Яна Москаленко

Аукцион

Иллюстрация Виктории Лебедевой

© Москаленко Я. Н.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Исигуро в «Не отпускай меня» рассказал нам о жизни доноров, которых растят для пересадки органов. В «Аукционе» мы словно читаем вторую часть истории: о тех, кто этим донорством пользуется. И, кажется, им тоже совсем не сладко.

Яна Вагнер

За фантастическим сюжетом стоят философские вопросы – об этических границах использования новых технологий, о возможности искусственного интеллекта и его вечном состязании с человеческим разумом, но, быть может, еще в большей степени о пределах человечности, о том, где кончается и начинается человек.

Майя Кучерская

«Аукцион», масштабный и мрачный, продуман до мелочей и, несмотря на то, что действие происходит в условном будущем, ты веришь в его приметы абсолютно. Мир убедителен, герои не выходят из головы. И – самое главное: любовь в романе Яны Москаленко все-таки побеждает.

Марина Степнова

* * *

Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehn,

dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird.

Friedrich Nietzsche

Jenseits von Gut und Böse

Кто сражается с чудовищами,

тому следует остерегаться,

чтобы самому при этом

не стать чудовищем.

Фридрих Ницше

По ту сторону добра и зла

(Перевод Н. Полилова)

* * *

Из докладной записки главы Банка Душ

от **.**.*189 г.

Довожу до Вашего сведения, что поступившие с Окраин новые экземпляры в количестве 15 штук полностью обследованы и переведены в промежуточное отделение.

В результате обследования были получены следующие результаты:

• Состояние душ удовлетворительное. Патологии не выявлены.

• Типология душ обыкновенная.

• По предварительным прогнозам извлечение душ приведет к удовлетворительной реакции: мгновенная смерть.

• Склонности к аллергической реакции не обнаружены.

• Результаты предварительного согласования с потенциальными реципиентами удовлетворительные.

Настоящим подтверждаю, что за экземплярами закрепляется официальный статус доноров. Доноры будут содержаться в промежуточном отделении до окончания Аукциона и подведения итогов торгов.

Прилагаю также оригинал документа, подтверждающий исправность машины по извлечению душ.

• Продолжительность процедуры стандартная: 300 секунд.

• Плотность контакта всасывающей трубы с яремной ямкой донора удовлетворительная.

• Состояние собирающего кристалла стандартного размера (0,5 × 0,5 × 2 см) удовлетворительное.

• Холодильники для душ функционируют без сбоев.

Прошу в кратчайшие сроки выслать Ваше согласие на проведение процедуры.

Также напоминаю о необходимости проведения инвентаризации в морге согласно установленному расписанию. Утилизация оболочек задерживается уже на сутки.

Варлам Кисловский, глава Банка Душ

P. S. Пришлите ящик шоколада. Вы же знаете, я не могу работать, когда сахар понижен. С орешками, пожалуйста.

А если эта дура из морга сейчас же не уберет своих жмуриков, я ее лично в этот чертов мешок засуну.

Варлам

* 1 8 9 г.

– Переделывать! Теперь все придется переделывать!

Тишина и порядок. Такие слова значились на красной табличке. Белые глянцевые буквы требовательно призывали к дисциплине. Таблички висели на входной двери (с внутренней стороны, с наружной тоже) в общем кабинете, у каждого сотрудника над столом, у рабочего стенда, две на заколоченных окнах, в увеличенном формате – у кулера. Варлам запрещал ассистентам шумно клацать по клавиатуре, слишком воодушевленно переговариваться или, что хуже всего, громко хлюпать чаем. Чай на второй этаж четыре раза в день привозила сама заведующая душевной столовой – Ида Плюшка. У Иды не было детей, зато были работники Аукционного Дома, поэтому она по-матерински настойчиво катала тележку с фарфоровым чайником и целой ордой чашечек, приговаривая деловитое «тудым-сюдым». Чай был заваристый, липовый и кипяточный, вот ассистенты и хлюпали, а Варлам ненавидел и их, и липовый чай, и Иду Плюшку. В нечайное время все старались вести себя тихо, чтобы слышалось лишь теплое и приглушенное жужжание компьютеров. Варлам придумал собственный алгоритм неожиданностей – так и выскакивал, неожиданно, из личного кабинета в общий, – и ассистенты волей-неволей за тишиной и порядком присматривали постоянно.

Варлам жил с мыслью, что каждый из его подчиненных мечтает взять и нарушить дисциплину, – отсюда кричащие таблички. На самом деле тишину и порядок нарушал только сам Варлам, ведь из себя он выходил часто и с разбегу. По правилам, инвентаризация в Банке Душ проводилась раз в два месяца. Но Варлам стабильно разбивал о компьютеры и сотрудников клавиатуры, переворачивал столы, а раскрошенных пробирок и капсул хватало на целую инсталляцию в углу лаборатории – в виде сверкающей и царапающейся кучи стекла, – поэтому фактическую инвентаризацию проводили раз в три недели.

Ассистенты в Банке Душ не знали, как работает алгоритм неожиданностей Варлама, но они выучили распорядок перепадов его настроения. Когда близилась доставка новых доноров, Варлам бросал пить лекарства. Говорил, они притупляют сознание, а он решительно (Варлам практически каждое свое действие сопровождал хлестким «решительно») не мог работать в подобном состоянии. Несколько дней медикаментозной трезвости делали его нервным, дерганым. Затем Варлам начинал обследования доноров, подготовку к изъятию душ, проверку холодильника и прочих технических приспособлений. С Умницей-616, которую в безмятежные дни Варлам любил и уважал больше, чем какое-либо живое существо, он ругался и выяснял отношения. Железная машина, как ей и полагалось, молчала – с немым укором.

– Нет, я решительно не понимаю, как ты можешь быть такой неисправной дурой! – Варлама молчание Умницы-616 бесило еще сильнее.

Сотрудникам он не прощал ни обеденные перерывы, ни проволочки, ни «явно подозрительное выражение физиономии». В эти дни, в эти болезненно текущие месяцы перед началом Аукциона угодить Варламу было невозможно. Далее операции, складирование образцов, подготовка душ, торги и сами операции, после чего на Варлама опускался железный занавес затяжной депрессии. В его будни возвращались медикаменты, подгрызало ощущение опустошенности, все повторялось из раза в раз. Вот человек к чему-то стремился, наконец ухватил, а оно оказалось не таким уж триумфальным. После торгов и операций Варлама отправляли в принудительный отпуск, откуда он выплывал покладисто аморфным, и жизнь в Банке Душ возвращалась в более или менее размеренное русло ровно до объявления новой даты Аукциона.

Вот опять Варлам вдруг влетел в общий кабинет в скроенном не по тощей фигуре свободном лиловом костюме, поверх которого был натянут слишком тесный белый халат, потряс увесистой папкой и бросил ее на стол перед Номером 2. Варлам всем ассистентам присвоил номера, удивительно деликатно прикрылся историей о конфиденциальности личных данных и успокоился. Папка выроняла листы, а Варлам вцепился в Номера 2 и принялся тыкать его в опечатки, как котенка в обоссанные тапки. Стало ясно: день Аукциона уже назначен.

Варлам страшно вращал глазами, которые из-за очков с толстенными линзами казались в два раза больше и в три – безумней, катался от места Номера 2 к рабочему стенду, заваленному бумагами, и истерил. Тик-тук-тук.

Раз. Пощелкал мышкой: клац-клац на экране. Два. Колесики стула вжухнули по полу. Три. Варлам подтянулся к стенду – разглядывать столбцы цифр в папках, целом ворохе папок, невкусно пожевывая губы. Он повторял одну и ту же фразу:

– Переделывать! Теперь все придется переделывать!

Ассистенты сидели строго в числовой последовательности, ждали, когда Варлам объяснит, что пошло не так на этот раз, но он беззастенчиво нарушал предписания красных табличек, цокал языком и похихикивал. Тик-тук-тук. В общем кабинете не было окон. Их замуровали много лет назад, когда здание научного Прогрессивного Центра только-только перешло Аукционному Дому, и с тех пор оно стояло, подпоясанное заколоченными ставнями. На втором этаже искусственный свет отливал голубизной, поэтому и без того бледное лицо Варлама выглядело не живее переработанных оболочек.

– Я решительно не понимаю, что с этим делать! Номер два, скажи, откуда ты взял, что в графе «Аллергические реакции» следует писать, цитирую: «Предположительно арахис, пыль и кошачья шерсть»?! Я просто дал тебе кучу собранных лично мной данных… – Варлам растянуто повторил: – Ли-и-и-ично мно-о-ой. Значит, данные полностью верны. Все, что оставалось сделать тебе, – это внести параметры в таблицу. Остальное – дело компьютера. У него мозгов побольше! Лучшие умы Города! Лучшие умы! Смешно, решительно оборжаться.

Тик-тук-тук. Варлам все катался на стуле с колесиками по кабинету, то вращаясь вокруг своей оси, то разгоняясь прямо на скукожившегося Номера 2. Варлам раскидывал длиннющие ноги, как потягивающаяся гуара, отталкивался и бросался вперед. Он шугал ассистентов без разбору, потому что они, лучшие выпускники Городского университета, в глазах Варлама оставались сплошь тупой посредственностью. Все служащие Банка Душ об операциях по пересадке знали необходимый минимум для адекватной работы с материалами. В свое время Н.Ч., душевный первооткрыватель и хозяин Аукционного Дома, выбрал Варлама, чтобы тот возглавил Банк Душ, и посвятил его, единственного, в душевные тонкости и принципы работы Умницы-616, которая до появления Варлама звалась согласно техническому паспорту – Машина-616. Варлам по природе был параноидально подозрителен, из-за чего скромный штат его подчиненных, Номера 1, 2, 3 и 4, знали даже меньше, чем дозволял Устав. В перечень несложных, особенно для уровня квалификации подобранных кадров, обязанностей в основном входила систематизация той информации, которую предоставлял им глава Банка, а также изучение подноготной участников предстоящих торгов. С этими задачами действительно мог справиться кто угодно; возможно, по этой причине Варлам и впадал не просто в несдержанную, но в праведную ярость. Несмотря на уровень его интеллекта, стремящийся к запредельно выдающемуся, простые вещи ускользали от Варлама. Он не догадывался, что заключенные в бессолнечную стерильную голубизну общего кабинета сотрудники оставались людьми. Иногда они подшучивали над деспотичным начальником, гаденько мстили за унижения, старались разнообразить скучные будни, не дотягивающие до их дарований. Поигрывали в карты. Номеру 2 не везло всю предыдущую неделю. За пределами Банка Душ его звали Ирман: каждый День Города он участвовал в подготовке платформ для парада, варил лучший в офисе кофе, не читал новостей и собирался сделать предложение своей девушке. Но здесь он терялся, бледнел, превращался в Номер 2 и сидел, вжавшись в кресло, тупо глядел в угол, чуть повыше кулера.

– Я не слышу осуждения! Что за тупость и бардак в аллергических графах?! – Варлам ткнул пальцем в оставшиеся три Номера. Ему показалось, что лица ассистентов чуть перекосились, будто от судороги или нервного тика. Он прищурился: – Удумали издеваться надо мной? Прямо-таки саботаж, обреченный на провал бунт! – Варлам расхохотался, довольный остроумным замечанием, которое больше никого не рассмешило. Тишина в кабинете переплюнула порядок, осязаемая, она вдруг запахла страхом. Страх, в свою очередь, пах по́том сотрудников. Варлам перестал хохотать, потянулся и добавил пренебрежительно: – Номер два, ко мне в кабинет.

Ботинки Варлам носил обязательно на молнии, никаких шнурков, никаких тонких подошв, никаких нечерных цветов. И на полтора размера больше нужного: когда обувь сидела плотно, Варламу казалось, что стопы сжимают металлические тиски, хотелось вырваться. Великоватые ботинки шлепали по полу, Варлам шел пружинисто, сильно приподнимаясь на мысках. Номер 2 шел следом, по-прежнему сжавшись.

– Улыбайся, Номер два! И садись. Сегодня твой счастливый день. – Варлам неопределенно ткнул пальцем то ли в стол, то ли в кресло, скрестил руки на груди – обнял сам себя – и начал неторопливо мерить шагами периметр кабинета. Тик-тук-тук.

Личный кабинет Варлама сильно отличался от общего. Он был меньше раза в три, с зелеными стенами и желтыми лампами, с мебелью из темного дерева. Сочетание зеленых и коричневых оттенков вкупе с теплым приглушенным светом напоминало о лесе, потому что Варлам где-то вычитал, что прогулки по лесу успокаивают нервы. На настоящие прогулки времени не было, зато по кабинету Варлам нарезал круги постоянно. Здесь и пахло так же, нет, буквально несло хвоей – Варлам распихал ароматизированные палочки по углам. Окон, как и в общем кабинете, не было. У Номера 2 сразу заслезились глаза и потек нос, но он изо всех сил старался не шмыгать.

– Тебе известно, зачем мы проводим оценку души?

Кивок.

– Правильно, нам требуется установить ее основные характеристики, чтобы в дальнейшем было проще провести пробы на соответствие с потенциальным реципиентом. Так?

Еще один кивок. Номер 2 задышал тяжело, сдавленно, жидкие сопли забили нос, стекали вниз, и он чувствовал, как они липко ползут к верхней губе.

– А аллергическая реакция – это несовместимость пересаживаемой души и организма реципиента. Как думаешь, при чем здесь орехи?

Номер 2 мотнул головой. Он чувствовал, что сопля вот-вот коснется рта; если он высунет язык, точно достанет ее – склизкую, солоноватую.

– Вот именно. Ни при чем. Орехи ни при чем. – Варлам разочарованно вздохнул. – Я скажу тебе кое-что… Кое-что по секрету, ладно?

Номер 2 мелко задрожал. Сопля миновала первый рубеж, медленно затекала в прорезь рта. Ему не нужен был секрет, только не секреты! Но Варлам продолжал говорить:

– Мы понятия не имеем, почему наступает аллергическая реакция.

Номер 2 тоже ничего не знал об особенностях аллергических реакций при пересадке душ, зато с ужасом осознавал происходящее.

– Представляешь? Оценка, прогнозы – это все наибольшая вероятность, но не гарантия. Отсюда тебе и стремительное поглощение. Уникальное. Непредсказуемое. – Варлам присел на краешек стола, откинулся назад. Одна штанина задралась, и высунулись красные носки с котятами. Он выдвинул верхний ящик и закопошился. – Где же, где же… Ах вот! Невероятно, правда? Настолько мы беспомощны перед аллергией.

Номер 2 смотрел на Варлама ошалелыми глазами. Он чувствовал вкус собственных соплей, обреченно пережевывал их губами. Жаль лишь, что осознание происходящего – самое бесполезное знание, которое может быть даровано человеку в безвыходной ситуации.

И Варлам выстрелил.

Тем вечером Мила вернулась с работы поздно. Из Города, где она безуспешно работала в отделе по защите художественных книг, Мила добралась до спальных районов, и здесь суету немного приглушали высаженные ровными рядками мохнатые ели, пахло хвоей. Дорога на электробусе занимала не больше часа. Мила открыла дверь с дежурным «я дома», увернулась от лобового столкновения с лающим Чарликом и, бросив туфли прямо у входной двери, прошла на кухню. В квартире было тихо, Ирман еще не вернулся. Перед Аукционом их задерживали почти каждый день, и Мила привыкла ужинать одна, разве что в компании мертвого писателя, за чьи книги она столько лет боролась, несмотря на запрет Власти. Никаких переизданий, допечаток, свежепечаток не дозволялось, поэтому пытались сохранить хотя бы остатки тиражей.

Первым делом Мила включила домашний монитор, и искусственный голос стал перечислять все важные события их жизни за прошедший день. Мила собрала волосы в пучок, сунула в рот ложку в засохшем сахаре и полезла в холодильник. Счета за квартиру требуется оплатить до конца этой недели, подтверждена запись к стоматологу на завтра. Она достала кроличью колбасу, бутылку вина, помидоры, огурцы, немного сыра. Если овощи с сыром порубить, залить кремовым бальзамическим соусом, вприкуску с кроличьей колбасой будет отлично. Субъект Чарлик испражнился на ковер, но робот-уборщик уже устранил проблему, пришла рассылка со списком мероприятий в следующем квартале. Еще кетчуп достать, Мила не ест кроличью колбасу без кетчупа. Ирман, конечно, говорит, это вредно. Но какая разница? Крышка присохла и не поддавалась. Ирман переведен в новый рабочий статус – уволен по пункту 3.3 Устава. Банка с кетчупом упала на пол и разбилась. Чарлик залаял, Мила посмотрела на монитор. Ее красное от диатеза лицо вдруг побледнело. Сегодня состоялась премьера новой серии сериала «Город: жизнь до». Желаете воспроизвести? Мила перевела взгляд на лужицу кетчупа, потянулась к ней мыском и заплакала, размазывая перемешанный со стеклом соус по полу. Ирман всегда говорил, это вредно.

УСТАВ

Общества с безграничной ответственностью

БАНК ДУШ

Фрагмент

3. Штрафные санкции за невыполнение общих положений для прочих сотрудников Банка Душ

3.1. За разглашение информации о деятельности Банка Душ допускается следующая форма наказания: стандартная смертная казнь.

3.2. За присвоение информации, объектов исследования и прочего имущества, принадлежащего Банку Душ, допускается следующая форма наказания: стандартная смертная казнь.

3.3. За попытку присвоения конфиденциальной информации в объеме, превышающем предусмотренные Уставом нормы, допускается следующая форма наказания: стандартная смертная казнь.

3.4. За привлечение к деятельности Банка Душ третьих лиц допускается следующая форма наказания: стандартная смертная казнь. Наказание распространяется как на привлеченного к ответственности сотрудника, так и на третье лицо без дальнейшего разбирательства.

3.5. За порчу любого имущества, принадлежащего Банку Душ, допускается следующая форма наказания: стандартная смертная казнь.

3.6. За попытки препятствования работе любого отдела Банка Душ допускается следующая форма наказания: стандартная смертная казнь.

Примечание: стандартная смертная казнь осуществляется в следующей форме – эвтаназия.

Формы нестандартной смертной казни определяются исполнителем по предварительному согласованию с Властью и не должны влечь за собой порчу любого имущества Города.

* 1 7 3 г.

В Кварталах воздух отдавал копотью и кровью. Мясистые крысы размером с кошку копошились в баках, от которых кисло несло помойкой. Они рыскали по изгаженным переулкам, где маслянистый запах жареных шкварок смешивался со стойкой вонью ссанья. Они осторожно бежали в тени, когда улицы надрывались от смеха и криков. Прятались в дырах домов от собак, обходили ловушки, пахнущие химией и смертью, плодили крохотных лысых крысят где-то в канализационных тоннелях. Старались уравновесить крысиную жизнь со смертью. Они косились на витрины кафе «Крыса-сносно». Там на вертелах кружились их менее удачливые собратья, и они сочувствовали им. Смерть все же чаще выигрывает. Но крысы знали, что безнадежно вязнущие в собственной грязи Кварталы принадлежат лишь грызунам.

Город отгородился от Кварталов высокой Стеной. Если сильно запрокинуть голову, взглядом за край Стены все равно было не ухватиться. Гладкая поверхность Стены светилась пейзажами: джунглями, головокружительными горами и гладкими полями, всем, чего практически никто из горожан никогда не видел. Зато у них получалось делать вид, что кроме Города ничего нет, и только периодически раскрывающиеся пасти пограничных постов напоминали: за Стеной тоже есть жизнь. Невозможно избавиться от собственной тени, но полдень в Кварталах не наступал. Плотные рыжеватые облака давили на крыши домов своей тяжестью. Казалось, что солнце от них отвернулось. На Кварталы никто не смотрел. Даже с неба. И если Бог был, то он давно закрыл глаза.

Варлам разочарованно вздохнул и покачал головой. Да, сколько ни пялься наверх, ни неба, ни солнца не видно. Шея больно гудела, Варлама передернуло, и гигантские очки, соразмерные большой голове, но несоразмерные возрасту, съехали на кончик носа. Варлам впечатал их обратно в лицо, упершись ладошкой в правую линзу. Теперь школьный двор с одной стороны размыло, но Варлама это не беспокоило, он как настоящий очкарик видел его слишком ясно.

– Оно решительно есть. Время одиннадцать, а значит, солнце вон там, над башней. Больше ему деваться некуда. – Варлам вжал голову в плечи, огляделся по сторонам испуганным зверенышем, чтобы проверить, не слышал ли кто его бурчание.

Не мямли, говори громко и четко! Уверенно. Так его учил папа. Звучало логично. Но если говорить громко и четко, когда сидишь один, называют чудилой. А если говорить так с кем-то, обычно бьют. Такие причинно-следственные связи Варламу не нравились. Вот он и шептал что-то едва слышно, и собственное дыхание било струей горячего воздуха под вечно простуженный нос. Только украдкой. Адриан, например, больше всех не любил, когда Варлам «чудил», а ему недавно отец кастет подарил. Тяжелый, золотой. Такие у тех, кто из Свиты. У Варлама до сих пор на ребрах пара сливово-бурых печатей.

– Шуруйте хавать, бандиты! – Голос учительницы Татьяны всегда гремел и ухал, сливался в сплошной китовий вой.

из китов самый громкий – синий кит. интенсивность издаваемых им звуков равняется 188 децибелам.

Учительница Татьяна была не синей, скорее бордовой, но рев был похожий. Варлам по интонации понял, что настало время обеда.

Он встал, и набитый книгами рюкзачок попытался перетянуть его обратно на землю. Варлам побежал туда же, куда и все, – к большому деревянному столу, который стоял у входа в здание школы. Столовую выселили из кирпичной трехэтажки во двор после того, как крысы сожрали там проводку. Варлам залез на свое место на краю длинной скамьи, перетянул рюкзачок на колени, достал коробку для завтраков. Другие дети тоже вываливали на стол, демонстративно и с вызовом, съестное добро. Особенно те, кто мог им похвастаться. Бесплатной едой (клейстерной кашей и заледенелыми кошачьими котлетками) кормили совсем неимущих, а неимущими быть не круто. Их били чаще других. Несмотря на повсеместную разруху и разложение, бедность в Кварталах не любили. Варлама лупили примерно столько же, сколько и неимущих, пускай он точно знал, что неимущим не был, поэтому разницы, в общем-то, никакой.

Адриан с дружками сидел напротив. Он был высоченный и тощий, с острыми локтями и коленями, а еще – с узкими хищными зубами, и ел Адриан много и жадно. Еду он носил в большой бамбуковой коробке – штукенция явно попахивала Городом. Варлам вылупился на Адриана с его коробкой. Он даже не знал, как так получилось.

– Бамбук за сутки может вырасти больше чем на двадцать сантиметров.

– Чё мяукнул?

Варлам замер и воткнул глаза в рюкзак, ладошки, контейнер для завтраков. Адриан подтянул под себя ноги, явно намереваясь перелезть через стол. Кастет гулко ударил по столу, и Варлам вздрогнул в ответ. Сидящий рядом с Адрианом Влад поднял белую голову и нахмурился, глядя на Варлама. Влад выглядел скорее раздосадованным – он уже прикинул, во что выльется их единственный за весь день обед.

– Ша, Адрюша! – Учительница Татьяна, сидящая во главе стола, не стала подниматься: ее надутая фигура с разрумяненными варикозом лодыжками и увесистыми грудями лишь колыхнулась в сторону Адриана, и тот в ту же секунду спрятал коленки обратно под стол. – Нех драться, пока не жравшие. Оставь мальца в покое.

Влад одобрительно хмыкнул, за что получил тычок острым локтем в бок. Вообще-то Варлам учительницу Татьяну недолюбливал. От нее пахло столовой и местными сигаретами «Раковка», у нее были потные ладони и толстые пальцы, от которых на тетрадях оставались влажные вонючие пятна. Под домашней работой Варлама она всегда писала «Отлично», хотя он был уверен, что половину его писанины учительница Татьяна не разбирает. Но сейчас Варлам смотрел на нее с теплой благодарностью, какая может появиться во взгляде всякого спасенного от очередной раздачи люлей.

Варлам снова обратился к своей коробке, и в желудке сжалось от трепетного предвкушения. Весь день не ели, и вот!

Сверху помятый клочок бумаги. Надломленные, косящие буквы.

ты мой умница. люблю, мама.

На этот раз – степлер и шнурки от кроссовок. Варлам вытащил степлер, покрутил его в руках – тяжелый и несъедобный.

– Опять твоя мамаша двинулась?

Варлам знал, что глянул на Адриана слишком поспешно, слишком возмущенно. Эти «слишком» он себе не мог позволить. Адриан прищурился и тут же стал похож на поганую бешеную собаку, которая раздумывает, кинуться на тебя или нет. Кинется, потому что природа такая. Сучья.

Все дружно покосились на учительницу Татьяну. Ее грозное присутствие изо всех сил удерживало ситуацию под контролем. Варлам молчал.

– Грызи, чё сидишь. Или ты и пожрать без мамаши не можешь?

– …

– Эй, харэ.

– Отъебись, Влад. Варлам-Хер-Вам. Ну, ты хоть маякни.

– Меня не так зовут.

– Чё сказал?

– Не так! Не так! Не так меня зовут!

Варлам подскочил на месте, словно собственный визг приподнял его над лавкой. Голоса вокруг тут же стихли. Даже крысы, бегающие туда-сюда по своим крысиным делам, остановились и принюхались. Варлам все верещал:

– Не так! Не так! Не так меня зовут!

Противный крик рвал ему легкие, но он кричал без слез. Визжал от злости, обиды, чужой тупости. Адриан застыл; правда, изумление парализовало его лишь на секунду.

