

Лауры нет четыре с половиной дня. Случалось ей отсутствовать и дольше, и не будь с ней сына, Грегори бы не слишком волновался. Жена его, как кошка, всегда возвращалась. В день, когда обнаружилось отсутствие Лауры, он заглянул в спальню, убедился, что пропал только небольшой саквояж, обычно стоявший на столике у окна, и положился на слова горничной, что миссис Гамильтон взяла только пару летних платьев. Все, как она делала обычно, «отправляясь на воды», – привычная отговорка для слуг. Все в доме знали, что нервы миссис Гамильтон нуждаются в постоянном лечении, и об этом, к немалой досаде Грегори, начала судачить прислуга и в соседних домах.

Что, если этот след был здесь, в гардеробной, еще четыре дня назад?

Грегори поднялся, потушил лампу и вышел стремительным шагом из комнаты. Бетси, личная горничная Лауры, в отсутствие хозяйки дремала в своей комнатке – по соседству. У ног ее стояла корзинка с рукоделием, но, кажется, в вышивке и починке кружева Бетси не продвинулась ни на шаг. Грегори разбудил ее, потормошив за плечо, и горничная испуганно распахнула глаза. Они были огромные, ярко-голубые, и девица не стеснялась пускать это оружие в дело. Грегори, по счастью, был невосприимчив и к прелестям таких простушек, и к лишним соблазнам. Уж точно не в собственном доме. Однако он дал себе зарок, правда уже не в первый раз, что, когда Лаура вернется, он потребует дать Бетси – и паре других горничных, дурочек и сплетниц, – расчет.

Бетси покорно пошла за ним, украдкой шмыгая носом, подобрала по дороге шляпную булавку, разгладила несуществующие складки на покрывале и только потом заглянула в гардеробную.

– Это пятно, оно уже было в день, когда твоя хозяйка ушла? – спросил Грегори, зажигая лампу и поднимая ее повыше.

Бетси, вытягивая шею, изучила пол и кивнула.

– Было, сэр. Должно быть, Сьюзан уронила грелку.

– Грелку? – Грегори посмотрел на отпечаток ног.

– Да, сэр. – Бетси присела в быстром реверансе. – Ночь накануне была холодная, и миссис послала нас за грелкой. Потом я занялась платьями миссис, а Сьюзан… Она такая неловкая, сэр, она вполне могла уронить грелку и испортить паркет.

Грегори рассеянно кивнул, взмахом руки отослал горничную и снова опустился возле пятна на колено. Грелка… Бетси не видела в пятне ничего необычного, хотя нельзя было сказать, будто она начисто лишена воображения. Пожалуй, даже наоборот – девица была склонна выдумывать всякие глупости. Грегори то и дело приходилось выслушивать о стуках на чердаке, призраке, облюбовавшем подвал, или о домовом, ворующем у девушек булавки и иглы. Все это были выдумки, кому, как не Грегори, знать, что домового в доме точно нет. Брауни недолюбливали семью Гамильтон, и, несмотря на все старания матери, кажется, так и не удалось завлечь в город ни одного, да и в замке они жили скорее по привычке, не желая менять место. Грегори вновь провел пальцами по краям пятна, по удивительно четкому контуру изящных ступней. Говорят, Дьявол может оставить след своего раздвоенного копыта, но есть в мире вещи и пострашнее. Например, след человеческой ноги там, где его быть не должно.

Грегори запер дверь в гардеробную, затем в спальню, повернув ключ на три оборота, дабы быть уверенным, что больше никакая любопытная гувернантка не сунет свой нос в чужие дела. Затем он спустился в кабинет и написал короткий текст телеграммы.

Прибегать к помощи матери не хотелось. Хотя прошло уже десять лет, она никак не желала сменять гнев на милость и прощать Грегори за то, что он вмешался. Она ненавидела, когда кто-либо нарушает малейшую деталь в ее планах, а больше всего, как подозревал Грегори, она досадовала, что утратила свою власть. На секунду Грегори прикрыл глаза, припоминая то, что предпочел бы навсегда вытравить из своей памяти. Полированный гроб из кипариса, запах трав, ягод, ладана и свечного воска и неподвижное тело на белом шелке. Много лет прошло с их последней встречи, но Грегори сразу узнал то повзрослевшее непостижимым образом лицо.

Пришлось тряхнуть головой, изгоняя видения. Да, мать злится, но, в конце концов, она придет на помощь, ведь речь о ее внуке. И она даст совет, а уж Грегори решит, стоит ли ему следовать.

Остаток дня Грегори провел в клубе, создавая старательно видимость того, что ничего необычного не происходит в его жизни. Его жена не исчезла в очередной раз. Его паркет не испорчен следами огненных ног. Его гувернантка не видит то, что недоступно суеверным горничным. Грегори поужинал – карри в клубе было отвратительное, зато подали сносную телятину с грибным соусом, – сыграл в карты, проиграв пару фунтов, обсудил последние политические сплетни и выпил по стакану бренди в компании командера Коркорана. Эти последние двадцать минут были лучшими за весь вечер, потому что отставной командер был, по своему обыкновению, молчалив и спокоен, не разносил сплетни, не лез с непрошеными советами, не проявлял неуместное любопытство. Можно было просто сидеть, смотреть сквозь стакан на пламя в камине – несмотря на август, в клубе всегда было холодно и сыро – и изредка перебрасываться ничего не значащими фразами о погоде, регби и международной политике.

Дома Грегори ждала телеграмма из замка. Миссис Гамильтон три дня тому назад уехала, не оставив ни адреса, ни дня, когда она вернется. Однако, сообщал МакБрайд, управляющий, миссис Гамильтон взяла средний кофр и два портпледа, из чего можно предположить, что вернется она не раньше октября.

Грегори скомкал телеграмму и бросил ее в пепельницу.

Спал он в эту ночь плохо. То и дело что-то мерещилось на грани сна и яви, Грегори просыпался, как от толчка, и начинал прислушиваться. Сквозь неплотно прикрытые ставни доносились обычные звуки города, привычный шум, гул, далекий звон, размеренный голос ночного дежурного, а иногда – свистки. Район был респектабельный, тихий, и потому все эти шумы и голоса шли издалека, из какой-то другой жизни. Чужие были звуки, едва знакомые, но измученное сознание Грегори придавало им иной, зловещий смысл.

Где-то далеко-далеко часы отбили три утра.

Мать придавала этому времени большое значение. «Люди ошибочно полагают, что самое опасное время – полночь, – говорила Катриона Гамильтон. – И как же они неправы. Все самое страшное происходит около трех часов, когда до рассвета остается совсем немного времени. Именно тогда и вершится самое сильное колдовство». Мать знала толк в страшных вещах, и в колдовстве тоже, и как бы ни хотел Грегори спрятаться от своего прошлого, сейчас чары пробрались если не в его дом, то в его сны.

Он поднялся, когда отзвучал долгий, протяжный гул, точно оставленный часами след. С минуту потратил на то, чтобы отыскать под кроватью тапочки. Поймал себя на том, что спускает ноги на ковер с большой неохотой, словно под кроватью может затаиться чудовище. Усмехнулся. Грегори и в детстве не верил, что монстры живут под кроватью, под лестницей или в старом чулане. В детстве он прекрасно знал, где именно они обитают.

Лампу Грегори зажигать не стал, пошел на ощупь, тем более что требовалось сделать не больше дюжины шагов, чтобы оказаться возле комнаты Лауры. Дверь оказалась не заперта, хотя он прекрасно помнил, как трижды повернул ключ в замке. Грегори замешкался на пороге, потом шагнул и, чуть сощурившись, искоса, как учила когда-то мать, оглядел комнату. Все казалось совершенно нормальным, обыденным, в чем-то даже скучным. Еще пара шагов, и Грегори открыл дверь гардеробной. Посмотрел на след. Сейчас, ночью, в самый глухой и страшный час, след вдруг ожил особенным образом. Он мерцал. Не требовалось тайных знаний, чтобы понять, что оставил его не человек, и оставил неспроста. Что это? Предупреждение? Угроза? Или же просто некто случайно наступил раскаленными самой преисподней ногами на паркет и прожег его на дюйм?

Грегори не верил в Дьявола и в Ад, но в мире хватало и других существ, способных украсть человека, заморочить, завлечь на темную, опасную дорогу, оставить такой след. Когда Грегори был моложе, ему случалось сталкиваться с подобными созданиями, и он знал в те годы, как следует поступить. Но годы шли, и он старался держаться от опасностей теневого мира подальше. Он покинул замок навсегда, свел к минимуму свои встречи с матерью и приложил немало усилий, чтобы оградить Джеймса, последнего из Гамильтонов, от зловещей родовой тени. Грегори сделал все, чтобы сверхъестественное, колдовское, иномирное не касалось его даже краешком своей тени, и жил в Лондоне простой человеческой жизнью, будто и не было в его роду чернокнижников и ведьм, будто и не привечали в замке темные силы. И вот теперь, когда ему требовалось знание, Грегори обнаружил, что голова пуста, а во рту – горечь. Он не представлял, как поступить.

Друзей, знающихся с Тенями и Силами, у Грегори давно уже не было. Он еще в студенческие годы разорвал с ними любые отношения, а в последние десять лет утратил всякие связи и не сумел бы, пожалуй, разыскать никого из прежних приятелей. Мать исчезла, уехала в неизвестном направлении, и если адреса не знает МакБрайд, то его не узнает никто. Лондонские спиритуалисты, медиумы и маги, объявлениями которых пестрят газеты, все сплошь шарлатаны и лгуны, а их сеансы ничуть не достовернее ярмарочных фокусов.

Оставался только один способ, хоть Грегори и не хотелось к нему прибегать. Он сделал глубокий вдох, надеясь таким образом собраться с мыслями, подошел к окну и распахнул обе створки. В комнату скользнул желтоватый лондонский туман, пахнущий тиной и полный угольной пыли. Три капли крови из проколотого булавкой пальца упали в этот туман, на мгновение окрасив его алым, и пропали.

– Дамиан! – крикнул Грегори в темноту. – Мне нужна твоя помощь! Приди!

Его слова подхватил внезапный порыв ветра и унес прочь, в предрассветную темноту.

Глава вторая

Элинор привыкла подниматься рано, даже летом – с первыми лучами солнца. Легкий завтрак, чашка чая и кусок хлеба с маслом, и небольшая прогулка помогали ей скоротать время до того момента, когда проснется ее подопечный. На прежнем месте в обязанности Элинор входило также будить, умывать и одевать детей, пару капризных маленьких чертенят. В доме мистера и миссис Гамильтонов, и это можно было счесть величайшей удачей ее жизни, за этим следила специально приставленная к Джеймсу горничная. Элинор не приходилось по утрам и вечерам сражаться с юным мистером Гамильтоном, который отличался большой непоседливостью и упрямством. Иногда бедной Джинни, горничной, требовалось не меньше получаса, чтобы втиснуть мальчика в костюмчик, и, уж конечно, он недолго оставался чистым и аккуратным. Но то была не забота Элинор. Ее работа начиналась в девять, когда, позавтракав в детской, Джеймс поднимался в классную комнату и начинались занятия. Мальчика требовалось наилучшим образом подготовить к школе, и Элинор старалась изо всех сил. Она действительно считала нынешнее свое место работы маленьким раем.

Честно говоря, в сравнении с прежними так оно и было.

Мистер Гамильтон, которым Элинор не могла не восхищаться украдкой, всегда был неизменно учтив. Был он также и щедр, но Элинор не на что было тратить деньги, и нечаянные премии она относила в банк, планируя однажды начать копить на… что-нибудь. Мечты ее никогда не простирались слишком далеко. Миссис Гамильтон также была необыкновенно щедра и выгодно отличалась от прежних хозяек. Она настояла в первую же неделю, что оплатит платья Элинор, хотя так и не было принято, и даже пыталась пару раз отдать что-то из своих вещей. Платьев у миссис Гамильтон было великое множество, светлых, ярких, восхитительных совершенно, но Элинор неизменно отказывалась. Она оставалась верна своим строгим немарким нарядам и только радовалась, что может себе теперь позволить ткань отличного качества и тщательно заделанные швы. Новые платья сидели точно по фигуре, нигде не врезались, не натирали, и шерсть не кусала целый день кожу – как было с одеждой, которую приходилось носить в пору работы у прижимистых Эллисонов. Что до невзрачности нарядов, Элинор всегда старалась знать свое место.

А еще она старалась не лезть в чужие дела, не совать свой нос куда не следует и, уж конечно, не разносить сплетни. Этим она выгодно отличалась от горничных, болтливых и бестолковых, которые сменяли друг друга, недолго задерживаясь на месте. Миссис Гамильтон, при всех ее прочих достоинствах, совершенно не умела выбирать прислугу. Впрочем, это уж точно было не дело Элинор, и она предпочитала держать свое мнение при себе.

За эту семью Элинор намерена была ухватиться цепко, ведь на прежних местах работы она недолго задерживалась, и это могло создать ей не лучшую репутацию и проблемы в будущем. Хватало уже и того, что пришлось скрывать некоторые подробности своего прошлого. Какие бы мелкие недостатки ни могли сыскаться у Гамильтонов, они ни в какое сравнение не шли с тем, что мистер Суонси, первый работодатель Элинор, делал ей самые непристойные предложения, притом – в присутствии миссис Суонси, которая и бровью не вела. У Суонси было трое крикливых детей, две беременные горничные, и жили они в глуши. Попробуешь позвать на помощь – никто тебя не услышит. Элинор продержалась у них не больше трех месяцев. Потом был мистер Гарднер, который в объявлении называл себя «почтенным вдовцом с двумя прелестными малышами», а оказался престарелым повесой со сворой охотничьих собак. И, наконец, Эллисоны, которые вполне устраивали бы Элинор, если бы не урезали ее жалование за малейшую провинность, да просто за косой взгляд. Нет, Гамильтоны были ее счастливым билетом, настоящей удачей в жизни. Да и с Джеймсом она легко поладила.

Мальчик был при всей непоседливости славный и удивительным образом походил на отца. Пусть не внешне, он скорее унаследовал миловидное круглое лицо и румяные щечки своей матери. Но по характеру Джеймс был вылитый мистер Гамильтон: обаятельный и способный растопить женское сердце с первого взгляда. Когда они гуляли по парку, не проходило и пяти минут, как вокруг собиралась толпа матрон, чтобы поахать и угостить юного мистера Джеймса леденцом или пакетиком орехов. Мальчик принимал это внимание как должное, а Элинор, хоть и понимала, что должна привить ему хорошие манеры и научить пристойному поведению, сама не могла сопротивляться.

Совершенно не могла сопротивляться.

Элинор стянула перчатку, она терпеть не могла прикосновение скользкой ткани, и смахнула с ресниц набежавшие слезы.

– Вам как обычно, мисс Кармайкл?

Элинор растеряно оглянулась, не сразу сообразив, где же находится. Ах, все верно. Булочная. Сегодня утром она встала, позавтракала и пошла привычным маршрутом, и ноги сами вынесли ее к булочной на углу. Здесь они с Джеймсом всегда покупали немного хлеба, чтобы накормить птиц в парке.

– Д-Да, Джимми, – выдавила Элинор, натягивая перчатку.

Расплатившись за булочки, она поспешила покинуть магазин, но в парк не пошла. Заставив себя развернуться, Элинор направилась в противоположную сторону. Прижимая к себе пакет с покупками, она шла и шла, раскланиваясь со старыми знакомыми, с соседями, с няньками, гувернантками и горничными, что служили в этом квартале, и старательно делала вид, что в доме мистера Гамильтона ничего необычного не происходит.

Когда миссис Гамильтон ушла в первый раз, Элинор была напугана и шокирована. И еще больше шокировало ее поведение обычно такого любезного и заботливого мистера Гамильтона: он не был ни удивлен, ни встревожен. И, как оказалось, не зря. Спустя полдня принесли телеграмму, в которой миссис Гамильтон сообщила, что «прекрасно обосновалась в пансионе, погода отличная, и вода здесь поистине целебная». Она вернется, как только почувствует себя лучше. А потом это повторилось еще и еще раз. Мистер Гамильтон лишь кивал и покорно оплачивал счета своей жены.

Постепенно в сердце Элинор прокралась жалость. Мистер Гамильтон не делал ничего способного обидеть жену, он был сама предупредительность, сама заботливость, и тем не менее миссис Гамильтон раз за разом сбегала, точно рвущаяся из клетки птица. Среди слуг начинали уже ходить сплетни самого мерзкого характера, и Элинор, как могла, пресекала их. Ей, конечно, хотелось бы сделать больше. Элинор все бы отдала, только бы мистер Гамильтон… здесь Элинор всегда обрывала себя, не позволяя ни мечтать, ни загадывать. Велела себе мыслить разумно и рационально. Велела себе соблюдать правила приличия и не воображать лишнего. Это лишь в романах у благородных господ на чердаке живет сумасшедшая жена, а сердце его между тем отдано простой, скромной гувернантке. В реальной жизни давно уже нет чердаков, жене – нормальная она или безумная – вполне прилично уехать на воды, а гувернантке следует знать свое место. К тому же, признаться, в глубине души Элинор ненавидела романы, полные неестественных, в жизни не встречающихся характеров и ситуаций. У нее, в конце концов, есть своя работа.

Была.

В последний раз, уйдя – следует говорить «сбежав»? – из дома, миссис Гамильтон забрала с собой Джеймса. Телеграммы, вопреки обыкновению, получено не было.

Напряжение все копилось, копилось, и днями вдруг Элинор начало мерещиться невесть что. Взять хотя бы тот странный след в гардеробной! Будь жива тетушка Эмилия, она непременно сказала бы, что миссис Гамильтон и Джеймса похитили феи. В какую-то минуту Элинор и сама почти поверила в подобную ерунду. Обстановка к тому располагала: коридор в полумраке, открытая дверь в спальню хозяйки – горничных в доме мистера Гамильтона не помешало бы хорошенько отругать за такую беспечность и за вечные сквозняки, что вызывали эти незакрытые двери. В самой комнате сладкий запах духов, зловещий скрип дверцы гардеробной и странный след. Воображение Элинор сыграло не в первый раз против нее, и она, перепугавшись, бросилась к мистеру Гамильтону, чтобы рассказать о следе. В точности как тетя Эмилия в худшие ее дни. Голова тетушки была полна подобных идей, полна теней и призраков, и Элинор так и не сумела разобраться, верила ли та хотя бы во что-то, или все это было только ради рекламы.

Часы на перекрестке пробили полдень, и Элинор поняла, что безнадежно опоздала. Давным-давно она должна была прийти домой с прогулки. Пусть Джеймса сейчас нет, но он ведь может вернуться в любой момент. Элинор хотела в это верить.

Едва не выронив пакет с булочками, она поспешно развернулась, подобрала подол юбки и пошла так быстро, как только позволяли приличия. Пришлось задержаться на перекрестке, пропуская несколько экипажей, а затем, конечно же, развязался шнурок на левом ботинке. Элинор терпеть не могла тратить время на застегивание пуговичек, выбирала простую, удобную обувь, но за это приходилось платить такими вот мелкими неприятностями. Пришлось присесть, хотя выглядело это не слишком изящно и не очень прилично, и завязать шнурки. Выпрямившись, Элинор вновь прижала пакет с булочками к груди (ну что с ними теперь делать? Надо было все же скормить птицам!) и собралась уже пересечь улицу. И замерла.

Шагах в десяти от нее, возле фонаря, стоял мужчина, высокий, красивый, прилично одетый – совершенно определенно джентльмен. Он поигрывал часами на цепочке, не сводя глаз с дома Гамильтонов. Лицо его, волосы с легкой сединой показались Элинор смутно знакомыми, но она никак не могла уловить, где же видела этого человека. А еще – иррационально, совершенно бессмысленно – он показался ей зловещим. Да и то правда, зачем бы приличному человеку сверлить взглядом чужой дом? Кто он? Филер? Журналист? Появилась шальная мысль, что нужно подойти к нему и спросить, но Элинор себя одернула. Это невозможно, это неприлично, и, в конце концов, на это у нее не хватит духу. Значит, решила она, нужно рассказать мистеру Гамильтону. Может быть, это его старый приятель. А может, человек, злоумышляющий что-то против семьи.

Тут Элинор вновь одернула себя. Так можно до любой ерунды додуматься, и в воображении, достаточно богатом, этот загадочный джентльмен станет любовником миссис Гамильтон или ее похитителем.

Перейдя дорогу, Элинор обернулась, намереваясь хорошенько рассмотреть и запомнить джентльмена, но под фонарем уже никого не было.

Мистера Гамильтона дома не оказалось, а делиться с кем-либо еще своими подозрениями Элинор не хотелось. Не зная, как поступить, она какое-то время переходила из комнаты в комнату, пытаясь создать хотя бы видимость работы, но все было бесполезно. Заняться ей было нечем. Дружбы с прочими обитателями дома она не завела. Горничные менялись слишком быстро и были к тому же в большинстве своем глупыми и необразованными девушками, на уме у которых лишь наряды и ухажеры самого низкого качества. С кухаркой можно было поговорить разве что о суфле и пудингах, но готовила Элинор скверно. Что касается экономки, миссис Симпсон, то к ней и подступиться было страшно. Эта властная, во всех смыслах монументальная женщина порой казалась хозяйкой в доме больше, чем миссис Гамильтон. Элинор ее побаивалась.

Редко чувствуя себя одинокой, сегодня Элинор вдруг ощутила пустоту, а еще – собственную ненужность. Зачем она, гувернантка, в доме, где нет ребенка?

Желая принести пользу хотя бы в малости, Элинор села в нижней гостиной, окна которой выходили на улицу. Если незнакомцу опять вздумается следить за домом, можно будет увидеть его и приглядеть в ответ. Чтобы как-то занять себя, Элинор взяла со столика «Oeil de sortilège»[1] – оккультизм был в числе последних увлечений миссис Гамильтон – но не сумела осилить и двух страниц. Мысли ее витали слишком далеко, да и к тому же перескакивали с предмета на предмет. Элинор и сама не заметила, как задремала, и мысли превратились, должно быть благодаря статье в журнале, в причудливые грезы. Она преследовала кого-то во снах, оседлав невиданное тонконогое чудовище, одновременно похожее и на жирафа, и на стрекозу благодаря почти прозрачным слюдяным крыльям. Темнота, сквозь которую Элинор летела во сне, стремясь к единственному пятну света, полнилась звуками, далеким гудением, шорохом и стрекотом жестких крылышек каких-то насекомых, пугающим и в то же время манящим.

Этот звук и разбудил ее, наяву оказавшись настойчивым стуком в дверь.

Было уже темно, и, бросив взгляд на изящные часы на каминной полке, Элинор обнаружила, что уже почти полночь. Элинор тряхнула головой, потерла виски, пытаясь прийти в себя. От сна в неудобной позе затекло все тело и ломило шею, которую никак не удавалось размять. Никогда прежде такого не случалось, и сейчас, сидя в темноте, Элинор ощущала некоторую неловкость. От нее и так-то немного было пользы в последние дни, а теперь еще нерадивую гувернантку на полдня сморил сон в гостиной! Горничные, еще более нерадивые, не потрудились зажечь лампы, и единственный свет, что проникал в комнату, давали уличные фонари. Их желтизну приглушали наползающий туман и густая листва под окнами, и в гостиной было очень темно. Лишь смутно проступали из темноты очертания мебели.

Элинор поднялась и осторожно, держась за мебель, дошла до двери. В коридоре лампы были приглушены, в холле горела только половина рожков в люстре, и в целом дом казался если не вымершим, то затаившимся. Горничные не торопились открыть дверь, в которую все настойчивее стучали. Элинор замешкалась ненадолго, а потом пошла к двери, надеясь, что за ней окажется миссис Гамильтон, держащая Джеймса за руку. Мальчик, конечно же, будет растрепанный, весь перемазанный шоколадом и в криво застегнутой курточке, но – живой, здоровый и совершенно счастливый пережитыми приключениями.

Элинор сдвинула засов и открыла дверь. На пороге стоял незнакомец, весь в черном с головы до ног, и тонкие белые полоски воротника и манжет лишь оттеняли антрацитовую черноту его щегольского костюма. Лицо у него было бледное, и черные очки на носу выглядели зловеще. В руках, также бледных и показавшихся Элинор костлявыми руками мертвеца, мужчина держал трость из черного дерева с причудливым набалдашником. Вид незнакомца напугал Элинор, она попыталась закрыть дверь, но мужчина, выставив трость вперед, не позволил ей это сделать.

– Скажите Грегори, что прибыл его брат.

Элинор впервые слышала, чтобы у мистера Гамильтона был брат. Впрочем, можно было, пожалуй, уловить некоторое сходство, да только мужчины все равно различались, как день и ночь. Мистер Гамильтон излучал добро и тепло, тогда как от этого зловещего гостя веяло могильным холодом. Он сделал пару шагов, бесцеремонно отодвинув Элинор, и огляделся. Глаза оставались скрыты за черными стеклами, и это рождало смутную тревогу.

– Ну же, барышня, доложите обо мне Грегори! – поторопил мужчина, продолжая оглядываться. Чтобы придать вес своим словам, он пару раз ударил тростью по полу. – Поспешите!

Не следовало пускать этого мужчину, но теперь уже ничего нельзя было исправить. Элинор поджала губы, подобрала юбку и отправилась на поиски мистера Гамильтона, досадуя, что приходится оставлять незваного гостя одного в холле. Впрочем, следующая мысль, что черный незнакомец может что-нибудь украсть, показалась Элинор донельзя нелепой. Но как знать, что он может сделать? Элинор хотелось послать кого-нибудь приглядеть за «братом», но слуги куда-то подевались, точно попрятались.

Мистер Гамильтон нашелся в своем кабинете, там, где и проводил большую часть времени с момента исчезновения супруги. Он сидел в кресле возле камина, держал в руках книгу, но написанное там едва ли интересовало его. Мистер Гамильтон бездумно глядел на огонь и лишь перелистывал механически страницы. Элинор постучала, потом кашлянула, пытаясь привлечь внимание, и наконец позвала:

– Мистер Гамильтон! Мистер Гамильтон!

Он очнулся, тряхнул головой и, обернувшись через плечо, поглядел на нее недовольно. Элинор смутилась и поспешила сделать неуклюжий реверанс.

– Простите, что побеспокоила, сэр, но там пришел человек. Он утверждает, что он ваш брат…

– Брат?.. – мистер Гамильтон нахмурился, потом по губам его скользнула слабая улыбка. Подскочив с кресла, он уронил с колен книгу и даже не обратил на это внимание. – Где он, мисс Кармайкл?

– В холле…

Мистер Гамильтон отодвинул ее в сторону, совсем как «брат» парой минут назад, и бросился бегом к лестнице. Половицы отчаянно скрипели под его ногами, нарушая мертвую тишину дома. Элинор только услышала напоследок:

– Почему так темно?! Куда все подевались?!

Подкрутив лампы в коридоре, чтобы они давали больше света, Элинор пошла к лестнице, желая убедиться, что впустила в дом действительно брата мистера Гамильтона, а не грабителя или убийцу. Перегнувшись через парапет, она глянула вниз. Мистер Гамильтон замер, не выпуская из рук перила. Его «брат» так и стоял посреди холла, оглядываясь. Потом он снял очки – без них сходство с мистером Гамильтоном стало куда больше – и изогнул губы в жутковатой улыбке.

– Грегори.

– Дамиан.

Мужчины застыли друг против друга, неподвижно, и это мало походило на встречу двух родственников. В воздухе висело напряжение, от которого мурашки бежали по коже. А потом они оба очень похожим движением вскинули головы и посмотрели наверх, на лестничную площадку, где стояла, вцепившись в перила, Элинор. По коже пробежал холодок, а еще она почувствовала себя лишней. Быстро присев в реверансе – мисс Гайер, преподававшая в Колледже Святой Маргариты хорошие манеры, называла книксен лучшим способом для девицы развеять неловкость, – Элинор поспешила в свою комнату.

Глава третья

Свет газовой люстры резал глаза. Хотелось малодушно укрыться за давно ставшими привычными темными очками, но Дамиан заставил себя прямо смотреть на брата. Грегори ничуть не изменился. Он был в точности, как Дамиан помнил. Стоял, чуть поджав губы, вздернув упрямо подбородок, спрятав руки за спиной – чтобы не видно было сжатые кулаки. Таким Грегори был десять лет назад, и двадцать лет – тоже. О чем говорить, он, кажется, не знал, а Дамиан, в свою очередь, не собирался первый начинать разговор, хотя его и глодало любопытство.

За последние двадцать лет они не перекинулись и дюжиной слов. Целая жизнь была проведена вдали друг от друга, в обиженном молчании, и сейчас нелегко было заговорить снова. В таких случаях начинают обычно с ничего не значащих слов.

– Ты приехал, – сказал Грегори.

Дамиан ухмыльнулся. Он поставил трость на подставку, бросил шляпу на столик, рядом положил очки. Держался уверенно, старался придать своим движениям вальяжную леность, хотя, пожалуй, идти сейчас без трости ему было бы нелегко. Продолжая изображать ту же уверенность и леность, Дамиан облокотился на небольшую мраморную консоль.

– Ты позвал. Мне стало любопытно. Ты сказал, тебе нужна моя помощь.

Грегори досадливо поморщился. Он, должно быть, не единожды уже пожалел, что послал то сообщение. Но менять что-либо было поздно. Сам способ – капли крови и слова, отпущенные с ветром, – говорил, что дело срочное и… необычное. С проблемами обыденными, простыми, тривиальными Грегори справился бы сам или же прибег бы к помощи полиции, докторов, юристов. Ему, однако, для чего-то потребовался брат.

– Лаура пропала, – неохотно сказал Грегори.

Дамиан вскинул брови.

– Вот как. Что ж, я тебя предупреждал. Вернее, – он поднял руку, видя, что брат собирается что-то сказать, – я мог бы тогда тебя предупредить, что Лаура – не лучший вариант. Но ты бы меня не послушался. Ты и нашу мать не послушался. Как по мне, эта женщина еще долго протянула. Десять лет, надо же! Не волнуйся, дорогой брат, ты найдешь себе кого-нибудь получше.

– Лаура забрала с собой нашего сына, – сухо сказал Грегори. – И проблема не в этом. Идем за мной.

Идти пришлось на третий этаж, в жилые помещения. Грегори легко взбежал по лестнице, а вот Дамиан, миновав два лестничных пролета, совсем выдохся. На площадке Дамиан остановился, переводя дух, и облокотился на парапет. На ум пришла миловидная девица, что открыла дверь. Всего несколько минут назад она стояла здесь и сверлила братьев Гамильтонов взглядом строгим и любопытным. Глаза у нее были какие-то странные…

– Что это за девица? – поднявшись к терпеливо дожидающемуся его Грегори, поинтересовался Дамиан, оглядывая холл сверху. Люстра была совсем рядом, и ее тусклый, сероватый свет раздражал глаза, отчего перед ними плясали мошки. Из-за этого мерещилось всякое, и словно таилось что-то в тенях.

– Деви… А, мисс Кармайкл, гувернантка Джеймса, – отмахнулся Грегори. – Идем, тебе нужно взглянуть на это.

Дамиан кивнул и пошел за братом по коридору, освещенному тем же серо-голубым газовым светом. Пламя в лампах подрагивало под неровным напором, и по стенам скользили причудливые тени. В них угадывалось что-то дурное, темное. Словно бы в доме жило нечто опасное, недоброе, и сейчас оно приглядывалось к новичку. Грегори ничего этого не замечал, но он и в детстве обладал выборочным зрением и предпочитал игнорировать все неудобное. Дамиан не мог себе позволить такую роскошь. Задержавшись на пару мгновений, он нарисовал ногтем на вычурных зеленых обоях несколько знаков, которые давно хотел испробовать. Тени отступили, дышать стало легче.

– Это здесь, – сказал ничего не замечающий Грегори.

Комната, несомненно, принадлежала женщине, и притом – совершенно лишенной вкуса. С сорочьей настойчивостью она сносила в свое убежище все, что ей казалось красивым, и в результате спальня напоминала дешевую мелочную лавку, где уродливая статуэтка танцовщицы соседствует с изящной вазой французского стекла.

– Чудовищно, – прокомментировал Дамиан, оглядываясь.

Что-то в этой комнате смущало его, но уловить причину никак не удавалось. Возможно, с толку сбивали все эти бессмысленные безделушки. Дамиана вообще легко сбивали с толку женщины, сочетающие в себе нарочитую хрупкость, расчетливость и притом, как правило, глупость. Исключение составляли ведьмы, с ними иногда удавалось поладить. Но хоть в домах ведьм и царил схожий беспорядок, все их «безделушки» все же имели особый смысл и практическое применение. А какой смысл у серебряных шкатулок, флакончиков и странных сооружений из ракушек и сухоцвета? В этой комнате быстро начинала болеть голова. Грегори, кажется, испытывал схожие чувства. Во всяком случае, двигался он неловко, точно боялся что-то разбить, испортить, да просто сдвинуть с места, нарушив особенный женский порядок.

Успешно добравшись до двери в дальнем конце комнаты, Грегори отпер ее, распахнул и поманил Дамиана.

– Это здесь. Взгляни.

Борясь со слабостью и головокружением, Дамиан добрался до двери и заглянул внутрь. Гардеробная, полная ярких нарядов, дамских безделиц, шляпных коробок и вещей, на которые мужчине постороннему смотреть не положено.

– Пол, – подсказал нетерпеливо Грегори.

Дамиан опустил взгляд. Потом медленно, цепляясь за косяк, опустился сам, сел, скрестив ноги, и подпер щеку рукой.

– Ты поэтому позвал меня?

– Я пытался связаться с матерью, – неохотно отозвался Грегори. – Но она уехала. МакБрайд не знает, куда.

– Катриона положила жизнь на бесплодные попытки вернуть меня, так или иначе, тем или иным способом, – пожал плечами Дамиан. Кончиками пальцев он провел по краю следа, ощущая странный, противоестественный жар. – Вероятно, она и сейчас занята тем же самым и может оказаться… хоть в Китае, хоть на Аляске. Когда это появилось?

– Понятия не имею, честно говоря. Горничная утверждает, что в день исчезновения Лауры оно уже было. Она считает, что кто-то опрокинул тут грелку.

– Грелку? – Дамиан, пусть это и было сейчас неуместно, рассмеялся под мрачным, неодобрительным взглядом брата. – Это такая здоровенная медная сковорода на длинной ручке?

– Бетси ничего странного в этом следе не увидела, – покачал головой Грегори. – Ни она, ни Сьюзан, ни кто-либо еще. Поэтому мне и понадобилась твоя помощь. Это не просто след от углей, оставленный нерадивой горничной.

– Это не просто след от углей, – согласился Дамиан, ведя пальцами по контуру ожога. Паркет был сложен из отличного качества дубовых досок, а древесина эта, помимо твердости и надежности, обладает еще одним свойством: она не приемлет чужеродное колдовство. На ней не так-то просто оставить свой след. – Кто обратил на это твое внимание? Только не говори, что сам бросился проверять женину гардеробную: вдруг она в шкафу спряталась!

В ответ на эту колкость Грегори нахмурился и ответил неохотно:

– Гувернантка, мисс Кармайкл.

– Эта серая мышка? – Дамиан удивленно вскинул брови, припоминая. Статная, стройная, с прямой, как палка, спиной – это отличает, кажется, всех гувернанток на свете. Равно как и скучное коричневое платье с белыми манжетами, практичная обувь и учительский пучок, от одного взгляда на который начинает ломить виски. Вот только глаза у этой серой мышки были необычные, светло-карие, цепкие и, как сейчас понял Дамиан, с золотистыми искрами. Такие, пожалуй, видят больше обычного, и мышку следует допросить хорошенько. – Расскажи мне все по порядку.

Рассказ, ради которого пришлось подниматься с пола и спускаться на этаж вниз, в кабинет Грегори, вышел долгий и сбивчивый. Дамиан устроился в кресле у растопленного камина – он всегда любил живое тепло, – закинул ногу на ногу, следя за тем, как брат подносит ко рту стакан виски, но, не отпив, вновь опускает. Такое в воспоминаниях Дамиана, тусклых, поблекших, точно плохая фотокарточка, проделывал с сигарой их отец, когда нервничал: то подносил ко рту, то убирал, то вновь закусывал желтыми зубами, но так и не зажигал. Ничего другого, кроме этой нелепой сцены с сигарой, на память не приходило.

Грегори рассказывал о своей жизни в последние десять лет, о Лауре, ее привычках и странностях, но Дамиан не прислушивался. Куда больше его интересовал сам дом. Он неплохо защищен, чувствуется рука Катрионы. Да и личная защита Грегори действует исправно: фамильный перстень мерцает знакомым теплым живым светом. Тени, увиденные в коридоре, не опаснее мошкары или крыс в подвале, они есть везде. В конце концов, тени сопровождают Гамильтонов столетиями, к ним давно уже привыкли все в семье. Едва ли эти слабые, едва различимые создания могли соблазнить или похитить полную жизни молодую женщину. В Лауре, насколько понял из сбивчивого рассказа брата Дамиан, не было ничего, способного их привлечь. Несмотря на страшные месяцы в замке, Лаура оставалась полной жизни, и странности у нее были неопасные. Любому нужно порой вырваться на волю.

– Ты слушаешь меня?! – раздраженно воскликнул Грегори, оборвав рассказ на полуслове.

Дамиан отвел взгляд от языков огня.

– Это Силы.

Грегори фыркнул.

– Ты имеешь в виду те страшные истории, которыми в детстве мать заставляла нас держаться подальше от холмов? Мы с тобой прекрасно знаем, что это – выдумки.

Дамиан покачал головой.

– Мы предполагаем, что это выдумки, Грегори. Ни ты, ни тем более я не залезали в холмы достаточно далеко, и, признаться… потом я так и не рискнул проникнуть внутрь. В любом случае Силы – выдумка не большая, чем феи или, скажем, Дьявол.

– Я не верю ни в то, ни в другое, – покачал головой Грегори.

– Твоя воля. – Дамиан пожал бы плечами, если бы не был так утомлен дорогой и этим разговором – и тем, что ощущалось в воздухе. Тревожно было. – Силы, хочешь ты того или нет, не выдумка.

– Как там говорила наша матушка? – Грегори криво ухмыльнулся. – Нечто неодушевленное, но вполне разумное?

– Genius loci, – кивнул Дамиан. – Nullus enim locus sine genio est[2]. Я столкнулся с чем-то похожим пару лет назад в Алжире. Я оказался там по просьбе одного приятеля и участвовал в поисках пятерых человек. Все они исчезли бесследно из запертой тюремной камеры, лишь на полу остались похожие следы. Поиски по всему Бону и окрестностям мало к чему привели. Найден был лишь один из пропавших, и в не самом лучшем состоянии. И все, что он мог сказать, – его товарищей забрали «особыми путями» некие Силы.

Тут Грегори промолчал, но скептическое, с ноткой презрения выражение его лица говорило само за себя.

– Да, – согласился Дамиан. – Это всего лишь удобное слово, подходящий термин. С тем же успехом он мог бы сказать, что его товарищей похитили джинны. И все же я уверен: его «Силы» и то, что этим словом называла наша мать, – это одно и то же. Меня озадачивает, даже пугает другое: как они могли пробраться сюда? Твой дом – не алжирская тюрьма, он хорошо защищен. Катриона наведывалась неоднократно, как я вижу.

Грегори удивительно знакомым образом прикусил губу. Так он всегда делал в детстве, стараясь сдержать раздражение. Грегори всегда славился своей уравновешенностью. Дамиан – тем, что с легкостью выводил брата из себя, чего не удавалось больше никому в замке. Впрочем, обычно хватало улыбки, чтобы уладить конфликт.

Сегодня улыбка не помогла. Дамиан прекрасно отдавал себе отчет: сегодня улыбка у него выходит кривая, недобрая, больше похожая на оскал или гримасу боли.

– Вот, что мы сделаем, Грегори. Я внимательно изучу дом, и в особенности – комнату Лауры, и завтра дам тебе ответ. Проводи меня наверх.

На этот раз дорога в комнату Лауры заняла, кажется, вдвое больше времени. Дамиан старался скрыть накатывающую приливными волнами слабость, делая вид, что заинтересован тенями в углах коридора, гравюрами на стенах – достаточно паршивыми, оставленными тут и там безделушками. Пару раз он сострил по поводу вкуса брата и его жены, пару раз посетовал на нерадивую прислугу, оставляющую неубранной пыль. Было уже почти три часа утра, когда они, наконец, добрались до спальни Лауры. Тут Грегори замешкался.

– Я останусь тут, – твердо сказал Дамиан. – Один. До завтрашнего вечера. Завтра я расскажу тебе все, что сумел узнать. А сейчас, брат, пожалуйста, оставь меня.

Не оглядываясь более на Грегори, Дамиан шагнул в комнату и осторожно прикрыл за собой дверь. На медный ключ, торчащий из замка, подвешена была легкомысленная бледно-желтая кисточка, и она отчего-то раздражала, нервировала, вызывала желание оторвать ее и выкинуть. Этот мертвенный оттенок желтого Дамиану никогда не нравился. Повернув ключ, Дамиан вытащил его и бросил в ящик дамского столика в кучу мелких вещиц, назначение доброй половины которых было ему неизвестно.

Обстановка женской спальни подавляла его. Что за человек была Лаура? Почему окружала себя таким количеством ненужных вещей? Что пыталась спрятать за всеми этими блестящими безделушками? Или же и в самом деле была такой глупой пустышкой и искренне любила эти ленты, перья, безвкусные фарфоровые статуэтки и серебряные коробочки?

Дамиан огляделся внимательнее, но осмотр комнаты ничего ему не дал. Украшения, дамские вещицы вроде миниатюрного бронзового зеркала, отделанного эмалями, или хрустальных флаконов с золотыми крышечками; яркая дорогая одежда – Грегори не скупился на капризы своей жены. Полдюжины книг, все сплошь дешевые слезливые романы. Чуть особняком забытый на подоконнике журнал, «Oeil de sortilege», достаточно авторитетное и потому не известное широкой публике издание, посвященное оккультизму. Дамиан пролистал его, просматривая статьи, но ничего примечательного не нашел. Этот выпуск был ему знаком, почти полностью посвящен египетским древностям, но едва ли мумии, ветхие папирусы и мистические тайны герметиков имели какое-то отношение к исчезновению Лауры и его племянника. Единственной любопытной вещью была заложенная между страниц листовка Спиритуалистического Братства, одного из множества мистических обществ, выросших в последние годы, точно плесень на корке отсыревшего хлеба. Дамиан сделал себе пометку: расспросить Грегори, как давно у Лауры появился интерес к оккультизму и что связывало ее со Спиритуалистами. Впрочем, Дамиан не сомневался, что это Братство – точно такие же шарлатаны, как и все им подобные. В мире не так-то много настоящих медиумов, магнетизеров и магов, и те, кто владеет подобными силами, предпочитают держаться особняком и не связываться с подобными обществами. Это так же постыдно, как и выступать в ярмарочном балагане.

Впрочем, интерес Лауры сам по себе говорил о многом.

Дамиан закрыл журнал, потом задернул тяжелые шторы, отсекая нездоровый желтый свет уличных фонарей. Снял сюртук, морщась от боли в мышцах. Послание Грегори застало его в окрестностях Манда[3], и пришлось срочно собираться, чтобы отбыть в Англию. Путешествие не заняло много времени – как отшучивался Дамиан, «die Todten reiten schnell»[4], – зато пожрало все накопленные за год силы.

Ослабив шейный платок, Дамиан погасил лампы, постоял немного, наслаждаясь сумраком, в котором глаза его видели значительно лучше, чем в неверном газовом свете, и наконец лег поверх покрывала, разглядывая потолок. Слуги в доме Грегори не отличались расторопностью, коль скоро ему открыла не одна из горничных, а гувернантка, которой это делать не положено. Не отличались они и старательностью, об этом говорили пыль в завитках резьбы и тенета под потолком.

Дамиан шумно выдохнул, выбросил из головы посторонние мысли, сложил руки на груди и расслабил каждую мышцу. Тело стало тяжелым, неподъемным, и не было такой силы, что смогла бы сейчас заставить его пошевелить хотя бы пальцем. В глазах потемнело, а потом все вдруг стало нестерпимо ярким, насыщенным, искрящимся, точно по всему миру рассыпали волшебную пыльцу фей. Хотелось зажмуриться, но это было невозможно, ведь сейчас у Дамиана не было век, как не было и всего тела. Он поднялся выше, выше, не оглядываясь на себя самого – печальное это зрелище, и жалкое тоже. Дамиан миновал тонкую, присборенную ткань полога, ощущая не кожей, но тем, что составляло сейчас его существо, мелкую пыль. Потом был потолок, мансарда, кровля, и наконец Дамиан поднялся над домом.

Над Лондоном уже занимался рассвет, но его невозможно было разглядеть из-за угольного дыма, висящего над городом. Воздух Лондона был отравлен, исчернен, испорчен. Внизу дым мешался с туманом, и там таились Тени. Кое-кто был если не безобиден, то, по крайней мере, безопасен. Не опаснее крыс и мошкары, во всяком случае. Но таились в черном полумраке и по-настоящему жуткие создания, полные зависти к живым и гнева. Они ждали своего часа и дожидались. Обязательно находился кто-то неблагоразумный или просто невезучий, кто становился их жертвой.

Но едва ли Лаура в их числе. Она была, конечно, не слишком умна, да и ее увлечение оккультизмом сделало бы ее легкой добычей. Но Лаура была частью семьи Гамильтонов, а значит, на нее распространялась фамильная защита. У Гамильтонов испокон веку была собственная тень, отливающая золотом, как звездное небо, да и Катриона не один десяток лет потратила на защиту. Ее магия обладала дурным кроваво-красным сиянием, которое было хорошо знакомо Дамиану с детства. Оно служило ему ночником и вместе с тем вечным источником кошмаров. Если прищуриться – совершенно условно, ведь тела у него сейчас не было, – можно было различить это алое сияние вокруг дома. Оно почти перекрывало знакомый золотистый цвет гамильтоновой тени. Так Катриона подавляла все и всегда.

Со стороны дом выглядел неприступной крепостью. Он был построен не так давно, в правление Георга III, и ни в какое сравнение не шел с седой и в чем-то зловещей древностью замка Гамильтон. У дома не было особой истории, в нем не умирали мучительной смертью, не убивали, не предавались порокам. Прежние его владельцы – двоюродный дед Джошуа Гамильтон и его супруга – не представляли собой, кажется, ничего особенного, сторонились семьи и не были замешаны в странных событиях, в которые Гамильтоны впутывались повсеместно. Словом, это был хороший дом, и тем чуднее было произошедшее.

Дамиан приблизился, внимательно осматривая окна. Должна быть лазейка. Что-то проникло в дом, миновав или сломав защиту, и оставило тот след на полу в гардеробной. Существо, способное сжечь дуб, вполне может пробраться в защищенный дом. Нужно лишь приглядеться внимательнее.

На третьем круге, когда начало уже сводить судорогой, казалось, несуществующее тело, ему, наконец, повезло. Это было небольшое слуховое окошко, прорезанное в крыше и забранное дешевым мутным стеклом. На его поверхности кто-то нетвердой рукой процарапал несколько знаков. Сделаны они были неумело, криво, но этого хватило, чтобы защита оказалась разрушена и нечто опасное проникло в дом. Кто бы ни пришел в дом, каковы бы ни были его намерения, внутри у него был союзник. Замороченный или подкупленный человек – Силы, существа чуждые материальному миру, любят действовать чужими руками. Ниже на узком карнизе, деревянном, покрытом потрескавшейся от времени и непогоды краской, остался жутковатый след – пять аккуратных пальчиков, женских или даже детских, – глубоко отпечатавшийся, обугленный по краям, словно некий огненный дух протиснулся в окошко.

Дамиан хотел приблизиться и изучить след и оставленные на стекле знаки, но тут кожу его где-то там, внизу, в вещной реальности опалило огнем.

– Закрой шторы, идиотка! – простонал он, открывая глаза в ярко освещенной, солнцем залитой спальне.

Глава четвертая

Резкий и неоправданно грубый окрик застал Элинор врасплох. От неожиданности и в меньшей степени от испуга она выпустила штору, и та легла, отсекая солнечный свет. Спальня миссис Гамильтон, в которой отчего-то вздумалось переночевать гостю, оказалась погружена в тягостный полумрак. Впервые Элинор пришла в голову странная мысль, что это… плохая комната. В чем дело было, она не знала, но спальня эта, яркая, наполненная безделушками, украшениями, сверкающими флакончиками и драгоценными шкатулками, показалась ей вдруг темнее и страшнее склепа. Она снова взялась за штору, надеясь, что солнечный свет все исправит, но сильная рука, очень холодная и очень твердая, стиснула ее запястье.

– Нет, – коротко и сухо приказал брат мистера Гамильтона. – Включите лампы.

Элинор послушалась, испытав немалое облегчение оттого, что газовые рожки находятся у противоположной стены, достаточно далеко от этого человека. Зажгла, подкрутила, давая лампам разгореться, так чтобы комнату затопил ровный, достаточно яркий свет, и обернулась.

Рассматривать людей было неприлично, однако брат мистера Гамильтона оказался начисто лишен манер и рассматривал ее в ответ. Он немало походил на мистера Гамильтона, разве что кожа была гораздо бледнее, точно он никогда не выходит на солнце, а волосы – темнее. Вместо золотисто-рыжих – почти черные. И глаза у него были зеленоватые, а не серо-голубые, как у мистера Гамильтона.

Сообразив, что ее любопытство переходит всяческие границы, Элинор смутилась и отвела взгляд. Однако мужчина не сделал того же и продолжал рассматривать ее с головы до ног, отчего Элинор смутилась еще больше, чувствуя себя не вполне одетой, растрепанной и какой-то неуместной. Сразу начало казаться, что жакет на ней застегнут криво, или волосы выбились из пучка, или шнурки развязались, или приключилась еще какая-нибудь напасть, например лицо перепачкано чернилами, как случалось не раз во время уроков.

– Как ваше имя? – спросил вдруг мужчина.

Элинор поперхнулась от неожиданности, и ответные слова прозвучали непривычно грубо и резко для нее:

– Что? Зачем вам…

– Ваше имя, – нетерпеливо повторил мужчина. – Ненавижу звать людей по фамилиям. Да и вы не станете звать меня «мистер Гамильтон». «Мистер Гамильтон» у нас лорд Грегори, я же – Дамиан. Как ваше имя?

Элинор ошалела от подобной бестактности в сочетании с редкой напористостью и потому ответила, чего делать вовсе не собиралась:

– Э-элинор.

– Лежит Ленора в страхе полмертвая во прахе[5], – жизнерадостно продекламировал Дамиан Гамильтон.

Элинор вспыхнула.

– Вы!..

Ответом ей была обезоруживающая улыбка. Сверкнули белые зубы. Весь Дамиан Гамильтон был черно-белый, и лишь зеленые искры в глазах давали немного цвета. Искры и смешинки: он искренне наслаждался ее реакцией, и это смутило и разозлило Элинор еще больше.

– Зачем же вы потревожили меня, прекрасная Линор?

– Мистер Гамильтон просил разбудить вас, мистер Дамиан. – Элинор сжала губы. Когда она делала так, губы ее вытягивались в тонкую линию, а лицо становилось суровым и строгим. В свое время она практиковалась перед зеркалом. Мисс Берингер, помогавшая Элинор найти первое свое место и подсобившая с рекомендациями, говорила, что «лицо у гувернантки должно быть как у средневековой святой: одухотворенное и немного злое». – Сказал, чтобы я вас позвала. Он ждет в гостиной.

– Который сейчас час?

Элинор потянулась к шатлену, что носила на поясе, единственной памяти об отце. Сам он почти изгладился из мыслей, из воспоминаний ее, остались лишь его холодность, суровость и строгость и почти полное отсутствие любви. Иногда Элинор брала в руки единственный его подарок, чтобы ощутить хоть какую-то связь. Помимо ножниц, ключей и кое-каких полезных вещиц, на шатлене висели маленькие серебряные часы с гравировкой. Потом Элинор опомнилась, расправила плечи, приняв вид «одухотворенный и немного злой», мисс Берингер осталась бы довольна, и указала на часы на столике.

– Половина второго, – мученически вздохнул Дамиан Гамильтон.

Он вчера поздно приехал, а может, и вовсе был не из любителей вставать рано – как и большинство молодых людей, гуляк и кутил, с которыми Элинор была мельком знакома. Элинор, ранняя пташка, всегда с легким неодобрением смотрела на тех, кто вне зависимости от причины залеживался в постели. Сказывались, должно быть, ее деревенское детство и отцовская привычка подниматься с рассветом. Сама Элинор давно уже была на ногах и успела наскоро позавтракать – слуги подевались куда-то, вопрос о них мистеру Гамильтону Элинор задать не решилась и потому сама заварила чай и приготовила тосты с маслом. Потом она прибралась в классной комнате, стряхнула мелкую меловую пыль и в тысячный раз переставила на полках атласы и книги. Она как раз собиралась найти себе еще какое-нибудь занятие, когда столкнулась в коридоре с мистером Гамильтоном и он, немного растерянный, попросил разбудить и привести младшего брата, переночевавшего – эту странность Элинор предпочла не обдумывать – в спальне миссис Гамильтон. Привести Дамиана, так он сказал.

В самом деле, не звать же его «мистером». С другой стороны, Элинор надеялась, что гость не задержится здесь надолго и с ним не придется иметь дело, и звать тоже никак не потребуется.

– Ну, прекрасная Линор, не проводите меня в гостиную? – ухмыльнулся мужчина.

– Прекратите так называть меня! – потребовала Элинор. – Для вас я – мисс Кармайкл.

– Ведите, прекрасная Линор, – ожидаемо проигнорировал ее Дамиан Гамильтон.

Он шел позади, отставая на несколько шагов, чуть шаркая, словно старик, и само его присутствие за спиной вызывало у Элинор смутное чувство тревоги. Он сторонился света, падающего сквозь неплотно зашторенные окна. Слуги сегодня не трогали их, в этом полумраке легко было запнуться и споткнуться об отогнувшийся край ковра. Приходилось смотреть вниз, себе под ноги, и от этого сразу же начинала болеть шея. В школе, если Элинор и ее подруги не держали правильную «осанку настоящей леди», им приходилось вышагивать часами по длинным коридорам, неся на головах несколько томов «Illustriertes Thierleben»[6]. Стоило только склонить голову, и сразу же ощущался весь фантомный вес почтенного господина Брема. Напоминала об уроках хороших манер и давящая тишина, царящая всюду. Не было слышно голосов, смеха горничных, звона посуды, грохота угольного ящика. Ни одного привычного звука. Казалось, даже с улицы они не долетают, натыкаясь на некую незримую завесу.

Элинор отругала себя за неуемную фантазию, обрывая эти мысли.

– Здесь всегда так тихо? – спросил Дамиан Гамильтон. – И слуг не видно?

– В доме обычно очень спокойно, – сдержанно ответила Элинор, чуть слукавив. Обычно в доме было значительно больше людей, света, звуков.

– Стало быть, эта могильная тишина не про мою честь? – негромко хмыкнул Дамиан. – Мне казалось прежде, что Грегори предпочитает обстановку… поживее. Мы пришли?

Элинор кивнула и посторонилась, пропуская гостя к двери. Из-под нее пробивалась желтая полоска солнечного света, ложась на мыски ее ботинок. Дамиан сделал шаг назад, словно пытался ускользнуть от солнца, и кивнул:

– Открывайте, прекрасная Линор.

Элинор постучала, потом приоткрыла дверь и сказала:

– Мистер Гамильтон, ваш брат здесь.

Мистер Гамильтон, нервно меривший шагами гостиную, при звуке ее голоса остановился и бросил на брата взгляд одновременно встревоженный и полный надежды. Дамиан Гамильтон не шелохнулся.

– Кажется, я говорил: не буди меня до вечера.

Мистер Гамильтон тряхнул головой и будто бы собирался пожать плечами, но передумал. Взгляд его метнулся к Элинор.

– Мисс Кармайкл, распорядитесь подать сюда чай.

– Кофе, – поправил Дамиан Гамильтон, все так же стоящий в коридоре за спиной Элинор. От его присутствия делалось не по себе. – Обычно для этого звонят в колокольчик, дорогой брат.

– Что ж, очевидно, эти бездельники работают в моем доме последний день, – ответил мистер Гамильтон и повторил резковато: – Чай, мисс Кармайкл.

Элинор поежилась от холодности его тона – это было нечто новое, чужое, никогда еще мистер Гамильтон так не разговаривал на ее памяти. Должно быть, сказалось, наконец, все напряжение последних дней. Она присела в реверансе и выскользнула за дверь, в глубине души радуясь, что может принести какую-то пользу.

– Закрой шторы, – услышала она напоследок, уже сворачивая за угол, к кухне.

У Дамиана Гамильтона все же были престранные привычки.

На кухне было так же тихо и пусто, как и во всем доме. Элинор позвала негромко – сперва кухарку, затем горничных и наконец миссис Симпсон, экономку, которую сама боялась до дрожи. Прошла, кажется, вечность, прежде чем последняя появилась из кладовой, звеня ключами на своем шатлене.

– Мисс Кармайкл?

Голос ее всегда звучал глухо и был полон едва сдерживаемого презрения и вековечного неодобрения. Подле нее Элинор ощущала себя закоренелой преступницей и невольно начинала перебирать в памяти все свои проступки, большие и малые. Она привычно дрогнула, потом собралась с мыслями и, расправив плечи, невольно вздернула подбородок, словно собралась защищаться. Едва не встала в позицию, которую учила когда-то в школе на уроках фехтования, и, как всегда бывало в таких случаях, смутилась и сделала шаг назад.

– Ми-мистер Гамильтон просит подать в гостиную чай. И… – вспомнились слова младшего Гамильтона. – И кофе для его брата.

– Он мог передать это с одной из горничных. – миссис Симпсон неодобрительно поджала губы. Ее всегда раздражали мелкие несостыковки, которые случались порой в ее маленьком королевстве.

– М-мог. – Голос Элинор вновь предательски дрогнул. Больше всего на свете ей сейчас хотелось бежать отсюда как можно дальше. По неясной причине экономка с первой же встречи внушала ей ужас. Должно быть, все дело было в ее властности, которой позавидовали бы и члены парламента. – Но на звонок никто не явился. И… и младшего мистера Гамильтона будить пришлось также мне.

Это против воли Элинор прозвучало дерзко. И судя по нахмурившимся бровям и искривившемуся рту экономки, было в этом нечто необыкновенно непристойное. Во всяком случае, именно с таким выражением лица миссис Симпсон пресекала все разговоры, которые случалось вести болтливым горничным об их ухажерах или же пикантных скандалах, которыми полнился Лондон.

– Что ж, – проговорила экономка, все так же кривя свой рот, – я разберусь с этим, мисс Кармайкл. А вы отнесете мистеру Гамильтону чай.

Против своей воли Элинор вновь присела в реверансе, значительно более почтительном, чем тот, что достался хозяину дома.

* * *

– Ну, ты выяснил что-нибудь?

Дамиан склонил голову к плечу, с мрачным видом рассматривая брата, комнату, залитую солнцем, ворсистый ковер, вычурные украшения и засушенные цветы в вазах. Свет резал глаза, в голове шумело, и он все еще не отошел от забытья, в котором пребывал минуты назад, от транса. Должно быть, это и было причиной того, что с Элинор Кармайкл он заговорил так дерзко. Впрочем, было что-то в этой особе, заставляющее острить, иронизировать, подшучивать над ней, закованной в броню строгого платья и во все эти правила приличия, что были буквально написаны на ее хорошеньком личике.

– Так ты выяснил что-нибудь? – нетерпеливо повторил Грегори.

– Если тебе нужен был волшебник, обратился бы в мюзик-холлы, – проворчал Дамиан. – Там полным-полно иллюзионистов всех мастей. Пожалуйста, задерни шторы.

После минутного колебания Грегори послушался. Когда комнату затопил наконец приятный полумрак, Дамиан ступил на ворсистый персидский ковер, сделал несколько шагов и с наслаждением плюхнулся в кресло, вытянув ноги к камину. Огонь в нем не горел – август выдался теплый, – но Дамиан парадоксальным образом ощущал живое тепло, исходящее от него. В очагах издревна было нечто магическое.

– Ты… – Грегори рассматривал его с тревогой. – Свет…

– Да, – только и сказал Дамиан. – И это довольно неудобно.

– Я прослежу, чтобы все окна были закрыты. – Грегори выдавил слабую улыбку, после чего в третий раз повторил свой злополучный вопрос.

Дамиан прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Сейчас здорово помогла бы чашка кофе, приторно сладкого и очень черного. Ну или на худой конец стакан пряного марокканского чая, или египетского[7].

– Дамиан!

– Твой дом хорошо защищен, дорогой брат. Был. Совсем недавно здесь побывал некто… или нечто. – Дамиан открыл глаза и устало растер переносицу. Хотелось спать, но было не до того совершенно.

– Кто? Элементали огня? Пустынный ифрит? – саркастически уточнил Грегори.

– Тут тебе лучше обратиться к матушке, она хорошо знакома с темными силами, – пожал плечами Дамиан. – Равно как и со сказками «Тысяча и одной ночи». Не это важно. Нужно найти Лауру, пока она и твой сын не пострадали. А значит, найти того, кто впустил Силы – давай будем пользоваться для ясности этим словом – в дом. Особняк, повторюсь, неплохо защищен, они не могли пробраться сюда без помощи человека. Кто-то нацарапал на чердачном окне знаки, нарушившие защиту. Нацарапал скверно, неумело, но и того хватило.

– И кто это был, по-твоему? – нахмурился Грегори.

Дамиан пожал плечами.

– Это твой дом, братец, и твои слуги, тебе лучше знать. Это могла быть и сама Лаура. Она ведь увлекалась оккультизмом, верно? Я видел у нее в спальне журнал.

Грегори нахмурился.

– Возможно. Сейчас все этим увлекаются.

– Да, – согласился Дамиан с кривой усмешкой. – Всевозможных Братств, Обществ и Лож расплодилось – как грибов после дождя. И все они за редким исключением шарлатаны, но даже шарлатаны могут обучить человека плохому. Наверху есть еще один след, к слову сказать.

– След?

– Рука, – кивнул Дамиан. – Очень маленькая ручка, так что, может статься, твою жену похитили эльфы. И, быть может, есть и другие следы, если их поискать. Но нам недосуг, верно? Начнем с допроса самого подозрительного очевидца.

В этот момент дверь в гостиную приоткрылась, и Элинор Кармайкл тихо, как мышка, прошмыгнула в комнату, неся на вытянутых руках тяжелый поднос с чайным сервизом и здоровенным пузатым веджвудовским чайником, украшенным гравюрами с изображением мостов. Катриона просто обожала этот сервиз, который Дамиану еще в детстве казался громоздким и весьма уродливым.

– Свадебный подарок? – иронично поинтересовался Дамиан, кивнув на чайник.

Грегори, не удостоив его ответом, пришел молодой женщине на помощь. Дамиан принюхался. Конечно, старый добрый английский чай, напиток, который он всегда терпеть не мог. Кто-то – гувернантка, а может быть, и кухарка – проигнорировал его скромную просьбу о кофе. Дамиан покачал головой, отказываясь от предложенного чая, и перевел взгляд на Элинор Кармайкл. Женщина замерла в ожидании новых приказаний, глядя на Грегори напряженным и самую малость восторженным взглядом.

– Кстати, прекрасная Линор. – мысль эта пришла в голову с большим запозданием, она отдавала легким холодком страха, хотя, в сущности, Дамиан ничего не боялся в этой жизни. – Прекрасная Линор, а как вы вошли в спальню сегодня днем, когда пришли будить меня столь бесцеремонно?

Элинор Кармайкл поморщилась, как делала всякий раз, стоило Дамиану произнести ее имя, а потом вскинула брови.

– Открыла дверь, мистер… Дамиан. – Она слегка запнулась. Видно было, что подобная фамильярность ей претит.

– Вот как. И что же, прелестная мышка, у вас есть ключ от комнаты хозяйки?

Теперь уже удивление на лице Элинор сделалось неподдельным. Во всяком случае, Дамиан не сумел разглядеть в ней фальши.

– Ключ? – Она моргнула, потом перевела взгляд на Грегори. – Но дверь была не заперта, мистер Гамильтон.

Дамиан откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы на животе. Уронив голову на плечо, он с минуту рассматривал Элинор Кармайкл, прямую, неколебимую, строгую. Всем своим видом она протестовала против любых обвинений во лжи ли или в чем-то еще.

– Видите ли, прекрасная Линор, – проговорил Дамиан, следя за малейшими переменами в лице молодой женщины. – Я отчетливо помню, как запер комнату вчера ночью, вынул ключ и убрал его в ящик стола, где он наверняка лежит и поныне. И если я не страдаю лунатизмом – а вот уж чего нет, того нет, – и если неуловимые слуги Грегори не имеют обыкновения отпирать по утрам все подряд двери, эта совершенно определенно должна была быть заперта.

– Я погляжу, мисс Кармайкл, для вас вообще нет запертых дверей, – мрачно заметил Грегори.

Взгляд гувернантки метнулся от него к Дамиану и обратно, делаясь затравленным и обиженным. Молодая женщина сделала шаг назад и вцепилась в шатлен.

– Сядьте. – Дамиан кивнул на свободное кресло.

Гувернантка не шелохнулась.

– Мисс Кармайкл, – строго потребовал Грегори. Под его взглядом молодая женщина села, держась скованно, с идеально прямой спиной, с остекленевшим взглядом.

– Вы привлекли внимание Грегори к следу в гардеробной? – спросил Дамиан, продолжая разглядывать лицо Элинор. Он надеялся, что женщина – если она злоумышляет что-то против Гамильтонов – выдаст себя. Но выражение ее лица ничуть не изменилось, Элинор Кармайкл выглядела все такой же растерянной и в то же время немного обиженной. Словно была невиновна. – Чем он заинтересовал вас?

– Местом, – односложно ответила гувернантка.

– Местом?

– Тем местом, где он появился. Миссис Гамильтон никого не пустила бы в гардеробную с чем-то горячим. Несколько недель назад в газетах писали опять о платьях, вспыхивающих от малейшей искры. Миссис Гамильтон очень этого боялась. Она следила, как горничные гладят. Едва ли она пустила бы кого-то в свою гардеробную со свечой или грелкой.

– И как, по-вашему, этот след появился? – спросил Дамиан.

– Не знаю, – сохраняя все то же выражение лица, сказала молодая женщина.

Невиновная. Или отличная лгунья.

– А что вам вообще понадобилось в гардеробной своей хозяйки?

На мгновение на лице гувернантки промелькнуло что-то; промелькнуло так быстро, что и не разобрать. Кажется, это было удивление, словно бы ей самой не приходила в голову причина зайти в спальню Лауры. Потом молодая женщина отвела взгляд.

– Я услышала странный звук.

Эта версия вовсе никакой критики не выдерживала и могла вызвать только улыбку.

– Мышь, стало быть. Идемте, прекрасная Линор, вам нужно кое на что взглянуть.

Дамиан поднялся слишком резко, и голова закружилась. Пришлось ухватиться за спинку кресла, словно бы невзначай, прилагая массу усилий к тому, чтобы выглядеть непринужденно, уверенно. От Грегори не укрылось печальное состояние брата, он дернулся было на помощь, но Дамиан покачал головой. Если он не в состоянии преодолеть самостоятельно несколько лестниц, то много ли от него в других делах толку?

Впрочем, уже на первой площадке Дамиан пожалел, что нет при нем трости. Сердце колотилось где-то в горле. Обычно его биение едва ощущалось, и иногда Дамиан вдруг начинал прислушиваться в ужасе, ловить ускользающий пульс. В иные дни он радовался подобному возбуждению, но только не сегодня. Голова продолжала кружиться, и на следующей площадке он постоял немного, держась за перила. Элинор Кармайкл не смотрела в его сторону, продолжая теребить свой шатлен. Когда ожидание затянулось, она спросила:

– Куда мы идем, мистер… Дамиан? – произнесение имени снова далось ей с изрядным трудом.

– На чердак, прекрасная Линор.

Третий этаж, затем лестница для слуг, ведущая в мансарду, и наконец – еще одна, узкая, скрипучая, пыльная, уводящая под самую крышу, в нежилые помещения, пропахшие птичьим пометом и временем. Дамиан опустил взгляд на пол, изучил его внимательно, надеясь увидеть следы, но кто-то все тщательно вымел, что было необычно, учитывая, что по углам скопилось немало грязи, да и в целом чердак выглядел так, словно никто не поднимался сюда десятилетия. У стен высились штабеля ящиков, в которых упокоились давно забытые вещи, принадлежащие людям, которых много лет уже нет на свете.

Света было совсем мало, сквозь грязные, закопченные, засиженные мухами слуховые окошки едва проникали солнечные лучи. Дамиану этого, впрочем, было достаточно, но не Грегори с гувернанткой. Пришлось дожидаться, пока брат спустится за фонарем. Пока его не было, Дамиан, прислонившись к стене, покрытой волглыми обоями, продолжал изучать Элинор Кармайкл. Молодая женщина стояла неподвижно, глядя себе под ноги. Она не проявляла любопытство, не смотрела по сторонам, не задавала вопросов. Вела себя… никак. Она могла быть виновна и невиновна в равной степени.

Наконец вернулся Грегори, неся пару масляных ламп. Их желтый свет на мгновение заставил Дамиана зажмуриться. Тени от трех фигур вдруг выросли и заплясали по стенам. Элинор Кармайкл поежилась.

– Окно, прекрасная Линор. – Дамиан кивнул в сторону. – Центральное. Видишь знаки, Грегори?

Подняв повыше лампу, Грегори осмотрел процарапанные на стекле линии. Даже сейчас, днем, они светились, хотя уже не так ярко, как ночью. Цвет их, зеленовато-желтый, вызывал смутную тревогу и отвращение.

– Это?..

– На каждый замок найдется своя отмычка, – пожал плечами Дамиан. – Катриона ли защищала твой дом, или это было сделано раньше, но теперь защита взломана. И это скверно, потому что у Гамильтонов много врагов. Оконная рама, прекрасная Линор.

Молодая женщина опустила взгляд. Она молчала, стояла не шевелясь, но Дамиан прекрасно знал, что она видит. Об этом говорило все: напряженная шея, руки, стиснувшие ткань юбки, побелевшие костяшки, даже кудряшки возле уха, выбившиеся из пучка. Там, где обычный человек, скорее всего, не нашел бы ничего необычного, разве что пару бесформенных пятен, Элинор Кармайкл видела отпечаток руки, выжженный в дереве.

– Не… не понимаю, о чем вы, – выдавила она наконец и попыталась шагнуть назад, к двери, сбежать.

Дамиан не дал ей этого сделать. Сжав ее плечи, ощущая даже через слои ткани лихорадочный жар ее тела, Дамиан толкнул молодую женщину к окну, заставляя склониться ниже, едва ли не носом уткнуться в след.

– Что вы видите, любезная мышка? Ну же!

Элинор Кармайкл сглотнула, медленно подняла руку и протянула ее к оконной раме. Кончики пальцев коснулись пыльного дерева, дрогнули, Элинор попыталась отдернуть руку, но после, словно утратив силы, безвольно ее уронила. Ладонь полностью накрыла след. Болезненное желто-зеленое свечение на мгновение померкло.

– Что вы видите, Элинор? Отвечайте! – потребовал Дамиан, крепче сжимая ее напряженные плечи.

Элинор Кармайкл ушла от ответа как истинная леди: она потеряла сознание, обмякла, и Дамиан не сумел удержать ее в объятиях. С негромким оханьем молодая женщина осела на пол чердака.

– Черт побери, – негромко прокомментировал случившееся Грегори. – И как мы теперь понесем ее вниз?

Глава пятая

Вниз Элинор Кармайкл нес, конечно же, Грегори. Она оказалась легкой, почти невесомой, и от ее одежды пахло вербеной и мылом, и это вызывало отчего-то острое чувство неловкости. Грегори испытал настоящее облегчение, когда уложил женщину на аккуратно заправленную постель и педантично одернул обнаживший щиколотки подол платья.

– Какая безликая комната, – заметил Дамиан с порога.

Комнатушка и в самом деле была скромная, хотя при своем жаловании – Грегори никогда не был скуп – молодая женщина могла бы обставить ее по своему вкусу. Ничто здесь не намекало на личность владелицы: не было обычных для дамской комнаты безделушек или же книг, если не считать потрепанную Библию на столике возле постели.

– Шторы, – напомнил Дамиан.

Грегори подошел к окну, задернул штору, после чего зажег газовые рожки. В теплом искусственном свете комната показалась ему еще угрюмее, совсем убогой, словно номер в дешевой ночлежке. Увидев подобную обстановку, любой бы подумал, что он – ужасный хозяин.

– Странная девушка, – заметил Дамиан, перешагивая порог. – Такой контраст со спальней твоей жены. Что ты знаешь о ней?

– О мисс Кармайкл? – Грегори посмотрел на молодую женщину. Все еще без сознания, бледна, лицо кривится, словно в забытьи ей видится нечто дурное. – Немного. Ее прислали из агентства. Она сирота, насколько мне известно, и вроде бы из неплохой семьи. Ее отец был, кажется, викарий. Отлично образованна и ладит с детьми.

Дамиан мученически вздохнул.

– Все с тобой ясно, дорогой брат. Попробуй узнать о ней в агентстве по найму. Кто она такая и откуда, кто ее родня. Если в прошлом прекрасной Линор есть хоть что-то подозрительное, нам следует знать об этом. Во всяком случае, ее реакция на этот след на чердаке мне не нравится. Обычно люди не теряют сознание, прикоснувшись к деревяшке. Если, конечно…

Братья обернулись и посмотрели на молодую женщину.

– Если, конечно, мисс Кармайкл не прикидывается, – закончил Грегори.

Дамиан сделал шаг к постели, склонился и бесцеремонно ущипнул женщину за руку. Та дернулась, пробормотала что-то еле слышно, но не очнулась.

– Я поговорю с ней, когда очнется. А пока расспрошу слуг. Ты же, дорогой брат, разузнай все, что только сможешь. Любая мелочь может быть ключом. К слову о ключах… – Дамиан огляделся. – Можем мы запереть эту комнату?

Грегори нахмурился.

– Ты хочешь закрыть мисс Кармайкл на замок?

– Не заметил, чтобы это было для нее помехой, – хмыкнул Дамиан.

Грегори сокрушенно покачал головой и после некоторых раздумий все же отыскал ключ, аккуратно уложенный в небольшую шкатулку на почти пустом туалетном столике. Уходя, он бросил на Элинор Кармайкл еще один встревоженный взгляд.

– Мы извинимся потом, если потребуется. – Дамиан дернул брата за рукав. – Идем.

Внизу было все так же непривычно тихо, и Грегори пришлось четырежды дернуть за сонетку – всякий раз раздавался пронзительный, слышимый во всем доме звон колокольчика, – чтобы в гостиную наконец-то вплыла экономка. Грегори поймал себя на том, что сам, точно проштрафившийся мальчишка, боится эту женщину. Миссис Симпсон встала возле двери, сложив руки на животе, прямая, монументальная, горделивая, с тем особенным неодобрительным взглядом на все, что отличал ее всегда.

– Несколько распоряжений, миссис Симпсон, – проговорил Грегори, внутренне робея и злясь на себя за эту робость. Обычно с прислугой дела имела Лаура, и у него обнаружилась прискорбная нехватка опыта. Он просто не знал, как вести себя с властной экономкой. К тому же она до дрожи напоминала мать, а Катриону Гамильтон Грегори до сих пор в глубине души страшился.

– Как вам будет угодно, мистер Гамильтон, – проговорила экономка весьма снисходительным тоном.

Где-то за спиной хмыкнул Дамиан.

– Нас навещает мой брат, миссис Симпсон. Приготовьте для него белую гостевую комнату.

– Камин, – подал голос Дамиан. – И две комнаты.

– Две комнаты, – не стал спорить Грегори. – И растопите камин.

– Шторы.

Грегори обернулся через плечо. Дамиан изучал газету с фальшиво сосредоточенным видом, а сам то и дело косил глазом на экономку. Та не удостаивала его ответным взглядом.

– Да, миссис Симпсон, шторы. Мой брат страдает с детства от проблем со зрением, ему противопоказан яркий свет, и потому все шторы в доме должны быть задернуты с самого утра.

Дамиан снова хмыкнул, вытащил из жилетного кармана темные очки и нацепил их на нос. Сразу же захотелось отчитать его за неуместную клоунаду.

– И мне хотелось бы поговорить со слугами, миссис Симпсон, – проговорил он, откладывая газету в сторону.

Экономка наконец-то обратила на Дамиана внимание, и от ее взгляда должно было сделаться не по себе.

– О чем, сэр?

– О деле, миссис Симпсон, – обворожительно улыбнулся Дамиан.

На экономку его обаяние ничуть не подействовало. Переведя взгляд на Грегори, разом утратив к младшему брату какой-либо интерес, она с достоинством кивнула.

– Все будет сделано, мистер Гамильтон.

– И подайте мне кофе, – добавил Дамиан, возвращаясь к газете.

– Выполняйте, миссис Симпсон, – кивнул Грегори. – И если меня будут разыскивать… Я вернусь через час или два, так что пусть проситель оставит свою визитку.

– Как вам будет угодно, мистер Гамильтон, – кивнула экономка.

Грегори досадливо поморщился. Собственные слова, то и дело срывающиеся с губ, раздражали его. От надежды, что Лаура по своему обыкновению уехала на воды или в гости к кому-то из своих подруг – Грегори полагал, что хоть одна-то у нее должна быть, – не осталось и следа.

* * *

В доме Грегори оказался, по мнению Дамиана, непомерно раздутый штат слуг, и даже удивительно было, как это за истекшее время они еще ни разу не показались на глаза. Экономка, самодовольная и надменная, держалась так, словно особняк принадлежит ей и это Гамильтоны у нее в услужении. На Дамиана она смотрела с презрением, он не вписывался, очевидно, в ту стройную картину мира, которую миссис Симпсон держала в голове. К этому, впрочем, Дамиан давно привык. Он постоянно сталкивался с осуждением, презрением, недоверием и откровенно предвзятым суждением о себе. В подчинении у этой «генеральши» находилась настоящая армия: кухарка с тремя помощницами и конопатой девчонкой-посудомойкой; девять горничных и еще две девицы, совмещающие работу горничной и няньки. Еще были кучер, истопник, четверо лакеев, мальчишка для различных мелких поручений и, конечно, гувернантка. Дамиан подозревал, что Грегори не знает, сколько в действительности людей на него работает и чем они все занимаются.

Беседа проходила во все той же гостиной. Грегори перед уходом предлагал свой кабинет, но Дамиан был не в том состоянии, чтобы бегать, вернее – ползать вверх-вниз по лестницам. Устроившись в кресле с чашкой кофе в руке, он разглядывал приходящих слуг. Все они ему казались странными: то угрюмо молчали, а то вдруг начинали болтать без умолку обо всяких незначительных глупостях. Впрочем, возможно, все дело было в том, что своих слуг Дамиан с детства не держал, скитаясь от гостиницы к гостинице, а его съемную квартирку в Париже обслуживала в высшей степени суровая, молчаливая и аскетичная квартирная хозяйка, у которой чашки, слова и даже пылинки занимали строго свое место. Такими бывают только бывшие артистки варьете.

Как-то сразу захотелось оказаться там, выпить чашечку клубничного пунша, заесть блинчиками и устроиться в кресле у окна, из которого весь Париж как на ладони: редкое преимущество дешевых мансардных. Дамиан тряхнул головой. Сейчас у него есть дело, этот дом – вызывающий неприязнь своими размерами, темными закоулками и тенетами по углам – и слуги, которых следует тщательнейшим образом допросить.

Вопросы задавать приходилось аккуратно, с особым старанием подбирая каждый, взвешивая каждое сказанное слово. Отчасти потому, что не хотелось распускать ненужные слухи, а отчасти – из желания узнать, какой информацией об исчезновении Лауры они все располагают в действительности.

Миссис Симпсон единственная держала молчание и тем немного напоминала незабвенную мадам Бланфлёр. Но ей явно недоставало обаяния и глубоко скрытой под броней приветливости парижанки. Стоило спросить экономку Грегори о чем-то, пусть даже вопрос был самый невинный, и она, поджав презрительно губы, изрекала: «Я не обсуждаю своих хозяев, сэр». Звучало это как мудрость, достойная царя Соломона. Несомненно, миссис Симпсон было что сказать, но она молчала, зато остальные слуги в самом деле болтали без умолку.

И без толку. За пару часов на Дамиана вывалили мешанину сплетен, суеверных рассказов, баек, святочных страшилок, снова сплетен, из которых можно было заключить, что хозяева странные, гувернантка самодовольная особа, да еще и с приветом, мальчонка избалованный, хозяйка сумасшедшая, хозяин – дурак, но щедрый, за печкой живет сверчок, в трубе кто-то воет, протекает крыша, воруют из кладовой муку, а из сарая уголь, и вообще, кабы не платили тут хорошие деньги, никто бы, будучи в здравом уме, не стал служить в этом доме.

* * *

Наймом прислуги всегда занималась Лаура, и Грегори обнаружил, что это не слишком приятный опыт. Особенно когда ты пытаешься расспросить чопорную – с изрядным налетом фальши – хозяйку агентства о молодой незамужней женщине, находящейся у тебя в услужении. В разговоре с братом Грегори сполна осознал тот неприятный факт, что совершенно ничего не знает о своих слугах. Кто они и откуда? Каково их прошлое и нет ли в нем темных страниц, которые следует избегать, опасаться и прятать? Мисс Гудвилл, хозяйка респектабельного до зубной боли агентства по найму, виделась ему пособницей.

– У мисс Кармайкл какие-то проблемы? – спросила она, поджимая тонкие сухие губы. Весь вид этой женщины, словно сошедшей со страниц нравоучительных романов (или же книг ужасов), говорил о ее глубочайшем неодобрении всего.

– Мисс Кармайкл…

Врать Грегори не любил. Не то чтобы ему это претило. Но во лжи слишком легко было запутаться, и это приводило к ужасным последствиям. Однако сейчас был определенно не тот случай, когда следует говорить правду. Да и какова она была, эта правда? Сейчас верным могло оказаться все что угодно.

– Мисс Кармайкл в полнейшем порядке, мисс Гудвилл, и я полностью удовлетворен ее услугами. Но, видите ли, дело в том… что мы с супругой… собираемся предпринять небольшой вояж на континент, и там нам не понадобятся услуги гувернантки. Мы с миссис Гамильтон, по правде говоря, подумываем, что пора отдавать Джеймса в школу.

Тут он сделал паузу, справедливо полагая, что мисс Гудвилл с радостью ее заполнит, что она и сделала незамедлительно.

– Вы совершенно правы, мистер Гамильтон. Детям его возраста нужно уже учиться самостоятельности.

И хозяйка агентства пустилась в пространные рассуждения о воспитании детей. Она себя, несомненно, относила к тем людям, кто одинаково хорошо разбирается во всем. Грегори просто ждал, кивая и одобрительно хмыкая в нужных, как ему казалось, местах. Прислушиваться к словам он даже не пытался. Когда мисс Гудвилл наконец умолкла, исчерпав все свои идеи, он сумел продолжить.

– Мы с супругой довольны, очень довольны мисс Кармайкл и хотели бы поучаствовать в судьбе этой девушки. Она сирота, насколько я знаю?..

Взгляд мисс Гудвилл был до отвращения понимающим. Она, несомненно, вообразила, что знает, о чем идет речь, вообразила в деталях, в красках, и теперь глядела с легким оттенком осуждения и с предвкушением одновременно.

– Возможно… – продолжил Грегори, чувствуя, как челюсть его сводит от непрошеной горечи. – Возможно, мы с миссис Гамильтон могли бы как-то помочь мисс Кармайкл…

– Что ж, мистер Гамильтон, могу сказать, вы не первый джентльмен, кто желает этого. – мисс Гудвилл взялась за колокольчик и приказала явившейся на звон помощнице… – Мисс Блэкторн, принесите мне бумаги мисс Кармайкл. Эта юная особа, мистер Гамильтон, очень горда, иногда – неразумно. Благодарю, мисс Блэкторн.

Приняв у помощницы, такой же сухой и фальшиво благонравной, папку, мисс Гудвилл зашелестела бумагами.

– Мисс Кармайкл и в самом деле сирота. Отец ее был сельским викарием где-то в Ланкашире, потом, когда мисс Кармайкл уже заканчивала обучение, он зачем-то подался во флотские капелланы, да там, в море, и умер. Еще у нее была тетка, особа весьма сомнительной репутации, но и она тоже скончалась. Мисс Кармайкл осталась одна и, несомненно, нуждается в помощи. Однако она, как я уже говорила, слишком горда и отвергает всяческую поддержку.

– Возможно, я мог бы дать ей рекомендации, – осторожно начал Грегори, не сводя жадного взгляда с папки. Вот бы добраться до нее! Однако мисс Гудвилл не убирала руки, похлопывая по папке ладонью. – Или, скажем, помочь устроиться на выбранном месте. У меня есть связи…

Мисс Гудвилл открыла и пролистала папку, подслеповато щурясь.

– Что ж, рекомендации не помешают. Как вы знаете, несмотря на все умения, у мисс Кармайкл нет ни одной.

Это стало для Грегори сюрпризом. Если Лаура всякий раз с такой беспечностью относилась к выбору слуг, кто же еще может среди них сыскаться? Он вновь посмотрел на папку, имеющую такой заманчивый, такой многообещающий вид. Как бы добраться до нее? Или хотя бы до части содержимого…

Взгляд Грегори обежал скудно, аскетично обставленную комнату. Мисс Гудвилл была окружена показной бедностью. Это фальшивое сиротство раздражало изрядно. Единственное, что хотя бы отчасти развеивало уныние, – чайный столик. Там стояли блестящий кофейник, пузатый чайник, расписанный розанами, и серебряная сахарница, полная колотого сахара. Изящные щипцы были сделаны в виде пары раковин-жемчужниц. Грегори ясно себе представил, как благонравная мисс Гудвилл накладывает этими щипцами сахар, поджав губы – какое разорение! – и, возможно, оттопырив мизинчик.

– Кхм. – Грегори кашлянул, вызывая у хозяйки агентства неодобрение. – Могу я попросить у вас чаю, мисс Гудвилл?

Мисс Гудвилл покосилась на колокольчик, потом на столик и вспомнила, очевидно, что настоящие леди сами подают чай. По крайней мере так любила говорить мать Грегори: мужчину делают манеры, а женщину – домовитость.

– Сию минуту, мистер Гамильтон.

Мисс Гудвилл поднялась и направилась к столику. Стоило ей повернуться спиной, Грегори вскочил, выхватил из папки Элинор Кармайкл первые попавшиеся бумаги и затолкал за пазуху. И сел обратно, стараясь сохранять на лице самое невинное и невозмутимое выражение.

* * *

Отослав последнего собеседника, Дамиан поднялся, подошел к окну и осторожно выглянул в щель между плотными шторами. Солнце все еще заливало улицу, рождая контрастные тени, но уже остро ощущалось приближение вечера. День вышел одновременно насыщенный и бестолковый. Вернув штору на место, Дамиан медленно, держась за стену и борясь с головокружением, добрался до лестницы. И почему, скажите на милость, комната гувернантки должна находиться на самом верху?!

Отперев дверь, Дамиан несколько минут стоял на пороге, рассматривая обстановку.

– Вы очнулись? – спросил он наконец у идеально прямой – тут бы и неколебимая миссис Симпсон позавидовала – спины гувернантки.

– Вы заперли меня? – голос Элинор Кармайкл прозвучал сухо и без эмоций.

– Мне казалось, прекрасная Линор, у вас нет проблем с замками, – усмехнулся Дамиан.

– Не понимаю, о чем вы.

– Что вам все-таки потребовалось в спальне хозяйки, прелестная мышка? – спросил Дамиан, опускаясь на жесткий стул. – И уж тем более – в гардеробной?

Элинор Кармайкл поднялась с постели, прошла несколько шагов и остановилась возле окна. Пальцы ее коснулись шторы, и на пол легла тонкая полоска красновато-желтого цвета.

– Оставьте штору в покое, моя дорогая, и ответьте на мой вопрос, – попросил Дамиан.

Элинор обернулась и посмотрела на него, сощурившись.

– Дверь была распахнута настежь, мистер… Дамиан. – Она вновь сделала короткую, едва-едва уловимую паузу перед тем, как произнести его имя. – А так в этом доме не принято.

– Лаура всегда запиралась? – поинтересовался Дамиан.

– Миссис Гамильтон не любила открытые двери, – кивнула молодая женщина с достоинством. – Это так. И я зашла посмотреть.

– И что вы ожидали увидеть? Горничную с метелкой? Миссис Гамильтон? Еще какое-нибудь чудовище? – иронично спросил Дамиан.

Элинор Кармайкл странно дернулась, словно собиралась пожать плечами, но передумала.

– Я просто зашла в комнату, мистер… Дамиан, потом… услышала звук, шагнула чуть дальше и увидела след в гардеробной, и он показался мне странным. И я подумала, что мистер Гамильтон должен знать о нем.

– Почему?

Женщина все же пожала плечами, как-то робко, неуверенно, словно стыдилась этого проявления недоумения.

– Мне это показалось правильным, мистер… Дамиан.

– А каким вам показался след на чердаке?

Элинор быстро облизала губы и вновь отвернулась, словно пыталась спрятать лицо.

– Он выглядит странно.

– Словно след от ладошки эльфа? – хмыкнул Дамиан.

– Если вы в такое верите, – сухо отозвалась гувернантка. – Отец всегда учил меня, что в природе есть немало удивительного.

– В эльфов вы не верите?

– Я предпочитаю верить в вещи реальные, мистер… Дамиан, – ответила молодая женщина, оборачиваясь. Она снова дернулась, словно собиралась скрестить руки на груди, но воспитание опять победило. Элинор Кармайкл явно полагала такие жесты слишком вульгарными.

– Это не вера, прекрасная Линор, а уверенность. А вера – это по Тертуллиану: Credo quia absurdum[8]

– У Тертуллиана: certum est, quia impossibile[9]. – рассеянно отозвалась молодая женщина. – У вас остались еще вопросы, мистер Дамиан?

– Всего несколько, – кивнул Дамиан, но договорить не успел. Снизу послышался пронзительный, удивительно немузыкальный звон колокольчика. Такого звука в этом доме ему слышать еще не приходилось, он резал слух и, казалось, способен был вызвать мигрень. – Господь всемогущий, что это?

– Это звонят из Красной гостиной. – Гувернантка едва заметно поморщилась. – Ее обычно используют для приема… гостей.

Снова возникла пауза, в которую можно было вставить любое слово. Важных гостей? Нежеланных гостей? Звон все длился и длился, и Дамиан, подняв руку, растер висок, пытаясь сладить с подступающей болью.

– Сколько вообще гостиных в этом доме?

– Я провожу вас, – кивнула Элинор Кармайкл и быстро пересекла комнату. – Но после вы оставите меня в покое.

Глава шестая

Колокольчик все звонил и звонил, действуя Элинор на нервы. Сегодня все с самого утра словно испытывало ее терпение, впрочем, злость помогала ей держаться уверенно подле Дамиана Гамильтона. Он осмелился запереть ее! Точно преступницу! Последний раз Элинор запирали еще в школьные годы за какую-то мелкую провинность, и с тех самых пор она всегда поступала правильно. Разумно, во всяком случае.

Дамиан Гамильтон у нее за спиной двигался почти беззвучно, и это нервировало еще больше.

Оказавшись перед дверью в Красную гостиную, Элинор выдохнула с облегчением и посторонилась:

– Мы пришли, мистер… Дамиан. – Она привычно уже запнулась. Звать человека по имени казалось верхом фамильярности, это было попросту непристойно, а Элинор всегда держалась в рамках.

Однако с появлением этого человека рамки вдруг не то что раздвинулись – треснули и рассыпались. Все в доме точно по мановению руки какого-то злого колдуна переменилось, коридоры и комнаты погрузились в темноту, воцарилась зловещая тишина – еще более зловещая, чем в последние дни, мертвая тишина. И слуги не показывались Элинор на глаза, только слышны были их быстрые шаги где-то в отдалении. Им, должно быть, Дамиан Гамильтон также был не по вкусу.

Элинор постучала и открыла дверь, надеясь избавиться от своего спутника как можно скорее. И замерла, похолодев.

Посредине, в самом центре роскошной пурпурной розы, украшающей кашмирский ковер, в красноватых лучах закатного солнца стояла высокая, грузная, но все еще сохраняющая стать фигура. Элинор стиснула дверную ручку повлажневшей рукой и проговорила, забывшись:

– Мадам Кесуотер.

Дама-медиум, давняя приятельница ее тетки, мазнула безразличным взглядом глубоких темных, почти черных глаз и Элинор не узнала. Что ж, последний раз они виделись сколько? Шесть лет тому назад? Или, может, семь? В любом случае это было еще до того, как она окончательно разорвала все отношения с Эмилией Кармайкл. Нет ничего странного в том, что мадам Кесуотер ее не помнит. Элинор и сама предпочла бы вычеркнуть некоторые моменты из своей памяти.

– Простите, сэр. – взгляд Элинор метнулся к мистеру Гамильтону, стоящему возле массивного комода. Он безразлично разглядывал уродливую композицию из сухих цветов и перьев под стеклянным колпаком, не обращая внимания ни на медиума, ни на свою гувернантку. Легкую нервозность выдавало только то, как быстро он вертел в руках черную визитную карточку. – Я пойду, если вам больше ничего не нужно, сэр…

Сбежать она не успела. Дамиан Гамильтон подтолкнул ее в спину, заставляя сделать шаг и ступить на ковер, а сам нырнул в тень, образуемую декоративной колонной и плюшевыми драпировками. Из этой тени он напряженно наблюдал за женщиной в центре комнаты.

– Эта женщина сказала, что хочет повидаться с тобой, Дамиан, – безразличным тоном произнес мистер Гамильтон. Оттолкнувшись от комода, он подошел, открыл ящик и извлек из него сигару. Миссис Гамильтон, пришло Элинор на ум, не выносила, когда муж курит в гостиной.

– Женщина? – Дамиан за спиной у Элинор хмыкнул. – Мир тебе, Аждар. И всего такого.

Мадам Кесуотер шевельнулась, и всколыхнулось ее полное, пышное тело под черным вдовьим нарядом. Насколько Элинор знала, она не была вдовой, и больше того – замужем-то никогда не была, но такой облик производил на клиентов наибольшее впечатление. Для того же служила и густая вуаль, которую набрасывала мадам Кесуотер на голову, и дюжина перстней на пухлых пальцах.

– Я хочу говорить с обоими, – сказала мадам Кесуотер глубоким, грудным голосом. В нем рокотал прибой, пересыпались камни и гудел ветер. – У меня есть послание для вас.

– Что за послание? От кого? – сухо спросил мистер Гамильтон, занятый своей сигарой.

Мадам Кесуотер повернула к нему голову, как-то странно, по-птичьи, словно могла вращать ей, точно сова. Рука Элинор невольно взметнулась к шее и оттянула край воротничка.

– Ты забыл правила, Грегори Гамильтон? Я не могу ничего сказать просто так, без оплаты.

Мистер Гамильтон поморщился.

– Правила… Какую же ты хочешь оплату?

Губы мадам Кесуотер, слишком сухие и тонкие для круглого, пухлощекого лица, растянулись в жуткой улыбке, и Элинор вдруг засомневалась, что видит перед собой старую знакомую. Словно что-то чужое, опасное и по-настоящему страшное пришло к ней в привычном облике.

– Ты знаешь, Грегори Гамильтон, чем мне платят.

– Живой кровью и горелой плотью, – безразлично произнес Дамиан у Элинор за спиной.

Мадам Кесуотер кивнула.

– Ваша кровь и плоть ценится дорого, мальчики.

Надо уйти, поняла вдруг Элинор. Уйти из этой комнаты, от этого странного разговора, от людей, обсуждающих такие неприятные, такие дикие вещи. Она отступила на шаг, еще на шаг, но тут на талию ей легла рука. Что-то острое чиркнуло по щеке, и кровь проступила на рассеченной коже. Несколько капель брызнули в сторону. Мадам Кесуотер втянула воздух, принюхиваясь, и улыбка ее стала шире. Влажный бледно-розовый язык облизал губы в голодном предвкушении.

В глазах помутилось. Элинор вдруг померещилось что-то странное, неправильное, невозможное. Силуэт мадам Кесуотер, плотный, вещественный, земной, вдруг затрепетал, размылся по краям, словно акварельный рисунок, на который плеснули воды. Во все стороны потянулись тонкие плети тьмы, точно щупальца огромного спрута. Они извивались, вызывая тошноту, корчились, силились достать мистера Гамильтона, Дамиана, саму Элинор, но замирали в полудюйме и опадали на ковер. Видение было живым, ясным, казалось настоящим, и страх перед неведомым существом, что пришло в облике мадам Кесуотер, застил боль от порезанной щеки, гнев, все прочие чувства. Элинор застыла, точно добыча, беспомощный крольчонок перед голодной змеей.

Ей случалось галлюцинировать однажды, во время спиритического сеанса, устроенного тетей Эмилией. Ей было восемнадцать, тетушка сочла ее подходящей кандидатурой, ведь дух, которого они хотели призвать, был столь же юной девушкой. Элинор сидела тогда за столом, справа отец усопшей, мистер Орфей (тетушка всем давала прозвища), справа – мисс… мисс… имени уже и не вспомнить, подруга, и тетушка напротив, и еще какие-то люди, растворяющиеся в тени, и еще-еще-еще, словно комната набита народом, и перешептывания, и растекающиеся по воздуху чернила, иссиня-черные, и то, что пытается сбежать, спрятавшись в этой черноте. И боль в груди, словно острые иглы вонзаются в сердце.

Элинор закашлялась. Во рту появился привкус горечи. На лопнувшей губе выступила кровь. Чудовище, явившееся в облике Кесуотер, подхватило опадающие на ковер капли своими щупальцами, поглотило, впитало.

– Это старая вражда, я не хочу в нее вмешиваться, – сказала медиум чужим, низким, мужским голосом, в котором звучали между тем странные звонкие нотки. Словно говорили одновременно несколько человек на разные лады. – Однако уговор есть уговор, да и угощение мне по вкусу. Поэтому я исполняю данное обещание – и более никак не буду связан с вашей семьей, Гамильтоны. Слушайте, что вам передано: Была смерть. И будет смерть. Много смертей. Жертвоприношение. Ваша жена избрана для жертвоприношения. Когда все закончится, ей дадут желаемое. Все получат желаемое. Месть будет завершена. Дом будет обретен. Драгоценность будет утрачена, и Тьма падет. Цена будет уплачена, долг отдан. Оставьте обиды и вернитесь к началу. И верьте звездам.

– Что за жертвоприношение? – мистер Гамильтон ткнул в Кесуотер сигарой. – Где мой сын? Где Лаура?

Мадам Кесуотер криво ухмыльнулась.

– Аждар не скажет больше, – покачал головой Дамиан.

– Аждар не скажет больше, – согласилось чудовище. – Аждар и так уже сказал больше, чем следует. Мои долги оплачены, и впредь я буду говорить только за обычную цену.

Мадам Кесуотер дернулась, точно марионетка в неумелых руках, и посмотрела прямо в глаза Элинор. Чернота клубилась у лица, знакомые черты смазались, сквозь них проступило другое лицо, странное, нечеловеческое и в то же время – смутно знакомое. Оно сплеталось из теней, из нитей черноты, из тонких кровавых прожилок и хлопьев пепла. Смерть, мучительная, безжалостная, смотрела на Элинор и ухмылялась. Подобное лицо, кажется, уже встречалось ей.

– Мы еще увидимся, – произнесло чудовище, продолжая улыбаться жутко.

А потом порыв ветра вдруг подхватил всю эту черноту, и вихри черной сажи взметнулись к потолку и пропали, растворившись в тенях и тенетах, не убранных ленивой прислугой. Мадам Кесуотер пошатнулась и грузно повалилась на ковер. Силы оставили и Элинор, и она осела на пол, больно ударившись коленом о край вычурного золоченого столика. И никто не пришел к ней на помощь.

* * *

– Шторы, – сказал Дамиан.

Грегори бросил встревоженный взгляд на женщин, одну беспамятную, а вторую – словно бы оглушенную, все качающую и качающую головой, потом в два шага пересек комнату и задернул шторы, погружая гостиную в полумрак. Обернулся. Дамиан стоял все там же, привалившись к колонне, и выглядел еще бледнее, чем накануне. Он хорохорился, но Грегори слишком хорошо видел, как тяжело брату. Жизнь, для большинства людей не представляющая никакой трудности, давалась ему нелегко.

Грегори склонился над гостьей, пощупал ее пульс, а потом, кивнув удовлетворенно, подошел к Элинор Кармайкл. Молодая женщина сидела неподвижно, вцепившись пальцами в длинный ворс кашмирского ковра. На щеке вдоль длинной царапины, оставленной острыми ногтями Дамиана, запеклась кровь.

– Это было обязательно? – мрачно спросил Грегори.

– Аждар не стал бы с нами разговаривать без жертвы, – пожал плечами Дамиан. – Я бы предпочел, как ты понимаешь, обойтись кровью черного петуха, да боюсь, столетия избаловали этого мерзавца и теперь ему по нраву жертвы покрупнее. Видишь ты тут петуха? А лучше висельника.

– Будь серьезнее! – попросил Грегори.

Дамиан ухмыльнулся криво.

– Обязательно. К тому же Аждар ушел, а звать его назад – дело нелегкое. Давай-ка займемся мадам. Хотелось бы знать, что это ее сюда принесло.

– Послание с того света, – фыркнул Грегори. – Столкнулся с ней на пороге, когда вернулся. Вот, взгляни.

Черная с золотом визитная карточка, необыкновенно вычурная, напоминала рекламу какого-то похоронного бюро: вся в траурного вида завитушках, цветах, скелетах. По центру шла надпись: «Сибилл Кесуотер. Прославленный Медиум, Связанный с Тысячей Душ». Дамиан фыркнул и отбросил карточку на столик. Вдвоем они подошли к медиумессе и замерли, разглядывая ее грузное тело. Такое в одиночку было не поднять, а Дамиан был не помощник.

– У мисс Кармайкл должна быть нюхательная соль. – Грегори обернулся к неподвижной гувернантке, бросил взгляд на ее шатлен, но там, вопреки ожиданию, не было искомого флакона. Только часы, ключи, ножницы, наперсток и тому подобная дамская ерунда. – Черт побери! Я пошлю за нюхательной солью горничную.

Грегори выглянул в коридор, кликнул слуг, но никто не отозвался. Сегодня эти бездельники превзошли себя! Всех, всех уволить, лишив выходного пособия и рекомендаций.

– У меня есть, можешь не трудиться. – Дамиан достал из жилетного кармашка серебряный флакон, вытащил пробку и высыпал на ладонь крупицы порошка. Сунул его мадам Кесуотер под нос.

По комнате потек аммиачный запах, заставивший женщину поморщиться, моргнуть несколько раз и резко сесть. Грегори пришел на помощь, и вдвоем с братом они кое-как подняли ошалевшую мадам Кесуотер и усадили ее в кресло. Она глядела перед собой бессмысленно, просто таращилась в пространство, не реагируя на слова и прикосновения.

– Скверно, – вздохнул Дамиан, выпрямляясь. Пошатнувшись, он ухватился за спинку кресла. – Нужно вывести ее в соседнюю комнату, к солнечному свету. Тени не позволяют ей очнуться.

– Я бы вышвырнул ее за порог, – проворчал Грегори. Дама, грузная, бледная, вся в черном, увешанная при этом фальшивым золотом и дешевыми стекляшками, ему не нравилась.

– Нужно поговорить с ней, – качнул головой Дамиан. – Аждар – могущественная Тень, но ему едва ли под силу занять чье-то тело на долгое время и свернуть человека с пути. Скорее всего, он просто нашел того, кто и так уже направлялся в твой дом. Это мог бы быть молочник, или зеленщик, или лудильщик, да кто угодно. В нашем случае это незнакомая тебе и мне дамочка-медиум, которую, однако, знает прекрасная Линор. Не хочешь послушать, что она нам расскажет?

Грегори обернулся и посмотрел на Элинор Кармайкл. Та сидела все так же неподвижно, ей тоже не помешала бы нюхательная соль, пожалуй.

– Отведи нашу гостью к свету, – патетически возвестил Дамиан и сразу же сменил тон. – Я дождусь, когда Элинор придет в себя, и тоже приду. Кстати, из личного опыта: живой огонь и капелька бренди творят настоящие чудеса.

Грегори покачал головой, поднял безвольную, послушную каждому движению и слову женщину с кресла и повел ее прочь из гостиной.

* * *

Голова кружилась, и Элинор казалось, что она падает вниз и вниз, на бесконечную, недосягаемую для света глубину. Дна было не видно, его, возможно, и не было, и Элинор охватывала противоречивая и противоестественная смесь ужаса и облегчения. Нет дна, значит, нет и приземления, болезненного, несомненно, смертельного. Бесконечность же по сути своей означает отсутствие времени как такового.

Но Элинор все же упала, испытывая шок и боль, и обнаружила себя на ковре в Красной гостиной. Ровно там, где была несколько минут назад. Она медленно поднялась, держась за массивный столик, и сделала два шага до дивана. Диванчик этот заказывала миссис Гамильтон, и его красота совершенно не искупала отсутствие какого-либо удобства. Даже сквозь платье Элинор ощущала грубую резьбу – имитацию средневековых орнаментов, что покрывала сиденье и спинку. Вдобавок кожу саднило там, где ее до крови расцарапали ногти Дамиана Гамильтона.

Элинор села, прижимая пальцы к вискам, – голова кружилась, и при малейшем движении все мешалось и плыло перед глазами. В эту минуту шторы распахнулись, и комнату затопило золотисто-алое солнечное сияние – последние лучи этого дня. Элинор зажмурилась. С губ против воли сорвалось короткое, даже грубое:

– Закройте!

– Вам нужно солнце, прекрасная Линор, – отозвался Дамиан из сумрака.

Он стоял завернувшись в плотную бархатную портьеру. Лицо неясно белело в полумраке, сверкали глаза, и это вызывало смутное, болезненное беспокойство. И опять это «Линор»! Имя это пугало и раздражало ее.

– Элинор, – сухо поправила она, чопорно поджимая губы, а потом не удержалась от шпильки: – Почему вы стоите там? Боитесь, что солнечный свет обратит вас в прах?

– Все может быть, – рассмеялся Дамиан в ответ. – Вам он, очевидно, полезен, прекрасная Линор.

Элинор вновь поджала губы, стараясь выразить всю полноту своего неодобрения. Впрочем, могла бы и не стараться. Дамиана Гамильтона только веселила ее досада.

– Что произошло? – спросила Элинор, меняя и тему, и тон. – Я… я ведь не потеряла сознание?

Опять. Элинор подняла руку, коснулась царапины, провела по ней пальцами, ощущая запекшуюся кровь. В памяти все разом всплыло и вспыхнуло ярко: визит Кесуотер, старой ведьмы, встречи с которой хотелось бы избежать. Чудовище, пригрезившееся под личиной этой дамы, голодное и жадное, тянущее алчные щупальца к своей добыче. И резкая боль, когда жуткие острые ногти Дамиана Гамильтона вспороли ей щеку. А потом силы покинули ее, и Элинор просто сидела на полу, безразличная ко всему, а голоса братьев Гамильтонов были не яснее шума прибоя.

Элинор вновь коснулась царапин, провела по ним пальцами.

– Это было необходимо, – ровным тоном без тени раскаяния сказал Дамиан Гамильтон.

– Вы могли бы хотя бы извиниться! – возмутилась Элинор, отнимая руку.

– Извините, – тем же ровным, лишенным сожаления или любого иного чувства тоном отозвался мужчина.

Элинор еще сильнее поджала губы, так что они превратились в тонкую нить.

– Не следует извиняться, коли вины не чувствуете!

– Вы уж определитесь, любезная Шпилька, чего хотите, – рассмеялся Дамиан. – Отвечая на ваш вопрос: вы, кажется, ненадолго отключились. Должно быть, во всем виновата мощная аура мадам Кесуотер. Она ведь у нас «Прославленный Медиум, Связанный с Тысячей Душ».

– Она – старая шарлатанка, – отозвалась Элинор.

– Пусть так, – кивнул Дамиан. – Значит, это все от духоты. Ужасная комната. Вам нужно выпить чашечку чая, и мы кое о чем еще потолкуем.

– Нет… мне… я…

Голова закружилась, и комната поплыла перед глазами. Элинор вцепилась обеими руками в массивный столик, пережидая приступ. Она всегда отличалась отменным здоровьем, и подобная слабость была в новинку и оттого казалась вдвойне неприятной. Но вот наконец комната перестала вращаться, пол путаться с потолком, и Элинор смогла сделать несколько вполне уверенных шагов.

Холл оказался погружен в полумрак. Сметающих на лестнице пыль горничных это, кажется, только обрадовало. Так, в конце концов, даже зоркой миссис Симпсон трудно будет уличить их в нерадивости.

– Лиззи. – Элинор подозвала одну из горничных. Девица была глупенькая, болтушка и сплетница, зато не сторонилась гувернантки, как все прочие. – Лиззи, гостья еще не ушла?

– Гостья? – горничная сверкнула любопытными глазами. – А, та дама? Она с мистером Гамильтоном в библиотеке. Туда подали чай и кларет.

И Лиззи глупо хихикнула, точно в кларете может сыскаться что-то забавное. Элинор хотела сделать горничной замечание, никак не могла избавиться от этой глупой учительской привычки, срабатывающей невзирая на страх и волнение, но тут в дверь весьма настойчиво постучали.

– Открой, Лиззи, – велела Элинор, стискивая шатлен у пояса. Всякий стук в дверь дарил и отнимал надежду.

Горничная бросила метелку на столик и распахнула входную дверь. На пороге, вопреки робким надеждам Элинор, стояла не миссис Гамильтон, держа за руку маленького Джеймса, а незнакомый юноша лет пятнадцати, худенький и большеглазый. У него за спиной из экипажа на мостовую выгружали небольшие дорожные сундуки.

– Это дом мистера Грегори Гамильтона? – спросил юноша с мягким акцентом.

Элинор хотела уже ответить, но ее опередил жизнерадостный возглас Дамиана:

– Франк, радость моя! Ты приехал! Не ждал тебя так быстро! – бесцеремонно оттеснив Элинор с дороги, Дамиан обнял юношу и поцеловал в лоб, после чего отстранил и принялся рассматривать с головы до ног.

– Рад услужить вам, Maitre, – с тем же мягким акцентом ответил юноша. – Я привез все, о чем вы писали, но… ящики с вашими книгами задержали в пути.

– Бог с ними, с книгами, мой милый. – Дамиан потрепал мальчика по голове, а потом взял за руку. – Главное, что ты приехал. Ты, как там тебя?

– Лиззи, сэр. – дура-горничная, глядя на эту встречу во все глаза, с трудом догадалась присесть в реверансе.

– Отнесите багаж моего компаньона в его комнату, ее должны были подготовить. А мы идем в библиотеку. Вам же, прекрасная Линор… – Дамиан вновь смерил ее взглядом. – Вам лучше бы сейчас прилечь.

В своей комнате, надо полагать. Под замком. Элинор покачала головой и ответила сухо.

– Я иду поговорить с мадам Кесуотер.

Еще минуту назад она не собиралась этого делать, но сейчас взыграло упрямство. Такое случалось редко и всякий раз доставляло ей немало неудобств. Разумнее всего было уйти, избегая встречаться с мадам Кесуотер, мрачной тенью из полузабытого прошлого. Позабылось – и славно. Но проклятый характер заставлял вышагивать, вскинув голову, в сторону библиотеки.

Впрочем, оно и к лучшему. Некоторые вопросы, особенно если они касаются старых тетушкиных приятельниц, лучше решить сразу.

– Кто это? – спросил мальчик у нее за спиной.

– Мисс Элинор Кармайкл, – ответил Дамиан. – Гувернантка моего племянника. Я зову ее Элинор. Или Линор.

– Это вам, похоже, проще выговорить, чем «Франциск», – проворчал мальчик. – Это потому, что она хорошенькая?

Элинор было противно, что ее вот так обсуждают за спиной, но она смолчала. Скорее всего, мистер Дамиан покинет этот дом через пару дней. Нужно просто перетерпеть.

Мужчина и мальчик перешли на французский, но Элинор прекрасно знала этот язык.

– Pourquoi les livres sont-ils en retard, mon cœur?[10]

– À la gare quand on déchargeait le bagage un homme a apposé les scellés sur le coffre avec eux, maître[11].

– L’ombre?[12]

– Non, maître, un homme ordinaire, mais en fait, il y avait en lui quelque chose dʼétrange. Je suis désolé, maître, je nʼai pas pu apprendre en detail. Mais je nʼ ai pu plus toucher le sceau quʼil avait apposé[13].

– Tout va bien, mon cœur. Est-ce quʼil y avait dans les livres quelque chose ce qui peut nous être utile maintenant. Hum…[14]

– Je me souviens de chacun dʼeux, maître, ne vous en inquiétez pas.[15]

– Je ne mʼinquiète jamais si tu es là, mon cœur.[16]

Элинор не удержалась и обернулась украдкой. Они стояли, держась крепко за руки, склоняясь друг к другу, и перешептывались таинственно. Точно пара заговорщиков.

– Библиотека, – проговорила Элинор просто для того, чтобы хоть что-то сказать.

Мальчик нахмурил лоб, переводя взгляд с Дамиана Гамильтона на Элинор и обратно, после чего неуверенно – в речи французский акцент зазвучал сильнее – проговорил:

– Я бы, пожалуй, разобрал вещи, Maitre, если я вам сейчас не нужен…

Дамиан Гамильтон вскинул брови удивленно, а потом задумчиво кивнул.

– Да, если ты так хочешь, иди, радость моя. Белая спальня, если я не ошибаюсь. Ты найдешь.

И поцеловал юношу в лоб.

Глава седьмая

Старуха-медиум, тяжело дыша, развалилась в кресле. Мягкая белая рука покоилась на пышной, мерно вздымающейся груди. Веки, затененные синей краской, опушенные фальшивыми ресницами, подрагивали. Эта особа, несомненно, прикидывалась беспамятной. Лгунья, как и большинство медиумов, она выжидала, выискивала себе выгоду. Впрочем, одно Грегори затвердил давно уже накрепко: имея дело с пожилыми леди, лучше играть по ими установленным правилам. Грегори послал горничную за чаем и кларетом. Легкое вино могло восстановить силы женщины и, несомненно, доставило бы ей удовольствие. Потом он распахнул окна, впуская в комнату теплые солнечные лучи.

Медиум шевельнулась в кресле и артистично застонала. Грегори хмыкнул и за неимением соли поднес к ее лицу рюмку кларета. Подобно прочим своим коллегам, старуха была отменной актрисой. Щеки ее порозовели, веки затрепетали, и она наконец открыла глаза.

– Ах! Где я?

– Вы не знаете, мадам? – хмыкнул Грегори. – Вы в моем доме. Грегори Гамильтон, к вашим услугам.

– О, какое счастье! Значит, я все же пришла по адресу! – медиумесса села прямо, обмахиваясь открытой ладонью, а потом, мгновение поколебавшись в выборе, приняла рюмку кларета. – Должно быть, на меня снизошел дух по дороге сюда. Такое бывает, нечасто, по счастью. Надеюсь, я не наговорила ничего шокирующего?

– Нисколько, – уверил Грегори, разглядывая довольную шарлатанку. Она достала небольшую серебряную визитницу и протянула уже знакомую карточку, черную, с золотым тиснением. Грегори включился в игру и, делая вид, что читает имя впервые, громко произнес: – Сибилл Кесуотер? Что привело вас сюда, мадам?

Медиумесса рассмеялась низким, грудным смехом.

– О, это вас, должно быть, удивляет… Я прибыла по просьбе своей старой подруги. У вас, насколько мне известно, служит Элинор Кармайкл.

– Мисс Кармайкл? Да, это гувернантка моего сына. – Грегори сел напротив, пристально разглядывая старуху. У и без того подозрительной мисс Кармайкл обнаружились престранные знакомства, и Грегори хотел, пожалуй, знать, что у медиумессы за дело к Элинор. – Я сейчас же пошлю за ней. И если существуют некие обстоятельства, я немедленно предоставлю мисс Кармайкл необходимый отпуск.

Мадам Кесуотер успела осушить две рюмки кларета, щеки ее заалели, а глаза заблестели.

– О, мистер Гамильтон, боюсь, дело в том, что дорогая Элинор нуждается в защите.

– От кого? – опешил Грегори. Единственное, что пришло ему в голову, – семья Элинор Кармайкл недовольна тем, что девушка пошла в услужение гувернанткой. Потом он вспомнил, что семьи как таковой у молодой женщины нет, разве что какие-то дальние родственники, о которых не знает мисс Гудвилл.

Следующие слова медиумессы разрушили все его домыслы.

– Мысли мертвых путаются, дорогой мистер Гамильтон. Они часто полагают, что дают четкие и ясные инструкции, а на деле звучит что-то вроде «зеленое на восходе». Даже послания других медиумов, пусть и таких сильных и опытных, как Эмилия, путаны и противоречивы.

– Эмилия? – уточнил Грегори, утративший понемногу нить разговора.

Мадам Кесуотер потянулась за еще одной рюмкой кларета.

– Эмилия Кармайкл, моя близкая подруга и тетя Элинор.

– Тетка мисс Кармайкл была медиумом? – удивился Грегори. Впрочем, отчасти это объясняло, почему Элинор Кармайкл увидела в следе на полу гардеробной нечто необычное, единственная среди всей прислуги. Настоящие медиумы редко, но все же встречаются в этом мире.

– Да, да, мистер Гамильтон, и весьма известной, – закивала мадам Кесуотер. – Вы могли слышать о ней как о Пифии из Ланкашира.

Грегори покачал головой.

– Ее сеансы лет десять назад собирали немало людей, она была великолепна. – В голосе медиумессы зазвучала легкая зависть. – Увы, все мы рано или поздно встречаемся со своим Создателем. К счастью, изредка дорогая Эмилия навещает меня, как сегодня утром. И передает послания из иного мира.

– Что ж, я немедленно позову мисс Кармайкл, и вы сможете передать ей это послание. – Грегори поднялся. – Еще кларета?

– Если возможно, что-нибудь покрепче? – лукаво улыбнулась мадам Кесуотер. Подобно многим другим медиумам, с которыми Грегори сталкивался, она, кажется, крепко прикладывалась к бутылке. Выпивка их обычно и губила.

– Конечно. Виски? – Грегори наполнил два стакана и пошел к двери, собираясь вызвать горничную и надеясь, что Дамиан уже привел гувернантку в чувство.

На пороге стояла сама Элинор Кармайкл, бледная, растрепанная, что так отличалось от привычного ее идеального облика. За ее спиной замер, ухмыляясь, Дамиан. Он с интересом разглядывал то молодую женщину, то медиумессу и, судя по выражению лица, собирался сказать что-то хлесткое.

– Чаю? – вздохнул Грегори.

– Кофе с капелькой шоколада. – Дамиан вошел, кивнул развалившейся в кресле мадам Кесуотер и устроился на диване.

Элинор Кармайкл осталась стоять на пороге.

– Проходите, мисс Кармайкл, присаживайтесь.

Женщина сделала несколько осторожных шагов, неуверенно кивнула и села на самый краешек предложенного кресла. Своего напряженного взгляда она не сводила с мадам Кесуотер.

– Итак, мадам, что привело вас в этот дом? – поинтересовался Дамиан.

– Послание от моей дорогой подруги, мистер?..

– Дамиан, – улыбнулся Дамиан. – Для кого послание, мадам?

– Для мисс Кармайкл. – медиумесса перевела взгляд и посмотрела на молодую женщину. – От ее тетушки Эмилии.

– Моя тетя умерла, – сухо сказала Элинор Кармайкл.

Медиумесса снисходительно улыбнулась.

– Ну конечно, моя дорогая! Но любящие и любимые никогда не оставляют нас. Тем более такие сильные духом медиумы, как Эмилия.

Судя по выражению лица гувернантки, ей было что возразить, но молодая женщина промолчала.

– Вероятно, вы хотите поговорить наедине? – Грегори поднялся. – Идем, Дамиан.

Брат не шелохнулся.

– Так, значит, тетушка нашей дорогой мисс Кармайкл была медиумом? Чем же она прославилась?

Мадам Кесуотер, справедливо полагающая, что над ней издеваются, поджала губы.

– Эмилия по праву носила прозвище «Пифия из Ланкашира». Однажды она смогла вызвать дух усопшей из-за океана!

Дамиан хмыкнул скептически.

– Разве не должны ее были тогда называть Аэндорской волшебницей?

Подобно всем прочим медиумам, Кесуотер, конечно же, не выносила недоверчивого к себе отношения. Ее и без того темные глаза сделались совершенно черными, а губы побелели от гнева.

– Брат, идем. – Грегори предупреждающе сжал плечо Дамиана. – Мы вас оставим, мадам.

Дамиана пришлось уводить силой. «Мы можем послушать, что они говорят», – шепнул Грегори, вытаскивая брата из библиотеки. Холл оказался, несмотря на строгий наказ, залит солнечным светом. Дамиан нырнул в тень, дожидаясь, пока старший брат задернет шторы, а потом и вовсе приложил ухо к двери. Вскинул брови.

– Любопытно…

– Что именно?

– Идем. – Дамиан дернул брата за рукав. – Боюсь, подслушивать, как ты предложил, придется слишком долго, пока еще эта особа доберется до сути. Лиззи, верно? Позовите моего компаньона, мы будем в гостиной.

Горничная, которая, кажется, также собиралась подслушать разговор – вот же любопытная особа! – слегка порозовев, умчалась в сторону лестницы, братья же свернули в гостиную. Там Грегори также задернул первым делом шторы и плеснул себе бренди. Дамиан на немое предложение выпить ответил таким же молчаливым отказом. Спустя пару минут в комнату заглянул худощавый мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. При виде Грегори он оробел и замер, стискивая нервно кулаки.

– А-а, Франк! Иди сюда, радость моя. – Дамиан протянул руку, подзывая юношу. – Это Франк, Грегори, мой компаньон. И он как нельзя кстати. Франк, душа моя, знаем мы об Эмилии Кармайкл, она же Пифия из Ланкашира? Было в «Вестнике» Спиритуалистов что-то полезное?

– «Вестник», Maitre? – мальчик взмахнул ресницами.

– Не изображай тут невинность, я видел, что ты читаешь тайком днями всякую ерунду! – фыркнул Дамиан. – Я всецело одобряю твое увлечение Стивенсоном, но от «Вестника Спиритуалистического Общества», как правило, мало толка.

– Но сейчас-то он вам понадобился, Maitre, – резонно заметил Франк.

Дамиан отвесил ему нежный отеческий подзатыльник.

– Вспоминай, что там было про Эмилию Кармайкл.

Юноша сел на край дивана и прикрыл глаза. С минуту помолчал, шевеля сухими губами.

– 19 апреля 1881 года. Достославные читатели нашего… – его лицо исказилось от боли, голос дрогнул.

Дамиан мягко коснулся пальцами губ мальчика, заставляя его умолкнуть.

– Перескажи своими словами.

Франк кивнул неуверенно, выждал паузу, а потом заговорил, с трудом подбирая слова.

– Спиритический сеанс проводили по просьбе… отца… мистер Орфей, так он там назван… Его дочь… скончалась годом ранее во Франции… являлась отцу в видениях и просила… забрать ее. – Франк перевел дух. – Так. На сеансе присутствовали: отец, подруга покойной мисс Бритомартис, сама мисс Эмилия, конечно, жених девушки – мистер Автолик и… мисс Мента, выбранная проводником. Дух явился и попросил забрать останки и перевезти их в Англию. Дух не визуализировался, эктоплазмы не было, но все слышали голос, отличный от голоса мисс Менты, а также видели свечение.

– Тень и свечение? – удивился Грегори. – Настоящее явление Тени, не обычный спиритический цирк, и – свечение?

– Так написано, сэр. И больше ничего. Мисс Эмилия Кармайкл не давала результаты своих исследований в журнал. – Франк виновато развел руками.

– Все нормально. – Дамиан поцеловал мальчика в висок. – Будем считать это доказательством подлинности ее силы. Настоящих медиумов, что я знал, отличали скромность и благоразумие.

– Оставим это. – Грегори развернул кресло, так чтобы можно было в упор – и с укором – смотреть на брата, вместе со своим «компаньоном» устроившегося на диване. – Визит этого Аждара – вот что меня беспокоит. Нужно было расспросить его.

Дамиан покачал головой.

– Едва ли это помогло бы. Аждар упрям, как и все Тени, древние и могущественные. Он сказал ровно столько, сколько сам решил.

– Мы могли бы, по крайней мере, узнать, кто послал его.

Дамиан развел руками.

– Могли. Возможно. А может, и нет. Во всяком случае, нам пришлось бы заплатить за этот ответ, и, боюсь, цена была бы слишком велика. Наша кровь, если ты помнишь, дорогой брат, дорого ценится. И это в том случае, если нам удалось бы его вызвать, что весьма и весьма непросто.

– И все, что мы получили, это бессмысленное предсказание! – Грегори раздраженно саданул по подлокотнику кресла.

– Не такое уж бессмысленное, – покачал головой Дамиан. – Лаура выбрана для жертвоприношения, и, когда все закончится, она получит желаемое.

– Что?!

– Тебе виднее, – вновь качнул головой Дамиан. – Она была главным образом твоей женой. Но в любом случае… Ты ведь помнишь слава Аждара? Запиши их.

Грегори посмотрел на брата выразительно, затем с легким укором, но взгляды эти никак не подействовали. Пришлось подниматься, открывать секретер и доставать бумагу и письменный прибор. Чернила на листке еще не просохли, когда Дамиан вырвал его из рук Грегори, прочитал быстро и, кивнув, передал своему спутнику.

– Запомни, дорогой мой. У Франка совершенная память, все прочитанное он заучивает с точностью до ошибочно поставленной запятой. Рано или поздно нам это предсказание станет понятно.

– Хорошо бы это произошло рано, – вздохнул Грегори.

– Хорошо бы. Но пока у нас есть другие зацепки. И, пожалуй, нам следует еще раз потолковать с этой медиумессой, расспросить ее об Элинор Кармайкл. Ты ведь видел, кровь этой девушки пришлась Аждару по вкусу, а уже это говорит о многом. Идем к мадам Кесуотер, приобщимся к спиритической мудрости. А ты, Франк, отправляйся наверх и ложись отдохнуть. И слышать не желаю возражений.

Юноша поднялся покорно, коротко учтиво поклонился и вышел. Грегори проводил его задумчивым взглядом, гадая, откуда же взялся этот мальчик и кем он в действительности является. Компаньон? Ученик? Взгляд метнулся к Дамиану, с непривычной нежностью смотрящему вслед юноше, и в голову пришла совсем уж нелепая мысль: любовник?

– Этот мальчик…

Дамиан сморгнул, и взгляд его стал значительно холоднее, а на губах появилась знакомая саркастическая усмешка.

– Некоторым тайнам лучше пока оставаться тайнами. Приведи Кесуотер, братец.

* * *

Элинор, едва за Гамильтонами закрылась дверь, вскочила, не в силах усидеть на месте. Глаза Сибилл Кесуотер неотрывно следили за каждым ее шагом и жестом. Такова была и тетушка.

Когда-то они были близки с тетей. Ближе, чем были бы родные мать и дочь. Элинор поверяла все свои тайны тете Эмилии, спрашивала всякого совета и получала его. Тетя была полна жизни – в противовес матери, которая запомнилась Элинор бледной тенью, выцветшей фотографией. Отцу до нее также не было дела. Родись она мальчиком, и, возможно, он проводил бы с ней больше времени. Девчонка же ему была совершенно неинтересна.

– Как ты выросла, моя дорогая.

Грудной, гулкий голос Сибилл Кесуотер нарушил, наконец, тишину. Элинор вздрогнула от неожиданности.

– Зачем вы пришли?

– Я ведь сказала уже, дитя: чтобы передать тебе послание от Эмилии.

– Моя тетя умерла, – сухо напомнила Элинор.

– Ну конечно умерла! – Сибилл Кесуотер хихикнула. – Разве нет у нас духовной силы, чтобы поддерживать связь сквозь завесу смерти?

– Я не верю в это. – Элинор, севшая на мгновение, вновь поднялась и, чтобы занять руки, принялась разливать чай. А потом она вспомнила, что именно его тетушка считала самым действенным средством ото всех бед и несчастий. Рука на мгновение ослабла, дрогнула, пальцы разжались, и ситечко упало на ковер. Элинор нагнулась за ним, бросая невольные взгляды на ноги Сибилл Кесуотер. Глупо было, но Элинор мерещились под черным платьем раздвоенные копыта.

– Говорите, что вам нужно, и уходите, мадам, – сказала Элинор, поднимаясь.

– Присядь, милая, разговор выйдет долгий. – Кесуотер улыбнулась, как ей думалось, очаровательно. – Ты ведь знаешь, дитя, послания из иного мира путаны. Тебе потребуется разъяснение.

Элинор взяла со столика чашку и села, разглядывая мадам Кесуотер. В духов и явления с того света она не верила, но слишком хорошо помнила, какой силой обладает опытный медиум. Ей ничего не стоит заморочить даже самого здравомыслящего человека.

На сеансе Элинор была лишь единожды, семь лет тому назад, и никогда не стремилась повторить этот опыт. Сперва тетушка считала Элинор слишком юной, потом, после сеанса, – помня о пережитом племянницей страхе, – не настаивала на повторении. Элинор сама тот сеанс помнила смутно, обрывками: страх, дым, запах благовоний и скользящие в том дыму тени. Они походили на то чудовище, что померещилось Элинор сегодня в гостиной.

Она провела рукой по глазам, стремясь избавиться от наваждения, потом выпрямилась, глядя на мадам Кесуотер уверенно, даже дерзко.

– Что за послание? Говорите, и покончим с этим.

– Этой ночью, – издалека начала мадам Кесуотер, – я спала некрепко. Все меня беспокоило что-то, и в конце концов я пробудилась, как от толчка. И вижу: у постели моей стоит Эмилия, твоя тетка, в самом что ни на есть жутком виде.

Это сочетание величественной глыбы и невежественной деревенской сказительницы Элинор неизменно раздражало. Она принялась слишком громко и энергично размешивать чай, но Кесуотер не обратила никакого внимания на звяканье ложечки, занятая рассказом, а еще больше – собой. Она любила, как, впрочем, и покойная тетушка, оказываться в центре внимания.

– Стояла Эмилия надо мной, вся в черном, в клочьях дыма, и долго молчала. А когда заговорила, голос ее был ужасен. «Моя Элинор избрана жертвой! Ей нельзя быть в доме! Она должна, должна его покинуть!» Сказала так трижды и исчезла. И я сразу же помчалась на твои поиски. Какое счастье, что удалось разыскать тебя так быстро.

Элинор отставила чашку и сцепила пальцы в замок. В явление духа тетушки она, конечно же, не верила, да и сама Кесуотер, насколько Элинор всегда казалось, не была суеверна. Ее визиту было объяснение куда проще: желание нажиться на чужом горе или же чужих проблемах. Такие, как она, всегда были в курсе слухов и сплетен. Подслушивали в местах, куда брезговали забираться и самые брезгливые журналисты, и чуть ли не в окна заглядывали. Внутри Элинор заклокотали гнев и отвращение, но отменное воспитание не давало им вырваться наружу.

– Вы – стервятница, какой была и моя тетка. Поверить не могу, что вы потратили время на мои поиски! Как вам это, кстати, удалось? И зачем?

Мадам Кесуотер всплеснула руками.

– Дитя мое! О чем ты?!

– Я не собираюсь терпеть ваше присутствие! – отрезала Элинор. – Прошу вас покинуть дом.

– Я всего лишь передала тебе послание. – мягкая дружеская улыбка этой ужасной женщины больше напоминала людоедский оскал. – Но я уйду, если ты этого хочешь.

Мадам Кесуотер поднялась, расправляя юбку. Элинор встала следом за ней, не сводя глаз со старой знакомой и гадая, зачем она пришла в действительности. Кесуотер была предприимчива и всегда казалась еще более циничной шарлатанкой, чем тетя Эмилия. Так зачем она здесь? Заморочить Элинор или Гамильтонов?

– Я оставлю тебя, милая. – Кесуотер сделала по-мужски широкий шаг и стиснула Элинор в объятьях так, что затрещали кости. Шею кольнуло, расцарапанная щека отозвалась болезненным зудом.