– Иди сюда, психичка! – Адриан ринулся вперед так стремительно, что даже тучная учительницына рука не смогла вовремя его перехватить.

Адриан врезался в Варлама, и они оба кубарем покатились вниз с лавки. Варлам старался быстрее свернуться калачиком. Все равно ударят, все равно больно. Можно попытаться прикрыть очки и голову. Дети вокруг скакали и истошно вопили, поддерживая драку. Они больше всего на свете хотели, чтобы Адриан проломил Варламу череп. Один Влад остался сидеть на лавке: пускай очередная драчка была ему не по душе, но, если Адриан все-таки срывался, он никогда его не останавливал. Учительница Татьяна одной рукой приподняла Адриана за шкварник, такая она была могучая, и понесла в школу, как барахтающуюся рыбину. Влад недовольно закатил глаза, спрыгнул на землю и зашагал следом, запихивая за щеку бутерброд. Золотой кастет остался валяться на земле. Ветер обметет его пылью, но кастет никто не тронет, потому что золотой, потому что это для тех, кто из Свиты.

Варлам шел домой быстро. Нужно перейти через пустырь к жилым многоэтажкам, пока учительница Татьяна не спустила Адриана с привязи. Она проводила с зачинщиками драк воспитательные беседы каждый раз, когда ситуация выходила из-под контроля. Якобы для порядка, но по факту – чтобы дать фору тем, кто слабее. Это был шанс убежать, ведь за пределами школьного двора учительница Татьяна уже ничего не могла сделать. Вот Варлам и бежал хромающей рысцой, а вместе с ним бежал и страх. Страх вцепился ему в плечи и повис. Страх был тяжелее рюкзачка, тяжелее всего. Варлам спотыкался о камни, хрустел разбитыми бутылками, но продолжал бежать. На пустыре все казалось высохшим, ломким, приправленным заброшенностью. Варлам на каждом вздохе давился пылью. Пыль липла и к стеклам очков, но Варламу не нужно было видеть пустырь, чтобы добраться до дома. Он двигался по давно выученной дорожке: прямо, взять чуть правее, чтобы затеряться среди мусорных куч и гаражных развалин, прямо, срезать угол наискосок, дальше до первой серой многоэтажки.

Там Варлам остановился. Оглянулся. Адриан наверняка успел позабыть об обеденном инциденте, шел домой во Дворец и не думал ни о Варламе, ни о других задохликах, которых он поколачивал от скуки и природной неугомонности. Но его жертвы жили с оглядкой через плечо, с навязчивой мыслью, что их найдут по горячим следам. Адриан ни разу не гнался за Варламом через пустырь, но тот на всякий случай придерживался выбранного маршрута, потому что так он чувствовал себя в безопасности. В нескончаемом топоте ног – здесь располагалось большинство магазинов района, в свете витрин всюду шумели люди и бродячие животные. Варлам знал, что его не замечают, и ему становилось обидно и спокойно одновременно.

Пахло хлебом и специями. Пекарню держала семья, которая по совместительству готовила самое острое в Кварталах мясо «Жгучий котик» по тайному семейному рецепту. Небольшая комнатушка с пятью столами, где подавали «Жгучий котик», давно превратилась в полноценную столовую и по праву соревновалась с «Крыса-сносно», ведь местная публика неизменно делилась на фанатов кошатины и фанатов крысятины. Старая как мир игра в кошки-мышки. У столовой при пекарне всегда болталось две очереди: за хлебом и за мясом, причем вторая была побольше, столов не хватало, и некоторые держали мисочки с густым красным варевом в руках и ели стоя.

– Варламчик, домой торопишься?

Варлам остановился у входной двери одного из магазинов справа от пекарни. Облокотившись о косяк, там стоял мужчина и курил «Раковку». Мужчина был большой и длинный, и борода у него тоже была большая и длинная, грязно-серая, но удивительно ухоженная. Мужчина болтал в руке массивные часы, и те послушно брякали, перекатываясь в грубых пальцах, и в такт этому движению поскрипывала под мышкой кожаная куртка. Мужчину звали Арсений. Арсений днем чинил байки, единственный вид транспорта, доступный в Кварталах. На машинах, городских разумеется, передвигались только Король и верхушка Свиты. К байкам же относилось практически все: и городские мотоциклы, на которых гоняла Свита, и хромоногие скутеры, и таратайки торговцев с прицепами, и даже детские велосипеды с гудком или без. Арсений никому не отказывал, часто чинил байки в долг, с одиноких матерей вообще ничего не брал, слишком уж сентиментальным делала его тайна деторождения. Раз в несколько месяцев Арсений устраивал в Кварталах байковые гонки. Хороший мужик был Арсений, все так считали. Варлам – тоже, и без разницы, что по ночам Арсений работал на Свиту, помогал зачищать улицы. Убивал он так же легко, как и чинил байки. Широкой души человек был. Разносторонний.

– Именно так. – Варлам крутанулся на пятках, задрал голову и уставился в то место, где, по его предположениям, была Арсениева борода. Заляпанные линзы очков превращали собеседника в брякающее и скрипящее пятно, и Варлам ему улыбался.

– Как там? Дома-то? – Голос Арсения звучал задумчиво и внимательно, но без жалости, которую Варлам терпеть не мог.

– Папа работает. Я дочитал книгу про белого кита. Энциклопедию про китов тоже. Мне кажется, на этом китовый вопрос можно считать закрытым. Кашалот – крупнейший из зубатых китов, и у них ярко выражен половой диморфизм, а это редкость для китообразных. – Короткая запнувшаяся пауза. – На обед были степлер и шнурки.

Арсений кивнул, не сдержав задумчивого вздоха, открыл дверь мастерской и скрылся внутри. Пахнуло машинным маслом, раздался шум – он что-то искал. Скоро Арсений вышел и протянул Варламу пакет с рыбой. Пакет вонял, и не чем-нибудь, а дохлой рыбиной. Душный и скользкий запашок, который и сравнить ни с чем нельзя, разве что с болотом и мертвечиной. Варлам ни разу в жизни не нюхал ни то ни другое, но представлялось именно так.

– Не надо мне, спасибо.

– Рыба полезна для мозгов. Мне-то зачем, а тебе нужнее.

– Я когда-то слышал, что жирные виды рыб действительно положительно влияют на функционирование мозга, – пробубнил Варлам, сквозь муть в очках недоверчиво разглядывая пакет. Он ел рыбу. Даже несколько раз. Гадость. Но теперь он о рыбе еще больше прочитал, поэтому слова Арсения показались логичными. Варлам любил все логичное.

– Во-о-от, а я о чем! Помажешь майонезиком, хряпнешь сырку, и будет заебок!

– Сыр? Твердая или полутвердая масса, которая получается в результате особого способа заквашивания молока, которое, в свою очередь, является питательной жидкостью, вырабатываемой молочными железами самок млекопитающих, чаще всего коров или коз. А корова и коза, в свою очередь…

– Да-да! То самое!

– Нет, сыра у нас нет.

Арсений впихнул пакет мальчику в руки, затем залез во внутренний карман куртки и достал крохотную книжечку. Варлама тут же притянуло обратно – он даже протер очки рукавом, чтобы лучше было видно такой малюсенький, наверняка бархатный на ощупь переплет.

– Это даю тебе на неделю. Я сам не дочитал, но мне некогда.

– Вы опять кого-то убивать ходили?

– Варламчик, брось ты это, не перебивай. Взрослые дела тебя не касаются. Есть и стихи. И некоторые ваще смак. Про любовь. Выучи парочку, потом как-нибудь расскажешь.

– Убивать ходили или байки разбирали?

– Топай домой, засранец. Пусть отец рыбу пожарит. Или сам пожарь. Пристанешь тоже, хрен отцепишь. Про стихи не забудь.

Варлам одной рукой прижал книжечку к груди, и она отозвалась теплом, а другую, с рыбьим пакетом, вытянул подальше от лица. Арсений приложил на прощание два пальца к виску, достал из пачки «Раковки» новую сигарету.

– Хорошего дня! – Варлам всегда прощался, хотя в Кварталах это было не принято. Здесь хорошие дни выдавались редко, а если и случались, то вслух о них старались не говорить, чтобы не спугнуть. Варлам не верил в приметы, как не верил во все, что было нелогично. В Кварталах люди цеплялись за суеверия, как за то единственное, чем можно было объяснить уклад квартальной жизни. Но иногда Варламу казалось, всего на несколько мгновений мерещилось, будто он, раз за разом повторяя «хорошего дня», делал все, чтобы от этого дня избавиться.

В хорошие дни дома пахло жареной картошкой и мамиными духами. Зажаристый запах раскаленного масла и древесный уд. В хорошие дни посуда гремела по-доброму и мирно, становилось теплее из-за без конца свистящего чайника и желтее из-за старых занавесок, которые ни Варлам, ни папа не опускали. В хорошие дни Варламу хотелось отложить книги, чтобы немного посидеть, подышать картошкой и паром от чая – такими моментами. Но все это – только в хорошие дни.

Ключ во входной двери нехотя повернулся, раздался щелчок. Варлам потянул дверь и выпустил на лестничную клетку сквозняк. Внутри тишина, стук и редкие, но громкие возгласы мешались друг с другом. Слышалась переполненная трехдневная мусорка. Варлам торопливо прилип к стене, когда мимо него, топая, на кухню прошла мама.

– Спасибо за обед. – От звука его голоса, пускай совсем тихого, мама резко обернулась.

Она не сразу заметила Варлама. Сначала ее взгляд, отчаянный, взбудораженный, споткнулся об одну стену, другую, дверной косяк, пока наконец не остановился на Варламе. Мамино лицо перекосило в улыбке, она подпрыгнула на месте:

– Понравилось? Тебе понравилось? Я положила сыр.

– Очень вкусно, мама, спасибо.

Она уже не слушала, но откуда-то знала про сыр. Может, мама его пробовала, может, даже отличала коровий от козьего. Мама многое вспоминала невпопад, и Варлам путался. Мамина темная голова покачивалась в такт музыке, которая в квартире не играла. Мама разложила на столе кастрюли, тарелки. Она стояла и перекладывала их с места на место: вывалила из шкафа вилки, накрыла их крышкой, почесала шелушащийся локоть, замерла, подумала, не переставая покачиваться (волосы красиво вились у лица), убрала крышку, отложила ее в сторону, накрыла вилки сковородкой, достала ножи. Ножи сложила ровным рядком на краю стола.

В плохие дни у мамы появлялись ритуалы. Ритуал мог быть каким угодно, но чаще всего она что-то складывала или перебирала. Раньше мама работала фасовщицей крыс в «Крыса-сносно», целые тушки – на гриль, лапки и хвостики – отдельно для панировки. Ей нравилась системность, иногда она даже разделяла крыс по цветам до того, как их обривали. Мама работала очень хорошо и на праздники приносила королевскую мышу – огромную и жирную, ее запекали с картошкой и редькой. Варлам так и не попробовал королевскую мышу, потому что мама начала болеть до беременности, лет в двадцать шесть.

– Мы успели прожить пять счастливых лет и три нормальных. Дальше сам знаешь, – рассказывал папа Варламу.

Папа, в отличие от мамы, говорил всегда по делу. Такая у него была профдеформация. Варламу это нравилось, потому что папа рассуждал логично. Но маму Варлам любил чуточку больше: она была беззащитной и крепко обнималась.

Когда мама болела, она не могла работать, и папе приходилось закрывать ее в квартире, пока он был на ринге, уже тогда солидный стаж рефери крепко привязал его к боям. У мамы случались ремиссии, и папа какое-то время не запирал дверь, в дом возвращались ножи и другие потенциально опасные предметы, которые отец обычно носил с собой в коробке. Оставить в подъезде нельзя было – воровали, а вот с рук не сдерут. Весь ринг, особенно рефери, в Кварталах ходил в почете. Причастных к боям крышевал Даниил, отщепенец, добровольно покинувший Город. Когда-то профи среди бойцов, вот уже без малого сорок один год он в кругах Свиты. Даниил пережил восемь Королей не только из-за того, что те дохли друг за другом, но и потому, что был единственным в Кварталах с пересаженными душами. Души продлевали молодость и заодно на потом откладывали смерть Даниила. Местные звали его Данте.

– Давай я помогу. – Варлам попытался подлезть маме под руку, дотянуться до тупых ржавых ножей, но она больно ударила его по запястью.

– Не лезь! – Маме тут же стало стыдно, она скуксилась, отчего ее гладкое сероватое лицо вдруг состарилось. Смотреть на нее было неприятно. – Варламчик, умница мой, отойди.

Варлам не отошел. Он двигался машинально, безразлично, по старой привычке, все пытался дотянуться до ножей. Не обращать внимания на мамины возмущенные возгласы было тяжело, но нужно, поэтому Варлам упрямей хмурился, пытаясь справиться с ее отрывистыми попытками ему помешать. Почему папа не забрал ножи? День, что ли, хороший?

– Да свали!

Он шлепнулся на пол и тут же заерзал, пытаясь отползти еще дальше. Мамин силуэт шагнул к нему. Варлам почувствовал, как в кишках что-то скручивается в узел. Хотя чисто физически это было невозможно и нелогично, Варлам все равно ощущал его – плотный, упругий комок из гладких кишок. Он заерзал активнее, перевалился на колени и пополз к своей комнате. Ему удалось захлопнуть дверь, прежде чем грохот, доносившийся с кухни, успел догнать его. Мама тоже не успела.

После рождения Варлама дни развалились на хорошие и плохие. Нормально не бывало. Варлам ждал хорошие дни больше, чем официальные праздники: День независимости Кварталов, Новый год, летний бойцовский чемпионат и свой день рождения, зарегистрированный, разумеется, в тетради у единственной акушерской семьи Докторов и разве что в переписи населения Кварталов, которую ведут или не ведут чистильщики, присланные из Города. За рождаемостью и смертностью в Кварталах тяжело уследить, одна то и дело обгоняла другую, не одни крысы плодятся и дохнут круглый год. Каждый раз, открывая дверь, Варлам надеялся, что на этот раз день точно хороший. Это звучало нелогично, но верить, что удивительно, получалось. С мамами вообще все удивительно, так уж они устроены.

Мама билась о стену, о дверь и давилась проклятиями.

– Пусти! Пусти, говорю! – На секунду она замолкла и завыла тоскливо: – Мой умни-и-и-ца-а-а-а.

Комната ее не пускала. Зря Варлам пожелал Арсению хорошего дня, все-таки спугнул. Он забился в дальний угол и свернулся улиткой. Покосился на заляпанное окно, на рыжеватое небо без солнца. Нет, на Кварталы никто не смотрел, только мама кричала.

Рада, как просила, сделал памятку для совсем неодаренных. Вот черновик, дальше как-нибудь сама. Нет, клянусь, если в Банк поступит еще хоть одна жалоба от этих дебилов, я брошу это все! Брошу! И не думай, что не брошу! Я решительно недоволен!

Памятка для потенциальных реципиентов душ

Неуважаемые потенциальные и текущие реципиенты, гости Аукционного Дома и Банка Душ. Настоящим документом напоминаем о некоторых стандартных понятных даже ослу свойствах душ:

1. Душа НЕ может излечить вас от прогрессирующего тяжелого заболевания, зависимостей, вредных привычек, врожденных дефектов, серьезных ранений. А также от отсутствия мозгов и элементарного логического мышления.

2. Душа НЕ наделяет вас бессмертием. Душа замедляет процессы старения, как следствие, значительно продлевает вам годы жизни. Максимальный зарегистрированный на сегодняшний день порог – 150 лет. Однако изначально присутствующие факторы из пункта 1 могут привести к скорому изнашиванию ведущей души, несовместимости, аллергической реакции, в том числе к летальному исходу. Другими словами, СДОХНИТЕ, СДОХНИТЕ, СДОХНИТЕ!

3. Вы НЕ можете извлечь душу «на дому». Аналогов оборудования, требующегося для процедуры изъятия (Душелокатор, машина Умница-616, холодильник для душ, собирающие кристаллы и пр.), кроме как в Банке Душ Аукционного Дома, не существует. После проведения первой пересадки процедуру необходимо повторять раз в два года или по мере изнашивания ведущей души, если того требуют индивидуальные показания.

4. Стартовая цена души НЕ подлежит оспариванию. Я для кого провожу предварительные исследования, а? Чтобы вы потом своими табличками невпопад махали?

По всем прочим интересующим вас идиотским вопросам обращайтесь в информационный отдел Банка Душ.

С презрением! Бесконечным, бескрайним, просто немыслимым презрением

Варлам Кисловский,

глава Банка Душ

* 1 8 9 г.

Рабочая смена закончилась несколько часов назад, а в голове до сих пор звенел выстрел. Звуки выстрелов к Варламу быстро прилипали. Урчали очистительные системы воздуха, шелестели щеточками роботы-пылесосы. Все пропитывалось едкой стерильностью моющих средств. Помещение будто превратилось в жирную кошку, день которой всегда заканчивается умыванием. Варлам все еще был здесь. Он закинул белый халат в стирку, оповестил технический отдел о том, что его кабинету требуется генеральная уборка, и отправился к лифтам. По ночам в Банке Душ любой человек выглядел неестественно, техника самостоятельно справлялась с гигиеническими процедурами. Но к Варламу это не относилось. Он казался частью интерьера – моторчиком, разгоняющим кровь по артериям всего Банка. Варлам знал каждый миллиметр этих комнат, в которых был практически полноправным властителем. Все знакомо, правильно и предсказуемо. Варлам считал, что именно таким должно быть совершенство. Банк Душ был совершенен. Конечно, приходилось терпеть ассистентов, Иду Плюшку, липовый чай, тупые ошибки, но с наступлением вечера они с Умницей-616 снова оставались вдвоем. Варламу не хотелось выходить в Город: он создан для лаборатории, не для людей.

Банк Душ занимал три этажа Аукционного Дома. На нижнем, в подвалах, располагались морг, крематорий и технические помещения. Первый этаж (с парадным холлом, приемными и переговорными) отхватила Рада Рымская. На этом же этаже хозяйничала Ида Плюшка со своей столовой, но на фоне Рады, распорядительницы Аукциона, ближайшей помощницы Н.Ч., сложно было не провалиться в тень. Рада, неизменно затянутая в черное, подчер-р-ркнуто очар-р-ровательно требовала к себе слишком много внимания.

Уже на втором этаже Банк Душ получал свое. Тот самый безоконный, невидимый этаж с общим кабинетом, личным кабинетом Варлама, санузлами и раздевалками для персонала. Еще выше – этаж Н. Ч. Под крышей, под застекленными потолками, прозрачными с внутренней стороны, находились операционная, основная лаборатория и хранилище. Варламу нравилось, когда на операциях потолок оставался открытым и доноры перед смертью видели голубое небо, солнце или, может, звезды. Ему казалось, что в этом и заключалась главная романтика процесса пересадки. Доступ к верхним этажам, кроме Н.Ч., был еще у Варлама и Рады. Чаще всего Варлам работал в одиночестве, поэтому считал, что роднее его у Банка Душ никого нет, разве что вся эта техника, что вылизывала стены и окна-потолки. А уж у Умницы-616 – нет точно. Пускай Н. Ч. был ее создателем, их отношения Варламу виделись довольно болезненными. Такое часто случается в семьях, проблемы отцов и детей. Связь Варлама и Умницы-616 была исключительна.

Она стояла там же, где и всегда. Большие металлические машины обычно не разбегаются. Варлам смотрел, как отливает серебром ее массивный корпус. В выключенном режиме Умница-616 напоминала спящего зверя – неподвижного, но опасного даже в таком безмятежном состоянии. Ее клешня-рукоять была спрятана в механической утробе, но датчики движения среагировали двумя короткими желтыми вспышками на приближение Варлама. У Умницы-616 ушло меньше секунды, чтобы опознать его, и датчики загорелись мягким белым светом, а затем погасли. Зверь погрузился в сон. Варлам погладил блестящую поверхность корпуса, идеально чистую, без единой пылинки. Сердце сжалось, нежный трепет добрался до кончиков пальцев. Варлам нахмурился: без лекарств тремор усиливался, что мешало в работе. Он сел на пол, облокотившись о серый Умницын бок, и вздохнул. Человеку свойственно наделять вещи сакральным значением, личной важностью, а иногда – душой, хотя вряд ли у Умницы-616 внутри, среди шестеренок, клубилось дымчатое вещество, похожее на человеческую душу. Кто-то привязывается к вещам от одиночества, кто-то – по воле болезненного сознания. Причины могут быть разными, и привязанности тоже разные. Некоторым так проще. Предметы в большинстве своем не меняют структуры, формы, политических взглядов и симпатий, в отличие от людей, они не предают, не лгут и не уходят. Если предметы не ломать, они никогда не умрут. Умница-616 оставалась неподвижна, но ее прохладная поверхность приятно остужала Варламу затылок.

– Голова действительно побаливает, – согласился он, снял очки и протер глаза.

Пульсация в висках ощущалась навязчиво. Умница-616 не ответила, и чужие шаги зазвучали в гулком пространстве помещения особенно отчетливо. Тик-тук-тук. Стук в голове перемешался с этим размеренным цокотом. Варлам пытался вглядеться в расплывшийся мир, но маячившее в полумраке пятно так и оставалось мутным. Пришлось напялить очки обратно.

– Ва’лам! Непо’ядочная ты скотина!

Варлам сморщился якобы непроизвольно. Рот превратился в плотную вредную линию и чуть перекосился на одну сторону. Голос был глубокий и хриплый, будто проводишь ладонью по наждачке, из-за него у Варлама сразу противно чесались руки. Еще больше ему не нравилось, когда горожане смешно обходили запрет на обсценную лексику, хотя разве распорядительнице Аукциона переживать о штрафах?

– Рада, что бы там ни было – отстань.

Она остановилась прямо над ним. В рабочие дни Рада носила черные брючные костюмы: зут, если в сезоне модны широкий крой и узкие лодыжки; итонский, если вернулись полоска и укороченные жилеты. Сегодня зут. У нее была смуглая кожа, темные глаза, волосы, а самое главное – беспросветно, безнадежно, по мнению Варлама, чернющая натура, несмотря на то неприличное количество душ, которые Рада без конца себе подсаживала. Варлам доказал, что при пересадке души реципиент перенимает некоторые ее свойства, но, очевидно, в некоторых случаях даже такая система давала сбой. Или Рада не была человеком. Нельзя же быть такой стопроцентной сукой.

– Ничего не хочешь мне объяснить? – Рада не спрашивала, она требовала, безапелляционно т’ебовала и не привыкла к отказам.

– Ответ всегда отчасти кроется в вопросе. А в этом случае – даже на все сто процентов.

– Тебе самому не надоела эта вечная п’етенциозная псевдоинтеллектуальная п’иду’ь?

– Нет.

– А мне вот – по’ядком.

– Значит, я все делаю правильно.

Они переругивались по привычке, почти беззлобно, иначе общаться они не умели.

– Ты же понимаешь, почему я здесь?

– И ты говоришь о претенциозности? Вечно припрется, вопросы странные задает. Рада, мой интеллект равен твоему, если твой возвести в пятую степень. Конечно, я знаю, зачем ты здесь. Или я похож на дебила? – Даже сквозь толстые стекла очков Варлам не мог разглядеть выражение ее лица, но чувствовал, что Рада ухмыляется этой своей гаденькой ухмылочкой.

– Выдающийся, выдающийся… – устало протянула Рада. – Все ’авно похож на дебила.

Варлам вздохнул, распластавшись по полу уже в позе звездочки. Такие люди, как Рада, его нервировали. Рада была распорядительницей Аукциона, через нее проходило большинство сделок. Она устраивала мероприятия, контролировала организацию Аукциона, словом, занималась всем, для чего требовались впечатляющая внешность и подвешенный, в меру наглый язык. Она знала все о горожанах, их текущих любовях и нелюбовях. В Аукционный Дом Рада попала гораздо раньше Варлама, а еще она раньше многих получила первую душу. Рада обожала напоминать Варламу, что с Н.Ч. у них дела давние. Сам Н. Ч., человек скрытный и немногословный, позволял Раде травить историю их знакомства как старую байку. «Я ей должен. Прогресс его знает сколько», – объяснял он.

Байка была следующая. Н.Ч. с Радой вместе учились на медицинском, общались тесно: Рада воровала конспекты Н.Ч. и не давала ему прохода, уж больно глаза голубые. После окончания университета Н.Ч. то исчезал, то появлялся, уследить за ним у Рады не получалось, но однажды он обратился к ней с просьбой разобраться с делами Аукциона в обмен на безлимитные пересадки душ: «Это вопрос смерти и бессмертия».

Рада наслаждалась каждым мгновением своих недосказанностей, и умолкала. Ясно, что с той поры, семьдесят с чем-то лет, Рада от хозяина Аукционного Дома ни на шаг. Рада застала время, когда Прогрессивный Центр выселили с главной площади и отправили в приземистый особняк на другом берегу реки, участвовала в первых торгах и видела всё-всё. У Варлама этого не было, но он верил, что впереди еще больше и он стал частью этого «больше», куда более важной, чем Рада.

Раду несложно было вывести из себя: как и у всех, кто сидит на душах, ее эмоциональный фон оставлял желать лучшего. Варлам и сам был таким же, только он – от природы, а она – наркоманка.

Однажды подселив душу, реципиент обязан раз в два года (срок приблизителен и уточняется индивидуально) повторять процедуру, иначе дело кончится неприятностями: выпадение волос, ногтей, неконтролируемые дефекация и мочеиспускание, наконец смерть. Последняя всегда наступала. В своих ранних исследованиях Н.Ч. писал, что после одной пересадки для реципиента жизненно необходимо обновлять содержимое собирающего кристалла. Простыми словами (с людьми нужно говорить проще и проще), с внедрением новой души в организме происходили необратимые изменения. Вмешательство в естественные процессы активировало внутреннюю бомбу замедленного действия. Как следствие, адекватное функционирование организма без новых пересадок было невозможно. Жизнь превращалась в борьбу с хронической потребностью в душах.

Некоторым сносило башню. Душевные наркоманы в Городе не то чтобы редкость, но торчать на душах дорого. Впрочем, души изначально рассчитаны на тех, кто мог себе их позволить. Люди, ведущие «разгульный образ жизни» (критерий разгульности определялся одним из важнейших законов Города, Законом о непристойностях), очень быстро истрачивали ресурсы пересаженной души. Им становилось мало. Ощущения притуплялись, побочные эффекты, которые обычно возникали сразу после операции, возвращались при душевной ломке. Варлам видел, как это бывало с Радой. Она не стеснялась вламываться в его кабинет посреди рабочего дня, во время обеда или после смены. Рада стояла в дверях и дрожала так, что лацканы пиджака ходили ходуном, и, когда она говорила, было видно, как болтало челюсти, будто винтики раскрутили.

– Ты можешь… Можешь… Достать мне? Нужно. Сейчас нужно.

Ломка делала Раду вежливой, она беспомощно скребла голые ключицы, запястья. Несколько раз ее рвало прямо у Варлама в кабинете. В такие моменты Варламу становилось чуточку ее жаль, и он соглашался, выдергивал донора из списков. На операции Варлам держал Раду за руку, и она сжимала его ладонь колотящейся хваткой, пока не наступало облегчение, блаженная эйфория свежей души.

– Спасибо, – шептала Рада и добавляла через несколько секунд: – Тепе’ь отвали.

И все по-старому. Рада делала пересадки по восемь раз в год. Сколько Варлам ни подбирал доноров, сильных, качественных, ведущая избалованная душа Рады быстро высасывала все. То была не прихоть – досадная необходимость. Варлам засекал время между ее ломками: промежутки сокращались, тело, пребывая в постоянном стрессе, изнашивалось, и каждый раз Варлам думал, что Рада не то что до ста пятидесяти лет – до следующей операции не доживет. И когда она смотрела на него с такой насмешкой, Варлам очень на это рассчитывал.

– Ну и что?

– Мне звонили из технического отдела. Сообщили, что отмыли к’овь и утилизи’овали т’уп, но в мо’ге жалуются. Ты знаешь, они те’петь не могут зайцев.

Зайцами в морге называли оболочки или трупы, которые поступали к ним незапланированно. Незапланированные оболочки – возмутительная редкость, трупы – производственные излишки. И если к зайцам со стандартной смертной казнью относились терпимо – с эвтаназией разбираться несложно, то нестандартная – это всегда сюрприз, содержание которого напрямую зависело от настроения Н.Ч.

Варлам знал, что не имел права, но не сдержался:

– Эта тетка из морга вечно задерживает все на свете! Ей и зайцы не помогут ускориться.

– Ага. Ва’лам, ты какого че’та ассистента заст’елил? Опять.

– Он нарушил пункт третий, подпункт третий Устава. Я не мог иначе. Решительно не мог.

– Н.Ч. тебе не пове’ит. – Недовольство Рады нарастало, и Варлам громко цокнул языком, чтобы еще позлить ее.

– Ему нет дела до какого-то ассистента. Пальнул немножко. Стандартная смертная казнь иногда слишком стандартная… Эвтаназия – скука.

Рада закатила глаза:

– Нет, Ва’лам, Н.Ч. волнует твое состояние. С тех по’ как ты узнал о п’едстоящем Аукционе, это уже т’етий ассистент. Т’етий, неугомонный ты паскудник, мне что, отоб’ать у тебя пушку?

– Когда ты сделала это в прошлый раз, пришлось одолжить у технического отдела топор.

Повисла короткая пауза. Неловкость раздулась, превратилась в шар, а затем лопнула. Такие люди, как Рада и Варлам, не сильно от нее страдали.

– Н.Ч. поп’осил пе’едать. Еще одна подобная выходка, и он отст’анит тебя от Аукциона.

Варлам тут же собрался, подскочил и подошел к Раде почти вплотную. Теперь он гораздо лучше видел ее точеное лицо с морщинками в уголках глаз, слышал затхловатый запах парфюма, от которого подташнивало, но едва ли Варлам заметил все это за бешеными толчками, которые выдавало его тахикардическое сердце. Пять лет назад Н.Ч. забрал Варлама из Кварталов, уже четыре года он возглавлял Банк Душ, и только один раз его в самом деле отстранили от Аукциона. Тогда Варлам совсем выключился, все твердил, что у самцов бобра секрет желтого цвета, а у самок – серого, и не узнавал Умницу-616.

– Я знаю, где я. Кто я, – процедил Варлам, едва сдерживаясь.

– Так будет лучше. Для тебя п’ежде всего.

Н.Ч. тогда тоже так сказал и приставил к квартире Варлама вооруженных ударников, чтобы наверняка. Варлам несколько дней провел запертым в четырех стенах и собственной голове. Возможно, он впервые почувствовал, каково было маме, когда они ее оставляли вот так – запертую. Это кажется безопасным, человечным, но клетка остается клеткой. С тех пор Варлам не пренебрегал лекарствами, разве что перед Аукционом, хотя осечки все равно случались. Один маленький выстрел, подумаешь.

– Он не сделает…

– Ага, сделает. – Рада перебила его быстро и решительно.

Н.Ч. не бросался угрозами, которые не мог воплотить в жизнь. Варлам замолчал, потом дернулся. Тик-тук-тук. Оглянулся на Умницу-616, хотел попросить о помощи. Тик-тук-тук. Ненадолго он снова оказался там. Дверь, которая не откроется. За большими окнами – движущийся мир, собственные мысли едва за ним поспевали, а внутри его тюрьмы – неподвижность за желтыми занавесками. Или это что-то из другого измерения? Нет, занавесок давно не было.

– Де’жи себя в ‘уках. И вот еще. – Рада протянула Варламу записку. – Н.Ч. п’инял ’ешение. Твоя сцена на пе’егово’ах никого не убедила.

Варлам нехотя взял бумажку. Н.Ч. передавал личные сообщения из рук в руки, в этом отношении он по-прежнему не доверял виртуальным системам. У Варлама затряслись коленки. Тик-тук-тук. Листочек со строгим прямым почерком.

Главе Банка Душ Варламу Кисловскому

Я всегда говорил, что твои заигрывания с лекарствами – блажь. Ремиссия для тебя возможна при строгом соблюдении врачебных рекомендаций. Но ты и так об этом прекрасно знаешь.

Твои выходки доставляют мне все больше неудобств. Предупреждаю: это была последняя замена ассистента в текущем сезоне торгов. Городской университет их выпускать не успевает, как ты их стреляешь.

И еще. Отнесись спокойно. То, что ты устроил на пересмотре договора, – ни в какие ворота, слышишь? Я напоминаю, что все решения по душам – за мной. Твое довольство или недовольство меня мало волнует.

Решение принято. Вот оно.

Сообщаю, что требуется подготовить одну душу в особом порядке (условие Короля меня вполне устроило). Хотел сказать тебе, прежде чем придет официальное распоряжение. Никаких протоколов, письменных отчетов. Одна душа для нового Короля Кварталов – Адриана, сына Бульдога. Конечно, теперь не так: Адриан Градовский. Одним Королям в Кварталах дозволены фамилии. Любопытнейшие люди.

P.S. Я все понимаю, Варлам. Но это было давно. Прошлое должно оставаться в прошлом.

Н.Ч.

* 1 8 4 г.

Попасть в Город можно через четыре главных поста – западный, восточный, северный и южный. Пост – это огромные распашные ворота в Стене, пункты досмотра и усиленная охрана из штурмового отряда ударников. Ударники работают с про-псами. Черные про-псы обнюхивают грузовые машины, обходят очереди желающих попасть на другую сторону жизни, бросаются на всякого, кто осмелится нарушить протокол проверки. У про-псов узкие морды и чешуйчатые головы, длинная клочковатая шерсть растет только на загривке. У про-псов профиль, как у рептилий, и массивные когтистые лапы.

Южный и восточный посты служат для транспортировки различных грузов между Окраинами и Городом. Именно эти посты имеют ключевое значение для всех логистических операций, они обеспечивают выживание Города. Все производства еще на этапе формирования Города были вынесены в Окраины, обширные районы за линией Кварталов, чтобы снизить экологический ущерб для Города, а также локализировать технологические мощности в пределах одной территории. Все жители Окраин работают на заводах, фабриках, комбинатах, фермах, в теплицах. Материальное вознаграждение редко превышает когда-то установленный прожиточный минимум, еще работники получают процент производимой продукции. Внутри Окраин налажена система: кусок мяса можно обменять на несколько буханок хлеба, литр молока и немного овощей. Точные расценки известны лишь местным жителям, всем остальным сформировавшаяся система выживания неинтересна. Единственная возможность сорвать куш – стать донором, пожертвовать свою душу, тогда семье донора будет выплачена крупная компенсация, и на эти деньги семья сможет существовать довольно долго. Доноров в Окраинах считают героями, но это скорее безысходность, попытка украсить ореолом благородства банальное жертвоприношение.

Раньше на южном и восточном постах постоянно происходили столкновения между ударниками и местными из Кварталов. Сообщение то и дело прерывалось, перебои в поставке продовольствия и других товаров нервировали Власть Города, состоящую из Совета (его члены придумывали законы) и Управленцев (следили за исполнением законов). Тогда и был заключен первый Договор между Советом и Королем Кварталов. Поскольку власть в Кварталах менялась часто, Договор постоянно пересматривался, но его существование все же сократило до минимума количество набегов на южные и восточные ворота.

Западный пост – основной для индивидуальных и групповых гражданских перемещений. Любой житель Города может попасть в Кварталы. Для этого требуется заполнить небольшую анкету с контактными данными. Если по истечении срока визита заявитель не продлевает свое пребывание и не выходит на контакт на следующие сутки, его объявляют в розыск. Обычно долго искать не приходится. Трупы горожан местные скидывают поближе к посту, что облегчает жизнь и ударникам, и чистильщикам (штурмовые отряды ударников в Кварталах). На территории Кварталов гостей никто не спасет, даже чистильщики, которые, в общем-то, за порядком следят номинально, поэтому горожане подписывают специальную бумагу, где указано, что они полностью осознают риски, сопутствующие пребыванию в Кварталах. Жители Кварталов также могут попасть в Город, но для них процедура оформления куда сложнее. Необходимо подать заявку, дождаться одобрения, после получить пропуск. Любой житель Кварталов не может находиться на территории Города больше двух полных дней. В случае утери пропуска ударники имеют полное право принять в отношении нарушителя соответствующие меры, строгость которых оставлена на их усмотрение.

Северный пост предназначен для высших лиц с обеих сторон. Через него попадают в Кварталы члены Власти, просто очень богатые люди, Король Кварталов и члены Свиты высшей категории.

Город раззявал железные пасти ворот: решал, кто останется за бортом.

Раньше Варлам никогда не бывал в Городе. Как только закрылись ворота северного поста и автомобиль, который прислали за ним, заскрежетал шинами по асфальту, Варлам почувствовал себя чужеродным элементом в этой с виду идеальной экосистеме. Ему показалось, что и сам Город считал точно так же. Варлам открыл окно. Широкий проспект, ровный и длинный, убегающий вперед насколько хватало глаз. В желтоватых, сероватых, розоватых домах смешивались старинная изысканность и необычные, незнакомые Варламу архитектурные решения. Деревья тянулись вдоль дорог редкими столбиками (через зеленые районы они проезжали чуть раньше). Больше всего Варлама поразили стеклянные свечки, торчащие тут и там, прямо как на торте (на день рождения Варлама мама с папой покупали в пекарне шоколадный с орехами, но торт все равно попахивал специями для «Жгучего котика». Орехи и шоколад папе, как рефери, выдавали во Дворце по семейным праздникам, и папа относил их в пекарню). Высотки выглядели надменно и равнодушно. Их отрешенность завораживала Варлама, ему она виделась торжеством Прогресса. Варламу хотелось срастись с этими дорогами, стенами, пешеходами, потрогать, почувствовать их как следует. Камень на ощупь наверняка шершавый и прохладный, а высотки? Варлам не гладил такое стекло, многослойное, использующееся для постройки зданий, но читал о нем. Он прижимался подбородком к дверце машины и думал, удастся ли ему когда-нибудь стряхнуть с себя квартальную пыль. Варлам мог сколько угодно ненавидеть место, где родился, но оно еще долгие годы будет следовать за ним по пятам.

Варлам и в Кварталах на местного походил с натяжкой, он заметил это очень рано, когда понял, что никто вокруг не хочет учиться. Варлам хотел, а другие нет. А у Варлама все чесалось; от зуда избавляло думанье. Книги, беседы после школы (Арсений так и называл их встречи – «беседами». Арсений про мир знал гораздо больше, чем казалось на первый взгляд), задачки, загадки – все помогало думать, и в голове меньше зудело. Варлам обожал это чувство облегчения, которое, впрочем, быстро сменялось голодом.

«Больно шустро твои мозги все переваривают», – сказал как-то Арсений, и Варлам обиженно насупился. В мозгах нет желудочно-кишечного тракта, мозг не умеет переваривать. Это нелогично. Тогда Варлам решил, что уже передумал Арсения. Ему было лет одиннадцать.

Для местных существовали вещи поважнее думанья, пускай и без этого не обходилось. В школе дети скорее тусовались на передержке, но учительница Татьяна об интересном рассказывала тоже: о традициях и правилах, о летописи старого Луки, о Королях и знаменитых бойцах, которые в Кварталах были главными звездами, и многие мечтали на них походить. Варлам мечтал, чтобы в библиотеке было больше книг.

Арсений водил Варлама в библиотеку по выходным, если папа отпускал (он всегда отпускал, только для виду задумчиво хмурил брови). Библиотека была в Кварталах одна: маленькое деревянное здание, брось спичку – полыхнет вместе с остатками литературного достояния. Арсений рассказывал, что книг, в общем-то, много, разве что художественных не хватает: сначала Власти Города аккуратно подрезали тиражи, вводили ограничения (по чайной ложке, чтобы не так заметно), потом художественных книг почти не осталось. В Кварталах с любыми книгами была напряженка, больше за ненадобностью, ведь при желании в Кварталах достать можно всё. Книги стоили дорого, и библиотеку легко грабануть, но и за ней присматривал Данте. Кроме библиотеки и ринга, Данте еще держал под крылом швейную лавку, которую, в свою очередь, держала швея Паучиха, законодательница местной моды. Такой вот странный наборчик, но у отщепенцев из Города свои причуды. Словом, библиотека стояла и не горела, за этим Арсений приглядывал сам, по поручению Данте, и Варлам, таскаясь с Арсением, успел влюбиться в книги. Папа в делах забывал про многое, но все-таки книги, со скромной надеж-дой, притаскивал отовсюду. Одну Данте передал лично, ту, про белого кита. В твердой обложке, с лоснящимися цветными рисунками, усталыми зачитанными страницами, но все равно безупречную, с пометкой на подвертке

в противостоянии. навсегда с тобой. твоя.

Точно из Города. Личная. Ее Варлам носил с собой; даже сейчас, по пути в Город, он запихнул книгу в холщовую сумку, которая болталась у него на плече. Вчера к ним домой приходил человек. У человека была записка для Варлама с пометкой «Лично в руки». Маму человек радостно встревожил, она села перед ним на корточки и стала перекладывать три пары тапочек, но человек не обращал на маму внимания, и она даже бросила в него одной, пушистой. Варлам бегло погладил маму по волосам. Н.Ч., хозяин Аукционного Дома, приглашал Варлама для личной беседы.

вам ведь нравятся беседы?

Приписка в конце была шутливой и жуткой. Варлам давно не видел такого стройного почерка, его собственный походил на хаотичное подрагивание мозга. Тик-тук-тук. Всю дорогу Варлам перебирал в уме варианты, но ему не хватало исходных данных. Недавно в университет Кварталов приезжала комиссия из Города. Н.Ч. там был, но его никто не видел. Зачем понадобилась комиссия – непонятно, этот загибающийся изо всех сил институт знаний давно пора было закрыть. Варлам окончил программу (единственную, общую) за год, на три быстрее своих немногочисленных сокурсников, еще и шагнул дальше, в одиночку выпускал научный университетский журнал на стареньком компьютере, мониторил статистики просмотров. Из постоянных – папа, Арсений, учительница Татьяна, еще человек десять текучки. Научные интересы Варлама в Кварталах не помещались, и он писал письма, виртуальные горы писем, в научный Прогрессивный Центр, в Аукционный Дом. Варлам не ждал ответов, лишь изредка внутренняя несправедливость придушивала до мерзкой пульсации в висках. И вот комиссия, человек с запиской, автомобиль, везущий Варлама по Городу. Варлам светился довольством: ему было что сказать. Решительно было.

попугаи жако самые разговорчивые, лучше других ус– ваивают человеческую речь. напопугайничал – получается, нажаковничал.

Автомобиль остановился у здания Аукционного Дома. Старая высотка с острой центральной башней и двумя пристройками-крыльями по бокам. От реки Аукционный Дом отгораживала небольшая площадь с клумбами и памятником в виде собирающего кристалла (хотя это Варлам выяснил позднее). Через реку на Аукционный Дом пялилось, считай глаза в глаза, здание, напоминавшее огромную коробчонку – ровную, гладкую, с муравейником окон и буквами ВЛАСТЬ на фасаде. Варлам поерзал в пиджаке (серый отцовский костюм велик в плечах, но короток в рукавах и штанинах) и вывалился на улицу, где смог наконец выпрямиться во всю долговязость своего роста. Вокруг Аукционного Дома дежурили люди в форме, с оружием, их лиц не было видно из-за закрытых шлемов. Сначала они долго проверяли документы Варлама, потом его обыскали и пропустили внутрь в сопровождении одного без лица. Никто не сказал ни слова, и Варлам тоже молчал, хотя у него всегда случались приступы болтливости, когда он нервничал. Тик-тук-тук.

Центральный холл с высоченными потолками и хрустальными люстрами, скульптуры и картины на стенах – из древних. Варлам узнал их по каталогу городского музея, который держала у себя на столе библиотекарь, она разрешала брать его по вторникам. Варлам пригляделся к поверхности пола: витиеватые узоры, матовая ровная поверхность без единого глянцевого отблеска.

– Мрамор. Решительно невозможно.

Варлама проводили в кабинет на первом этаже. Перед ним стояли широкий стол, кресло, в котором никто не сидел. Наверху в нише – большое зеркало. Варлам покачал головой и усмехнулся:

– Зеркало Гезелла. Толщина варьируется от четырех до десяти миллиметров. Изготавливается на основе титана. Кто бы сомневался.

– Всего пять в данном случае.

Варлам обернулся. Смуглая девушка в черном костюме прошла к пустующему креслу. В руках у нее были набитые до отказа папки.

– Мы не па’аноики.

– Я думал, в Городе давно отказались от бумажных носителей. Даже в Кварталах их почти не используют.

Девушка кивнула:

– Да, но любую систему можно взломать. А эти папки – вынести или сжечь, что сложнее. – Она откинулась в кресле и скучно посмотрела на Варлама.

– Логично. – Варлам разозлился: не обратить внимания на такую глупую очевидность.

– Меня зовут ’ада, я являюсь основным ’аспо’ядителем Аукциона и официальным п’едставителем Н. Ч. Пе’вый этап собеседований всегда п’овожу я, так что…

Варлам хихикнул. Тик-тук-тук.

– Я сказала что-то смешное?

– Вы букву «эр» потеряли. Это смешно.

Рада прикрыла ладонью лицо, и Варлам уже было удивился ее ранимости, но, когда она убрала руку, Варлам понял, что там по-прежнему только скука.

– О П’ог’есс, за что мне это! – Рада махнула рукой.

В комнату вошла женщина, она толкала перед собой заставленную чашками тележку. Женщина расставила на столе чашки, двумя руками с прихватками подняла увесистый чайник, но Рада одернула ее так поспешно, что женщина едва не выплеснула кипяток на себя.

– Ида, кофе. Я п’осила кофе. Те’петь не могу твой чай.

Ида забубнила под нос, но отставила чайник, сморщившись, вытащила с нижних ярусов тележки кофейник, конфетницу и потолкала тележку к выходу. Варлам сразу уловил терпкость кофе. Он нюхал его у Арсения, тот часто таскал санкционочку из Города, и Прогрессу известно, сколько кишок он выпускал за эти крохотные мешочки. Чашки дымились, а в хрустальной конфетнице (свет от лампы падал прямо на нее, и, если наклонить голову, можно было увидеть, как красиво преломляются электрические лучи) лежали кубики разных цветов, на вид мягкие, ягодные.

– Решительно невозможно. И хрусталь.

– А? Ага. – Рада нахмурилась, отпивая из дымящейся чашки. – Наш владелец долгое в’емя ищет человека для ’аботы в Банке Душ. Важной ’аботы. И посмот’ите на себя. – Рада открыла папку, бумажки скатились вниз, и она повозила их туда-сюда по столу. – Окончили униве’ситет Ква’талов не п’осто с отличием, а с каким-то невозможным от’ывом. Подобного там еще не случалось.

– Подобного и в Городе не случалось, – вставил Варлам.

– Почти. Мы наблюдали за вами какое-то в’емя. Н.Ч. считает, вы нам подходите.

– Подхожу для чего?

Рада улыбнулась впервые за все это время, а Варлам разозлился еще больше – еще одна очевидность.

это у медуз нет мозга, а у тебя есть.

– У нас уникальный п’оект, нужны уникальные люди. – Рада захлопнула папку и отодвинула ее от себя. – Сначала испытательный с’ок. Аукционный Дом оплатит пе’еезд, ваше соде’жание, семьи тоже. Семья-то есть?

– Вам лучше знать.

– Логично. – Рада прятала лицо в чашке, но Варлам кожей ощутил щекотку ее издевки. – Пе’евезти семью мы не можем. Но мате’иальная подде’жка га’анти’ована.

– Какие обязанности?

– Это обсу́дите с Н.Ч. лично. ’азве важно, что за обязанности, если у вас будет шанс уехать из этой ды’ы?

Варлам промолчал.

– Так вы согласны?

– А если я облажаюсь? – Варлам не сомневался в себе, он опасался, что, пойди что не так, даже возможности вернуться в Кварталы уже не будет.

Рада кивнула, словно подтверждая невысказанные опасения, но вслух сказала:

– Я уве’ена, сп’авитесь.

Новая очевидность от Варлама не ускользнула. В Аукционном Доме не давали вторых шансов.

Ворота северного поста закрылись, и Город выплюнул Варлама обратно. Всё. Склеилось. Столько лет Варлам копошился в Кварталах без возможности вырваться. Туда, где простор, где дышится свободней, где давящее уныние нереализованных амбиций перестанет сосать ему кровь, накручивать нервы на палец. Варлам чувствовал: кончилось бессмысленное существование, началась жизнь – настоящая.

У Дворца было почти пусто. На дворцовой площади ошиваться не принято, но в спальный район, где они жили, от северного поста можно было пройти только через нее. Рядом с резиденцией Короля, как и у Аукционного Дома, стояли люди с пушками. Разношерстные, разномастные головорезы из Свиты, увешанные цепями и кожаными куртками. В Кварталах не носили ни шлемы, ни бронежилеты, никакой защиты. Это показатель трусости. Люди не боялись умереть, но, безусловно, боялись прослыть ссыклом.

Членов Свиты называли «овчарками», и они носили собачьи клички, что для местных звучало почетно. Охрана Дворца к овчаркам не относилась, но тем не менее выглядела пугающе. Варлам заметил двух молодых людей, парня и девушку, а рядом с ними стояла женщина в халате.

Ее голос хрипел неестественно и надрывно:

– Пустите, пустите меня к Королю!

Юные охранники гоготали, а женщина пыжилась, злилась, размахивала руками. Тик-тук-тук. Варлам проглотил ком в горле, едва не подавившись слюной.

– Пустите! У меня есть заявление!

Чем больше над женщиной смеялись, тем громче она кричала.

Варлам похолодел. Мамин голос он узнал сразу, но стоял не двигаясь, боялся поверить, что это происходит взаправду и с ними. Он вспомнил, что с утра не запер дверь. Надел ботинки, положил в сумку книгу про кита, документы, переступил порог, закрыл дверь и не запер ее. Варлам делал это изо дня в день – вставлял ключ в замочную скважину, жирный и ржавый ключ, с усилием проворачивал его два раза по часовой стрелке. Сегодня поторопился, забыл. Затянутое небо Кварталов вдруг свалилось Варламу на голову. Тик-тук-тук.

– Мам, отойди, мам! – Варлам схватил мать за локоть, попытался ее оттащить.

Она выдернула руку, взглянула на него мельком, но ее рассеянный взгляд не зацепился за сына. Она его не узнала.

Такое случалось в плохие дни. Варлама это сильно расстраивало, и папа объяснил, что со временем маме становится все хуже, плохие дни постепенно растягиваются. Папу она всегда узнавала, но с ним она жила дольше, дольше была собой. Варлама мама знала урывками. Она была не виновата, но Варлама мутило от этого взгляда – сквозь.

– Варлам-Хер-Вам, ша! Уйми свою бешеную! Уйми мамашу.