Элинор поспешно выпуталась из объятий и отошла на несколько шагов. Скрестила руки на груди, защищаясь от иных непрошеных прикосновений.

– Благодарю за ваш визит, мадам Кесуотер. Не смею больше задерживать.

Медиум улыбнулась снисходительно.

– Прощай, дитя, и подумай над моим посланием.

И мадам Кесуотер вышла, оставив Элинор стоять, охваченную одновременно раздражением и некоторым замешательством.

* * *

Грегори все еще сомневался в пользе такого разговора, но спорить не стал. Отставив стакан, он поднялся и вышел из гостиной. И почти сразу же наткнулся на мадам Кесуотер. Замерев перед зеркалом, она прилаживала при помощи угрожающего вида булавок огромную и весьма уродливую шляпу. Силуэт ее, отраженный в зеркале, казался зыбким, призрачным, и на мгновение Грегори даже уверовал в мистическую природу этой женщины. Однако он быстро опомнился. Все ей подобные искусно умеют пускать пыль в глаза.

– Мадам, вам стоит выпить чашку чая перед уходом. Я слышал, что визиты духов отнимают много сил.

Женщина метнула на него заинтересованный взгляд записной кокетки.

– Чаю, мистер Гамильтон?

– Или бренди, – кивнул Грегори.

Кесуотер выдернула булавки, передала их вместе со шляпой горничной и величественно вплыла в гостиную. Дамиан не шелохнулся в своем кресле. На долю секунды горло сдавило от страха. В следующую секунду Дамиан пошевелился и открыл глаза.

– Мадам?

– Мистер Гамильтон-младший, не так ли?

Медиумесса опустилась в кресло, медленно, внушительно и пугающе. Устроившись наконец, даже, вернее сказать, утвердившись, она бросила на Дамиана взгляд из-под ресниц. Тот улыбнулся в ответ.

– Я предпочитаю, чтобы меня звали по имени, мадам: Дамианом.

– Молодые люди в наше время слишком расположены фамильярничать, – посетовала Кесуотер.

– И слишком любопытны, – кивнул Дамиан. – Грегори, ты не нальешь мне кофе? Я, мадам, страшно заинтригован Эмилией Кармайкл и жажду узнать о ней побольше.

– О-о… – мадам Кесуотер расплылась в довольной улыбке. – То была действительно выдающаяся женщина. Ее сила всегда вызывала зависть. Даже я время от времени испытывала ее, хотя мы и были очень близки.

Дамиан нахмурился.

– Газеты уж наверняка не упустили бы такую сенсацию. И уж во всяком случае о ней писал бы «Вестник Спиритуалистического Общества», но отчего же я прежде о ней не слышал? Я много лет выписываю этот «Вестник», мадам.

– О, вы слишком молоды, юноша, чтобы дорогая Эмилия была бы вам известна изустно. А всю эту газетную шумиху она не любила, даже презирала, – снисходительно улыбнулась мадам Кесуотер. – Истинному мастеру не нужно поклонение.

– Но нужна реклама, – заметил Дамиан. – Чтобы можно было отличить истинного мастера от дешевого шарлатана.

– О, в этом Эмилия не нуждалась, – улыбнулась медиумесса. – У нее была Репутация.

Это слово весьма отчетливо прозвучало с заглавной буквы. Дамиан, скрывая смешок, кивнул с важным видом.

– Да. Чтобы призвать дух из далеких земель, нужна немалая сила. А что ее племянница, Элинор?

Мадам Кесуотер покачала головой.

– Элинор – упрямое дитя и пошла совсем по иному пути. Возможно, все дело в ее отце. Священники полагают, что у них единственных есть власть над душами людскими.

– Но у нее тоже есть духовные способности?

– Почему вы спрашиваете? – насторожилась Кесуотер.

Дамиан улыбнулся.

– Вы знаете.

Грегори неслышно хмыкнул. Воистину – лучший способ говорить с подобными шарлатанами: позволить им все себе выдумать самостоятельно. А потом он вздрогнул: Кесуотер повернула голову и смотрела теперь на него в упор. Глаза у нее были черные и вызывали множество самых неприятных ассоциаций.

– Не пытайтесь использовать Элинор, чтобы найти свою жену, Гамильтон.

Грегори содрогнулся, а потом отмахнулся от нелепых мыслей. Гадалка просто кидает шары наугад. У нее, как и у сотен ее подруг, нет никаких особых способностей. Если бы были, она была бы ведьмой и едва ли тогда стала бы торговать собой и надеяться на дешевые эффекты.

– Я не угрожаю, мистер Гамильтон. Я предупреждаю, – улыбнулась мадам Кесуотер. – Вы смотрите на неверный путь, он не приведет вас, куда следует.

– И что вы предлагаете, мадам? – безупречно вежливым тоном спросил Дамиан. Так он говорил когда-то в далеком детстве с матерью, желая прикрыть их с Грегори мелкие грешки и провинности.

– Спросите ее подруг, – сообщила мадам Кесуотер величественным замогильным тоном. – Спросите подруг вашей жены.

– Подруг? – переспросил Грегори, озадаченный.

Но Кесуотер уже не ответила. Допив шерри, она засуетилась – нелепое зрелище при ее-то величественных габаритах. Грегори между тем и оглянуться не успел, а она уже исчезла.

Дамиан, так и оставшийся сидеть неподвижно, провел в задумчивости пальцем по нижней губе, точно пытался смахнуть с нее что-то, а потом кивнул своим мыслям.

– Найди мне эту Элинор, хочу с ней перекинуться еще парой слов.

Грегори покачал головой.

– Это не даст результата. У нас мало времени!

Дамиан подался вперед, разглядывая внимательно лицо брата.

– Когда ты послал за мной, на что ты надеялся, скажи? Что я, словно волшебник из сказки, дам тебе запряженную крылатыми жабами карету и направлю к твоей возлюбленной? Я ищу способ найти Лауру. И, заметь, я чувствую свою вину перед ней и надеюсь все исправить. Я хочу найти ее. А сейчас будь так любезен, приведи сюда Элинор Кармайкл.

Со вздохом, ничуть не успокоенный и не убежденный, Грегори тем не менее послушался.

Глава восьмая

Элинор уже поднялась до середины лестничного пролета, когда ее окликнули.

– Мисс Кармайкл.

Элинор обернулась и посмотрела вниз, на мистера Гамильтона. В холле было непривычно темно, и все теперь, после событий этого дня, после разговора с мадам Кесуотер, казалось ей каким-то странным, неправильным, даже опасным. Пришлось себя одергивать.

– Да, мистер Гамильтон, – кивнула Элинор.

– Не могли бы вы поговорить с моим братом, мисс Кармайкл?

– Опять? – вырвалось прежде, чем Элинор прикусила язык, и сразу же начала зудеть расцарапанная щека. – О чем?

– Дамиан хочет задать вам несколько вопросов.

– Но я… – Элинор посмотрела на мистера Гамильтона и поняла по строгому, мрачному взгляду, что это отнюдь не просьба. Это приказ, жесткий, не дозволяющий отказаться, просто облеченный в приятную, пристойную форму. – Да, сэр, конечно.

Дамиан Гамильтон ждал ее в гостиной, расположившись в кресле, и даже не потрудился встать, когда Элинор вошла. Только кивнул и указал на соседнее кресло.

– Присаживайтесь. Чашечку кофе, прекрасная Линор?

Элинор попыталась опалить младшего Гамильтона чопорным и гневным взглядом, но все пропало втуне. У Дамиана, судя по полному отсутствию манер, сроду не было гувернантки, и потому он не знал, что их следует бояться. Тогда Элинор решила обойтись без намеков.

– Не называйте меня так, прошу уже в тысячный раз! Это непростительно фамильярно и к тому же неприятно!

– Как скажете, прекрасная Линор, – ухмыльнулся младший Гамильтон. – Так кофе?

Невоспитуем! Совершенно невоспитуем.

– Я предпочитаю чай, – ответила Элинор с достоинством.

– Ну конечно, чай, – кивнул Дамиан и указал на столик. – Угощайтесь.

Элинор решила оставить всякие попытки исправить ужасные манеры этого человека. Едва ли можно было что-то сделать: он был фамильярен, он осмелился запереть ее на замок, он ранил ее. Игнорируя чай – напилась уже, спасибо – она присела на краешек кресла и сложила руки на коленях.

– О чем еще вы хотели поговорить со мной?

Дамиан откинулся на спинку, разглядывая ее из-под полуприкрытых век. Точно кот, наблюдающий за добычей. Или змея. Было в нем что-то странное и необычайно отталкивающее. Сложно было вообразить, что этот неприятный мужчина с холодным насмешливым взглядом – родной брат деликатного мистера Гамильтона. Элинор едва не передернуло от отвращения, но она все же сдержалась, только крепче сцепила пальцы.

– Так, значит, ваша тетка была медиумом?

Элинор не любила подобные разговоры. Да, была. И да, была достаточно известна. Поговаривали – источником слухов почти наверняка была сама Эмилия Кармайкл, – что ее посещали даже члены королевской фамилии. В этом Элинор сомневалась, она ни одного не видела. Впрочем, откуда ей быть уверенной, если она в принципе никогда не встречалась с королевами и принцами?

– Прекрасная Линор?

Элинор вскинула голову, слишком резко, совершенно неизящно, и сообразила, что уже несколько минут барабанит по подлокотнику. Рядом с Дамианом Гамильтоном она также растеряла все свои манеры!

– Ни к чему, мистер Гамильтон, тревожить мертвых. Моей тети уже много лет нет с нами.

– Но она, как я погляжу, передает вам приветы с того света, – хмыкнул Дамиан. – Сами вы когда-нибудь участвовали в спиритическом сеансе?

Щеки Элинор вспыхнули, гнев затопил жаркой волной. Пришлось вонзить ногти в ладони, чтобы хоть как-то успокоиться. Воспоминания о том дне нахлынули приливной волной, настоящим цунами, принеся с собой страх и холод.

– Нет, сэр, никогда. Я сроду не занималась подобной ерундой. И, если хотите знать мое мнение, все, кто увлекается спиритизмом, магией, пытается ловить эльфов в своем саду и русалку в океане, – легковерные дураки. Или жадные шарлатаны, вроде мадам Кесуотер. И если у вас закончились вопросы, я пойду.

Господи! Куда, скажите на милость, подевались ее выдержка и манеры?!

– Вопросы кончились, – кивнул Дамиан Гамильтон, разглядывая ее. – Пока. Осталась просьба. Сопроводите, будьте так любезны, моего воспитанника на вокзал завтра утром. Нужно кое-что забрать.

С языка рвалась грубость. Элинор ужасало собственное почти неодолимое желание ответить Дамиану Гамильтону резко, хлестко. Это было так непохоже на нее, всегда сдержанную, держащую себя в руках, а чувства в узде. Элинор, досадуя, прикусила губу. Ответила неохотно, через силу, чеканя каждый звук, произнося каждое слово подчеркнуто вежливо.

– Да, мистер Гамильтон. Я это сделаю.

– Дамиан, – поправил ее мужчина. – Это лорд Грегори у нас «мистер Гамильтон». И, прекрасная Линор, будьте с Франком поласковее. Вам, как женщине и как гувернантке, это должно быть нетрудно.

– Мисс Кармайкл, – не без яда поправила Элинор, поднимаясь. – Я пойду, если у вас нет больше поручений.

Дамиан Гамильтон остался сидеть. Элинор, впрочем, уже пришла к окончательному выводу, что манеры его безнадежны, а значит, исправлять попросту нечего.

* * *

Вскоре после того, как за Элинор закрылась дверь – видно было, что молодой женщине очень хотелось ею хлопнуть, – в гостиной появился Грегори.

– Ну, дал тебе этот разговор что-нибудь?

Дамиан пожал плечами.

– Твоя гувернантка – прелюбопытная особа. Она так страстно отрицала сверхъестественное. – Дамиан улыбнулся, припоминая речь молодой женщины. Эльфы в саду, надо же! – Либо она убежденная материалистка, чего сложно ожидать от дочери викария, либо же скрывает что-то. Что ты узнал в агентстве?

– Черт побери! Совсем забыл! – Грегори хлопнул себя по лбу. – Столкнулся с этой «прославленной медиумессой» на пороге, попал в оборот, и все из головы вылетело! Взгляни.

Он усмехнулся знакомо, и сразу словно два десятка лет исчезли, растворились, оставив пару мальчишек, довольных своей проказой. Так же усмехался Грегори, когда ему удалось влезть в библиотеку – туда Катриона сыновей не допускала – и утащить одну из запретных для них книг. К вящему разочарованию юных Гамильтонов, в ней были не занятные картинки, а непонятные формулы и странные пометки на вульгарной латыни. Книгу пришлось вернуть.

Мятая кипа бумаг, которую брат протянул, еще хранила хрусткость и белизну, и было очевидно, что до того, как Грегори скомкал ее и запихнул в карман или за пазуху, содержалась в образцовом порядке в какой-нибудь сафьяновой папке. Дамиан разгладил листы на колене, изучая изящный, очень женский почерк.

– Драгоценный брат мой, ты это украл?

– Да, да! – нетерпеливо отмахнулся Грегори. – Читай!

Дамиан еще раз разгладил листы – помогло это мало – и кое-как разложил их по порядку. Из-за заломов, а также дешевых, начавших выцветать чернил некоторые записи читались с трудом, а прибавить сюда замысловатый почерк… Дамиан ненавидел эту дамскую манеру писать, от нее всегда голова шла кругом, и хуже было разбирать только немецкие тексты с их пристрастием к малочитаемому готическому шрифту.

– Элинор Кармайкл… – Дамиан сощурился, разбирая написанное. – Родилась в 1863 году в Ланкашире. Отец – викарий, мать умерла, когда девочке было семь. С 1870 по 1880 обучалась сперва в Благотворительной школе мисс Блум для одаренных девочек, а затем в Колледже Святой Маргариты. В 1883–1884 годах прошла годичные курсы гувернанток. Биография, достойная пера Боза. Любил он писать о таких вот благородных сиротках.

Дамиан хмыкнул и взялся за другой лист, где перечислялись все несомненные достоинства Элинор Кармайкл, освоенные ею дисциплины и прочие полезные для гувернантки качества.

– Недурно образованна. Даже астрономию изучала. Ни разу не встречал я гувернантку, которая знала бы толк в астрономии. Владеет французским, итальянским, немного немецким и латынью. Ага, как же, помню, Тертуллиан… Но, Грегори, как ты мог нанять женщину без знания греческого?

Грегори оставил сарказм брата без внимания.

– Четвертая страница.

Дамиан кивнул и отыскал нужный лист. Здесь почерк был совсем другой, твердый, резкий и очень мужской. Говорящий о непримиримом, неуживчивом, властном человеке, не склонном к переговорам. Он чертовски походил на почерк Катрионы.

– «Сим удостоверено…» Ага! – Дамиан поднял голову и посмотрел на брата. – Элинор Кармайкл провела почти год в психиатрической лечебнице?

Грегори бодро кивнул, выглядя при этом довольным, как ищейка, принесшая хозяину добычу. Сразу же вспомнилось их детство. Вот такой же в точности вид бывал у Грегори, когда удавалось добиться своего, скажем, переспорить мать.

– Вроде бы тут нет ничего необычного… – Дамиан побарабанил по подлокотнику. – Вспомни, кое-кто из наших родственников там побывал, иные даже заслужено. А уж «истерические припадки» – самый расплывчатый диагноз из возможных. Им подвержены у нас девицы, которые не хотят замуж; которые слишком хотят замуж; особы, которые уже замужем, но что-то не клеится. Хотя Элинор Кармайкл и истерический припадок… что-то тут определенно не клеится.

Дамиан еще раз перечитал послание врача, сообщающего в самой любезной форме, что мисс Кармайкл действительно провела почти год в клинике, откуда вышла в феврале 1882 года обновленной. Ее недуг исцелен, а честный труд и христианское благочестие не позволят ему вернуться.

– Чем думала эта дамочка из агентства, отправляя в качестве гувернантки особу, лечившуюся от… – Грегори поморщился. – Что там написано? Истерического припадка?

– Еще тут написано про труд и благочестие, – покачал головой Дамиан. – Тетка-медиум, лечебница, женщина, которая видит больше, чем следует… Я сегодня же наведаюсь в Спиритуалистическое Общество, разузнаю об Эмилии Кармайкл и заодно о той листовке, которую нашел в комнате твоей жены. Как знать, может, там найдутся зацепки.

Дамиан медленно поднялся и подошел к окну, аккуратно отогнул штору. Уже почти совсем стемнело, и улицы затянуло туманом. Зловещим. Желтоватым. За этот туман, это ощущение мрачного готического романа Дамиан и не любил Лондон. Его тянуло туда, где на закате небо чистое, а воздух пахнет солью и лавандой. Вернуться бы во Францию и продолжить изыскания… Дамиан бросил взгляд через плечо. Брат, старший брат, любимый брат, который когда-то был единственной опорой в жизни, единственной защитой от деспотичной заботы матери, смотрел напряженно и с надеждой. Отъезд, определенно, откладывался.

– У нас два варианта и одно решение. Если Элинор Кармайкл как-то замешана в исчезновении Лауры, то нужно держать ее поближе, присматриваться и ждать следующего ее шага. Если Элинор Кармайкл ни при чем, просто лишь обладает некими магическими способностями, то ее помощь может быть нелишней, поэтому ее нужно держать поближе и присматриваться. Да и мадам Кесуотер так настойчиво советовала не прибегать к помощи Элинор… Сложно удержаться и не пойти наперекор, верно?

Грегори с шумом выдохнул.

– Как ты прикажешь это сделать, Дамиан? Посадить ее под замок?

Дамиан негромко рассмеялся. Просто поразительно, каким тугодумом бывает его здоровый, сильный и полный жизни братец.

– Э-э, нет, не нужно повторяться. Все проще простого. Приблизь ее к себе, соблазни ее.

– Со-соблазнить?! – Глаза Грегори наполнились ужасом, словно Дамиан предложил ему что-то исключительно непристойное. Даже больше: словно он предложил нечто непристойное престарелой монахине.

Тут оставалось только досадливо поморщиться. Не разъяснять же брату – тому самому, здоровому и сильному, – что иных способов удержать подле себя эту женщину, не раскрывая карты, не объясняясь, не предвидится. Если она – преступница, говорить правду попросту опасно. Если же нет… пусть она и обладает некими силами, Элинор Кармайкл – не ведьма, а значит, едва ли поймет, что происходит с Гамильтонами.

И, боже, можно подумать, Грегори никогда в своей жизни не заводил любовниц!

– Она хорошенькая, и ее голова наверняка забита всякой романтической ерундой. Во всяком случае, что-то же должно там быть под этой чопорной аккуратной прической: либо суфражистские мысли, либо мечта о прекрасном принце. Не думаю, что это будет так уж сложно, – скупо улыбнулся Дамиан.

– Истерический припадок, Дамиан! Ты предлагаешь мне связаться с сумасшедшей?

Дамиан ухмыльнулся.

– Я умоляю тебя, Грегори! Вспомни, сколько наших уважаемых предков перебывало в Бедламе. Да, кое-кто из них был малость не в себе, но по большей части они просто не ладили с окружающими. И к тому же, ты читал, Элинор вышла из лечебницы… как там? Да, «обновленной».

– Вот сам бы и соблазнял! – огрызнулся Грегори.

Тут Дамиан нахмурился.

– Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Это ты у нас прекрасный принц, а я – твой «злой близнец». – Дамиан тяжело, устало вздохнул. – Грегори, мы не можем ничего рассказать ей, пока не знаем, на чьей она стороне. Боже! Да до сих пор все еще есть возможность, что она нам не поверит! Не усугубляй, просто сделай то, что нужно.

Грегори проворчал что-то неразборчивое. Дамиан отвернулся от окна и посмотрел на брата. Тот сидел на корточках у камина, разжигая огонь, и выглядел полным мрачной решимости.

– Хорошо, хорошо. Ты прав. Возможно. Это все твои идеи?

– Нет, конечно! – Дамиан дошел до второго кресла и тяжело опустился в него. От наплыва слабости подкашивались ноги. Путешествие из Лангедока в Лондон все еще давало знать о себе. – Нам нужно взглянуть на друзей Лауры, поговорить с ними. Как ни крути, а совет про подруг эта медиумесса дала дельный. Может быть, среди них обнаружится кто-то подозрительный, а может, мы узнаем что-то полезное. Были же у нее подруги?

– Понятия не имею, – неохотно кивнул Грегори и поморщился. – Она частенько наведывалась в дамские салоны, знаешь, все эти собрания ценительниц искусства или реформисток. К кому же обычно… Да, леди Алиса Морроу. Можно расспросить там. Но это весьма… сомнительное собрание бездельников, воображающих себя художниками, писателями, Артистами с заглавной буквы. Возможно, там и пара медиумов найдется. С ними будет нелегко.

– Вот и чудесно, – кивнул Дамиан на все сразу. – Пара минут, и я буду готов ехать по делам. Вели заложить экипаж, будь любезен.

И он закрыл глаза.

* * *

Элинор медленно сделала шаг назад, отошла от двери и стиснула кулаки. Тело ее сотрясала дрожь гнева, раскаленного, жгучего, страшного. Несколько минут назад она почти готова была выйти и сказать: «Я солгала, я бывала на сеансе. Если это как-то поможет отыскать Джеймса, я обо всем вам расскажу». И вот – на тебе! «Соблазни ее». Да как только у Дамиана Гамильтона, этого отвратительного создания, язык повернулся сказать такое?! Как только он осмелился… Дыхание перехватило, в горле встали комом все возражения и жалобы и, уж конечно, все возможные признания.

– Все в порядке, Mademoiselle?

Голос Франциска Форентье прозвучал тихо и все же резанул по нервам, заставив Элинор содрогнуться. Она едва не подпрыгнула, как девчонка, застигнутая за подслушиванием и подглядыванием. Развернувшись, Элинор встретилась с юношей взглядом и выдавила улыбку.

– Все в порядке, мистер… Форентье? Позвольте пройти.

Отодвинув юношу в сторону, Элинор медленно, с достоинством поднялась по лестнице. Один пролет, второй. Гнев постепенно утихал, переплавляясь в решение, единственно верное, единственно возможное.

Она уедет. Немедленно. Пока братья Гамильтоны не втянули ее в свои странные игры, смысла которых Элинор не понимает и не желает знать. Не дожидаясь утра. Она не сомневалась, если Грегори Гамильтон в самом деле вознамерится соблазнить ее, у него это получится. Даже несмотря на то, что он назвал ее сумасшедшей. Даже несмотря на то, что Элинор будет знать, что все это – фальшивка. Она соблазнится, купится на его обаяние. Она все еще жалеет его, искренне симпатизирует и сопереживает, хотя за последние сутки мистер Гамильтон открылся не с самых лучших сторон. А значит, нужно уходить. Элинор слишком дорожила своей репутацией – гувернантке без нее не выжить, как, впрочем, и любой иной женщине; а еще больше – своим сердцем. Нельзя позволять, чтобы его разбили, забавляясь, избалованные мальчишки.

Поднявшись в свою комнату, она переоделась в дорожное платье и наскоро собрала сумку. Вещей у нее было немного – несколько платьев, белье, деньги на карманные расходы да пара памятных вещиц, доставшихся от матери. Элинор привыкла жить налегке, не привязываясь ни к чему. Немного поколебавшись, она написала короткое, предельно вежливое письмо, сочинив на ходу причину, по которой ей пришлось срочно уехать. Выдумала себе еще одну тетушку, больную, даже при смерти (тетушка-то ненастоящая, что ей будет), которая отчаянно желает видеть единственную свою племянницу. Хорошо бы, эта воображаемая тетушка завещала что-то, тогда Элинор смогла бы начать новую жизнь. Отправилась бы в путешествие. Впрочем, сожалеть тут особенно не о чем – путешествие тоже вышло бы воображаемое.

Спустившись, она проскользнула мимо занятых своими повседневными делами слуг, мимо суровой экономки (хвала Господу, больше с ней не придется иметь дело!) и вышла черным ходом, прижимая к себе сумку с нехитрыми пожитками.

Уже наступила ночь, улицы окутал туман, и все изменилось до неузнаваемости. На какую-то долю секунды стало страшно, причем – как-то абсурдно. Померещилось в темноте и тумане что-то опасное, жуткое, невыразимое. Что-то сошедшее со страниц грошовых ужасов и глупых детских песенок. Это были чужие, первобытные страхи, бросающие серьезный вызов рациональной натуре Элинор. Шаги мерещились, неожиданно гулкие в густом, влажном тумане. Странные звуки. Хлопанье крыльев. Словом, всяческая ерунда, которой место на театральных подмостках, которая не может напугать взрослую женщину и с которой при всем этом удивительно сложно сладить.

Пожалуй, следовало бежать утром, но меньше всего Элинор хотела еще раз сталкиваться с Дамианом Гамильтоном, или его спутником, или даже с мистером Гамильтоном. Увидев последнего, она, возможно, передумала бы, принялась искать оправдания услышанному. Соблазнилась бы сама, и мистеру Гамильтону не пришлось бы прилагать к тому никаких усилий. Нет, она правильно сделала, покинув дом незамедлительно. Однако сейчас на дворе была ночь, а у нее не было плана действий. Снять гостиницу? Элинор ни одной не знала поблизости, это был район особняков и дорогих доходных домов, и единственная знакомая ей гостиница, комнату в которой можно было бы снять на имеющиеся при себе деньги, располагалась за много кварталов отсюда. И у нее не было знакомых, к которым можно бы было приехать среди ночи. У нее вообще не было родных и знакомых в Лондоне, да и где бы то ни было, и на темной, туманной улице это осознание вдруг накрыло Элинор. Кроме, разве что, Кесуотер, но прибегать к ее помощи… Элинор поежилась. Пожалуй, придется разыскать старую теткину подругу и попросить об услуге, хотя страшно вообразить, что она может попросить взамен, в какие свои шарлатанские дела втянуть. Вспомнить бы еще, где мадам Кесуотер живет.

Фонари желтыми облаками выделялись в тумане, глядели зловеще, казались зыбкими огнями фейри из сказок, которые она слышала в детстве. И снова этот странный звук: точно кто-то идет следом, кто-то странный, не вполне облеченный плотью и в то же время обладающий тяжелой поступью. Туман так искажал все звуки, что одно легко можно было принять за другое. Легко было вообразить нечто… невообразимое.

Злость постепенно схлынула, притупилась в этом сыром холодном воздухе, который действовал отрезвляюще, и Элинор поняла, что чересчур резко отреагировала на слова Дамиана Гамильтона. Ведь от него следовало ожидать чего-то подобного, это по всему ясно – порочный, самодовольный человек, настоящий опереточный вампир. Как он назвал себя? «Злой близнец»? Он самый. Доппельгангер из немецких легенд, которыми увлекалась когда-то тетушка. Но каким бы он ни был человеком, Элинор серьезно сглупила, сбежав из дома среди ночи. Какая муха укусила ее? Поставив свою сумку на влажные камни мостовой, Элинор огляделась и с ужасом поняла вдруг, что не может сообразить, в какой стороне дом. Кругом был туман, он съедал очертания, а фонари сквозь него казались далекими лунами.

В таком тумане таятся чудовища.

Элинор не верила в призраков, всегда считала свою тетку шарлатанкой, но сейчас улицы походили на пейзажи Гримшоу, звуки были нереальны, расстояния непредсказуемы, и ей стало страшно. И ей стало холодно, несмотря на то что даже в туман эта ночь была все еще августовски теплой. Надо действовать спокойно и методично, велела себе Элинор. Нужно развернуться и идти в обратном направлении, пока не наткнешься на дом. Или на полицейского. Это большой город, здесь полно полицейских, здесь ночами не стихает жизнь. Здесь нельзя просто так потеряться.

Вновь прижав к себе сумку, влажную от ночного тумана, Элинор засеменила сквозь сумрак, бормоча полузабытую молитву. Отец не слишком-то много внимания уделял ее религиозному воспитанию, поэтому она, должно быть, путала слова, но искренне надеялась, что Бог услышит ее и будет снисходителен. Ведь она сейчас так сильно напугана.

Шагов через пятьдесят Элинор наткнулась на высокую фигуру, которую цилиндр делал еще выше. Хвала Господу! Полицейский. Свет фонаря – или луны – заставлял мерцать медные пуговицы его мундира.

– Эм… сэр… – робко начала Элинор. – Простите, сэр?..

– Элинор Кармайкл? – пророкотал полицейский, холодное дыхание тумана коснулось лица Элинор.

– Да, да, сэр! – слава Богу! Мистер Гамильтон уже хватился ее и отправился на поиски.

– Как удачно, – сказал полицейский. – У меня послание от вашей тетушки.

– Ка-какой тетушки? – сперва опешила и лишь потом испугалась Элинор.

– Больной, при смерти, тетушки. – туман раздвинулся, истаял под нестерпимым сухим жаром, и жуткое лицо, почти целиком состоящее из зубастой пасти, растянутой до ушей, и гигантских, спиралью крутящихся глаз, склонилось к Элинор. На нее пахнуло чем-то горячим и дурманяще сладким, точно воздухом далекой, экзотической пустыни. – Которая отчаянно хочет увидеть свою единственную племянницу.

Глава девятая

Спиритуалистическое Общество – одно из немногих, что в своих рядах числило нескольких настоящих магов и медиумов, – принимало посетителей в любое время дня и ночи. Иногда здесь привечались также и астрологи, эта наука стремительно входила в моду и вновь теряла популярность и доверие. Хотя что стоит доверие мошенника? Среди членов Общества были те, кто обладал способностями, и те, кто ничего не умел, но искренне верил в себя, однако, по наблюдениям Дамиана, даже тут основную массу составляли прекрасно все осознающие шарлатаны. Дамиана они принимали за своего, не замечая за ним ни малейших странностей, что лишь укрепляло в мысли: это лгуны и мошенники. Немногие обладатели настоящей силы его сторонились, впрочем молча.

В Обществе благодаря выездным заседаниям и частым путешествиям членов на континент его знали в лицо и считали любопытствующим дилетантом. Дамиан не разубеждал их, предпочитая держаться незаметно. Ошибки людей, то, что они сами себе выдумывали, неизменно играло ему на руку.

Несмотря на поздний час, в штаб-квартире хватало людей. Многие воспринимали это место как своего рода клуб, где можно было приятно провести время за разговорами и играми. За соседним столом играли в Jeu de Tarot, и Дамиан не сомневался, что это те же колоды, на которых мошенники и мошенницы гадают потом доверчивой публике.

Дамиан раскланялся с некоторыми из них, знакомыми мельком по Парижу и Риму, пока шел через залу. Он старался не привлекать к своей персоне излишнее внимание и в целом преуспел в том. Мозли, секретарь Общества, мазнул по нему взглядом, лишенным какого-либо интереса, и кивнул.

– Мистер Гамильтон. Что привело вас сегодня?

Сказано это было таким тоном, словно Дамиан захаживал часто и успел уже надоесть. Впрочем, Мозли со всеми так разговаривал. Дамиан очаровательно улыбнулся.

– Я хотел бы поработать в архивах, мистер Мозли. И задать пару вопросов.

– Вашу членскую карточку, сэр. – Секретарь протянул пухлую руку.

Карточку он изучал придирчиво, наслаждаясь, почти упиваясь своей властью над людьми. Сам он искренне верил в сверхъестественное, не имея при этом живых подтверждений чудесам, и всех прочих членов Общества считал по большей части либо дураками, либо шарлатанами. В конце концов, удовлетворившись подлинностью карточки, Мозли кивнул.

– Распишитесь, пожалуйста, в книге посетителей и следуйте за мной, сэр. Вам потребуется помощь?

– Возможно, совет, сэр, – берясь за перо, кивнул Дамиан, старающийся всегда в разговоре с Мозли соблюдать несколько подобострастный тон. А также памятуя об архиве Общества.

Он был отлично устроен и содержался в почти безупречном порядке, однако разросся непомерно. Здесь содержались отчеты о немыслимом количестве экспериментов, экспедиций, записи рассказов очевидцев, легенд, откровенная ложь и глупые россказни. Сложно было не запутаться.

– Что-то конкретное интересует вас сегодня, сэр? – спросил Мозли, останавливаясь на пороге огромного помещения архива, первого из четырех.

– Пифия из Ланкашира, – кивнул Дамиан. – Эмилия Кармайкл.

– Знакомое имя, сэр. – Мозли указал на кресло: – Прошу, присаживайтесь.

Сделав свет ламп ярче, он подошел к картотечному шкафу, выдвинул один из ящиков и принялся быстро перебирать карточки короткими пухлыми пальцами. Дамиан опустился в кресло, терпеливо ожидая. Торопить Мозли было по опыту совершенно бесполезно. Наконец секретарь подошел, держа в руках несколько карточек. Улов был невелик, всего пять или шесть.

– Вот, сэр, все, что у нас есть. Госпожа Кармайкл была достаточно скрытной особой.

– Вы знали ее, мистер Мозли? – спросил Дамиан, разглядывая карточки. Четыре – упоминания в различных журналах о проведенных сеансах. Одно «Письмо Председателю», что бы это ни значило. И некролог.

– Мы встречались, сэр, – величаво кивнул Мозли. – Но не могу сказать, что был с ней знаком. Как я уже сказал, мисс Кармайкл была скрытной особой.

– А ее племянницу вы знали?

– Нет, сэр. У нее была племянница? – вяло удивился Мозли. – Помочь вам в пользовании архивом, сэр?

– Нет-нет, думаю, я справлюсь, – сдержанно отказался Дамиан. – Но как я и сказал, мне нужен совет. Слышали вы что-то о Спиритуалистическом Братстве?

Мозли скривился, как от оскомины.

– Каком именно, сэр?

– Их много?

– О, сэр, их, я бы сказал, слишком много. Американское Спиритуалистическое Братство. Французское. Братство Святого Лазаря.

Дамиан попытался припомнить листовку. Там было написано просто «братство», и все. И не было, кажется, ни адреса, ни имен. Такие бумаги раздают людям «знающим».

– Тут я вам ничем не могу помочь, сэр, – покачал головой Мозли. – Мы в Обществе перестали уже следить за этими шарлатанами, появляющимися по десять групп на день.

Тупик. Дамиан вздохнул сокрушенно, поблагодарил распорядителя и углубился в архив. Здесь пахло пылью и в каком-то смысле временем. Дамиан продвигался все дальше и дальше, в глубину, разыскивая нужные бумаги, и запах этот усиливался. Первым на глаза ему попался некролог, аккуратно вырезанный из газеты и вклеенный в специальный альбом. Двенадцатого августа 1883 года, как с ненужным пафосом сообщал «Вестник» Общества, нестерпимо благонравный, пресный и напыщенный листок, «перестало биться сердце сестры нашей, Пифии из Ланкашира, благородной мисс Эмилии Кармайкл». Текст полнился туманными намеками на некие «силы», лишившие Эмилию Кармайкл жизни «из зависти или из мести». Дамиан, покачав головой, вернул папку на место и углубился еще дальше в архив.

Здесь можно было запросто затеряться и остаться погребенным под кипами бумаг. Дамиана само это место смутно нервировало, вызывая приступы клаустрофобии. Иногда, зажатому высокими шкафами, под завязку набитыми папками и книгами, ему казалось, что он лежит в гробу. Сердце начинало биться мучительно сильно и быстро, точно пыталось выпрыгнуть из груди и спастись бегством из этого места. Тогда приходилось останавливаться, чтобы перевести дух.

Наконец, изучив отчеты о сеансах в журналах, написанные языком цветистым и загадочным, но совершенно бесполезные, он отыскал и письмо. В отличие от статей в журналах, объемных, но малосодержательных, письмо оказалось совсем небольшим и уместилось на паре тонких дешевых листков, исписанных убористым и весьма причудливым почерком. Разобраться в нем оказалось непросто, тем более что Эмилия Кармайкл некоторые буквы вырисовывала странно, словно привыкла к другому алфавиту. Нечто подобное попадалось Дамиану в Валахии, в монастыре Комана, где он читал некоторые латинские тексты, написанные людьми, более привычными к иной, кириллической письменности. Развернув письмо, Дамиан подошел ближе к лампе.

«9 августа 1883 года

Достопочтенному сэру Питеру Орбанту,

Председателю Общества Спиритуалистов

Достопочтенный сэр,

сейчас, спустя два года, я понимаю, что делать что-либо уже поздно. Однако мне следует признать, что в апреле 1881 года я совершила непростительную ошибку. Как вы должны помнить, сэр Питер, я подавала двадцатого числа апреля того года отчет о проведенном в моем доме сеансе. Тогда, полагаясь на помощь своей племянницы, особы чрезвычайно одаренной, я сумела вызвать дух мисс Элизабет Найтингейл, скончавшейся во Франции весной 1880 года. Для моей племянницы, Элинор, как я вам писала в частном порядке (и до сих пор искренне благодарна, что это не пошло в печать), это закончилось чудовищным нервным истощением. Несколько месяцев она провела в лечебнице, и я не устаю благодарить вас и Господа за то, что никто более не пытался использовать Элинор в своих сеансах, несмотря на ее впечатляющие духовные силы.

Однако, сэр Питер, со всеми этими благодарностями за защиту моей дорогой Элинор я бесконечно далеко отошла от темы своего письма.

Возвращаюсь к ней незамедлительно.

Тогда, два года назад, я столкнулась со впечатляющим, весьма и весьма пугающим, однако познавательным опытом. Но я отринула и почти позабыла его, и вот беспечность моя возвращается сторицей.

На том сеансе два года назад ко мне через посредство моей дорогой Элинор явилось нечто. Нечто опасное, странное, что человек разумный, к коим я всегда себя причисляла, должен избегать. То, что явилось в тот злополучный день, вновь нашло меня и теперь требует воздаяния, возмездия, даже и не знаю – чего именно. Возможно, мою бедную, мою дорогую Элинор. Увы, после того сеанса Элинор порвала со мной всяческие связи, и я не слышала о ней, ее местонахождении и занятиях ровным счетом ничего. Я боюсь, что до Элинор уже добралась та тварь.

То, что вошло в нее на том сеансе, не было, как мы тогда надеялись, духом юной, невинной девушки, погибшей во Франции. То было что-то могущественное, что-то сильное и бесконечно опасное. Я непростительно отмахнулась от угрозы тогда и теперь пожинаю плоды своей беспечности. Кто-то ходит за мной, я постоянно ощущаю чужое присутствие, и воздух с каждым днем все суше и жарче, словно кто-то вознамерился забрать его у меня.

Это расплата за мои грехи, сэр Питер, и в первую очередь – за страшный грех попустительства. Если меня не станет, господин Председатель, умоляю вас, найдите и защитите мою племянницу. Ваших связей достанет, чтобы разыскать ее, как бы она ни пряталась. Ваших сил и возможностей хватит, чтобы ее защитить. Вы можете преуспеть там, где я одержала сокрушительное поражение.

И помните, есть силы, с которыми нам не следует связываться, и они слишком велики и могущественны.

Остаюсь искренне ваша,

Эмилия Аргеста Кармайкл»

Ниже подписи другой рукой, алыми чернилами шла столь же убористая надпись: «Сетью Общества Элинор Кармайкл не обнаружена. Сыщикам уплачено 40 фунтов. Поиски решено прекратить. 7 октября 1885 года». И размашистая начальственная роспись.

* * *

Письмо из архива Дамиан без малейшего зазрения совести утащил, аккуратно сложив и спрятав под манжету рубашки. Выглядело оно куда лучше, чем украденные Грегори бумаги. Мысль эта – отголосок давнего детского еще соперничества – заставила его повеселеть и даже рассмеяться. Время было позднее, и потому Дамиан вместе с кучером прошмыгнули через заднюю дверь, не желая переполошить прислугу. Впрочем, было у него также подозрение, что опять придется, как и накануне, долго стучать дверным молотком и ни одна горничная не появится. Слуги у Грегори были странные. Тот же кучер и бровью не повел, когда хозяйский брат пошел с ним через людскую. Казалось, он вообще не обращает на Дамиана внимание.

Отложив на время проблему слуг – были дела и поважнее, – Дамиан поднялся на жилой этаж и не без мелочного чувства мести растолкал брата.

– Ты вернулся? – сонно пробормотал Грегори и нашарил на прикроватном столике свои часы. – Три утра? Ты вообще когда-нибудь спишь?

– Некогда, некогда, дорогой брат. Вот, взгляни. – И Дамиан протянул севшему на постели брату бумаги.

Пока Грегори читал письмо, то и дело потирая глаза и озадаченно хмыкая, Дамиан кое-как привел себя в порядок. У него наступил один из тех периодов лихорадочной деятельности, что всегда сменялись оглушительной апатией и полным бессилием. В такие минуты Дамиан почти не ощущал своей слабости, оживленный азартом, погоней за чем-то любопытным. Он, не чуя ног, пронесся по коридору, растолкал Франка – мальчик, пусть и поворчал немного на французском, давно привык к такому – и затем спустился в кабинет, где Грегори уже готовил в очаге кофе.

– Опять не могу дозваться горничных, – пожаловался он.

– Письмо, Франк. – Дамиан отдал листки своему воспитаннику, устроился в кресле и протянул руки к огню. – Теперь, полагаю, мы знаем, почему прекрасная Линор угодила в лечебницу.

Грегори покосился на ворох бумаг на столе.

– Даты совпадают.

– И становятся понятны имена, верно? – Дамиан пригубил кофе и зажмурился от удовольствия. – У этой особы был необычный вкус, скажу я тебе. Орфей – это Найтингейл. Певец, логично. А Мента, стало быть, Элинор Кармайкл. Своеобразный выбор. А еще Автолик и Бри… Бри…

– Бритомартис. Или Бритомартида, – сказал Франк, возвращая письмо. – Это греческая богиня рыболовства. Я в словаре читал.

Дамиан с улыбкой потрепал мальчика по волосам.

– Умница. Теперь мы знаем две вещи: Эмилия Кармайкл, возможно, была настоящим медиумом. Во всяком случае, она искренне верила в свои силы, а это уже что-то. И во-вторых: Линор соврала, когда сказала, что не участвовала в спиритических сеансах. Еще как участвовала, была проводником. И об этом нам с ней нужно поговорить, немедленно.

– Сейчас? – едва не застонал Грегори.

– А что не так?

– Три часа ночи!

Дамиан посмотрел на массивные вычурные часы на каминной полке, изображающие Амура и Психею. Мастер взял за основу скульптуру Антонио Кановы и изрядно ее изуродовал: втиснул между влюбленным большой, фосфоресцирующий циферблат, а на ладонь Психеи посадил чудовищных размеров бабочку. Взгляд у обоих божеств вышел испуганный.

– Уже половина четвертого.

– Дамиан, мы не можем вломиться в спальню молодой женщины, – напомнил Грегори с некоторой надеждой.

– Хорошо. Разбуди кого-нибудь из слуг, и пусть они вламываются.

Грегори посмотрел на брата, все еще не теряя этой надежды, потом вздохнул и потянулся к сонетке. Звонить пришлось долго. За это время можно было перебудить весь дом, а то и всю округу. Дамиан не удивился бы, заявись на звон сама Элинор. Но вместо нее появилась экономка, в простеганном, мужского вида халате похожая на генерала в парадном мундире. Только орденов на пурпурном атласе не хватало.

– Вам что-то нужно, сэр? – спросила женщина с явным неодобрением в голосе.

– Да, миссис Симпсон, – смущенно отозвался Грегори. – Не могли бы вы попросить мисс Кармайкл к нам присоединиться?

Ни один мускул не дрогнул на лице экономки, неподвижном – словно она была египетским сфинксом. Определенное сходство с древними чудовищами у нее и в самом деле имелось. Экономка постояла с минуту, словно ждала, что хозяин передумает, потом развернулась и вышла. Ее не было почти четверть часа. Грегори все это время бездумно ворошил угли в камине, а Дамиан никак не мог угомониться и мерил комнату шагами. Сила кипела в нем. Дамиан понимал прекрасно, каким упадком, какой беспомощностью в конце концов обернется это кружение по кабинету, но остановиться не мог.

Наконец миссис Симпсон вернулась и вновь замерла в дверях, сложив на животе руки.

– Мисс Кармайкл нет, сэр.

Брови Грегори взметнулись вверх. По коже Дамиана пробежал холодок недоброго предчувствия.

– Нет? Где же она?

– Не могу знать, сэр, – спокойно ответила экономка. – Ее комната пуста, вещей ее нет, а на столе я нашла вот это.

Экономка достала из кармана вчетверо сложенный листок и положила на серебряный поднос для писем.

– Вам еще что-то нужно, сэр?

Грегори отмахнулся. Подойдя к столику, он развернул послание, пробежал взглядом, издал невнятный звук и протянул листок Дамиану.

– Что за ерунда?

Дамиан быстро прочитал несколько строчек. У Элинор был аккуратный почерк, без излишних завитушек, и все же очень женский, говорящий о хорошем образовании и воспитании. И писала она удивительно ровными строками, точно по линейке. Послание вышло коротким, суховатым и деловым.

– У мисс Кармайкл есть еще одна тетушка? – уточнил Дамиан, и взгляд его метнулся к скомканным бумагам из агентства.

– Нет, насколько мне известно, – пожал плечами Грегори. – Ты же сам читал.

Дамиан бросил немного беспомощный взгляд на Франка.

– Я видел мадемуазель Кармайкл в холле сегодня вечером, – кивнул мальчик. – Она была взволнована и… разгневана.

– И откуда она шла? Из гостиной? – Дамиан вздохнул обреченно. – Она все слышала. Проклятье! Надо найти ее! Неизвестно, в какие неприятности может угодить женщина посреди ночи!

«Завод» наконец закончился. Дамиан замер, пошатнулся, и Франк едва успел прийти ему на помощь. С другой стороны поддержал Грегори.

– Нет. Тебе лучше остаться здесь…

Дамиан упрямо тряхнул головой.

– Мой сюртук, Франк.

Они вышли еще спустя минут десять, вооруженные фонарями и тростями. В густом августовском тумане могло таиться многое. В лучшем случае – карманники и грабители. В худшем… Об этом даже думать не хотелось. Улицы были пусты, ни прохожих – для людей приличных время слишком позднее, а для всевозможных ночных обитателей Лондона район слишком респектабельный, – ни извозчиков. Фонари невнятно желтели сквозь туман, который становился все гуще.

– Куда она могла пойти? – Дамиан беспокойно повел рукой, пытаясь осветить хоть что-то, но луч фонаря упирался в желтоватое марево и тонул в нем.

– У нее нет родных. – Грегори досадливо покачал головой. – Друзья, может быть? Проклятье, ни одного кебмена в этот час, ни одного полицейского! Спросить не у кого. Проклятье! Если с мисс Кармайкл что-нибудь случится, мы будем в этом виноваты!

На это возразить было нечего. Дамиан поднял фонарь повыше, борясь с волнами накатывающей слабостью, сжал руку Франка и спустился с крыльца. Еще мгновение, и Франк сорвался вдруг с места, едва не вывихнув Дамиану руку.

– Туда, Maitre!

Он бежал быстро, куда быстрее, чем Дамиан мог вынести, и в итоге тот выдохся в течение секунд. Когда Франк наконец остановился вновь, резко, будто наткнулся на стену, Дамиан рухнул на колени; но руку так и не выпустил. Подоспевший Грегори помог брату подняться.

– Что случилось?

– Это ее сумка? – Дамиан указал на брошенный на мостовой саквояж. – Да кого я спрашиваю?! Франк?

Мальчик аккуратно вытащил запястье из сведенных судорогой пальцев Дамиана, присел на корточки и раскрыл саквояж. Внутри была одежда, но ничего не говорило о принадлежности всех этих вещей. Наконец на белье, которое Франк перерыл без малейшего стеснения, сыскалась метка «Э. К.».

– И где она сама? – нервно спросил Грегори. – Эльфы похитили?

– Франк?

Франк покачал головой.

– Ничего, Maitre. Я было почуял след, но тут он обрывается.

Это «ничего» было самым лучшим изо всех возможных определений. Вообще ничего. Ни свечения, говорящего о магическом воздействии, ни следа теней, ни даже человеческого запаха. Только туман и брошенная на мостовой сумка.

– Очень холодно, Maitre, – слабым голосом сказал Франк. – Чувствуете?

Дамиан покачал головой. Он плохо различал температуры и давно уже почти не ощущал тепло, если не касался человеческого тела или не протягивал руки к открытому пламени. Он жил в постоянном замогильном холоде, и так давно, что уже научился не морщиться и сдерживать постоянный озноб.

– По-моему, даже жарко, – сказал Грегори.

– В полицию идти бесполезно. – Дамиан вновь посмотрел на сумку. – Идем домой, попытаемся отыскать ее по старинке, с кристаллом. Не люблю я это, может до мигрени довести, но, похоже, иного выбора сейчас нет. Есть же у тебя подробная карта города?

Грегори кивнул, смерил брата встревоженным взглядом и поспешил подставить плечо. С другой стороны стоял Франк, и Дамиан цеплялся за него беспомощно, нуждаясь в крохах тепла. Погоня выпила из него последние силы, от недавнего воодушевления не осталось и следа.

– Тот, кто опечатал ваши книги, Maitre… – проговорил Франк спустя полминуты. – Было очень похожее ощущение.

– Это не Тень, ее присутствие я бы ощутил. И на то, что я ощущал в Боне, непохоже. И еще то, что явилось на сеансе Эмилии Кармайкл…

– Так что это? – тихо спросил Франк.

– Мир куда интереснее, чем мы привыкли думать, любовь моя, – улыбнулся Дамиан. – Или ужаснее.

Глава десятая

На какое-то время Элинор потеряла ориентацию в пространстве, а возможно, и сознание. Во всяком случае, она не помнила, как оказалась в холодной, сумрачной комнате, словно сошедшей со страниц готического романа. Обои, еще хранившие зеленоватый оттенок, отслаивались от стен лентами и казались почти живыми существами, и что-то такое… жуткое, хищное было в их рисунке. Большая часть комнаты тонула во мраке, а небольшой пятачок перед окном, освещенный скупо и серо, был весь покрыт пылью, в которой четко отпечатались единственные следы – самой Элинор. За окном, полускрытым истлевшей шторой, занимался красноватый рассвет, и это пока было единственное пятно цвета. Элинор, зябко ежась, подошла ближе и выглянула наружу, двумя пальцами отодвинув волглую штору. Вид, открывшийся ей, был до того фантастический, что она утвердилась в мысли, что все еще спит или галлюцинирует.

Перед ней были холмы, серые, зеленые, лиловые. Ровные округлые холмы, словно на детском рисунке. Так рисует отличник, старательно водя карандашом, штрихуя, не оставляя ни одного клочка бумаги незакрашенным. Небо светлело, выгорая до бледно-голубого, но звезды – мелкие красные точки – никуда не делись. Освещение было странным, болезненно странным, и резало глаза. Кроме холмов и этих враждебных красных звезд, за окном ничего не было: ни деревьев, ни какой-либо иной растительности – кустарников, цветов. Элинор не могла даже поручиться, что холмы покрывала трава, а не какая-то иная… субстанция.

Элинор обернулась, пытаясь привыкнуть ко мраку комнаты. Никогда прежде она не испытывала страха перед темнотой, разве что в далеком детстве, и вот – он нагнал ее, этот страх, набросился, впился мелкими острыми зубами. В такой темноте живут монстры.

И комната, когда ее удалось наконец разглядеть, оказалась монстрам под стать. Очень большая, пустая, с серым потолком, с отслоившимися обоями и облезлым полом. В центре ее стояла огромная кровать, накрытая пологом, пыльным и плесневелым. В кровати кто-то лежал.

– Подойди, – прошелестел неживой, нечеловеческий голос, сухой и пыльный. – Подойди, Элинор, моя дорогая племянница.

Элинор, должно быть, зря выдумала в письме ту мифическую умирающую родственницу. Неурочный час, говорила ее настоящая тетка, Эмилия. В иной час и вздохнуть опасно.

Элинор приблизилась, бормоча себе под нос: «Бабушка, почему у тебя такие большие зубы?»

То, что лежало в постели, имело отдаленное сходство с человеком, примерно как «полицейский» на улице. Оно походило на мумию или на неумело сделанную куклу, совершенно белую, с белыми волосами, тонкими как паутина. И у него были глаза, вернее то, чем это гротескное существо смотрело. И пасть, которая, пока существо «говорило», не шевелилась, лишь трепетал за острыми, как иглы, зубами язык.

– Какое счастье, что ты в безопасности, дорогая Элинор, моя племянница, – говорило существо. Сухая, похожая на веточку конечность коснулась запястья Элинор, и та едва успела отскочить. – Чувствуй себя как дома, Элинор, моя племянница.

Это был словно… автоматон. Механизм, заведенный, способный повторять одно и то же, в чем-то почти неотличимый от человека, но все равно – бесконечно гротескный. Элинор отступала, пока не добралась до двери, не сводя глаз с существа в постели. А потом она быстро развернулась и бросилась бежать, поскальзываясь на пыльном полу.

Если это существо было извращенной пародией на человека, то и весь дом был пародией на реальное человеческое жилище. В нем были коридоры, комнаты, двери и окна, в нем была мебель, но тот, кто создавал пространство, имел крайне смутное представление о том, что для чего предназначено. Поэтому коридоры сплетались под самыми причудливыми углами, превращаясь в настоящий лабиринт. Двери открывались в никуда, окна обнаруживались в самых неожиданных местах. Мебель была то слишком огромной, то крошечной, почти игрушечной, а то – словно вырезанной из бумаги или нарисованной на стене. И все же было во всем этом что-то неуловимо – и неприятно – знакомое. Не сразу, но Элинор удалось сообразить, в чем же дело. Этот дом словно выудили из ее памяти, иногда она узнавала вдруг отдельные предметы, безделушки. Как и память о детстве, все здесь было покрыто густым слоем пыли.

Чем дальше шла она, тем больше вокруг становилось вещей. Постепенно дом точно обретал плоть, выглядел все знакомей, все… уверенней. Вещиц, памятных по детским годам, становилось все больше, и иногда на глаза попадались предметы по-настоящему трогательные: засохший букетик лаванды; альбом с рисунками и вклеенными в него резными бумажными изображениями леди, джентльменов, цветов и цыплят; несколько миниатюрных портретов, которые Элинор пыталась рисовать когда-то. Все эти вещи были ей знакомы, были когда-то дороги, и Элинор почти ощущала их вес в своих руках, шероховатость картона и бумаги, аромат сухих цветов. По стенам стали попадаться портреты и фотоснимки. Элинор задержалась, смахнула пыль с одного из них, но сразу же пожалела о сделанном. То, что изображалось там, не предназначалось для человеческих глаз. Оно было… чудовищным. Элинор хотела бы подобрать лучшее, более точное слово, но да – чудовищным. Элинор отпрянула, и где-то в глубине дома ей почудился звонкий радостный смех. Обитатель этого лабиринта – кто-то значительно более молодой и оттого опасный, чем сухая старуха-мумия, лежащая на постели, – откровенно наслаждался страхом своей пленницы.

Элинор устала ходить по комнатам, одинаково ненастоящим, устала глядеть на однообразные холмы за окном. Ноги болели, голова кружилась, но Элинор не могла заставить себя сесть на стул или на кушетку. Ей противно было прикасаться к чему-либо. Отвращение вызывали пыль и плесень, покрывающие все вокруг, а еще больше то, что предметы в доме были лишь подобиями чего-то настоящего. Смех – колокольчик – все звучал и звучал в ушах, но его обладатель, к счастью, не показывался. Изредка мелькало что-то за поворотом коридора, за изгибом винтовой лестницы: краешек белого платья, шелковая лента. Элинор слишком устала, чтобы нагонять призрака, убегать от него или чтобы бояться.

«Это галлюцинация», – решила она, склонная объяснять все рационально. Не бывает призраков и чудовищ, и таких домов тоже не бывает. Это все шутки ее разума. Ее, должно быть, схватили на улице негодяи (что за чудесное слово! Во всех романах есть негодяи, они проникли уже на сцену, они повсюду), увезли в притон и одурманили опиумом. А сами видения, их причудливость, гротескность, сверхъестественность… всему виной произошедшее за последние несколько дней. Ничего более, просто галлюцинация.

Элинор… Э-ли-нор…

Голос прозвучал где-то рядом, удивительно и неуловимо знакомый. Элинор слышала его, и не раз, но никак не могла вызвать в памяти облик человека. Или – чудовища? Голос был зыбкий, призрачный, жутковатый, он будил что-то в душе, какой-то страх пополам с предвкушением. Элинор попыталась думать о другом. О рациональном объяснении всего происходящего. О том, что не нужно было бежать из дома на ночь глядя. Что это на нее нашло? Подумаешь, услышала о себе мерзости! Ну попытались бы ее соблазнить братья Гамильтоны, хоть старший, хоть младший, хоть оба сразу. Чем бы ей это могло навредить? Элинор ведь знала бы, что все это не по-настоящему, что у них нет чувств, только планы и какие-то дурацкие злые игры. Разве стала бы она обращать на соблазнение внимание? Она, в конце концов, взрослая женщина!

А еще ей подумалось, что это место отлично подошло бы Дамиану Гамильтону с его зловещей манерой таиться в тенях.

Э-ли-нор! – снова позвал тот же голос, сказочно-призрачный. И еще – немного по-другому, совсем знакомо: Элинор!

Элинор наконец обернулась, не дожидаясь нового окрика, и посмотрела на зыбкую фигуру в углу. Эмилия Кармайкл, тетушка Эмилия явилась к ней в своем обычном темном платье, отделанном желтоватым кружевом, с длинной нитью молочно-белого жемчуга на груди, с волосами, забранными в высокую прическу, так чтобы открытой оставалась длинная, аристократичная шея. Ну, то есть именно такой, какой она Элинор запомнилась, какой запечатлена была на всех фотоснимках.

– Тебе нужно уходить отсюда, Элинор, – сказала тетушка. – Тебе здесь не место.

«Все верно», – согласилась Элинор. Ей отчаянно хотелось проснуться, и желательно в своей постели, чтобы узнать, что все это только дурной сон.

Призрачная, прозрачная рука коснулась ее лица. От призрака, тем более во сне, ожидаешь могильного холода, но прикосновение было – точно касание пролетевшей мимо паутинки, легкое и почти неощутимое.

– Ты здесь, потому что они решили сохранить твою жизнь, – сказала тетя Эмилия, голос ее на мгновение дрогнул. – Но это не по доброте, потому что мужчины не понимают доброты. Ты нужна этим Гамильтонам. Ты инструмент. О, это порочное увлечение твоего отца! И твоя мать! Хотела бы я никогда с ней не встречаться, с твоей матерью!

– О чем вы, тетя? – спросила Элинор, хотя не стоило разговаривать со своим видением, пусть даже и во сне.

Тетушка вдруг обняла ее, прижала к себе, и Элинор услышала сквозь биение ее сердца шаги. Тяжелые и легкие, четкие и вкрадчивые одновременно, если такое вообще возможно.

– Я Тень, мой ангел, тени все знают, но не обо всем могут сказать. Все, что я могла передать тебе: ты в опасности, ты – жертва. Беги! Оставь тот дом и беги! БЕГИ!!!

В отчаянном крике тетушка Эмилия оттолкнула Элинор. Краем глаза она заметила нечто светящееся, искрящееся, точно иней на солнце. Оно на мгновение сложилось в причудливую человекоподобную фигуру и снова рассеялось. Тетушка – бессильная тень, призрак – бросилась в самое сердце этого сияния. Оно вдруг померкло, отступило, издало пронзительный вопль, точно у тетушки было при себе какое-то оружие. Как в сказке, когда материнская любовь защищает ребенка от зла. Тени сгустились по углам. Тетушка развернулась, протянула к Элинор обе руки, тонкие, бледные, и прошептала почти беззвучно: «Беги!»

Элинор развернулась и замерла, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Клубящаяся, мерцающая темнота, недооформившаяся в то же гротескное человекоподобие, что Элинор видела уже сегодня, застыла на пороге. Во все стороны тянулись щупальца, как тогда, в гостиной мистера Гамильтона, где это существо стояло на месте мадам Кесуотер (или было мадам Кесуотер, или было внутри мадам Кесуотер). Оно – вот нелепая, дикая мысль! – принюхивалось. Всплыла картинка перед глазами: капли крови, упавшие на ковер, жадное сопение чудовища. Зловещее обещание: «Мы еще увидимся». Щупальце мрака обвилось вокруг тетушки Эмилии, обхватило крепко ее талию, ее локти прижало к телу в смертельном объятье, словно удав, и в считаные секунды втащило беспомощный дух в свою чудовищную пасть. Элинор не могла даже закричать, она и шевельнуться не могла.

– Аждар… – прошептала она.

Существо повернулось к ней всем телом, щупальце вытянулось и огладило ее по голове, словно пробуя на вкус, а может, и лаская, но это все равно было просто омерзительное ощущение. Элинор больше не могла его вынести и бросилась бежать через коридоры и комнаты этого дома-лабиринта, прекрасно понимая, что ей не удастся найти выход. Просто потому, что его нет. «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, – вспомнилось ей, – а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!»[17] Что ж, она угодила в свое зазеркалье, где бесконечные анфилады ненастоящих комнат, где невозможные чудовища, где холмы за окном.

«Я не должна быть здесь, – сказала себе Элинор. – Я – не – должна – здесь – быть! Это галлюцинация, значит, я должна очнуться. – она ущипнула себя, не почувствовала боли, но это ровным счетом ничего не значило. – Это какая-то странная, фантастическая реальность, а значит, я должна отыскать выход домой». «Беги!» – сказала тетушка Эмилия, но эти слова приносили мало пользы. Элинор бежала и бежала, смертельно уставшая, сбившая ноги, сбившая дыхание. В висках стучала кровь. Она начала уже спотыкаться, шаги чудовища за спиной стали отчетливее. Прочитать молитву? Осенить себя крестом? Но язык и руки не слушались Элинор, и ни одно слово не шло на ум. Позвать на помощь? Кого?

Отсюда должен быть выход. Как-то ее затащили сюда, значит, и выбраться она может. Но – как это было? Элинор зажмурилась. Вот она видит перед собой лицо, почти целиком состоящее из зубастой пасти, растянутой до ушей, и гигантских, спиралью крутящихся глаз, оно все ближе и ближе, пасть раскрывается, и Элинор опутывают плети пепельно-серого дыма…

Она остановилась, облизнув губы, резко повернулась на каблуках, и чудовищная пасть Аждара сомкнулась вокруг нее. Клацнули зубы.

Ударился о мостовую с тихим металлическим стуком ее дешевый эмалевый браслетик. Локоть обожгло резкой болью, а потом начало саднить. Было душно и вместе с тем сыро, пахло кровью, гниением, дешевой выпивкой и гарью. Кругом стоял невероятный гам, как бывает всегда, когда лондонцы собираются поглазеть на что-то. Элинор толкнули пару раз, один раз задели ногой, хорошо, если не нарочно. Она поднялась, ошарашенная, не до конца поверившая в то, что находится в привычном мире, среди живых людей. Потом повернула голову и тотчас же зажмурилась, не в силах смотреть на ужасающее зрелище. Конечно же, зеваки не могли собраться ради корзины пушистых котят, а вот мертвое тело (растерзанное, на это хватило и взгляда) привлекало их, как гнилое мясо – мух.

– Расходитесь, расходитесь, нечего вам тут делать! – полицейские начали теснить толпу к выходу из проулка.

Послышались возмущенные крики – толпа не любит, когда ее лишают интересного зрелища; потом кто-то завопил пронзительно – то ли испуганно, то ли возмущенно. «Тут ребенку плохо!» – крикнул женский голос с оттенком сожаления. «Он припадочный!» – взвизгнула другая брезгливо. В этот момент полицейские вытолкали наконец зевак на приличное расстояние и перекрыли дорогу. Не прошло и минуты, как зрители разошлись по своим делам, подгоняемые свистками и дубинками. Впрочем, веселье закончилось, и больше их тут ничто не держало. Всю остальную пищу для сплетен и пересудов они получат уже к обеду из газет и разговоров в тавернах. Элинор сделала несколько шагов, схватилась за фонарный столб и перевела дух. Потом она повернула голову и увидела худенького мальчишку, скорчившегося от боли. Ей потребовалась минута, чтобы сообразить, что она знает этого паренька, это Франциск Форентье, спутник Дамиана Гамильтона. Еще минуту спустя она окончательно вернулась в реальность. Мальчику было очень плохо. Что за лихо привело его сюда, неизвестно, но зрелище явно было для него чересчур чудовищным. Оно и Элинор перепугало бы до полусмерти, если бы не видения того дома, тех существ и – это было почему-то самое ужасное – тех ровных цветных холмов и красных звезд.

– Все хорошо. – Элинор сделала несколько быстрых, непозволительно широких для леди шагов и обняла юношу, прижимая его голову к своей груди, взъерошила мягкие каштановые волосы. – Все хорошо. Дыши, дыши, мой милый. Вот так…

У нее никогда не было младших братьев, хотя хотелось бы. Младшего брата, с которым можно учить уроки, или сестру, которой она заплетала бы волосы и шила кукол. Элинор нравилось быть нежной и заботливой, потому она и пошла в гувернантки (ну и потому, что это достойная профессия для образованной девушки, конечно). Франк сейчас был как младший брат, которого она утешала, чувствуя, как напряженное, сведенное судорогой тело понемногу расслабляется. Руки обхватили ее за талию, сжали сильно, почти до боли. Дрожь потихоньку ослабла, мальчик задышал ровнее. Так они и стояли несколько минут, и даже странно, что вокруг не собралась новая толпа. Наконец Элинор отстранилась и аккуратно стерла с лица мальчика слезы. Он был чумазый, весь в грязи и саже, а у нее не было носового платка, чтобы привести его в порядок.

– Все хорошо, – слабо улыбнулся Франк. – Мы искали вас.

– Меня? – Элинор сделала шаг назад, поправила юбку, отряхивая ее от бледно-серой пыли, и приняла самый независимый вид. – Зачем меня искать? Вот она я.

– Мы нашли вашу записку, мадемуазель, а потом саквояж на улице, и потом Maitre и мистер Гамильтон всю ночь искали вас по карте. А утром мы отправились в город, и вот…

Мальчик бросил короткий взгляд на проулок и побледнел. Элинор, повинуясь внезапному порыву, поцеловала его в горячий лоб.

– И вот ты меня нашел! Спасибо! Просто чудесно, что ты меня нашел, верно?