Варлам обернулся. В суматохе он не сразу узнал его. Адриан был все такой же островатый и бледный, на теле прибавилось татуировок, они темными узорами ползли по рукам, терялись под одеждой и снова выглядывали на ключицах. Адриан зализывал волосы назад и еще больше щурил зеленые глаза, отчего походил на совсем бесноватого.

Варлам отвернулся, старательно делая вид, что все это не с ним и Адриана здесь нет. Только не Адриан!

– Мам, говорю же, пойдем!

– Заявление! Заявление для Короля!

Тик-тук-тук. Мама рванулась вперед, вцепилась заломленными от судороги руками в куртку Адриана. Тот грубо ее отшвырнул.

– Свали, сука! – Адриан все тянул рот в недоброй улыбке. Зубы у него, кстати, походили на звериные. К Адриану цеплялось все хищное – и внешний вид, и повадки.

Мама металась, чужой смех, который, как назло, не смолкал ни на минуту, лишь сильнее ее нервировал.

– Мы просто уйдем. Ма, твое заявление передадут. Я передам. – Все уговоры разбивались о мамино затуманенное сознание, она не слышала. Но он продолжал говорить четко и внятно, по привычке: тяжело, но нужно.

– Пацан, забери ее резче и уебывай, – сказала девушка.

– Саша, чё ты… – Адриан весело передернул плечами, он явно наслаждался нарастающей паникой.

Саша поморщилась, но вмешиваться не стала. Сколько Варлам знал Адриана, люди, его окружавшие, почему-то никогда его не одергивали.

От беспомощности хотелось кричать громче мамы. Тик-тук-тук. Вдруг дверь Дворца открылась и на крыльце показался мужчина в пальто. Варлам не узнал, скорее почувствовал – по прямой спине, деликатному наклону головы – Данте. Тот не обратил внимания на суету, но все охранники тут же напряглись и вытянулись как по команде. Данте закурил, пригладил бороду, потом посмотрел в их сторону. Они отвлеклись, они все так глупо отвлеклись. Мама, воспользовавшись затишьем, ломанулась вперед, оттолкнув Адриана плечом. Она побежала к ступеням, где стоял Данте.

– Заявление! Заявление для Короля!

Адриан среагировал первый. Он выхватил пистолет и выстрелил, мама упала и теперь не шевелилась. Выстрел – как короткая вспышка, но все равно еще долго стоял в ушах. Пыль же над телом улеглась быстро, ее было немного: мама почти не ела и стала совсем невесомой.

– Адриан, твою мать! – Саша треснула Адриана по спине и схватилась за голову. – Блядь, блядь, блядь… – бормотала она.

Несколько мгновений Варлам мешкал, переводя взгляд с тела на земле на Данте и обратно. Наконец сорвался и бросился к маме.

нет-нет-нет.

Он перевернул ее на спину. Мамино лицо казалось мирным. После смерти мышцы человека расслабляются, Варлам давно ее такой не видел. Очки свалились на землю, мир вокруг расплылся – то ли от дальнозоркости, то ли от едких слез. Рано или поздно она должна была умереть. Болезнь медленно сжирала маму изнутри, а на нужные лекарства у них не хватало денег, чего там – таких лекарств в Кварталах вообще не водилось, да и от одних таблеток толку мало. Те, что папа изредка приносил, не помогали. Варлам рано начал готовиться к маминой смерти, но это должно было случиться не так. По-другому.

– Мне жаль. – Это был Данте. Варлам ничего не ответил, покачал головой. Он крепко сжимал мамину руку. Зашаркали ботинки по земле, голос Данте зазвучал чуть отдаленно: – Адриан, какого хрена?

– У нас есть распоряжение…

– Какое, блядь, распоряжение?

– В случае угрозы… – Адриан отвечал не мешкая, но Данте заткнул его, предупреждающе подняв руку.

– Какая угроза? Ты ебнулся? – Данте поднял с земли сумку, вывалившуюся книгу. Провел ладонью по обложке, кит на ней побелел. – Сын главного рефери?

Тогда Варлам поднял голову и кивнул, неловко напяливая запыленные очки. Данте открыл книгу и долго смотрел на подвертку. Это был взгляд, который уносится сквозь объект, обращается куда-то в прошлое. Данте вздохнул и положил книгу обратно в сумку.

– Разберитесь тут. Как положено.

Данте вручил сумку Варлама старшему охраннику, подошел к Адриану и ткнул пальцем ему в грудь:

– А с тобой поговорим, когда я вернусь. Ты еще за это получишь.

Варлам ждал, что Адриан на него бросится. Адриан хмурился, поджимал губы, но не двигался. Он даже не смотрел в сторону тела. Варлам тоже не смотрел, хотя чувствовал кровь у себя на пальцах.

Это должно было произойти по-другому.

Уважаемый Н. Ч.,

от гостей много вопросов. Чем ближе Аукцион, тем больше волнения. Каждый раз как первый. Особенно наседают Тобольские, хотя их можно понять – кому хочется хоронить вторую дочь подряд.

Как просили, подготовили памятку. Надеюсь, публика успокоится. Высылаю вариант на подпись.

Я переписала начисто, но, может, стоит повлиять на Варлама? Он задолбал со своими злобными комментариями. Уже ни в какие ворота.

Рада Рымская

Памятка для потенциальных реципиентов душ

Уважаемые потенциальные и текущие реципиенты, гости Аукциона и Банка Душ. Настоящим документом напоминаем о некоторых стандартных свойствах душ. Информация представлена в формате ответов на часто задаваемые вопросы.

Воздействуют ли привязанности / травмы / воспоминания донора на реципиентов?

Действительно, душа донора оказывает некоторое воздействие на реципиента. Однако перед пересадкой с душой проводятся соответствующие лабораторные работы, в ходе которых негативное воздействие души на реципиента сводится к минимуму.

В первые дни после пересадки могут наблюдаться следующие побочные эффекты: проявление фобий (которые ранее не наблюдались у реципиента), чувство тоски, ощущение нехватки кого-то/чего-то (при этом реципиент не обязательно осознает объект тоски), ощущение дежавю или непроизвольные флешбэки (нечеткие, размытые) – подобное явление называется «призрак донора».

Как бороться с побочными эффектами?

Побочные эффекты возникают в 70 % случаев. Показатель высок, так как проводимые лабораторные работы носят щадящий характер. Процедура может повлиять на полезные качества души, поэтому Банк Душ допускает такой процент возникновения побочных эффектов.

Тем не менее побочные эффекты в большинстве случаев проходят сами по себе в течение 3–4 дней. Это связано с тем, что ведущая душа абсорбирует пересаженную, полностью подчиняя ее организму реципиента. По этой причине после проведения операции дополнительное наблюдение не требуется.

Бывают ли исключения?

Существует вероятность (около 30 %), что ведущая душа не сможет самостоятельно абсорбировать пересаженную. Если по истечении 3–4 дней побочные эффекты у реципиента не исчезают, Банк Душ проводит соответствующие исследования, назначается медикаментозное лечение, которое обычно занимает не более 5 дней (с учетом реабилитации).

Напоминаем, что вероятность подобного исхода невелика, поскольку перед пересадкой Банк Душ проводит ряд тщательных исследований на совместимость.

По каким причинам ведущая душа может не абсорбировать пересаженную самостоятельно?

Как правило, так происходит в случае, если ведущая душа реципиента слишком чувствительна или слишком слаба, чтобы абсорбировать донорскую душу. Также причиной может оказаться несовместимость, но преобладает первый вариант.

Бывают ли совсем непоправимые случаи?

Да, бывают. Подобные ситуации редки (около 6 %), их относят к категории аллергических реакций. Аллергические реакции делятся на обычные и стремительное поглощение. За всю историю душ последний вид аллергической реакции встречался меньше десятка раз, поэтому вероятность проявления стремительного поглощения менее 1 %.

По всем прочим интересующим вас вопросам обращайтесь в информационный отдел Банка Душ.

Варлам Кисловский,

глава Банка Душ

* 1 8 9 г.

Варлам уехал из Кварталов вскоре после смерти мамы и больше не возвращался. Как и распорядился Данте, с похоронами всё уладили. Пришло много людей: в основном с ринга, Арсений и учительница Татьяна тоже заглянули, еще несколько человек от Свиты, даже хмурая Саша – смотрела на гроб (настоящий, дубовый) чуть виновато. Небольшая площадка перед крематорием была завалена цветами – живыми. Папа не плакал, только повторял без конца:

– Отмучилась, моя милая. Вот и отмучилась.

Когда гроб понесли в печь, стали расходиться. Данте довез Варлама с папой домой, зашел ненадолго, попил чая под желтыми занавесками – тем утром папа впервые расправил их сам.

– Я не знаю, как и благодарить… – мялся папа, пододвигая по чуть-чуть тарелку с парой печенек, к которым Данте так и не притронулся.

– Брось, не первый год знакомы, – отмахивался Данте. Он был сильно старше папы, но его лицо, подкормленное душами, оставалось приятно молодым. Данте все время оглаживал бороду и курил. – На самых важных похоронах в своей жизни я мало пригодился. Хоть так…

Потом Данте ушел, оставив под тарелкой с печеньем увесистый конверт.

Варлам с папой практически не разговаривали, без мамы дома все непривычно стихло. Через пару дней за Варламом опять прислали машину, и на этот раз пропуск ему дали бессрочный. Варлам собрал вещи (одежду, почти все книги – обязательно про белого кита, – вторую пару очков) и уехал. В спешке он снова забыл запереть входную дверь, но больше это не имело значения. Папа писал ему отчаянно много. Варлам отправлял деньги, на день рождения – настоящий торт из трех видов шоколада с открыткой, свиную вырезку или целую индейку по другим праздникам, но никогда не звал папу в Город и не приезжал сам, хотя читал его письма, до сих пор полные нежности, на которую папа, как Варламу казалось, всю жизнь был не способен. Он рассказывал, что уже не работает на ринге, слишком устал, но ему хватает, что следит за Аукционным Домом и очень гордится сыном, все болтал о чепухе, но никогда не упоминал маму. Варлам тоже старался о ней не думать. Иногда он целился в ассистента и ждал – тишины, глухого безмолвия. Но раздавался выстрел, хлопал у Варлама в голове, и он проваливался, постоянно, безнадежно, на дворцовую площадь, и мама теперь не шевелилась. Этих хлопков в черепной коробке хватало, чтобы они, щелкая, напоминали:

это моя вина.

Варлам не говорил с папой, потому что пытался перечеркнуть себя старого. И если Город не забудет ему квартального происхождения, сам Варлам мог это сделать.

Несколько лет прошло, а в Кварталах ему все так же душно и мерзко. Из-за вони канализации и мусорной гнили Варлам прижимал к лицу платок. Он не смотрел в окно, чтобы не видеть, как время потопталось по улицам. Здание его школы наполовину обвалилось, но там все еще бегала куча детей, дома́ еще немного скукожились. Один Дворец стоял все такой же – вылизанный, ощетинившийся гаргульями. Варлам закрыл глаза, когда они проезжали дворцовую площадь. Он не мог поверить, что Адриан больше не бегает среди охраны, что он стал Королем. Адриан отныне распоряжался Кварталами – каждым торговцем мясом и наркотой, каждой проституткой и единственной акушерской семьей Докторов, каждой еще не сдохшей крысой. Оставалось только гадать, как засранец завалил предыдущего Короля: Буч держался молодцом еще с их школьных лет. Правда, Варлама заботило не это. Адриана в роли Короля, живя в Городе, можно пережить, Адриана с пересаженной душой – ни в коем случае. Варлама поколачивало от одной мысли.

Извлечение души из тела донора – тонкая работа. Уникальная операция, которая помогала реципиенту буквально переродиться. Люди не просто жили дольше, их внешность менялась очень медленно, и каждая новая операция «освежала» весь организм. Новая душа позволяла реципиенту пережить заново эмоции, с которыми не довелось столкнуться донору. Пересадка душ открывала море возможностей для реципиентов. По мнению Варлама, души́ заслуживал далеко не каждый, и в последнюю очередь – Адриан. Варлам решительно не собирался в этом участвовать.

Напрямую ослушаться распоряжения Н.Ч. он не мог. Н.Ч. покровительствовал Варламу, но его благосклонность основывалась исключительно на выгодном сотрудничестве. Н.Ч. делал ставки на преданность, на благодарность – за то, что вызволил из паршивой жизни, подарил возможность быть нормальным. Тик-тук-тук. Варлам сжал кулаки, и кожаные перчатки сдавленно заскрипели. У него в любую погоду мерзли руки. Носки Варлам тоже носил исключительно с начесом. Сегодня – ярко-голубые. У контракта с Н.Ч. не было срока действия, да и Варлам не представлял себя за пределами лаборатории, вдали от Умницы-616. Его планшет периодически пищал и загорался: ассистенты каждые пять минут докладывали о состоянии машины. Наблюдали за Умницей-616 удаленно, разумеется. Тик-тук-тук. Все в порядке. Варлам старался дышать ровно, но его то и дело передергивало. Он ерзал по сиденью, потягиваясь, но все тело сводило судорогой.

я физически не могу здесь находиться.

Н.Ч. было плевать на то, какие у Варлама и Адриана личные счеты, хотя он прекрасно знал, что случилось в день собеседования на дворцовой площади. Но раньше Королям Кварталов ду́ши не давали. Считалось, квартальным не положено. Тик-тук-тук. У Варлама сохло во рту. Он причмокивал губами, пытаясь собрать слюну. До Адриана много Королей было – и гораздо больше тех, кто действительно заслуживал. Вернее, хоть как-то заслуживал душу. А Адриан…

из всех дворняг – самая сутулая псина. решительно невозможно.

– Останови на секунду. К обочине, тут… – Варлам торопливо выскочил из машины.

Ухающее в груди сердце перебило все прочие звуки. Он жадно задышал: нехватка кислорода оказалась сильнее брезгливости. Досчитал до десяти. Тик-тук-тук. Стихло. Мама тоже считала вслух, иногда выкрикивала. Они всё сильнее походили друг на друга, и Варлам не знал, когда жизнь снова развалится на хорошие и плохие дни, теперь – для него самого.

Он выглядел странно в своем атласном канареечном костюме. Если в Городе его считали просто экстравагантным, то в Кварталах Варлам автоматически превращался в бельмо на глазу. У местных вкусы были своеобразные. Паучиха, на попечении у Данте неприлично разбогатевшая, давно тронулась умом, но все ее модные изыски – корсеты из крысиных косточек, шляпы-вуали, бесконечные берцы всех цветов и размеров – страшно радовали местных. А Варлам был с ног до головы городским, его выдавали вылизанная гладкость и дорогие ткани.

У пекарни со «Жгучим котиком» очереди: одна дула на дымящиеся миски, вторая распихивала по сумкам булки и батоны, – но Варламу нужна была другая дверь, та, что справа. Брякнул звоночек, запах машинного масла вернул Варлама в прошлое. В те редкие моменты, когда ему казалось, что хорошие люди есть, что жизнь в Кварталах тоже есть.

На столе беспорядок: запчасти от байков, пустые пачки «Раковки», отрубленные пальцы, ошметки бананов, банки консервов, крысиная отрава. Варлам демонстративно подтолкнул поля такой же, как костюм, канареечной шляпы вверх и прокашлялся. Арсений сидел за стойкой и мусолил купюры. Его борода стала длиннее и белее. Арсений постарел, но годы его не сгрызли. Лицо оставалось жестким – на вид и на ощупь. Он считал деньги, бубнил-бубнил, и Варлам по этому бубнежу понял: только голос и остался прежним, трогательным. Арсений мельком глянул на Варлама, и его перекосило: так в Кварталах встречали городских.

– Чё надо, гоблин?

– Я принес кое-что. – Варлам достал из портфеля несколько книг и положил их на стол между отрубленными пальцами и консервами.

Блестящие яркие обложки, ровные корешки, чистая бумага. Если открыть – повеет свежей типографской краской. Книги были красивыми. Городскими. Арсений переводил взгляд с Варлама на книги, и его лицо постепенно разглаживалось, оно не стало мягче, но трогательнее – чуть-чуть.

– Варламчик… – Арсений хрюкнул, пережевывая его имя. – Варла-а-а-амчик.

– Варлам, ох Прогресс, просто Варлам. – Варлам кончиками пальцев касался разбросанных на столе предметов, сдвигая их в симметричные кучки, перекладывая одно к другому. – Так меня зовут.

– Смекнул… – Арсений свалил в кучу брови, хмурясь. – Сколько лет, сколько лет…

– Не так много, как хотелось бы, – вставил Варлам нетерпеливо, он отвык от растянутой неторопливости местной речи.

– Как тебя занесло сюды?

– Появились срочные дела. – Варлам наконец справился с кучками, не хватало одного пальца, чтобы вышло поровну, и одна консервная банка лишняя. Варлам провел рукой по столешнице, помесил в пальцах пыль и скривился.

– Деловой.

– Безусловно. Решительно так и есть. – Его снисходительный тон нагнетал напряжение: оно отскочило от хлама на столе и заискрилось.

Варлам пытался разглядеть связывающие их с Арсением нити, но они истончились, их не было видно, и привычные когда-то «беседы» больше не клеились. Арсений потер обложки книг, ощупал похрустывающие корешки и отодвинул их на край стола.

– Уезжай-ка, Варламчик. Тебе здесь делать нечего. – Арсений ткнул рукой уже в Варлама, не указывая на что-то конкретное, а обводя его целиком. – Еще и в таком прикиде.

Точно. Он стал абсолютно лишним, но слышать это от Арсения все равно больновато.

– Так и сделаю, так и сделаю. А подарок примите. Я вам должен.

– Ничего ты не должен, но спасибо. Отнесу в библиотеку, кто-нибудь да порадуется.

– Славно-славно, решительно славно, а мне пора, души не ждут! – Варлам рассмеялся, Арсений даже не улыбнулся. Этот укол отозвался еще хуже: над шутками Варлама и смеялся только Арсений, причем не показательно, а вполне себе искренне – подрагивая бородой и жмурясь до морщинок вокруг глаз. Нити не просто истончились – скорее, исчезли.

– Гадко это. – Голос Арсения поймал Варлама на выходе из мастерской, но тут же оборвался, Варлам и от этих пауз успел отвыкнуть, у него на них совсем не было времени. Местные не торопились жить, несмотря на то что в Кварталах «на жизнь» времени как раз маловато, вот они, видимо, и смаковали каждую минуту. – То, чем вы там занимаетесь.

– Ах, это. – Варлам покачал головой. – Арсений, у вас там пальцы чьи-то валяются. Вы в курсе? Не валяются, впрочем. Аккуратная кучка справа. Во-о-он там.

Для Арсения, как для жителя Кварталов, смерть была разной, и та, что водилась в Аукционном Доме, его пугала и возмущала.

– Вы убиваете людей, – отчеканил Арсений чуть ли не по слогам. – Вы их убиваете.

– О, что вы. Конечно, нет. Решительно невозможно. – Варлам будто махал перед собой руками, щупая воздух. Пусто, нитей не было. Он отсалютовал Арсению шляпой: – Хорошего дня.

Скрипнула входная дверь. Арсений ничего не ответил.

Тик-тук-тук. Варлам злился, нестерпимо хотелось унять скребущуюся в груди несправедливость, и он решил пройтись пешком, преодолевая отвращение, потому что так он мог доказать:

я горожанин.

За Варламом автоматически выдвинулись два ударника, которых он вытребовал у Рады для охраны. В Кварталах горожан терпели постольку-поскольку, но Аукционный Дом местных пугал. Н.Ч. и его детище обрастали сплетнями, жуткими до потных ладоней. У ударников Варлама на груди были вышиты буквы А.Д., этого было достаточно, чтобы на Варлама косились издали. Люди в Кварталах не боялись самых отвратительных вещей, для них удивительные низости – часть привычного уклада, но Аукционный Дом, властный, непонятный, – его квартальным не переварить. Варлам их презирал просто так (как и многих в Городе), а еще потому, что неспособность осознать величие душ казалась ему смехотворной. Сам Варлам весь прикипел к Умнице-616, Душелокатору, безмик– робному уюту лабораторий, стойкому запаху хвои.

Варлам торопливо семенил, все так же прижимая к лицу платок, надвинув еще для верности на глаза шляпу. Тик-тук-тук. Он успел забыть, как пахнут жареные крысы, еще забыл, что они снуют под ногами, сбоку, даже над головой по проводке – всюду, куда их откормленные тельца способны пролезть. Крысы в Кварталах были одновременно и бедой, и ценностью. Они – единственное, что оставалось постоянным.

крысы приносят потомство круглый год. одна такая животина за двенадцать месяцев способна родить пять – восемь раз.

Закончились торговые улицы, позади остался и душок «Жареного котика», который все равно будет мерещиться Варламу ближайшие несколько дней. Варлам вышел на пустырь. Налево – дорога к дому, та самая, по которой он бегал столько лет. Варлам до сих пор мог мысленно прочертить линию, безопасную траекторию, которая много раз спасала его от воображаемой погони. С мамой за запеченными крысами они тоже ходили через пустырь. Они шли медленно, потому что часто останавливались, подбирая камешки, чтобы потом разложить их у подъезда по кучкам. Камешки приятно оттягивали карманы по дороге к «Крыса-сносно» и обратно, Варламу нравилось раскладывать кучки – мама сильно увлекалась. За пустырем остался папа: недавно он прислал новое письмо, поздравил с очередным сезоном торгов, вскользь обмолвился, что здоровье подсдало, но это ничего, сил еще хватает. Варлам выслал лекарства и к свиной вырезке добавил деньрожденьческий шоколадный торт (впервые не по плану), но на письмо отвечать не стал. Все это лишнее, давно лишнее. Внутри, ближе к кишкам, заныла тоска, едва различимая, настолько слабенькая, что Варлам легко пошел дальше – все дальше и дальше от дома.

для этого я и приехал. все верно. все так.

Ринг – это не просто место для запрещенных в Городе развлечений. Бои были отдельной культурой, верой, идеологией, всем, на чем способна зациклиться человеческая увлеченность. Бои возвышались над остальными, даже над Королем, – при этом оставались в стороне от квартальной суеты. Причастных к боям не интересовали политика, перевороты, соперничество с Городом и местные вечеринки. В школе бывают такие ребята: слишком крутые, чтобы ввязываться в разборки остальных, слишком сконцентрированные на собственной тусовке. На ринге обитали как раз такие. Им не было дела до остальных, они посвятили себя «искусству калечения» – так они это называли. У участников боев была своя философия. Папа описывал ее как философию отстранения, но не пояснял, от чего они отстранялись. Варлам воспринимал его слова буквально и считал, что отстраняться нужно от всего, поэтому на бои с папой не просился.

На боях работал тотализатор, но барыг сюда не пускали. Сам ринг – это огромный павильон. Когда-то там были продовольственные склады, со временем все порастащили. Сейчас на песке под крышей располагались сами ринги, бар (вагончик с едой и алкоголем, пластмассовые столы, стулья), переговорные, курилки, раздевалки. В павильоне умещался отдельный мир.

Ринг – третья из квартальных любовей Данте, но, пожалуй, первая по значимости. Он почти тридцать лет оттрубил на этом песке и собрал все существующие почетности: почетный боец, почетный судья, почетный гость. Раньше Данте выступал, свой путь в Кварталах он начинал с «искусства калечения», так и держался, непобежденный, до *143 года, потом ударился в политику, но на ринге Данте навсегда свой.

Варлам ходил от ринга к рингу, шлепал песком в ботинках и бормотал под нос что-то возмущенное. Тик-тук-тук. Пахло потом и, кажется, рвотой. Изумительное сочетание бойцовского духа. В основном в павильоне говорили негромко. Кричали тренеры – матерно рвали глотки. Кричали удары – звенели, отскакивали от границ ринга победой или поражением. Зрители и просто непричастные к таинству могли себе позволить сдавленное бормотание – вполголоса, чтобы не помешать: в тренировочное время организаторы пускали или не пускали зевак по настроению. Иногда раздавался пьяный гогот со стороны кафе, но вблизи рингов его почти не было слышно, там гас любой звук, не имеющий отношения к бою.

На ринге во главе угла стояли не организаторы, судьи, рефери или тренеры, а сами бойцы. Бойцы были недосягаемы, неприкосновенны. Они были выше дворовых потасовок и барной поножовщины; вне ринга бойцы сторонились жестокости, подчиняясь строгой внутренней иерархии. Уважение к ним основывалось на вере, не требующей доказательств или опровержений, и родилось как результат давних традиций, которые существовали вопреки разношерстности и изменчивости квартальных мнений.

В вакууме центрального ринга бой подходил к концу. Высокий белесый юноша удерживал на удушающем своего противника. Варлам улыбнулся. Таким он его и запомнил. Юноша весь был белый: болезненно-белая кожа, белые волосы, брови, даже ресницы. Одна скула сбита темным кровоподтеком, капельки пота вперемешку с кровью стекали на лицо. Он пыжился, пыхтел, стараясь дожать рыбиной бившегося под ним бедолагу, который через несколько секунд отключился и наконец стих. Все трепетно молчали, но магию момента нарушили размеренные аплодисменты Варлама.

– Что за удивительное шоу! – Варлам всплеснул руками и захохотал. Тик-тук-тук.

Юноша подошел к краю ринга, облокотился о канатные ограждения. С каждым хлопком у публики сдавало терпение, и только благодаря двум молчаливым фигурам за спиной Варлама никто еще не двинулся с места.

– Что тут Аукционному Дому понадобилось? – спросил один из тренеров.

Местным появление Варлама не сулило ничего хорошего. Городские частенько бывали на боях, просаживали денежки на веселье, которое в Городе было под запретом. В рамках идеологии Прогресса власти Города запретили все развлечения, якобы растлевающие душу. Нелегальщина и так свила гнездо в Кварталах, за этим горожане сюда и ездили. Никто не делал это тайком, в Кварталы наведывались абсолютно открыто, будто происходящего за Стеной не существует. Подобное лицемерие позволяло горожанам сохранять репутацию и «непорочность души», ведь они заботили их достаточно, чтобы тащиться за грязью в Кварталы. Но Варлам был не просто гостем из Города. Представители Аукционного Дома в Кварталах не завсегдатаи, и все знали, что там, куда дотянулись руки Н.Ч. и его подчиненных, исчезали люди.

– Исключительно деловое предложение, господа. – Варлам бодро подпрыгивал у самых ограждений.

– Варлам, приятель, проваливай, пока цел.

Вблизи было видно, что юноша избит сильнее, чем казалось на первый взгляд. Его тело отдавало синевой не из-за анемии. Всё в ссадинах.

– Знаешь, Влад, давай по-честному, не приятель ты мне совсем. – Варлам снова захохотал – демонстративно, запрокинув назад голову.

Люди запереглядывались, кто-то сказал:

– Что за психа принесло? Уебывай!

– Я не псих! – взвыл Варлам. Он заорал так, что ударники выхватили оружие, а у ринга все так и стояли – непуганые. Варлам прочистил горло и добавил тише: – Не псих. Нормальный. – Он сдерживался изо всех сил. Кровь застучала в ушах, в голове зачесалось, а руки в перчатках взопрели. Варлам повернулся к Владу: – Уже забыл, как лупил меня в школе вместе с остальными?

У Влада дрогнули уголки губ. Помнил, разумеется, он помнил.

– Ну да ладно, я решительно не в обиде.

Влад смотрел на Варлама невозмутимо, его не заботила даже струйка крови, ползущая по виску.

– Не в обиде? Чёт незаметно.

– У Аукционного Дома здесь есть кое-какие дела. Как у вас это… перетереть бы.

– Перетирай с Данте, и все тут. – Тренер пытался вклиниться между рингом и Варламом, оттеснить его.

– Нет, я думаю, Владу будет интересно обсудить все с глазу на глаз.

Влад наклонился, стянув с плеча тренера полотенце, размазал кровь с потом по белой коже и негромко рассмеялся:

– Пиздуй отсюда, Варлам. Я серьезно.

– И я серьезно. Вот так не поговоришь с кем надо, а потом тревожат… дела туалетные.

Влада передернуло, и Варлам различил в его лице эту бесинку, которая редко вспыхивала на будто припорошенной пылью радужке. В детстве Влад не бил первый, обычно начинал Адриан. Но и сам Влад тоже, бывало, в дурном настроении проходился по Варламу, и в его взгляде появлялась эта недобрая искра. Варлам успел уловить ее: Влад хотел броситься, но не стал – он взволнованно посмотрел по сторонам и не стал. Варлам тоже все помнил.

– Идем. – Влад поскреб ногтями татуировку на ребрах в виде скрещенных костей, болезненно повел плечами и спрыгнул с ринга.

Толпа, которая успела подзагустеть, плавно расступалась перед Владом, Варлам со своей охраной вышагивал следом – от него тоже шарахались, но не из уважения, а как от чумного. Неважно, что Влад передумал, неважно, как сильно это возмутило собравшихся: решения бойцов не мусолили даже мысленно, так значителен был трепет.

Влад впустил Варлама в комнату, ударники остались за дверью. Помещение напоминало кабинет, раздевалку и спальню одновременно. В углу – расправленная кровать, повсюду бинты и сопрелые шорты, горы наград на столе в центре и всего один хиленький монитор.

– Негусто для чемпиона… – протянул Варлам, хихикнув, пристраиваясь по своей привычке на краешек стола.

– Говори уже.

– Адриан стал Королем, – начал Варлам, и Влад рассеянно кивнул такой очевидности, но у него не получилось спрятать румянец гордости, выступивший так явно.

– Он мечтал об этом.

У Влада тон голоса менялся на задумчиво-нежный, когда он говорил о лучшем друге, и Варлам никак не мог взять в толк, почему он всю жизнь с Адрианом нянчится. Влад был рассудительный и справедливый, а Адриан скорее походил на неконтролируемый сгусток бешенства. Как-то раз Адриан допинывал Варлама до кровавых харчков, когда Влад все же оттащил его, но не со злостью, нет. Он твердо схватил друга за шею, чуть пригибая к земле, и притянул к себе, яростно нашептывая на ухо: «Хер с ним, брось. Он рыба». «Рыбой» называли предобморочное состояние, когда реальность рассеивалась настолько, что человек мог только слабо трепыхаться, скатываясь в размытое ничто. Адриан делал из Варлама рыбу регулярно, из-за чего по сей день легкие то и дело присвистывали, а еще бывало тяжело сделать вдох.

– Недавно он вместе с Даниилом Краевским, Данте, как вы его тут называете, – абсолютно собачье имя, кстати… – Влад хмыкнул. Он Данте недолюбливал то ли из-за спортивного соперничества (хотя Влада еще на свете не было, когда Данте оставил бои), то ли из-за того, что тот втянул Адриана во все эти игры с короной. – …приезжал для пересмотра Договора. Мероприятие нередкое, учитывая, что Короли ваши дохнут друг за дружкой. Несмотря на мои решительные, повторяю, решительные протесты, Аукционный Дом распорядился в качестве, назовем это так, жеста доброй воли подарить новому Королю душу.

– Душу?

– Адриан истребовал, а Н.Ч. решил: почему нет? В последние годы правления Буча налеты на поставщиков участились, Власти это не нравится. Аукционный Дом вполне может стать этаким буфером…

– Ты задвигаешь, что поможешь Адриану?

Лицо Варлама сразу вытянулось, побледнело.

– Это мой долг, не мой выбор.

Влад заходил по комнате. Не считая Данте, души в Кварталах ни у кого не было. Адриан мог стать первым человеком из Кварталов с пересаженной душой; от этой мысли Варлама тошнило.

– И хер с ним! – рявкнул Влад слишком поспешно, выдавая свое неравнодушие. – Чё от меня-то надо? Чё ты ко мне прицепился?

– Я начал проводить исследования. – Варлам стянул с носа очки и протер их краешком пиджака; так он делал, когда начинал врать. – У Адриана такая специфика души, ему очень тяжело подобрать донора. А еще оказалось, что ведущая душа у него порядком повреждена. Гнев, знаешь ли, не зря в древности называли одним из грехов…

– Чё ты мелешь?

– Ладно, забудь, – спохватился Варлам. – Выяснилось, что Адриану не просто повезло получить новую душу – пересадка ему жизненно необходима.

– В смысле?

– В смысле, без операции он умрет очень скоро. – Варлам с трудом не передразнивал этот тон, отдающий отчаянным непониманием, нежеланием понимать. – Вы с детства друзья, а в таких случаях, знаешь ли, велика вероятность совпадения…

Варлам не успел договорить – Влад подлетел к нему, вцепившись в горло и удерживая практически на весу, содрав Варлама с края стола. Варлам не мог вздохнуть, удушье обручем давило на шею.

– Врешь, – повторял Влад, – врешь, ты все пиздишь.

– П-п-пус-с-ст-ти-и-и… – хрипел Варлам, хватаясь за прозрачное запястье. Влад выжал из него еще парочку судорожных вздохов и отпустил. Варлам закашлялся, растирая горечь с металлическим привкусом по горлу, – наверняка останутся синяки. – Стал бы я переться в Кварталы шутки ради… Соображай.

Влад замялся. Смятение заливало бордовым уже не только щеки, но и шею, ключицы, и Варлам мысленно торжествовал: Влад растерялся.

Учительница Татьяна водила классы на речку по очереди. В день их очереди солнце припекало даже сквозь квартальный смог, и голые мальчишечьи спины приятно жгло. Один Влад несся закутанный, он запросто обгорал, но никто не дразнил его даже из-за дурацкой панамки. Варлам шел за учительницей Татьяной и чуть правее, выдерживая дистанцию, чтобы не нюхать, как она потеет. Когда они дошли до берега, где было почище, учительница Татьяна воткнула в песок зонт, распласталась под ним и захрапела. Варлам мочил ноги у берега, пропускал жидкий, вязкий песок сквозь пальцы и, воткнув подбородок в колени, наблюдал, как плещется Адриан со своей сворой. Мальчишки перелаивались, переругивались, цеплялись один за другого, ворохом локтей и пяток то взлетая над водой, то с брызгами шлепаясь в мутную рябь.

– Тащи, тащи ее сюда, я вмажу! – командовал Адриан, тыкая в сторону коряги, которую снесло к противоположному берегу (берега в этом месте были обрывистые, но сама река узковатая).

Влад, загребая воду широкими ладонями, поплыл к коряге. Все произошло быстро. Влад коротко вскрикнул и ушел под воду, Варлам оторвал подбородок от колен. Потом всплыла панамка. Мальчишки заверещали, перебивая друг друга, кто-то ринулся к берегу, кто-то нарезал по мелководью ошалелые круги. Один Адриан, ни секунды не раздумывая, ринулся вперед и тоже быстро ушел под воду.

Варлам считал про себя. Одна секунда. Две. Девять. Тринадцать. Так можно долго считать.

– В среднем задерживать дыхание под водой можно чуть меньше минуты… – И прыснул сам над собой: – Чудила!

Варлам досчитал до тридцати трех, когда Адриан вынырнул, таща на себе Влада. Влад отхаркивался и отбрыкивался на ходу, и они оба то и дело опять уходили вниз, как поплавки, пока наконец не нащупали пятками дно. Учительницу Татьяну так и не добудились, а Адриан с Владом весь оставшийся день просидели на берегу, прижавшись друг к другу, как воробьи. Адриан все растирал Владу плечи, лопатки и пытался унять дрожь, рыкая по-звериному на всех, кто подходил слишком близко.

Непоколебимость Влада треснула и рухнула, будто они с Адрианом снова ушли под воду с головой. Варлам отряхнул канареечный костюм, нависнув над Владом (теперь было не страшно):

– Я думал, вы друзья.

Варлам бросил на стол визитку и вышел, оставив Влада где-то под корягой. Влад уперся руками в стол и дышал, широко раззявая рот, как рыба.

Королю Кварталов

Адриану Градовскому

Официальное приглашение

Мы счастливы сообщить, что новый сезон душевных торгов объявляется открытым и вы приглашены на предстоящий Аукцион. Ваше имя числится в списках гостей в статусе потенциального покупателя и реципиента.

Место проведения мероприятия: Аукционный Дом

Аукцион – уникальное событие. Соглашаясь принять в нем участие, вы автоматически подтверждаете готовность соблюдать все установленные правила Аукционного Дома.

Дресс-код: официальный. Наличие перчаток (шелковых, замшевых) обязательно.

Уставом Аукционного Дома запрещается:

– Перебивать цену после удара молотка.

– Делать ставку, которую вы не в состоянии покрыть. Аукционный Дом не предоставляет души в долг, кредит или рассрочку.

– Делать ставки на души, не попавшие в вашу категорию совместимости. Список лотов по категориям рассылается всем участникам торгов заблаговременно, согласно индивидуальным показателям.

Полный список правил для участников Аукциона в приложении.

Также напоминаем, что пересадка души – операция с высоким показателем надежности, аналогов которой не существует. Ответным письмом вы подтверждаете, что ознакомлены с существующими рисками.

Удачных торгов!

P. S. Уважаемый Адриан, данное приглашение – необходимая формальность. Душа для вас уже подобрана и проведение операции в особом порядке подтверждено. Но вы и ваш +1, разумеется, приглашены насладиться самим мероприятием. Операция будет проведена по окончании официальной части. Надеемся, вы хорошо проведете время на предстоящем Аукционе.

Рада Рымская,

главная распорядительница Аукциона

* 1 8 6 г.

Тик-тук-тук.

Язык хамелеона вдвое длиннее тела. При аллергической реакции пересаженная душа всасывает ведущую. Примерно так же гематофаги, кормясь, всасывают кровь своих жертв. Впрочем, учитывая смертность среди кровососущих, понятие жертвы здесь не вполне уместно. Она ведь была сумасшедшей. Совсем сумасшедшей. Это должно было случиться. Умница-616 любит, когда ее протирают тряпками из микрофибры, они не оставляют катышков. Крипторхизм – неопущение яичка в мошонку. Чтобы кастрировать жеребца-крипторха, нужно проводить полостную операцию. Я не люблю яичницу.

Тик-тук-тук.

Варлам стучал по столу шариковой ручкой. Он пялился в разбросанные бумаги, и буквы перед глазами пульсировали, извивались, принимали чудовищные формы. Буквально – двухголовые змеи, разевающие пасти вараны с вывалившимися, висящими на соплях глазами, павлины с огненными хвостами и без голов. Варлам приближал лицо к столу, и чудовища вжимались в бумагу, но как только он отстранялся, они снова шебуршали, размахивали хвостами-крыльями-лапами. Варлам потер лицо. Ничего не вышло. Рабочая поверхность все еще кишела нарисованными тварями. Он ощущал пустоту внутри: она разрасталась, обволакивая внутренности. Пусто-пусто-пусто. Варлам скомкал один листок и запихал в рот. Бумага тяжело жевалась, но он продолжал упрямо двигать челюстями. Отлично. Будет не так пусто. Варлам запил бумагу водой, и тоненькие струйки, смешиваясь со слюнями, потекли по подбородку.

Вот и случилось стремительное поглощение. Первое за время работы Варлама в Аукционном Доме. Н.Ч. говорил (Варлам и сам читал, знал решительно точно): стремительное поглощение случается редко, настолько редко, что за всю историю существования пересадок душ с этим сталкивались всего несколько раз. Меньше десяти, если точнее. Семь, если совсем точно. Варлам любил точность, поэтому – семь; учитывая события последних дней – восемь. Теперь – восемь. Логично. У Варлама зачесалось в голове, и он потер виски, тер-тер-тер до жженого горя-а-а-чо-о-о-о.

Аукцион проходил как обычно. Рада выбрала дату, Варлам смыл в унитаз таблетки. Н.Ч. настаивал. Ида Плюшка вкатывала в кабинет Варлама тележку с чаем, между кружкой и ореховыми шоколадками, разложенными по порядку в соответствии с горечью по убыванию – от темного к приторно-молочному, прятались пузырьки с лекарствами. Ида Плюшка выставляла их на стол Варламу каждый день, Варлам молча их изничтожал под шум сливного бачка. Иногда, правда, не выдерживал:

– Решительно надоела! Надоела ты!

Ида Плюшка обиженно поджимала сдобные губы, но продолжала катать тележку, Н.Ч. ведь настаивал. Каждый день, вместе с ореховыми шоколадками. Варлам, тоже как обычно, отобрал души сам. Вероятность аллергической реакции оставалась, но была мизерной, и он не мог угодить в этот ничтожный процент. Н.Ч. сказал, первое стремительное поглощение разбило ему сердце. Варлам не понял: сердце не может разбиться, это мышечный орган. Он потрогал грудь, безголовый павлин на столе затряс шеей-обрубком и распушил хвост. Варлам чувствовал: билось внутри, целое, он страдал не из-за этого. Варлам не мог ошибиться, не мог допустить.

Тик-тук-тук.

Раньше считали, что душа бессмертна. Дикие были времена. Оргазм у свиньи длится примерно тридцать минут. У борзых собак ножницеобразный прикус. На постах про-псов кормят человеческим мясом, об этом не говорят, но я знаю – чтобы больше любили человечину. Если варить макароны десять минут, они будут готовы. А если пятнадцать – переварятся. Я вчера не смог сделать макароны с креветками, потому что пони никогда не вырастают. Умница-умница-умница. Как-то она порезала себе руки и написала это на зеркале кровью. Она же меня любила. Папа ее любил. Меня тоже любил, но по-другому. Мне так казалось. Ее любил, поэтому и меня тоже надо было. Потому что она меня любила. Папа любил то, что любила она. Так всегда было. Логично. Очень логично. Люди, у которых начинается аллергическая реакция на пересаженную душу, воняют трупом. Дура из морга не разрешила сделать там холодильник с мороженым. Даже за шоколадку. Сука.

Тик-тук-тук.

Пережеванные клочки бумаги выглядели мерзко. Варлам попытался проглотить разваливающуюся массу, но она комком встала в горле. Варлам подавился, кубарем свалился со стула и, истошно хрипя, принялся выковыривать бумагу из горла. Его разрывал кашель, Варлам засунул пальцы в рот, и его вырвало томатным соусом и ошметками бумаги, которые он все-таки успел проглотить. М-м-м-м-м… Варлам мычал, вытирая рукой заблеванный подбородок, причмокивая, перекатывая на языке горький привкус желудочной желчи.

Девчонка Тобольских приходила на осмотр несколько раз. Варлам провел анализы как обычно, Тобольские оплатили повторную проверку: они любили переплачивать и перестраховываться.

Их старшая, Лилит, была здорова, как откормленная племенная кобыла, и ровно такая же истеричка. Скверная, гадкая выскочка. Рада сказала: и Тобольские, и дочь-кобыла – в списке почетных гостей на торгах, требуется подход. Подход требовался еще и потому, что обе Тобольские – талантливые пианистки, ученицы того самого Якова Автентического, величайшего дирижера из живущих, хотя выглядел он так, будто уже давно помер.

– Конечно, – ворчал Варлам, – остальные-то мрут потихоньку. Совет только таким, как Автентический, души и проплачивает.

Рада, не слушая, добавила, что Тобольские еще и красивы до умопомрачения, особенно старшая. Варлам считал, что у нее скверная форма коленей и неправильный прикус, но с точки зрения готовности к операции Лилит и правда была безупречна.

– Вы точно всё проверили? – настаивала Паулина Тобольская, мать семейства, грозно навалившись на переговорный стол и цокая по нему острым ногтем.

Сестры сидели тут же, прижавшись друг к другу, одна поменьше, но в целом похожие, и не обращали ни на кого внимания. Они беззвучно двигали губами и складывали из пальцев фигуры, изредка посмеиваясь.

– Решительно всё, – пожал плечами Варлам, изрядно вымотавшийся под таким натиском. – Дело верное.

Как же так получилось?

Тик-тук-тук.

Скоро это кончится. Я знаю, скоро это кончится. Ты такой наивный, Варлам, с чего ты взял, что должно закончиться. У варанов вывалились глазки, как же они смотрят по сторонам. Варлам, ты придурок. Бестолочь. Глупая-глупая бестолочь. Водяные черви миксины – единственные на планете животные с двумя рядами зубов на языке. Надо ходить к одному портному, чтобы не было аллергии на нитки, тогда костюма не выйдет. А хочется новый. Красненький.

Тик-тук-тук.

Варлам попытался сесть, облокотившись о стол. В кабинете отопление работало на полную мощность, но он мерз. Дрожали руки и ноги, и Варлам покрепче обхватил колени, пытаясь согреться. Лес в его кабинете превратился в чащу, навалился и съел. Вараны ползали по стенам, а павлины без башки клевали зернышки. Не получалось. Как же может получиться, если нет башки?

Но с Тобольскими – вопиющий случай. Операция прошла успешно – и здесь, как обычно, Лилит почти сутки проходила с новой душой, а потом раз – и сожрало ее изнутри. Н.Ч. пояснил: чаще всего стремительное поглощение наступает сразу, но, бывает, задерживается, бывает, ведущая душа борется с отторжением донорской. Варламу казалось, что все это неубедительно. Семь случаев, теперь восемь. Какая может быть статистика? А Лилит почти сутки отходила, почти отыграла сольник, хотя нет, стремительное поглощение началось еще на первом произведении.

Варлам видел, как она умерла, – идеально подобранная душа, великолепная, дорогущая, просто пропала в теле скверной девчонки. Какое расточительство! Варламу стало больно, будто что-то внутри надломилось, хотя он все списал на спазмы желудка. Как же он так просчитался? У Варлама на практике случались аллергические реакции, но стремительное – никогда, и он был уверен, что с его талантом подобного не произойдет. Еще как!

Тобольские скандалили недолго, по бумагам Банк Душ оставался чист, они же сами всё подписали и о рисках знали тоже. Люди не боятся несчастий, пока они не случаются с ними. Им кажется, пока не коснулось, несчастий не существует: где угодно, но не рядом. А там раз-два – и конец.

Тик-тук-тук.

Папа защищал меня ото всех, кроме нее. Чем хуже ей становилось, тем реже она куда-то выходила. Мне было грустно, что ей плохо. Когда она превращалась в сумасшедшую, она много кричала, плакала и иногда не успевала добежать до туалета. Она была дома, и это было хорошо и страшно. Она могла лупануть, случайно, потому что ей было плохо. Все равно страшно. Здорово, что я уехал, когда она умерла. Папа без нее жить не хотел, и то, что он написывает мне, как малое дитя, тоже по-дурацки. Ему стоит застрелиться. Надо ему посоветовать. У бурундуков периодически отпадает хвост. Соседская девчонка держала бурундуков вместо крыс у себя в комнате. Поднимала этих ублюдков вверх за хвостик, а хвостик-то и отваливался. У нее один бурундук так голову разбил. А она любила забирать меня из школы, когда еще ориентировалась в пространстве. Покупала в пекарне засахаренные комочки «Зубоплюй» из теста, но «Жареного котика» себе не брала, она была по крысам. Она палкой отгоняла Адриана с его шайкой, даже когда он не гнался, он вообще-то никогда не гнался за школой. Но она брала палку и крутила вокруг себя, била воздух. Всех отгоняла. Она не разрешала меня обижать. Она сама могла, случайно. Не со зла. Когда била, потом всегда плакала. И я вместе с ней, потому что жалко ее было.

Тик-тук-тук.

Варлам еще несколько раз перепроверил. Крохотные кусочки бумаги прилипли к зубам и к нёбу, отдавали горечью. Ошибок быть не могло, но случилось же. В остальном Аукцион прошел блестяще. Кому есть дело до одного отторжения, когда здесь целый парад успешных пересадок. Только Варламу. Как-то же он облажался.

– Опять налажал, Варлам-Хер-Вам.

Адриан любил повторять это по поводу и без: когда у Варлама сваливались очки, когда ему рвали тетради, плевали в еду, когда, зацепившись за слово, торопливо рассказывал, что из всех морских млекопитающих кашалоты способны погружаться дальше всех – на глубину до двух километров. Неважно, лажа цеплялась к Варламу или он к ней, Адриан скалился и верещал на разные голоса:

– Варлам-Хер-Вам! Варлам-Хер-Вам!

Даже в тот день, когда Варлам случайно зашел в школьный туалет: три неровных дырки в полу на выступах, слоистая, как кочан капусты, стена, косые умывальники, курительная форточка. Надписи на главной, самой широкой стене туалета учительница Татьяна закрашивала темно-зеленой краской, но очень скоро стена вновь зарастала рисунками и матюками. Учительница Татьяна не злилась, закрашивала спокойно – дети же. Варлам заходил в туалет с опаской, постукивая, выжидая, но в тот день – дернуло, не подумал, залетел в туалет на всех скоростях, с ним играли в вышибалы, и Варлам торопился слинять от мяча, вот и залетел, и увидел.

– Варлам-Хер-Вам! – Адриан взвыл, спрыгнул с подоконника, но Влад грубо дернул его за шкиряк, впечатывая обратно в окно, и Адриан приложился затылком о стекло и выронил сигарету.

Варлам не рассказал из-за мерзотностей и потому, что Влад попросил. Законы в Кварталах были разные и по большей части зверские, но категория мерзотностей – жутко жестоко, Влад не заслуживал, Адриан заслуживал, правда, даже для него было слишком. Если посчитать, молчание перевешивало, и Варлам не рассказал, он чудила, но не стукач.

– Я тебя, мразь, как крысу выпотрошу!

Владу тогда пришлось крепко держать Адриана, хорошо, он был сильнее.

Варлам взял новый лист бумаги, и вараны с павлинами снова набежали, но он отодвинул их локтем.

варлам… вамрла… варал… ваал…

Тик-тук-тук.

Если вымарать имя, жизнь тоже вымарается, станет чистой, новой. Так работают души – по принципу замещения. Я вымарал маму, потому что она уже неживая. Я вымарал Адриана и Влада, чтобы они не могли коверкать мое имя, меня. Я вымарал всё и вставил варанам обратно глазки. Павлин так и будет – без башки, как голый.

Тик-тук-тук.

Уважаемый Н. Ч.,

сообщаю, что донор для Короля Кварталов подобран. По прибытии донора в Аукционный Дом я проведу все необходимые предварительные процедуры.

И все же послушайте! Вы решили подарить Адриану душу, и я смолчал. Не сразу, но смолчал. Вы распорядились провести операцию сразу после торгов, вместе с нашими почетными гостями, которые, между прочим, за такие почести нехило доплачивают. Но допускать Короля Кварталов на Аукцион в формате +1? Да и с кем, ради Прогресса! Вам лучше меня известно, что Даниил Краевский, он же Данте, – отщепенец и его присутствие может спровоцировать конфликт и бросить тень на нашу репутацию. Это вызовет недовольство Власти: и Совета, и Управленцев.

Я понимаю, Вы рассчитываете вывести отношения с Кварталами на новый уровень. Но отщепенец? У нас в А.Д. е?

Да и вообще, я убежден, что нельзя пускать квартальных псов в наш А. Д. Если Вы решили даровать им душу, давайте хотя бы не станем провоцировать общественность.

Иначе я откажусь работать! Решительно откажусь!

С уважением, Варлам Кисловский, глава Банка Душ

* 1 8 9 г.