Улыбка Франка стала шире. Он взял Элинор за руку и потянул за собой.

– Идемте домой, нужно как можно скорее сказать об этом!

– Не лучше ли сначала привести себя в порядок? – Элинор посмотрела на свою юбку, серую от пыли и какую-то… словно бы истлевшую от времени. – Здесь, может, никто не обратит внимания, но около дома… Где мы, кстати?

– Уайтчепел, – ответил Франк.

– О боже… – пробормотала Элинор, потирая лоб. – Ну и ночка. Меня похитили, одурманили опиумом и привезли в Уайтчепел…

Франк бесцеремонно приблизил свое лицо, заставив Элинор отшатнуться, и принюхался. Вновь улыбнулся слегка снисходительно.

– От вас не пахнет опиумом. От вас пахнет… – Он склонил голову к плечу. – Не знаю… знакомый какой-то запах, но чужой.

– Меня вполне устраивает моя собственная версия, – отрезала Элинор. – Весьма правдоподобная.

Глава одиннадцатая

Ночь выпила последние силы. Пришлось повозиться с кристаллом и картой, и в результате к рассвету Дамиан чувствовал себя точно сухой листик, несомый ветром. Он уже ни на что не мог повлиять. И им владело отчаяние, потому что Элинор Кармайкл в городе не было.

Дамиан, впрочем, никогда не мог положиться на точность подобных методов поиска, они часто давали осечку, привирали, зависели от тысячи факторов. В конце концов, искать таким образом лучше всего было человека знакомого, а Дамиан знал Элинор Кармайкл всего пару дней. Пока выходило, что она пропала, ее нет ни в Лондоне, ни в пригородах, ни в окрестностях. И либо она каким-то образом переместилась за сотни миль от города, либо в самом деле угодила в страну фей.

Незадолго до рассвета, совершенно разбитый, измотанный, злой, Дамиан поднялся в отведенную ему комнату, не раздеваясь, упал на постель и закрыл глаза. Грегори и Франк – против последнего Дамиан вяло пытался возражать, но сил не было, – отправились в город, точно надеялись наткнуться на Элинор Кармайкл где-то на улицах. Впрочем, основной целью Грегори сегодня было разузнать о подругах Лауры и светском салоне, а Франк вполне мог и в самом деле набрести на Элинор где-то в Лондоне. Чутье у него было поразительное.

Спать Дамиан не стал, то была непозволительная роскошь. Просто лег, вытянулся, сцепил пальцы на груди и прикрыл глаза. Погрузился в некое подобие транса, помогающее очистить голову и отдохнуть хотя бы отчасти. Спустя всего пару часов – ничтожно мало для отдыха – снизу послышался шум. Громкий, настойчивый, он звал спуститься и полюбопытствовать, что же там происходит. Чертыхаясь, Дамиан поднялся с постели и вышел на лестницу. Холл оказался залит ярким солнечным светом, который резал глаз даже сквозь прихваченные по привычке очки, и Дамиан остановился на ступенях, в тени, разглядывая вошедших.

– Мы вернулись, Maitre! – жизнерадостно объявил Франк и выпустил руку Элинор.

Та выглядела вполне живой и здоровой, ущерб если и был нанесен, то только ее платью, припорошенному мелкой серой пылью и покрытому клочьями паутины. Обернувшись, девушка увидела свое отражение в зеркале, ахнула и прижала руки к щекам. Глаза ее неотступно следили за чем-то в глубине зеркальной глади, она пошатнулась, и Франк поддержал ее за локоть. Дамиан дернулся, но спуститься в этот ярко освещенный холл и помочь ей не мог.

– Вы в порядке, Элинор?

– Да… Да… – Девушка тряхнула головой, выпрямилась и заправила за ухо выбившуюся из пучка прядку. – Мне нужно только умыться и привести себя в порядок.

Она поднялась по лестнице, чуть отодвинув Дамиана плечом, и скрылась в коридоре, ведущем к лестнице на служебный этаж. В воздухе на секунду повис странный, какой-то кладбищенский запах.

– Жду вас в библиотеке! Нам все еще нужно поговорить! – крикнул Дамиан и кивнул на холл. – Франк.

Мальчик поспешно закрыл дверь и задернул шторы, комната погрузилась в полумрак. Дамиан медленно сошел вниз, поймал неодобрительный взгляд экономки – за что-то та его невзлюбила – и ответил ей таким же мрачным взглядом. Настроение было паршивое.

– Принесите кофе, – распорядился Дамиан и, обняв Франка за плечи, пошел в дальнюю комнату. Она была погружена в приятный сумрак, разгоняемый только светом от огня в камине. Франк усадил Дамиана в кресло, подбросил в очаг поленьев и проверил, плотно ли закрыты шторы и не распахнутся ли от сквозняка. Он выглядел возбужденным, но вроде бы ничего дурного с ним в городе не произошло. Дамиан опять переживал слишком много по пустякам.

– Где ты нашел ее? И как?

– В Уайтчепеле. Я там почуял очень сильный аромат лаванды. И не ошибся, Mademoiselle Элинор была там. А еще… Там… – голос Франка дрогнул. – Там произошло убийство.

Дамиан быстро поднялся, игнорируя головокружение, и привлек Франка к себе. Юноша на мгновение приник, обняв Дамиана за талию, потом тряхнул головой и отстранился.

– Все… хорошо.

– Непохоже на то.

– Мисс Элинор помогла мне. Она… – Франк щелкнул пальцами, пытаясь подобрать правильное слово. В английском его, очевидно, не сыскалось. – Affectueux[18].

Вот как… Дамиан склонил голову к плечу, разглядывая своего воспитанника. Франк редко… нет, Франк никогда не ошибался в людях. И то, что он назвал Элинор Кармайкл нежной, теплой и любящей – вместив все это в одно весьма емкое слово, – было необычно и обнадеживающе, пусть и не снимало с молодой женщины подозрения. Хотя, должно быть, в Элинор и вправду были эти доброта и сила, потому что Франк, несмотря на произошедшее убийство, отнюдь не выглядел подавленным.

– Ты и в самом деле в порядке?

– У мистера Форентье был припадок, полагаю, из-за увиденного, – спокойно сказала Элинор, входя в комнату. Она успела переодеться, привести в порядок прическу и опять выглядела образцовой гувернанткой, чем вызывала смутное раздражение. Растрепанной она понравилась Дамиану куда больше. – Благодарю вас, мистер… Дамиан, что вернули мой саквояж.

– Где вы были всю ночь, Элинор? – Дамиан выпустил Франка из объятий, сел в кресло и чуть подался вперед, рассматривая усталое лицо девушки.

– На меня напали, – ровным тоном ответила та, грациозно садясь напротив, – одурманили опиумом и увезли, вероятно, в какой-то притон в Уайтчепеле. Я бежала и на улице столкнулась с мсье Форентье.

– Тот человек! – воскликнул Франк, вцепившись в руку Дамиана. – Человек на вокзале! От него пахло так же, как от вас!

Снова этот человек… Дамиан нахмурился. Он никак не мог сообразить, что в его книгах такого, чтобы задержать их. Что за скрижаль древних знаний затесалась в его библиотеку? Потом он вновь перевел взгляд на Элинор. Она сидела, сложив руки на коленях, глядя на огонь, и делала вид, что разговор ее совершенно не интересует.

Следовало, пожалуй, извиниться за вчерашнее. За предложение, сделанное Грегори, во всяком случае. Впрочем, хотя предложение Дамиана, несомненно, было непристойным, сама Элинор подслушивала, что также не делало ей чести.

Дамиан открыл было рот, но тут дверь в библиотеку распахнулась. Грегори стремительно подошел, опустился на колено подле кресла и внимательно рассмотрел лицо Элинор, взяв ее за подбородок. Девушка покраснела и отстранилась.

– Все в порядке, – саркастично сказал Дамиан. – Мисс Элинор нашлась. Ее одурманили опиумом, похитили и увезли в притон в Уайтчепеле.

– Что за чушь? – нахмурился Грегори, поднимаясь.

– Я с женщинами не спорю, – пожал плечами Дамиан. – Это гиблое занятие. Вспомни хотя бы Катриону.

– Что с вами все-таки произошло, мисс Кармайкл? – спросил Грегори самым мягким тоном.

Элинор вздернула подбородок. При первой встрече Дамиану она показалась миловидной тихой мышкой, затем – типичной английской гувернанткой, чопорной и занудной. Но, следовало признать, у этой особы имеется характер. Просто воспитание заставляет его прятать.

– Я… заблудилась в тумане, мистер Гамильтон. И пришла в себя уже утром в Уайтчепеле.

Это была новая версия, и примерно столь же правдивая, как и история с опиумным притоном. Что-то произошло с Элинор Кармайкл ночью, о чем она говорить не желала. Теперь Дамиан гадал, какие слова использовать, чтобы заставить женщину разоткровенничаться.

– Я хотела бы поговорить о другом, мистер Гамильтон. – Элинор села еще прямее, точно в позвоночник ей воткнули палку, подбородок вздернула еще выше и посмотрела на братьев в упор. – Я хотела бы попросить расчет.

– Вас так оскорбило то, что вы вчера подслушали? – полюбопытствовал Дамиан, рассматривая Элинор.

Та его проигнорировала, все свое внимание сосредоточив на Грегори.

– Моего воспитанника нет сейчас здесь, когда он вернется, неизвестно, и я оказалась в весьма щекотливой ситуации, мистер Гамильтон. Кроме всего прочего, я не привыкла проводить время в праздности, а у меня сейчас попросту нет работы. Поэтому я желала бы получить расчет.

– И рекомендательные письма, – предложил мягко Грегори. – У вас ведь нет ни одного, верно, мисс Кармайкл?

Щеки молодой женщины вспыхнули.

– У вас для гувернантки вообще-то довольно скверная биография, – вставил Дамиан. – Тетка-спирит, психиатрическая лечебница…

Элинор Кармайкл повернулась к нему, глядя в упор, и Дамиан опять обратил внимание на ее странные глаза, светло-карие, с яркими металлическими искрами в глубине. Сейчас глаза эти были полны гнева и обиды. Голос, которым, как оказалось, гувернантка управляла недурно, прозвучал холодно и жутко:

– Вы сейчас шантажируете меня?

– Излагаю факты.

– В таком случае, мистер Гамильтон, я определенно требую расчет, – отчеканила Элинор Кармайкл, поднимаясь. – Я буду готова уйти через полчаса. Всего хорошего.

Она кивнула коротко, ухитряясь сохранять ту же ровную осанку, и вышла стремительно, четко печатая шаг. Дамиан проводил ее взглядом и потер разнывшиеся виски.

– Так мы ничего не добьемся, – пожаловался Грегори.

Дамиан пожал плечами.

– Я не виноват, что у твоей гувернантки вдруг обнаружился характер. Где она все-таки была в эту ночь… Ладно, у нас еще есть полчаса. И, кстати, можем запереть ее.

Глаза Грегори метнули молнии, и пришлось с улыбкой убеждать, что это просто неудачная шутка. Впрочем, таковой слова Дамиана определенно не были. С Элинор Кармайкл не были сняты подозрения, а вдобавок ко всему она начала интриговать Дамиана.

Грегори прошелся по комнате из конца в конец несколько раз и только после настойчивой просьбы сел, потянулся за кочергой и поворошил угли в камине.

– Двигаемся дальше. Ты узнал о подругах Лауры? – спросил Дамиан.

Грегори покачал головой.

– Нет. Но мне удалось узнать о салоне леди Морроу. Эти бездельники собираются сегодня вечером. По слухам, будет какой-то медиум, новейшее развлечение.

Дамиан поморщился, но потом посветлел лицом.

– Там же можно будет расспросить и об увлечении Лауры оккультизмом.

– Кого расспросить? – вздохнул Грегори. – Дамиан, ты вообще знаешь, что из себя представляет подобный Салон? Бесталанные самовлюбленные артисты, художники и поэты говорят только о себе. Дамы разносят сплетни. Лакеи разносят выпивку, и это единственное светлое пятно всего вечера. Сумеешь ты разговорить леди Морроу или кого-то из ее подруг? Я так точно нет. Я был пару раз на таких вечерах, и леди ухитрялись заговорить меня за пару минут. Ты просто перестаешь понимать, что они тебе говорят. Это – бессмысленный набор звуков!

В этом был весь Грегори. Красавец и дамский угодник, он был не в состоянии провести в женском обществе достаточно много времени. Это создавало проблему, потому что и сам Дамиан не слишком уверенно себя чувствовал в подобных Салонах. Он мог бы разобраться с медиумом, с загадочным Спиритуалистическим Братством, но вот подруги Лауры представляли почти неразрешимую задачу.

– Идем. – Дамиан поднялся. – Поговорим с Элинор.

– О чем еще? – тяжело вздохнул Грегори. – О размере выходного пособия? Или о том, что мы закуем ее в кандалы в подвале, если она попытается сбежать от нас?

– У тебя есть подобный подвал? – хмыкнул Дамиан. – Нет. Прекрасная Линор – женщина, не так ли? Для нее разговоры в Салоне не должны составить особых проблем. Посулим ей что-нибудь за помощь.

– Для начала хотя бы просто извинимся, – вздохнул Грегори.

* * *

Уже второй раз за сутки Элинор собирала вещи. Открыла свой саквояж, вывалила все на постель и снова принялась укладывать, аккуратно, без прежней торопливости, стараясь, чтобы ничего не помялось, не порвалось и не затерялось.

– Вы всерьез вознамерились уехать, прекрасная Линор?

Элинор охнула и быстрым движением смахнула под кровать ворох белья, которое мужчинам видеть не положено. И почувствовала, как краска заливает ее лицо, шею, плечи. Дамиан Гамильтон словно бы ничего не заметил, прошел в комнату и опустился на стул. Старший из братьев остался стоять за порогом, соблюдая, как уже теперь понимала Элинор, видимость приличий.

Некоторое время они молчали, молчала и Элинор. Ей не хватало духу выпроводить мужчин, чтобы продолжить сборы. Чтобы как-то занять руки, она взяла со столика потрепанную Библию и принялась бездумно листать ее, пытаясь вспомнить, откуда же взялась эта книга. Не от отца досталась, точно. Подарил кто-то из прежних хозяев? Едва ли. Мисс Гудвилл? Кто-то еще в школе? А, точно. Лечебница. Когда ее выписывали из лечебницы, Библия была душеспасительным подарком, напоминанием о правильном и неправильном.

Элинор выронила книгу и нагибаться за ней не стала.

– Я хотел бы извиниться, мисс Кармайкл, – проговорил наконец Грегори Гамильтон. – То, что вы вчера услышали… это было отвратительно. Я понимаю ваш гнев. И ваше желание уйти.

Голос звучал убедительно, покаянно, со стыдом, и Элинор не смогла сдержать улыбку. Она готова уже была сказать, что прощает мистера Гамильтона – хотя пожелание взять расчет остается в силе, – но тут Дамиан все испортил.

– Однако вы подслушивали, прекрасная Линор, а это уже вам чести не делает.

Элинор метнула на него короткий недобрый взгляд и отвернулась.

– Я вас прощаю, мистер Гамильтон, – сказала она суше, чем собиралась первоначально. – И тем не менее я требую расчет.

Грегори Гамильтон потер шею – странный, полный неуверенности жест, подобных которому Элинор прежде за ним не замечала. Потом сказал с большой неохотой:

– Нам нужна ваша помощь, мисс Кармайкл.

– Помощь? – Элинор посмотрела сперва на старшего, потом на младшего Гамильтона и чуть было не воскликнула: «После всего?!» – но вовремя прикусила язык. Она еще не растеряла вконец свои манеры.

Грегори Гамильтон все же переступил порог, сделал несколько нервных шагов, развернулся и пошел назад к двери. Словно дикое животное в клетке.

– Лаура… моя жена… миссис Гамильтон… Я боюсь, она угодила в неприятности, мисс Кармайкл. Мне нужна ваша помощь, чтобы ее отыскать.

– Но чем я могу помочь? – нахмурилась Элинор.

– Сегодня леди Морроу устраивает вечер. Вы слышали о ее Салонах?

Элинор дернула плечом, потом, вспомнив о манерах, изящно покачала головой.

– Возможно. Я никогда не участвовала в светской жизни… Припоминаю… ваша супруга что-то говорила о Салоне леди Морроу. Она там бывала. Однако я с миссис Гамильтон дружбы не водила, и леди Морроу тоже не знаю.

– Как и мы с Дамианом. – Мистер Гамильтон мученически вздохнул. – Мы джентльмены.

«В случае Дамиана Гамильтона – едва ли», – подумала Элинор.

– Мы джентльмены, – продолжил мистер Гамильтон, – и едва ли сможем узнать хоть что-то у леди Морроу, не привлекая излишнее внимание. А мне… поймите, мисс Кармайкл, и войдите в мое положение, мне не хотелось бы, чтобы по городу пошли сплетни о пропаже Лауры.

Элинор кивнула медленно.

– Что я могу для вас сделать?

– Вы ведь женщина… леди, – поправился мистер Гамильтон. – Поезжайте с нами на вечер к леди Морроу и аккуратно разузнайте, нет ли у них новостей о Лауре.

Тут Элинор не удержалась и вздернула брови. История с исчезновением – то ли бегством, то ли похищением – хозяйки приобретала все более гротескные черты. То это была мелодрама о несчастном покинутом муже, то страшный рассказ: след в гардеробной и на чердаке, странное чудовище в гостиной, дом… Элинор содрогнулась и усилием воли отогнала воспоминания о ночном приключении. Ничего не было, ничего. Тем более что теперь история Лауры Гамильтон начала походить на дешевую книжку о сыщиках или шпионах. Леди-сыщица, тайно расспрашивающая знатных дам, это определенно что-то новенькое.

– Я не думаю, – сказала Элинор наконец, – что мое присутствие в Салоне будет уместно.

– Вас никто не узнает там, – уверил Грегори. – Вы наденете платье Лауры, назоветесь ее дальней родственницей, какой-нибудь кузиной из… из Шотландии. Ваше любопытство никого не удивит.

Элинор покачала головой.

– Мне все-таки кажется, мистер Гамильтон…

– Грегори забрал из агентства ваши документы, – встрял Дамиан. – Включая письмо из лечебницы.

Элинор, сощурившись, повернулась к нему.

– Так все-таки это шантаж?

– Скорее подкуп. Один вечер, и письмо ваше. К слову сказать, Линор, вы ведь сами не безупречны, – неприятно улыбнулся Дамиан. – Вы не только подслушиваете, вы еще и врете. Почему вы сказали, что никогда не участвовали в спиритических сеансах своей тети? Апрель 1881 года, вызов духа мисс Найтингейл.

Эти воспоминания уже не сковывали Элинор холодом, не сводили все ее члены судорогой, но во рту неизменно появлялась горечь. С трудом сглотнув, она быстро облизнула губы.

– Потому что это не самый приятный опыт, сэр. И потому что я мало что из того дня помню. Хорошо, мистер Гамильтон, – Элинор повернулась к старшему из братьев, – я исполню вашу просьбу. Но больше никогда… Простите, мне нужно выпить чаю.

Тряхнув головой, она поспешно вышла из комнаты и направилась к служебной лестнице.

Глава двенадцатая

С приглашением на вечер леди Морроу вышла некоторая заминка. Грегори послал лакея справиться о суаре, и обнаружилось, что попасть на это сборище артистичных бездельников не так-то просто. Леди Алиса желала видеть у себя дома только избранных, какое бы значение в это слово ни вкладывалось.

Дома найти решение этой проблемы оказалось невозможно. Грегори, ходя по комнатам – так лучше думалось, – натыкался то на мрачную, поджавшую губы Элинор Кармайкл (и всякий раз, видя ее, испытывал жгучий стыд), то на брата, порывавшегося развить лихорадочную, кипучую и совершенно бессмысленную деятельность, а то на его странного юного спутника. Мальчик Грегори сторонился, но от этого не было легче. В конце концов, промаявшись час и так ничего и не придумав, Грегори решил отправиться в клуб. В его строгой, очень мужской атмосфере, лишенной суеты, всегда находилось решение самых сложных проблем.

Увы, не в этот раз, как с сожалением понял Грегори, столкнувшись в холле с лордом Д.

Д. был известная паскуда, сплетник и, поговаривали, шантажист. Впрочем, когда у тебя высокий титул и огромное состояние, это, наверное, называется по-другому. В Клубе его терпели по одной-единственной причине: предки Д. были среди его основателей. Только поэтому его не избегали. А может, и тут играли свою роль титул и богатство.

– Сочувствую вам, Гамильтон, – проворковал лорд Д., бросая на Грегори предвкушающие взгляды. Он загодя чуял отличное развлечение.

– О чем это вы? – как можно безразличнее спросил Грегори. Он, стараясь держаться непринужденно, прошел через курительную комнату, через анфиладу небольших читален и опустился в свободное кресло у камина.

Д., чуявший кровь лучше акул, неотступно следовал за ним.

– Ваша супруга, кажется, оставила вас…

Что ж, шила в мешке не утаишь. Грегори досадливо поморщился и ответил тоном ровным, насколько это было возможно.

– Лаура отправилась навестить родных. Они живут в Плимуте, и я подумал, что таким душным летом ей и Джеймсу пойдет на пользу морской воздух.

– А сами, стало быть, остались, – ухмыльнулся лорд Д. Он также устроился в кресле, с комфортом, вытянув ноги, и стало понятно, что так просто от этого собеседника не избавиться.

– Мне морской воздух ни к чему, – равнодушно ответил Грегори, пожимая плечами. – И я не люблю Плимут.

– А что же ваша прелестная гувернантка? – Д. почти подмигнул, но вовремя остановился. – Видел ее не так давно в парке, кормила голубей вместе с вашим постреленком, Гамильтон. Очаровательная девушка. Вам определенно повезло.

То, как он говорил об Элинор Кармайкл, удивительным образом пачкало ее. Вроде бы ничего и не сказано, а ощущение грязи, привкус чего-то мерзкого появляется на языке. В сравнении с этим предложение Дамиана соблазнить молодую женщину, сказанное напрямик, без обиняков, звучало совершенно невинно.

– Да, – сухо согласился Грегори. – Нам определенно повезло с мисс Кармайкл. Она великолепно образованна, и Джеймс ее обожает.

– Кармайкл? Знавал я одного Кармайкла когда-то… – Командер Коркоран с самым невозмутимым видом занял третье кресло и потянулся мимо отшатнувшегося лорда Д. к камину за угольком, чтобы раскурить трубку.

Между ними было явное напряжение. Грегори ни разу не слышал, чтобы лорд Д. пытался распускать об отставном командере сплетни. Едва ли дело было в том, что о нем нечего было сочинить, роль, скорее всего, играла внушительная рослая фигура моряка и массивная трость, которую он носил с собой. Почти наверняка там был спрятан клинок. И командер был не из тех, кто позволяет рассказывать о себе небылицы. Как, впрочем, и о других. Грегори искренне обрадовался его появлению.

Откинувшись на спинку кресла, Коркоран выпустил кольцо дыма.

– Этот самый Кармайкл служил у нас капелланом, а до того был викарием в какой-то глуши. Уж и не знаю, чего его потянуло во флот, должно быть в Ланкашире не хватало приключений. Странный он был, скажу я вам, и сестрица его, медиум, тоже. Правда, она мне дала однажды дельное предсказание.

Совпадение это смутило Грегори. Мог ли викарий Кармайкл быть отцом Элинор, а медиум – ее теткой?

– Идеи у него тоже были весьма причудливые, – продолжил Коркоран. – Рассказывал чудовищные истории о том, что у него на родине – в Ланкашире, надо полагать, – мертвецов приставляют к работе, как рабов. Все бормотал о каких-то механизмах, которые приведут к катастрофе. В сумасшедший дом его не отправили только потому, что сестра его проводила сеансы для адмиральских жен. Когда готовил отпевание, всегда проверял все с великим тщанием. Честное слово, думал, что покойник встанет! Да и сам умер как-то…

Коркоран отмахнулся и умолк. Воцарилась тишина, которую нарушил суетливый лорд Д. Отставив недопитый стакан, он поднялся, толкнув кресло. Ножки его с грохотом проехали по полу, заставив лакея у двери неодобрительно поморщиться. Впрочем, что было Д. до клубного паркета.

– Вынужден вас оставить, джентльмены. Мне еще нужно раздобыть приглашение в салон леди Морроу. У нее обещают сегодня прелестные живые картины.

Судя по улыбке на лице лорда Д., он от этих картин ждал чего-то особенного. Даже и задумываться не хотелось, что именно он предвкушает. Грегори быстро сделал глоток и заговорил, ощущая, что заключает пакт с самим Сатаной.

– Могу я попросить вас об услуге, старина? Мой брат наслышан о леди Морроу и хотел бы побывать на ее вечере, но я с ней едва знаком, и потому…

– У вас есть брат? В самом деле? – оживился лорд Д. – Никогда о нем не слышал.

– Дамиан слаб здоровьем и проводит свое время в Италии или на юге Франции, – почти не покривил душой Грегори, радуясь впервые скрытности матери. Она великолепно умела держать язык за зубами, так что о существовании Дамиана знали только самые близкие люди. О его… особенностях – никто.

– Что ж, – улыбнулся Д. – Это можно устроить. На таких вечерах чем больше гостей, тем лучше. Но я надеюсь быть представленным вашему загадочному брату, Гамильтон.

Грегори кивнул и с тяжелым вздохом осушил стакан.

* * *

Все платья миссис Гамильтон были яркими, модными; Элинор себя в них чувствовала ужасно неуютно. Единственное, что показалось приемлемым, – темно-синее, с неглубоким вырезом, – облегало тело так плотно, что становился виден каждый изгиб. Элинор стащила его с себя, краснея, отбросила на кровать и снова шагнула в гардеробную.

Зачем только она обратила внимание на этот след? Останься он незамеченным, Элинор бы и горя не знала.

– Поторопитесь, прекрасная Линор. – Голос Дамиана Гамильтона раздался совсем рядом.

Вспыхнув от гнева и смущения, Элинор метнулась глубже в гардеробную и прикрыла за собой дверь. Выглянула в щель. Дамиан стоял и задумчиво смотрел на композицию из цветов и раковин под стеклянным колпаком.

– Вас стучать не учили? – спросила Элинор.

– Учили, – хмыкнул мужчина. – Наша с Грегори матушка не один год потратила, чтобы вбить своим сыновьям хорошие манеры. Не одну розгу сломала. Фигурально выражаясь.

– И все без толку, – вздохнула Элинор. Сорвала с вешалки первое попавшееся платье. – Выйдите, мне надо одеться.

Дамиан, к вящему ее удивлению, послушался, только бросил на ходу: «Поспешите». Выйдя из гардеробной, Элинор первым делом отыскала в ящике стола ключ и заперла дверь на замок.

Платье оказалось изумрудно-зеленым. Того насыщенного, яркого, даже наглого цвета, что ее сделал бледной и унылой. Даже перемена прически не помогла, кудряшки и завитки всегда заставляли Элинор выглядеть нелепо. В карете, кутаясь в вышитую бальную накидку, Элинор то и дело украдкой сдувала падающие на лоб щекотные пряди и старалась не смотреть на своих спутников. Она буквально ощущала на себе их любопытные взгляды и оттого чувствовала себя еще более глупо.

– Почти приехали, – заговорил мистер Гамильтон, когда начало уже казаться, что пауза эта никогда не закончится. – Ваша задача, мисс Кармайкл, разузнать все, что удастся, о Лауре. Расспросите о ее подругах, о связях, интересах. И постарайтесь сделать это как можно естественнее.

Элинор выдохнула украдкой. Естественнее. Легко сказать. Менее естественно, чем сейчас, она никогда еще себя не чувствовала. От беспокойства то и дело сдавливало грудь – а может, это платье было виновато, затянутое слишком туго. Сосало под ложечкой. Раздражали локоны и неудобные, неустойчивые туфли. И взгляды раздражали. И сама эта ситуация.

– И держитесь подальше от лорда Д., – сказал Грегори, указывая на выскочившего из соседнего экипажа молодого, щегольски одетого мужчину. – Он знает, что вы – гувернантка.

Элинор захотелось сбежать, но, увы, они уже прибыли на место, и Грегори Гамильтон настойчиво взял ее под руку. С другой стороны оказался Дамиан. Зажатой между братьями, Элинор некуда было бежать.

– Я представлю тебя лорду Д., – сказал Грегори брату. – Отвлеки его внимание на время. Не нужно ему сталкиваться с мисс Кармайкл.

Элинор бросила прощальный взгляд назад, на залитую светом газовых фонарей улицу, но пути к отступлению уже были отрезаны прибывающими гостями. Пришлось собраться и начать подъем по парадной лестнице, стараясь не думать при этом, что все на нее глазеют, а она вырядилась в чужое слишком яркое платье, и глупые кудряшки падают на лоб.

– Расслабьтесь, прекрасная Линор, – шепнул Дамиан. – Вы прелестны. Сойдете за одну из девушек Гибсона[19].

Что он имел в виду, Элинор не знала, но заранее уже этих девушек ненавидела.

– Мистер Грегори Гамильтон, мистер Дамиан Гамильтон и мисс Элинор Крёсчент! – объявил распорядитель, и Элинор запоздало сообразила, что это про них. Элинор Крёсчент, это она и есть. Кузина миссис Лауры Гамильтон, в девичестве Крёсчент.

– А-а, Гамильтон! Это и есть ваш знаменитый брат?

Лорд Д., которому Элинор велено было не попадаться на глаза, направился к ним. Захотелось сбежать или как минимум юркнуть в толпу прибывающих гостей, однако Гамильтоны держали крепко. Они обменивались рукопожатиями и обычными мужскими любезностями, и все, что оставалось Элинор – это стоять, глядя в сторону, делая вид, что ее внимание привлекла живая картина посреди комнаты, изображающая какую-то сцену из античной мифологии. Предположительно из античной, во всяком случае на людях было слишком мало одежды.

– О, Грегори Гамильтон! Какой редкий гость!

Толпа расступилась, пропуская пару статных светловолосых женщин, похожих как сестры. Они и одеты были очень похоже, разницу по большому счету составляли только украшения. Левая предпочла сапфиры, правая – изумруды.

– Леди Алиса. – Грегори Гамильтон склонился к руке блондинки-с-сапфирами. – Мое восхищение.

– Знакомы вы с моей дорогой подругой, мадам Денизой де Брессей? – блондинка-с-сапфирами, оказавшаяся хозяйкой вечера, леди Морроу, представила блондинку-с-изумрудами, и они обе замерли, с почти вульгарным интересом рассматривая гостей. – А где же ваша супруга? Мы давно ее не видели.

– В Плимуте, леди Алиса. Врачи прописали ей морской воздух. А к нам как раз приехала погостить ее кузина. Позвольте представить вам мисс Элинор Крёсчент.

Элинор едва не присела в реверансе, а потом вспомнила, что на этот вечер принадлежит к весьма уважаемой семье, а потому просто с достоинством кивнула.

– А это мой брат, Дамиан.

Теперь все внимание леди Алисы и ее подруги сконцентрировалось на Дамиане, и Элинор смогла выдохнуть украдкой.

А потом они разделились. Вернее сказать, приливная волна развела их в разные стороны. Где-то там, за спиной, остались Дамиан, лорд Д. – к немалому облегчению Элинор, на которую он стал уже поглядывать с любопытством – и блондинка-с-изумрудами, мадам Дениза де Брессей. Элинор вцепилась мертвой хваткой в мистера Гамильтона, готовая ему многое простить, если только он ее не оставит сейчас на произвол судьбы.

Вокруг постоянно что-то происходило, и очень нелегко было сосредоточиться на деле. Громко играла музыка, мелькали яркие, причудливые наряды. В каждой комнате разыгрывалась какая-нибудь живая картина, и невольно Элинор задумывалась, что же все эти люди пытаются изобразить. Леди Морроу не переставала задавать вопросы, хотя по задумке именно ей полагалось отвечать. Грегори Гамильтон откровенно скучал, его явно утомляла дамская болтовня.

С немалым облегчением Элинор, сославшись на головокружение, отыскала тихий уголок и присела. Леди Морроу устроилась в соседнем кресле, а мистер Гамильтон сперва подпирал с независимым видом колонну – джентльмены всегда так делают в компании своих болтливых дам; Элинор казалось, они просто погружаются в транс. Затем он вызвался принести пару бокалов пунша и попросту сбежал.

– Лаура никогда не рассказывала, что у нее есть кузина.

Элинор скрыла легкое замешательство за веером. Его она тоже прихватила из комнаты хозяйки. Расписной шелк пах цветами, духами и пылью.

– У нас большая семья, леди Алиса. Всех и не упомнишь, должно быть. Мы никогда не были особенно близки, надо признаться, – нашлась Элинор после небольшой паузы. – Вы с дорогой кузиной, надо полагать, подруги.

– О, сердечные! – с улыбкой уверила леди Морроу, и Элинор ей не поверила. – Дорогая наша Лаура всегда полна полезных затей. Слышали вы о приюте для матерей-одиночек? Бедняжки вынуждены терпеть унижения из-за своего позора, а это несправедливо. Вы не находите, что на мужчинах лежит наибольшая часть вины?

Элинор снова прикрылась веером и пробормотала:

– У нас в Шотландии таких проблем нет.

Леди Алиса ее не услышала. Она, впрочем, была из числа людей, которые вообще никого, кроме себя, не слышат. Она, должно быть, даже сплетни разносила только собственноручно состряпанные.

– И, конечно же, спиритизм. Вам известен спиритизм, мисс Крёсчент?

– Покойный мистер Хьюм[20] родом из Карри[21]. Это совсем недалеко от нас. – Элинор порадовалась, что не совсем позабыла теткины рассказы. Дэниэлом Дугласом Хьюмом тетушка Эмилия восхищалась и даже, кажется, была в него немного влюблена.

– О, – немного оживилась леди Морроу и наконец-то обратила на Элинор внимание по-настоящему. – Вы бывали на сеансах господина Хьюма? Не правда ли, это было нечто потрясающее?

* * *

Грегори замер в полудюжине шагов с парой бокалов пунша, ища пути к отступлению. Леди Морроу и мисс Кармайкл непринужденно болтали: это особый женский дар – говорить на ничего не значащие темы бесконечно долгое время. Грегори им не владел, и ему хотелось сбежать. Увы, не успел.

– О, мистер Гамильтон, пунш! Как вы заботливы! – Дениза де Брессей буквально вырвала у него из рук бокалы и один протянула своей спутнице, еще одной бледной, модно немочной блондинке, а из второго сделала щедрый глоток. – Позвольте вам представить, мисс Мортон.

Грегори поцеловал холодную руку незнакомки.

– Я вижу, дорогая Алиса похитила вашу спутницу, мистер Гамильтон. – Мадам де Брессей издала странный смешок. – Мы так скучаем по вашей супруге. Когда же она вернется?

– Когда врачи решат, что климат Лондона ей более не опасен.

– Полноте, мистер Гамильтон. – Дениза де Брессей игриво ударила его веером по руке. – Ну когда же это будет? Этот город выпивает из нас все соки. Но что поделать, именно тут кипит настоящая жизнь. Не так ли, Эмма, дорогая?

Но мисс Мортон смолчала. Она стояла, пристально наблюдая за Элинор Кармайкл, а потом повернулась к Грегори.

– Кто эта женщина?

За Грегори ответила с добродушным смешком мадам де Брессей.

– Это мисс Крёсчент, дорогая, кузина нашей дорогой Лауры.

– Крёсчент? – Эмма Мортон покачала головой. – Нет, у нее была другая фамилия. Кармайкл. Да, Кармайкл. Элинор Кармайкл. Остерегайтесь этой женщины, мистер Гамильтон. Подле нее люди умирают.

– О чем вы? – Грегори, забывшись, поймал Эмму Мортон за руку. Она отступила.

– Колледж Святой Маргариты. Разузнайте, что там произошло восемь лет назад.

– Mon Diu! Как зловеще! – широко улыбнулась мадам де Брессей. – Теперь я просто обязана познакомиться с мисс Крёсчент-Кармайкл поближе.

И, подобрав юбки, она поспешила к алькову. Грегори обернулся, надеясь расспросить Эмму Мортон о ее странном предупреждении, вызнать подробности, но женщина уже исчезла, смешавшись с пестрой толпой гостей.

Глава тринадцатая

Лорд Д. рассматривал Дамиана напрямик, ничем не пытаясь прикрыть свое любопытство. Человека, к таким вещам чуть более чувствительного этот взгляд давно бы вывел из равновесия. Дамиан же смотрел в ответ. Лорд Д. был привлекательный мужчина, обаятельный, из тех, кто людям нравится, даже если они знают его натуру. А натура у лорда Д., несомненно, была дурная.

– Итак, дорогой Дамиан, могу я звать вас Дамианом, как близкий друг вашего брата? Дорогой Дамиан, отчего же Грегори столько лет вас прятал? Почему вы не появляетесь в славном нашем Лондоне? Недуг или порок?

– А разве недуг не есть порок? – усмехнулся Дамиан.

Лорд Д. хлопнул его по плечу, заставив поморщиться. Прикосновение это вышло тяжелым и ко всему прочему – неприятным.

– Мне нравятся остроумные люди, дорогой Дамиан. Так в чем же дело?

Гости между тем разделились на группки. Некоторые рассматривали и обсуждали живые картины – иные были просто на грани пристойности, леди Морроу явно нравилось эпатировать публику. Другие направились в музыкальный салон. Третьих молодой человек, одетый самым вызывающим образом – в черный костюм, с пронзительно-белыми перчатками на руках и с лилией в петлице, – зазывал в гостиную, где должен был проходить спиритический сеанс. С подругами Лауры Дамиан ничем помочь не мог, а вот взглянуть на спирита – запросто. Как знать, не этот ли смазливый плут с лилией в петлице дал Лауре Гамильтон ту листовку Спиритуалистического Братства?

– Все очень просто, дорогой Родрик, могу я звать вас Родрик, раз уж вы близкий друг моего брата? Так вот, дорогой Родрик, все очень просто. Грегори пугающе рационален, а я – нет. Несколько лет тому назад мы поссорились, когда мой брат нелестно высказался о мадам Д’Эсперанс[22]. Я решил, что не желаю более иметь дела с таким нечувствительным человеком, и потому покинул Англию и переехал во Францию. Там, знаете ли, к медиумам относятся серьезно. Но мы ведь должны прощать ближним их заблуждения, не так ли, дорогой Родрик?

Лорд Д. на протяжении всего этого монолога смотрел на Дамиана с добродушной иронией. Точно так же и сам Дамиан смотрел обычно на рьяных поклонников спиритизма. Что ж, значит, образ удался.

– Прошу простить, я хотел бы присутствовать на сеансе, – улыбнулся Дамиан, вернул своему собеседнику дружеское похлопывание – не такое сильное, конечно, руки его слегка дрожали от усталости, – и направился к двери в гостиную.

В комнате назойливо пахло лилиями. Эти цветы были расставлены пышными букетами в больших китайских вазах повсюду: на столах, на консолях, на шкафах и даже на подоконниках за легкими полупрозрачными шторами. Этот запах туманил разум. Отличная задумка, оценил Дамиан и присмотрелся к медиуму. Им оказалась худощавая женщина средних лет, совершенно заурядная. В мадам Кесуотер, навестившей их давеча, было больше породы. Убрать все эти лилии, переодеть даму и ее ассистента в обычную одежду, и их бы даже на сцену мюзик-холла не пустили. Кстати, скорее всего, оттуда они и вышли.

В ходе сеанса Дамиан заскучал. Медиумесса пользовалась всеми обычными приемами шарлатанов, и это навевало тоску. Украдкой Дамиан порасспрашивал соседей – тех, кто точно так же не впечатлился сеансом, – показал нарочно прихваченную листовку, но никто из ценителей медиумизма не смог сказать, что это за Братство такое. Листовка была гостям леди Морроу неизвестна.

Снова тупик.

Немало раздраженный, Дамиан поднялся с диванчика и вышел из душной, сумрачной комнаты. После салона, наполненного ароматами лилий и свечного воска, ярко освещенная электрическими лампами зала показалась ему настоящим раем. Дамиан сделал несколько глубоких вдохов, наслаждаясь обманчиво-свежим воздухом, а потом снова нырнул в толпу гостей и продолжил расспросы.

* * *

Информацию Элинор раздобыла самую скудную. Лаура Гамильтон занималась благотворительностью в самых бедных районах Лондона – похвальное, надо сказать, занятие – и увлекалась спиритизмом. Этим же самым занимались сотни других респектабельных дам, едва ли это можно было назвать ключом. Элинор ради очистки совести попросила адреса работных домов, к которым проявляла интерес миссис Гамильтон, под предлогом того, что и сама не прочь заняться благотворительностью. Как знать, не решили ли лондонские брави, которые с работных домов кормятся, что чистенькая леди как-то нарушает их территорию. И все же Элинор полагала, что от этой дюжины адресов будет немного толку.

А потом, когда леди Морроу заскучала, – она уже насобирала себе материала для сплетен, – Элинор взяла в оборот ее подруга. Различала их Элинор все еще только по украшениям.

Дениза де Брессей носила на пышной, корсетом утянутой сверх разумного груди массивное, дикарского вида ожерелье с изумрудами, каждый величиной с ноготь. Схватив Элинор под руку, леди пошла через толпу гостей, рассекая ее, точно ледокол массивные торосы. Она все говорила и говорила что-то о бедных сиротках, ухватившись за слова о благотворительности, и замолчала, только дойдя до конца народом забитой анфилады. Здесь на стульях в совершенно одинаковых позах неподвижно сидели семь юных девушек в светлых кружевных платьях. Судя по одинаковым фасонам и ткани – различались они только цветом лент, – девушки были воспитанницами одной школы или же приюта.

– Вот они, мои птенчики, – проворковала мадам де Брессей.

Элинор на мгновение растерялась, разглядывая бледных девушек. Они смотрели перед собой безучастно и выглядели отнюдь не как юные непоседливые школьницы. Элинор всегда полагала, что даже самое строгое воспитание не может вытравить из девушки любопытство, тем более когда речь заходит о таком ярком, причудливом, полном диковин празднике. Очевидно, кому-то это удалось.

– Ну все, дорогая моя. – мадам де Брессей сменила вдруг тон и крепче стиснула руку Элинор. – Она ваша.

Холодок пробежал по коже. Проник под платье, тронул ледяными пальцами щиколотку чуть выше ботинка. Забрался под юбку, под чулки, змейками потек, заставляя ежиться, пытаясь избежать страшного прикосновения. Он взбирался все выше, выше, точно настигающий Элинор прибой. Куснул колени, живот, грудь разодрал ледяными когтями, доставая до сердца. Сдавил горло, мешая дышать. А в нос между тем бросились все запахи: оранжереи, духов Денизы де Брессей, пота, вина, ванили, еще чего-то сладкого и смутно неприятного, вызывающего опасения.

– Она вам больше не нужна, – нетерпеливо сказала мадам де Брессей. – Избавьтесь, как от той.

Элинор прикусила губу, пытаясь остановить чужие слова, готовые вот-вот сорваться. Но она, к ужасу своему, не смогла контролировать собственное тело.

– Все не так, – произнесли губы, и собственный голос показался чужим. – Эта – другая, ее трудно побороть.

Хотелось кричать. Но что-то чужеродное, страшное заняло тело, не давая позвать на помощь. Холод растекся под кожей, проник в каждую клеточку, заморозил Элинор. Она почти не чувствовала своего тела, а оно двигалось – немного неловко, медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха.

– Я помогу вам. – Мадам де Брессей достала из кармана флакон – в таком носят нюхательные соли – и вытащила пробку. По зале поплыл незнакомый, очень странный запах, густой и сладкий, какой-то кладбищенский. На мгновение все скрылось за этим причудливым ароматом, а потом вдруг обострилось, все звуки и запахи стали неимоверно отчетливы. А следом, словно пелена пала, в лицо швырнули горсть пепла. Глаза заслезились, дышать стало не трудно, а просто невозможно, и единственным отчетливым звуком был теперь стук сердца. Оно било быстро и неровно, словно норовило выскочить из груди.

Медленно, преодолевая сопротивление, борясь с самой собой, Элинор подняла руку и зажала нос и рот, но это не помогло. Запахом пропиталось все: ее пальцы, рукав платья, волосы.

– Осталось немного, – прошелестела мадам де Брессей. – Она почти уже…

Элинор не стала дослушивать. Она развернулась, с трудом, ведь воздух был вязкий, как желе, а тело точно чужое, и начала пробираться сквозь толпу. Почему в этом доме так много людей? Затуманенному сознанию Элинор они казались масками, личинами, под которыми прячется нечто жуткое. Это нечто то и дело проглядывает в словах и поступках.

От этих чужих, напяливших человеческое, как одежду, слишком тесную, никуда не скрыться. Они повсюду.

Элинор страшным усилием сконцентрировалась на том, что может защитить ее. Гамильтоны. Они привели ее сюда, и они вернут ее обратно. Почему-то в первую очередь она подумала о Дамиане. Он странный, даже страшный, но именно это сейчас вселяло в нее надежду на спасение. И сразу полегчало. Сладкий аромат немного развеялся, и снова стали слышны другие, более привычные запахи: пот, духи, пудра, вино, назойливый дух рыбного паштета.

Элинор протискивалась сквозь толпу, пытаясь сконцентрироваться на всех этих ощущениях, что удерживали ее, как якорь, среди… людей? Живых? На нее косились – удивленно, неодобрительно, осуждающе, Элинор ощущала эти взгляды кожей и за них тоже цеплялась, как за что-то настоящее.

Мадам де Брессей следовала за ней.

Толпа позволяла затеряться, а правила приличия не позволяли окрикнуть ее. Но все это мало могло помочь Элинор. Рано или поздно де Брессей ее нагонит, и тогда…

А что тогда?

Запах снова настиг ее, еще слаще, еще приторнее, еще удушливей. Показалось на мгновение – она в собственном теле словно в гробу, и могильщики с громким стуком заколачивают крышку.

Нет, это стук ее сердца.

– Ей стало дурно, – услышала Элинор голос мадам де Брессей, сладкий, сочащийся наслаждением. – Расступитесь, прошу.

Элинор проиграла. Она едва успела додумать эту жуткую мысль, и все померкло перед глазами.

* * *

Утомленный толпой, шумом, необходимостью держать лицо, Дамиан отыскал более-менее спокойное место и сел, украдкой потирая висок. Подступала головная боль, частая его спутница. И явление леди Морроу ее только ускорило и усилило. Хозяйка вечера обдала его приторно-сладким ароматом духов, волной жара и смеха. И спустя пару минут Дамиан согласился с братом – женская болтовня бывает невыносима.

– Слышала от друга, мистер Гамильтон, что вы нездоровы и потому не появляетесь в свете, – промурлыкала женщина. Рука ее словно невзначай задела бедро Дамиана.

От друга? Уж не от лорда ли Д.? Забавно, однако, как почтенные джентльмены любят разносить сплетни.

– В обществе всегда много «поговаривают», – с добродушной, но грубоватой иронией отозвался Дамиан. – Потому-то я в нем редко появляюсь. Терпеть этого не могу. Предпочитаю, знаете ли, тихую радость сельской жизни где-нибудь в Италии.

– Но мы бы хотели видеть вас чаще, – промурлыкала леди Морроу.

После смерти мужа, сделавшего ее богатой и свободной, леди Морроу вела почти скандальную жизнь. Вернее, жизнь эта была бы скандальной, если бы хоть одна сплетня подтвердилась. Но Алиса Морроу была слишком умна, чтобы выставлять своих любовников напоказ. Неприятность была в том, что, похоже, она собиралась прибавить к их числу Дамиана. Он аккуратно перевел тему и сказал вроде бы невзначай:

– Такая, однако, досада: я приехал специально, чтобы навестить племянника, но он вместе с моей дорогой невесткой уехал в Плимут.

– Но почему Плимут? – удивилась леди Морроу.

– У Лауры там родственники, а Грегори рассудил, что мальчонке пойдет на пользу морской климат и не пойдет на пользу общество Бата и Брайтона.

– В самом деле? – переспросила леди Морроу рассеянно. Она словно бы к чему-то прислушивалась, мало обращая внимания на собеседника.

– Я удивлен, мадам, что Лаура вам не написала перед отъездом. Она всегда так аккуратна во всем, что касается корреспонденции, – не моргнув глазом солгал Дамиан. Он не имел ни малейшего представления, как регулярно пишет письма Лаура. Он видел-то ее всего пару раз.

– Мы в последние месяцы почти не общались, – с мягкой, немного печальной и насквозь фальшивой улыбкой ответила леди Морроу. – Мне не хотелось бы стать источником сплетен, но… вы ведь родственник. Я не сказала этого бедной мисс Крёсчент, не хотела ее расстраивать, но вы мужчина и легче перенесете подобную новость.

Дамиан вскинул брови, это у него всегда получалось артистично. Леди Морроу старательно делала вид, что не хочет дальше развивать поднятую тему, а глаза ее между тем блестели в предвкушении. Она не просто любила, она обожала разносить сплетни. Нагнувшись, обдав Дамиана сладким ароматом духов – и предоставив великолепный вид на глубокое декольте, подчеркнутое безвкусным сапфировым ожерельем, – Алиса Морроу шепнула:

– Видите ли, мистер Гамильтон, в последнее время Лаура стала проявлять некоторые… странности. Мне не хотелось бы предполагать ничего подобного, я ведь искренне любила ее, но… может ли такое быть, что миссис Гамильтон… безумна?

Ответить на эту восхитительную новость Дамиан не успел, потому что его и леди Морроу отвлек некий беспорядок. Толпа – людей было много больше, чем хотелось бы видеть на званом вечере, – расступилась, и Элинор, бледная сильнее обычного, едва не свалилась под ноги всем этим гостям, глядящим на нее безучастно. Дамиан, сам не ожидая от себя подобной прыти, вскочил и подхватил оседающую на пол женщину. И с трудом удержал ее. Проклятая слабость!

– Ей стало дурно! – громогласно объявила подоспевшая мадам де Брессей. – Расступитесь!

– Нужно отнести мисс Крёсчент на воздух. – Дамиан, зная, что вскоре пожалеет об этом, поднял Элинор на руки. Мышцы, непривычные к таким усилиям, задрожали, и Дамиан испугался, что уронит свою ношу.

– Идемте, – кивнула леди Морроу. – На балконе есть кушетка. И я пошлю горничную за нюхательной солью.

– Не нужно. – Мадам де Брессей потянулась к Элинор. – У меня есть.

Дамиан невольно отшатнулся и снова едва не упал. От запаха духов этих женщин у него начиналась мигрень.

– Ничего не нужно, благодарю. Просто немного воздуха.

Вся дорога до балкона показалась Дамиану одной бесконечной пыткой. Руки его дрожали, ноги подламывались, и кружилась голова. Собрав последние силы, он перешагнул порог и уложил Элинор на кушетку, после чего сел рядом, уже мало заботясь о правилах приличия.

– Нужно как-то ей помочь, – вновь встряла де Брессей. – Уйдите, мистер Гамильтон, и мы…

Она не стала договаривать, намекая на нечто интимное, не для мужских ушей. Дамиан поморщился.

– Нет нужды, мадам. Я сам позабочусь о мисс Крёсчент.

– Но…

Он посмотрел на женщин и произнес невозмутимо:

– Нет нужды. Мисс Крёсчент – моя невеста.

Их наконец оставили в покое. Дениза де Брессей, уходя, оглядывалась через плечо. Алиса Морроу шла сквозь толпу своих гостей, точно каравелла, раздвигающая утлые рыбацкие лодчонки. Обе они казались чем-то разозленными. Дамиан поднялся, закрыл балконную дверь, а вернувшись, опустился прямо на выложенный мавританской плиткой пол. Руки дрожали. Он нащупал ладонь Элинор, горячую и влажную, и сжал, насколько мог.

От Элинор исходил странный, тяжелый, какой-то кладбищенский запах. Дамиан все никак не мог подобрать ему название. Он походил немного на аромат лилий на спиритическом сеансе и вместе с тем был совершенно иным. Запах этот медленно развеивался, и вместе с тем Элинор понемногу приходила в себя. На ее лицо вернулся легкий румянец, ресницы дрогнули, роняя тень на скулы, и в эту минуту молодая женщина показалась Дамиану удивительно красивой. Эта мысль сбила с толку. Никогда прежде он не находил женщин красивыми в… определенном смысле, не просто эстетическом – он ведь восхищался своими приятельницами-актрисами, – но ином, плотском, осязаемом. Чувства – женщины – это по части Грегори.

Едва отдавая себе отчет в том, что делает, Дамиан протянул руку и осторожно коснулся щеки Элинор, провел пальцами вдоль овала лица от виска к чуть заостренному подбородку.

В Элинор Кармайкл не было на первый взгляд ничего особенного. Миловидная, но не красавица. Заурядно миловидная, так сказать. И вместе с тем притягивающая раз за разом взгляд. В ней очевидно было нечто необыкновенное, таилось глубоко внутри, вызывало желание докопаться до самой ее сути. Дамиан сперва подозревал Элинор Кармайкл в причастности к исчезновению Лауры, затем, если подозрения не подтвердятся, намеревался использовать ее, но в действительности главной причиной его интереса была та самая загадка. Он склонился к лицу Элинор, разглядывая тени, залегшие под глазами, довольно привлекательные черты лица, подрагивающие ресницы, слабо шевелящиеся, точно проговаривающие что-то губы. Окунулся в удушливо сладкий запах, все пытаясь понять, что же это. Какой-то цветок? Потом – еще ниже, почти касаясь губами чуть влажной кожи.

В эту минуту Элинор открыла глаза.

– Слава богу! – Дамиан отпрянул и стиснул ее руку. – Линор! Очнулась!

Элинор растянула губы в незнакомой усмешке. Рука ее поднялась медленно и потрепала Дамиана по щеке, точно мальчишку.

– Не стоит копать глубже, чем следует, мой мальчик, – сказала вдруг Элинор чужим голосом, бархатистым, с едва уловимым акцентом. – То, что ты найдешь, может не понравиться тебе. Если же ты намерен твердо добраться до сути, будь готов к неприятным открытиям.

Дамиан отстранился, разглядывая совершенно чужое выражение на вроде бы уже знакомом лице. Элинор словно стала старше, увереннее в себе. Рука ее снова легла на щеку, и Дамиан ощутил приятное тепло. Кончики пальцев словно постреливали искрами, но это не вызывало боль. Возникло странное ощущение, словно Дамиан вернулся домой или встретился с давно утраченным другом.

– Двери нужно держать закрытыми, мой мальчик, – продолжила Элинор, склонив голову к плечу и разглядывая его с интересом и со странной нежностью. – Так будет лучше для всех. Для нас. Для них. Для самой двери. Не позволь распахнуть ее, не позволь этому случиться.

Договорив почти шепотом, Элинор подалась вперед, и теплые губы прижались ко лбу Дамиана. Его давно, очень давно никто не целовал. С самого детства. Да и в детстве, кажется, он знал дружескую братскую поддержку, но не материнскую ласку. И теперь этот поцелуй вызвал предательскую дрожь. И кончился так же внезапно, как и начался. Элинор вдруг выдохнула с коротким стоном и обмякла, вновь потеряв сознание. И Дамиан едва успел подхватить ее на руки.

Глава четырнадцатая

Брата и Элинор Кармайкл Грегори нашел на небольшом балконе. Молодая женщина без чувств лежала на кушетке, свесив вниз бледную безвольную руку, а Дамиан беспокойно прохаживался вдоль парапета, погруженный в мрачные мысли.

– Что здесь произошло? – поинтересовался Грегори.

– Официальная версия? Мисс Крёсчент потеряла сознание от духоты.

– А на самом деле?

Дамиан покачал головой.

– Кабы я знал, брат мой. Больше всего это походило на одержимость.

– Одержимость? – нахмурился Грегори.

– Что тебя так удивляет? Линор – племянница медиума и, как мы знаем, участвовала когда-то в спиритическом сеансе. Пожалуй, я могу понять, почему она не хотела об этом говорить.

Дамиан остановился наконец, прислонился к парапету, опасно отклонившись назад – у Грегори на мгновение сердце ёкнуло, – и посмотрел на Элинор Кармайкл. Задумчиво. Без прежней настороженности и враждебности. Грегори же вспомнились слова Эммы Мортон. Рядом с этой женщиной умирают.

– Лучше бы нам поехать сейчас домой. Остальное доскажу в экипаже. Ты, к слову сказать, не понесешь мисс Крёсчент? – Дамиан коротко улыбнулся. – Мне такое не под силу.

Грегори вздохнул и поднял Элинор на руки, ворча себе под нос, что носить гувернантку у него начинает входить в привычку.

Людей в комнатах стало еще больше, духота царила невероятная, и женщина, потерявшая сознание, тут никого не удивила. Впрочем, Грегори подозревал, что гости леди Морроу, слишком собой занятые, просто не обратили на это никакого внимания. В экипаже он устроил Элинор Кармайкл на сиденье, укрыл ей плечи бальной накидкой и сел напротив, разглядывая бледное лицо женщины. Дамиан сел подле гувернантки и, взяв ее за руку, быстро нащупал пульс. Пошевелил губами.

– Скоро придет в себя.

– Так что произошло?

Дамиан поморщился.

– Ох, если бы это было просто объяснить… Что произошло сперва, я не знаю, об этом нужно спрашивать Линор. Она уже подошла вот такая бледная точно смерть, и… странная.

– Она вообще странная, – заметил Грегори и сам удивился этим мыслям. Еще пару дней назад гувернантка Джеймса казалась ему заурядной, скучной особой.

– Еще более странная. А потом… – Дамиан качнул головой. – Потом в нее кто-то вселился… Знаешь это ощущение, словно ты с человеком знаком всю жизнь, хотя видишь его впервые?

Грегори пожал плечами.

– Это было оно.

Следующий вопрос Грегори задать не успел. Элинор Кармайкл пошевелилась, распахнула глаза, и в них плескалась паника. Нельзя было сказать, чтобы она пришла в себя. Лицо ее побледнело еще сильнее, она вцепилась в сиденье и забормотала лихорадочно, чужим, так на нее не похожим испуганным голосом:

– Нет! Не хочу! Не отдавайте меня ему!

– Кому, Линор? – ласково спросил Дамиан, прикасаясь к плечу молодой женщины.

Она повернулась к нему и произнесла всего одно слово:

– Чудовищу.

– Какому чудовищу, мисс Кармайкл? – нахмурился Грегори. Эта паника была до того Элинор Кармайкл несвойственна, что начала его тревожить.

Пересохшие, побелевшие губы гувернантки шевельнулись. Она зашептала так тихо, что братьям пришлось склониться к ней, чтобы хоть что-то услышать.

– Семь лет назад, на сеансе. Оно приходило. Я видела его. Тень. Много теней. Целое море теней. Оно пожирало другие тени. Тянуло к ним щупальца, пожирало их. – Элинор облизнула губы и заговорила еще быстрее: – И недавно, в гостиной, вместо Кесуотер. Аждар. Точно такое же чудовище. И в Доме.

– Кажется, – печально констатировал Грегори, подхватывая обмякшую Элинор Кармайкл, – мы свели ее с ума.

– Ну, положим, Аждара-то она видеть не могла, а вот «чудовище» на сеансе… – Дамиан задумчиво качнул головой. – Помнишь письмо ее тетки? Что-то произошло тогда. Останови-ка экипаж.

Дамиан ударил в стенку, подхватил шляпу и трость и с прытью, которую еще минуту назад сложно было от него ожидать, выскочил за дверь.

– Куда ты? – удивился Грегори.

– В Спиритуалистическое Общество, разузнать о сеансе. Хотя бы выясню имена участников, тогда мы сможем их расспросить. Если ничего не выйдет, придется обратиться к лондонским ведьмам. Кто-то же из них должен знать, что это за «чудовище». Позаботься пока о Линор.

И Дамиан, развернувшись, скрылся в тумане. Грегори покачал головой, закрыл дверцу и велел кучеру ехать домой, и поскорее.

* * *

Сегодня народу в штаб-квартире Общества было немного, зато тема для обсуждений самая жаркая. Из рук в руки передавалась газета со статьей о сенсационном убийстве в Уайтчепеле, должно быть том самом, что видели утром Франк и Элинор. Убийства всегда были плодотворной пищей для сплетен, а уж кровавые… за них цеплялись рядовые лондонцы, они становились темой для баллад и грошовых листовок, для театральных постановок и толстых романов. Спиритуалисты искали в них двойной, тройной смысл, всюду им мерещились кровавые ритуалы и тайные общества.

Невозмутимый мистер Мозли убийствами не интересовался, он разгадывал кроссворд.

– Добрая ночь, сэр, – кивнул он, подвигая к Дамиану книгу регистрации и протягивая перо. – Чем могу быть вам полезен сегодня?

Мистер Мозли, подумалось Дамиану, всегда на посту. Уходит ли он когда-нибудь домой? Или же спит здесь, как и положено вампирам и призракам, в темном чулане, уцепившись ногами за потолочные балки?

– Меня интересует один спиритический сеанс, мистер Мозли. Апрель 1881 года. Медиум – Эмилия Кармайкл, Пифия из Ланкашира. В архиве есть записи о нем?

– В нашем архиве есть записи обо всем, сэр. Но мы не допускаем посторонних к регистрационным книгам, прошу нас понять.

Секретность была еще одной излюбленной игрой Спиритуалистов. Дамиан улыбнулся и кивнул.

– Я это понимаю, мистер Мозли.

– Какого рода сведения вам требуются, сэр? – невозмутимо спросил Мозли.

– Имена участников и причины сеанса, ничего больше.

Мозли кивнул с достоинством.

– Я принесу это вам, сэр. Угощайтесь – кофейник полон, крепкие напитки на столике.

И он удалился, степенно, едва заметно пришаркивая ногами. Дамиан бросил взгляд на кофейник, но остался стоять, облокотившись на стойку и про себя посмеиваясь. Игра в секретность. Спиритуалисты не допускают в закрытую часть архива посторонних – и при этом легко выдают все конфиденциальные сведения. Впрочем, для них, наверное, имеют смысл все те фокусы, что были на сеансе показаны. Дамиана эти шарлатанские уловки ничуть не интересовали.

Мозли отсутствовал довольно долго, и Дамиан принялся рассеянно скользить глазами по строчкам в регистрационной книге. За минувший день здесь побывало немало гостей, почти все – обладатели звучных псевдонимов. Иные желали скрыть свой интерес, иные пытались придать себе вес. Но попадались здесь и имена простые, скромные. Как правило, их обладатели были подлинными носителями сверхъестественной силы. Дамиан провел пальцами по строчке. Дженет Шарп. Забавно, только сегодня, не больше четверти часа назад, он думал о ведьмах.

Конечно, он предпочел бы обратиться к кому-то посильнее и поопытнее: к Сестрам Чертополоха, к примеру. К тем ведающим женщинам, что совершенно точно сталкивались в своей жизни с тем, что Элинор Кармайкл могла бы назвать «чудовищем». Но и Дженет Шарп обладала могуществом и знаниями, пусть и ограниченными.

– Бог ты мой! Дамиан Гамильтон!

На ловца и зверь бежит. Дамиан обернулся и не смог сдержать улыбки. Он мог наслаждаться женской красотой чисто эстетически, а Дженет была прекрасна. Невысокая, с пышными формами; они то и дело выходили из моды, но Дженет это никогда не смущало. Собственное осознание красоты всегда притягивало к ней поклонников. Но что гораздо важнее для Дамиана, Дженет была весьма одаренной актрисой и такой же, как и он, страстной поклонницей Шекспира.

– Дженни!

Дженет раскрыла объятия, ничуть не смущаясь – актриса и тем более ведьма может быть эксцентрична и плевать на условности общества, – прижалась к нему, а потом, отступив, сокрушенно покачала головой.

– Ты совсем меня забыл! И, заявившись в Лондон, конечно же, не потрудился послать мне весточку.

Дамиан покаянно улыбнулся.

– Mea culpa.

Дженет схватила его за руку и потянула к стоящим у камина креслам.

– Сколько же тебя не было в Лондоне, Дамиан? Я соскучилась! – И она состроила очаровательную мину. Нельзя было не улыбнуться и не поддаться мимолетному флирту, который, как понимали оба, ни к чему не приведет.

– Около полугода, может, чуть больше. Я пропустил что-то?

– Пару ужасающих премьер, – фыркнула Дженет. – Безвкусные современные пьески, мой милый. Ты не много потерял. Но днями мы даем «Короля Лира».

– Звучит заманчиво, – кивнул Дамиан.

В этот момент их прервал мистер Мозли. Мазнув безразличным взглядом по Дженет – это лишний раз доказывало, что в нем самом нет ни капли силы или знания, – секретарь с легким поклоном протянул Дамиану листы, покрытые аккуратными строчками. Почерк у Мозли был просто безупречный.

– То, что вы просили, сэр. Здесь также некоторые адреса.

– Благодарю, мистер Мозли, – кивнул Дамиан, изучая записи.

Главным клиентом на том сеансе был Джордж Найтингейл, эсквайр, проживающий в небольшой деревушке неподалеку от Лондона. Дух его дочери собирались вызвать. Также на сеансе присутствовали жених погибшей, Александр Смартсон, и ее подруга – Розмари Фишер. Больше, если верить записям, никто из участников сеанса к медиумам не обращался.

– Ты увлекся спиритизмом, дорогой мой? – хмыкнула Дженет Шарп. Подобно всем ведьмам, к медиумам она относилась снисходительно, как к заигравшимся детям.

– Жена моего брата пропала вместе с их сыном. Единственное, что осталось, – выжженный на полу, на дубовом паркете, след босой ноги. Слышала когда-нибудь о чем-то подобном?

Дженет нахмурилась, склоняя голову к плечу. Взгляд ее метнулся к камину, где плясало пламя. Потом она облизнула пухлые губы – это наверняка соблазняло мужчин покрепче и поздоровее, менее уставших и погруженных в свои заботы – и покачала головой.

– Нет, не думаю. Но могу попытаться разузнать что-то для тебя.

Дамиан кивнул.

– Скажи, Дженни, тебе доводилось встречать людей, которые могут видеть Тени вроде Аждара?

В ответ Дженет рассмеялась восхитительным грудным смехом. Он рождался где-то внутри, бархатистый, нежный, заставивший немногочисленных посетителей Общества повернуть к ним головы.

– О, Дамиан! Дамиан! Забавно. Ты не хуже меня знаешь, что Аждара нельзя увидеть. Равно как и любую другую Тень.