ДЕНЬ АУКЦИОНА

Все было почти готово. У Варлама дрожали руки. Ассистенты видели нервические подрагивания его кисти, когда он подписывал акт о завершении процедур по подготовке душ к пересадке. Му-ха-ха. Нетерпение сжимало внутренности, Варламу казалось, он не дотерпит до торгов – сойдет с ума окончательно. Большую часть времени он проводил в операционной, натирая и наглаживая Умницу-616, которая равнодушно принимала ухаживания. Варлам постоянно разговаривал с машиной, и ее молчание было для него участливым.

Рада требовала отчета по донорской душе для Короля Кварталов, но Влада все еще не было, хотя Варлам не сомневался: он придет. Люди боятся смерти, потому что она им непонятна. Варлам раньше тоже боялся: просыпался среди ночи от выстрелов, которых не было, думал о том, как много он тащит за собой маминого. Лекарства Варламу помогали. Он лишал себя энергии, безграничного энтузиазма и вдохновения, но под таблетками отступали галлюцинации, бред, нервные тики. Перед Аукционом Варлам подписывал Договор с болезнью и с мамой – на удачу. Пускай симптомы возвращались не полностью, он все равно горел изнутри: Варлам видел по своим глазам, по тому, как отзываются в нем слова и действия окружающих. Во ввалившихся щеках, набухших мешках под глазами он угадывал мамины черты. Позавчера Варлам перепутал вилку со скальпелем и непонятно, как не отрезал себе язык. Тик-тук-тук. А вот смерть его давно не пугала, страшнее было лишиться реальности, увязнуть в собственной голове. Чувства тоже порой по симптоматике напоминают сумасшествие, и люди могут забыть даже об инстинкте самосохранения. Н.Ч. считал это качество одной из ценнейших характеристик душ – чем искренней самопожертвование, тем на порядок качественней душа. Варлам не сомневался, что рано или поздно Влад появится.

Он еще в школе был добрее остальных. Но, как и все добряки, которых угораздило родиться в Кварталах, Влад изо всех сил это скрывал. Быть добрым в Кварталах неудобно, приходилось подстраиваться. Влад не лез в драки, но, если напрашивались, – бил от души. Они с Адрианом всегда ходили вместе: один – ужасно громкий и раскаленный, другой – спокойный и скучный. Если бы не Влад, Адриан наверняка успел бы забить Варлама до смерти.

Раз в неделю в школу привозили настоящее молоко, эту традицию соблюдали почти все Короли, потому что в школу и дети Свиты ходили. Варлам хватал свой пакетик и мчался в здание, забивался под лестницу на второй этаж. Как-то он несся так быстро, что на входе влетел во Влада, впечатался прямо ему в грудь. Пакетик лопнул, и молоко, такое же белое, как и кожа Влада, залило всю одежду. Влад тогда поморщился, зыркнул злобно, молча воткнул свой пакетик с молоком Варламу в руки и ушел. Варлам запомнил тот случай, и хотя с тех пор Влад еще не раз проехался по физиономии Варлама, все равно он остался добряком.

Варлам снова закончил работать последним. Он хотел провести в лаборатории ночь, но пришла Рада со своими записочками от Н.Ч.

иди домой.

Пришлось убраться. Ночь стояла прохладная, и Варлам передернул плечами, поглубже зарываясь в пиджак. Он надевал салатовый перед Аукционом. За Варламом давно никто не гонялся, но он всегда сначала мысленно прощупывал свой путь. Идти недалеко: вдоль набережной, свернуть налево через сквер, до стеклянной свечки. Водителя на днях Варлам послал к черту, и тот действительно убрался, пришлось ходить пешком. Варлам не помнил, когда в последний раз заправлял кровать или мыл посуду. В бутерброде, который он бросил на кухне, наверняка зародилась новая жизнь. На время подготовки к Аукциону Н. Ч. не присылал к Варламу домработницу, чтобы по его окончании оценить масштаб катастрофы. Возможно, они с Радой делали ставки.

Варлам досчитал до десяти, потом в обратном порядке и уже спустился вниз на две ступени, когда увидел Влада. Влад шел, воровато озираясь по сторонам, сильно натянув капюшон и по привычке огибая пятна света от фонарных столбов. Влад старался держаться в тени, но даже так он казался неприлично светлым. Варлам засмеялся.

Когда-то он каждый день крался по школьному двору, чтобы не нарваться на Адриана раньше времени. Каждый день. Сейчас Варлам впервые был по-настоящему на своей территории.

– Все-таки добряк, – пробубнил он себе под нос.

Варлам неторопливо спускался по лестнице (он вдруг распрямился и будто стал выше на несколько сантиметров, как всегда, когда чувствовал, что план удался), Влад ждал внизу.

– Долго разбирался с пропуском, – сказал Влад, не поднимая головы.

– Донорам ведь оформляют срочный?

Это правда. Стоило подать заявление на добровольную передачу души, как пропуск выписывался моментально. На особых условиях, ясное дело, но тем не менее.

– Ты думал, мне дадут сделать донорский пропуск? На ринге сразу бы Данте заложили.

– Держать он тебя будет, что ли? – Варлам осекся почти сразу. Кто знает этих квартальных: привязали бы, заперли, что хуже всего – донесли Королю, а тогда ничего не сработает. Нет, по-другому и правда никак. Варлам махнул рукой. – Поздно. Переночуешь у меня.

Прохожих почти не было. Только дежурный отряд ударников прошел мимо.

– Ждем трансляции! Ух, скоро начнется! – выкрикнул один из них, обернувшись.

Ударники (в темно-синих костюмах, с пластинами, которые подобно чешуе броненосца плотно прилегали к груди, спине, ляжкам, взбирались по хребту на затылок и закрывали маской часть лица и шею) обожали торги, и все знали Варлама в лицо. Влад ощутимо скукожился, и Варлам придержал его за локоть, чтобы не ломанулся куда не надо. Под ногами не чавкали окурки и харчки, машины шумели едва слышно, тарахтение байков не рвало уши, а самое главное – никакого топота маленьких крысиных лапок в стенах домов, никаких попискиваний по углам. На ночь большая часть горожан уезжала из центра, и Город ненадолго стихал.

– Не бывал в Городе?

– Это было давно. – Влад хмыкнул. – Зато ты вписался.

Повисла пауза, которую нарушали лишь их негромкие шаги. Варлам завернул к одной из высоток. Он не любил приходить домой, потому что в этом же здании жили Тобольские. Каждый раз, проходя мимо личного лифта Тобольских с голограммой их (еще полного) семейства, Варлам вспоминал, как тот промах чуть не свел его с ума. Столько работы – и впустую, образцовая донорская душа – на помойку.

– Почти-почти, – пробормотал Варлам себе под нос.

Они стояли в просторной парадной, и Влад водил мыском по мраморному полу, вырисовывая тонкие линии трещин на камне. Лампочки на висящих под потолком люстрах приглушили, и парадная увязла в мягком свете. Роботы-уборщики елозили щеточками, душно несло лилиями. Парадная смердела ими круглогодично с тех самых пор, как не стало старшей дочери Тобольских. Варлам не отводил взгляда от лифта, стоял как вкопанный. Голограмма откровенно его разглядывала, осуждала и порицала вслух – жужжание пробралось через ухо в голову.

замолчи. замолчи. замолчи.

Раздался короткий сигнал, и двери лифта разъехались. Варлам рванул внутрь, подальше от семейства Тобольских. Влад долго не решался зайти (он вряд ли когда-нибудь видел лифт), и Варламу пришлось нажать на кнопку удержания дверей. Привычный ритм подъема домой нарушился, и у Варлама запотело под мышками.

– Давай! Что ты встал!

Влад сначала с опаской просунулся внутрь наполовину. Обычный лифт. Самый обычный, с зеркальными стенками и экраном управления.

Варлам еще раз нажал на кнопку:

– Черт-черт! Шевелись, ебаный ты ишак!

Двери почти закрылись, но Варлам успел нажать на кнопку последний, третий раз, схватил Влада за рукав и втащил в лифт. Панель мигнула красным, и искусственный голос выдал:

– Варлам Кисловский, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

– Вот же блядство.

– Варлам Кисловский, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

Варлам стянул перчатки и прикоснулся вспотевшими ладонями к щекам.

– Ох, Прогресс, за что?

– Штраф за чё? – Влад мотал головой, пытаясь разобрать, кому принадлежит голос.

– За ругательства, Влад. В Городе запрещено ругаться.

На нужном этаже лифт, распознав лицо Варлама, выпустил их.

Квартира Варлама пыталась жить самостоятельно, но Варлам перед Аукционом не только бросал пить таблетки – еще он вырубал всех роботов-уборщиков и домашний монитор управления, задергивал плотные желтые шторы. Воздух скомкался, пованивало человеческой затхлостью, будто кто-то успел умереть и подгнить, и скисшим холодильником. Варлам перешагивал через разбросанные костюмы и шляпы, Влад пробирался следом.

– Да ты свинья…

– Этот хаос… – Варлам обвел руками всю комнату, а затем воткнул два указательных пальца в виски, – помогает поддерживать порядок здесь. А ты… – Варлам высвободил диван из-под завалов книг и бумаг, – располагайся вот тут. Решительно ни в чем себе не отказывай. Торги совсем скоро, мне надо отдохнуть. Решительно надо!

Варлам чертыхнулся и уже собрался закрыться в спальне, чтобы не видеть, не разглядывать белое лицо Влада, которое со временем все яснее обрастало цветами и образами прошлой жизни. У Варлама болело тело, он не мог разглядывать цветы на Владовом лице, у него же аллергия на пыльцу.

– Почему он умрет без души?

– Адриан тебе не сказал? – Варлам легко ему врал, а Влад легко ему верил: страх за близких делает людей глупее.

– Мы не общаемся.

– Вот как!

– Все бывает. Так что?

– Видишь ли, – уклончиво начал Варлам. Ему было немного жаль Влада, в районе солнечного сплетения даже что-то зашевелилось – стыд. Потом цветы на лице Влада, выстрелы-выстрелы-выстрелы, и все ушло. – Особый случай. Мы подобное не практикуем, но основатель Аукциона посчитал, что пересадка души Адриану пойдет на пользу отношениям с Кварталами. Мы сможем выйти на новый уровень.

– Намотать поводок покороче?

Варлам закатил глаза:

– После обследования выяснилось, что душа Адриана поражена. Такое происходит редко, но случается. Душа Адриану просто необходима, он прихлопнул предыдущего Короля как раз вовремя.

– Выглядит он паршиво. Я нашел его перед тем, как уехать. Хотел убедиться.

Это, конечно, было странно.

– Совместимость – дело сложное, я вспомнил про тебя. Вы ведь дружили.

– Заткнись, а?

– Скорее всего, ты идеально подходишь. Вот и все.

Белое лицо Влада размылось окончательно, оно казалось пустым.

– И я умру. – В этих словах не было надежды, они прозвучали глухо, тут же растворившись в затхлости комнаты.

– Да, Влад. Ты умрешь.

– Я понял.

– Ты не обязан это делать. – Варламу мучительно хотелось услышать правду, единственную правду, из-за которой один человек готов умереть ради другого.

– Я все решил.

Варлам раскачивал дверь в спальню. Тудум-тудум. Тик-тук-тук. Дверь поскрипывала, стыд опять бултыхнулся и затих. Влад был добряк. Пускай не в Кварталах, но доброта его сгубила. Варлам знал, что план сработает, и дело здесь не в одной доброте. У Варлама в носу сгустилась вонь школьного туалета, а в мыслях зазвенело странное многолетнее молчание, и он не удержался, спросил:

– Почему ты это делаешь для него?

Влад рассмеялся. Варлам озадаченно молчал. Он мог разобрать причины и следствия таких поступков, но вот почему Влад смеется так, будто ничего естественней в природе человека не существует, Варлам так и не понял. Он заскрипел зубами. Нет, в этом не было логики.

– А для чего еще нужны друзья?

– Друзья – не для этого.

Смех стих. То была не настоящая тишина – признание.

Ночью Варламу снились сны: сны приходили вне приема лекарств. Мамины волосы росли и путались, пытаясь придушить Варлама, и крысы жрали ее лицо. Они вгрызались в кожу, оставляя крохотные дырочки, из которых не сочилась кровь. Не переставая гремели выстрелы и распускались цветы, хотя цветы – это странно, раньше цветов не было. Тик-тук-тук.

Наутро Варламу впервые за долгое время захотелось съесть горсть таблеток. Он нервничал перед Аукционом, сегодня вообще прибило усталостью к земле. Влад, кажется, совсем не спал, Варлам нашел его у окна, диван стоял неразобранный, Влад смотрел на медленно пробуждающийся Город. По утрам Город еще пах свежестью, поливальные машины сбивали жару с тротуаров и цветочных клумб. Уплотнялся автомобильный поток на проспектах, но воздух все равно оставался влажным и чистым еще на несколько часов. Правда, на такой высоте, за плотным стеклом все это было внизу, а перед глазами Влада – простор и голубое небо, никакого гула. Варлам достал единственную сохранившуюся мамину фотографию и засунул во внутренний карман парадного пиджака – розового. Он посчитал, сколько лет прошло с того дня, как она умерла, записал на бумажке и обвел кружком. Слегка полегчало.

У Влада залегли синяки под глазами. Он выглядел измученным, но спокойным – как и всегда, хотя Варламу казалось, что он слышит, как колотится сердце Влада. Может, это его собственное.

– Твоя операция пройдет после официальных торгов.

Влад кивнул, но вряд ли он прислушивался к Варламу.

Они сидели в кабинете Варлама в Аукционном Доме. Зашла Рада и позвала Варлама вниз, он спустился на торжественное открытие, хотя от торжества, устроенного Радой в этом году, его передернуло. Варлам рад был бы пропустить фарс, к которому обычно питал слабость, но ему требовалось переговорить с гостями со специальным допуском, убедиться, что все в порядке, что и девчонка Тобольских тоже на месте.

Теперь он вернулся в кабинет, Аукцион должен был вот-вот начаться.

– Порядок? – уточнил Влад.

Варлам кивнул, и больше они не разговаривали.

Один раз Варлам предложил кофе, потом добавил, что вообще-то перед операцией не рекомендуется, и Влад не ответил. Варлам хлопал ладонью по фотографии в нагрудном кармане. Тик-тук-тук. Заполнили все бумаги.

Для Варлама в Кварталах не осталось ничего, кроме грязи. Там все обросло мерзостью, которую местные жители возвели в собственное понятие нормы. Кварталы корчились, как кривое зеркало Города, но эта пародия казалась Варламу пустой. Он не считал этих людей способными жить по-настоящему. Глупый и добрый – так Варлам думал о Владе. Умереть ради Адриана – решительная ерунда. Но озадачивало другое: неужели в душе человека действительно есть что-то, выходящее за рамки научной базы? Вообще-то душа – материал, просто субстанция, она не толкает на самопожертвование. Варлам погладил собственный собирающий кристалл. Он даже не помнил, чьи души полупрозрачной дымкой извивались в этом маленьком сосуде и стали частью его естества. Тик-тук-тук.

По Аукционному Дому прополз протяжный театральный звонок. Новый Аукцион объявляется открытым.

Василиса

* 1 8 9 г.

Сегодня она умерла. Лилит полтора часа рвало кровью, она урывками выплевывала себя наружу. Било судорогой. Ломало конечности, сводило лицо, и Лилит кричала – молча разевала рот. Требовала ее прикончить – уже громче. Захлебнулась и умерла. Вот так запросто.

Три года прошло. Но каждый раз в этот день Лиса открывала глаза и думала:

моя сестра умерла. сегодня она умерла.

Лиса проснулась с этой мыслью. Провела ладонью по соседней стороне кровати. Пусто. Они всегда спали раздельно. Лиса любила спать одна, и Лилит ненавидела спать с кем-то. Однако после ее смерти у Лисы опустела кровать, ее бежевая комната с большими окнами, вся квартира. Лиса сделала вдох, и на грудь надавила тоска. Сегодня родители пригласят друзей, весь вечер будут говорить о Лилит. Они превратили смерть старшей дочери в очередной повод для застолья – медлительного, заунывного ужина с шампанским и приукрашенными воспоминаниями. Они расскажут о том, какой Лилит была яркой, талантливой, как звонко она смеялась и как любила веселиться. А еще Лилит устраивала истерики, несколько раз резалась и была зациклена на себе. Плохо говорить о мертвых не принято.

На похоронах сестры Лиса хотела сказать правду.

Лилит была сукой. Заносчивой гадкой стервой.

Но правду никто не хотел слышать, поэтому на похоронах Лиса молчала. Ее раздражало лицемерие родителей. Кажется, только она любила Лилит по-настоящему, со всеми ее шероховатостями и потертостями. Она видела сестру насквозь, различала грани ее изменчивого настроения, замечала путаность и нервозность речи, жестов, восхищалась ее единственной и искренней любовью к музыке. Лиса добровольно служила ей, потому что для нее не существовали ни авторитет родителей, ни идеология Прогресса. Для Лисы существовал один бог – Лилит. Сколько бы гадостей они друг другу ни делали, их связывала привязанность – безусловная, от которой радости часто было столько же, сколько и боли. Да, Лиса не забывала ошибок Лилит, но они не мешали ей тянуться к сестре каждой клеточкой еще не потревоженной души. Люди не выбирают семьи, зато они могут решить, любить их или ненавидеть. Иногда эти чувства смешивались, вытесняли одно другое и все же никогда не исчезали полностью. В конце концов любовь побеждала.

Идея сбежать в Кварталы пришла сама собой. Лиса не была там, за Стеной. Она знала, что папа ездит за Стену играть в покер или на бои. Когда он возвращался, его пиджак пах потом и табаком, от которого щипало в носу. За столом о Кварталах говорили насмешливо и снисходительно, словно это место не заслуживало даже упоминания в их доме. Тем не менее папа, его друзья – все они туда возвращались. Лиса просила взять ее с собой, просто посмотреть, но…

кварталы – не место для молодой девушки.

Лиса была совершеннолетней, и пропуск ей одобрили быстро. Конечно, она собиралась пройти через западный пост, потому что на северном ее непременно узнают. Весь день Лиса в голове обкатывала план: пока перепрятывала мамины коньячные заначки, чтобы папа не нашел их во время ежеутреннего обыска маминых тайников и они не успели поругаться хотя бы до послеобеденного чая; пока выбирала папе галстук на вечер, чтобы он потом не запутался между красным и синим и не психанул; пока помогала Валечке на кухне.

Их повариха, крошечная милая женщина, которая запросто могла руками разобрать тушку некрупного животного, при этом умудрялась составлять съедобные гербарии на десертах, не сломав ни одной веточки, всегда грозно раздавала Лисе указания. Кухня была Валечкиной территорией, и она не делала для Лисы поблажек. Лисе это нравилось, поэтому она послушно чистила виноград. Левой рукой (полупрозрачной кистью пианистки с длинными пальцами и аккуратным маникюром) Лиса осторожно держала виноградинку, а культей с двумя пальцами (большим и указательным) поддевала и стягивала тонкую виноградную кожицу. Со временем два пальца страшно скрючились и стали походить на когти хищной птицы, но Лиса все равно справлялась с ними. Кожа на этой руке была бледной, туго натянутой и блестящей, из-за чего тоненькая багровая ниточка шрама на том месте, где когда-то у Лисы были пальцы, особенно бросалась в глаза. Лиса любила свою культю. Ей нравилось, как люди старались не разглядывать ее увечье, как морщились, стоило Лисе якобы случайно предложить обрубок для рукопожатия. Окружающие Лису жалели, иногда молча осуждали, но им невдомек было, что эта культяпка делала ее в разы счастливей всех обладателей десяти пальцев.

– Ну-ну. Разбирай виноград аккуратно, чтобы мякоть не повредить.

– Валечка, ты же видишь, у меня тут специальное приспособление. – Лиса подвигала пальцами культи, как робот, и Валечка захохотала. Она смеялась заливисто, и ее маленькие грудки с торчащими сосками смешно дергались под рабочим фартуком.

В духовке что-то запекалось, и Лиса млела от сладковатого аромата. Еще немного, и сладость всюду впитается – в стены, в Лису, минуя разве что Валечку. Руки Валечки при любых обстоятельствах пахли луком.

– Ты прям как моя кухонная помощница. – Валечка махнула в сторону робота на столешнице. У робота было много съемных рукоятей, но та, что висела, и правда напоминала Лисину руку.

– Тише, хуёвина еще заревнует.

– Василиса Тобольская, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

– Лиска! – Валечка розовела каждый раз, когда Лиса выругивалась. Домашние мониторы фиксировали обсценную лексику, но после смерти Лилит папа перестал отчитывать Лису за ругательства. Она материлась украдкой и понемногу, но Валечкина реакция Лису веселила. – Ну-ну, чисти лучше виноград и не жалуйся.

– А я и не жалуюсь, – запротестовала Лиса. С любой работой, даже самой тяжелой, она справлялась без нытья. Им предстояло еще несколько часов провести на кухне. Лиса не хотела идти собираться, все эти приготовления к спиритическому сеансу, который родители называли вечером памяти, ее раздражали.

– Она не приходила к тебе?

– В этот раз нет. – Лиса вздохнула. – Может, ей надоело.

– Не говори глупостей.

Лилит часто снилась Лисе, особенно перед вечером памяти. Она долбилась в ее сны, и Лисе приходилось переживать все заново. Кровь, слезы, крики, которые отдавались в висках так сильно, что наутро Лиса просыпалась с головной болью. Бывало, всплывали хорошие моменты. Лилит, сладко-душная, цветочная, играла на фортепиано, разукрашивала ноги цветными ручками или тайком курила в форточку в музыкалке. Сигареты ей таскал из Кварталов кто-то из старших друзей, в Городе такие не продавались. Когда Лилит курила их, она болтала о душах, а еще – о семье, и Лисе нравилось, когда сестра расслаблялась и говорила о них так. Потом Лилит не могла собраться, и Яков, их учитель музыки, злобно тряс козлиной бородой и бараньими кудряшками. Он терпеть не мог, когда его безупречная Лилит рассеивалась.

– Ну-ну, Лиска, не выступай сегодня. Для твоих родителей это тоже тяжелый день.

– Да что ты! – огрызнулась Лиса, и одна виноградина смачно хлюпнула в пальцах.

– Вот, попортила! – Валечка не прощала ошибок, и, стоило Лисе накосячить, особенно из вредности, она тут же гнала ее с кухни, поэтому Лиса, стряхнув останки винограда с пальцев, ушла сама. А Валечка еще долго нунукала себе под нос.

В Городе парадные ужины в таких семьях, как Лисина, мало отличались один от другого. К приходу гостей Валечка уже накрыла на стол. На Лисиной тарелке лежала раздавленная виноградина – в назидание. Мама настаивала, чтобы вечер памяти проходил скромно, но уютно, поэтому предварительно вычеркнула из меню два горячих и прибавила три игристых. Бутылки стыли в холодильнике. В столовой мама наворачивала круги: она топала каблуками по ковру и хрустела пальцами. Лиса очень хорошо знала этот звук. Мамины кости будут щелкать и постукивать, пока не хлопнет первая бутылка. Гостей всего четверо – Лиса каждого знала по имени, но в остальном бесконечно путала их между собой. В их доме гости менялись, как на конвейере. Один обязательно работал с папой, вернее, на папу, в банке. Когда за столом вспоминали про Кварталы, они с папой разбрасывались шуточками и хитро переглядывались. Ещё двое – с детьми. С одним, а если Лисе не везло, с двумя. Несмотря на то что ей должно было вот-вот стукнуть двадцать, родители все равно хотели, чтобы она развлекала всех, кому по Кодексу за столом не разрешалось пить ничего крепче апельсинового фреша. Дети были разных размеров и цветов. Чем меньше, тем громче. Чем меньше, тем противней они хохотали, когда опрокидывали тарелки и кидались едой.

моя сестра сегодня умерла, чё ржешь.

Лиса злилась не на детей, а на родителей, которые считали, что она обязана участвовать в этом вечере памяти. Вот и сейчас ребенок лет десяти пялился то в свой планшет, то в кучку томатных, нет, напомидоренных до одури спагетти, то в Лису, которой пришлось сесть прямо напротив.

– Я помню-помню. Лилит тогда было… дорогой, сколько? Скажи же, ну?! Ты и сам не помнишь… – Когда мама отмахивалась от папы, ее пальцы с острыми ногтями рассекали воздух с металлическим скрежетом. – Шестнадцать-семнадцать где-то. Ну точно. Она выступала в Городском Доме музыки. Блистала. Всегда блистала! Яков говорил, судьи устали вручать ей награды, но как тут не дашь? Как не дашь?

Мама сама с собой рассмеялась. Папа молчал, гости улыбались и поддакивали, будто имели хоть малейшее представление о том, что мама им затирала. Лиса тоже помнила эти концерты. Лилит и правда была лучшей – бесспорно, безусловно. Так, как она, не играл никто. В один год судьи попытались отдать приз другой девочке – разнообразить, смотивировать остальных. Награду у Лилит не отобрали, просто предложили разделить первое место. За кулисами Лилит выдрала конкурентке несколько клоков волос и расцарапала лицо, так что на награждение бедняга не вышла.

– Нет, дома она сама нежность была. Иногда даже слишком. Лиса вечно ее впутает, а Лилит потом обрыдается. Да, Лис, помнишь?

Лиса согласно кивала, а папа возвращал глаза в тарелку. В отличие от мамы он старался вспоминать старшую дочь вне сцены и музыки, он говорил о домашней Лилит, но и он помнил ее не такой. Лилит вообще у каждого была своя.