Дамиан кивнул, соглашаясь.

– Знаю. Однако я также знаю женщину, которая видела некое… физическое, а может, и метафизическое проявление Аждара. Чудовище, назовем это так. И еще раньше видела нечто подобное на спиритическом сеансе.

Дженет снова задумалась, склоняя голову к плечу и закусывая губку, а потом пожала плечами.

– Что ж, есть многое на свете, друг Горацио. Я вызнаю это для тебя, мой милый, если хочешь. И пришлю тебе билеты на «Лира», обижусь, если ты не придешь. И знаешь, что… – В глазах Дженет мелькнули лукавые огоньки, она предвкушала забаву. – Приведи своего брата, это мифическое создание, о котором я столько слышала. И ту женщину с видениями, на нее мне тоже хочется взглянуть.

Дамиану подумалось, что чопорной Элинор Кармайкл, скорее всего, не по нраву придется знакомство с Дженет. Но, если ей удастся отыскать что-то полезное, недовольство Линор будет небольшой за это ценой.

* * *

Голова была тяжелой, едва удалось оторвать ее от подушки. Элинор медленно, опираясь на руку, села и огляделась. Она в своей комнате на верхнем этаже. Все вещи на своих местах, все привычно, все по-прежнему. Все еще в платье Лауры Гамильтон.

А почему на ней платье Лауры Гамильтон? Откуда взялся этот насыщенный изумрудно-зеленый шелк? Элинор потерла лоб, пытаясь вспомнить, что же произошло. Она… Она… Да, верно, она согласилась помочь Гамильтонам и поехала на вечер к леди Морроу, разодетая как… как… Откуда платье, теперь понятно. Но что случилось дальше? Почему так болит голова, почему во рту эта странная и страшная горечь? Элинор выпила? Да, наверное, выпила. Она не слишком привыкла к алкоголю, отец и тетушки не одобряли этого. И…

Мысли путались.

Элинор встала, подошла к окну, нашарила крючок. Нужно на воздух, нужно выбраться отсюда.

Кто это стоит под фонарем? Высокая худая фигура, смутно, пугающе знакомая? Кто это? Элинор прижала ладони к стеклу, лицом, носом прижалась, пытаясь разглядеть, но только ночные бабочки, отвратительные твари, порхали в луче уличного фонаря. Ей померещилось. Ей много что мерещится в последнее время. След в гардеробной, след на чердаке, чудовище в гостиной, чудовище на вечере, странный дом и округлые, точно нарисованные холмы за окном. Нужно на воздух.

Элинор оставила раму в покое, развернулась и, как была, босая, в одних чулках, непривычно тонких – она и чулки взяла из комода миссис Гамильтон – пошла к выходу. В коридоре было темно. Горела одна-единственная лампа в дальнем конце, возле лестницы, только чтобы никто не упал в темноте. Она порождала больше теней, чем света. Элинор подошла, взяла ее, машинально проверив количество масла, и, подобрав непривычно легкую и скользкую юбку, начала спускаться. Просто подышать воздухом, и все пройдет.

Проходя мимо большого зеркала, повешенного на одной из площадок, Элинор остановилась. Замерла, разглядывая то, что таится в глубине. Сегодня утром она уже видела это – смутную бледную тень за спиной. Утром, когда вернулась в дом вся в пыли и пятнах плесени и посмотрела, какой ущерб нанесен ее платью. Утром тень напугала ее, теперь же… Элинор улыбнулась ей, как старой знакомой, и тень улыбнулась в ответ.

– Иду, иду, – пробормотала Элинор себе под нос и сбежала по лестнице вниз.

И, пересекая холл, замерла в центре.

Куда она идет? Куда спешит? Накатил ужас, когда Элинор поняла, что тело не слушается ее. Не так, как на вечере у леди Морроу, когда что-то проникло внутрь, натянуло ее, точно одежду с чужого плеча. Не так, но в то же время очень знакомо. Элинор почувствовала себя марионеткой, которую кто-то настойчиво дергает за ниточки. Иди к двери, открой ее, шагни наружу.

Элинор послушалась. Ничто не могло удержать ее на месте. Не за что было ухватиться. И Элинор шла вперед, болезненно остро ощущая, что пол под босыми ногами холодный, а у чулка протерлась из-за неудобных туфель пятка. Что сквозняк скользит между ножками столиков, вокруг часов, вокруг ее собственных ног. Что дом странно вибрирует, точно дышит. Выжидает. Ждет, когда Элинор минует холл, откроет входную дверь и шагнет в туман.

Рука легла на полированную медную ручку, пальцы сжались на холодном металле. «Нет! – взмолилась про себя Элинор. – Не хочу!» Но рука уже повернула ключ в замке, надавила ручку, и дверь распахнулась. Клочья тумана втекли в холл, холодя и без того озябшие ноги.

– Куда это вы собрались, прекрасная Линор? – спросил удивленно Дамиан Гамильтон, в этот самый момент поднимающийся по ступеням крыльца.

Никогда еще и никому Элинор не была так рада. Даже этому назойливому, жуткому, дурно воспитанному мужчине, что говорит с ней так фамильярно, пугает ее и намекает на всяческие непристойности и ужасы. Элинор была рада ему, шагнула вперед порывисто, сжала скользкие, чуть влажные от тумана лацканы его пиджака и пробормотала:

– Только не отпускайте меня!

И разрыдалась, чего не делала уже много-много лет.

Глава пятнадцатая

Приобняв молодую женщину за талию – она была до того напугана, что совершенно не обратила на это внимания, – Дамиан провел ее в ближайшую гостиную и усадил в кресло. Бросил взгляд на босые ноги, выглядывающие из-под подола вечернего платья, покачал головой и потянулся за небольшим пледом, уложенным на диванчике. Хорошо, пожалуй, что Лаура заполнила дом подобными чисто дамскими мелочами, пледами, подушечками, изящными грелками. Есть от них польза. Накрыв ноги Элинор, Дамиан, морщась от боли в мышцах, присел подле камина и разжег огонь. Пара мгновений, и пламя весело заплясало по углям.

– Мне страшно, – тихо сказала Элинор.

Дамиан поднялся.

– Я сейчас принесу вам чаю, прекрасная Линор.

Молодая женщина издала сухой, ломкий смешок, от которого холодок пробежал по коже.

– Моя тетя полагала, что чай – лучшее лекарство. И прекрасный способ сгладить неловкость.

– Ну, – Дамиан хмыкнул, – не так уж она была и неправа, ваша тетя. Погодите минутку, согрейтесь.

– Нет! – Элинор вдруг поймала его за руку. – Не уходите.

Это было странно. Дамиан прекрасно видел, что не нравится Элинор Кармайкл. Ее раздражали его манеры, ее раздражала фамильярность тона, раздражало это «Линор». Она злилась за подслушанное предложение. А сейчас, несмотря на все это, держала его за руку. Кожа ее была горяча.

– Позвольте. – Дамиан мягко высвободил пальцы. – Я вызову прислугу.

Он взялся за колокольчик, позвонил, но никто так и не явился. Тогда Дамиан выглянул в коридор, позвонил там, надеясь, что звук разнесется по тихому, спящему дому. Вместо слуг на лестнице появился Грегори, мрачный, заспанный, в стеганом халате.

– И все-то тебе не спится, – проворчал он. – Узнал, что хотел?

– И даже больше. Чай не приготовишь?

Грегори вскинул брови, потом прошел в гостиную и удивленно посмотрел на Элинор, сжавшуюся в комок в кресле. Она вцепилась обеими руками в подлокотники, напряглась, уставилась невидящим, перепуганным взглядом в огонь.

– Что здесь случилось? – спросил Грегори, переводя взгляд с Дамиана на Элинор и обратно.

– Полагаю, вы мне не поверите, – тихо сказала женщина.

– Вы удивитесь, когда услышите, во что мы с Грегори можем поверить, – улыбнулся Дамиан. – Вот, выпейте… чая нет, прекрасная Линор, я налью вам шерри. И расскажите нам все.

Он заставил Элинор взять рюмку, вложил ее в горячие дрожащие пальцы. Но пить женщина не стала, так и замерла, продолжая глядеть в огонь.

– Я не знаю, с чего начать.

– С начала, мисс Кармайкл. – Грегори подвинул кресло ближе, сел и склонился к женщине. Он умел говорить таким ровным, успокаивающим, гипнотизирующим тоном. Тон этот отлично действовал на лошадей, собак и, вот, на женщин. – С самого начала, мисс Кармайкл. Почему вы не спите? Что напугало вас?

– Что произошло на вечере, – вставил Дамиан, также садясь рядом. – И что за чудовище вы имели в виду? И сеанс, вы говорили о сеансе.

Грегори на брата шикнул. Однако, слова эти не испугали Элинор, а наоборот, заставили ее немного оживиться. Она отставила нетронутую рюмку и невесело усмехнулась.

– С начала, значит… Семь лет назад моя тетка, Эмилия, устраивала спиритический сеанс. Я никогда в них не участвовала. Тетя Эмилия считала, что я слишком молода. Но в тот раз духа нужно было призвать из-за моря, из Франции. Это что-то ужасно сложное… не знаю, я не слушала ее. Я просто согласилась помочь.

Элинор замолчала. Руки ее беспокойно скользили, то впиваясь в подлокотники, то комкая плед, то ложась безвольно, а то снова хватаясь за полированное дерево.

– Я не знаю, что пошло не так. Я не разбираюсь в спиритизме. Просто… то, что явилось на зов тети… это не была та девушка…

– Элизабет Найтингейл? – уточнил Дамиан.

Элинор пожала плечами.

– Не помню. Не знаю. В любом случае тетя всегда давала своим клиентам прозвища. Может быть, и Найтингейл. В любом случае пришла не она. Пришло чудовище.

Молодая женщина снова замолчала, прикрыв глаза. Дамиан впервые за долгое время испытал подлинное чувство беспомощности. Он не знал, как следует поступить, не знал, чем помочь.

– Это была чернильная тьма… – Элинор нагнулась, подняла бокал и все-таки сделала глоток шерри. Поморщилась, ей не нравился вкус. Снова отставила бокал. – Живая тьма. Шевелящаяся. Мерцающая. Щупальца, отростки. Она подтягивала к себе тени, там было много теней, и пожирала их. Должно быть, у нее и пасть была. И я снова увидела ее… не ее, такую же. Похожую. Здесь, в гостиной, когда мадам Кесуотер… Она была вместо Кесуотер… В Кесуотер…

Элинор вновь нагнулась за рюмкой, вновь сделала глоток, закашлялась, расплескивая вино. Дамиан замешкался, и в итоге платок ей протянул Грегори. Кто вообще носит платки в кармане халата?

– Аждар, вы сказали, – продолжила женщина, прокашлявшись. Платок она намертво стиснула в кулаке. – Аждар, светящаяся тьма. И потом в Доме он съел мою тетю.

– Вы не могли видеть Аждара, дорогая моя Линор, – вздохнул Дамиан, – хотя бы потому, что ни здесь, ни в какой-либо еще реальности у него нет физического воплощения, видимого облика. Аждар – тихий голос в ветвях, шепот, стук крови в ваших венах, что угодно, но не живое существо.

– Я и не сказала, что это было живое существо. – Элинор вдруг очнулась, вспыхнула, отшвырнула платок и наградила Дамиана просто ледяным взглядом. – Я говорю лишь, что видела его в Красной гостиной на месте мадам Кесуотер, а потом в том Доме. Гигантский спрут из теней, заталкивающий в свою пасть… призраков. Мою тетю… Довольны? Я достаточно выставила себя дурой?

– Ничего подобного, – очень мягко сказал Грегори, бросая на Дамиана предупреждающий взгляд. – Что за дом?

– Дом. – Элинор особо выделила это слово, оно прозвучало внушительно, с заглавной буквы. – Я ушла отсюда той ночью, и в тумане… не знаю, не могу понять… я просто оказалась там. Не дом, подобие дома. И там была… мумия. Подобие человека на постели. Оно назвалось моей тетей. И там была тетя Эмилия. И этот Аждар сожрал ее.

– Ваша тетя Эмилия сказала вам что-то? – мягко спросил Грегори.

Элинор тряхнула головой.

– То же самое, что передавала мне Кесуотер. Она сказала, что я в опасности, что я жертва. И что меня оставили в живых потому, что я – инструмент. Вполне вероятно, – в голосе Элинор вдруг прозвучал сарказм, – она имела в виду вас и ваши затеи. Она велела мне бежать от вас. Господи! Я даже не уверена, что действительно это видела! Я могла все это выдумать и… теперь, если хотите, вызовите мне врача, сдайте в клинику, но оставьте меня в покое, прошу! Я ничего не знаю! Я в полном смятении!

– Что произошло в салоне вчера вечером? – спросил Дамиан как можно мягче. – И… куда вы шли сейчас?

Элинор поднялась, подошла к камину, побелевшими пальцами вцепилась в каминную полку.

– Я не могу это объяснить.

– Постарайтесь, мисс Кармайкл. – Голос Грегори звучал куда убедительнее и куда мягче. Он всегда лучше управлялся с людьми. Даже Дамиан его слушался, во всяком случае, когда был ребенком.

Элинор только покачала головой.

– Вы не поверите.

Дамиан встал рядом. От камина исходил жар, и еще больший – от самой Элинор. Ее сотрясало в лихорадке. Казалось, прикоснись – обожжешься.

– Вы были одержимы, дорогая Линор.

Элинор метнула на него быстрый взгляд.

– Одержима? Наверное. Дениза де Брессей говорила… не со мной. Что-то было внутри меня, что-то пыталось стать мной… – Элинор выпустила каминную полку, обхватила себя руками, вытянулась струной. Напряженная. Казалось, тронь – и послышится жуткий, потусторонний звук. – Так же… так же было на сеансе. Я не была собой, пусть на мгновение, но… мне страшно.

Элинор понизила голос до шепота, опустила глаза в пол, замерла, закаменела. Последние ее слова прозвучали едва слышно.

– Я хотела… не я хотела уйти. Нужно было уйти…

Братья переглянулись. Грегори вскинул брови. Дамиан вздохнул, и без слов понимая намек. Да, он мог показать кое-что. Он мог убедить Элинор Кармайкл, и сейчас бы она поверила.

– Знаете, почему я обратила внимание на след в гардеробной? – чуть громче спросила Элинор. Голос ее прозвучал сипло, надломленно. – Точно такой же оставило чудовище на сеансе тети. Прожгло ковер и намертво впечаталось в паркет. Испортило прекрасный старый дуб.

– Вы верите в призраков, Элинор? – спросил Дамиан, все же касаясь ее. К немалому его удивлению, кожа молодой женщины вовсе не была раскаленной, как чудилось мгновение тому назад.

– Нет, – покачала головой женщина. – Должна бы – все же тетка моя была медиумом, – но нет. Мертвые не возвращаются.

– В Бога?

Элинор нервно пожала плечами.

– Мой отец был викарием, так что, полагаю, я должна верить, но… не думаю. Тоже нет.

– Хоть во что-то?

– К чему это все? – устало спросила Элинор. Оттолкнувшись от каминной полки, она подошла к креслу и опустилась в него, уже не заботясь о манерах или о приличиях. Почти плюхнулась и едва не подобрала под себя ноги. Не опомнилась, нет, скорее лишилась сил.

Дамиан подошел, уперся в подлокотники ее кресла и склонился к ней.

– Затем, прекрасная Линор, что, когда вы не верите, когда вы оказываетесь одна, нагая, в пустоте и во тьме, приходят они. Призраки, если хотите, но сами они называют себя Тенями. Семьи, тесно связанные с Тенями, владеют чем-то… что в сказках зовут волшебством, магией. Медиумы умеют сознательно входить с Тенями в контакт, хотя, конечно, половина того, что показывают на спиритических сеансах, – чистое шарлатанство.

Выпрямившись с некоторым трудом, Дамиан сделал шаг и занял кресло напротив. Посмотрел на брата. Кивнул.

– Миссис Гамильтон… – неохотно заговорил Грегори. – Лаура, моя супруга… мы полагаем, что она была уведена из дома некими… за неимением лучшего слова, Силами, оставившими след в ее гардеробной и на чердаке. Чудовищами, если вам угодно. Выбрана для жертвоприношения… и не уверен, что именно имеется в виду. Тени, подобные Аждару, предпочитают изъясняться загадками. И…

– Зачем вы это мне говорите? – тон Элинор был ровный, почти безжизненный. – Зачем вам было удерживать меня? В чем вы меня подозреваете? Чего от меня хотите?

– Вы – необычная женщина, мисс Кармайкл, – улыбнулся Дамиан. – Вы единственная углядели нечто странное в следе на полу гардеробной. Или Аждара… я допускаю, что вы можете видеть Тени, что больше никому из нас не дано. И ваша тетка в письме к председателю Спиритуалистического общества намекала на ваш сильный дар. Помогите нам отыскать Лауру и вернуть Джеймса.

Элинор вдруг сплела тесно, до боли пальцы, так что они побелели, и уставилась на них. Голос ее прозвучал сухо.

– Я… не верю во все это. Не хочу верить, – поправилась она. – Не хочу думать, что все это правда. Леди Морроу сказала, что разум вашей супруги помутился. И мой, должно быть, тоже.

– Разум помутился, – вздохнул Грегори и посмотрел на брата.

– Вы не можете прятаться, Линор, – покачал головой Дамиан. – Больше вам не удастся прятаться от того, что за вами следует. Тени, Чудовища – зовите это, как вам угодно. Я предлагаю договор. Честный договор. Мы с Грегори сумеем защитить вас. Гамильтоны не одно столетие имеют с Тенями дело, у нас есть свои способы. Вы же поможете нам найти Лауру и Джеймса.

Элинор покачала головой.

– Мне все еще больше нравится моя версия, мистер Гамильтон. Опиум. Безумие. А теперь, если позволите, я бы хотела пойти наверх и переодеться. Утром я уеду. И я все еще хотела бы получить расчет, мистер Гамильтон. А то, что рассказала леди Морроу, я изложу на бумаге и оставлю для вас в кабинете.

– В призраков и Бога вы не верите, – вздохнул Дамиан. – Что насчет… как это сейчас называют? «Физический медиумизм»? Перемещение предметов по воздуху силой мысли?

Элинор покачала головой.

– А если я продемонстрирую вам некоторые… чудесные способности Гамильтонов, вы, в свою очередь, поверите нам и поможете отыскать Джеймса? – Дамиан обернулся к брату. – Грегори, для чистоты эксперимента, пожалуйста, встань у камина и не двигайся с места. Мы ведь не хотим, чтобы Элинор заподозрила нас в мошенничестве, верно?

Грегори послушался. Дамиан улыбнулся тускло, расслабился и прикрыл глаза. Он был не в восторге от этой демонстрации и, как всегда, чувствовал себя дрессированной мартышкой, но именно сейчас это было необходимо. Только так можно уговорить Элинор помочь им.

– Только не пугайтесь, – попросил Дамиан. – Не пугайтесь.

* * *

Понемногу Элинор пришла в себя, очнулась. Еще не избавилась от страха, но перестала переживать его так болезненно ярко. Снова была собой. И чувствовала себя теперь зрительницей какого-то представления, иллюзиона. Сейчас ей будет показано представление. Столоверчение? Загадочные стуки? Полеты? Вчера она вспоминала Хьюма, он, говорят, умел летать.

Мистер Гамильтон стоял неподвижно, с тревогой глядя на брата. Дамиан сидел еще более неподвижно, даже грудь его не вздымалась от дыхания. Элинор поежилась, почувствовав неладное, привстала и коснулась холодной, бледной руки мужчины, безвольно лежащей на подлокотнике кресла, попыталась нащупать пульс.

– О боже! Он… – Элинор в ужасе посмотрела на мистера Гамильтона. Тот покачал головой.

– Сядьте.

Элинор медленно опустилась в кресло, стараясь не думать о том, что прямо напротив нее сидит мертвец. Это какая-то хитрость, очевидно, сказала она себе с уверенностью, которой вовсе не испытывала. Есть, говорят, тайные восточные способы замедлять свое дыхание и пульс, прикидываясь мертвецом. А еще есть травы, которые вызывают подобный эффект.

«Пред сном откупори бутылку эту.

Когда ты выпьешь весь раствор до дна,

Тебя скует внезапный холод. В жилах

Должна остановиться будет кровь.

Ты обомрешь. В тебе не выдаст жизни

Ничто: ни слабый вздох, ни след тепла»[23].

Элинор изумленно уставилась на висящий перед ней среди легкого марева лист. Почерк у писавшего был неровный, словно он непривычен был держать перо. Или… у него не было пальцев?

– Дамиан всегда любил Шекспира, – усмехнулся вдруг мистер Гамильтон.

Лист упал на колени Элинор, следом за этим свалилась со столика забытая книга, потом другая.

– Как такое возможно? – спросила Элинор, глядя на сидящего напротив мужчину. – Что это?

«Дух, – вывели чернила на новом листе бумаги, посадив в конце кляксу. – Свободный от тела».

– Я и не знал, что ты такое можешь, – улыбнулся мистер Гамильтон. – Ну что, мисс Кармайкл, вам нужны еще доказательства?

– Я… просто не понимаю… – Элинор поднялась, сделала шаг вперед и склонилась к Дамиану. Он не дышал, у него не было пульса, а рука, которую она подняла, приобрела восковую гибкость. Он, несомненно, был мертв, и это было по-настоящему жутко. – Как это возможно?

– Дамиан не любит об этом распространяться, и я не стану, – покачал головой мистер Гамильтон. – Но, уверяю, хотя он кажется вам мертвым, сейчас он здесь, в этой комнате. Попросите чего угодно, и вы это получите.

– Даже боюсь что-либо спрашивать, – пробормотала Элинор, – учитывая характер вашего брата.

Ей показалось, она слышит смех.

– Это верно, – согласился мистер Гамильтон.

– Может ли ваш брат сейчас проникнуть в закрытое помещение? – спросила Элинор.

– Безусловно.

– В детской, она заперта на ключ, под третьей половицей слева (на ней Тайный Знак) лежит шкатулка, также запертая. В ней среди всего прочего листок, на котором записан наш с Джеймсом страшный секрет. Что это?

По комнате пронесся холодок. Надо полагать, свободный дух вылетел из библиотеки.

– Как долго это будет продолжаться? – Элинор указала на тело Дамиана. Потом, поняв, что все это время говорила слишком уж фамильярно, добавила: – Сэр.

– Не переживайте, мисс Кармайкл. Это летаргия. Дамиан скоро очнется. Если только…

– Если только – что?

– Нет, – покачал головой мистер Гамильтон. – Если Дамиан захочет вам это рассказать, он расскажет. Я же не могу сделать это у него за спиной.

Элинор хотела бы спросить еще что-то, пока Дамиана – гипотетически – не было в комнате, но на колени ей лег новый листок, написанный тем же неловким почерком. «Элинор не знает текста „Двенадцати дней Рождества“».

– Позор мне, – кивнула Элинор, выдавив слабую улыбку.

– Это и есть ваш с Джеймсом секрет? – изумился мистер Гамильтон.

– А вы вообразите, какой же это позор в глазах пятилетнего мальчика, – улыбнулась Элинор.

– Теперь вы убедились?

– Дайте мне… минуту. – Элинор переложила листки на стол и вышла из комнаты. Уже рассвело, и сквозь неплотно задернутые шторы на пол холла ложились тонкие золотистые полоски. Во второй гостиной занавеси и вовсе были раздернуты, и комнату заливало светом, и все казалось радостным и мирным. И удивительно реальным, потому что вот такой и была жизнь, полной света, фарфора, кружевных салфеток и ничего не значащих светских бесед. Элинор не нужна была реальность, полная чудовищ.

– Вы в порядке? – подошедший мистер Гамильтон тронул ее за плечо.

– Вполне, сэр, – кивнула Элинор, отнюдь не уверенная, что вообще когда-нибудь будет в порядке. Сквозняк, гулящий по полу, напомнил, что она боса, в рваных чулках, в чужом платье; что она определенно не в порядке.

– Тогда идемте, попробуем разбудить Дамиана, – улыбнулся мистер Гамильтон.

Он пересек холл и вдруг перешел на бег. Тяжелые шторы на обоих широких окнах гостиной были раздернуты, и комнату заливал яркий и живой солнечный свет.

– Что вы, черт вас дери, делаете?! – вскричал мистер Гамильтон, гневно глядя на миссис Симпсон, стоящую у окна. – Мисс Кармайкл, подайте плед, прошу.

Элинор удивленно протянула ему плед, в который до того куталась, и лишь тогда увидела, как краснеет, словно от кипятка или жара, кожа Дамиана Гамильтона под лучами солнца. Мгновение, и на высокой скуле появился ожог, а рука покрылась волдырями. Мистер Гамильтон набросил на брата шаль и сделал шаг к экономке.

– Объяснитесь!

– Стойте! – Элинор поймала его за локоть.

Миссис Симпсон раззявила чудовищную пасть, полную зубов, глаза ее ввалились, завертелись знакомыми Элинор спиралями. Тело пошло трещинами, являя неприглядное, нечеловеческое нутро, а потом растаяло дымом. Гротескное, омерзительное подобие человека шмыгнуло по-крысиному в угол и пропало.

– Где она? – озадаченно спросил мистер Гамильтон.

– Вы… не видели?

Мистер Гамильтон удивленно и вместе с тем заинтересованно посмотрел на Элинор.

– Я видел миссис Симпсон, которая пропала, стоило мне моргнуть. Что видели вы?

– Чудовище, – кратко ответила Элинор.

Глава шестнадцатая

– Чудовище, – задумчиво повторил мистер Гамильтон. – Я взгляну на комнату миссис Симпсон и проверю, чтобы все окна были зашторены, а вы не приглядите за моим братом, мисс Кармайкл?

Менее всего Элинор хотелось сейчас оставаться наедине с трупом, пусть даже он и должен скоро очнуться. Потом она подумала, что это, наверное, больно – такие ожоги.

– Конечно, сэр, – сказала она.

Грегори Гамильтон вышел, и следом за ним Элинор выглянула в коридор. Горничные уже должны были подняться, они всегда вставали рано, чтобы согреть воду и растопить, если требуется, камины. Они и пол должны были чисто вымести, но ковровые дорожки отчего-то укрывал слой мелкой, серовато-зеленой пыли, словно только что кто-то прошел здесь, отряхиваясь от глины и засохшего ила. Мимо как раз прошмыгнула Лиззи с метлой и совком, Элинор хотела окликнуть ее и послать за помощью, но потом подумала: если экономка оказалась чудовищем, не являются ли ими и прочие слуги?

– Позови мистера Форентье, живо.

Лиззи пожала плечами и поплелась без особого энтузиазма выполнять поручение, зато Франк примчался в мгновение ока. Он был полностью одет, аккуратно – то же отличало и Дамиана Гамильтона, – и выглядел так, словно бы и не спал вовсе. Тоже встает с рассветом?

– Что случилось?

– У твоего… у мистера Дамиана ожоги. Полагаю, ты знаешь, что делать?

Мальчик покраснел и отшатнулся от двери.

– Я… не могу… это больно… – он отвел взгляд, избегая смотреть Элинор в лицо.

– Ему или тебе? – сухо спросила Элинор.

– Обоим, мисс.

– Так найди мне мазь и проследи, чтобы слуги к ней не прикасались.

Аптекарский шкафчик со всеми необходимыми лекарствами висел в коридоре возле кухни, и всем там заправляла миссис Симпсон.

– Постой. – Элинор поймала Франка за руку, вытащила из ящичка на столе несколько монет – их всегда держали на случай, если потребуется заплатить доставщику или дать кому-то на чай, – и протянула ему. – В конце улицы есть аптека, она открывается рано. Если еще не начала работу, стучи без стеснения. Купи все необходимое и быстро возвращайся.

Отослав мальчика, Элинор вернулась в гостиную, проверила, плотно ли закрыты шторы, а после аккуратно приподняла плед. Зрелище было неприятное: словно к обнаженной коже кто-то приложил кусок раскаленного железа. Неудивительно, что Дамиан Гамильтон так старательно избегал солнечного света. Элинор слышала краем уха о подобной болезни: будто бы она породила слухи о вампирах и подобной нечисти.

До аптеки, даже если бегом, минут пять, потом еще нужно будет поднять аптекаря и убедить его продать все необходимое – впрочем, Элинор не сомневалась, что Франк умеет быть убедительным. Он ей показался сообразительным мальчиком. И все же пройдет много времени, а ожог выглядит скверно. Склонившись к камину, Элинор набрала полные горсти теплого пепла и присыпала рану.

Через четверть часа вернулся Франк с целым пакетом баночек и коробочек.

– Я сказал, что тут ожог, и аптекарь велел обработать его жидкостью вот из этой бутылочки, а потом смазать скипидарной мазью и наложить повязку.

– Ясно, – кивнула Элинор. – Ты молодец.

Франк бросил полный боли взгляд на Дамиана. Руки его дрожали.

– Могу я… могу я подождать… снаружи?

– Конечно, – кивнула Элинор удивленно. Мальчик так живо помчался в аптеку, а теперь боялся подойти к своему другу. Занятные отношения, нечего сказать. – Я обо всем позабочусь.

Франк выбежал, оставив покупки на столике. Элинор сделала глубокий вдох, переборола мысль, что прикасается к трупу (это всего лишь гипноз, глубокий-глубокий транс), занялась сперва рукой, успевшей покрыться волдырями. У Дамиана были красивые аккуратные руки с длинными изящными пальцами, без каких-либо мозолей. Даже на среднем пальце не было мозоли от пера, словно он никогда за него не брался. И ногти длинные, чуть заостренные. Все верно, он ведь исхитрился оцарапать Элинор щеку до крови. Закончив с рукой, Элинор смочила кусочек бинта в резко пахнущем настое и занялась обожженной скулой. Этот ожог выглядел даже хуже, на мгновение Элинор показалось, что лицо обожжено до кости. Она осторожно приложила бинт к ране. Дамиан дернулся.

– Ащщщщ!

Элинор подскочила на месте и выронила бинт на ковер.

– Больно. – Дамиан приоткрыл глаз и посмотрел на нее.

– Си-сидите смирно! – выдавила Элинор. – И не пугайте меня больше!

– Действительно больно, – пожаловался Дамиан.

Элинор взяла новый кусочек бинта и принялась обрабатывать рану.

– Если будете капризничать, я позову Франка, чтобы он держал вас.

– Не нужно Франка, – неожиданно серьезно сказал Дамиан. – Слишком больно.

– Он может хотя бы посочувствовать вам, – сказала Элинор неодобрительно. Дамиан сидел неподвижно, скосив на нее глаза, и она предпочла поскорее закончить перевязку. – Вот. Вы ведь… друзья, насколько я поняла.

– Мы не друзья, – осторожно покачал головой Дамиан. – Мы – кое-что большее, и именно поэтому я не хочу, чтобы Франк видел меня таким.

– Пф-ф, – отозвалась Элинор.

Дамиан поднялся, медленно, неловко, и подошел к камину. Подбросил углей и снова разжег огонь. Он был по-прежнему восково-бледен и оттого в красноватом свете пламени казался призраком из театральной постановки.

– Прощай! Прощай! И помни обо мне! – зловеще продекламировал Дамиан.

Элинор вздрогнула. Уж не читает ли он мысли? Этого еще не хватало.

– Для большинства людей, дорогая Элинор, – сказал Дамиан совершенно иным тоном, – сочувствие – это с постным видом, приличествующим случаю, сказать на похоронах: «Мы глубоко соболезнуем вашему горю». Для Франка же сочувствие… проявляется буквально. Не судите его строго. На самом деле мы глубоко друг к другу привязаны.

– Как скажете, – кивнула Элинор. – Я все-таки заварю чай.

– Мне лучше кофе, – попросил Дамиан.

– Вы пьете его слишком много.

– Стараюсь меньше спать, – криво улыбнулся Дамиан.

Элинор спорить не стала, пожала плечами и вышла.

* * *

– Как ты?

Дамиан, все еще стоящий, ухватившись за каминную полку для надежности, обернулся и посмотрел на Грегори. Святые угодники! Дорогой старший братец был встревожен, и по-настоящему! Мысль об этом согревала неожиданным образом, как несколько минут назад грела забота Элинор. Уже давно о нем не беспокоился никто, кроме Франка.

– Сносно. – Дамиан медленно выпустил из рук опору, шагнул назад и упал в ближайшее кресло. – Вру. Все болит. Что произошло?

Грегори сел рядом и коснулся запястья брата, пытаясь нащупать пульс. На виске его беспокойно билась жилка. Дамиан хотел сказать, что любые попытки бесполезны, его сердце едва стучало, но промолчал.

– Да как тебе сказать… моя экономка попыталась убить моего младшего брата, – покачал головой Грегори. В уголках губ спряталась улыбка, как в детстве. – И оказывается чудовищем, о котором я никогда не слышал. Сам я видел лишь, как она исчезла буквально в мгновение ока, но вот мисс Кармайкл, кажется, его видела, это монстрище.

Слово «монстрище» пришло оттуда же, из счастливого детства. Дамиану оно понравилось. А слова об Элинор заставили одновременно поежиться от легкого страха и от предвкушения. К сожалению, боль мешала связно мыслить, и все чувства были лишь слабыми отголосками себя самих.

– Дай мне морфий.

– Зачем тебе? – Грегори нахмурился, посмотрел на брата встревоженно. Он никогда не одобрял ничего затуманивающего разум. Даже в веселые студенческие годы он ухитрялся держаться подальше от сомнительных компаний, увлеченных наркотиками и прочими экзотическими способами познать себя.

– Затем, что мне ужасно больно, и лишь хорошее воспитание не позволило вопить благим матом при даме. Ау… – Дамиан застонал, хотя это никогда не помогало. – И я хочу, чтобы при нашем разговоре присутствовал Франк.

– И?

– Он очень многое пережил в детстве, – неохотно ответил Дамиан, – а теперь еще побывал на месте убийства. С него хватит. Он – ребенок, и я не желаю мучить его.

– Вот как… – протянул Грегори.

– А ты что себе выдумал? Что мы – любовники? – хмыкнул Дамиан. – Я бы, конечно, рад похвастаться эдак по-мужски своими любовными победами, но… Как там у Китса? «Будь скамьей мне, дерн могильный»[24].

Неохотно, хмурясь, Грегори поднялся, вышел из гостиной, а вернувшись спустя пару минут, сделал ему укол морфия. Боль утихла понемногу. Опираясь на руку брата, Дамиан дошел до кушетки и лег, положив под голову вышитую подушечку.

– Я не злоупотребляю этим, не думай.

– Хм, – только и ответил Грегори.

– С ума сойти! Ты даже хмыкать умеешь неодобрительно! – рассмеялся Дамиан.

В библиотеку прошмыгнула Элинор с подносом. Грегори, галантный как всегда, забрал его и усадил девушку в кресло.

– Лиззи пропала, да и других горничных нигде нет, сэр, – отрапортовала Элинор. – Так же, как кухарки, лакеев, истопника и мальчика на посылках. Дом пуст.

– Хм, – сказали Дамиан и Грегори на этот раз одновременно.

– Причем Лиззи я видела не больше получаса назад, – сказала Элинор. – Она шла по коридору с ведерком для угля.

– Ведерко тоже пропало? – сыронизировал Дамиан и заслужил очередной холодный взгляд. Забота заботой, но мисс Элинор Кармайкл он все же не нравился.

Впрочем, вошедший в эту самую минуту Франк остался безмятежен, приветливо улыбнулся сперва Дамиану, затем Элинор и присел на скамеечку возле камина, цепляясь за Дамианову холодную руку. Значит, ненависти прекрасная Линор не испытывала. Хорошо. Так с ней проще будет договориться.

– Ну что, вы теперь нам верите?

– Особого выбора у меня нет, – покачала головой Элинор. Она разлила чай – Дамиан терпеть не мог этот напиток – и заняла свободное кресло. Держалась она свободно и непринужденно, словно и не тряслась от страха совсем недавно. Самообладание этой женщины Дамиана даже восхитило. – Как вы можете меня защитить? И чем я могу вам помочь?

– Для начала нам нужна рабочая гипотеза… Предположим, что Лауру забрало то же «чудовище», что вы видели на сеансе семь лет назад. Значит, – Дамиан воздел палец, морщась от легкой боли, – нам нужно разобраться, что это за тварь. И что произошло на сеансе.

– И откуда это «чудовище» взялось в моем доме, – добавил Грегори, бросая мрачный взгляд на Элинор.

– Почему бы вам не расспросить этого Аждара? – спросила Элинор дрогнувшим голосом, отводя глаза. – Как знать, может, они, чудовища эти, держатся вместе.

– Аждар так просто на зов не явится, – покачал головой Дамиан. – Он приходит, только когда сам этого хочет. Кроме того, ему требуется жертва. В древности еще можно было обойтись кровью черного петуха, но с тех пор чудовища ой как избаловались. Готовы вы проливать кровь, прекрасная Линор?

Элинор скривилась едва заметно и покачала головой.

– И я не готов, – согласился Дамиан. – Что это за звук?

Звук был тихий, едва различимый – и все же заставивший Дамиана напрячься. В этом доме многое было неправильно. Да что говорить – все было неправильно! В него, казалось бы так надежно защищенный, прорвалось нечто темное и опасное.

– Треск? – Грегори пожал плечами. – Сверчок?

– Сверчки, брат мой, не трещат. – Дамиан поднялся и, стараясь держаться уверенно, направился к двери. Франк и Грегори нагнали его в дверях.

Холл был залит светом, Дамиан не рискнул пересечь порог. А потом дом вдруг содрогнулся, точно в землетрясении. Треск усилился, и запоздало Дамиан сообразил – это балки. Подняв голову, он обнаружил, что потолок просел.

– Что за чертовщина? – пробормотал Грегори.

Снова послышался треск, сперва тихий, а потом – каскадами – все громче и громче, превращаясь постепенно в грохот. Потолок пошел трещинами, изогнулся, словно не мог удержать свою ношу, и рухнул вниз, обдав стоящих в дверном проеме мелким мусором. В лицо брызнуло стекло, Дамиан едва успел отвернуться и закрыть собой Франка.

Снова треск, и снова. Казалось, дом устал стоять, сдался времени – да сколько там прошло? – и начал разрушаться, готовый в любую минуту погрести своих жильцов под обломками.

Первым среагировал Грегори. Он сорвал одну из бархатных штор, висящих возле двери – английская мода, всегда казавшаяся Дамиану нелепой, – набросил на брата, точно плащ, и приказал:

– Откройте окно, мисс Кармайкл.

Завернутый в тяжелую пыльную ткань, Дамиан не видел ничего и мог полагаться только на теплую руку Франка, ведущую его, да на брата. Зато звуками его мир переполнился до отказа: треск, грохот, клацанье, скрип оконной створки. Звук шагов и снова треск.

– Осторожнее. – Грегори взял его под локоть. – Вот так. Я сейчас… сейчас, найду экипаж.

Под штору пробрался прохладный воздух лондонского утра и новые звуки: голоса зевак, изумленное аханье. Снова треск. А потом грохот, с которым обрушилось почтенное георгианское здание, погребая под собой все безделушки, украшения, глупые композиции из перьев и раковин и все свои загадки. В спину ударила волна воздуха, а потом на мгновение все затихло.

– Вы в порядке? – тихо спросила Элинор Кармайкл.

– Я лучше бы присел…

Элинор коснулась его руки, направляя.

– Вот, сюда. О боже, полиция!

– С полицией пусть Грегори разбирается, – проворчал Дамиан. – Это его дом. Был. Как хорошо, что книги мои остались на вокзале.

Пока Грегори разбирался с полицией и зеваками, Дамиан сидел неподвижно. Франк крепко сжимал его руку, и Элинор оставалась рядом. Даже не обладая способностями Франка, Дамиан ощущал исходящее от нее напряжение и пытался, как мог, разрядить его.

– Похож я сейчас на мать-под-ковром?

– Чрезвычайно.

– Катриона – вы ведь знакомы с нашей матерью? – так вот, Катриона однажды затеяла семейное фото. Мне было лет пять, Грегори, соответственно, девять. И мы были непоседливыми детьми. Конечно, уже слишком взрослые, чтобы матушка была рядом с нами, спрятанная тканью, но… Она сидела неподвижно, это она умеет. Чисто кобра. А мы все никак не могли угомониться. Тогда мама, помнится, сгоряча сказала, что проще нас убить и снять post mortem. Это был единственный раз, когда она говорила что-то подобное.

Да, не получалось у него развлечь девушку. Элинор издала невнятный звук и более ни слова не произносила до возвращения Грегори.

– Рабочих пришлют, чтобы разобрать завалы, – сказал брат. – Уже и не помню, что я им наплел. Только куда нам теперь деваться?

– Наш дом на N-стрит все еще пригоден для жизни, – заметил Дамиан. – И там мы вполне можем неплохо обустроиться.

Лица брата он не видел, но готов был биться об заклад, что Грегори поморщился.

– Не хотел бы я возвращаться в этот склеп.

– Ты не хотел бы? – удивленно уточнил Дамиан.

– Даже наша матушка его ненавидит. – Это прозвучало совсем уж по-детски, и забавно было отметить, что и у идеального Грегори Гамильтона есть слабости.

– Наша матушка, – напомнил Дамиан, – любит только свои триумфы. Поражения она всегда ненавидела, а дом, полагаю, напоминает ей о многих. Это место мрачное и нездоровое, но – безопасное, насколько это возможно.

– А куда деваться мне? – обреченно вздохнула Элинор Кармайкл, и приятно было, что за минувшие сутки она совсем растеряла свою чопорность и прекрасные манеры.

Дамиан сквозь штору нашарил ее запястье и сжал.

– Вы, прекрасная Линор, конечно же, едете с нами. Мы ведь обещали от всего вас защитить. – После паузы Дамиан признал с неохотой: – Ну, кроме рушащихся домов. Но поверьте, на N-стрит такой казус просто невозможен.

Глава семнадцатая

Дом на N-стрит с первого взгляда производил угнетающее впечатление. Он был огромный, в четыре этажа, не считая низкую мансарду, и очень старый, и напоминал больше крепость, чем человеческое жилье. Окна закрывались ставнями так плотно, что не пропускали ни луча света. В огромном, подавляющем всякого входящего темном холле висело множество старых портретов, изображающих, должно быть, предков Гамильтонов. Они смотрели на Элинор из мрака неодобрительно, как на захватчицу. Неприятное это было чувство.

Вспыхнул свет, пронзительно-яркий, непривычный и ослепивший Элинор на мгновение.

– Грегори старомоден, – сказал Дамиан, подкравшийся к ней со спины, – а вот мне нравится электричество.

– Вам это… не вредит? – осторожно спросила Элинор.

– Немного режет глаза. Поэтому, – Дамиан вытащил очки из жилетного кармана, отряхнувшись попутно от мусора и пыли, и надел их на нос осторожно, чтобы не повредить пластырь, – у меня есть это. Но всю свою жизнь проводить в темноте вредно для любого живого существа, даже для меня.

– Так это ваш дом?

– Нет, – покачал головой Дамиан. – Не совсем. Это дом нашей матери. Но она обычно живет в нашем замке на границе Шотландии, к счастью. А я иногда приезжаю сюда, здесь безопасно.

– Это ваши предки? – Элинор указала на портреты. Теперь, в электрическом свете, они глядели на нее еще враждебнее.

– Угу, – отозвался Дамиан, разглядывая картины так, словно увидел их впервые только что.

– Офицеры, судьи, лорды… – Элинор покачала головой. Ей казалось, все эти преисполненные важности персоны глядят на нее неодобрительно, точно на захватчицу, хотя ничего дурного она и не делала. – Неуютно я себя чувствую…

Элинор пробормотала это едва слышно, но Дамиан все же услышал. Взял ее за руку, не обращая внимания на попытки освободиться, и подвел к стене, увешанной лицами его предков.

– Познакомьтесь, лорд Эдвард Фрезер Гамильтон, судья. Отравил свою жену в 1709 году и, благодаря судейской мантии, ушел от правосудия. А этот господин в красном мундире – полковник Александр Гамильтон, герой Ватерлоо. Запер жену на верхнем этаже замка, назвав сумасшедшей, и стал водить в дом юных Адонисов, имея по трое любовников за раз. Фредрика Гамильтон сумела сбежать из заточения и удушила его шнуром от звонка. И поделом, скажу я вам. А этот постный господин в одежде пастора – наш прославленный миссионер, преподобный Квентин Гамильтон. Таких дел в Африке наворотил.

Элинор поежилась. Теперь люди, изображенные на портретах, казались ей еще ужаснее. И взгляд их сделался еще страшнее.

– Не все так печально. Видите вон того господина, изрядно похожего на Грегори? Это наш двоюродный дед, Джошуа Гамильтон. Ни в чем дурном не замечен, если не считать того, что его дом едва не обрушился прямо нам на головы. – Дамиан выпустил вдруг ее руку и пошел к лестнице. – Идемте, я покажу вам комнаты.

В спальнях на третьем этаже пахло лавандой и жимолостью. В них царило унылое запустение, однако попадались достаточно уютные, несмотря на общую пустоту и запущенность, комнаты. Элинор, повинуясь настойчивому требованию Дамиана, выбрала ту, на стенах которой были обои цвета слоновой кости, украшенные букетами полевых цветов. У зеркала стояло множество баночек, коробочек и флаконов, ждущих, пока их наполнят разными дамскими бальзамами и духами. Шкаф во французском духе, с затейливыми завитушками, мог бы вместить в себя не только скромный гардероб Элинор, теперь пропавший безвозвратно, но и ее саму. Кровать была без балдахина (Элинор, честно сказать, пугали балдахины), накрытая кружевным покрывалом. На столике стояла электрическая лампа и лежала забытая кем-то книга. Гомер. Пускай Элинор пыталась проявить скромность и благоразумие, эта комната была куда роскошнее, чем она вообще заслуживала.

– Там у окна рукоять, – кивнул Дамиан. – Поверните ее по часовой стрелке, и ставни откроются. И так во всех комнатах.

– Это сделали ради вас? – спросила Элинор прежде, чем успела прикусить язык. Но с Дамианом Гамильтоном почему-то казалось неуместным соблюдать какие-либо приличия. Особенно после всего, что произошло за последнюю пару дней. Она обернулась.

Дамиан стоял, скрестив руки на груди, и разглядывал ее с интересом. Неловко вырвавшийся вопрос он никак не прокомментировал, словно и не услышал.

– Не стесняйтесь. Здесь вы – наша гостья. И не бойтесь ничего. Дом надежно защищен, Катриона постаралась. И он полностью в вашем распоряжении, а я вас покину. Нужно посмотреть, все ли в порядке, я давно здесь не был. Потом не мешало бы озаботиться наймом прислуги. Полагаю, мы здесь застрянем надолго…

Он вышел. Элинор села на кровать, приятно спружинившую, и еще раз осмотрела комнату. Это была спальня леди. Настоящей леди, у которой есть горничные, красивые платья и уйма свободного времени. Элинор не была леди. Она была лишь простой дочерью сельского священника, достаточно умной, чтобы получить образование, и достаточно образованной, чтобы найти себе место гувернантки. Она не заслужила эту комнату – о боже, со смежной ванной! – у нее не было никакого права мечтать о такой жизни, о дружбе с господами, птицами совсем не ее полета; и не было права так вольно разговаривать с Дамианом или с его братом. Она – никто.

Она – инструмент.

Мысль эта пришла откуда-то извне, и Элинор поежилась. Вне всякого сомнения, она здесь, в этой роскошной комнате, потому что Гамильтонам нужна помощь, чтобы поймать чудовище. Потому что она каким-то удивительным образом оказалась способна видеть чудовищ. Элинор разыщет для Гамильтонов чудовище, а они защитят ее. Если только очередной дом не рухнет на их головы. В невольном страхе Элинор вскинула голову, но потолок над ней был белый, лишь чуть тронутый тенями и тенетами.

– Хотите чаю? – Тихий голос оторвал ее от невеселых размышлений.

– Франк?! – короткое имя само собой соскочило с языка, хотя и звучало вопиюще невежливо. Кажется, за пару минут разговора с Дамианом Гамильтоном Элинор окончательно растеряла все свои манеры.

Мальчик, ничуть не задетый обращением, стоял в дверях, глядя на нее с интересом и вместе с тем с какой-то затаенной нежностью и с улыбкой.

– Не хотел вас напугать, мадемуазель. Просто я заварил чай, а из ближайшего ресторана доставили кое-какую еду. Днями мы наймем прислугу, а пока придется довольствоваться этим.

– Спасибо, я… сейчас спущусь… – Элинор огляделась беспомощно. На ней было совершенно пришедшее в негодность вечернее платье, и она была одна-одинешенька в незнакомом месте. Чувство неловкости мешалось с паникой. – Ты не проводишь меня? Я боюсь… заблудиться.

Дом этот был по-настоящему огромен и виделся Элинор зловещим лабиринтом, в котором непременно затаилось нечто жуткое. Франк улыбнулся и галантно предложил ей локоть.

– Сперва этот дом кажется страшным, хотя Maitre утверждает, что он и вполовину не такой жуткий, как замок Гамильтон. Но к нему можно привыкнуть. Трудно становится, если задерживаться здесь надолго. Тогда даже стены давят, а портреты делаются особенно неприятными.

– А вы?.. – Элинор осеклась, потому что и не знала, о чем на самом деле собирается спросить.

– Мы путешествуем обычно, – охотно ответил Франк. – Еще несколько дней назад были во Франции: Maitre – где-то на юге, а я – в Париже. Maitre устроил меня вольнослушателем в школе Хартий[25]. Но мистер Гамильтон прислал сообщение, и Maitre поспешил в Лондон и вызвал сюда меня. Хотя, знаете, они ведь двадцать лет не общались…

– Два… двадцать?! – Элинор остановилась на пороге и изумленно посмотрела на мальчика. – Двадцать?! Им тогда было, должно быть…

– Двенадцать. – Дамиан посмотрел мрачно на Франка, быстро прикусившего язык. – Мне было двенадцать, Грегори шестнадцать, и это очень долгая история. Садитесь. Вы, надеюсь, любите пирожки и сэндвичи, в любом случае по соседству больше ничего стоящего не готовят. Как твоя комната, Грегори?

– Будто мне все еще девять, – проворчал мистер Гамильтон. Со всей галантностью он отодвинул стул и помог Элинор сесть к накрытому наскоро ломберному столику. – В твоей все еще стоит та железная дорога?

– Она на чердаке. Последнее крушение нанесло ей непоправимый ущерб. – Дамиан с улыбкой сел напротив Элинор. Он был в темных очках, и это вызывало смутное беспокойство. Приходилось напоминать себе, что яркий свет вредит его глазам. И что ж, по крайней мере, она не сидела касаясь его локтем.

Некоторое время все четверо ели молча, и Элинор себя чувствовала престранно. С одной стороны, на нее накатывала паника, потому что ситуация была неестественной и просто неприличной. С другой стороны, ее будто бы приняли в некий тайный клуб, мужской или, скорее, мальчишеский. А она… Как знать, не стала ли она на самом деле причиной всех бед этого семейства?

– Мистер Гамильтон, – переборов наконец неловкость, решилась спросить Элинор, глядя на старшего из братьев. – Почему конкретно я здесь? Что вам от меня нужно?

– Вы здесь для бесчеловечных экспериментов, – ответил со зловещей улыбкой Дамиан, и, кажется, сразу двое пнули его под столом.

– У вас определенно есть дар, мисс Кармайкл, – мягко сказал Грегори Гамильтон, бросая на брата укоризненные взгляды. – Вы единственная обратили внимание на след в гардеробной. И вы видели преображение миссис Симпсон, тогда как для меня она просто исчезла.

– К слову о следе. – Дамиан тронул ее руку холодными пальцами. – Расскажите нам все, что помните о том спиритическом сеансе. И не так путано, как сегодня ночью, пожалуйста.

Элинор быстро облизнула губы. И вдруг обнаружила, что нуждается в том, чтобы поделиться с кем-то своими воспоминаниями о том дне. Она хранила их слишком долго, не имея возможности поговорить. Месяцы в клинике отучили ее делиться своими переживаниями с посторонними, с тетушкой же Элинор порвала всяческие отношения раз и навсегда, не желая больше не только участвовать в подобном, но даже слышать о спиритизме.

Братья Гамильтоны и Франциск Форентье самым странным образом не казались ей посторонними.

– Это… это, как я уже говорила, был единственный раз, когда тетушка попросила меня о помощи. Ей нужно было призвать дух девушки моих примерно лет, умершей за год до того где-то во Франции. Я должна была стать проводником для нее. Я тогда, кажется, совершенно не боялась происходящего. В сеансах я не участвовала, но мне случалось бывать зрительницей, и все казалось таким простым, таким знакомым.

Элинор поежилась, вспоминая свои тогдашние чувства.

– С самого начала все пошло наперекосяк. Нас должно было быть пятеро на сеансе: тетушка, я, отец погибшей, ее жених и подруга. Имен и не вспомнить уже… – Элинор тряхнула головой. – Неважно. Нас должно было быть пятеро, а комната оказалась полна народа. Странных, темных, почти черных людей… они жались к круглому тетушкиному столу и…

Франк вдруг подсел ближе и положил руку ей на колено. Этот странный жест придал Элинор сил. Она даже смогла выдавить улыбку и продолжить.

– А потом появилось это… чудовище. Чернильный спрут. Он тянул свои щупальца во все стороны, хватал тех черных людей и пожирал их, проглатывал целиком. Когда он исчез, на полу остался выжженный след.

– Нет, все-таки это не Тень, – сокрушенно покачал головой Дамиан.

– Не думаю, что вообще знаю, о чем речь, – покачала головой Элинор. – Тетя каждый раз изобретала новые прозвища для духов, которых вызывала. Ламии, катакано, гении[26]. Иногда казалось, тетя вообще в это не верила.

– Тени, они как призраки, – пояснил Франк и посмотрел на Дамиана. – Я прав, Maitre?

– В примитивном понимании, – кивнул тот. – Тени были когда-то кем-то или чем-то и стремятся вновь вернуть себе бытие. Они легко проникают в мир людей и занимают их тела, однако они нематериальны, их невозможно коснуться или увидеть. Лишь принять в себя, дать Тени тело, что делают порой некоторые неосторожные медиумы. Часто это стоит им жизни. Суеверные люди обычно называют их «призраками», что, конечно, неверно. Призраков не существует. Лишь жадные до чужой жизни скитальцы.

Элинор содрогнулась от подобной перспективы. Мир и без того уже казался ей слишком пугающим местом.

– Не все так мрачно, мисс Кармайкл, – успокоил ее Грегори Гамильтон. – Большинство людей защищены своей верой.

– Едва ли это должно меня успокоить, – покачала головой Элинор. – Мой отец часто повторял, что мы живем в век неверия.

– Каждый во что-то верит, – покачал головой Дамиан. – Кто-то в Бога и силу креста, кто-то в знахарей и амулеты. И крест, и счастливая кроличья лапка помогают одинаково хорошо, если в них верить. У Грегори есть фамильное кольцо, спасшее существо не одного Гамильтона, а у Франка – четки одной доброй монахини, что когда-то очень нам помогла.

«А что у вас, Дамиан?» – захотелось вдруг спросить Элинор, но она промолчала.

– В настоящей опасности только те, кто добровольно отдает свое тело и становится проводником в наш мир. Медиумы, вроде вашей тетки или Сибилл Кесуотер. – Дамиан нахмурился вдруг. – А еще есть идиоты, заключающие с Тенями сделки ради получения какой-либо выгоды. Ну и ведьмы, конечно, но тут разговор особый.

– Тени все знают, но не обо всем могут сказать… – вспомнила Элинор слова тетки.

– Точно, – кивнул Дамиан. – И не обо всем хотят.

– А кто, по-вашему, эти чудовища?

– Понятия не имею, прекрасная Линор, – ухмыльнулся Дамиан, – и даже нахожу это захватывающим.

– Так что нам делать? – спросил Грегори Гамильтон, возвращая разговор из русла теоретического в практическое.

– Во-первых, разузнать о спиритическом сеансе у прочих очевидцев, я раздобыл их адреса. – Дамиан вытащил из жилетного кармана изрядно потрепанную карточку и выложил на стол. А о чудовищах расспросить ведьм. Уж кто-кто, а они в таком толк знают.

Ведьмы. Элинор хотела было закатить глаза, но передумала. Ведьмы виделись ей персонажами детских сказок, героинями с открыток: уродливые старухи в остроконечных шляпах. Но, впрочем, если существуют духи и чудовища, отчего бы не жить на этом странном свете и ведьмам?

– А много ли ты их знаешь? – мрачно спросил Грегори.

– Достаточно, – хмыкнул Дамиан. – И тебе страшно повезло, брат мой, с одной весьма талантливой ведьмой я вожу близкую дружбу, и она приглашала нас через пару дней на премьеру «Лира». Там ее обо всем и расспросим. А сейчас давайте-ка спать. Не знаю, как вы, а я страшно устал, и мне нужно прилечь хоть ненадолго.

* * *

Больше, чем этот сумрачный особняк, Грегори ненавидел только старый склеп, который они называли «родовым замком». Продуваемый всеми ветрами, построенный на руинах настоящего древнего замка, он казался реликтом иной эпохи, декорацией к некоей пошлой пьесе, основанной на готической истории. Здесь же, в особняке, когда-то давно все было наполнено светом, мать сроду не экономила на свечах. Затейливая мебель блистала позолотой, повсюду стояли так любимые матерью экзотические растения и пахло цветами. И здесь, несмотря на вдовство их матери, устраивались балы и приемы, за которыми Грегори и Дамиан любили подсматривать, удивляясь пышности и бессмысленности всего происходящего.

Все кончилось двадцать лет назад.

– Ложись спать, – посоветовал Дамиан. – Бери пример с нормальных людей.

Конечно же, он никуда не ушел; сидел в кресле, положив на колени книгу, и лениво перелистывал страницы, больше купаясь в тепле от камина, нежели читая.

– А ты? Ты же «устал и мне нужно прилечь», – саркастически напомнил Грегори.

Дамиан покачал головой. Ругая про себя упрямство младшего брата, Грегори сел напротив.

– Я тоже ненавижу этот дом, – сказал вдруг Дамиан. – Гроб. Она, конечно, считала, что делает «как лучше», но мы оба прекрасно знаем, у нашей матушки странные представления о лучшем. Я бы возразил, если бы мог.

Грегори посмотрел на огонь. Он плясал причудливыми языками по поленьям, трещал, рассыпая искры. В детстве, усевшись на ковер, они жарили хлеб при помощи щипцов для углей, непременно сжигали половину, и на запах прибегала их няня, миссис Пек, злющая старая ведьма просто необъятных габаритов. Ее платья напоминали своими размерами и расцветкой цирковой шатер. Дородным людям надлежит быть добрыми, так думал Грегори в детстве.

– Ну и ор тогда стоял, – улыбнулся Дамиан. – Ты вспомнил Пек, верно?

Иногда Грегори казалось, что, помимо всех прочих чудесных способностей, Дамиан умеет читать мысли. Впрочем, даже если и так, некоторые вещи должны быть сказаны вслух.

– Я не должен был… сбегать.

– Это уже неважно, – покачал головой Дамиан.

– Важно! – Грегори поежился от прилива отвратительного чувства вины. – Я чувствовал себя виноватым, я струсил и сбежал.

– Виноватым? – удивился Дамиан. – С чего бы?

– Мне всегда казалось… – Грегори замялся. – Казалось… это произошло из-за меня… когда с тобой случались эти приступы, я оказывался совершенно беспомощен.

– Ты старше меня всего на четыре года, – пожал плечами Дамиан, заметно расслабившись. Он готов был, по своему обыкновению, перевести все в мрачную шутку.

– А после того ужасного дня, когда ты…

– Умер? – уточнил Дамиан. – Что бы ты сделал, если бы остался? Повлиял бы на мать? Запретил ей устраивать этот цирк уродов? Не дал ей привезти Лауру? Что?

– Не знаю, – пришлось признать Грегори.

– Мы оба знаем, и прекрасно знаем, братец, что с нашей матерью бесполезно спорить, она в любом случае поступает по-своему. Да, не всегда то, что она считает правильным и целесообразным… допустимо, иногда это жутко и мерзко, но… Я так и не научился с ней спорить, и готов пари держать – ты тоже.

Некоторое время они молча смотрели на огонь. Все Гамильтоны, имеющие богатейшую историю сделок с Тенями, любили пламя. Оно успокаивало, очищало и давало надежду.

– Это было ужасно, – признал наконец Дамиан. – Первые лет пять. А потом я… Ушел. Нашел один монастырь во Франции, древнее место. Всегда любил слушать католические мессы. А потом она вернула меня.

– Ты предпочел бы остаться там, в монастыре? – осторожно спросил Грегори.

– Вот чем, брат мой, я не страдаю, так это тягой к самоубийству, – фыркнул Дамиан. – Я приноровился к своему бытию и живу припеваючи. У меня есть деньги, книги, Франк. Даже ты теперь у меня есть, и с тобой можно приятно побеседовать, сидя у камина.

– Почему ты приехал? – задал Грегори вопрос, который мучил его последние три дня. Он даже думал в иные минуты, что Дамиан хочет отомстить за все. Мстительность была в характере Гамильтонов, по крайней мере большинства из них.

– Потому что ты мой брат, – совершенно спокойно ответил Дамиан, глядя прямо, уверенно. Он умел лгать с таким вот честным выражением лица, но Грегори очень хотелось, чтобы эти слова были правдой. – Я люблю тебя, как умею. А теперь иди спать. У нас много дел, а время уходит. Детали всех планов обсудим завтра.

Глава восемнадцатая

По заведенному обыкновению, Элинор проснулась рано и была в первые мгновения сбита с толку. Где она? Не в привычной комнатке, небольшой, не слишком уютной – Элинор избегала привносить во временное жилище какие-либо черты индивидуальности. Может быть, только букет цветов в вазе. Комната, в которой она сегодня проснулась, была роскошнее всего того, что было у нее когда-либо в жизни. Светлые обои, изящная мебель, легкие шторы на окнах, шевелящиеся под сквозняком. Запах лаванды и жимолости. И перина такая мягкая, словно спишь на облаке. Кажется, Элинор сладко и крепко выспалась впервые за долгие-долгие годы.

Потом пришло осознание, где и почему она находится, и Элинор села. Она в особняке Гамильтонов. Сразу же нахлынули воспоминания о прошедших сутках, чрезвычайно насыщенных событиями. Непристойное предложение, побег, Дом, чудовища, леди Морроу, утрата себя, ночное превращение в марионетку, раненый Дамиан Гамильтон, разрушенный дом. Элинор тряхнула головой. Боже, она заключила сделку с Дьяволом.

При свете дня, под этим ярким солнцем, золотящим обои и паркет, играющим на гранях хрустальных флаконов на туалетном столике, все произошедшее вчера виделось дурным сном. Что за чудовища? Что за чудеса? Нет их. Нет ничего такого под солнцем. И дома того странного нет, и чернильного спрута, пожирающего тени. Померещилось. Снова вернулось желание дать всему простое и рациональное, пусть и весьма неприятное объяснение. Опиумный дурман. Безумие. Увы, уверить себя в том не получалось. Раз за разом мысли ее возвращались к сеансу и к тому чудовищу, что явилось ей. И к следу на ковре. И к следу в гардеробной миссис Гамильтон. И снова к сеансу. И так по кругу, точно в хороводе. А что, если Элинор и в самом деле принесла в дом Грегори Гамильтона нечто дурное, нечто опасное? Что, если из-за нее Джеймс…

– Вы проснулись, мадемуазель Кармайкл?

Элинор подтянула одеяло к груди и мрачно посмотрела на Франциска Форентье. Мальчик стоял на пороге, приветливо улыбаясь. Впрочем, ее вина. Нужно было накануне запереть дверь на засов, чтобы посторонние мужчины – пусть даже и такие юные – не заходили без приглашения.

Хотя, следовало признать, отчасти Элинор была его появлению рада. Стоило Франку появиться на пороге, и дурные мысли как ветром сдуло, и на их смену пришли смущение и гнев. Нахватался у своего мэтра дурных манер!

– Завтрак готов, – продолжил мальчик. – Maitre у себя в комнате, размышляет, его лучше не тревожить сейчас, мистер Гамильтон еще не вставал, и я подумал, может быть, вы…

Улыбка сделалась смущенной, совсем детской, и Элинор укорила себя за вспышку раздражения. Франциск Форентье – хороший мальчик и не желал ничего дурного, ему просто нужна компания за завтраком, как и любому мальчишке его возраста. Элинор и сама в юные годы не любила есть в одиночестве.

– Сейчас я спущусь, – кивнула она.

– Завтрак накрыт в нижней гостиной, это на первом этаже, – сказал Франк и скрылся за дверью.

Элинор дождалась, пока шаги его стихнут, откинула одеяло и неохотно спустила ноги на паркет. По полу тоже гуляли сквозняки, дом словно дышал, и это было странное и жутковатое ощущение. Элинор отогнала его и запретила себе фантазировать. Хватает и прошлых нелепых и глупых видений. Стараясь вернуть себе прежнюю невозмутимость, Элинор оделась, причесалась, аккуратно, волосок к волоску, но отражением осталась недовольна. Все, что у нее сейчас было – это вечернее платье, которое почти невозможно уже привести в порядок. Она совсем не походила на себя, прежнюю. Оглядевшись, Элинор заметила на туалетном столике несколько широких полос кружева и, поколебавшись, прикрыла ими, как шемизеткой, грудь. Изумрудный шелк все еще резал ей глаз. Своими у Элинор были только ботинки, старые, стоптанные, с дырой на мыске, которые на ее счастье завалялись в кладовке, дожидаясь починки, в ином случае из рушащегося дома пришлось бы спасаться босиком. Но они не могли вернуть ей уверенность.

Подбирая юбку, Элинор вышла из комнаты и на мгновение ошалела. Коридор оказался ярко освещен электрическим светом. Он, по сравнению с газовым, был значительно более ярким, резким, и с непривычки слезились глаза. Элинор провела по ним ладонью, надеясь привыкнуть, а после почти на ощупь пошла к лестнице.

Нижняя гостиная, уже знакомая ей, была, по счастью, освещена солнечным светом через распахнутое настежь окно. Как оказалось, она выходила в небольшой и очень запущенный сад. За густыми зарослями шиповника, уже отцветшего, усыпанного красноватыми ягодами, проглядывала кирпичная стена. Траву давно никто не косил, и она росла вольно, буйно, скрыв дорожки и клумбы, если они когда-нибудь были. Пахло из окна странно: одновременно лугом и фабрикой, горьким черным углем.

– Камины в ужасном состоянии, – посетовал Франциск, водружая в центр небольшого столика поднос со снедью. – Их давно пора отремонтировать. Или почистить хотя бы. Maitre не до того.

– Такой большой дом нелегко содержать, – сказала Элинор только потому, что от нее ждали реплику.

– Вовсе нет, – покачал головой юноша, улыбаясь. – Просто дома… им нужны жильцы. Иначе они дичают.

– В самом деле, мсье Форентье? – рассеянно отозвалась Элинор.

– Зовите меня Франком, пожалуйста. – Улыбка мальчика стала шире и выглядела теперь заискивающей. И снова – удивительно детской. Такому нелегко было противиться. Пройдет лет пять, и ему не составит труда соблазнить любую, даже самую неприступную и гордую девушку.

И снова она задумалась о соблазнении. Элинор раздраженно кивнула головой. Те слова Дамиана Гамильтона слишком уж задели ее гордость. Для женщины ее положения гордость – непозволительная роскошь.

– Прошу меня извинить, завтрак опять… скромный.

Элинор кивнула, садясь к столу и наливая себе кофе. Ели они в тишине. Франциск – Франк, пусть уж будет Франк – иногда порывался затеять беседу на самые общие, отвлеченные темы, но Элинор отвечала кратко, почти односложно, погруженная в свои мысли. Она пыталась свыкнуться с новой для себя жизнью.

Или – вернуть старую?

Нет-нет да и всплывало в памяти что-то странное. Какие-то тени на границе зрения, в уголках глаз. Было в ее детстве что-то необычное, определенно. Но вот что – Элинор позабыла. Все, что происходило с ней до девятнадцатилетия, было подернуто странной дымкой, словно припорошено пылью. Элинор тянулась, хотела глянуть, понять, но пыль поднималась и застила глаза.

После завтрака она, не имея лучшего занятия, позволила Франку провести себя по дому. Он производил странное впечатление: был роскошен, пышен и мрачен одновременно. Множество вычурных украшений, давно вышедших из моды, заполняло комнаты. По стенам висели картины, многие – баснословно дорогие, известных художников. В одной из гостиных целую стену занимала витрина, покрытая позолотой, а в ней – миниатюрные портреты членов семьи. Под взглядами нарисованных глаз, пусть даже крошечных, с булавочную головку, Элинор ежилась и чувствовала себя захватчицей. А еще дом этот совсем не походил на братьев Гамильтонов; ни на Грегори, ни даже на Дамиана. А вот их мать тут представить было удивительно легко, и Элинор вздрагивала от каждого шороха. Казалось, то шелестит ее платье, и вот-вот Катриона Гамильтон появится, как всегда, глядя на Элинор свысока.

Дамиан появился только к ланчу, когда полуденное солнце скрылось за остроконечной крышей ближайшего особняка и из сада потянуло сырой, стылой прохладой. Спустился в гостиную, дождался, пока Франк закроет и запрет ставни, а после подошел к камину и протянул руки к огню. День где-то там, снаружи, на улице, был, должно быть, все еще по-летнему теплый, но в этом доме царил ледяной холод, и Элинор сама придвинула кресло ближе и вытянула ноги, пытаясь согреться. Взгляд ее скользнул по руке, почти прозрачной на фоне пламени, а потом вверх, к лицу.

– Как ваш ожог, мистер Гамильтон?

– Дамиан, – покачал головой мужчина. – Ну же, Линор, у вас ведь получалось! А титулование оставьте лорду Грегори.

– Почему вы так зовете его? – нахмурилась Элинор, внутренне уже принимая аргументы. Да, Дамиан Гамильтон – отнюдь не джентльмен и определенно не заслуживает церемонного обращения. Но звать его по имени… все еще непривычно.

– Полночный час угрюм и тих. Лишь гром гремит порой, я у дверей стою твоих. Лорд Грегори, открой[27], – с усмешкой процитировал мужчина.

– Ваш брат вовсе не таков, – поджала губы Элинор.

– Откуда вы знаете, прекрасная Линор?

– Прекратите так звать меня! – потребовала Элинор, у которой это «Линор» вызывало легкую дрожь то ли страха, то ли отвращения. – Если вам уж так нравятся имена, то я – Элинор. Элинор.

Дамиан фыркнул, открыл уже рот, готовый продолжить перепалку, но тут дверь распахнулась, и в гостиную бодрым шагом вошел Грегори Гамильтон, принеся с собой запах булочной и целую корзину выпечки.

– Вышел прогуляться и узнал новости, – объявил он с порога. – От моего дома и следа не осталось, одни руины. И как это понимать?

– Есть многое на свете, друг Горацио, – хмыкнул Дамиан.

– Итак, наши планы? Угощайтесь, мисс Кармайкл.

Элинор после небольших колебаний кивнула и взяла из корзины булочку, еще теплую, восхитительно пахнущую корицей. Вторую цапнул Дамиан, едва не коснувшись ее руки, сделал несколько шагов и как-то неуклюже опустился в кресло. Рядом появился Франк с чашкой кофе.

– Спасибо, любовь моя. Планы? – Дамиан кивнул. – Предлагаю начать с заказчика того сеанса, Найтингейла. В истории этой полно странностей. Для Найтингейла и его спутников, к примеру, это был единственный сеанс. Больше они к Спиритуалистам не обращались.

Элинор задумчиво склонила голову к плечу, разглядывая бледные пальцы Дамиана, сжимающие чашку, словно он пытался отогреть ладони.

– Да, это странно…

– В самом деле? – Грегори Гамильтон устроился в третьем кресле и вытянул к огню ноги.

– Обычно спиритизм превращается в своего рода наркотик, – пояснил Дамиан, делая глоток кофе. – Появляется настоятельная необходимость в откровениях свыше. Тут же ни один из трех участников сеанса более к медиумам не обращался. Можно быть уверенным, ни к каким. Господа спиритуалисты ревнивы, они следят за своими конкурентами. И это может значить…

Отставив звякнувшую чашку, едва не расплескав кофе, Дамиан откинулся на спинку кресла и переплел на животе пальцы.

– Это может значить всего две вещи: либо они получили то, что хотели; либо слишком сильно испугались увиденного. В любом случае нужно поговорить с ними и внимательно на них посмотреть.

Взгляд Дамиана, до той поры расслабленный, вдруг сделался цепким, остановился на лице Элинор. Той стало не по себе. Она должна «внимательно посмотреть», не так ли? Узнать, нет ли среди этих людей… чудовищ. Дрожь пробежала по коже.

– Александр Смартсон, жених, скорее всего переехал, он семь лет назад жил в дешевых меблированных комнатах. Ее подруга, Розмари Фишер, наверняка вышла замуж. А вот отец может все еще жить в своей деревне, а значит, разумнее всего начать с него. Почему бы вам туда не съездить?

Элинор почувствовала, что краснеет, когда представила себе, как отправляется куда-либо с Гамильтонами. Возмутительно неуместно. Однако глупо думать о приличиях сейчас, когда она согласилась помочь – она ведь согласилась, верно? – и поселилась в этом доме в качестве… неизвестно кого.

– Я…

– Ну же, скажите «да», моя дорогая Линор, – широко улыбнулся Дамиан и, слегка поморщившись, коснулся пластыря на щеке. – Погожий сентябрьский день слишком хорош, чтобы проводить его в душном и пыльном Лондоне. А мы с Франком тем временем озаботимся прислугой. И защитой.

Сразу трое мужчин посмотрели на нее: Дамиан ухмыляясь, Франк с мягкой улыбкой, а мистер Гамильтон как-то выжидательно. И Элинор вынуждена была согласиться, чтобы только они оставили ее в покое.

– Найтингейл живет совсем рядом с Лондоном. – Грегори Гамильтон изучил карточку с адресом, небрежно оставленную на столе. – Если мы выйдем сейчас, то успеем на поезд в половину второго, на месте будем около трех и сможем обернуться до ужина.

Элинор бросила короткий взгляд на платье, которое успела уже возненавидеть, и со вздохом согласилась.

– Как скажете, мистер Гамильтон.

* * *

К найму прислуги Дамиан подошел ответственно. Было неприятное ощущение, что история эта затянется и долго еще придется сидеть в Лондоне, в негостеприимном родовом гнезде, а следовательно, нужно позаботиться как о мелких бытовых удобствах, так и о защите. Собственных сил Дамиана на нее сейчас не хватало, а полагаться на затухающую со временем магию матери не следовало.

Он не давал объявление в газету – не существовало таких газет. Он просто пожелал, и не прошло и получаса после ухода Грегори с Элинор, как в дверь постучала первая претендентка на место. За ней потянулись и остальные. В них, по большей части, не было особой силы, это были бедные девушки, желающие скорее получить защиту и покровительство у кого-то вроде семьи Гамильтон. Таких Дамиан отправлял назад сразу с порога. Попадались и другие, посильнее, но их также приходилось прогонять, они не нравились Франку, а Дамиан привык полагаться на его суждения.

В конце концов удалось найти троих. Кухарка, миссис Брик, была округлой, похожей на сдобную булочку, с ямочками на румяных щеках. Выглядела она опрятной, и от нее приятно пахло пряностями и свежеиспеченным хлебом. Силы в ней было немного, но она вся словно сияла изнутри. Обладать собственным светом – уже большая удача. Также удалось разыскать пару горничных. Одна, Маргарет, была худой как щепка, с резковатым, веснушками усыпанным лицом и с копной ярко-рыжих волос. У нее был мелодичный ирландский акцент и грубоватые, немного развязные манеры. И, несмотря на это, Франк указал на нее, стоило девушке перешагнуть порог гостиной. Его не смутили потрепанное платье и стоптанные башмаки Маргарет. Вторая нанятая горничная была полной противоположностью: аккуратная, изящная, с фигурой весьма приятной на вид. Она прекрасно смотрелась бы в униформе какого-нибудь дорогостоящего кафе или магазина, могла бы немало заработать в качестве натурщицы или же стать чьей-нибудь любовницей. Но все вышеперечисленное у независимых ведьм, даже если они походят на белокурых ангелочков, получалось из рук вон плохо.

– Желательно начать как можно скорее, – распорядился Дамиан, выдавая нанятой прислуге щедрый аванс. – Лучше всего – сегодня же. И… выглядеть соответствующе. Мой брат консервативен. И я надеюсь на вашу помощь.

Маргарет фыркнула, Алессандра присела в реверансе, выглядевшем так, словно, кланяясь, она делает серьезное одолжение.

– Ваша матушка, сэр, отлично заботилась о доме, – очень серьезно сказала миссис Брик. – И мы позаботимся также. Сожалею, что здесь нет брауни. Неплохо бы их приманить.

– Если у вас получится, миссис Брик, – улыбнулся Дамиан, – я буду у вас в неоплатном долгу.

Кухарка и горничные ушли, Дамиан закрыл за ними дверь и устало опустился в кресло у камина, протягивая руки к огню. В этом доме он всегда мерз особенно сильно. Старинный особняк напоминал склеп. Он и был склепом в каком-то смысле.

На данный момент Дамиан сделал все что мог. Оставалось только одно небольшое дельце.

– Франк, милый, принеси бумагу и перо. Нужно написать Дженет, что мы будем на премьере. Если о себе не напомнить, она еще до поклонов упорхнет куда-нибудь, и мы с ней так и не увидимся.

Франк едва заметно поморщился. Ему Дженет Шарп никогда особенно не нравилась. Дамиан первое время, насторожившись, пытался вызнать, что с ней не так. Франк сумел сказать лишь одно: «Ее слишком много». Да, в чем-то Дженет была избыточна, как и все актрисы. И как все ведьмы, по большому счету. И тут едва ли можно было что-то поделать, такова их натура.

– Ты можешь с нами не идти, – улыбнулся Дамиан. – В конце концов, Грегори у нас послужит прекрасной платой за услугу. Держу пари, они получат массу взаимного удовольствия, флиртуя друг с другом.

Глава девятнадцатая

О том, что согласилась на эту поездку, Элинор пожалела уже в кебе. Сказав в очередной раз «да», она еще глубже увязла в странном и диком мире, в своем зазеркалье, своей кроличьей норе, вместо того чтобы бежать без оглядки. Впрочем, куда было бежать? Повсюду ее теперь подстерегали чудовища. А еще… страшно было взглянуть в глаза своему прошлому. Пусть бы оно оставалось подернуто дымкой, призрачно и туманно. Элинор рассудила, что раз уж что-то позабылось, то его, наверное, и не стоит вспоминать. Вот только отступать было поздно. Не соскакивать же с поезда на полном ходу. И фигурально выражаясь, и буквально.

На поезд они успели вовремя, заняли купе первого класса, и теперь мистер Гамильтон сидел напротив, читая газету, и Элинор изредка бросала на него короткие встревоженные взгляды. Она бы дорого дала, чтобы понять, о чем же он думает. Запоздало пришло открытие: не только зловещий Дамиан, но и спокойный, рациональный, какой-то удивительно земной, если не сказать – приземленный, Грегори Гамильтон верит в сверхъестественную природу событий. И, кажется, знает, как в подобных случаях следует поступать.

– Кхм… мистер Гамильтон…

Мистер Гамильтон опустил газету и посмотрел на Элинор удивленно, слегка приподняв брови. Она не в первый раз уже заметила: мужчина едва замечает ее присутствие, а когда она говорит, то воспринимает это своеобразно. Так бы он мог отреагировать на обретший дар речи шкаф или говорящую собачку.

– Да, мисс Кармайкл?

Элинор вдруг обнаружила, что Дамиана она спросила бы запросто и о чем угодно, а вот в разговоре с мистером Гамильтоном у нее отнимается язык. Первый был совершенно чужд условностей и всего того, что принято считать хорошим воспитанием. Второй же смотрел выжидательно и дружелюбно и при этом словно воздвигал между собой и собеседницей стену.

– Что мы будем делать, если встретимся-таки с этим Найтингейлом? – сумела наконец спросить Элинор. – И чем я могу быть там вам полезна? Ну, кроме того почти невероятного случая, что он окажется тем самым чудовищем.

Мистер Гамильтон сложил газету и положил ее рядом с собой, явно настроенный на разговор. «Черт-черт-черт!» – подумала Элинор.

– Во-первых, мисс Кармайкл, вы видели мистера Найтингейла и узнаете его в лицо. Во-вторых, вы видите больше, чем люди обычные и даже необычные. Если с Найтингейлом, скажем так, что-то не так, вы ведь сможете это распознать? Конечно, он не приведет нас к Джеймсу и Лауре, но сможет свести с теми… чудовищами, как вы их называете. И наконец, небольшая поездка в деревню пойдет вам на пользу. Вы ведь давно уже не отдыхали, да и события последних дней… у вас, должно быть, голова идет кругом.

– Вы тоже не отдыхали, сэр, – пробормотала Элинор еле слышно.

– Но, по крайней мере, сверхъестественные силы мне не в новинку, – улыбнулся мистер Гамильтон.

– Могу я задать… личный вопрос?

– Конечно, мисс Кармайкл, – кивнул мистер Гамильтон, разглядывая ее с интересом.

У Элинор было даже несколько личных вопросов, но в некоторых случаях лучше было придержать язык за зубами.

– Почему вы… так спокойны теперь? Ваш сын может быть в опасности, а вы едете поговорить с человеком, который, вполне возможно, не даст вам никаких зацепок.

– Примерно сто двадцать часов назад я был в панике, – улыбнулся мистер Гамильтон. – Потом приехал Дамиан. Видите ли, мисс Кармайкл… я серьезно виноват перед братом, я скверно с ним поступил, а он, невзирая на это, приехал ко мне на помощь. Это вселяет надежду. И если Дамиан считает, что мистер Найтингейл – важная деталь, что ж, я разыщу мистера Найтингейла.

Элинор подумалось, что Дамиан – коль скоро перед ним виноваты – мог и отомстить, послать по ложному следу, потянуть время.

– Мой брат совершенно неспособен на подлость, мисс Кармайкл, – мягко сказал мистер Гамильтон. – Это не в его натуре. Гамильтоны по большей части люди скверные, но только не Дамиан.

Элинор покраснела и подумала, что, похоже, оба Гамильтона обладают способностью читать мысли.

Поезд остановился, и наконец эта весьма тягостная, пусть и недолгая, поездка закончилась. Элинор чувствовала себя ужасно неловко, и мистер Гамильтон… он должен был сердиться на нее за неуместные вопросы, как она вправе была сердиться за некоторые события последних дней. Но мистер Гамильтон сошел на перрон, галантно помог ей спуститься и предложил локоть. Элинор – на них смотрели – вынуждена была опереться на эту руку.

Сразу за станцией начинался удивительно знакомый деревенский пейзаж. Среди таких же лугов, полей и рощ прошло детство Элинор. В такой же церкви, сложенной из серого сланца, служил ее отец, а жили они в домике, увитом хмелем, плющом и дикими розами. Ярко светило солнце на пронзительно-голубом небе, осень еще не чувствовалась в воздухе, и спустя пару минут неспешной прогулки Элинор расслабилась.

Пройдя деревню насквозь, мистер Гамильтон и Элинор, сверяясь с карточкой, отыскали нужный дом, невысокий, в два этажа, с небольшой мансардной надстройкой, с соломенной крышей и стенами, скрытыми за плетьми хмеля. Он выглядел неухоженным, словно владелец забросил все дела и заперся, не желая выходить наружу. Давно некрашеные, посеревшие ставни были закрыты; на дорожке лежали гнилые листья, похоже, еще с прошлого года. Неспешно облетал кривой старый граб. Мистер Гамильтон нахмурился, сделал Элинор знак подождать и, пройдя через небольшой, сильно заросший палисадник, постучал. Ему пришлось ударить еще два или три раза, прежде чем дверь приоткрылась. На пороге стояла хмурая, неопрятная, растрепанная женщина. Передник ее был в странных цветных пятнах, как и руки, вцепившиеся в косяк и ребро двери.

– Чего вам? – спросила она грубо и хрипло.

– Меня зовут Гамильтон, Грегори Гамильтон, и я бы хотел видеть мистера Найтингейла. Вы не могли бы передать ему, что это визит по очень важному делу?

– Нет тут Найтингейлов, – резко ответила женщина и попыталась захлопнуть дверь.

Мистер Гамильтон придержал ее ногой, бесцеремонный, совсем как его брат.

– Мэм, у меня очень важное дело.

Женщина наградила его тяжелым взглядом. Глаза у нее были темные, почти черные; они пылали на бледном худом лице, и оттого казалось, что в них таится злоба. Элинор, испуганная, взяла мистера Гамильтона за локоть.

– Говорю вам, тут больше нет никаких Найтингейлов. Если они вам нужны – ищите на кладбище! – и, отпихнув незваного гостя, женщина захлопнула дверь.

– Вот грубиянка! – пробормотала Элинор, справляясь не без труда с дрожью.

Мистер Гамильтон внимательно осмотрел дверь, порог, окна и хмыкнул.

– Видите этот знак? – он указал на небольшую спираль, процарапанную на дереве. – А вон пучок веток бузины, кипариса и рябины. Жители этого дома чего-то боятся. Прогуляемся до кладбища, как нам советовали, мисс Кармайкл?

Элинор вновь оперлась на предложенную руку и оглянулась на дом. На какую-то секунду ей показалось, что он выглядит странно: перекошенный, зыбкий, текущий, словно сделанный изо льда, выставленного под ярким солнцем. Из грязного льда. Элинор моргнула, и видение пропало.

– Что это может значить, мистер Гамильтон?

– Спираль, мисс Кармайкл, это очень древний символ жизни, дыхания, – охотно пояснил мужчина. – Ее считали защитным оберегом во многих странах. Бузина и рябина защищают от злых сил. Желая уберечься от темного колдовства, в некоторых районах страны рябину до сих пор прикалывают на платье. А кипарис делает мертвых нетленными.

– Все это суеверия, – неуверенно проговорила Элинор. – Крестьянские сказки.

– Во-первых, мисс Кармайкл, как уже говорилось, вера сама по себе служит защитой, в противном случае все мы были бы захвачены Тенями и мир погрузился бы в хаос. Во-вторых, предки наши были неглупы. В чем-то они даже превосходили нас. Моя мать… – мистер Гамильтон поморщился едва заметно, как они с братом делали, заговаривая о матери. – Наша мать использовала кипарис… для Дамиана.

Мистер Гамильтон остановился и посмотрел на солнце, яркое, горячее, потом медленно закрыл глаза. Он стоял так пару минут, грея лицо под солнечными лучами, словно собственные слова заставили его озябнуть. Потом он просто пошел дальше.

– Я не должен был заговаривать об этом, мисс Кармайкл, забудем. А вот и кладбище.

Это было удивительно уютное, тихое, элегичное кладбище, словно сошедшее с какой-то картины, вроде тех, что модно стало вешать сейчас в домах небогатых, но с претензией на вкус. Старинные надгробия поросли мхом, более новые утопали в цветах. Видно было, что кто-то заботится одновременно о благоустройстве этого места и сохранении благочестивой, располагающей к спокойному размышлению атмосферы. Вскоре Элинор совсем расслабилась и стала с интересом разглядывать надгробия и читать эпитафии, порой весьма красочные. В детстве, вспомнилось, ей это нравилось: читать краткие резюме чужих жизней и воображать, что же в действительности кроется за парой строк, нежных, полных боли или же остроумных, вроде «Друг мой, прогони печаль, развлекись и приди ко мне». Жизнеутверждающе.

– Нашел, мисс Кармайкл! – послышался окрик, прорезавший хрустальную, осеннюю тишину, царящую на кладбище.

Подобрав юбку, Элинор обогнула несколько могил и дошла до сравнительно нового надгробия, вытесанного из серого, в мелкую красную прожилку, словно кровью сбрызнутого камня.

– «Здесь покоится Джордж Найтингейл, – прочитала она. – Умолк так рано». 1882 год?

Мистер Гамильтон склонился ниже, разглядывая надгробие с любопытством.

– В начале февраля. После сеанса года еще не прошло.

– Возможно, сэр, он так и не смог пережить гибель дочери? – предположила Элинор и огляделась. – Где, интересно, ее могила? Перевез ее отец на родину?

Но надгробия мисс Найтингейл нигде не было. Она, должно быть, так и упокоилась навеки на чужбине, отчего делалось грустно.

– Это ведь домик викария? – мистер Гамильтон указал на черепичную крышу над деревьями. – Полагаю, его обитатели должны знать все о местной пастве?

– Скорее всего, так, сэр, – кивнула Элинор. Впрочем, единственный викарий, которого она знала, ее собственный отец, мало интересовался повседневными делами своих прихожан. Его и их души тревожили очень мало. Но, насколько Элинор могла судить, отец ее был плохим викарием, да и человеком не слишком хорошим.

Местного священнослужителя дома не оказалось, но его словоохотливая гостеприимная жена с радостью пригласила гостей в сад, где как раз было накрыто к чаю. Трое детей, шумные чертенята, вымазались все в варенье и сливках и были только рады сбежать, прихватив блюдце с тостами. Мать, посмеиваясь, глядела им вслед.

– Они хорошие ребята, вы не подумайте. Просто всем иногда нужно немножечко свободы.

– Мой отец говорил так же, миссис Стерн, – вежливо ответила Элинор. – Я, впрочем, у него была единственным ребенком, и мне больше нравилось сидеть в библиотеке, чем бегать по лугу.

– Совсем как Мартин, наш старший сын, – улыбнулась жена викария. – Налить вам молока? Очень серьезный юноша, собирается идти по стопам отца и уже делает большие успехи. А вы, стало быть…

– Разыскиваем одного нашего знакомого, миссис Стерн, – ответил мистер Гамильтон, обойдя вопрос своих взаимоотношений с молодой девицей. – Мистера Найтингейла.

– О, какая жалость! Боюсь, что вы сильно опоздали. – Миссис Стерн сокрушенно покачала головой. – Бедный, бедный мистер Найтингейл. Смерть Элизабет и все последующие события оказались для него слишком сильным ударом. Да еще та его поездка в Лондон на богопротивный сеанс. Как сказано во Второзаконии, не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей[28].

– Мы не виделись с мистером Найтингейлом десять лет, – сказал мистер Гамильтон, украдкой подмигнув Элинор. – По правде сказать, он был старым другом моего отца, и я дал обещание навестить его, если окажусь здесь. Что же произошло с мисс Найтингейл? Я видел ее всего однажды, совсем крошкой.

Элинор восхитилась невольно, до чего же ловко Гамильтонам удается лгать. Миссис Стерн, чистая доверчивая душа, и не заподозрила обман.

– Печальная история, мистер Гамильтон. Очень печальная. Бедная мисс Элизабет и ее подруга, мисс Фишер, – неприятная была особа, надо сказать, избалованная, – в сопровождении одной весьма достойной дамы поехали во Францию. Лично я считаю, что это совершенно необязательно и для завершения мужского образования, а уж женского – тем более, но бедный мистер Найтингейл всегда баловал свое единственное дитя и с радостью оплатил и услуги компаньонки, миссис Гиббс ее звали кажется, и поездку на континент. Там, во Франции, с Элизабет произошло какое-то несчастье, подробностей я не слышала, знаю лишь, что бедная девочка скончалась от тяжелой мучительной болезни и была погребена в каком-то монастыре. Папистском, вообразите себе! Мисс Фишер привезла ее отцу медальон и локон волос, все, что осталось ему от единственного его дитяти. Мистер Найтингейл тяжело переживал это, хотя мы с мистером Стерном, как могли, старались утешить его горе и укрепить его веру. Очевидно, она пошатнулась в какой-то момент, потому что он списался со спиритисткой из Лондона, и она сумела заморочить его и убедить, что мисс Найтингейл хочет, чтобы тело ее привезено было в Англию. Вернувшись, он долго уговаривал мистера Стерна организовать это перезахоронение. Конечно, я понимаю, как горько ему было вдали от могилы дочери. И даже готова поверить, что несчастная душа стремилась на родину, в Англию…

– Царственный сей остров, страна величия[29], – кивнул мистер Гамильтон. – Но что же мой добрый мистер Найтингейл? Неужели же…

– Вы не подумайте, мистер Гамильтон, что мой мистер Стерн отказал отчаявшемуся отцу! – замахала руками жена викария. – Конечно же, он с радостью согласился устроить погребение несчастной девушки в ее родной земле и собирался заняться этим, как только мистер Найтингейл прибудет из Франции. Он даже подготовил место подле могилы ее матери… Но…

Миссис Стерн умолкла, собираясь с мыслями. Элинор показалось, что женщина не хочет говорить об этом и одновременно с тем жаждет выговориться. Бросив короткий взгляд на шпиль церкви, жена викария чуть подалась вперед и заговорила заметно тише.

– Видите ли, мистер Гамильтон, бедный мистер Найтингейл уехал сразу после Рождества, отправил нам письмо из Парижа, сообщил, что отбывает в Лангедок, и не присылал более ни единой весточки. Вернулся он только в феврале, один, без спутников и без останков своей дочери, и… – миссис Стерн перешла на загадочный шепот, – он был изможденный и совершенно седой, словно пережил нечто.

У Элинор осталось ощущение, что жена викария выделила курсивом в своей речи по меньшей мере пять слов, старательно сделав на них ударения. Изможденный и совершенно седой мистер Найтингейл пережил нечто.

– Он скончался у нас на руках и лег в ту могилу, что мы приготовили для бедной мисс Элизабет. – Миссис Стерн промокнула глаза платком. – Печальная история. Но такова жизнь: зачастую, если Господь отнимает у нас нечто для нас драгоценное, вместе с тем мы теряем и разум.

– Горе сгубило его, – эхом отозвался мистер Гамильтон. – А не оставил ли мистер Найтингейл какого-нибудь письма или хотя бы записки? Уверен, мой отец хотел бы прочесть последние слова своего старого друга, почившего, пока он был в… Индии.

– Нет, мистер Гамильтон, – покачала головой жена викария. – Нам мистер Найтингейл ничего не оставлял, кроме скромного пожертвования. Это, честное слово, было так щедро с его стороны, упомянуть Церковь в своем завещании. Но может быть, что-то осталось в его доме, спросите мисс Крушенк, Федору Крушенк, она въехала почти сразу же после похорон. А еще доктор Салливан, он провел с мистером Найтингейлом последние его часы. Но, боюсь, доктор перебрался в Лондон и не оставил своего адреса.

Они еще раз попытали удачи, но мисс Крушенк им не открыла. Дом казался пустым и заброшенным, словно никто в нем не жил последние лет десять, дым не поднимался над печной трубой, а петли на дверях и ставнях заржавели.

– Ну, что вы обо всем этом думаете, мисс Кармайкл? – спросил мистер Гамильтон, пока они шли к станции.

Элинор неуверенно покачала головой и пожала плечами.

– Не знаю, что вам сказать, мистер Гамильтон. История выглядит странно, но с другой стороны… Все может быть заурядно, хотя и печально. Мистер Найтингейл не смог пережить смерть единственной дочери, спиритический сеанс ничем ему не помог – моя тетушка не лучшая утешительница. И в конце концов его сгубило горе. Или болезнь. Или бог знает что.

– Остаются прочие участники сеанса, – вздохнул мистер Гамильтон. – Но как знать, что с ними сталось за семь последних лет. Пожалуй, единственная стоящая зацепка – миссис Гиббс, компаньонка. Ее наверняка нанимали через агентство. Попробую выяснить о ней подробности. А отыскав, мы сможем расспросить ее и узнать, что же произошло во Франции, отчего умерла мисс Найтингейл, почему погребена на чужбине и зачем понадобился спиритический сеанс.

Элинор все еще не понимала, зачем уделять столько времени этому случаю, а еще меньше хотела ворошить прошлое, но кивнула. Все это было не ей решать.

Обратно они ехали в купе не одни, и у Элинор появилась возможность все обдумать. При соседках – пожилых дамах в роскошных индийских шалях, одна из которых читала Священное Писание, а вторая вязала что-то пушистое и нежно-голубое, – неловко было бросать заинтересованные взгляды на мистера Гамильтона. Элинор испытывала после этой поездки смутную тревогу, словно бы миссис Стерн недоговорила что-то, утаила нечто важное, и вместе с тем они узнали что-то особенное, что-то необычайно ценное. Но сколько Элинор ни перебирала впечатления и новости сегодняшнего дня, все они казались бессмыслицей.

Поезд остановился у какой-то станции, уже стемнело, и название ее было неразличимо. Пожилые соседки поднялись и, вцепившись вдруг в руки Элинор, потянули ее за собой.

– Что вы делаете?!

Женщины обернулись, уставившись на Элинор своими гротескными спиральными глазами на гладких, лишенных возраста лицах, языки колыхались у них в раззявленных ртах. Они были куда страшнее мумии, что видела Элинор на постели в том пыльном страшном Доме, или же Аждара. От них исходила явственная угроза. Дым клубился по купе, удушливый, черный, и коснуться его было опасно.

– Отпустите! – потребовала Элинор и попыталась вырваться, не до конца уверенная, сон это или явь.

Тени окутали ее, подтаскивая все ближе и ближе. Элинор отчего-то твердо знала, что ничего дурного они ей не сделают, пока, до времени, но сдаваться не желала. Она начала вырываться и даже сумела освободить одну руку. Поезд тем временем тронулся, резко дернулся, и она, пошатнувшись, ударилась о край столика. В глазах посветлело. Едва-едва начало смеркаться, и солнце проникало в купе через кружево шторы, роняя фигурные тени на стену и дверь.

– Мисс Кармайкл, вы в порядке? – мистер Гамильтон удерживал ее за талию. Кроме них, в купе никого не было.

– Я… наши попутчицы?

– Мы были одни, мисс Кармайкл, – крайне двусмысленно ответил мистер Гамильтон.

Элинор высвободилась из его объятий и выглянула в коридор, совершенно пустой. По коже пробежал холодок. То ли у нее все-таки начались от нервов галлюцинации, то ли было нечто, что лишь она одна способна увидеть. И то, и другое было одинаково неприятно.

Глава двадцатая

В дверь постучали, как раз когда Дамиан закончил инструктировать вернувшихся горничных и передал им найденную ценой немалых трудов связку ключей ото всех комнат. Маргарет, не дожидаясь указаний, пересекла холл и раскрыла ее. На пороге стоял Грегори, поддерживая под локоть бледную Элинор Кармайкл. Снова она выглядела так, словно едва выдержала бой с чудовищами. Это выражение паники на ее лице Дамиану совсем не нравилось.

– Что-то случилось?

– Я подам чай, – быстро сказала Алессандра, та из горничных, что посерьезнее.

– Это – слуги? – нахмурился Грегори, смотря вслед метнувшимся к двери для слуг девушкам. Обе они не успели еще переодеться в форменное платье и выглядели парой ведьм. Впрочем, они и были парой ведьм.

– Да, – коротко отозвался Дамиан и, подойдя, взял Элинор за подбородок. Она была бледна, а в глазах плескалась паника. – Что произошло, Линор?

– Ничегою. – молодая женщина отшатнулась. – Я в порядке. Чай – это прекрасная идея, я продрогла.

– В нижней гостиной растоплен камин, – кивнул Дамиан. – Завтра велю приготовить верхнюю, там гораздо уютнее.

Элинор вцепилась побелевшими пальцами в плечи и поспешила скрыться за дверью в гостиную.

– Итак? – спросил Дамиан, проводив ее взглядом.

Грегори покачал головой.

– Найтингейл мертв.

– Досадно… – поморщился Дамиан, возлагавший на этот визит определенные надежды. – Остаются еще прочие участники сеанса. И еще нужно найти того, кто сопровождал Элизабет Найтингейл в заграничной поездке. Она ведь была там не одна, верно?

– Миссис Гиббс, – кивнул Грегори. – Думаю, найти ее будет несложно. И нам сказали имя доктора, который был с Найтингейлом в последние часы. Салливан. Его тоже можно попробовать отыскать.

Дамиан на это кивнул и заглянул в гостиную. Элинор стояла возле камина, кочерга в опущенной безвольно руке, и неподвижным взглядом смотрела на циферблат часов. И казалась удивительно беспомощной, незащищенной в своем помятом платье, которое, запылившись, утратило за минувшие сутки свою изумрудную яркость.

– Вам следует переодеться, Линор, – сказал Дамиан.

– Да что вы говорите. – Элинор кинула взгляд через плечо. – Все мои вещи, все, что у меня было, даже единственный отцовский подарок, остались под завалами дома.

Дамиан бросил на брата короткий взгляд.

– Завтра же отправляйтесь и купите себе что-нибудь, Линор. Мы оплатим.

Молодая женщина издала короткий сухой смешок, и запоздало Дамиан сообразил, как она должна к этому относиться. Как к очередному оскорблению. Пусть Элинор Кармайкл и не была такой сухой и чопорной, как ему показалось сперва, но явно не относилась к тому типу женщин, что живут за счет едва знакомого мужчины.

– Благодарю за щедрость, Дамиан. – В голосе Элинор прозвучал сарказм, и впервые она не сделала перед его именем заминку. – Полагаю, мистер Гамильтон все вам расскажет в подробностях. А я устала.

Она прошла мимо, обдав Дамиана запахом нагретого на солнце палого листа.

– И избегайте темных нарядов, прекрасная Линор, – не удержавшись, поддел ее Дамиан. – Не хочется, чтобы наша компаньонка выглядела точно образцовая учительница. Никогда, знаете ли, не любил учительниц.

– Постараюсь учесть ваши пожелания, Дамиан, – холодно отозвалась Элинор и вышла. Шаги ее стихли на лестнице.

Грегори проводил молодую женщину задумчивым взглядом.

– Ну надо же. Еще полчаса назад мисс Кармайкл была чем-то перепугана, едва не падала в обморок, и – на тебе.

– Что ж, я тоже могу положительно влиять на женщин, – улыбнулся Дамиан. – Какие-то еще подробности?

– Ничего, – покачал головой Грегори. – Тут тупик. Найтингейл мертв, тело его дочери так и не привезли в Англию. В доме новый жилец, кажется, ничем с Найтингейлом не связанный.

– Отчего он умер, кстати?

– От мелодрамы, – проворчал Грегори. – Увидел на континенте «нечто», слег и умер. Исходя из рассказа жены викария, это может быть что угодно, от проклятия до гриппа. Я попытаюсь найти его врача и завтра же займусь поисками этой миссис Гиббс.

– Давай, – кивнул Дамиан. – А я пороюсь в библиотеке. Надо бы вернуть мои книги… не заглянешь на вокзал, кстати? А я для начала посмотрю, нет ли в здешних томах упоминания подобных «чудовищ». Не может такого быть, чтобы никто из Гамильтонов о них никогда не слышал…

Дамиан потеребил мочку уха, пытаясь поймать мысль, и ухватил-таки ее за хвост.

– Точно! Дневники! Здесь, должно быть, только записки Квентина Преподобного, но я совершенно точно забрал из замка тетради, которые Катриона заказывала переписать и переплести. Не просто же так она это сделала, верно? Что-то должно быть в тех тетрадях. Забери мой багаж. – Дамиан ткнул в брата пальцем для пущей убедительности. – Идем, квитанция должна сохраниться у Франка.

* * *

В этот раз Грегори поднялся первый, едва только рассвело. Окна в гостиной были распахнуты настежь, пропуская тусклый свет осеннего утра, и одна из нанятых накануне горничных, блондинка, растапливала камин. Из ведерка с углем нахально торчала связка рябиновых веток. Увидев Грегори, девушка поднялась и присела в реверансе. В ее исполнении это выглядело как высочайшее одолжение, точно она не выражала почтение, а оказывала честь. Так королева подает руку для поцелуя.

– Сэр.

– Готов завтрак? – спросил Грегори, разглядывая девушку. Она была одета в форменное платье и причесана аккуратно, и все же рождалось ощущение некоторой небрежности. – Как твое имя?

– Алессандра, сэр. – девушка вновь изобразила реверанс. – Принести завтрак сюда или накрыть вам в столовой?

– Я позавтракаю здесь, – решил Грегори, вспомнив столовую, мрачность которой ничто не могло исправить.

Горничная вернулась спустя десять минут с тяжело нагруженным подносом. Что ж, решил Грегори, горничные определенно со странностями, но по крайней мере с кухаркой Дамиан не просчитался. Булочки вышли великолепные, а поджаренный бекон хрустел именно так, как ему нравилось.

Покончив с завтраком, Грегори оделся и вышел из дома. Некоторое время он стоял на пороге, щурясь от яркого солнца, как раз выкатившегося на небосклон, и размышляя, как ему сейчас следует поступить. Вернувшись в дом, он подозвал вторую горничную, пронзительно-рыжую, что в этот момент сметала пыль с картинной рамы.

– Вы…

– Пегги, сэр, – кивнула горничная. – Вам что-то нужно?

– Платье… – Грегори тряхнул головой. – Не мне, мисс Кармайкл. Разыщите для нее подходящее платье, наверняка что-то завалялось здесь в сундуках. Что-нибудь цветное, яркое, подходящее молодой женщине. И чтобы в нем не стыдно было появиться в приличном обществе. А то, что у нее есть, выкиньте или сожгите.

– Я все сделаю, сэр, – кивнула горничная и вернулась к уборке.

Оставив все это на женщин, в конце концов в женских нарядах он понимал мало, Грегори отправился сперва в городской архив. Как он и предполагал, в газетах о гибели молодой девушки на юге Франции писали, и немало. Впрочем, ничего особенно полезного в прессе сказано не было. Мисс Элизабет Найтингейл вместе со своей подругой, мисс Розмари Фишер, и компаньонкой – миссис Гиббс, почтенной вдовой, отправились в путешествие вскоре после Пасхи 1880 года. Не прошло и месяца, как бедная мисс Найтингейл слегла с лихорадкой и скончалась. Было подозрение на некую опасную моровую болезнь (газеты, как всегда, темнили, силясь создать сенсацию), а потому девушку захоронили сразу же. Вот и все, что можно было отыскать. Грегори пролистал газеты, не нашел больше ничего полезного и вынужден был архив покинуть.

Единственное, что он узнал, так это место захоронения Элизабет Найтингейл: деревушка близ монастыря Святого Креста в Лангедоке.

Розыск доктора Салливана также ничего не дал. Его имя не упоминалось в справочниках, а значит, он оставил практику или же и вовсе перебрался куда-то из Лондона. А вот с миссис Гиббс, почтенной вдовой, ему повезло, правда после того, как Грегори изучил многочисленные объявления о найме учителей и обошел три агентства. В третьем, последнем, ее знали, причем уже много лет.

Хозяйка агентства, миссис Причард, была словно бы нарочно полной противоположностью мисс Гудвилл, с которой Грегори разговаривал совсем недавно: словоохотливая, румяная, в изящном бледно-розовом наряде, отделанном кружевами. Она предложила Грегори чай, с очаровательной улыбкой разрешила ему закурить и сама подожгла тонкую папироску, вставив ее в мундштук вишневого дерева.

– Миссис Гиббс, как же, как же, знаю. Она была настоящим сокровищем, что неудивительно при ее-то опыте работы. Двадцать четыре года непорочной службы, представляете? Моя матушка начинала с ней вместе. Они закончили одну школу, вместе пошли на курсы, а сразу после миссис Гиббс – тогда мисс Эльвин, конечно, – взяли в одну очень хорошую школу. Колледж Святой Маргариты, это недалеко от Лондона. Слышали? Ну конечно, нет. Школа для девочек.

Грегори насторожился. Сразу же всплыло в памяти туманное предостережение Эммы Мортон. Последние ее слова были как раз таки о Колледже Святой Маргариты. Интересно, много ли их?

– Матушке моей повезло меньше, – продолжила миссис Причард, стряхнув пепел в изящную серебряную тарелочку, – однако же и ей кое-что удалось. Вот это агентство, к примеру, полностью ее заслуга. Но я заговорилась. Что вы хотите знать о миссис Гиббс?

– Где разыскать ее, мадам. У меня к ней одно дело.

– О, это очень просто. Миссис Гиббс несколько лет назад открыла собственную школу, тоже, кстати, совсем неподалеку. Я напишу вам адрес. Правда… – миссис Причард окинула его оценивающим взглядом. – Боюсь, поговорить с ней, по делу или без, вам будет нелегко. Джентльменов на территории своей школы миссис Гиббс не жалует. Так что, каким бы ни было дело, даже если вы хотите к ней устроить свою дочь, лучше пусть этим займется миссис Гамильтон. Вот, держите адрес.

– Благодарю за совет, миссис Причард, – кивнул Грегори, принимая листок с изящно сделанной надписью.

* * *

– Мисс, завтрак готов. Принести его вам сюда? Приготовить ванну?

Элинор неохотно открыла глаза, буквально выпутываясь из тенет сна. Судя по бьющему в окно солнечному свету, было уже время ланча, а она не привыкла вставать позже восьми часов и испытывала теперь смесь физической разбитости и стыда. Горничная, одна из нанятых вчера, худая и ярко-рыжая, причесанная и одетая в форменное платье, но все равно похожая на ведьму, раздернула шторы и стояла возле двери в ванную с полотенцем наготове. Это смутило Элинор еще больше. Словно бы эта рыжая особа – ее личная горничная, чего, конечно, отродясь не бывало и быть не может.

– Не нужно… я спущусь. И помогать мне тоже не нужно… как вас зовут?

– Маргарет, мисс, – с широкой улыбкой отозвалась девица. – Обычно меня зовут Пегги.

– Пегги, Маргарет, это какое-то недоразумение. Я всего лишь гувернантка мистера Гамильтона, вы не обязаны приносить мне завтрак, или готовить ванну, или…

– Я это знаю, мисс, – кивнула Маргарет. – Я все понимаю. Ваша одежда разложена на кресле, если вы желаете что-то другое…

Элинор посмотрела на платье нежно-зеленого цвета, лежащее на кресле возле зеркала. Оно было даже еще хуже, чем изумрудно-зеленый бальный наряд Лауры Гамильтон. Элинор даже не рискнула бы надеть что-то столь… девичье. Она гувернантка, ее удел – практичная, немаркая одежда, респектабельная, строгая, внушающая уважение с первого взгляда. Элинор, не скрывая дурных предчувствий, вскочила с постели и распахнула шкаф, куда накануне, старательно разгладив, повесила свой единственный на сегодняшний день наряд.

– Где мое платье?

– Не могу знать, – не моргнула глазом горничная. – Помочь вам с корсетом?

– Пегги!

– Вы такая стройная, – как ни в чем не бывало продолжила горничная, – вам, должно быть, и утягиваться не нужно. Как я вам завидую, мисс!

У самой горничной, несмотря на худобу, была такая талия, что Элинор не сомневалась – это было главным критерием выбора ее в штат. Прочих достоинств не наблюдалось, она была, прямо скажем, не слишком скромной и явно себе на уме.

– Найди мою одежду, – приказала Элинор, закуталась поверх сорочки в покрывало и выскочила в коридор с твердым намерением хорошенько поругаться с Дамианом Гамильтоном. Она ни секунды не сомневалась, что все это его идея, особенно после глупой вчерашней перепалки.

Комната Дамиана была чуть дальше по коридору, и, судя по тому, что окна в обоих концах его были открыты настежь, так что солнце заливало все вокруг, прогоняя всякую тень, он еще не выходил. Элинор распахнула дверь, прошла по темной комнате и отдернула полог, готовая разругаться с этим бесстыдным нахалом в пух и прах.

Дамиан спал.

Он так и не снял одежду и поверх был весьма небрежно укрыт тонким покрывалом. Перевязанная рука свесилась с постели вниз и почти касалась пыльного пола. Дамиан был бледен, до синевы, еще бледнее, чем обычно, и это вызывало невольную дрожь и приступ сочувствия. Усмирило гнев. Элинор аккуратно, стараясь не потревожить Дамиана, взяла его за запястье и положила раненую руку на постель. Кожа была холодна, как лед, и только слабое тихое дыхание говорило, что мужчина жив.

– Горазды же вы давить на жалость… – пробормотала Элинор, снимая с себя покрывало. Укутав им Дамиана, она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь, и вернулась в комнату. – Давай сюда платье, Маргарет. Не спускаться же вниз голой. Когда мистер Дамиан проснется, уберись в его комнате, там полно пыли.

Грегори Гамильтона она нашла в уже знакомой нижней гостиной, сделавшейся неуловимо уютнее. Ставни были раскрыты, шторы отдернуты, и комнату заливало по-осеннему неяркое лондонское солнце, едва зеленоватое из-за зарослей, что ему пришлось преодолеть. Вытянув ноги, мистер Гамильтон, пил неспешно чай и читал газету. Элинор поймала себя на мысли, как же хочется стукнуть от души хотя бы одного из братьев. Она всегда относилась к мистеру Грегори Гамильтону с глубоким уважением, но у него были сейчас все шансы пасть жертвой ее дурного настроения. Отложив газету (заголовки кричали об ужасном убийстве в Уайтчепеле), мистер Гамильтон оглядел ее с головы до ног чуть более долгим взглядом, чем она ожидала, и улыбнулся.

– Прекрасно выглядите, мисс Кармайкл.

– Я не собираюсь носить это платье, мистер Гамильтон! – сухо и резко отозвалась Элинор.

– Надеюсь, вы не будете снимать его прямо сейчас? – в притворном ужасе спросил тот.

– Ваш брат ужасно на вас влияет! – проворчала Элинор.

– Искренне на это надеюсь, – кивнул мистер Гамильтон. – Искренне. Я, знаете ли, такой заурядный, скучный человек…

– Это была его идея или ваша?

Мистер Гамильтон посмотрел на нее с удвоенным интересом и каким-то затаенным предвкушением. Словно открыл в ней нечто, о чем прежде не догадывался. И словно бы еще не понял, к добру это или к худу.

– Так вот вы какая, мисс Кармайкл, подо всей вашей чопорностью и ужасным серым платьем. Неудивительно, что вы так заинтересовали Дамиана.

Элинор отчаянно покраснела одновременно от смущения, злости и почему-то удовольствия.

– Я бы…

– Чаю, мисс Кармайкл, или вы предпочитаете кофе? Чай, как я и думал. – Мистер Гамильтон наполнил чашку и протянул ей. – Вы сейчас не гувернантка и не служанка, вы наш верный боевой товарищ, компаньон, если хотите. Возможно, в ваших силах добыть один из главных ключей к тому, где сейчас находится мой сын. И обращаться с вами как с прислугой – неуважение.

И снова краска бросилась Элинор в лицо.

– А подбрасывать мне платье, как… как…

– Содержанке? – подсказал любезно мистер Гамильтон. – Любовнице?

Это было, честное слово, забавно. От Дамиана Гамильтона Элинор ждала любой гадости, с первого взгляда он казался ей – вот ведь опереточный сюжет! – порочным младшим братом, изгнанным из семьи за его грехи. Грегори Гамильтон был элегантен, безупречен, деликатен, и – именно в его устах фраза про любовницу звучала наиболее естественно.

– Поймите нас с братом правильно, мисс Кармайкл, нам придется посещать места, где людей встречают исключительно по одежке. Вам там будет очень неуютно в платье с чужого плеча или же в вашем сером наряде.

– Но исключительно удобно в наряде юной дебютантки, я так понимаю? – саркастично поинтересовалась Элинор. – Если вы настолько стыдитесь меня, позвольте мне самой выбрать себе платье. Уж будьте так любезны.

«И, честное слово, не жалуйтесь потом!» – добавила она про себя.

– Как пожелаете, мисс Кармайкл, – покладисто согласился мистер Гамильтон, и Элинор решила, что отныне его имя будет ее любимым ругательством. – Позаботьтесь о себе, развлекитесь. Закажите себе все, что пожелаете, я все оплачу.

Элинор залпом выпила полчашки чая.

– Именно этим я и займусь, мистер Гамильтон.

– Возьмите с собой одну из горничных, когда выйдете из дома, – сказал Грегори Гамильтон, а когда Элинор открыла рот, чтобы возразить, поднял руку. – Не спорьте. Маргарет и Алессандра смогут защитить вас, если это потребуется.

– Они ведьмы? – самым любезным тоном уточнила Элинор. Грегори невозмутимо кивнул. – Я так и подумала.

Она вышла из комнаты стремительно, переборов искушение хлопнуть дверью. Обе горничные – рыжая Маргарет и пухленькая блондинка Алессандра – стояли возле лестницы, вооруженные метелками для пыли, а мгновение назад наверняка подслушивали у замочной скважины.

– Я иду по магазинам, – уведомила обеих Элинор, самим им предоставляя выбрать, кто же будет ее сопровождать.

Глава двадцать первая

Элинор еще кипела праведным гневом, пока шла по N-стрит в сопровождении рыжей горничной, один только вид которой отпугивал всех прохожих. Люди расступались, и Элинор решительно вышагивала вперед, борясь с желанием развернуться и… и… И что? Накричать на Гамильтонов, точно какая-то истеричка? Разорвать с ними всяческие отношения и бежать? Но что, если Дамиан прав и только они с братом могут как-то помочь Элинор? К тому же это она должна была присматривать за Джеймсом. Так что она определенным образом повинна в его исчезновении.

Кроме того, братья Гамильтоны правы. Ей нужны новые платья. Ходить в одежде с чужого плеча невозможно: всем этим платьям лет по тридцать, они слишком привлекают внимание. И к тому же если утром Пегги принесла ей самое скромное, то следует признать, что все наряды из гардеробных Гамильтонов для Элинор слишком роскошны.

Что-нибудь яркое! Ха! Только не тусклые учительские наряды! Ха! Будут ему наряды!

Сняв деньги в банке (можно было лишь похвалить себя за предусмотрительность, благодаря которой она не осталась нищей), Элинор замерла, оглядывая опрятную площадь, яркие витрины и фланирующую по мостовым праздную публику. Куда теперь идти?

Обычно Элинор, живущая весьма экономно, одевалась в лавочках на Петтикоат Лейн, хотя пару раз в самом начале своей жизни в Лондоне оказывалась на мели и вынуждена была заглядывать еще глубже в Ист-Энд. Этот опыт напугал ее, хотя и не так сильно, как теперь пугала перспектива зайти в один из магазинов поблизости. «Суон и Эдгар» в местах, откуда она была родом, произносили с благоговейным придыханием, хотя Элинор и подозревала, что это всего-навсего универмаг.

– Зайдемте сюда, мисс. – Пегги дернула Элинор за рукав и указала на симпатичное на вид бледно-голубое здание. На витрине выставлены были пара манекенов в модных – даже слишком – нарядах и целая коллекция журнальных картинок.

– Батильда и сыновья? – Элинор моргнула, но вывеска, выведенная причудливым шрифтом, никуда не делась. Батильда, надо же. – Идем.

Ей, собственно, было все равно, куда заглядывать. Ей даже было все равно, что покупать, Элинор почти лишена была женского тщеславия. Она поднялась по ступеням, толкнула дверь – звякнул колокольчик – и заглянула в просторное помещение. Прилавок скрывался за ворохом тканей, стены – за яркими картинками, образцами материалов, за спинами роскошно одетых манекенов.

– Вот это подойдет вам вполне, мисс. – Бойкая Пегги вновь дернула Элинор, показывая на яркий, ультрамариново-синий наряд в тончайшую голубую полоску, просто кричаще-экстравагантный.

– Нет уж, – покачала головой Элинор. Ей следует ограничиться парой простых, немарких платьев, если таковые, конечно, сыщутся в этой пещере чудес.

– Ах, Mademoiselle! Простите, что заставила вас ждать! – из-за шторы появилась дама неясного совершенно возраста, из тех, что в равной мере могут быть и совсем юными, и почти старыми. На ней было дымчато-серое платье, скроенное по самой последней моде, в котором только при очень богатом воображении можно было усмотреть униформу работницы магазина. Впрочем, легкий акцент выдавал в женщине француженку, а им, как известно, многое позволительно. – Вы прелестны, птичка моя. Присаживайтесь, присаживайтесь. Что привело вас к старой Батильде?

Элинор захотелось выйти на воздух, избавиться от наваждения, сбежать от этой женщины, которая говорила не как продавщица из магазина готового платья, а как цыганка-гадалка из дешевого балагана. И пахло от нее соответственно: пряностями и крепким табаком.

– Аx! Cherie! Батильда такая глупая! Конечно же, вы пришли за платьем. Идите за мной, птичка моя. А ты… – взгляд Батильды стал вдруг строгим и цепким, стоило ей обратить внимание на Пегги, но быстро потеплел. – А ты выпей оранжаду, дорогуша. Он там, на столике.

Нужно было бежать, но вместо этого Элинор, как завороженная, покорно пошла за продавщицей в дальнюю часть залы, через полускрытый шторой дверной проем в просторную и ярко освещенную зеркальную комнату. Батильда прищелкнула пальцами, и перед Элинор запестрело от тканей, кружева, кожи, шелковых лент, снова кружева, и выбрать из этого было решительно невозможно. Потому что вся эта яркость и пестрота были ей чужды.

Только не учительские скучные платья.

Элинор выдохнула медленно – воспоминания об этих словах отчего-то вызывали в ней гнев – и провела пальцами по шелку юбки. Ткань была синей, ярко, насыщенно, пленительно синей. А покрой, что ж, да, учительским. Воротничок-стойка, застежка из резной кости у горла, лиф лишь намекающий на то, что у его обладательницы есть грудь, широкий пояс точно на талии и мягкий, не стесняющий движение изгиб юбки, едва заметный турнюр только за счет заложенных сзади складок.

– Революционное платье, – одобрительно улыбнулась Батильда. – Аh! Mademoiselle, cette robe vous habille à ravir![30]

Элинор снова провела по ткани, которая нежила ее кожу легким, едва уловимым прикосновением. Еще мгновение назад она хотела сказать: «Нет, я не ношу такое!» – но с каждой минутой все труднее было отказаться от искушения. Платье было прекрасно. И странным образом, сочетая в себе то, что не нравилось Элинор и Дамиану Гамильтону, будь он проклят, платье так и звало: купи меня.

– А еще, Mademoiselle, – продавщица загадочно понизила голос, – у нас есть чудесные дамские pantalon прямо из Америки. Они непременно войдут в моду в самом скором времени. Очень удобно для дам, которые ездят на велосипеде и любят долгие прогулки.

И эта невозможная женщина бросила короткий, но выразительный взгляд на ужасные, стоптанные башмаки Элинор с дыркой на мыске. В лицо бросилась краска, и Элинор, злясь на себя, на Гамильтонов, на эту Батильду, кивнула:

– Несите все.

Это было, должно быть, помрачение рассудка. Минута безумия. Во всяком случае, входя в злополучный магазин, Элинор не собиралась из него выходить с ворохом коробок, да еще и в новом наряде. Экстравагантном наряде. Но стоило Элинор проявить толику любопытства и примерить эти самые pantalon из Америки, и отказаться от них было уже невозможно. «Если придется бежать, – думала Элинор, украдкой вертясь перед зеркалом, – ничего не будет путаться под ногами».

Расплатившись, она часть коробок отдала горничной и огляделась. К платьям теперь требовалась обувь, и Элинор заприметила совсем рядом небольшую, недорогую на вид лавочку. На витрине выставлены были практичные ботинки и полусапожки – со шнуровкой, как она любила.

– Ах, мисс, вы позволите? – Пегги указала на выглянувшую из магазина Батильды любопытную мордашку в окружении таких же ярко-рыжих локонов.

– Ты меня в этот магазин заманила, потому что у тебя тут родственница? – хмыкнула Элинор. Пегги попыталась покраснеть, но у нее это не вышло. Была горничная, очевидно, особой совершенно бесстыжей. – Иди. Я буду вон в том магазине, выберу себе пару туфель. Найди экипаж и жди меня через полчаса.

Отдав горничной все коробки, Элинор пересекла улицу и спустилась по небольшой лесенке в магазин. Здесь, в отличие от «Батильды и сыновей», было темно, сыровато – даже пахло немного плесенью и влажной кожей, – но обувь, расставленная на прилавке и на темных дубовых полках, была недурной на вид. Весьма практичной, а это для Элинор было главное. Снова встало перед глазами видение, как она убегает от кого-то или от чего-то; видение абсурдное, но удивительно правдивое. Если уж убегать, то лучше всего в этих самых pantalon из Америки и в паре крепких башмаков.

Подойдя к стойке, Элинор ударила по медному колокольчику. Что-то заворочалось в полумраке, и из-за деревянного прилавка показался невысокий человечек – почти карлик, – примерно столь же колоритный, как и давешняя Батильда.

– Чего желает барышня? – проскрежетал он и смерил Элинор весьма неодобрительным взглядом.

Она приосанилась.

– Несколько пар туфель.

– Есть, есть у старого Соломона кое-что для молодой барышни… – сказал мужчина и, прихрамывая, двинулся вдоль стены, уставленной стеллажами с коробками. – Вот, пожалуйте, чудесная пара. В прежние-то времена вся обувка делалась точно по ноге, но люди теперь все бегут, все торопятся куда-то… Но это чудесная пара.

Туфли Элинор и в самом деле понравились. Изящные, на небольшом практичном каблучке, с пряжками. Она с наслаждением сбросила свои старые башмаки, размяла щиколотку и примерила обнову. Точно по ноге!

– Это мы, барышня, сейчас выкинем… – вновь проскрежетал «старый Соломон», протягивая руку к растоптанным старым ботинкам. Рука была коричневая, морщинистая и узловатая, с длинными грязными ногтями, с пятнами ваксы.

Элинор, повинуясь странному чувству брезгливости, отодвинула свои старые ботинки под лавку.

– Не нужно. Они крепкие. Лучше их подлатать и отдать бедным.

– Вот как? – старик пробормотал что-то себе под нос.

– Мне нужна еще одна пара туфель, сапожки, обязательно со шнуровкой, – принялась перечислять Элинор, – и хорошие непромокающие боты на случай, если осень будет дождливой.

– Все принесем, все сейчас принесем… – пробормотал старик и скрылся в темноте в дальней части магазина.

Элинор выдохнула украдкой. Она пожалела уже, что зашла в этот магазин. Был он странный какой-то, слишком темный, слишком мрачный и ветхий для этой части города. Такому самое место в Ист-Энде. Что-то диккенсовское было в нем. Но уходить сейчас было бы невежливо, а Элинор старалась сохранить остатки манер.

И здравого смысла.

Но вот он, последний, ускользал быстрее, чем пролитая на песок вода. Чем дольше Элинор сидела в темноте, в одиночестве, тем тревожнее становилось. Все чудилось, что-то стоит за спиной, дышит жадно в шею, почти трогает длинными, холодными пальцами. Мертвыми пальцами. И туфли, так хорошо севшие, начали вдруг давить, сминая то пальцы, то пятку. Точно она – сводная сестра Золушки, втиснувшая ногу в слишком тесный башмачок.

Сводной сестре Золушки, помнится, отрезали пятку. А второй – пальцы.

Шорох за спиной. Будто бы смешок. Прикосновение к коже чуть выше воротничка жакета. Скрип. Шепот.

Элинор почувствовала, что если не выйдет сейчас отсюда, то сойдет с ума. Если не от беспричинного страха, то от этого нарастающего гула, от этого шепота, от ощущения чьего-то дурного, злого присутствия. Она быстро содрала с ног туфли, натянула свои безнадежно стоптанные башмаки и выскочила из магазина, точно за ней гнались чудовища. Взлетела вверх по ступенями, пересекла улицу и схватила за руку только что вышедшую из магазина «Батильда и сыновья» Пегги. Гора коробок, которую несла горничная, угрожающе зашаталась.

– Идем в другое место, – выпалила Элинор. – Мне это не нравится.

* * *

В библиотеке Дамиан просидел почти до утра, но, как он и думал, пользы это не принесло. Книг было великое множество – пусть и не столько же, сколько в библиотеке замка, насчитывающей несколько сотен тысяч томов, – и ни в одной из них не содержалось описания чудовищ, подобных тем, что видела Элинор. В тех, что Дамиан пролистал, во всяком случае. В его книгах, оставленных на вокзале, также ничего подобного не было – иначе бы Франк запомнил. Оставалась одна только надежда: дневники Гамильтонов. В них Франк не заглядывал, стеснялся отчего-то, да и сам Дамиан, признаться, не открывал их. Утащил из одного только желания досадить матери и возил с собой, совершенно позабыв о том, что вообще может содержаться в этих книгах.

Незадолго до рассвета Дамиан, пропыленный, измотанный, без сил повалился на постель. Он хотел только дать отдых глазам, утомленным, начавшим слезиться, но вместо этого провалился в темноту. В пустоту. Такое случалось с ним. Реже, чем приступы летаргии, выпускающие дух на волю. Реже, чем часы спокойного сна. И это было значительно страшнее летаргии, потому что Дамиан не понимал, где же оказывается. То место – если здесь уместно это слово – пугало до дрожи. Вакуум. Безграничная, бесконечная, черная, как сам мрак, пустота, в которой он висел, не чувствуя тела, постепенно забывая, что оно у него вообще есть. И когда он подступал вплотную к этому моменту полного небытия, своего рода фантомная судорога пробегала – так бывает у людей нормальных в мгновения, когда разум уже почти погрузился в сон. Минута бесконечного падения, мгновение отнявшихся ног и парализованного тела. Всего мгновение, но какое страшное!

И снова пустота.

В себя после подобных приступов Дамиан приходил совершенно разбитым, становился более нервным, дерганым, чем обычно, более злым. Но, как ни странно, тело его в такие дни переполняла энергия, тоже злая. Хотелось что-нибудь сделать, и непременно дурное.

Дамиан поднялся, привел в порядок свою одежду и вышел. Если верить часам возле главной лестницы, огромным, солидным, было уже достаточно поздно, хотя до заката и оставалось какое-то время. Все ставни были закрыты, шторы задернуты, и дом погрузился в приятный полумрак, разгоняемый зажженными через одну лампами.

Дамиан заглянул в комнату Франка, застал его увлеченно читающим какую-то книгу и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Он всегда радовался, наблюдая, как Франк читает – ради удовольствия, а не чтобы накопить побольше информации. И старался в этом ему не мешать.

– Ваш брат в гостиной, сэр, – сказала горничная-блондинка, Алессандра, стирающая пыль с картинных рам на лестнице. – Могу я убраться в вашей комнате?

Не дожидаясь ответа, горничная юркнула за дверь. Дамиан предпочитал обходиться своими силами, без слуг, ведь даже лучшие из них совали свой нос, куда не следует, но от краткого пребывания в доме горничных вреда не было. К тому же особняк давно нуждался в уборке, а иначе грозил зарасти грязью под самую крышу.

Дамиан спустился вниз, в гостиную. Горячий кофейник стоял на столе, и это было еще одно преимущество пребывания в доме слуг. Налив себе кофе, Дамиан подошел к окну и осторожно выглянул в узкую щель между ставнями. Солнце медленно шло к горизонту, и листья буйно разросшихся кустарников приобрели темный оттенок. Может быть, стоило еще нанять садовника?

– Как у нас обстоят дела?

– М-м-м? – Грегори оторвался от газеты. – Я расспросил в агентстве по найму о миссис Симпсон, и, представь себе, они не смогли отыскать ее в своей картотеке! Моя экономка возникла, очевидно, из воздуха прямо на моем пороге! Доктор Салливан как в воду канул, скорее всего оставил практику и уехал куда-нибудь в деревню. Однако я разузнал немного о смерти мисс Найтингейл. Лихорадка. Ее похоронили почти сразу же неподалеку от монастыря Святого Креста в Лангедоке. И я нашел ту компаньонку, что сопровождала девушек во Францию. Миссис Гиббс, почтенная вдова морского офицера и, с какой ты стороны ни глянь, достойная дама. У нее Академия для юных леди недалеко от Лондона. Можно написать ей и попросить о встрече, но тут, боюсь, нам потребуется помощь мисс Кармайкл. Меня предупредили, что миссис Гиббс не особенно любит беседовать с джентльменами. К слову, когда-то она учительствовала в той школе, где училась мисс Кармайкл. Тогда у нее была другая фамилия.

– Где, кстати, Линор? – Дамиан оглядел комнату. Элинор умела быть незаметной, но, когда молодая женщина исчезала совсем, он отчего-то начинал испытывать смутное беспокойство. Элинор была слишком важна сейчас.

– Отправилась за покупками, – неохотно ответил Грегори. – Разозлилась из-за платья и отправилась за покупками.

– Ага, – кивнул Дамиан. – Что случилось с платьем?

– Я велел его выкинуть, – сказал Грегори, скрываясь за газетой. – Оно превратилось в обноски и годится только на половую тряпку.