Жрать таблетки она начала незадолго до конца. Лилит не рассказывала, кто таскал ей из Кварталов эту гадость. Она была совершеннолетней, но сама не ездила – брезговала. Лиса считала сестру лицемеркой: раз уж начала валяться в квартальной грязи, так валяйся по полной. Но для Лилит вся жизнь была шоу, полумера. Когда она обдалбывалась, ее накрывало по– разному. Лиса запиралась с ней в розовой комнате и изо всех сил играла на рояле сестры.

Chopin. Étude révolutionnaire. Op. 10, No. 12 (С-moll)

С первых тактов музыка наполнена драматизмом. Загремевшие под фанфары «удары» доминантсептаккордов правой руки и раскатистые пассажи левой.

Лилит начинала биться о панорамные окна, размазывала языком слюни по стеклу. Лиса надеялась, что никто из соседей не видел этих их репетиций. Лилит дергало из стороны в сторону – ритмическое беспокойство. Она не могла справиться с собственными конечностями.

Волнообразные арпеджио и аккорды переплетаются между собой, превращаясь из драматического и трагического в нечто триумфальное.

Музыка никогда не раздражала Лилит, поэтому она не мешала Лисе играть. Под конец Лилит рыдала на кровати. Тревожность растекалась и превращалась в тоску, какая-то вселенская скорбь ее плющила. Лилит старалась завыть громче рояля. Все это долго тянулось. Когда Лилит наконец успокаивалась и затихала, Лиса уходила, тихонько прикрыв за собой дверь.

– Здорово же вы репетировали. Лилит уснула? Талантище. – Мама бормотала одно и то же – радостно или взвинченно в зависимости от того, успевала ли к этому часу найти перепрятанную Лисой бутылку.

В постукивании приборов о фарфор сейчас не звучало ни намека на триумфальность, сплошная концентрированная неловкость.

– Лисе-то скоро двадцать. Еще не начали выбирать для нее душу? – обязательно спрашивал кто-то из гостей.

Лиса вся сжималась изнутри. Валечка, которая наблюдала за ужином у входа в кухню, замечала это и грозно хмурила в Лисину сторону брови.

– Ох, сами знаете, такой муторный процесс. – Как только в разговоре упоминали души, мама машинально тянулась рукой к собирающему кристаллу в яремной ямке. Мама носила глубокое декольте, потому что у нее были красивая шея и красивый бюст, но еще и потому, что она любила хвастаться собирающим кристаллом. Она украшала его подвесками и временными рисунками. Мама смущалась и кокетничала, хотя на самом деле была настоящей охотницей за душами, она выбирала их почти не глядя – настолько хорошо ей это удавалось.

ну, почти всегда.

Мама и для Лилит выбрала душу. Когда пришли каталоги, они часами просиживали в гостиной и спорили, спорили. Каталог – серебряный планшет, в котором реципиенты могли свайпать понравившиеся души из подходящей им категории. Свайп вправо – точно нет, влево – есть шанс на совпадение. Лиса всего один раз забралась на спинку дивана, чтобы подглядеть. Вся жизнь донора была сжата до небольшой анкеты и фотографии. Вместо «еще не успела встретить свою любовь» – «гимен не поврежден», будто девственность могла уберечь от разбитого сердца. Вместо «так мало попробовала в жизни» – «оболочка донора не истощена пагубными привычками, среди которых…». Лису мутило от того, как цинично и равнодушно мама с сестрой критиковали анкеты. Мамины ногти-когти царапали экран – вправо, вправо, вправо.

– Нет, нет, нет.

– Мам, вот эта.

– Лилит, нет.

– А мне нравится!

– Что ты понимаешь!

– Хочу, блядь!

– Лилит Тобольская, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

Мама опять смеялась сама с собой. Истерические взвизгивания старшей дочери были вариантом нормы. Когда они наконец выбрали ее – восемнадцати лет, нетронутую, – Лилит от радости изнасиловала рояль, за который до этого демонстративно не садилась две недели. Когда Лилит не играла, мама пила чаще.

– И тебе не интересно, кто она такая? – Лилит перед Аукционом бросила таблетки, курево, колотить сестру – все бросила, чтобы войти в новую жизнь чистой. Лилит считала, если делать вид, что ничего не было, значит, не было.

– А? Кто? – Лилит оторвалась от нот, сморщилась и снова взялась разбирать гаммы шестнадцатых. – Какая разница?

– Она тоже человек вообще-то. Не какой-то там номер в каталоге.

– Тридцать четыре четырнадцать. Вполне себе номер.

Никого не волновало, как звали девушку, чью душу подсадили Лилит. Лиса и после смерти сестры часто об этом думала. Еще думала, что донор так наказала их всех. Они даже не знали, как ее зовут, а она сожрала Лилит изнутри. Может, у Лилит и ведущей души не было, пустая грудная клетка сгнила.

– Не нужна мне душа.

– Ну-ну, – невольно крякнула Валечка, и ее нунуканье в грохнувшей тишине показалось чересчур громким.

– Вон, – пробубнила мама, не разжимая губ. Ногти-когти протарабанили по столу. Лиса не шевелилась. – Из-за стола! Проваливай!

Лиса выскочила из столовой, хлопнула дверью. Мама смеялась сама с собой, но нервно.

умерла! сегодня она умерла! совсем! умерла!

Лиса с разбегу упала на клавиши.

Chopin. Étude révolutionnaire. Op. 10, No. 12 (C-moll)

С первых тактов музыка наполнена драматизмом. Загремевшие под фанфары «удары» доминантсептаккордов правой руки и раскатистые пассажи левой.

Одобрено Варламом Кисловским, главой Банка Душ

Анкета Донора

Регистрационный номер: 34:14.

Биологические характеристики оболочки

Биологический возраст: 18 лет.

Биологический пол: женский.

Физическое состояние оболочки: удовлетворительное / среднее / выше среднего.

Хронические заболевания, врожденные дефекты оболочки: отсутствуют.

Репродуктивные особенности оболочки: гимен не поврежден.

Происхождение: Окраины.

Душевные характеристики

Оболочка донора не истощена привычками, способными оказать пагубное влияние на качество души, среди которых (перечень предоставлен согласно городскому стандарту): употребление алкоголя и табачных изделий, наркотических веществ всех спектров, употребление в пищу мясной продукции высшей категории, вступление в половые связи, привлечение к любой деятельности из категории мерзотностей и пр. (Полный список предоставляется по индивидуальному запросу.)

Маркеры души, потенциально способные вызвать аллергическую реакцию, не выявлены.

Эмоциональный, поведенческий и опытный спектры не превышают рекомендованного для пересадки минимума.

Настоящим подтверждается, что душа не была истощена реакциями, попадающими под такие определения, как «влюбленность», «любовь» и производные (отсутствие повреждений взаимных и безответных привязанностей, кроме стандартных семейных), эякуляцией, обжорством, действиями и помыслами криминального характера.

Экземпляр выращивался и содержался в рамках рекомендаций, установленных Банком Душ по подготовке доноров.

Тип донорства: добровольный.

Компенсация для членов семьи: предусмотрена.

Утилизация оболочки после операции: согласно производственным стандартам.

* 1 7 9 г.

Они сидели совсем тихо. На мягком пушистом ковре. Он был розовым. Все в комнате было розовое: пудровые невесомые занавески, постельное белье цвета фуксии, кремово-розовые стены и фламинго – много-много игрушечных птичек на длинных розовых ножках. Лилит хотела собрать целую колонию, поэтому получала по игрушке в приложение к другим подаркам на все праздники, а иногда просто так, без повода. Она расставляла фламинго по комнате, придумывала им имена, родственные связи и злилась каждый раз, когда во время генеральной уборки уборщица Гадичка случайно разлучала мужа с женой, мать с ребенком. Лилит твердила сестре:

– Вот так и появляются неполные семьи, когда чужая тетя слишком часто протирает пыль в вашем доме.

Лиса кивала и хмурила брови. Она верила Лилит, даже если ее слова казались глупыми и непонятными, даже если у нее было свое мнение. Она верила пощенячьи, без разбора, ненавидела розовый цвет и фламинго, но обожала их, потому что так хотела Лилит.

– Я сниму, и запоет. Спорим? – прошептала Лилит, дернув за краешек темно-коралловой тряпочки, которая накрывала большую клетку.

Она сидела, подобрав под себя ноги, но ее синюшные коленки все равно торчали. Лиса завидовала сестре: ее длинным ногам, рукам, сияющим светлым волосам в тугой косичке. Подростки – самые несуразные создания на планете, такие нескладные, непропорциональные. Не знают, что делать со взрослеющим телом и еще детскими мозгами, – сгусток гормонов и новых пугающих ощущений. Лиса с низоты своего возраста считала, что Лилит – самая красивая, потому что высокая, длинная, и ногти мама разрешала ей красить.

– М-м-м-м, – протянула нараспев Лиса.

Внутри клетки раздался приглушенный шум, потом опять – тишина.

– Хватит, ты, глупая. Сейчас. – Лилит одним движением стянула тряпку, предварительно пихнув сестру в бок.

Лиса сжалась, возмущенно надула щеки, тыкнула Лилит в ответ – не все же ей одной драться. Но перетычки быстро закончились, и две пары избалованных карих глаз уставились на клетку. Там, за тонкими частыми прутьями из розового золота, прыгала птичка. Она лимонно-черным пятном скакала по жердочке – крохотная клякса в мире фламинго. Скок-скок. Туда-сюда. Лиса наклонилась поближе:

– Спо-о-ой мне-е-е. Эту-у-у песню-у-у. Чтобы я душу прода-а-а-ала-а-а-а.

Ее голос звучал тяжело и уверенно. Птичка застыла, чуть распушила загривок – слушала. Когда Лиса замолчала, птичка коротко ее передразнила, еще через несколько секунд принялась насвистывать.

– А я говорила! – Все и правда вышло так, как хотела Лилит. Когда удавалось, она задирала нос, скалила мелкие зубки и повторяла: «А я говорила». Если что-то шло не по плану, Лилит цокала языком, закатывала глаза и настаивала, что она вообще-то другое имела в виду.

глупая ты, лиса.

– Красиво поет, – поддакнула Лиса, на сестру она не смотрела.

– Птицы от природы талантливы. Не бывает певчих птиц, которые петь не умеют. Бессмыслица же. – Лилит легонько постучала пальцем по клетке, птичка скакнула-прыгнула, взъерошилась и опять запела. – Яков поэтому и называет нас птичками. У нас от природы талант.

Теперь была очередь Лисы закатывать глаза. Яков учил девочек музыке (пению, но в первую очередь – фортепиано) с того возраста, когда еще неприлично требовать от ребенка складывать мелодичные звуки. Уже тогда Яков был старым, пах сыром и пыльным ковром. Первую душу Власть Города вручила ему на шестидесятилетний юбилей, как заслуженному дирижеру, поэтому Яков и законсервировался неприятным. Он каждый день мучил девочек простыми распевками-канонами, гаммами и дыхательными разминками, от которых у Лисы потом ныло в груди и животе, противно кружилась голова. Лилит старалась больше, но у Лисы получалось лучше. Обеих это раздражало, потому что Лилит терпеть не могла, когда недотягивала, а Лиса ненавидела, когда сестра расстраивалась и злилась, хотя Лиса старалась вполсилы. Яков все не мог нарадоваться на своих двух талантливых звездочек, поэтому и издевался безмерно, ведь талант нужно взращивать. Как бройлерных поросят на фермах в Окраинах – Лиса не знала, но Лилит подслушала, как родители обсуждали выращивание свинок. Мама владела всеми свинками, которых разводили в Окраинах. Так вот, Лилит подслушала, что свинок кормят часто и много, чтобы они росли быстрее. Лиса никогда не видела свинок (только в тарелке с яичницей за завтраком), но иногда ей казалось, что ее точно так же пичкают партиями на фортепиано, чтобы она разъелась, раздулась от нот. А Яков ее зарежет и съест на завтрак с яичницей.

– Если от природы, зачем тогда так мучиться, учиться?

Лилит засмеялась, и ее смех перебил все: птичье пение, тишину розовой комнаты, сопение Лисы.

– От природы недостаточно, если хочешь стать лучшей. Чтобы петь лучше, играть лучше, надо учиться. Постоянно. Так Яков говорит.

– Да, еще он говорит, что у него от творога понос.

Еще Яков растягивал им ладошки на специальных деревяшках. У девочек и так были длинные пальцы, вытянутые ладони, как у мамы, но Яков боялся, что однажды не дотянутся, не перескочат запросто с мелкой техники.

Папе не нравилось, что учитель постоянно отсиживался у них дома, вонял стариком, подъедал припрятанные Валечкой остатки ужина. Папа любил на утро разогретую вчерашнюю еду и злился, когда добрая Валечка (просто влюбленная в Якова Валечка) скармливала учителю подрумяненную на сковороде, напитавшуюся мясным жиром картошку.

Яков быстро жевал и говорил с набитым ртом, а девочки сидели перед ним, распятые ручками на деревяшках. Пальцы горели, Лиса тихо плакала от боли. Лилит сидела спокойно, терпела ради таланта, и Лиса хныкала за обеих. Порой Яков заставлял их спать с деревяшками, а наутро приходил проверять, растянулась ли ручка. Папа недовольно жевал в столовой жареные яйца, пока мама вместе с Яковом проводила десятиминуточку в розовой комнате. Обычно девочки музицировали после школы несколько часов подряд, но маме и Якову нравилось устраивать экспромты, десятиминуточки перед уроками. Лилит старалась, если у нее не получалось, потом в школе она на каждой перемене курила в туалете и бросалась на одноклассников. Лиса не старалась, у нее все равно выходило чисто, и она бы тоже от злости курила в туалете, но Лиса была младше, и от дыма квартальной «Раковки» ее тошнило.

Лиса любила болеть. Ей нравилось лежать в кровати под пуховым одеялом и дуреть от жара. Если Лиса болела, то нестерпимо сильно, и Яков каждый раз молился Прогрессу, чтобы девочка не прогорела изнутри. Лиса потела, и Лилит щупала ее голову и говорила, будто жар растекается волнами от ее мокрого лица, торчащего из-под одеяла. Лисе тяжело дышалось, хотелось пить и совсем не хотелось есть, но самое главное – никто не заставлял садиться за рояль. Пока Лиса болела, рояль накрывали тканью, чтобы девочка не расстраивалась, глядя на любимый инструмент. Лиса, наоборот, надеялась, что рояль под этой тряпкой тоже расплавится и перестанем ее мучить.

– Дура! – Лилит больно зарядила сестре ладонью по лопатке. Лиса рыпнулась в ее сторону, но Лилит схватила ее уже двумя руками за предплечья, подползла ближе, плотно обхватила ногами, и Лиса никак не могла с ней расцепиться.

– Пусти же!

– А ты бред не неси! – И Лилит начала шептать – торопливо, возбужденно. В такие моменты она выглядела еще красивей, жуткой, и Лиса сильнее ее любила и боялась тоже. – Яков еще рассказывал, что новая душа талант приумножит. Представляешь? С нашим талантом – еще больше! Вот вырастем, и родители нам души подарят.

– Я не хочу новую. Мне и старая нормально.

Разговоры про души Лиса не любила, она не понимала, зачем ей внутри душа чужого человека, пускай даже и для таланта, – ей своей собственной хватало. С тех пор как Яков вбил Лилит в голову, что после пересадки способности еще лучше развиваются, она об одних душах и говорила.

Яков считал, что у каждой души есть предел. Нельзя развивать врожденные таланты бесконечно – рано или поздно застрянешь. Но у донорских душ море перспектив, которые при жизни донор реализовать не успел. У тех, кого с рождения готовят к донорству, душа с потенциалом, но застывшая. Когда новую душу подсаживают реципиенту, к развитым способностям ведущей души добавляется свежий поток сил, ведь это основной принцип работы души, она позволяет реципиенту заново пережить эмоции и опыт, для ведущей души не доступные. К навыкам это тоже относится: подсаженная душа начинает действовать за счет наработок ведущей, вот только предел перемещается, и можно двигаться дальше, выше, лучше. Лиса знала эту закономерность наизусть, потому что Яков без конца о ней трепался. Чем четче эти принципы отпечатывались в сознании, тем больше от них воротило. Лису не покидало ощущение, что все реципиенты – воры.

К горлу подкатил ком, и дыхание перехватило, но Лиса терпела, потому что Лилит отчитывала ее, когда сестра хныкала. Она поднесла одну ладонь к шее Лисы, поставила палец на яремную ямку:

– Вот здесь. Здесь душа живет. Чувствуешь?

– Ага.

– А теперь пой.

Лиса начала петь, все так же тяжело и уверенно, и почувствовала, как голос вибрирует под пальцем Лилит. Птичка в клетке перестала прыгать и посвистывать.

– Да-да. А представь, что будет, когда сюда новую душу вставят. Пой, говорю. Пой!

Лиса пела, а Лилит сильнее вдавливала палец. Ноготь впивался в кожу, Лилит давила и давила, пока Лиса не захрипела. Она попыталась отстраниться, но сестра держала ее, и Лиса беспомощно давилась воздухом и болью. Потом все-таки отпустила, и Лиса закашлялась, схватившись за горло. Глаза слезились, пришлось вытереть их рукавом пижамы.

– Видишь? – Лилит сдула со лба светлую челку и потянулась к клетке. – Выдержала. Потому что умеешь. Знаешь, как петь. Петь и терпеть.

Еще Лиса знала, как терпеть боль от растянутых пальцев, но кому от этого лучше.

Лилит открыла дверцу, засунула руку внутрь. Птичка заметалась. Скок-скок. Туда-сюда. Птичке было некуда деться, и Лилит поймала ее, сжала в кулаке и вытащила наружу. Птичка билась, Лилит держала крепко.

– У певчих птичек талант от природы. – Лиса завороженно следила за каждым движением сестры: как Лилит ласково погладила черненькую головку, подула на перышки, и они смешно затопорщились. Птичка дергала головой и больше не пела – в переводе на человеческий истошно вопила. Лилит положила палец ей на горлышко. – Они просто поют. Но не учатся. Не знают, что у них талант, не развивают его. Мозгов же маловато. – Птичка продолжала кричать, Лилит упрямо хмурила брови, давила еще. Раздался хруст, стихло. – Но терпеть они не умеют.

Лилит бросила дохлую птичку обратно в клетку, недолго посмотрела на нее и разрыдалась, уткнувшись Лисе в колени. Лиса жалостливо гладила сестру по мягким волосам, сама тихонько всхлипывала, надувая носом сопливые пузыри.

Вошла мама. Она каким-то магическим образом слышала плач Лилит даже с первого этажа квартиры. Мама сидела за столом с кучей бумаг, или писала картину, которую не закончит, или лежала на диване с сигаретой в длинном мундштуке в одной руке и разбавленным виски – в другой, но вздрагивала, собирала в кучу свои высушенные, гладкие руки и ноги, откладывала дела, искусство, нервный срыв и спешила к дочери. Сейчас она стояла на пороге – прямая, вылизанная утренним стилистом и виски.

– Девочки. – Мама всегда говорила громко, на одном выдохе, обстреливала словами. Бровь вздернута вверх – Лиса и Лилит с годами переняли эту ее манеру. – Что у вас?

Мама недавно подсадила новую душу. Восстановительный период усложнялся с каждой операцией. Мама была бледна, ее мутило, и даже посвежевшая красота после пересадки не давала соврать: она устала. Лиса слышала, как маму ночью рвало в туалете. Мама прошла по пушистому ковру и замерла. Лилит не переставала трястись и поскуливать у Лисы на коленях. Мама посмотрела на девочек, затем на клетку, кажется, не сразу поняла, в чем дело.

– Василиса! – Короткий выдох и такой же короткий выкрик резанул по ушам. Она схватила младшую дочь за локоть и рывком подняла на ноги. – Ты что наделала? Ты что, совсем?! – Она встряхнула Лису. Лилит распласталась по ковру и выла. Мама поджала губы и потащила Лису из комнаты. – Не смей подходить к ней. Смотри, что ты наделала! Почему я вечно должна с тобой разбираться?

Лиса пухла от несправедливости, не ревела из упрямства. Как только дверь в розовую комнату закрылась, плач стих, и птичка больше не пела.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

о проведении операции по пересадке души

Настоящим удостоверяем, что Лилит Тобольская, 20 лет, горожанка по праву рождения в n-ом поколении, скоропостижно скончалась после проведения стандартной операции по пересадке души.

Причина смерти: аллергическая реакция типа стремительное поглощение.

Признаки: горловое кровотечение, рвота, судороги, состояние психической нестабильности.

Настоящим подтверждается, что Аукционный Дом, Банк Душ в лице его главы Варлама Кисловского ответственности за исход операции не несут.

Выплата компенсации осуществляется согласно договору и в данном случае на 10 % удерживается Банком Душ для возмещения убытков аллергологического отделения Банка Душ, которое имело место в ходе стремительного поглощения.

С глубочайшими соболезнованиями,

Аукционный Дом,

Рада Рымская,

главная распорядительница Аукциона

* 1 8 9 г.

До западного поста с автовокзала ходили автобусы. Люди грузились в них молча, неловко переглядываясь, знакомые делали вид, что видят друг друга впервые. Автобусы, курсирующие между вокзалом и западным постом, отличались от остальных: они напоминали черные вытянутые коробки с плотно затонированными окнами. Никаких надписей или опознавательных знаков – тем не менее каждый горожанин знал, что за маршрут у этих «грязевозок». «Грязевозки» ходили нечасто, но их расписание оставалось таким же неизменным, как поток горожан, упрямо пробиравшихся за Стену. Для горожан Кварталы оставались местом, где было дозволено все, что запрещалось Кодексом, никто не хотел загреметь по непристойной.

Лиса влезла в «грязевозку», как и все, молча, натянув на глаза шапку и спрятав под нее желтоватый с белоснежными прядями хвост, по которым в высших кругах непременно узнавали женщин из семьи Тобольских. Моржеватый водитель курил «Прогрессивный табак», даже не повернул головы, Лиса заплатила за билет наличкой и забилась в дальний угол. «Грязевозки» покачивались на поворотах и смердели бензином; это были единственные топливные колымаги, оставшиеся в Городе.

За окном – пешеходы, собачки на поводке, теплые витрины бакалейных лавочек – дорога до западного поста из центра шла через спальные районы. Лиса приоткрыла окно и попыталась хоть немного высунуться наружу. В грязевозках окна не открывались полностью из соображений конфиденциальности, приходилось жаться к стеклу, но Лисе очень хотелось почувствовать воздух спальных. Здесь пахло хвоей, выпечкой, и от этого запаха по всему телу разливалась спокойная радость. Лиса даже подумала: может, выскочить из грязевозки, чтобы просто походить по улочкам, купить хлеба (жа́ркого, хрустящего), купить самой, а не принять заказ из клешней робота-курьера. Лиса мечтала жить в спальных районах, но ее родители – большие шишки большого Города, поэтому они жили в стекляшках в центре. Это считалось роскошью, признаком статуса, все это искусственное дерьмо: роботы, поглотившие остатки зелени тротуары, пробки, небоскребы-свечи. Автоматизация жизни, идеология Прогресса во плоти. Такая жизнь устраивала родителей Лисы, их друзей, даже Лилит, но Лисе нравились спальные районы, где все было чуть более настоящим. Горожане как полоумные рвались в центр, а Лису тянуло обратно.

Вскоре аккуратные домики исчезли из виду, исчез и приятный запах чужой жизни, и Лиса закрыла окно. За спальными районами были автомобильные трассы, которые змейками сползали к постам. Когда «грязевозка» затормозила, пассажиры все такой же молчаливой толпой поплелись к посту, выстраиваясь в очередь и сгорая от неловкости, но все это – только на городской стороне Стены.

Западный пост пялился на Лису огромными воротами. Лиса тоже рассматривала: отвесные гладкие стены, людей с оружием (наверху, внизу, вдоль Стены, везде-везде), небольшую очередь, утыкающуюся прямо в ворота. Лиса встала в конец, сглотнув волнение и стойкое желание сбежать, хоть пешком. Очередь двигалась, медленно и неизбежно, и Лиса шагала вместе с ней. В воздухе увяз крепкий дух мокрой псины. Неудивительно. Про-псы ударников были повсюду: они бродили вдоль очереди, пригнув к земле чешуйчатые головы, лежали у ворот, бесились у подножия Стены, с громким визгом таская друг друга за куцые загривки. Иногда про-псы подходили к людям, и толпа в ответ съеживалась, замирала. Один из про-псов остановился рядом с Лисой и принюхался. Он глухо гаркнул и бесцеремонно уткнулся носом в карман Лисы. Она вспомнила, что не достала бублики Валечки, которые та вот уже много лет распихивала девочкам по карманам. Гладкий кожаный нос елозил по куртке, и Лиса дрожащей рукой достала один бублик. Про-пес, завороженный, присел на землю, облизнулся (змеиный язык дотянулся до ноздри и всунулся обратно) и ухнул: вуф.

– Собакам ничего не давать!

Лиса и про-пес одновременно обернулись на ударника, стоявшего неподалеку.

Про-пес зарычал, но попятился, пригнув шею и прижав уши, – демонстрация покорности. Лиса спрятала бублик в рукав. Ударник отвернулся и, присвистнув псу, пошел в другую сторону. Лиса разжала пальцы, бублик упал на землю. Про-пес поймал его взглядом, затем уставился на Лису, ощерился. У Лисы гулко забилось сердце, она пододвинула бублик ботинком. Про-пес повертел головой (от Лисы к удаляющейся спине хозяина), торопливо клацнул челюстями и, подхватив бублик, побежал к ударнику. Про-псов выводили с конкретной целью: они обучены по команде рвать людей не раздумывая, бросаться на защиту хозяина – под пули, под нож, под что угодно. На первый взгляд они мало чем отличались от роботов, обслуживающих Город, но вот появился бублик – и собачья сущность перевесила.