– Ага, – снова кивнул Дамиан. Обычно это он бывал провокатором, говорящим все, что думает. Но иногда и Грегори удавалось что-то эдакое отчебучить. – А потактичнее на это намекнуть нельзя было?

– А на это можно «намекнуть» как-то тактично? – прозвучал до крайности ядовитый вопрос.

Дамиан обернулся. Элинор стояла в дверях, вся шоколадно-зеленая (считая и перья на шляпке), а за ней возвышалась, полыхая рыжей шевелюрой, которую не укротить ни гребнями, ни шпильками, Пегги с грудой коробок. Склонив голову к плечу, Дамиан изучил эту новую Элинор от фазаньих перьев на аккуратной, совершенно немодной шляпке до все таких же практичных туфель со шнуровкой и маленькими декоративными пряжками. На ней были темно-зеленые шаровары и коричневый жакет, в тонкую зеленую полоску, с рядом медных пуговок, и никто в здравом уме не назвал бы ее сейчас «скучной». Пожалуй, перемена в гардеробе Элинор была слишком радикальна, по крайней мере для Грегори. Он осмотрел Элинор с ног до головы и обратно и икнул.

– Это блумерсы, – шепнул Дамиан, давясь смешком. – Слышал, в Америке сейчас все дамы так носят.

– Сначала это, – так же шепнул Грегори, – а потом они потребуют себе избирательное право и мужскую работу?

– Ничего не имею против избирательных прав, – хмыкнул Дамиан уже вслух. – Садитесь, Элинор, и должен сказать, вы обворожительны.

– И прекрасно развлеклась, – спокойно ответила Элинор. – А теперь развлечься можете вы, мистер Гамильтон. Вот счета. Я хотела сперва записать все эти траты на ваш счет, но потом подумала, что меня неправильно поймут в магазинах, так что оплатила покупки из своих денег. Вы мне должны.

Дамиан зааплодировал.

– Браво! Браво! Позаботься об обеде, Пегги. Вы, надеюсь, приобрели и вечернее платье, Элинор?

Элинор посмотрела на него столь холодно, что Дамиан даже поежился. Эту женщину, кажется, не стоило злить, сколь бы обманчиво невинное и беззащитное впечатление она ни производила сперва.

– Нет. Не думала, что оно потребуется.

– Увы. Коль скоро вы приглашены на премьеру в отменный театр.

Элинор вскинула брови.

– И давно ли я приглашена на эту премьеру, скажите, Дамиан?

– Понятия не имею, Дженет мне еще не ответила, – ухмыльнулся Дамиан. – Впрочем, можете не беспокоиться, без билетов она нас не оставит.

– А я и не беспокоюсь, – сухо сказала Элинор. – С вами мне, кажется, вообще некогда беспокоиться о мелочах. Я пойду, переоденусь к обеду. Прошу меня простить.

Она вышла, на ходу вытаскивая булавки и снимая шляпку, которую тотчас же подхватила горничная. Когда дверь за ней закрылась, Грегори изумленно покачал головой.

– Ну и ну…

– Чему ты так удивлен? Тому, что мисс Элинор Кармайкл так хороша собой? – Дамиан хмыкнул. – Или тому, что она показывает зубки? Последнее исключительно к добру. Женщина бесхарактерная сгинет без следа.

– Но вот этого я как-то не ожидал… – Грегори просмотрел счета. – Хотя она обходится значительно дешевле Лауры.

Дамиан покачал головой. В некоторых ситуациях Грегори оказывался истинным сыном своей эпохи. Вот он, почтенный отец семейства, молча одобряющий непомерные траты жены и дочерей и выгадывающий еще деньги на подарки любовницам. Хотя Грегори, конечно, не стал бы заводить больше одной. Да и в количестве дочерей был бы умерен.

– Странная, очень странная женщина, – покачал головой Грегори. – Знаешь, что мне о ней сказали у леди Морроу?

Дамиан пожал плечами. Он бы вообще не стал слушать, кто там и что говорил на этом сборище. Если, конечно, речь не шла о подозрительнейшей Денизе де Брессей, о которой также следовало разузнать.

– Одна из гостий, Эмма Мортон, узнала Элинор Кармайкл. Они учились вместе. И эта самая мисс Мортон сказала, что рядом с Элинор люди умирают.

– Рядом с любым из нас люди умирают, – покачал головой Дамиан. – Этого нельзя избежать.

Грегори сощурился.

– Ты еще недавно подозревал ее, но… она ведь тебе понравилась?

– Она образованна и одинока, ей не на кого оглядываться и некого компрометировать. Единственное, что ограничивает ее, – собственная гордость и, похоже, собственное же понятие о приличиях. И у нее, насколько я теперь могу судить, независимый характер. Мне нравятся такие люди.

– Не ты ли намекал, – напомнил Грегори, – что мисс Кармайкл – типичная гувернантка, начитавшаяся романов?

– Во-первых, я тоже ошибаюсь. Во-вторых, не следует все, что я говорю, принимать на веру. В-третьих, одно не исключает второго, а второе – третьего. О… Элинор.

Теперь она была в платье все того же строгого «учительского» покроя, но насыщенного винно-красного цвета. Исхитрилась одновременно настоять на своем, выполнить требования братьев Гамильтонов и поступить им назло. Дамиану в самом деле не нравился этот фасон, напоминающий о матери, но Элинор в нем казалась… притягательной. Для Дамиана было действительно ново, что кого-то он считает притягательным. Элинор удивительно шел этот богатый на полутона цвет, переливчатый атлас, делающий кожу чуть бледнее, а глаза вместе с тем чуть ярче.

– Потрясающая самокритика, Дамиан. Не думала, что вы на такое способны.

Дамиан открыл уже рот, чтобы ей ответить. А потом он вдруг сообразил, что же услышал – мельком, слишком увлеченный сперва гротескной эйфорией, а затем явлением великолепной Элинор Кармайкл. Он медленно повернулся к брату и спросил:

– Где, говоришь, похоронена Элизабет Найтингейл?

– Лангедок, – удивленно ответил Грегори. – Какая-то деревушка рядом с монастырем Святого Креста.

Лангедок. 1881 год.

В наступившей тишине раздался странный, сиплый вдох. Дамиан обернулся и посмотрел на замершего в дверях Франка, смертельно бледного. Обеими руками он цеплялся за дверные косяки, чтобы не упасть.

Лангедок. 1881 год.

Франк прижал руку к горлу, силясь сделать вдох, а потом начал медленно оседать на пол.

– Франк! – Дамиан метнулся вперед, голова закружилась, и сам он вынужден был хвататься за ближайшую опору.

Первой к Франку поспела Элинор. Опустившись на пол, она положила голову мальчика к себе на колени, похлопывая его по щекам в тревоге. Подняв беспомощный взгляд на Дамиана, она пробормотала:

– Что же делать?..

– Помогите! – севшим голосом потребовал Дамиан.

Грегори взял брата под локоть и довел до двери. Сев на пол рядом, Дамиан принялся растирать ледяные руки своего воспитанника, покрывать их поцелуями, бормоча всяческие нежные глупости, пока краска не начала возвращаться на бледные щеки. Франк медленно сделал вдох синими, бескровными губами, но так и не очнулся. Элинор нащупала пульс.

– Все в порядке… в порядке… – бормотание это было скорее для Дамиана, чем для бесчувственного Франка. И Дамиан был за то благодарен.

– Его надо… отнести наверх… – пробормотал он.

Грегори без лишних слов подхватил Франка на руки и пошел к лестнице, Элинор поспешила за ним, на ходу раздавая какие-то распоряжения. Обессиленный, Дамиан упал на пол и закрыл глаза.

Он должен был подумать об этом. Еще когда впервые было упомянуто о Франции, он должен был подумать о Франке. Он должен был услышать и осознать слово «Лангедок», увязать его с датой раньше. Нельзя было подвергать мальчика подобной опасности.

– Вам тоже лучше пойти в постель, – сказала Элинор.

Дамиан нехотя открыл глаза.

– Я в порядке, позаботьтесь лучше о Франке.

– Я о нем заботилась. Час, – с безжалостным спокойствием сказала молодая женщина. – Он спит вполне спокойным сном. А вот вы лежите на холодном полу, чего вам здоровье явно не позволяет.

– Все со мной в порядке. – Дамиан попытался сесть, но обнаружил, что не может даже пошевелиться. Тело сводило мучительной судорогой. От эйфории и хорошего самочувствия не осталось и следа.

– Поэтому вы такой бледный, – фыркнула Элинор. – Хотя это, наверное, ваш естественный цвет, коль скоро вы не выходите на солнце. Давайте, поднимайтесь.

Она подставила плечо, на которое Дамиан оперся, но идти в спальню отказался категорически. Ругаясь себе под нос (при Грегори она себе не позволяла ничего подобного), Элинор довела его до кресла, после чего подбросила в камин несколько поленьев и поворошила угли кочергой, заставляя огонь разгореться сильнее. Волна теплого воздуха прошла по комнате.

– Что произошло?

– Просто голова закружилась, – спокойно ответил Дамиан.

– Вы-то меня едва ли волнуете, – фыркнула Элинор. – Но что случилось с Франком? Или у него тоже голова закружилась?

– Он… Дайте глоток воды. – Дамиан кивнул на стол. – Когда я встретил его в Лангедоке, в одной маленькой, почти нищей деревушке, мальчик умирал. Умирал буквально, вышвырнутый приемными родителями, отвергнутый всеми.

– Это было в 1881? – понимающе кивнула Элинор. Опустившись на пол возле кресла, она помогла Дамиану напиться. Отличная бы вышла сиделка. – Вы думаете, он как-то связан с?..

Она осеклась.

– Мы все здесь связаны, Элинор, если вы еще не заметили.

Элинор сокрушенно покачала головой.

– Все это очень странно. Я не верю в судьбу, Дамиан, и не доверяю совпадениям.

Дамиан отвернулся и посмотрел на огонь. Игра пламени на рубиновом шелке платья Элинор отчего-то одновременно и завлекала, и раздражала его. Этого зрелища хотелось избежать.

– Так вы не оставите нас, Линор? Ради Джеймса и ради Франка?

Воцарилось молчание. Элинор сидела так тихо, что на какое-то мгновение Дамиану показалось, что она уже ушла. Потом послышался усталый вздох.

– Да, Дамиан, я помогу вам.

– Спасибо, – кивнул Дамиан, не отводя взгляд от огня. – Большое спасибо.

Глава двадцать вторая

Вернувшись в гостиную, Грегори сел напротив, внимательно разглядывая брата. Дамиан был осунувшимся, бледным – еще бледнее обычного, и словно бы кто-то вытащил стержень из него. Откинувшись на спинку кресла, уронив бессильно голову на плечо, он смотрел в огонь, медленно затухающий. Пальцы словно в забытьи тасовали колоду карт. На столике была разложена часть пасьянса. Сидящая на диванчике рядом Элинор Кармайкл машинально трогала то одну, то другую карту. Грегори потянулся за кочергой и поворошил угли, заставляя пламя разгореться с новой силой.

– Не хватает только хлеба, который мы могли бы поджарить, – саркастически заметил Дамиан. – Это было весной 1881 года, как тебе, несомненно, интересно узнать. Я вернулся в Лангедок, хотел побеседовать с одним просвещенным монахом. Я ехал по дороге мимо монастыря Святого Креста, очень старого, одного из самых древних монастырей в тех местах и к тому же совершенно закрытого для всех посетителей. У них сохранился жесточайший устав. И на дороге я наткнулся на умирающего ребенка. Он выглядел лет на пять, уже много позже я узнал, что ему было уже семь.

Взгляд его, нервно пометавшись по комнате, остановился на пламени камина.

– То, как с ним обращались, в какой ненависти он жил из-за того, что мать его была «потаскуха и ведьма», почти погубило ребенка. Думаю, ему оставалось недолго.

– И что ты сделал? – настороженно спросил Грегори.

– Всего лишь был добр к нему, – улыбнулся Дамиан. – Ласка и любовь – единственное, что удерживает его от безумия. Он – Einfühlung[31].

– Что, прости? – переспросил Грегори. В отличие от брата он не мог назвать себя таким уж знатоком иностранных языков. Ему хватало дюжины фраз на французском, чтобы объясниться с поставщиком арманьяка, а латынь он возненавидел еще в университете.

– Он переживает чувства других людей, – сухо ответил Дамиан. – Буквально. И не только людей. Атмосферу мест, иногда – предметов. А уж собственные его страшные воспоминания…

– И поэтому ты… – Грегори не договорил.

– Я люблю его, – спокойно ответил Дамиан. – Я люблю его и не желаю снова погружать в болезненные воспоминания. Мы с тобой оба знаем, что это такое, верно, Грегори?

Грегори покачал головой, поднялся и протянул руку.

– Идем спать, брат. Ты ужасно выглядишь, тебе нужен отдых. Утро вечера мудренее.

– Это в твоем случае.

– Ты ляжешь спать, – отрезал Грегори, – и проспишь столько, сколько потребуется. И твой Франк отдохнет. А завтра мы продолжим. Я попытаюсь выяснить через знакомых в клубе, где сейчас могут находиться доктор Салливан и этот Смартсон, жених Элизабет Найтингейл. И заеду на вокзал за твоими книгами. Сегодня, извини, вылетело из головы. А потом мы с мисс Кармайкл съездим и поговорим с миссис Гиббс. Иди спать и не поднимайся раньше полудня. Вас это тоже касается, мисс Кармайкл.

Дамиан снова покачал головой.

– Спать, немедленно! – приказал Грегори. – Завтра займемся делами. Салливан, Гиббс. И, возможно, стоит вернуться в деревню и расспросить эту Крушенк.

– Крушенк? – тихо переспросил Дамиан, переводя взгляд с брата на Элинор. Руки, тасующие колоду, обрели неожиданную силу и задвигались быстрее.

– Да. Федора Крушенк, – кивнул Грегори. – Она сейчас занимает дом Найтингейла. Неприятная особа, надо сказать. Но, возможно, в доме осталось что-то. Документы, письма…

– Федора Крушенк? – оборвал его Дамиан, все больше оживляясь. – Вы видели Федору Крушенк и молчали?!

– А что мы с мисс Кармайкл должны были тебе сказать? – удивился Грегори.

– Федора Крушенк! – вновь воскликнул Дамиан возбужденно. – Такая неряшливо одетая растрепанная особа? Темные волосы, черные глаза, на щеке наверняка пятно краски?

– Возможно, – пожал плечами Грегори. – Ты знаешь ее?

– О, да! Федора Крушенк! Надо же! Большая удача! Или не очень. – Дамиан вдруг поскучнел. – Еще никому, кажется, не удавалось получить ее помощь.

Грегори досадливо поморщился.

– Да кто она такая, в конце концов?!

– Весьма могущественная ведьма. И художница. Одаренная, пусть ее и выставили последовательно изо всех салонов и академий Европы, – нетерпеливо пояснил Дамиан. – В своем «визионерском помрачении», как писал один критик, она превзошла Фюзли, что, на мой взгляд, непросто. Она запечатлевала на своих полотнах совершенно фантастические видения, фей и гоблинов.

– Иными словами, – подытожил Грегори, – она сумасшедшая.

– Именно такой она мне и показалась, – кивнула Элинор. – Сумасшедшей и нелюбезной. Ну, и ведьмой, этого не отнять.

– Сумасшедшим является Ричард Дадд[32], это подтвердят врачи из Бедлама, – проворчал Дамиан. – Мисс Крушенк просто видит чуть больше обычных людей. У нее есть дар предвидения, я полагаю. И огромная сила, которой она весьма неохотно делится. И вам, Линор, тоже не помешало бы с ней побеседовать. Федора может что-то знать о ваших чудовищах. Во всяком случае, ее видения действительно необычны. Кроме того, вас не настораживает, что такая женщина поселилась в доме Джорджа Найтингейла? Ведьма выбирает себе место жительства неспроста.

Грегори покачал головой. Ему ничего такого не казалось, определенно. Сейчас хватало и иных забот. К тому же, в отличие от брата, он старался держаться от ведьм в стороне.

– Я поеду и переговорю с ней завтра же! – Дамиан вскочил с кресла, пошатнулся и уцепился рукой за спинку. – Возможно, ей известно, что произошло с Найтингейлами и кто навестил их во время сеанса.

– Или она просто сумасшедшая ведьма, – покачал головой Грегори. – Ты не хуже меня знаешь, что все они с придурью. Отправляйся в деревню, если тебе так хочется, а я предпочту положиться на миссис Гиббс. Вот она точно знает, что произошло с Найтингейлами. С дочерью, по крайней мере. А сейчас – спать!

В уговоры включилась Элинор Кармайкл, и Дамиан вынужден был согласиться. Он, должно быть, слишком дурно себя чувствовал, чтобы спорить. Он позволил поднять себя с кресла и увести наверх, где лег в постель, не раздеваясь, сняв только сюртук и туфли. Грегори, как в детстве, укутал его покрывалом и ушел к себе. Дом затих, только шуршали чем-то ведьмы-горничные.

* * *

Всякий раз, зайдя в тупик – а такое случалось достаточно часто, – Дамиан испытывал досаду пополам с легким восхищением. Раз за разом вроде бы изученный мир оказывался значительно сложнее, а связи в нем – запутаннее. Их не всегда удавалось разглядеть, проанализировать, хотя Дамиан и ощущал глубинное сплетение всего вокруг. Его вела интуиция, чувство чрезвычайно развитое у магов, медиумов – настоящих, конечно же, – а также членов тех семейств, у которых за плечами была богатая история сделок с Тенями. Интуиция говорила, что Дамиан на верном пути и должен следовать по нему дальше, вот только дороги было не видно.

Найтингейл мертв. Что бы ни произошло на том спиритическом сеансе или во Франции, знание об этом ушло вместе с ним в могилу. И говорить с мертвыми – опасное занятие, запретное. Лишь дилетанты, легкомысленные дураки за него берутся. И некроманты, но так уж получилось, что Дамиан лишь слышал про них, но лично ни одного не знал. Отыскать прочих участников сеанса пока не удавалось, и Дамиан сомневался, что поездка Грегори в клуб даст хоть что-то. Людям легко затеряться в большом городе и стать недоступными для поисков как естественного, так и сверхъестественного толка, даже не прилагая к этому никаких усилий. Лондон велик, он быстро разрастается, заполняясь все новыми и новыми людьми, и старожилы растворяются без следа в этом плавильном котле. Многоголосие сбивает с толку, и уже никакой кристалл не помогает найти незнакомца, которого ты никогда в своей жизни не видел.

Дениза де Брессей, да и леди Морроу повели себя странно, но и к ним не так-то легко подобраться. Нельзя же просто прийти и задать вопрос, это отпугнет их, спугнет чудовищ.

Остается миссис Гиббс, но она вполне может оказаться безобидной пожилой компаньонкой, которая едва помнит события восьмилетней давности.

Дамиан потер виски, силясь избавиться от подступающей боли. Поднялся. Прошел по комнате, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь, но это никогда не помогало. Тело было слабым, точно у младенца. Но Дамиан не собирался сдаваться. Он решительно вышел из спальни, прошел коридором и толкнул дверь в одну из гостиных. Горничные – следовало похвалить их за это – оставили зажженный камин. А может, в доме наконец-то завелся брауни?

Опустившись в кресло, Дамиан протянул руки к огню. Его живое тепло нежно согревало кожу, а пляска ало-рыжего пламени по углям завораживала, но вместе с тем позволяла привести мысли в порядок.

Да, оставались ведь еще ведьмы. Столкнуться с ведьмой уровня Федоры Крушенк – огромная удача. Ее силы стократ выше, чем у Дженет. С ней, по слухам, не справиться всем Сестрам Чертополоха разом, а одно это о многом говорит. Только вот уговорить ее помочь – задача почти непосильная, потому что обладательницы силы неохотно ею делятся, выбирая, кому помочь, не умом и даже не сердцем. Зачастую их мотивы понять невозможно.

Скрипнула половица, отвлекая Дамиана от мыслей. Он отвернулся от огня и посмотрел удивленно на Элинор Кармайкл. Молодая женщина стояла в дверях в одной сорочке, такой же простой и практичной, как весь ее былой гардероб, обхватив себя за плечи. Глаза загадочно блестели в полумраке коридора.

– Линор?

Женщина вздрогнула, моргнула, а потом поджала губы неодобрительно.

– Мне не нравится, когда вы меня так называете.

– Почему?

Элинор неуверенно повела плечами.

– Это фамильярно. И… стихотворение неприятное.

– Однако вам идет это имя, – хмыкнул Дамиан. – Вы не замечали: имена как одежда? Иные сидят на нас лучше прочих. Взять хотя бы нашего Грегори. Можете вы его представить себе, скажем… Питером?

Элинор издала странный смешок. Руки сильнее стиснули плечи, так что пальцы сделались голубовато-белыми от усилия. Все в ее фигуре в эту минуту казалось странным, неправильным.

– Почему вы не спите?

Элинор снова повела плечами; то ли пожатие, то ли попытка сбросить какой-то тяжелый, к земле придавливающий груз. Дамиан поднялся, всунул ноги в домашние туфли, сделал пару неловких шагов и коснулся ее руки. Даже он сейчас мог сказать, что кожа Элинор Кармайкл холодна и покрыта мурашками озноба.

– Вы замерзли, – мягко укорил Дамиан. – Что вы удумали, ходить по этому дому в одной сорочке, да еще босиком?!

На щеках молодой женщины появился румянец: кажется, только сейчас она сообразила, в каком виде появилась перед мужчиной. Обняла себя за плечи еще крепче, словно хотела защититься, но уже не от холода, а от чужого взгляда. Интересуйся Дамиан женщинами, и это определенно привлекло бы еще больше его внимания.

– Я отведу вас в постель, Линор, – мягко сказал он, подходя и беря женщину за локоть.

В коридоре царил полумрак. Пахло полиролью для мебели и мастикой, которой натирали паркеты. Почти совсем пропал запах пыли, за десятилетия пропитавший этот дом, и все же не стало уютнее. Дом походил на гигантский темный склеп, и в нем гуляли сквозняки. Опустив взгляд вниз, на белые босые ступни Элинор, Дамиан пожалел, что в прошлый свой приезд выбросил все грязные, траченные молью ковры. Ступать по ним было бы не так холодно.

Сквозняк налетел неожиданно, ледяной, темный. Не просто холод, гуляющий по коридорам, – что-то иное, затаившееся в этом доме. Нужно напомнить миссис Брик прикормить брауни, подумал Дамиан, прижимая к себе дрожащую Элинор. Не ради горящих каминов, так хоть чтобы сквозняков этих избежать.

Упершись рукой ему в грудь, молодая женщина отстранилась.

– Постойте здесь, – распорядился Дамиан и толкнул ближайшую дверь.

Некоторые комнаты в доме напоминали театральную костюмерную. Катриона ничего не выбрасывала, бережно храня давно вышедшие из моды платья. Гамильтоны были богаты и могли позволить себе не спарывать понравившуюся оборку, чтобы перешить на новое платье, а заказывать новую. И так было всегда. Возможно, в недрах этого дома можно было найти шелковые робы георгианских времен, а то и елизаветинский бархат. Включив свет, озаривший заполненное сундуками и тюками помещение, больше напоминающее склад, чем гардеробную, Дамиан огляделся. Потом открыл шкаф и вытащил несколько шалей, аккуратно сложенных и переслоенных сухими веточками лаванды. Все здесь содержалось в идеальном порядке, и Дамиан его не тревожил. Даже бирки остались. Катриона многое подписывала, словно собиралась однажды превратить этот дом в мемориал, посвященный столь любимым ей Гамильтонам.

Забавно. Дамиан никогда не слышал о родне со стороны матери, даже не знал ее девичью фамилию. Чем же Катрионе не угодили родители?

Отмахнувшись от этой мысли, Дамиан выбрал одну из шалей, ярко-желтую, удивительно теплого, даже приятного оттенка, с зеленоватым рисунком по краям. Насыщенность цвета выдавала в ней индийскую работу, в Англии так и не научились этого сочного оттенка добиваться. Бирка, надписанная твердым, немного агрессивным Катриониным почерком, сообщала, что шаль принадлежала когда-то некоей К. Г. Не Катрионе, конечно. Та патриотично предпочитала пестрые узорчатые накидки из Пейсли[33]. В любом случае эта шаль была очень старой, должно быть больше полувека прошло, а она все еще выглядела как новая.

Погасив свет, Дамиан вернулся в коридор и укутал плечи Элинор. Та дернулась, пытаясь сорвать шаль и вернуть ее.

– Наденьте, Линор. В доме холодно. К тому же, признайте, она идет вашим волосам. Вы становитесь совсем рыжей.

– Я не хочу быть рыжей! – чуть оживленнее, чем раньше, огрызнулась Элинор. – Заберите немедленно!

– Возвращать подарки, прекрасная Линор, дурной тон, – хмыкнул Дамиан и сделал шаг назад, достаточно ловкий, за что мог похвалить себя.

Бледные пальцы Элинор вцепились в края шали. На лице ее отразилась престранная борьба.

– Вы с ума сошли?! Что еще за подарок?! – кончики пальцев огладили мягкую, шелковистую ткань. Элинор хотела эту шаль. В конце концов, она была пусть не кокетка и модница, а все же – женщина. – Я не могу его принять. Это слишком дорого!

– Это всего лишь шаль, – улыбнулся Дамиан. – Идите спать. И шаль заберите себе, или я найду способ вам ее всучить.

– Всучить? – Элинор свела брови над переносицей, но по всему было видно, что она сдается потихоньку. – Кто учил вас манерам, а, Дамиан?

– Никто, – беспечно отозвался Дамиан, широко улыбаясь. – Я рос как сорная трава. Доброй ночи.

Подтолкнув Элинор в сторону спальни, сам он направился к потайной лестнице в библиотеку. Сон был ему недоступен, а погружаться снова в ту пугающую пустоту он не желал. Все разумные мысли кончились, и какой-нибудь нравоучительный роман из дедовой коллекции вполне мог бы помочь скоротать ночь.

Глава двадцать третья

Спала Элинор беспокойно. Возможно, виной тому были мысли о Дамиане и Франке, а может, и что-то другое, темное, внушающее перед снами страх. Что-то неуловимое, вроде тени в зеркале. Во всяком случае, она только под утро забылась тяжелым сном и пробудилась с гудящей головой. Часы на столике показывали половину одиннадцатого. Немыслимо поздно для человека, привыкшего вставать одновременно с младшими горничными.

– Ванна готова, мисс, – объявила Пегги, распахивая окна и впуская неяркий свет пасмурного дня. – Я добавила кое-какие целебные травы, они укрепят ваши силы и ваш дух.

Откинув одеяло, Элинор поднялась и, не споря с горничной, прошла в ванную комнату. Укрепление сил и духа – именно то, что ей сейчас нужно. А еще толика здравого смысла, немного смелости и… банальности, что ли. Мир вокруг слишком резко переменился, Элинор ухнула в яму абсурда и все летит, летит к его невообразимо далекому дну.

Ванна, к некоторому удивлению, помогла, как и умывание, пахнущее ромашкой и мятой, ее любимыми ароматами. Элинор растерлась жестким полотенцем – как учили ее в школе, утверждая, что в этом залог крепости тела, а потом оделась, медленно, ощущая каждый предмет одежды – от белья до ленты в волосах – как фрагмент брони.

– Какая красивая шаль!

Восклицание Пегги заставило Элинор обернуться. Горничная бережно держала роскошную индийскую шаль, разглаживая ее. Под осторожными прикосновениями уродливые складки исчезали, как по волшебству.

– Она пойдет к вашему синему платью, мисс, – со знанием дела сказала горничная, которая при первой встрече выглядела чудовищной оборванкой. И не заподозрить в ней чувства прекрасного. – И к красному. И к зеленому.

У Элинор теперь было три платья. Силы небесные! Впервые в жизни она совершила поступок настолько нелепый, ненужный и опрометчивый: потратила все свои сбережения, все свое скромное наследство вкупе с заработанным за последние несколько лет на наряды! Словно собиралась произвести на кого-то впечатление или же продать себя подороже. Что за глупости!

– Вот, взгляните! – Пегги набросила шаль на плечи Элинор. – Чудесно!

Насыщенный желтый цвет гармонировал с васильково-синим платьем и, прав был вчера Дамиан, великолепно оттенял волосы Элинор, добавляя им рыжины. О боже! Как же она хотела эту шаль! И хотела хотя бы раз в жизни хоть от кого-то – пусть даже это странный, загадочный, дурно воспитанный младший брат ее работодателя – получить подарок. Пальцы сами собой огладили мягкую, шелковисто-гладкую ткань. Шаль лежала на плечах, даря тепло и уверенность. В зеркале отражалась очень привлекательная молодая женщина.

– Я…

– Завтрак накрыт в верхней гостиной, мисс, – объявила Пегги, подталкивая Элинор к выходу. Горничная была настойчива, и пришлось повиноваться.

Верхняя гостиная оказалась чуть больше по размеру, чем нижняя, и в то же время – уютнее. Это была приятная комната, оформленная в серебристых тонах, со светлой мебелью, с каминной полкой из мелкозернистого, чуть розоватого мрамора. Портило впечатление только чучело ворона под стеклянным колпаком.

– Прекрасно выглядите, Линор! – Дамиан помахал ей рукой. Его брат встал из-за стола и слегка поклонился. Элинор против воли почувствовала себя леди и гостьей в этом доме, хотя фактически… кем была? И не сказать. – Присаживайтесь.

Элинор подошла и опустилась на выдвинутый для нее стул. Взгляд Грегори Гамильтона скользнул по ней, после чего он сел и вернулся к газете. Элинор, стараясь не встречаться глазами с Дамианом, оглядела стол. Сконы, масло, яйца, бекон, джем в изящном горшочке, мед. Кроме кофейника, который Дамиан опустошал практически в одиночестве, в центре стола стоял большой пузатый чайник, от которого исходил тонкий аромат ромашки.

– Я послал миссис Гиббс телеграмму с пометкой «срочно», – сказал Грегори, когда молчание затянулось и сделалось тяжеловесным. – Надеюсь к вечеру получить ее ответ, и потом, мисс Кармайкл, мне будет нужна ваша помощь.

Элинор аккуратно положила намазанную маслом и джемом булочку на тарелку и повернулась к Грегори Гамильтону.

– Чем еще я могу быть полезна? – прозвучало это несколько резковато, но сожалеть было уже поздно.

– Миссис Гиббс содержит школу для девочек-сирот и, как меня предупредили, будет не очень довольна, если ее, гм, курятник навестит мужчина.

Слово «курятник» Элинор, воспитанной в такой же школе для девочек, – половина обитательниц того благотворительного заведения не имела отца или матери, а то и обоих родителей, – показалось крайне неуместным. Она поджала губы и кивнула.

– Полагаете, что с женщиной она будет говорить охотнее? Хотите, чтобы я поехала с вами?

– Именно так, мисс Кармайкл, – кивнул Грегори. – Если со мной будет дама, полагаю, миссис Гиббс сменит гнев на милость.

– Резонно, – сказал Дамиан с набитым ртом, и Элинор уже в который раз подавила желание пожурить его, словно маленького мальчика, за ужасающие манеры. – Заодно, прекрасная Линор, приглядитесь к этой Гиббс. Как знать, может, с ней что не так? А я попробую попросить о помощи Федору Крушенк.

– Вы… – Элинор удивилась накатившей тревоге. – Вы собираетесь ехать в деревню? Днем?

Взгляд ее метнулся к закрытому наглухо окну. Там был хоть и пасмурный, но все же день. Да и распогодиться могло в любую минуту. Дамиан в ответ на ее беспокойство только рассмеялся.

– Прекрасная Линор, я как-то выжил в Каире и в Марокко. Едва ли мне повредит наше унылое, неприветливое английское солнце.

– Но все-таки как вы собираетесь ехать днем? Солнце… – Элинор запнулась.

Дамиан, прежде чем ответить, разглядывал ее пару мгновений.

– Долгополое пальто, милая Линор, шляпа и закрытый экипаж. Я не впервые это делаю, не волнуйтесь.

– Я поеду с вами.

Элинор и сама не знала, как возникло это желание. Совсем недавно поездка с мистером Гамильтоном, человеком значительно лучше воспитанным и дольше знакомым, вызывала чувство неловкости, а сегодня она сама вызвалась сопровождать его бесцеремонного младшего брата. Рядом с Дамианом границы приличий размывались.

– Я еду с вами.

– Как пожелаете, – кивнул Дамиан после короткой паузы. – Только не задерживайтесь. А я пойду помогу Франку собраться. Вы ведь не против взять его с собой? Мальчику нужно развеяться.

Элинор, конечно, была не против. Она быстро собралась, надев поверх синего платья жакет, отделанный цветными лентами, и пристроила на волосах шляпку. Немного пораздумав, Элинор прихватила со стойки зонтик, на случай если пойдет дождь.

Окна в купе были плотно зашторены, Элинор не могла любоваться окрестностями и волей-неволей вынуждена была наблюдать за своими спутниками. Дамиан был погружен в какую-то книжицу, в которой он быстро делал пометки. Пальцы его были перемазаны чернилами, а вскоре пятно появилось и на носу. У Элинор возникло почти неодолимое желание стереть его, и пришлось комкать платок в кулаке.

Франк, чуть порозовевший, явно оправившийся после вчерашнего приступа, с молниеносной скоростью решал газетные ребусы.

– Пенни за ваши мысли.

Элинор вздрогнула. Дамиан, отложив книгу на сиденье, внимательно ее разглядывал. Чернильное пятно на его носу никуда не делось и по-прежнему не давало покоя.

– У вас грязь на носу. – Элинор протянула платок. – Это во-первых.

Дамиан попытался вытереть чернила, но безуспешно. Франк прыснул от смеха. Элинор в свою очередь фыркнула, наблюдая за этими нелепыми потугами. Порой Дамиан был как ребенок! Забрав у него платок назад, Элинор принялась методично оттирать пятно. Поезд качнуло, отчего Элинор едва не упала, и Дамиан поддержал ее неловко за талию.

– А что во-вторых? – совсем рядом прозвучал его голос.

Элинор смутилась, отдала платок Франку и отсела от мужчины, насколько это было возможно. Ответ она дала между тем честный. Она успела убедиться, что искренность, несколько прямолинейная – это одно из лучших качеств Дамиана Гамильтона.

– А во-вторых, мистер Дамиан, я пересматриваю поверхностные свои суждения.

– Вот как… – Дамиан поглядел на нее в задумчивости. – Преуспели?

– Начинаю думать, что мистер Гамильтон удивительно похож на мать.

Дамиан хмыкнул.

– Избавились от флера влюбленности в нашего лорда Грегори?

– Я никогда не… – вспыхнула Элинор. – Я…

– Восхищались им, – пожал плечами Дамиан. – Он даже Франку нравится, верно, любовь моя? А Франк разборчив. И Грегори действительно достоин восхищения. Когда речь не идет о женщинах и тому подобных вещах. Это удивительно, до чего же обходительный лорд Грегори бывает лишен такта.

– У вас его тоже нет, – сказала Элинор с улыбкой.

– Ну так я и не обаятельный мистер Гамильтон, я его зловещий и порочный младший брат. Как в готических романах. Что с пятном?

– Все в порядке, – кивнула Элинор.

Дамиан сложил ее платок и убрал в свой карман. Следовало бы возмутиться и потребовать его назад, но Элинор промолчала.

– Так что же вы надумали о нас с Грегори?

Элинор смутилась, но все же ответила.

– Я уже сказала, что мистер Гамильтон очень похож на мать.

– О, чрезвычайно! – воодушевленно кивнул Дамиан. – Властная старая ведьма. Я, если хотите знать, копия отца.

– Он… тоже… – Элинор осеклась.

– Что? А, нет, нет. Я первый Гамильтон за три сотни лет, который… ну, вы понимаете. – Дамиан сложил руки на груди и весьма убедительно изобразил покойника. – Недужен. Один из моих предков, состоявший при дворе Якова, когда он был еще королем Шотландским, был погребен по ошибке заживо. Что касается светобоязни, то тут и вовсе случай уникальный.

– Как вы думаете, мисс Крушенк захочет с нами встретиться? – сменила тему Элинор.

– Едва ли, если я правильно понимаю ее характер. Но мы с ней встретимся определенно.

Когда они подъехали к станции, Дамиан предпринял все возможные меры предосторожности: замотался шарфом, надел широкополую шляпу, темно-синие очки и перчатки. В таком виде всякий принял бы его за личность исключительно подозрительную.

Это полностью искупала жизнерадостность Франка, который явно наслаждался загородной прогулкой и только разве что не гонялся за бабочками. И то лишь потому, что их в округе не было.

– По крайней мере одному человеку эта поездка доставляет удовольствие, – заметила Элинор. – Похоже, нечасто Франку удается погулять на солнце.

– Он – мой компаньон, – глухо отозвался Дамиан, – а я в тени. Он выходит на свет, только если меня нет рядом.

Элинор снова смутилась, хотя упреком эти слова и не были, и снова поменяла тему, указав на коттедж:

– Вот этот дом.

Дамиан осмотрел дом Найтингейлов, внимательно изучил те символы, что в прошлый раз заметил мистер Гамильтон, потом рассмотрел с еще большим тщанием чахлую растительность в палисаднике. Потом он наконец постучал.

– Мисс Крушенк! Федора!

Шевельнулась штора в окне, но больше никак нелюдимая хозяйка себя не выдала.

– Открывай, – кивнул Дамиан, и Франк достал из кармана отмычки.

– Вы… вы с ума сошли?!

– Спокойнее, Линор, спокойнее. – Дамиан с обычной бесцеремонностью взял ее под локоть. – Мисс Крушенк нам нужна.

Впрочем, долго с замком Франк не провозился. Дверь открылась сама, и юноша едва успел отскочить.

– Что вам нужно?! – мрачно спросила женщина в образовавшуюся щель. Из темноты поблескивали ее глаза.

– Добрый день, Федора. Удели нам час своего времени.

Достав из-за обшлага карточку, черную с серебром, Дамиан протянул ее женщине.

– Дамиан Гамильтон? Здесь и в такой час? – Холодные, цепкие глаза мисс Крушенк впились в лицо Элинор. – Допустим. Это кто?

– Это мисс Элинор Кармайкл, мой близкий друг. И Франциск Форентье, мой… воспитанник.

– Допустим, – снова сказала Федора Крушенк.

– Вы ведь не станете держать меня на солнце, дорогая Федора? – лукаво спросил Дамиан.

Как оказалось, его обаянию и самоуверенности не могла сопротивляться даже такая неприятная и хмурая особа, как мисс Федора Крушенк. Она посторонилась, пропуская гостей в дом, и весьма любезно задернула шторы в гостиной, дабы ни один луч солнца не проникал в комнату. Дамиан благодарно кивнул и снял пальто и шляпу. Элинор предпочла остаться в жакете. Она ощущала странный холодок, забирающийся то и дело под одежду.

– Чаю? – с той же грубоватой любезностью спросила мисс Крушенк.

– Э… нет, благодарю, – промямлила Элинор.

– С ромашкой, – проигнорировала ее мисс Крушенк и вышла.

– Она всегда… столь…

– Федора Крушенк редко слушает, что ей говорят, – усмехнулся Дамиан. – Как все ведьмы, впрочем. Но в целом, поверьте, милая Линор, она безобидна. И уж конечно, она вас не отравит. Пейте без опаски.

Вернулась хозяйка с подносом, подкрутила фитили газовых лам и разлила ароматный чай в изящные чашки китайского фарфора, резко диссонирующие с общей мрачной обстановкой. При ближайшем рассмотрении она оказалась вовсе не стара – лет тридцати, не больше – и достаточно привлекательна, даже красива, пускай и немного неряшлива. Взгляд у нее был необычно – неприятно – цепкий, и мисс Крушенк не сводила его с Элинор.

– Сколько же мы не виделись, Гамильтон?

– Лет шесть или семь. – Дамиан сел совсем рядом с Элинор и коснулся ее руки. – Последний раз мы встречались, кажется, в Париже на выставке. Вы ведь знаете, Федора, я не люблю чай.

– Вкусы и пристрастия людей меняются. – Мисс Крушенк неприятно улыбнулась. – Например, у них появляются подруги.

– Элинор – наш компаньон. – Прикосновение ледяных пальцев заставило Элинор содрогнуться. – И я здесь по делу, хотя, несомненно, рад вас видеть.

– И что за дело?

– Много всего, дорогая Федора. Что ты, к примеру, делаешь в этом доме?

– Живу, – спокойно ответила ведьма. – Приятное место, и соседи не особенно назойливые.

– И это никак не связано с Найтингейлом?

– С кем? – Ведьма вскинула брови. – А, с прежним владельцем? Нет. Дом был дешев, а я стеснена в средствах.

Элинор готова была поспорить, что Федора Крушенк если и не врет, то всей правды не говорит. С другой стороны, ясно было, что убедить ее говорить эту самую правду не получится. Элинор и сама была упряма и потому легко видела это упрямство в других. Федору Крушенк нельзя было переспорить.

– А что насчет чудовищ? – спросил Дамиан, водя пальцем по кромке чашки.

– Какого рода чудовища тебя интересуют, Гамильтон? – иронично уточнила ведьма. – Драконы? Виверны? Химеры? Тролли, может быть?

– Такой, знаешь ли, чернильный спрут, пожирающий тени.

Ведьма на это только рассмеялась низким, красивым грудным смехом.

– Позабавил, позабавил, Дамиан Гамильтон. Чудесно. Ты о Пожирателе Душ? Это – сказки. Россказни, которые передают друг дружке мои сестры. Вроде баек о Древних богах.

– Их не существует? – встряла Элинор.

Федора Крушенк пожала плечами.

– Кто же знает? Может, и существуют, только их никто тысячелетиями не видел. Возможно, потому, что мир спасают какие-нибудь неведомые герои. Но скорее всего, это лишь выдумки. Странно, однако, что в них поверил такой рациональный человек, как ты, Дамиан.

Элинор поймала его задумчивый, немного напряженный взгляд и в конце концов кивнула. И они вдвоем по-новой рассказали прежнюю историю: исчезновение Лауры Гамильтон, след в гардеробной, чудовища, нечто, едва не вселившееся в Элинор. Федора Крушенк слушала внимательно, хмыкая то и дело, а потом откинулась на спинку кресла и переплела перед собой бледные, краской перепачканные пальцы.

– И с чем ты сюда пожаловал? – спросила она.

– За советом и помощью.

Федора Крушенк покачала головой. По всему было видно, что помогать делом или даже советом она не станет.

– В таком случае, – вздохнул Дамиан, – ответь хотя бы на один вопрос. Найтингейл… Почему тебе вздумалось поселиться в его доме?

– И я все еще понятия не имею, о чем ты, – сказала Федора Крушенк.

Дамиан повертел в руках чашку. К чаю он так и не притронулся. Элинор и сама опасалась сделать глоток.

– Мы оба знаем, дорогая Федора, что ты не поселилась бы в этом доме без причины. И не стала бы рисовать знаки, коли нечего прятать.

Федора Крушенк поднялась и подошла к камину. Пару минут она переставляла с места на место фигурки, на взгляд Элинор, удивительно неуместные в жилище ведьмы: фарфоровых немецких пастушек, японские бутылочки, резной нефрит. Куда больше подошли бы чучела, перья и загадочные фигурки из палочек, как в страшных рассказах.

– Что у тебя за интерес, Дамиан Гамильтон? – спросила она наконец.

– Это связано с исчезновением моей невестки и племянника.

– А разве не с твоей возлюбленной? – Федора Крушенк кивнула на Элинор.

– Я вовсе не его!.. – Элинор подпрыгнула от возмущения. – Я ничья… Я…

– На вас печать, моя милая, – неприятно улыбнулась Федора Крушенк. – Печать смерти. Люди, несущие ее, либо скоро умрут, либо скоро убьют кого-то. Советую вам обзавестись любовником, пока есть время.

Элинор стиснула кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Дамиан коснулся мягко ее руки.

– Спокойнее, спокойнее, прекрасная Линор. Федора шутит так неудачно.

– Насчет любовника, – согласилась ведьма с кривой ухмылкой, – но не печати. Я ощущаю ее. Рядом с вами охватывает очень странное чувство, мисс Кармайкл.

– Оставим это, – оборвал ее Дамиан. – Скажи наконец, что ты делаешь в этом доме, Федора Крушенк?

Женщина не хотела отвечать. Она тянула время, как только могла, но Дамиана сложно было переупрямить. Откинувшись на спинку дивана, он скрестил руки на груди и следил за ведьмой немигающим взглядом, куда бы она ни пошла. Художница металась по комнате безо всякой цели, потом наконец села.

– Хорошо. Я покажу, но только тебе. Мальчонка и юная мисс останутся тут.

– Согласен, – кивнул Дамиан. – Сидите и ждите меня.

Поднявшись, он последовал за Федорой Крушенк вглубь дома.

Глава двадцать четвертая

Когда Дамиан ушел, Франк поднялся и прошел по комнате, разглядывая картины и безделушки. Элинор осталась сидеть, борясь с неприятной дрожью. Слова ведьмы – были ли они злой шуткой или правдой – напугали ее.

– Ты знаешь что-нибудь об этой женщине? – спросила Элинор, следя взглядом за Франком.

– Нет, – покачал головой мальчик. – У Maitre хватает друзей, и он нечасто их со мной знакомит. Но я слышал о ней.

– Она художница, верно? – Элинор огляделась. Дом мало походил на обиталище художника, как она его себе представляла. Впрочем, возможно, Федора Крушенк просто мало что поменяла после Найтингейлов.

– Да, – кивнул Франк, беря с каминной полки фарфоровую пастушку, – но я не видел ее картин. Maitre говорил, что они… своеобразные.

– Осталось только понять, что Дамиан считает «своеобразным», – хмыкнула Элинор.

Франк улыбнулся.

– Ваша правда, мисс Элинор. Я слышал, с ней был связан какой-то скандал несколько лет назад. На картине, которую она выставила в Академии, было изображено нечто… возмутительное.

– Возмутительное?

Слово это могло, по опыту Элинор, означать что угодно. Возмутительно непристойно, или возмутительно уродливо, или возмутительно жестоко. Возмутительно не соответствует тому, что ожидалось увидеть.

– Картину убрали прежде, чем ее увидела широкая публика, так что подробностей я не знаю. В газетах их точно не сообщали. Только слухи. Непосвященные считают ее чокнутой, а ведьмам она… не нравится.

Посвященные, непосвященные, ведьмы. Всю жизнь Элинор считала сверхъестественное выдумкой разума, утомленного прогрессом. Блажью своей тетки, наживающейся на чужом легковерии. Во всяком случае, старалась так считать ради собственного же блага. Сейчас отрицать сверхъестественное значило признать себя сумасшедшей. Признать себя сумасшедшей значило вернуться в клинику, а этого бы Элинор в жизни не сделала. Значит, теперь стоило побольше узнать о том мире, в который упала, словно в кроличью нору: мире призраков, чудовищ и ведьм.

– Ведьмы действительно существуют? – уточнила Элинор. – Слетаются на шабаши, варят свои зелья из лягушек и молоко воруют?

– Да, – кивнул Франк. – В смысле, да, существуют, мисс Элинор. Насчет шабашей и лягушек, честно сказать, не уверен.

Элинор собиралась расспросить еще о ведьмах, но тут вернулся Дамиан, и слова застряли у нее в горле. Он был необыкновенно мрачен, двигался неловко и отрывисто.

– Уходим.

Надевая пальто, он трижды не мог попасть в рукав, и Франк пришел на помощь. Дамиан схватил его стремительно, сжал в объятиях, уткнувшись лицом в растрепанные волосы юноши, и замер. Элинор, смущенная этим зрелищем, отвернулась.

Назад ехали в том же напряженном молчании. Дамиан, скрестив руки на груди, глядел прямо перед собой. Франк застывшим взглядом пялился на одну и ту же страницу в журнале. Элинор совершенно не представляла, чем занять себя, и все разглаживала несуществующие складки на юбке.

Когда они вернулись, мистера Гамильтона дома не было. Холл был пуст и все так же неприветлив, несмотря на то, что горничные вымели всю пыль и тенета. Портреты Гамильтонов невероятно ясно – и неодобрительно – смотрели на вторженцев. Под их тяжелыми враждебными взглядами даже заговорить было неловко.

Элинор поежилась.

– Я буду у себя, если понадоблюсь.

У себя! Сколь самонадеянно это звучало! Портреты на эти слова отозвались остекленелыми мрачными взглядами, вызывающими дрожь. Элинор, стараясь на них не глядеть, поднялась в комнату, которую на самом деле не могла считать своей, и сняла пропыленную в дороге одежду. Сидя в одной сорочке и слабо зашнурованном корсете на краю постели, она посмотрела на свое отражение. Опасность была не в том, что она забудет свое место, вообразит себя леди или же увлечется вдруг одним из братьев Гамильтонов. Подлинная опасность была в том, что Элинор чувствовала себя частью чего-то; семьи, быть может. Это было лживое, обманчивое и вредное чувство.

Семьи у нее никогда не было.

Элинор попыталась восстановить в памяти свое детство, но выходило скверно. Отец проводил дни в своем кабинете за написанием проповедей и каких-то безумных заметок о механизмах. Мать… напрягая память, Элинор видела тихую, молчаливую женщину в кресле у окна. Мать болела, и в иные дни Элинор настрого запрещалось ее беспокоить. Еще была тетушка Эмилия, которая порой приезжала из Лондона и заполняла собой сразу все пространство. Тетушка была женщина невысокая, достаточно миниатюрная, но как-то исхитрялась проникнуть всем своим существом в каждый уголок дома. Иногда казалось, она одна есть в памяти Элинор и больше ни для кого не оставляет там места.

Элинор помнила их отдельно: отца, мать, тетку. Помнила себя: как пряталась на дереве, сбегала с книгой в сад или без особого успеха вышивала цветы на салфетках. Училась печь булочки, что выходило также скверно. Но общих воспоминаний с родственниками не было. Они всегда были далеки от нее и друг от друга.

– Могу я войти? – спросил Дамиан, постучав по косяку. И вошел, конечно же, не дожидаясь ответа.

Элинор взвизгнула и замоталась в покрывало, сдернутое с кровати.

– Впредь стучите прежде, чем войти! – потребовала она.

– Простите, – без малейшего раскаяния сказал Дамиан. Ему это чувство вообще было чуждо. – Мне нужна ваша помощь.

– Выйдите! – потребовала Элинор.

Дамиан вышел в коридор, но дверь прикрывать не стал, просто повернулся к ней спиной. Иногда – очень часто – он злил Элинор, выводил ее из себя. Она поднялась, распахнула дверь гардероба и спряталась за ней, как за ширмой.

Что это за дамская спальня, в которой нет ширмы?!

Наскоро одевшись в первое попавшееся платье, Элинор посмотрела на свое отражение в зеркале. Вид неряшливый, но для Дамиана Гамильтона сойдет. Элинор заправила прядь волос за ухо, вышла в коридор и замерла, скрестив руки на груди.

– Что вам нужно?

– Написать письмо. Вы ведь владеете французским?

– Достаточно сносно, – согласилась Элинор. – Но почему вы не попросите Франка или не напишете сами?

– Франку не нужно знать содержание этого письма. А я… – Дамиан посмотрел на свои дрожащие мелко пальцы. – У меня неразборчивый почерк, прекрасная Линор.

– Хорошо, – кивнула Элинор. – Идемте. Где мы сможем написать это письмо… в спокойной обстановке?

– В библиотеке. – Дамиан кивнул влево. – Следуйте за мной, прекрасная Линор.

До библиотеки, кажется самой большой комнаты в доме, Пегги и Алессандра еще не добрались, здесь пахло книжной пылью и сухими бисквитами. Дамиан щелкнул выключателем, зажигая сразу несколько ламп на массивных столах из темного дерева, покрытых зеленым сукном. Элинор огляделась. Здесь были тысячи книг в застекленных шкафах, и все они выглядели нечитанными. Спорить можно было, добрую их половину даже не открывали ни разу.

– В моей семье принято было собирать книги, а не читать их, – улыбнулся Дамиан, проследив за ее взглядом. – Все это лежит под спудом. Есть, конечно, и по-настоящему ценные книги, особенные, так сказать, но здесь таких немного. Катриона в основном держит их при себе. Письменные принадлежности вон там, в бюро.

Элинор села к столу, достала бумагу, чернильницу и несколько старомодных, но тем не менее остро заточенных перьев. Несмотря на покрывающий все вокруг слой пыли, чернила не засохли и сохранили великолепный насыщенный черный цвет.

– Диктуйте.

Дамиан подвинул к бюро кресло и сел, растирая бледные пальцы. Взгляд его скользил беспокойно по книжным шкафам. Потом он откашлялся как-то нервно и начал диктовать, не делая пауз. Писать пришлось быстро, рискуя ежеминутно – вот позор! – поставить кляксу на бумаге.

L’Abbaye De Roger,

Languedoc, abbaye de la Sainte Croix.

Cher ami,

S’il vous plaît, sans poser de questions, ouvrez la tombe de Geneviève Lemage et écrivez-moi si le corps est sain et sauf. Ces informations sont nécessaires d’urgence et, peut-être, la vie et l’esprit de la personne que vous connaissez dépendent d’eux.

Votre Ami, Damian,

N-street, Londres[34].

Взяв из рук Элинор едва законченное письмо, Дамиан перечитал его и кивнул, обронив:

– У вас прекрасный почерк, Линор. И пишете вы без ошибок.

От комплимента Элинор отмахнулась, волновало ее куда больше другое.

– Что вы видели в доме мисс Крушенк?

– М-м-м? – Дамиан потянулся за пером и поставил несколько неуклюжий росчерк, в котором трудно было угадать его имя. – Благодарю за помощь, мой дорогой друг.

Элинор поймала его за руку, не давая улизнуть.

– Что вы увидели в доме мисс Крушенк, Дамиан? – повторила Элинор с нажимом. – Что так напугало вас?

– Думаю, пару дней мы можем передохнуть, – продолжил он, никак не реагируя на все ее вопросы. – Сходим в театр, чтобы развеяться. И, возможно, со временем я смогу переубедить мисс Крушенк.

– Дамиан! – попыталась призвать его к ответу Элинор, но с тем же успехом она могла увещевать массивные шкафы и не раскрытые ни разу книги. Дамиан проигнорировал ее уже привычно, забрал письмо и вышел.

Элинор раздраженно ударила кулаком по столешнице, подняв клубы пыли. Ох уж это его ослиное упрямство! С Дамианом Гамильтоном было еще сложнее, чем с малышом Джеймсом.

* * *

– Твои книги. – Грегори указал на три ящика, стоящих посреди холла. – Как поездка?

Дамиан задумчиво покачал головой. Выходило, что никак. Или очень даже «как», вот только говорить об этом совершенно не хотелось. Он спустился медленно, держась за перила обеими руками, подошел и принюхался. В отличие от Франка, он не мог уловить никаких чужеродных запахов. Однако, протянув руку к багажу, ощутил вдруг приступ жуткой слабости. Рука упала безвольно, точно парализованная. Не шевельнуться. Сглотнув, Дамиан сделал шаг назад. Способность двигать рукой вернулась. Шаг вперед – паралич. Шаг назад – и снова все в порядке.

– Вы учитесь вальс танцевать? – иронично спросила Элинор. Она выглянула из неприметной двери возле лестницы и помахала листами бумаги. – Миссис Брик просила кого-то из господ утвердить меню.

– Меню подождет, – пробормотал Дамиан. – Проблем с багажом у тебя не возникло?

– Нет, – пожал плечами Грегори, больше занятый стопкой писем на подносе возле двери. Их было три или четыре, но и это казалось для старого дома невероятным количеством. – Никаких.

– Меню. – Элинор подошла, вложила листы в руку Дамиана и посмотрела на ящики. – Это и есть ваши книги? И долго вы собираетесь…

Она взмахнула рукой, изображая нечто странное, после чего подобрала наконец подходящее, с ее точки зрения, слово:

– Вальсировать?

Теперь уже Дамиан пожал плечами. Он не первый день перебирал в уме состав своей библиотеки, обширной, постоянно пополняющейся и несколько хаотичной. Книги в его коллекции попадались редкие, даже опасные, но он не мог вообразить ничего такого, ради чего бы на них потребовалось накладывать печать.

– Может быть, их отнести в библиотеку? – тоном, с которым, должно быть, разговаривала с учениками, предложила Элинор. Когда Дамиан не ответил, все еще слишком занятый загадкой, она подошла к двери в гостиную и подозвала горничную. – Алессандра, эти два ящика надо каким-то образом поднять наверх.

Дамиан медленно повернулся к ней.

– Два ящика?

Элинор кивнула с недоуменным видом.

Дамиан вновь развернулся на каблуках, посмотрел на свой багаж, три больших ящика, исклеенных бирками, повествующими о долгой истории путешествий. Потом перевел взгляд на Грегори, сосредоточенно читающего послание.

– Сколько?

– Что сколько? – рассеянно отозвался брат. – Салливан, оказывается, в Шотландии. Ну, во всяком случае, один из лондонских докторов Салливанов сменил место практики и теперь проживает в Глазго. Возможно, это наш. Надо уточнить.

– Сколько ящиков ты забрал, Грегори? – терпеливо уточнил Дамиан.

– Столько, сколько указано было в квитанции. – Грегори нахмурил брови. – Три ящика, оставленных в камере хранения на имя Дамиана Гамильтона.

– Три, – кивнул Дамиан. Перевел взгляд на Элинор. – Два. Алессандра?

Горничная молча подняла вверх три пальца, с любопытством оглядывая стоящий посреди комнаты багаж.

– Очень интересно, – проговорил Дамиан, снова делая шаг вперед. Рука плетью упала вдоль тела. – Невероятно интересно. У тебя, значит, проблем не было… Для начала разберемся, какой из ящиков вы, прекрасная Линор, не видите…

На это не ушло много времени, и вскоре два полных книг сундука, не вызывающие ни проблем, ни возражений, были оттащены к лестнице. Третий, самый загадочный, остался стоять посреди холла. Элинор, немало озадаченная этими манипуляциями, закрыла глаза, сделала несколько шагов наугад и нащупала ребро ящика. Провела пальцами по краю, огладила бумажные бирки из Франции и Африки. Лицо ее постоянно меняло свое выражение, то просто беспокойное, то почти напуганное, то – удивленное.

– Странное ощущение, – проговорила она наконец, открывая глаза, руку отдернула и сделала шаг назад. – Это колдовство?

– Своего рода, – кивнул Дамиан. – Это печать. Знак, наложенный на предмет. Заставляет кого-то держаться подальше и – с таким я, признаться, сталкиваюсь впервые, я думал, что это сказки, – скрывает вещи с глаз иных людей.

– Вроде той спирали на доме Найтингейла? – уточнила Элинор.

– В своем роде, – кивнул Дамиан. – Эта печать очень странно действует. Франк не мог ящиков коснуться, и печать он чувствовал. У меня буквально отнимаются рядом с ней руки. Вы ящика вообще не видите, прекрасная Линор. У Грегори нет никаких проблем.

– Это потому, что я – нормальный, – усмехнулся Грегори и помахал листком. – Миссис Гиббс ждет нас с мисс Кармайкл завтра.

Элинор кивнула, продолжая разглядывать, то и дело щурясь, пустоту в центре холла.

– Давайте сюда меню, волшебники, – вздохнул Грегори, забирая листки со списком блюд. – С вами я голодным останусь.

– Определенно, перекусить не мешает, – кивнул Дамиан. – Алессандра, печати надо найти и удалить, а книги перенести в библиотеку. Займусь ими сразу же, как смогу. Идемте, мисс Кармайкл, заедим все непонятное булочками с джемом.

– Иногда вы ужасно напоминаете мне Джеймса, – хмыкнула Элинор. – То ли из-за этих булочек с джемом, а то ли потому, что не все ваши поступки я в состоянии предугадать и объяснить.

– Вроде прыжков по комнатам с палкой от метлы и с кастрюлей на голове? – с улыбкой уточнил Дамиан.

– Тут-то как раз все понятно, – качнула головой Элинор. – Храбрый рыцарь идет на бой с драконом, чтобы спасти принцессу. Меня четырежды спасали. И еще два раза от магрибского колдуна. Нет, я скорее о привычке грызть мел.

– Я предлагал сконы, – напомнил Дамиан. – Со сливками и джемом. Миссис Брик, думается мне, родом из Девона[35].

– Сконы, – согласилась Элинор. – У вас бывают, однако, неплохие идеи, Дамиан.

Глава двадцать пятая

На следующий день неожиданно похолодало. Еще накануне приветливо грело солнце, и погода была по-летнему приятна, а тут вдруг налетел ветер, начавший срывать листву с деревьев. Казалось, природа против того, чтобы Элинор в этот день куда-либо отправлялась.

Ей и не хотелось. Но Элинор дала уже обещание, и не в ее правилах было нарушать данное однажды слово.

– Шаль, Линор. – Дамиан возник бесшумно, точно чертик выскочил из коробочки. В руках – злополучная индийская шаль, которую Элинор вчера свернула аккуратно и оставила в коридоре, дабы не подвергаться ненужному искушению принимать дорогие подарки. – Сегодня ветрено, и вы можете простудиться. К тому же она защитит вас.

– От чего? – негромко фыркнула Элинор, разглядывая желтое, веселое полотнище. Боже, как же ей хотелось эту шаль!

– От того, чего вы боитесь. Достаточно просто поверить в это.

Возможно, для Гамильтонов такая вера не была проблемой, но Элинор никак не могла понять, каким же образом кусок ткани, пусть и бесподобно красивый, сможет защитить ее, да еще от того, чего она боится. Страхи ее не имели формы, не облекались в слова, и оттого, пусть и накатывали редко, в темноте, пугали еще сильнее. Она не была уверена, что братья Гамильтоны способны уберечь ее, что уж тут говорить о шали. И все же она не нашла в себе сил сопротивляться. То ли Дамиан Гамильтон оказался так настойчив и убедителен, а то ли шаль так красива. Элинор протянула руку, но Дамиан шаль ей не передал, подошел и сам накинул на плечи.

– Ну вот, вам идет.

Желтый цвет и вправду изумительно подходил к ультрамариново-синему платью, которое она сегодня надела.

Солнце наконец выглянуло, зато, как и предсказывал Дамиан, поднялся ветер, и шаль оказалась очень кстати. Школа располагалась совсем рядом с городом, и на этот раз ехать железной дорогой не потребовалось. Они с мистером Гамильтоном воспользовались экипажем, так что Элинор смогла в покое изучать окрестности, кутаясь в шаль почти до подбородка и стараясь думать о солнце. Оно грело ее, прогоняло все ночные страхи. Днем никогда не происходило ничего дурного, все ужасы вершатся ночью.

Элинор изменила свое мнение, стоило только подъехать к школе. Располагалась она в сильно перестроенном монастыре; здание давно утратило свою готическую мрачность и утонченность, однако слева росла темная грабовая роща, а подле нее было когда-то давно обустроено кладбище, теперь уже совсем заброшенное. Могильные камни, зеленые от мха и налета плесени, точно сошли с модных картин. Что за чудесное, должно быть, соседство. Ученицы могли прогуливаться меж могил, декламируя друг другу Китса или наиболее душеспасительные отрывки из Библии. Элинор усмехнулась саркастически. Ей вспомнилась благотворительная школа близ Шеффилда, которую содержала сухая и неприветливая мисс Блум. То был образчик ночного кошмара. Там было холодно, темно и одиноко, и даже соседство с кладбищем не сделало бы ее ужаснее. Элинор испытала настоящее облегчение, когда отец смог устроить ее в Колледж Св. Маргариты.

Каково, интересно, живется девушкам здесь?

В ответ на ее вопрос из-за холма показалась небольшая группа девушек в светлых муслиновых платьях и широкополых шляпах с цветами. Они были похожи между собой точно сестры или даже – копии, различаясь только цветом шелковых поясков и лент. И двигались девушки спокойно, не разговаривали между собой и больше напоминали роту солдат на марше, чем молодых девиц. Они приблизились, и наряды, светлые, с цветными лентами-поясами, голубыми, желтыми, розовыми, нежного цвета весенней зелени, показались Элинор удивительно знакомыми. Верно! Мадам де Брессей показывала ей сироток, в судьбе которых принимала участие. А потом… произошло то, что произошло. Элинор похолодела и вцепилась в сиденье, отчаянно не желая покидать экипаж. Грегори Гамильтон, ничего не замечающий, бесцеремонно вытащил ее на солнце.

– Вон, должно быть, сама миссис Гиббс.

Миссис Гиббс – или любая другая сухая неприятная женщина – стояла в дверях, в темном вдовьем платье, в чепце из желтоватого кружева, опираясь на трость. Что-то поблескивало у нее на груди, должно быть брошь. Поблескивало и слепило глаза. Элинор зажмурилась на мгновение и плотнее закуталась в шаль, словно кусок ткани действительно мог защитить ее от бед.

– Миссис Гиббс? – мистер Гамильтон изящно поклонился. – Я писал вам и просил разрешения побеседовать с вами. Грегори Гамильтон, а это… моя кузина, мисс Элинор Кармайкл.

Что-то странное происходило с лицом миссис Гиббс, оно текло, искажалось, и в какие-то секунды Элинор начинало казаться, что у женщины пять или шесть глаз и три ряда зубов, а то и нет рта вовсе. Начали сказываться усталость, напряжение последних дней, да и та череда абсурдных событий, что вдруг ворвалась в ее жизнь без спроса.

– Я не должна пропускать вас в Школу, сэр, – сухим, рассыпающимся в пыль голосом сказала миссис Гиббс, – ведь я несу ответственность за моих птенцов. Но вы выглядите как джентльмен.

– Надеюсь, что и являюсь им, миссис Гиббс, – шутливым тоном ответил мистер Гамильтон.

Гиббс поджала губы – тон ей не понравился – и перевела взгляд на Элинор. Маленькие, глубоко посаженные колючие глаза оглядели ее с головы до ног.

– Вы, стало быть, мисс Кармайкл?

– Да, миссис Гиббс, – выдавила Элинор, мечтая только о том, чтобы скрыться от взгляда. – Рада знакомству с вами.

– Следуйте за мной. – Директриса махнула рукой.

Она не повела их в дом, очевидно, чтобы не подвергать своих воспитанниц загадочной «опасности», которую непременно несет присутствие в школе мужчины. Вместо этого женщина обогнула дом и вышла на лужайку, где среди буйно цветущих роз стояла изящная белая беседка, удивительно чужеродная здесь. Внутри было накрыто к чаю, и одна из безучастных воспитанниц (девицы пятнадцати-шестнадцати лет просто не должны так выглядеть!) разливала его по чашкам. Элинор села на скамью, на груду подушек, и миссис Гиббс заняла место рядом с ней. Как машинально отметила Элинор – ей перекрыли путь к бегству. Подле мистера Гамильтона точно так же села девушка, уставившись в одну точку. Словно кукла.

«Надо бежать! – сообразила Элинор. – Бежать из этого подобия дома, населенного подобием людей».

– Выпейте чаю, моя дорогая, – ласково сказала Гиббс, касаясь руки Элинор сухими пальцами. – Вам сразу же станет лучше.

– Кто вы? – Элинор метнула взгляд на мистера Гамильтона, но мужчина попросту исчез. Все заволокло дымкой, запахло сладко и назойливо, словно бы тропическими цветами. Знакомо запахло, как из флакона Денизы де Брессей.

– Мы рады вас наконец увидеть во плоти, моя милая, – продолжила Гиббс медоточиво. – Как хорошо, что вы счастливо добрались до нас после всех этих лет. Теперь ваша безопасность и благополучие – наша забота…

Она вдруг помрачнела.

– Нас подслушивают! Избавьтесь наконец от этой девчонки! Она не нужна больше!

Головная боль стрельнула от виска к виску, ударила в лоб, и Элинор утратила вдруг способность соображать. Все потемнело перед глазами, она застонала, почти упала вперед, цепляясь обеими руками за шелковистый кашемир. Это неожиданно помогло. К ней вернулось зрение, а вместе с ним и способность мыслить. Она все еще в экипаже, на лужайке перед школой, и миссис Гиббс, не отходя от двери, сверлит ее взглядом. Брошка роняет искры мерно, точно передает послание. Элинор прижала пальцы к вискам.

– Выходите, мисс Кармайкл. Приехали.

– Нет! – Элинор вцепилась в руку мистера Гамильтона. – Нет, давайте уедем.

– Мисс Кармайкл… – Грегори Гамильтон посмотрел на нее удивленно.

– Пожалуйста, давайте уедем!

– Вам нехорошо? – Взгляд мистера Гамильтона сделался тревожным. – Я позову помощь. Вон и миссис Гиббс, уже идет сюда.

– Уедем, немедленно! – вскрикнула Элинор.

Миссис Гиббс остановилась, темнота закружилась перед ней, даже солнце не смогло этому помешать. Исказились очертания всего вокруг. Элинор с силой, удивившей даже ее саму, втащила мистера Гамильтона в экипаж и закричала:

– Трогай!

Если возница и был удивлен, он ничем не показал этого, достаточно хорошо вышколенный, чтобы выполнять требования сумасшедших господ. Экипаж развернулся и поехал назад, к Лондону. Элинор высунулась в окно. Миссис Гиббс, кто бы она ни была, стояла на подъездной аллее и все росла, росла, пока не коснулась головой неба. Головная боль вернулась, и Элинор потеряла сознание.

– Да что с вами? – спросил Грегори Гамильтон.

– Все в порядке, – услышала Элинор собственный голос. – Просто помрачение рассудка. Поворачивайте назад, мы поговорим с миссис Гиббс.

Не-Элинор, которая начала вдруг заправлять всем, сняла шаль, отбросила ее брезгливо и откинулась на спинку сиденья. Элинор стало страшно. Ей хотелось закричать, хотелось рвануть наружу, снова стать хозяйкой собственного тела, но не-Элинор была сильнее.

– Минуту назад вы требовали вернуться в Лондон, – спокойно сказал Грегори Гамильтон.

– Женщины, мистер Гамильтон, ветреные создания, – ответила не-Элинор с улыбкой.

Пошел дождь, застучал по крыше. Громыхнуло, полыхнула молния, заставляя зажмуриться.

– Нам лучше вернуться сюда завтра, – сказал мистер Гамильтон. – Если замешкаемся, дорогу размоет, и мы застрянем тут надолго.

Не-Элинор попыталась возразить, но Грегори Гамильтон был непреклонен, за что Элинор была ему благодарна.

До Лондона они ехали молча, в полной тишине, а когда добрались до дома, дождь уже лил вовсю. Затопили камины, и изо всех труб поднимался черный дым, мешаясь с городским смогом. Не-Элинор взглянула на него со страхом. Она боялась чего-то и спешила побыстрее войти в дом, оказаться в безопасности.

– Вы быстро, – заметил Дамиан, выглянувший из ближайшей комнаты. В руках – книга, на щеке чернильное пятно. – И судя по всему – поездка была бесполезна, верно?

Братья переглянулись. «Заметьте! – взмолилась Элинор. – Заметьте, что что-то не так, что это не я! Спасите!»

– Увидимся с Гиббс завтра, – сказал Грегори и бросил короткий взгляд на часы. – Я еще успею в клуб, мне там обещали найти информацию о Смартсоне.

Он вышел. В холле их осталось трое: Дамиан, Элинор и то страшное, сильное, что похитило ее тело.

– Что-то случилось? – спросил Дамиан, разглядывая ее.

– Ничего. Встретимся с Гиббс завтра, – ответила не-Элинор. – Не о чем беспокоиться, мистер Гамильтон.

– Мистер Гамильтон? – переспросил Дамиан.

Это была ее ошибка. Не-Элинор быстро сообразила это, метнулась к окну и повернула рукоять, распахивая ставни, пуская дневной свет, тусклый из-за дождевых туч, но все равно опасный для Дамиана. Тот едва успел отпрыгнуть в тень за большими напольными часами.

Не-Элинор осталась на свету.

– Кто ты?

– А кто ты? Мальчик-мертвец – Не-Элинор рассмеялась вдруг заливисто, радостно, словно сказала что-то невероятно смешное. – Это удачно, что я здесь. Разберусь с вами двумя, чтобы вы не доставляли проблем. А хочешь… хочешь, я верну вам мальчонку и его блудную мать?

– Кто ты? – повторил Дамиан.

– Та – кто – я – есть, – медленно, выделяя каждое слово, проговорила не-Элинор.

Дамиан бросился вперед и схватил ее за шею. Запахло паленой плотью, и Элинор стало вдруг страшно. Она хотела бы зажмуриться, потерять сознание, исчезнуть, но она была лишь беспомощной зрительницей, никак не способной повлиять на происходящее. Не-Элинор тянула Дамиана в полосу света, Дамиан старался удушить не-Элинор, а Элинор, не чувствуя ничего физически, плавала в собственном страхе и желании исчезнуть.

Если она исчезнет, не-Элинор победит.

Она боялась шали, отбросила ее при первой же возможности. Сейчас эта шаль лежала далеко, на столике, не дотянуться.

Защищает вера, талисман как таковой тут неважен.

У Элинор не получалось верить в вещи, она никогда не была к ним так уж привязана, она ничего не забрала, уезжая из дома; она не любила украшения, она практично относилась к одежде, а книги – у нее всегда была возможность раздобыть любую. Но Элинор отлично умела верить в людей. Гамильтоны уже спасали ее – согласно своим целям, возможно случайно, но спасали. Грегори Гамильтон не дал ей – не-Элинор – вернуться к миссис Гиббс, Дамиан мгновенно распознал обман.

Собрав последние силы, Элинор толкнула Дамиана в темноту, к стене.

Не-Элинор исчезла. Элинор получила вновь контроль над своим телом, но не силы, и упала на ковер. И, кажется, вновь потеряла сознание.

* * *

Руку саднило, но Дамиан успел уже привыкнуть к подобной боли. То и дело обстоятельства заставляли его показываться на солнце, и всегда это заканчивалось одинаково: ожогом и мучительным, назойливым зудом. Сейчас его куда больше волновала Элинор, лежащая без сознания на полу. Она была бледна, веки и губы ее посинели. В тусклом свете дождливого дня она казалась мертвой.

– Франк! – крикнул Дамиан.

Франк выбежал в холл и первым делом закрыл ставни.

– Что с мисс Элинор?

– Ничего страшного, надеюсь. Помоги мне.

Вдвоем они перенесли Элинор в ближайшую гостиную и уложили на кушетку. В аптечке сыскалась нюхательная соль, бог весть откуда. Катриона никогда не страдала от обмороков и не считала даже нужным изображать их. Она была сильной женщиной и не стеснялась этого. Даже слишком сильной. Дамиан смочил виски Элинор одеколоном, поднес к ее носу флакончик с солью и затаил дыхание. Медленно, с хрипом, Элинор сделала вдох и открыла глаза.

– Как ваша рука? – спросила она слабым голосом.

Дамиан не выдержал и расхохотался.

– Прекрасная Линор! Это все, что вас сейчас волнует?

– Нет, – тихо ответила Элинор. – Но едва ли вы можете что-то сделать с чувством, что я – не я. Это было очень страшно…

Дамиан обернулся и кивнул Франку, и тот поспешно выбежал из комнаты.

– Франк принесет вам чай, Элинор.

– О, чай. – Элинор усмехнулась. – Моя тетя совершенно искренне полагала, что он помогает при всех невзгодах: от разбитой коленки и до войны.

Она села медленно, огляделась и одними губами произнесла: «Шаль». Дамиан поднялся с колен, вышел в холл и принес ее. Элинор схватила полотнище ткани и завернулась в него поспешно. Так дети кутаются в одеяло, спасаясь от чудовищ.

– Могу я задать вопрос? – Голос Элинор дрогнул. – Когда вы… проделываете эту штуку с… гипнозом, или что это такое… вам не страшно?

Дамиан сел рядом.

Он никогда никому не рассказывал об этом, даже Франк не знал подробности. Дамиан не был уверен, что Элинор Кармайкл та, с кем это следует обсуждать. Но она ждала, глядя исподлобья, кутаясь в шаль.

Франк принес чай, благоухающий ромашкой и мятой, и исчез; у него был нюх на неловкие, неудобные разговоры, которых мальчик старался избегать по возможности. Хотел бы и Дамиан сбегать, когда ему вздумается. Он так делал в детстве: убегал на чердак, стоило матери затеять какой-то серьезный, неприятный разговор с докторами, магнетизерами, магами и шарлатанами всех мастей.

– Сложно сказать. Должно быть, я просто привык к этому. Я с детства был болезненным ребенком, Элинор, в отличие от Грегори. Склонным к приступам… летаргия, так это, кажется, называется? Я вам говорил, это некоторым образом семейный недуг, хотя он и не проявлялся несколько поколений. Я засыпал безо всякой причины посреди дня, а однажды – мне, кажется, было пять или шесть лет – нянька нашла меня лежащим в траве, мертвого. Так ей показалось, по крайней мере. Через сутки я очнулся.

Элинор смотрела прямо, не отводя взгляд.

– Франк обмолвился, что вы с братом не общались двадцать лет… Из-за вашей болезни? Мистер Гамильтон сказал мне, что чувствует себя виноватым перед вами.

– Не совсем. – Дамиан улыбнулся. – Видите ли, Элинор, Грегори считает, что виноват в самом серьезном моем приступе. Я никогда и никому об этом не рассказывал. Грегори, я так полагаю, тоже.

– Извините, – кивнула Элинор. – Я вмешиваюсь в чужие дела.

– Вы, пожалуй, имеете право знать, Элинор, – покачал головой Дамиан. – Чтобы вы не наделали глупостей. И не посчитали нас с Грегори чем-то, чем мы в действительности не являемся.

Собираясь с мыслями, Дамиан сделал глоток. Чай был на вкус отвратителен. Дамиан никогда не понимал, откуда у англичан пристрастие к этому горькому, но пресному напитку. Кажется, его привезли из Испании, или Португалии, или откуда-то из колоний. В отличие от богатого на оттенки кофе, чай ему казался совершенно безвкусным. И совсем уж кошмар, если в него добавляли молоко. И все же Дамиан сделал еще глоток.

– Мне было двенадцать, Грегори шестнадцать, это был август, самый его конец, ровно двадцать лет назад. Грегори должен был уезжать учиться, так что мы проводили последние деньки вместе. Мы были очень дружны в детстве, хотя он ездил на учебу, а я проводил все время в замке. Катриона никогда не отпускала меня от себя. Вы знаете нашу мать.

Элинор нервно кивнула.

– Производит впечатление, не так ли? Мы с Грегори поссорились, почти подрались из-за какого-то пустяка. Он влюбился, кажется; в шестнадцать это вполне естественно, а вот мне та девица не понравилась. Дочь викария, как вы, но – нашего викария. Нечто поистине ужасное, как и во всем, что окружало мать, было в этом викарии и его дочери. Мы подрались, я упал и потерял сознание. А через несколько часов выяснилось, что солнечный свет причиняет мне ужасные травмы. Катриона, по счастью, сумела сделать все, чтобы оградить меня от него – Дамиан саркастически ухмыльнулся. – А Грегори, опасаясь ее гнева или мучаясь чувством вины, сбежал.

– И вы не встречались двадцать лет? – изумленно пробормотала Элинор. – Из-за истории, приключившейся в детстве?

– Ну, было несколько отягчающих обстоятельств, – улыбнулся Дамиан. – Насчет викария и его дочери я оказался прав, они были из тех ведьмаков, что Катриона приглашала, надеясь вылечить меня от приступов летаргии. Приносили в жертву кошек и детей и были повешены, несмотря на протекцию матушки. А во-вторых, дорогая Элинор, я был мертв десять лет.

– Я слышала о летаргии, но – десять лет… – Элинор уставилась на него своими большими, изумленными глазами, в которых загадочно плясали золотистые искры.

– Я был мертв, Элинор, – покачал головой Дамиан. – Тело мое было холодным, сердце не билось, кровь не циркулировала по венам. А мой дух свободно летал по миру, не видя никаких границ. Если бы Катриона не прибегла к черной магии, к власти Теней, чтобы сохранить мое тело и вернуть меня к жизни, я бы к этому моменту уже сгнил в земле.

Элинор медленно подняла руку и коснулась сперва плеча Дамиана, потом его щеки, где уже почти зажил ожог. Она словно пыталась убедиться, что он перед ней, живой и настоящий, а не ледяной труп. Дамиан и сам не был уверен, что он живой.

– Десять лет назад Катриона разведала один ритуал, – продолжил Дамиан с холодной безжалостностью. – Он включал в себя юную девушку, брачный обряд и черную магию, самую черную из всех черных. По счастью, Грегори, как настоящий сэр Гавейн, подоспел вовремя и вызволил прекрасную Лауру из нашего «замка Отранто». И вот чем она ему отплатила. И хотя какая-то часть материнской магии и вернула меня к жизни… нам с братом, полагаю, не о чем было разговаривать. И так еще десять лет.

– Но Грегори позвал, – Элинор впервые назвала его брата по имени, и это было странным образом неприятно, – и вы приехали.

– Речь все же идет о моем племяннике. – Дамиан изобразил кривую улыбку. – У меня не так много родственников, чтобы ими разбрасываться. Что, думаете, кому из нас больше не повезло?

– Думаю о школе миссис Гиббс, – покачала головой Элинор. – Меня там ждали.

Глава двадцать шестая

Рассказывая о своем видении, о школе, о миссис Гиббс, Элинор заново переживала весь ужас, и дрожь то и дело сводила члены судорогой. Существо, занявшее ее тело, было близко, затаилось и в любой момент могло вновь овладеть ей. Элинор, еще утром смущенная злополучным подарком и находившая мысль об амулетах абсурдной, вцепилась в шаль как в последнюю защиту. Теперь уже Дамиан коснулся ее, чтобы успокоить, а потом обнял бесцеремонно за плечи. Мыслями, однако, он был далеко. Взгляд его был устремлен в огонь в камине, брови насуплены.

– Все это очень и очень странно. И связь миссис Гиббс с салоном леди Морроу определенно подозрительная. Не говоря уже о том, что обе женщины вас поджидали. Я, честно говоря, впервые слышу о чем-то подобном. Одержимость – дело обычное, Теням легко занять тело человека, да и сам я, признаться, такое проделывал. Человек при этом ничего не чувствует, а затем у него не сохраняется никаких воспоминаний о том периоде, когда тело его занимала Тень. Он словно спит. Вы же, милая Линор… Нам определенно нужна помощь ведьмы.

Дамиан поднялся и сделал несколько медленных, осторожных шагов по комнате, словно пробовал свои силы. Потом он резко обернулся.

– Нам же с вами нужно подобрать платье на вечер! Пока вас не было, пришел ответ от моей подруги и билеты на премьеру. Сегодня в семь. «Лира» не вышло, но зато обещают прекрасную комедию.

Дамиан протянул руку и заставил ее подняться, и Элинор не нашла в себе силы сопротивляться. Она слишком устала, была измотана борьбой, напугана. Или же это Дамиан опять был слишком настойчив? Он вел ее через дом, продолжая держать за руку, пальцы были лихорадочно горячими, и он был удивительно настоящим в эту минуту. За это Элинор была ему благодарна: за горячую руку, за поддержку, за ощущение, что она не одна. Дом нагонял на нее ужас, а предыдущий кошмар был еще свеж в памяти.

Поднявшись на второй этаж, Дамиан заглянул в несколько комнат, прежде чем отыскал нужную гардеробную, полную роскошных нарядов.

– Катриона удивительно скопидомна, – проворчал он, зажигая электрический свет, озаривший подлинную пещеру с сокровищами. Даже Элинор, в одежде неприхотливая, испытала волнение и трепет. – Она хранит здесь вещи нескольких поколений семьи. Можно устроить небольшой, человек на триста, костюмированный бал. Мы непременно подберем вам что-нибудь, а Пегги с Алессандрой подгонят наряд по фигуре.

Платьев миссис Гамильтон, шикарных, шитых по моде двадцати-тридцатилетней давности было очень много. Уложенные в сундуки, развешенные в чехлах в гардеробной, они пахли лавандой и старыми духами. Странно было представлять себе строгую, мрачную Катриону Гамильтон в нарядах всех этих насыщенных, радостных цветов.

– Наша мать всегда была кокеткой и большой модницей. – Дамиан погладил кончиками пальцев желтый атлас. – Полагаю, траур по отцу нелегко ей дался. Признаться… не помню, чтобы она тогда вообще его носила.

Дамиан снял с крючка платье насыщенного изумрудно-зеленого оттенка. Элинор покачала головой. Этот цвет вызывал у нее не самые приятные воспоминания, к тому же оно было слишком шикарным. Платье, достойное королевы и никак не подходящее гувернантке.

– Она всегда любила яркие цвета. Красный, желтый, зеленый… Нет, вы правы, это не подойдет.

Отбросив одно платье в сторону, Дамиан взялся за второе, столь же неуместно яркое, расшитое крыльями насекомых, искрящееся игриво в свете электрических ламп.

– Это необязательно… – пробормотала Элинор.

– Обязательно. У Грегори своя ложа в театре.

Одно это способно было напугать Элинор до полусмерти. Ложа в театре! И все будут глазеть на нее, задаваться вопросом, кто же она такая. И она будет там вместе с братьями Гамильтонами – точно дама полусвета!

– Вы собираетесь сделать что-то предосудительное? – спросил вдруг Дамиан.

Элинор опешила.

– Что? Простите, что?

Дамиан сел на сундук, видно было, что ему последние полчаса стоили немалого труда. Руки мелко дрожали. Элинор охватила странная смесь смущения и стыда.

– Так вы собираетесь сделать что-то предосудительное? – повторил Дамиан. – Вы собираетесь присвоить чужое имя? Стать любовницей нашего лорда Грегори?

– Нет! – ужаснулась Элинор.

– Вы – разумная честная девушка?

Элинор кивнула неуверенно. В честности своей она не сомневалась, но вот в разумности… не она ли очутилась в столь двусмысленном положении, да к тому же еще опасном для рассудка?

– Так не все ли вам равно, прекрасная Линор, что думают о вас люди, у которых всегда на уме лишь дурное?

Дамиан глядел на нее снизу вверх, и на губах его играла тонкая, лукавая улыбка. Он искушал ее согласиться с доводами, хотя Элинор знала, насколько опасна мысль, им внушаемая. Прекрати оглядываться на других; живи, как тебе думается.

Дамиан коснулся ее руки, заставляя вздрогнуть от неожиданности.

– Вам нужно примерить платья моей двоюродной бабушки. Кажется, они… – Он поднялся. – Да, в этом сундуке.

Элинор откинула крышку не без любопытства. Внутри, переслоенные холстом и пучками пряных трав, лежали наряды чуть менее роскошные и яркие, но вышедшие из моды безнадежно давно. В таком платье она непременно станет объектом пересудов.

– Вы произведете сенсацию, моя дорогая Линор, – зловеще пообещал Дамиан.

«Этого-то я и боюсь», – мрачно подумала Элинор.

– Алессандра! Маргарет! – Дамиан хлопнул в ладоши. – Помогите мисс Элинор.

Примеряя платья, Элинор все же получила немало удовольствия, несмотря на то что в тонких муслиновых нарядах чувствовала себя почти голой, будто и не было на ней корсета и сорочки. Да и вырез был много глубже, чем она себе позволяла. Даже самое скромное из платьев, нежно-лавандового оттенка, в едва различимую полоску, казалось ей неуместно шикарным и совершенно непозволительно эксцентричным. Подойдя к зеркалу, настоящему украшению гардеробной, Элинор взглянула на свое отражение. Та, стоящая в зеркале, по ту сторону стекла, показалась ей незнакомкой. Черты лица ее исказились немного, губы изогнулись в улыбке, которую Элинор предпочла бы не видеть. Зажмурившись, она отвернулась, а Пегги споро набросила на зеркало покрывало.

– Мистер Гамильтон вернулся, – сказала заглянувшая в гардеробную Алессандра. – Экипаж заложили, ждут только вас.

Элинор содрогнулась и закуталась в шаль, стараясь спрятать каждый дюйм своего тела. Несмотря на то что вырез был милосердно прикрыт тонкой шемизеткой, несмотря на длинные бальные перчатки, она ощущала себя совершенно обнаженной. Потому она кивнула не слишком уверенно.

– Иду.

С куда большей охотой она спряталась бы в сундук. Но горничные не выпустили ее из рук: одна поправляла и подкалывала подол платья, слишком длинного для Элинор – бабушка Гамильтон была, должно быть, рослой особой, – а вторая заканчивала прическу. Откуда-то была извлечена заколка с причудливыми серебристо-лиловыми перьями, вся усыпанная мелким речным жемчугом.

– Не отказывайтесь, мисс, – строго сказала Пегги. – Это амулет. Для защиты.

У Элинор все еще не получалось поверить в амулеты, но заколку она приняла и позволила сколоть ею волосы. Пегги последний раз прошлась по платью одежной щеткой и удовлетворенно кивнула.

– Хорошо вам повеселиться, мисс.

Элинор совершенно не готова была к веселью.

Она спустилась, на ходу надевая перчатки, длинные, выше локтя, дарующие эфемерное ощущение защиты, делающие ее чуть более одетой, и взгляд ее зацепился невольно за портрет на лестнице. На даме было то же платье, что и на Элинор сейчас, и она не выглядела довольной.

– Это наша двоюродная бабушка, чудесная, говорят, была женщина. А вы обворожительны, мисс Кармайкл.

Элинор вздрогнула от неожиданности, оступилась и оказалась в объятиях Грегори Гамильтона, о чем и не мечтала никогда. И уж точно она не мечтала побывать в настолько неловкой, смущающей ситуации.

Грегори Гамильтон поставил ее на пол у подножия лестницы и сделал шаг назад. Потерявшей опору Элинор пришлось хвататься за перила. Мистер Гамильтон был во фраке, с пушистым белым цветком в петлице, и выглядел недостижимо роскошным, словно существо из иного мира.

– Отличный выбор, прекрасная Линор.

Дамиан спустился – также во фраке, и еще красивее брата, если такое возможно, – и похлопал Элинор по плечу. Оцепенение спало, и она сделала вдох.

– Благодарю, мистер Гамильтон, Дамиан.

Старший из братьев предложил ей локоть.

– Вы наверняка произведете фурор, мисс Кармайкл.

И этот туда же! Одно это уже приводило Элинор в панику. Сидя в карете под оценивающими взглядами устроившихся напротив Гамильтонов, она пыталась сообразить, кого из знакомых может встретить ненароком. Родных у нее не осталось, некому было огорчаться, что Элинор разъезжает в таком неподобающем виде в компании двух мужчин, один из которых женат, а второй – бог знает что такое. Но ее репутация…

Тут Элинор, к собственному удивлению и немалому ужасу, осознала, что не в состоянии строить планы. Она не уверена была в завтрашнем дне, так что говорить о том отдаленном часе, когда ей придется искать работу, устраивать как-то свою жизнь и понадобится та самая репутация?

Экипаж остановился у дверей театра, и мистер Гамильтон вновь подал галантно руку. Элинор закуталась в шаль, но все усилия спрятаться были тщетны. Платье то и дело облепляло ноги, и, пока они поднимались сперва в фойе, а затем к ложам, Элинор мерещились возмущенные шепотки. Оказавшись в ложе, она заняла самое укромное место в уголке, Дамиан же нетерпеливо ринулся в первый ряд, и никогда еще Элинор не видела его таким оживленным.

– Вы так любите театр, Дамиан? – спросила Элинор.

– Дамиан обожает Шекспира, – ответил за брата мистер Гамильтон. – Даже одержим им, я бы сказал. С раннего детства, когда первый раз прочитал его в пересказе Лэма.

– А Грегори обожает мюзик-холлы и грошовые баллады, – парировал Дамиан. – Что касается вкуса, прекрасная Линор, выигрываю я.

– Не знал, что мы соревнуемся, – проворчал мистер Гамильтон.

Спустя четверть часа, проведенного как на иголках, потому что Элинор все время мерещились неодобрительные взгляды, занавес был поднят.

Отчасти Элинор уже заразилась возбуждением Дамиана, который все это время нетерпеливо постукивал по подлокотнику. Отчасти возбуждение было ее собственным, ведь никогда прежде ей не доводилось бывать в театре, неуклюжие школьные постановки не в счет. Спустя еще минут десять Элинор пересела в первый ряд, облокотилась о полированное дерево и полностью погрузилась в происходящее на сцене.

Когда первый акт закончился, Элинор повернулась и обнаружила, что Дамиан рассматривает ее едва ли не внимательнее, чем происходящее на сцене. Этот пристальный, ищущий взгляд, хотя другого при огрехах воспитания ждать было сложно, смутил Элинор.

– Удивительная вы женщина, мисс Кармайкл, – сказал Дамиан кажется, впервые обращаясь к ней так формально. – Очень искренняя.

– Кого играет ваша подруга? – Элинор, смущенная, поспешила сменить тему. – Беатриче? Геро?

– Урсулу[36].

Элинор не сдержала неуместный смешок.

– Роли, любезная Линор, не бывают маленькими, – назидательно сказал Дамиан. – А Дженни не гонится за славой.

С этого момента и до конца спектакля Элинор, заинтригованная, следила за «Урсулой», но не нашла в ней ничего примечательного.

* * *

Едва войдя в заполненное публикой фойе театра, Дамиан передал мальчишке-прислужнику записку и почти сразу же получил ответ. Дженни ждала их в своей уборной после спектакля. Заняв в ложе привычное место поближе к парапету, он погрузился в мысли, далекие от спектакля.

Существо, захватившее власть над телом Элинор, не было Тенью. Он, помимо всего прочего, узнал бы ее, как узнал Аждара в мадам Кесуотер, интуитивно. На сем Дамиан исчерпал возможные варианты, потому что обнаружил вдруг всю скудность своих познаний о мире, в котором обитают неведомые чудовища.

Он попытался сосредоточиться на представлении, но одна из любимейших пьес сегодня утратила краски. Зато, похоже, спектакль полностью захватил Элинор. Прежде прятавшаяся в тени, она села вперед, рядом с Дамианом, и обеими руками, позабыв обо всем, облокотилась на полированную ограду ложи. Шаль соскользнула на локти, открывая глубокий вырез. Кожа Элинор была довольно светлой, но золотистой, словно тронутой солнцем, а под левой ключицей – родинка. Дамиан заставил себя отвести взгляд. Его не интересуют женщины. Не должны интересовать. Он не в том положении.

Только не Элинор Кармайкл.

Казалось, она впервые попала в театр и воспринимала все происходящее на сцене с живой непосредственностью. Взгляд против воли Дамиана то и дело обращался к ней. Спектакль превратился для Дамиана в настоящую пытку прежде незнакомыми чувствами: любопытство и еще что-то новое, почти запретное. Когда представление наконец закончилось, впервые в своей жизни он вздохнул с облегчением.

Служитель поджидал их за дверью ложи и распахнул ее, едва кончился спектакль. Прочая публика еще не поднялась со своих мест.

– Миссис Шарп ожидает вас.

Дженни играла сегодня незначительную роль и всегда терпеть не могла выходить на поклон, считая это пустой тратой времени, поэтому к приходу гостей она уже сняла платье, набросив поверх корсета китайский халат, и расплела волосы. Завидев гостей, она взмахом руки отослала горничную и поднялась. Двигалась Дженет пританцовывая, и ноги были босы. Даже чулок не надела.

– Дамиан, дорогой! – Дженни заключила его в объятия и расцеловала в обе щеки, обдав цветочно-сладким ароматом своих духов, легкомысленных, как и вся она. – А это, должно быть, и есть твой знаменитый брат.

Глаза Дженет сверкнули предвкушением. Пусть она оставалась глуха к восторгам публики и никогда не рвалась заполучить себе главную роль, но внимание мужчин было для нее желанно. Ведьма она и есть ведьма.

– Это Грегори, моя дорогая. Грегори, это миссис Дженет Шарп, весьма одаренная ведьма.

– Я тысячу раз тебя просила, дорогой, звать меня «мисс», когда мы среди друзей, – оборвала его Дженет. – Все этим «миссис» до того устарели, что я, честное слово, чувствую себя кухаркой, а не актрисой![37]

– Мисс Дженет Шарп, – вздохнул Дамиан. – А это мисс Элинор Кармайкл.

Женщины обменялись взглядами, от которых по коже пробежали мурашки. Они были бесконечно далеки не то что от дружеских; в них недоставало простой вежливости. Дженни всегда была ревнива к чужой привлекательности, а Элинор была очень красива. От Элинор же едва ли ускользнул восхищенный взгляд, который Грегори не сводил с Дженни. Обстановка потихонечку накалилась, и стало казаться, что собирать всех в одном месте – не лучшая идея.

– Итак, с чем вы пожаловали? – Дженни уселась на диванчике, разметав полы халата. Видно стало исподнее, от которого нелегко было отвести взгляд. Оно для того и выставлялось напоказ: чтобы смотреть. – Дамиан рассказывал всякие небылицы. Присаживайтесь, прошу. Сядьте сюда, мистер Гамильтон.

Грегори сел послушно на диван, почти касаясь колена Дженни своим. Элинор, чопорно поджав губы, присела на самый краешек кресла, кутаясь в шаль, то и дело норовившую сползти с плеча. Пока Грегори пересказывал все, связанное с Лаурой и ее побегом, она не сводила взгляда с мерно покачивающейся ноги Дженни Шарп.

Дамиан присел на подлокотник кресла и шепнул Элинор на ухо:

– Она – сирена. Не переживайте вы так.

Элинор удивленно на него посмотрела. Глаза у нее, как впервые разглядел Дамиан, были не вполне карие, скорее – зеленоватые. Или же просто золотых искр в них прибавилось?

– Такие дела, Дженет. – Дамиан поднялся и прошелся по гримерной. – Что ты скажешь о созданиях, которых видела Элинор?

– Что ж, – промурлыкала Дженни. – Послушаем, что мисс Кармайкл сама нам о них расскажет. Вы, мужчины, ведь вечно все путаете.

* * *

Дженет Шарп Элинор не понравилась совершенно. Дело было не только и не столько в уколе ревности, хотя актриса держалась с братьями Гамильтонами так непринужденно, как Элинор могла только мечтать. Дело было во лжи. Все, что говорила и делала эта женщина, отдавало фальшью. Она не просто интересничала, как делали многие дамы в свете, она врала каждым своим жестом, каждым словом. И невольно Элинор задавалась вопросом: что пытается скрыть за фальшью, за некрасивой своей игрой Дженет Шарп?

Дамиан также смущал Элинор, по своему обыкновению бесцеремонный. Он встал и расхаживал по комнате, а она до сих пор чувствовала его дыхание, щекочущее шею. Стоило огромного труда не трогать ее постоянно, удостоверяясь в иллюзорности этого чувства.

Рассказ в итоге вышел сбивчивый и неубедительный. Элинор и сама не поверила бы в эту небылицу о существах с глазами-спиралями, чудовищном, гротескном доме, о чернильных спрутах, пожирающих тени, или о некоем существе, захватившем власть над ее телом.

Дженни Шарп, однако, восприняла ее слова серьезно.

– Ты прав, Дамиан, это все каким-то образом связано, – сказала она, не сводя с Элинор напряженного взгляда. – Что касается Аждара, мисс Кармайкл, вы точно не могли его видеть.

Элинор едва слышно фыркнула, но промолчала.

– Это значит, вы видели что-то иное, только и всего, – пожала вульгарно плечами актриса. Пышная грудь ее, стесненная корсетом, заколыхалась. Сравнение пришло на ум странное, с яблочным желе, которое в школе подавали к чаю по субботам.

Дамиан вновь бесцеремонно уселся на подлокотник кресла, как будто нет здесь других мест. Элинор отшатнулась, но кресло было слишком мало. Она мучительно, физически ощущала его присутствие.

– Что, например, милая Дженни? – поинтересовался Дамиан.

– Пожиратель духов.

То же говорила и Федора Крушенк – и смеялась при этом. Называла сказкой.

– Это легенда, – уверенно сказал мистер Гамильтон. – У нас в семье постоянно такие рассказывали. Монстр, являющийся чуть ли не из самого Ада, – забавно, учитывая, как мало у нас верили в Бога или Дьявола, – и пожирающий души Гамильтонов, живых и мертвых. Из-за этого я, мисс Шарп, лет до шести вел себя очень хорошо. Боялся этого буки до дрожи.

Дженни Шарп улыбнулась и подвинулась ближе к нему, вопиюще распутная и, тут не отнять, прекрасная.

– В моей семье тоже рассказывают истории. После войны в Девоне произошла одна история. Моя бабка оказалась там с оказией и столкнулась с Пожирателем Душ лично.

Дженни поднялась вдруг стремительно, полы шелкового халата распахнулись, и все могли теперь видеть ее нежно-розовый корсет и кипенно-белое кружево. И то, что чулок на ней нет, а панталоны короткие, надетые, исключительно чтобы раздразнить воображение. Элинор, покраснев, перевела взгляд в сторону. Там, к несчастью, было зеркало, в котором Дженет Шарп отражалась во всем великолепии.

– Вы, мисс Кармайкл, ведь участвовали в спиритическом сеансе и видели то же существо? Чтобы пожиратель явился в наш мир, его нужно позвать. Позвать и провести за собой в этот, физический пласт реальности. Вашу тетушку заманили в ловушку и ловко использовали. Она послужила проводником для неведомого. Еще пожирателю нужны две вещи: призывающий и якорь. Якорем служите, скорее всего, вы, мисс Кармайкл, призывающий же… Найтингейл, вы сказали, мертв? Значит, это не он. Скорее всего, подруга покойной или ее жених. Разыщите их.

– И какое же, по твоему мнению, милая Дженни, отношение к этому имеет исчезновение Лауры? – спросил Дамиан.

Все-то у него были любезные и милые, и это неясно и беспричинно раздражало Элинор. Наконец Дженни Шарп запахнула халат и села, глядя на Дамиана с любопытством.

– Ты знаешь, мой мальчик, о чем речь. Знаешь, кто приходит из бездны и чем кормится.

Рука Дамиана, кажется, машинально легла на плечо Элинор. Холодные пальцы коснулись обнаженной кожи. Элинор хотела сбросить эту бесцеремонную ладонь, но Дамиан перехватил ее пальцы и сжал несильно.

– Древние боги. Так вы их называете.

– Так мы их называем. И мы все еще в их власти, милый. Только дай им повод. Сперва пожиратель теней. – Дженни Шарп неприятно улыбнулась. – А за ним придут и все остальные.

– В прошлый раз не пришли, насколько я понимаю. – пальцы Дамиана чуть крепче сжали руку Элинор. – Коль скоро мир все еще вращается.

– Моя бабка уничтожила якорь и захлопнула врата.

Элинор содрогнулась. Якорь. Такой же, как она?

– Можем мы поговорить с вашей бабушкой, мисс Шарп? – с обычной вежливостью спросил мистер Гамильтон. – Она ведь еще жива?

– Ну конечно! – рассмеялась актриса. – Ведьмы так просто не сдаются смерти. Но, увы, я не знаю, где она. Скорее всего, где-то на континенте. Я постараюсь навести справки.

– А что там с жертвоприношением? Что этой твари нужно от Лауры?

Дженни Шарп задумчиво хмыкнула.

– Почем знать? Логика всех этих созданий нам недоступна. Им нужна кровь, чтобы подкормиться, но чья она будет… я сказать не могу.

– И нет возможности узнать, где они? – спросил Грегори Гамильтон с надеждой.

– Конечно есть! – Дженни Шарп похлопала его по руке. – Я займусь этим, как только выпровожу вас. Пригласите меня на обед через пару дней, и я расскажу, возможно, подробности.

Грегори Гамильтон поднес к губам ее белую мягкую руку.

– Почту за честь, мисс Шарп.

Элинор, хотя это и было вульгарно, закатила глаза.

Глава двадцать седьмая

– Мисс Шарп обворожительна, – сказал Грегори, когда они сели в экипаж, и Дамиан в который раз подивился полному отсутствию у брата такта.

– Мисс Шарп – ведьма, – сказал он. – Советую не забывать об этом для твоего же блага.

– Вы поняли, о чем она говорила? – глухо спросила Элинор.

Они с Дженни друг другу не приглянулись, и за расстройство, причиненное Элинор дополнительно, Дамиан готов был отчего-то ударить брата. Хорошо, что на это ему недоставало сил.

– В общих чертах, прекрасная Линор. Не берите в голову ее слова. Дженет далеко не самая могущественная ведьма в Англии, даже не в первом десятке. Хотя и любит прикинуться знающей. Я еще раз попытаюсь поговорить с Федорой Крушенк, спрошу ее мнения и совета. А вам, Линор, следует отдохнуть.

– Ваша Федора сказала, на мне печать смерти, – сухо напомнила Элинор и больше до конца путешествия не произносила ни слова, а когда добрались до дома, сразу же поднялась наверх, избегая смотреть и на Дамиана, и на Грегори. Проводив ее взглядом, Дамиан прошел в гостиную, опустился в кресло у камина и протянул руки к огню.

– Занятная особа, эта мисс Шарп… – задумчиво проговорил Грегори. Звякнула крышка графина.

– Занятная особа – Элинор. А Дженни – ведьма, как я уже говорил. Она вышвырнет тебя, едва ей наскучит играть. Любовники у нее дольше недели не задерживаются.

Грегори сел в соседнее кресло, изучая брата с веселым интересом.

– Ты ревнуешь?

– Ее к тебе или тебя к ней?

Грегори фыркнул.

– Ты, по крайней мере, понял, о чем она говорила?

Дамиан потянулся за стаканом, который принес Грегори. Виски пахло резко, никогда оно Дамиану не нравилось, но сейчас определенно требовалось выпить. Это проясняло голову в подобные минуты.

– О Древних богах? Вполне.

– Прекрати говорить недомолвками! – потребовал Грегори.

– Прекращаю, – устало согласился Дамиан. – Древние боги – это чисто ведьминское поверье. Ты слышал, конечно, что ведьмы поклоняются старым богам, тем, кому служили в дохристианские времена? Всем этим Гекатам и Изидам?

Грегори кивнул.

– Наша мать часто обращалась к ним. И что?

Дамиан провел пальцами по губе.

– Старые боги поклонялись и служили Древним богам, как ведьмы служат Старым. Они настолько неисчислимо древни, что память сохранила только страх, ужас перед ними. Видишь ли, Грегори, Старые боги бывают добрыми или злыми. Они капризны и мстительны, но они так схожи с нами. Древние боги… их цели неизвестны, да и знай мы их… разве поймем? Но эта цель приводила наших богов в ужас. Подумай, Грегори, чего боятся Титаны?

Грегори фыркнул, разгоняя наступившую тишину.

– И откуда взялись эти мелодраматичные выдумки в духе бульварного романа?

Дамиан слабо улыбнулся.

– Ты задал вопрос, брат мой, я на него ответил то, что знаю. Так мне рассказывали ведьмы, и мы можем лишь только решить, верить нам в это или нет. В Лангедоке мне попался один манускрипт. Перевод древнего папируса, который, в свою очередь, является переводом текста еще более древнего. В нем говорится о… что-то о древней крови и еще о… скажем так, канарейке, которая предупредит о конце света. Подобно той птице, что предупреждает шахтеров о газах в шахте.

– Так уж и о конце света? – хмыкнул Грегори.

– Перевод перевода перевода, брат мой. Поди ж разберись. Там же что-то сказано и о Вратах, но текст очень старый и скверно сохранился. Я пока не смог перевести его до конца. Но в тех кусках, что я понял, говорится о грядущей катастрофе, которая повлечет за собой приход тех, кого боятся даже Тени. Что-то в этом роде.

– Врата… Двери… – Грегори прижал стакан с виски к щеке, задумчиво глядя на огонь. – Ты не думаешь, что Элинор Кармайкл может быть…

– Я стараюсь не делать поспешные выводы, – сухо ответил Дамиан. – И не верить ведьме на слово во всем. Послушаем, что сможет выяснить Дженет, и там уже примем решение.

– На вечере у леди Морроу я разговаривал с одной девицей, мисс Мортон. Она когда-то училась вместе с мисс Кармайкл. – Грегори отставил стакан и посмотрел на Дамиана внимательно, точно пытался убедить в чем-то. – Я говорил ведь тебе об этом? Она намекнула на то, что Элинор Кармайкл может быть очень опасна. Что-то произошло, когда она училась в школе.

– Так разузнай, – пожал плечами Дамиан. После всего произошедшего он не желал верить людям, встреченным на вечере у Алисы Морроу. – А я добьюсь совета еще одной ведьмы. Так будет разумно.

* * *

Темнота и пустота окружали, окутывали ее. Небытие. И Элинор была счастлива в этом небытие, где нечего было бояться и не на кого оглядываться. А потом она очнулась, босая, в одной сорочке, на лестнице, и паника охватила ее. Снова та, не-Элинор, захватила власть, но теперь Элинор даже не заметила этого; не смогла сопротивляться, как это было на вечере у леди Морроу. И защитить ее было некому. Во сне она уязвима.

Значит – не спать.

Элинор обеими руками вцепилась в перила. Пол был холодный, ноги заледенели, но это только к лучшему. Это помогает сохранить здравый рассудок.

– Линор? Что вы здесь делаете?

Дамиан – в жилете, в небрежно расстегнутой рубашке, с книгой в руках – выступил из темноты.

– Стою, – сказала Элинор. Ее начало трясти от холода и от страха, не сказать даже, от чего сильнее.

– Бог мой! Вы насквозь продрогли! – Дамиан в два шага оказался рядом и обнял ее. – Я могу вас обнять?

– Вы уже, – сказала Элинор, щекой прижимаясь к жесткой рельефной ткани его жилета и вдыхая горьковатый запах полыни. Он успокаивал.

– Что случилось? – рука провела по спине, и нужно было отстраниться, но Элинор не нашла в себе сил расстаться с чувством покоя.

– Не знаю. Я, должно быть, хожу во сне.

Никогда прежде Элинор не позволяла себе оказаться к мужчине настолько близко, а теперь обняла Дамиана Гамильтона за талию, пытаясь насытиться чужим теплом.

– Вам нужно лечь в постель, – Дамиан потянул ее за собой.

– Нет! Не хочу! – испугалась Элинор и вцепилась в перила.

– Я и не заставляю вас спать! Но, стоя здесь, Линор, вы простудитесь. И предупреждаю, я вас отнести не смогу, сил не хватит. Только если волоком. За ногу, как игрушечного медвежонка.

Элинор издала болезненный смешок и все же позволила увести себя наверх, в спальню, которая не казалась ей теперь местом безопасным. Элинор хотелось, чтобы Дамиан остался с ней, но она не смогла выдавить ни слова.

– Ложитесь. – Дамиан откинул одеяло и заставил ее забраться в постель. – Я посижу с вами, если позволите.

– Спасибо.

Опустившись в кресло, Дамиан раскрыл книгу и вынул из-за уха карандаш. Элинор легла на бок и подперла щеку рукой. Наблюдать за ним оказалось неожиданно интересно, как когда-то за отцом. Элинор приходила в его кабинет, ложилась на ковер у камина и смотрела, как отец пишет проповеди или – кто знает – свои безумные идеи.

– Что вы пишете? – спросила Элинор.

Дамиан поднял глаза от книги.

– Это перевод одного древнего манускрипта. Та его часть, что написана на латыни, далась мне без труда, но некоторые куски на старофранцузском, а им я владею скверно. Словом, я в полнейшем тупике.

Элинор на мгновение прикрыла глаза, прежде чем задать следующий вопрос. Она ни за что не решилась бы спросить об этом мистера Гамильтона. Кроме всего прочего, тот почти наверняка соврал бы.

– Вы убьете меня?

Дамиан, изумленный, отложил в сторону книгу.

– О чем это вы, Элинор?

– Разве не об этом сказала ваша подруга? Убить якорь и закрыть Врата, чтобы спасти всех.

Дамиан соскользнул с кресла и сел на пол, так что лица их оказались на одном уровне и почти недопустимо близко. Кончики пальцев бережно коснулись ее щеки.

– Я никому не позволю причинить вам вред. Даже моим собственным родственникам я не позволю это сделать. Кроме того, это всего лишь предположение Дженет, основанное на истории, которую ей когда-то рассказала бабка. Ведьмы любят приврать и прихвастнуть. И страшно, поверьте мне, страшно любят драматизировать.

– А если это правда? – тихо спросила Элинор, мысленно сопоставляя все свои странности. – Если это будет единственный выход?

– Я не верю в единственный выход, Элинор, – покачал головой Дамиан. – А сейчас, пожалуйста, поспите.

Он коснулся ее лица, заставляя закрыть глаза, расправил одеяло, как делала в недостижимо далеком детстве мама. Потом Элинор услышала шорох одежды и, не раздумывая и не открывая глаза, поймала его за руку.

– Не беспокойтесь, – тихо сказал Дамиан, – я никуда не уйду.

* * *

Образовалась пауза. Пока Алессандра и Пегги не придумали способ снять печати, Дамиан не мог подступить к книгам. Пока Дженет не нашла информацию, бесполезно было что-либо обсуждать. О Федоре и думать не хотелось, Дамиану никак не удавалось сочинить подходящий способ уговорить ее помочь. Ведьмы упрямы, и эта – особенно. Пользуясь передышкой, он решил оглядеться немного. Когда Элинор уснула, когда складка меж бровей ее разгладилась и выражение лица стало безмятежным, он осторожно высвободил руку, укутал молодую женщину покрывалом и вышел. Дом спал. Это бывало редко, он отличался той же беспокойной натурой, что и нынешний его хозяин – что и все Гамильтоны без исключения. Но сейчас спал, довольный тем, сколько в нем проживает людей необыкновенных. Это означало также, что все сейчас в этих стенах находятся в безопасности. Это успокоило Дамиана. Он прошел к себе в комнату, поправляя на ходу одежду, повязывая обратно распущенный галстук. Неизменно всплывала абсурдная, глупая, злая и вместе с тем смешная мысль: если он не сможет вернуться в свое тело, так ведь его и похоронят. Так что нужно выглядеть соответствующе. Поправив бант, Дамиан лег на постель поверх одеяла и прикрыл глаза. Расслабился. Оставил тело, впервые за долгое время с легким сожалением и беспокойством, поднялся над ним, над постелью, над потолком своей комнаты и выше, выше – над крышей дома, над дымами и туманами.

* * *

Зловещие намеки Дженет Шарп никак не выходили у Грегори из головы. Все сходилось самым пугающим образом. Чудовище, возникшее из ниоткуда, угрожало его семье. Элинор Кармайкл оказывалась связана с невозможными даже по меркам людей посвященных событиями. Дамиан отчего-то переменил свое мнение, отказался от подозрений и, кажется, полностью доверился Элинор. Грегори же она, напротив, внушала все больше и больше опасений. Откуда, скажите на милость, у нее эти странные способности? Кто вселяется в нее? Не могла ли Элинор, сама того не ведая, носить в себе чудовищ? Кто-то же сломал защиту, наложенную на дом. В ее действиях могло и не быть злого умысла, но сколько всего девица, видевшая монстров и служившая проводником для спирита, могла совершить, не ведая, что творит? Человек обыкновенный, сам того не подозревая, защищен от подобного. Тот, кому уже случалось иметь дело с потусторонним миром, умеет защищаться. Элинор же – словно распахнутая дверь.

Врата.

Впрочем, Грегори не стал обвинять ее голословно, не имея доказательств. Для начала нужно собрать побольше сведений, надежных, убедительных. Съездить, к примеру, в школу, о которой говорила на балу та девица, мисс Мортон. Заодно и проверить связь Элинор Кармайкл с миссис Гиббс. Сегодня возле школы она выглядела очень подозрительно. Было в ее настойчивом желании выйти из кареты, желании, сменившем страх перед школой, что-то странное, даже жуткое. И это требовало расследования.

Колледж Святой Маргариты Грегори нашел в справочнике восьмилетней давности. Школе давалась самая лестная реклама: полный пансион, прекрасное образование для девушек, которых обучали всему, вплоть до астрономии и химии, а также некоторым вещам, для дамского образования новым и неожиданным: фехтованию, плаванию. Реклама обещала, что по окончании школы девушка будет являть подлинный образец настоящей английской леди. Если вспомнить манеры Элинор Кармайкл, это было действительно так. Хотя фехтование и плавание плохо вязались с ее чопорностью. Если, конечно, эта чопорность была не показная.

Школа находилась совсем недалеко от Лондона, в старом имении возле небольшой деревушки Сент-Маргарет-Мидоу. Туда ходил поезд, ненадолго останавливаясь на крошечной, шиповником и хмелем заросшей станции. У станционного смотрителя Грегори справился о колледже Св. Маргариты. Старик посмотрел на него удивленно.

– Школа давно закрыта, сэр. Уж лет пять тому назад, не меньше, а то и все десять. Там все, поди, уже разрушилось и быльем поросло.

– И все же я хотел бы туда попасть, – сказал Грегори. – Наверняка там есть… сторож какой-нибудь.

– Сторож, может, и есть, сэр, – кивнул станционный смотритель. – Да только он там уже умом тронулся в одиночестве. Но воля ваша. Джимми!

Смотритель послал своего помощника разыскать извозчика, и вскоре уже Грегори ехал в тряском экипаже с плохими рессорами через буковую рощу, которую здесь громко называли лесом. Дорога была ненаезженная, видно, что ей давно не пользовались, и один раз экипаж застрял, попав колесом в глубокую выбоину. Наконец спустя полчаса этой тряской езды по неровной дороге деревья расступились, и Грегори увидел здание колледжа.

Его построили еще в якобитские времена в зарождающемся классическом стиле. С тех пор оно многократно перестраивалось и претерпело множество изменений в соответствии с переменчивой модой. Должно быть, меняло хозяев и вот – наконец, было заброшено. Окна выбили, а многие украшения, вазоны и скульптуры, судя по всему, отломали и унесли. Не сохранилось некоторых труб и части парадной лестницы. Одна из створок входной двери висела на верхней петле, и в щель видна была странная, зловещая темнота. Впрочем, совсем необитаемым это место назвать было нельзя: из трубы небольшой сторожки возле полуразрушенных ворот поднимался дым. Грегори расплатился с извозчиком, попросил подождать его немного и направился к воротам. Постучал. Пришлось ждать довольно долго, прежде чем дверь наконец открылась. На пороге появился сгорбленный седой старик, старомодно, потрепанно, но опрятно одетый. В уголке его рта висела изогнутая трубка. Седые усы были желтыми от табака.

– День добрый, – сказал старик, улыбаясь приветливо и поблескивая золотым зубом. – Чем могу помочь?

– Меня зовут Гамильтон, – представился Грегори, протягивая руку. – Грегори Гамильтон. Я тут…

– Вы, должно быть, из этих. – Усмешка старика стала шире. – Приехали, чтобы поймать призраков?

– А в школе водятся призраки?

– Вы не знали, сэр? Вот так дела! Но что же мы стоим на пороге?! – Старик посторонился. – Проходите, мистер Гамильтон. Чаю или, может, наливки? Чудесная наливка, сэр, вишневая. Семейный рецепт.

От наливки Грегори отказался, равно как и от чая. Его значительно больше интересовали рассказы о призраках и причина, по которой школа оказалась закрыта.

– Такое дело было странное. – Сторож, Питерс его звали, наново раскурил свою трубку и выпустил в потолок кольцо ароматного, вишней пахнущего дыма. – И жуткое, сэр. Ой, жуткое. Девицы тут, видите ли, учились с характером. Да и позволялось им многое. Директриса, мисс Блэкли, была дама этих, как их, ра-ди-каль-ных взглядов. Су-фра-жист-ских. Считала, что молодых-де нельзя воспитывать в лишней строгости. Им, вишь ли, простор нужен и забота. Они тут и бегали, и гимнастикой всякой занимались, и на велосипедах этих раскатывали. Было дело – срам-то! – в озере купались в одних сорочках.

– При чем тут призраки? – оборвал Грегори словоохотливого сторожа, прикрывшего глаза и, кажется, погрузившегося в воспоминания о полуголых школьницах в одних только мокрых сорочках.

– А? Да, сэр, появилась тут девица одна, так ее сразу невзлюбили. Говорили – ведьма, глаз-де у нее дурной.

– Как ее звали? – встрепенулся Грегори. – Элинор Кармайкл?

– Что? А, нет, нет. – Старик покачал головой. – Дора ее звали, сэр, Дора Февершем. Из Индии приехала, вся из себя, с горничной-индуской. Вся черная – страх! Горничная, сэр. Тут не одобрялось это, но ей отчего-то дозволялось горничную оставить. И невзлюбили ее сразу, сэр, но и характер у нее был… добрым нравом-то не отличалась. И ведь как с кем повздорит, так у того сразу несчастье какое случается. Кто упадет, ногу сломает, руку, а бывало и похуже. Одна девица повздорила, так ее на чердаке нашли, задохнувшейся.

– А Элинор Кармайкл, о ней вы знаете что-то?

– Мисс Кармайкл? – сторож задумчиво кивнул. – Да, сэр, вроде бы припоминаю. Образованная очень девушка, кое в чем получше учителей разбиралась. Отец у нее весьма ученый был. Но странная. А больше и не скажу ничего. Давно это было, сэр.

– И в чем же эта странность выражалась? – спросил Грегори.

Сторож пожал плечами.

– Да как сказать? Сторонилась она людей. Подруг почти не заводила. Все ходит, ходит, бормочет себе под нос. Да, впрочем, юные девицы, они все… – и сторож сделал малопонятный и почти непристойный жест, заставивший Грегори поморщиться.

Впрочем, да, молодые девицы все «с приветом».

– А мисс… Мортон, о ней вы что-то помните?

Сторож нахмурился, потом покачал головой.

– Нет, сэр, что-то не припоминаю. Должно быть, она ничем особым не была примечательна.

Можно было только досадовать, что память старика-сторожа столь слаба и избирательна.

– А что за призраки, о которых вы говорите? Девушка, что задохнулась на чердаке?

– Может, и она, сэр, а может, сама мисс Февершем. Ее нашли однажды в холле, упала с лестницы. Поговаривали, что ее столкнул кто-то, да дело замяли. Мисс Февершем была сирота, а у других учениц родители были, и кое-кто – из важных господ. И знаете, сэр, служанка ее пропала. Говорят, индуска-то мисс Февершем и убила.

– И что, после этого школу закрыли?

Сторож покачал головой.

– О, сэр, дело-то было значительно хуже. Тут несколько человек скончалось один за другим, и дело попытались замять – у мисс Блэкли были, сдается, влиятельные покровители. А потом одну из учениц нашли всю в крови, в истерике. Говорили, она-то и убивала людей. Ее, я знаю, в клинику отправили, а школу закрыли. Вы попробуйте о том в газетах разузнать. Сор из дому не выносили, а все же что-то напечатали.

– Могу я осмотреть школу? – спросил Грегори со вздохом, понимая, что уже не выяснит больше.

– Конечно, сэр. Только вы поосторожнее, здание-то давно нуждается в ремонте.

Совет оказался нелишним. Дом, за которым последние годы совсем не следили, сделался ветхим. Пол прогибался и натужно скрипел под осторожными шагами. Окна кое-где были выбиты, и по зданию гулял ветер.

– Почему все здесь в таком состоянии? – спросил Грегори, оглядываясь.

– Дела для школы плохо закончились, сэр. И для мисс Блэкли тоже. Разорилась она. А здание выкупить никто не пожелал. Да и тоже верно, кому охота, ежели здесь убийства были. Ни жить в таком месте не захочешь, ни заведение какое открыть. В газетах, опять же, писали мало, но ведь писали же! Вот и осталось все как есть.

Проходя и оглядывая пустые классы и коридоры, Грегори пытался сопоставить услышанное. Что-то не сходилось в этой истории, в датах, в самом рассказе. Грегори обернулся, чтобы задать вопрос, и обнаружил, что сторож не отбрасывает тень. Силуэт его сделался зыбким, полупрозрачным, и, хихикая неприятно, старик вдруг растаял в воздухе. Точно привидение из страшных историй, которые рассказывают друг другу на Святки у камина. Вот только… в действительности призраков, видимых полупрозрачных призраков, потрясающих цепями, не существует, они – лишь досужие вымыслы, персонажи сказок и страшных историй. А значит… значит… Грегори тряхнул головой, пытаясь привести мысли в порядок. Они разбегались, не было ни одной внятной, разумной. Ничего объяснимого. Поездка, которая должна была ответить на вопросы, принесла еще больше загадок.

Грегори прошел по комнатам, но не узнал ничего нового. Школа была пуста; ни единой живой души, только пыль и паутина по углам.

Грегори прекратил осмотр, убедившись, что это не даст никакого толка, и вернулся к скучающему извозчику.

– Есть здесь местная газета, какой-нибудь листок?

– Есть, сэр, – отозвался извозчик после краткой паузы, во время которой он пережевывал табак. В уголке рта скопилась желтоватая слюна. – Мистер Холлен выпускает свой листок раз в несколько дней уже лет пятнадцать. Местные сплетни, сэр. А иногда и большие новости.

– Отвезите меня к нему, – распорядился Грегори.

Мистер Холлен, как оказалось, владел небольшим книжным магазином и типографией. В витрине выставлены были массивные, траченные временем фолианты, а рядом модные дешевые романы в ярких обложках. Внутри пахло полиролью и сладкой карамелью.

Если хозяина и озадачил вопрос Грегори, виду он не подал. Предложив гостю чаю, он открыл один из застекленных шкафов и вытащил несколько переплетенных в кожу книг.

– Вот то, что вы ищете, сэр. Все интересные наши газетные листки за последние два десятилетия хранятся здесь. Это начал еще мой отец, сэр. Вы ведь понимаете, «Таймс», «Дейли Телеграф» – все это прекрасно, все это интересно, но следует нам уделять внимание и местным новостям.

Грегори кивнул, жадно рассматривая толстые, объемистые тетради. Стоило мистеру Холлену оставить его наконец в покое, он схватил верхнюю и принялся пролистывать тонкие, начавшие уже ветшать страницы. Слишком поздние газетные публикации. Еще один том. На этот раз слишком ранние. Наконец Грегори сумел отыскать том, в котором собраны были листки за 1879–1885 годы. Спустя еще несколько минут тщательного изучения публикаций он отыскал наконец-то нужную. Апрель 1880 года, череда убийств и загадочных смертей, охватившая округу. Сперва публикации носили нелепо-сенсационный характер: падеж скота, загадочные нападения, истории глупые, почти сказочные, сулящие обывателям встречу то ли с вампиром, то ли с вервольфом. И наконец 16 апреля местный листок написал об ужасающей гибели мисс Доры Февершем, ученицы школы, а также об обнаружении подле ее тела мисс Элинор Кармайкл, всей в крови. Последняя билась в истерике и была немедленно отвезена в лечебницу.

Грегори отодвинул от себя тетрадь с вырезками и провел пальцем по краю блюдца. Любопытно. Отчасти эти газетные статьи давали разъяснение происходящему, но оставалось непроясненным главное: была ли юная Элинор Кармайкл тогда повинна в преступлениях? Или же она оказалась свидетельницей убийства и это довело ее до истерического припадка? Узнать это можно было только двумя способами: расспросить свидетелей тех событий или же – саму Элинор Кармайкл. Возвращаясь поездом домой, перечитывая наскоро сделанные в магазине Холлена заметки, Грегори пытался представить себе дальнейший ход расследований. Да, он начнет с Элинор, а дальше будет действовать по обстоятельствам.

Примечания

1

«Oeil de sortilege» (франц.) – “Колдовское око”.

2

«Ибонет места без духа» – комментарий грамматика Сервия к строкам «Энеиды» Вергилия.

3

Манд – город в Лангедоке, сейчас коммуна и префектура департамента Лозер региона Окситания. Поселение существует со II века до н. э.

4

Die Todten reiten schnell (нем.) – “мертвец скачет быстро”. Строка из поэмы Готфрида Бюргера «Ленора». В классическом русском переводе В. Жуковского она звучит как «гладка дорога мертвецам».

5

Бюргер, «Ленора», пер. В. А. Жуковского.

6

«Illustriertes Thierleben» – «Иллюстрированная жизнь животных» А. Брема. Издавалась в 1863–1869 (6 томов) и 1868–1878 (10 томов).

7

Марокканский чай – напиток на основе зеленого китайского чая и мяты с добавлением специй; египетский, или бедуинский, чай – черный чай с шалфеем, пажитником и другими местными травами и пряностями.

8

Верую, ибо абсурдно (лат). Выражение, приписываемое Тертуллиану, одному из авторитетнейших теологов II–III века н. э.

9

Это несомненно, потому что невозможно (лат.). Цитата из сочинения Тертуллиана De Carne Christi («О плоти Христовой»).

10

Почему задержались книги, сердце мое?

11

На вокзале, когда разгружали багаж, какой-то человек наложил на сундук с ними печать, мастер.

12

Тень?

13

Нет, мастер, обычный человек, но… на самом деле, в нем было что-то странное. Простите, мастер, я не смог разузнать подробнее. Но к печати, которую он поставил, я прикоснуться уже не смог.

14

Все в порядке, сердце мое. Было ли в книгах что-то, что может нам сейчас пригодиться… Хм…

15

Я помню каждую из них, мастер, вам не о чем беспокоиться.

16

Я никогда не беспокоюсь, если ты рядом, сердце мое.

17

Кэролл Л., «Алиса в Зазеркалье».

18

Любящий, нежный, теплый (франц.).

19

Девушки Гибсона – американский идеал красоты рубежа XIX – ХХ веков, созданный иллюстратором Чарльзом Дана Гибсоном.

20

Дэниэл Дуглас Хьюм (1833–1886) – шотландский медиум-спиритуалист, имевший репутацию «величайшего медиума всех времен». За свою карьеру ни разу не был уличен в мошенничестве. В своей книге «История спиритизма» А. Конан-Дойл писал, что Хьюм был практически единственным, кто владел всеми четырьмя приемами медиумизма: «прямым голосом», «трансовой речью», ясновидением и «физическим медиумизмом» (телекинез, левитация и т. п.).

21

Карри – селение в шести милях от Эдинбурга.

22

Мадам Д’Эсперанс – настоящее имя Элизабет Хоуп (1855–1919), британская ясновидящая и медиум, известна своими экспериментами с материализацей духов.

23

Шекспир У., «Ромео и Джульетта», пер. Б. Пастернака.

24

Джон Китс, «Песня противоположностей», пер. В. Рогова.

25

Школа Хартий (École nationale des chartes) – образованное в 1822 году высшее учебное заведение Парижа, обучающее архивистов и палеографов.

26

Ламия – в греческих мифах дочь Посейдона, превращенная Герой в кровожадное чудовище; в Риме – подобие вампира, в «Вульгате» это слово используется как аналог еврейского «Лилит». Катакано – так на Крите называют вриколаксов (вампиров). Гений – в римской мифологии дух-хранитель человека или места.

27

Бернс Р., «Лорд Грегори».

28

Второзаконие, 18, 10.

29

Шекспир У., «Ричард II».

30

Ах, мадемуазель, это платье вам к лицу! (франц.)

31

Einfühlung (нем.) – чутье, проникновение в сущность чего-либо. Предшественник термина «эмпатия», введенного Эдвардом Титченером. Einfühlung Теодор Липпс в 1885 году определял как способность субьекта, воспринимая предмет, переносить на него свои чувства и эмоции.

32

Ричард Дадд (1817–1886) – английский живописец Викторианской эпохи, страдавший от шизофрении либо биполярного расстройства и закончивший свои дни в сумасшедшем доме.

33

Пейсли – город в Шотландии, где производились имитации индийских шалей. Узор из восточных огурцов носит в честь него название «пейсли».

34

Аббату Роже,

Лангедок, аббатство Святого Креста.

Дорогой друг,

Прошу вас, не задавая вопросов, вскрыть могилу Женевьев Лемаж и написать мне, в сохранности ли тело. Эти сведения требуются срочно, и, возможно, от них зависят жизнь и рассудок известного вам человека.

Ваш Друг, Дамиан,

N-стрит, Лондон.

35

Девон (Девоншир) – графство в Юго-Западной Англии. Девонский чай, Кремовый, или Корнский чай, – традиционное название чаепития, на котором к столу подают сконы со сливками и джемом. Считается, что обычай подавать хлеб со сливками и джемом существовал в Тавистокском аббатстве в Девоне уже в XI веке.

36

Урсула – второстепенный персонаж комедии У. Шекспира «Много шума из ничего», камеристка одной из главных героинь, Геро.

37

Когда женщинам в Англии разрешено было играть на сцене, всех их, вне зависимости от семейного положения, стали называть «миссис». Это автоматически повышало их статус и позволяло им жить самостоятельно, не вызывая пересудов. Также «миссис» обращались к кухаркам и экономкам, неважно, были ли они замужем или нет.

Content

Дарья Иорданская
Погасни свет, долой навек

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Примечания