– Пропуск! – Лиса не сразу поняла, кто теперь на нее рявкнул. Еще один ударник стоял прямо перед ней с протянутой рукой в кожаной перчатке. Лиса достала телефон и отсканировала код пропуска. Ударник несколько секунд вглядывался в экран. – Почему не через северный?

вот же отстой.

– У меня свои дела в Кварталах. – Лиса старалась, чтобы голос звучал развязно и уверенно, хотя чувствовала, что вокруг вот-вот потемнеет. По идее, ударники не должны докапываться. Мало ли из-за чего она едет в Кварталы: ширнуться, проиграть все карманные деньги. Пусть думают что угодно, им нужно только позволить ей пройти.

– Через северный оно было бы комфортней. – Ударник пожал плечами и ткнул в зеленую кнопку пропуска.

Лиса скомканно улыбнулась и пошла к воротам. Если посмотреть наверх, края Стены все равно не видно. В воротах была небольшая дверь, вокруг которой опять же стояли ударники с про-псами. Лисе показалось, что один из про-псов при виде нее вильнул хвостом.

– Ваш пропуск действителен в течение суток. Помните, в случае отсутствия заявки на продление пропуска по истечении срока визита мы будем вынуждены начать поисковую операцию, – проскрежетал искусственный голос вдогонку.

На стороне Кварталов Лису накрыл полумрак. Солнца не было видно из-за плотных облаков, горели только две люминесцентные лампы, установленные прямо у входа в коридор. Фонари, растянувшиеся вдоль дороги, не работали, и толку в этом вязком сумраке от них не было. Везде, куда дотягивался взгляд, жались к земле, жались друг к другу блеклые дома. Дома переплетались в каменный лабиринт, тут и там сверкали желтым светом окон, пыхтели дымом печных труб. Лиса часто представляла себе этот момент – первые шаги по свободной земле. Она воображала что-то торжественное: как будет уверенно идти по улицам, сделает глубокий вдох, и легкие наполнятся бунтом. Вот только Лиса не шла, а кралась по дороге, дышала поверхностно и неровно, кисло-сладкий запашок прилипал к небу, когда Лиса открывала рот. Она вздрагивала от каждого резкого стука, крика, визга – неясно, шумели люди или животные, может, все вместе. Лисе мерещилось, что рядом мелькают силуэты – шустрые и крупные, но не кошки. Все вокруг громыхало, трескалось и пищало, и у Лисы кружилась голова. Город тоже был шумный. Центр напоминал улей, где жужжание сопровождало бурную деятельность или ее имитацию. Лиса думала, что этот организм и без людей выживал бы прекрасно, что все они живут в брюхе механического чудовища, которое медленно их переваривает. Но Кварталы обрушились на нее своей мелодией хаоса, и Лиса (с ее безупречным слухом) еле сдерживалась, чтобы не броситься обратно в темноту коридора в Стене. Чем ближе она подходила к домам, тем громче становились звуки, а к запахам примешивались новые, не менее отталкивающие нотки. В одном из заведений с надписью «Крыса-сносно» пахло жареным мясом с оттенками затхлости и брожения, поэтому Лиса еле сдерживалась, чтобы не зажать рукавом нос. Когда Яков умирал, его тело гнило, сжираемое неприжившейся душой. В больничной палате, где лежал разлагающийся учитель музыки, воняло трупом, но даже тогда Лисе было не так тошно, как сейчас.

В очереди говорили, что дорога от западного поста как раз ведет в район «с развлечениями». Поскольку большинство горожан тащится в Кварталы именно через западный пост, неподалеку от него разместились все местные заведения, которые могли заинтересовать городскую публику. Лиса не знала, с чего начать. Она старалась не останавливаться, не сильно пялиться на прохожих. Горожан было много, их нетрудно узнать по одежде: все чистое, нерваное, обычное, а если всех местных свалить в кучу, получится пестрая драная масса. Люди выглядели по-разному свободными, и это притягивало – нестерпимо, как Валечкин вишневый пирог, который можно было нюхать, приподняв краешек полотенца, но никогда – пробовать до ужина. Лиса залезала под полотенце почти всей головой, и дышала сахаром с вишней, и глотала слюну – хотелось откусить от пирога хоть кусочек. Точно так же Лисе хотелось сравняться с местными, несмотря на волнение, заявить: вот она я. Лиса подвигала культей в перчатке, помедлила, потом освободила страусиную лапищу от протеза, швырнув его под ноги. Она пошла дальше, по привычке демонстративно прижав искалеченную руку к груди, но на нее почти никто не таращился. Люди останавливали взгляд на лице, разглядывали черную мешковатую куртку, цеплялись за обрубок, и их глаза быстро соскальзывали дальше, вниз, к хорошо проклеенным, блестящим ботинкам. Лиса погладила тугую зарубцевавшуюся кожу и почувствовала себя лучше, квартальный воздух стал легче.

Лиса свернула под первую попавшуюся вывеску, на которой значилось «В морду». Освобожденная от протеза рука придала уверенности, и Лиса решила испытать удачу. Она пробралась сквозь вращающиеся двери – они неохотно скрипели, и Лисе пришлось приложиться к ним как следует, чтобы наконец протолкнуться. Внутри – жарко, высокие потолки, и свет практически не доставал до столов. Длинная барная стойка, немного людей за близко стоящими друг к другу столиками, у стойки желто-серая собака вся в кудряшках. Пес еле-еле приоткрыл один глаз, наблюдая за Лисой, пока та мостилась за свободный столик – удивительно довольная.

слава прогрессу, не бордель.

– Лапочка, что будешь?

Лиса подняла голову и почти уткнулась в бледную, выпрыгивающую из декольте грудь. Официантка зачем-то очень низко склонилась над Лисой, ее длинные рыжие волосы подметали столик, но она улыбалась, и улыбка ее обещала, что сегодня ты непременно любимый гость.

– А что есть?

– Ох, лапочка, прости. – Официантка сочувственно покачала головой и положила на стол бумажное (кто бы мог подумать!) меню.

Лиса провела рукой по заламинированной, липкой, заляпанной картонке. Изображений блюд и напитков не было, как и состава, и подсчитанного БЖУ.

– Ну, мне…

Лиса беспомощно ерзала глазами по меню. Она терпеть не могла выглядеть глупо. Еще в детстве Лиса раздражалась каждый раз, когда у нее что-то не получалось. Она сгорала от стыда и неловкости, и это дурацкое ощущение жгло щеки, уши и под затылком. Обычно люди, конечно, не замечали ни мелких оплошностей Лисы, ни ее несоразмерного смущения, но вот Яков не забывал воткнуть пару шпилек ей прямо в глаз, поэтому Лиса дергалась – по привычке. Она тыкнула пальцем в первое попавшееся наименование – «Нокдаун»:

– А вот это?

Официантка обернулась, посмотрела куда-то в угол зала, и ее улыбка еще потеплела. Лисе подумалось, она вот-вот притянет ее к пухлой груди и пожалеет, как глупое заблудившееся дитя.

– Лапочка, это для смельчаков. История, кстати, зашибись. Я как-то говорю Данте: «Давай запустим твой коктейль – фишку народ оценит». А он мне: «Элечка, для тебя, только для тебя сделаю». – Элечка то и дело поглядывала в сторону, пригнулась к Лисе еще ближе, шепнула почти заговорщически: – Так и сказал. Да. Но ты молчи, лапочка. Данте не любит говорить… О нас.

Лисе хотелось поддержать Элечку, кивнуть или ляпнуть что-то ободряющее, но она понятия не имела, кто такой Данте и почему эта история должна ее впечатлить.

– Данте? – недоуменно пробубнила Лиса, и Элечка в ответ оторопело тряхнула рыжими прядями, ее грудь тоже всколыхнулась – возмущенно.

– Ну да! – хихикнула наконец Элечка. – Лапочка, ты откуда такая вывалилась? Вон же сидят. – Она махнула рукой в сторону большого стола в центре зала. За столом – несколько мужчин и две женщины, и ни у одного на лбу не написано, что он Данте. – Отмечают. Я слыхала, будто подопечный Данте все-таки кокнул. Короля-то. Пока слухи ходят, но, думаю, скоро вздернут перед Дворцом за лодыжки свеженький труп и власть официально сменится. Больно Данте довольный.

Лиса о Кварталах знала то, что положено знать горожанам: есть Король, есть Свита, его ближайшие помощники. Власть в Кварталах менялась часто, но как – ей не объясняли. Лиса запуталась в кровавых деталях, и только имя Данте четкой ритмичной дробью врезалось в сознание – странное, отдающее Городом прозвище.

– Ты совсем облунелая ходишь. – Элечка покачала головой. – Проваливала бы ты обратно, лапочка. Когда новый Король объявится, здесь такое начнется! Несколько дней штормить будет. – Она откинула назад волосы, и они зацепили со стола крошки, пошла к барной стойке, выкрикнув: – Ждан! «Нокдаун» городской! Живее!

– Элечка, та ты не ори, надорвешься! – отозвалась торчащая из-за стойки лысина.

Лиса думала, что Свита – это кучка головорезов. Огромные, злобные, проспиртованные, прокуренные, пропитанные кровью. Она буквально слышала их хрипящие голоса, кожей чувствовала скользкие взгляды. В ее воображении Король Кварталов (обязательно очень жуткий) вместе со Свитой забивал людей палками и кромсал глотки под глубокое тоскливое легато. Она настукивала основную партию пальцами правой руки по столешнице.

Chopin. Nocturne in E-flat major, Op. 9, No. 2

Такт 12/8 1/8си |

1/4соль* 3/8соль фа соль 1/4фа* 1/4ми, 1/8си |

1/4соль группетто (ре, до, си, до) 1/4до 1/8соль 1/4си* 1/4ля 1/8соль |

В детстве Лисе и Лилит, как и всем детям горожан, рассказывали о Кварталах нехотя, зловещим полушепотом, страшно выпучивая глаза. Взрослые твердили, что слухи – не сказка и что реальность в Кварталах жестокая. Разглядывая недружелюбные улицы, вздрагивая от каждого звука, Лиса понимала, что настоящая жизнь в Кварталах переплюнула все детские страшилки. И все-таки она отличалась от ее представлений. За большим столом посередине бара «В морду» сидела Свита, и эти люди не походили на тех, что Лиса еще маленькой девочкой нарисовала у себя в воображении. Злобные мужики в наколках (еще и лысые) правда были. А еще за столом с увесистыми кружками сидели две девушки в широких штанах и таких же широких струящихся плащах. Они громко хохотали, вытягивая под столом длинные ноги в поскрипывающих тяжелых ботинках. Крошечный человек, лицо которого пряталось за спутанной челкой, ковырялся в металлической коробке. И среди них еще один – в отутюженном костюме и широкополой шляпе, с ровно подстриженной бородой и прямым, слишком правильным для здешних мест профилем. Этот последний вписывался в квартальные декорации и одновременно сильно из них выбивался. Лиса нахмурилась. Все в его движениях – в том, как он чуть склонял голову, негромко посмеиваясь над словами соседей, как то и дело поправлял лацканы пиджака, – кричало о Городе. И если был в Кварталах человек с необычным именем, с явно весомой для местных репутацией, то это был он. Данте. Так Лисе показалось. Когда Элечка проскандировала на весь зал название коктейля, предполагаемый Данте вцепился взглядом в посетителей, медленно сканируя каждого, пока не добрался до нее. Лиса не отвернулась. Он городской, он не пугал ее. Данте кивнул и отсалютовал ей бокалом.

– Лапочка, держи. Не свались под стол. – Элечка больше не была так снисходительно мила.

Данте поднялся и пошел к столику Лисы, и чем он был ближе, тем сильнее Элечка краснела-бледнела, тем недовольней выглядела.

Лиса поболтала желтоватую жидкость в бокале, задержала дыхание и опрокинула содержимое залпом. В следующий миг она сложилась пополам под столом, выплевывая на пол остатки, которые еще не успела проглотить, вместе со слюной. Рот полыхал от разъедающей нёбо горечи. Лиса выползла из-под стола, тяжело дыша.

– Всегда берешься за то, что не можешь осилить? – Данте уже стоял рядом, прямо над ней, и Лиса уставилась на него снизу вверх.

Он забрал бокал и допил то, что еще оставалось, даже не поморщившись. В баре стало тише, присутствующие с интересом разглядывали Лису, и ей это не нравилось.

– Всегда лезешь не в свое дело? – огрызнулась в ответ Лиса.

За столами тут же тревожно зашелестело, и Лиса вспомнила, где находится. В Кварталах и за меньшее пристрелить могли, но Данте, как ни странно, улыбнулся.

– Вообще-то да. – Он отодвинул стул и сел рядом.

Данте носил два перстня и запонки с драгоценными камнями. В Кварталах позволить себе драгоценности могли сам Король и члены Свиты, причем из ближайшего окружения. Город давно подмял под себя все предприятия, оставив Кварталам лишь нелегальщину. Местные рубили неплохие деньги на удовольствиях и запрещенке, но Данте носил запонки не поэтому. Власть Города платила Кварталам, чтобы те не препятствовали сообщению между Городом и Окраинами. По Договору. Но в Кварталах никогда не ограничивались официальными бумажками, реальную власть приходилось подкармливать постоянно, пускай даже драгоценными камнями. Украшения, полученные от Власти, Данте и ему подобные носили как трофеи, чтобы продемонстрировать покорность и сговорчивость городских элит.

– Так фишка в том, чтобы не сдохнуть после первого глотка? – Лисе нравилось, что у нее подразвязался язык и привычный контроль над словами отвалился.

Данте махнул Элечке, и она принесла (на подносе) еще два «Нокдауна». Данте подхватил один, взбалтывая вязкую маслянистость.

– Фишка в том, что коктейль нужно разложить по нотам. Как…

– Как шопеновский этюд.

Данте усмехнулся:

– Можно и так. Что чувствуешь?

Лиса попыталась принюхаться, но проспиртованная горечь перекрывала все. В отличие от слуха, заточенного различать оттенки звуков, обоняние с запахами не справлялось. Данте заметил, как она замешкалась.

– Черемуха, тыква, немного гари. Летняя кухня с открытым окном, два стакана, тыквенное печенье.

– Звучит очень лично.

– Запахи всегда про личное. – Данте опрокинул коктейль одним глотком. – Попробуй еще раз.

Лиса снова принюхалась. Если закрыть глаза: душные лилии, свеженапечатанные нотные листы, кожа после лавандового мыла. Она отстранила стакан.

– Ликер-хамелеон, если по-простому. Каждому – свое. Вожу из Города. Вот в чем фишка.

Она кивнула. Данте закурил, и Лиса заметила пачку «Прогрессивного»: некоторые привычки тащатся из Города даже за отщепенцами.

– Ты знаешь, что на тебе за куртка?

Лиса пощупала карманы, словно что-то потеряла. Куртка как куртка (покупками занималась Валечка) – мешковатая, черная, с врезанными на рукавах молниями; запыленный винтаж, схороненный в глубинах их общего шкафа.

– Видишь кантики на рукавах? Такие в свое время делала Ляля Вишневская. Черные с яркой серебристой нитью. Ляля шила одежду еще до твоего рождения, даже до рождения твоих родителей. Ее давно нет, но я слышал, одна контора все еще работает по ее эскизам, все еще вручную, под протекторатом Аукционного Дома.

– Зачем Аукционному Дому шить одежду?

– Откуда ж мне знать: за модой следить, прощения выпрашивать. Попробуй разбери этих душегубов. Позволишь? – Не дожидаясь ответа, Данте потянул язычок молнии вниз, выворачивая ворот куртки, обводя вышитые ребристые буквы Д.Н., переплетенные настолько, что их отдельные очертания едва угадывались. – Точно, ее логотип. Настоящий винтаж.

– Логотип? – недоуменно переспросила Лиса.

– Да, переплетенные буквы Д и Н. «Дураки и нелюди».

– Бред какой-то…

Данте только рассмеялся в ответ и пожал плечами.

О куртке они больше не говорили, но Данте еще долго потирал пальцы, которыми касался букв, словно пытаясь нащупать на подушечках следы вышитых инициалов. Лисе принесли коктейлей, воды, от шкварок она отказалась.

Данте рассказывал о Кварталах – Кварталах для горожанина: что посмотреть, куда сходить, а куда лучше не соваться. Если быть осторожным, отдыхать здесь может быть весело. И спокойно. Так думалось Лисе, как вдруг снаружи все затрещало, застучало, закричало громче, еще громче.

– Буч сдох! Буч сдох!

Лиса обернулась: за дверью будто разыгралась буря из воплей и человеков и с каждой секундой нарастала. В баре тоже повскакивали с мест, опрокинули пару стульев. Зазвенело оружие, и Лиса, кажется, не дышала эти несколько секунд, ждала, что местные вот-вот бросятся друг на друга. Даже пес у барной стойки открыл оба глаза и приподнял кудрявые уши – настороженно. Прежде чем кто-либо успел дернуться, одна из девушек, что сидели за столом Данте, выстрелила в потолок.

Потолок и так походил на наспех прилаженное решето, но Элечка все равно театрально ругнулась.

– Ебстись вам всем в крысосраку! Что ж творите?

– Ну-ка ша! – рявкнула девушка в ответ.

Данте выпрямился.

– Это что еще за блядство? – Лиса тут же зажала рот ладошкой, но оповещения о штрафе ее не догнало, потому что в Кварталах не было ни домашних мониторов, ни личных планшетов, ни запретов на обсценную лексику. «Нокдаун» растекался внутри теплом, сразу же пробрался в голову. Тяжелело, Лиса хихикнула от такой неожиданно безнаказанной вольности.

– Инаугурация. Не самое удачное время ты выбрала для экскурсии по Кварталам. – Данте не очень заботила закипевшая вокруг суета, он выложил на стол оружие, поправил бороду.

– И что делать? – Лиса старалась держаться невозмутимо. Только ее всю распирало – то на нервное хихиканье, то на отдающую спиртом отрыжку.

Все становилось слишком реальным, осязаемым. Опасность можно предчувствовать, но по-настоящему ею проникаешься, когда она залезла на руки и облизала лицо. Лиса терла щеки, опасность не отступала, размазывала едкие слюни по коже. В окно прилетел кирпич, Лиса подпрыгнула на месте, а Элечка опять ругнулась:

– Бесы ебаные!

– Жалкое зрелище, – заметил Данте. Он махнул рукой, и одна из девушек, та, что стреляла, подошла. На ее веснушчатом лице не было даже тени беспокойства – сплошная скука. – Саш, подгони машину. Малолетке здесь нечего ловить.

– До сих пор жалеешь городских? – съязвила Саша.

– Рот закрой.

Саша не услышала. Она ногой открыла дверь, вышла на улицу и сразу же пустила очередь, уже в небо. Кварталы, наверное, и на нее рыпнулись, правда, Саша их не боялась.

Лиса делала вдох, и пыль собиралась в легких комком страха. Данте за локоть выволок ее на улицу – у Лисы не было причин ему доверять, но и других вариантов не было тоже. В конце концов, в Данте было что-то городское, и это успокаивало. В толпе, в моросящей суете коллективной истерики, Лиса не могла пошевелиться. Люди уверенно расталкивали друг друга плечами, огрызались проклятиями. Доставали нож или пушку. Били или убегали. Кварталы пришли в движение – несмотря на хаос, каждый знал, куда его несет.

Лиса была чужой. Конечности потяжелели и тянули вниз, даже мысли застыли. Она не двигалась. Не знала, не получалось. Кварталы вокруг бежали, а Лиса – нет.

горожанка. нет, городская.

Городские – это был синоним слабых. Лису растопчут, сожрут. Она не умела играть по этим правилам.

– В машину. – Данте вынырнул из потока, материализовался из гомона.

Лиса пялилась на него – тупо, жалко.

– К порядку!

Всего один раз Лиса слышала эту фразу, выгравированную на подкорке сознания каждого, кто жил в Городе. Ее использовали ударники для чрезвычайных и не очень ситуаций. Во время массовых мероприятий, если что-то вдруг шло не по плану, ею разгоняли толпу. После этого сигнала ударники имели право перейти к физическим методам воздействия, любым, каким вздумается. Поэтому все горожане реагировали исправно, но Лису смутило не то, что Данте знал эту фразу, но то, как он ее произнес – поставленным голосом ударника. Лиса пошла машинально, и Данте затолкал ее в салон. Она вцепилась в него целой рукой до боли в пальцах. Машин в Кварталах Лиса больше не видела, но даже эту, принадлежавшую Свите, прохожие материли и закидывали чем попало.

– Давай к посту.

– Данте, там на пограничных кипеж, моросят наверняка. – Саша барабанила пальцами по рулю, нехотя трогая машину. Ей все еще было скучно: когда какой-то мужик ударил по капоту, Саша не пошевелилась.

– Завали, и газу. – Данте не был похож на местных, но запросто переключался на их говор, манеру, и они подчинялись не задумываясь.

Данте расстегнул манжеты, и один рукав был в крови. Он бросил запонки (те самые, с драгоценными камнями) на пол, как оторвавшуюся пуговицу, брезгливо поджал губы. Разглаживал лацканы – долго. Долго и нудно.

– Лучше пристегнись. Может немного трясти. – Данте переключался на городскую речь машинально.

Он был городской с головы до ног – в вылизанной одежде, с гладкими движениями, разумными серыми глазами (по-городскому разумными). При этом в Кварталах Данте был своим. Лисе втолковывали, что отщепенцы – позор для Города. У людей в голове не укладывалось, как можно добровольно отказаться от даров Прогресса, чтобы жить так. По мнению горожан, отщепенцы заслуживали презрения, но Лиса смотрела на Данте и не видела ничего предосудительного, ничего, за что его стоило презирать. Он так легко решил помочь незнакомке, хотя его едва ли интересовало, кто она и что в действительности искала в Кварталах. Впрочем, Данте вообще ничего не интересовало за пределами его сосредоточенности.

– Что за инаугурация? – Лисе было неловко нарушать молчание, но слова отвлекали от наблюдения за тем, как машина распихивает прохожих.

Саша глянула в зеркало заднего вида, насмешливо вскинув бровь.

– Когда в Кварталах меняется власть, люди по-разному реагируют. Несколько дней все стоят на ушах, потом либо стихает, либо нового Короля убивают и… Выдвигается новый, как правило – из Свиты.

– А ты не хочешь быть Королем? – Вопрос прозвучал глупо, Саша засмеялась, и Данте предупредительно пнул водительское сиденье.

– Во-первых, я из Города, кто бы что ни говорил, мне этого не забудут. Во-вторых, я слишком, слишком стар для этого. – Данте коснулся застегнутой на все пуговицы рубашки в том месте, где крепился собирающий кристалл.

у него есть души.

– Зато новый Король слишком молод, – снова вклинилась Саша.

– Зато у него хватило духу прострелить Бучу башку, – парировал Данте.

Саша нахмурилась.

– Души – это мерзко, – пробубнила Лиса.

– Очень, – согласился Данте. Он вдруг задумался, посмотрел на Лису так, будто впервые увидел ее по-настоящему. – И все же почему ты приехала сюда?

Лиса больше не колебалась. В Кварталах она почувствовала свободу, ту свободу, которая позволяла говорить вслух, что произошло на самом деле.

– Моя сестра умерла в этот день. После операции. Почти сразу. Дома просто невыносимо.

– Сразу? – Данте наклонился чуть ближе, пытаясь перехватить Лисин взгляд. – Стремительное поглощение?

– Ну.

Данте кивнул. Лисе показалось, она слышит, как он думает. Затем Данте залез во внутренний карман пиджака и протянул Лисе визитку, бумажную визитку.

– Вот. Так ты сможешь со мной связаться. Если захочешь. Можем поговорить, например, о душах.

Лиса взяла визитку. Шершавая поверхность бумаги приятно скользила под одним из оставшихся пальцев культи, и до Лисы дошло, что все это время она ходила без протеза, но никто не обратил внимания, она и сама забыла. Машина затормозила у поста. У ворот выстроились ударники, видимо, до них дошли слухи об инаугурации. Местных, как ни странно, не было видно, и Лиса выбралась из машины.

– Хорошего дня, – сказала она, прижимая культю с визиткой к груди.

Данте засмеялся и покачал головой:

– В Кварталах таких не бывает.

Лиса нырнула обратно в темный коридор. Она несколько раз оборачивалась, нежно поглаживала культяпку – открытую, веселую. Изнутри ее колола электрическая щекотка. Данте сказал, что в Кварталах не бывает хороших дней, но для Лисы один такой день все-таки сегодня.

Дополнение к статье 20 Кодекса Города «НАКАЗАНИЕ ЗА НЕПРИСТОЙНОЕ ПОВЕДЕНИЕ»

Фрагмент

Основная функция статьи 20 Кодекса Города «НАКАЗАНИЕ ЗА НЕПРИСТОЙНОЕ ПОВЕДЕНИЕ» – недопущение угрозы свободе и безопасности горожан, а также поддержание общественного правопорядка и основ идеологии Прогресса.

Непристойное поведение – поведение индивида, подрывающее незыблемость его/ее/их статуса горожанина.

Существуют следующие категории действий, которые могут быть классифицированы как непристойное поведение:

1. Вербальное нарушение

 Высказывание, утверждение и/или иная форма озвученного суждения, прямо или косвенно нарушающего положения Кодекса Города.

 Высказывание, утверждение и/или иная форма озвученного суждения, прямо или косвенно подрывающего основы идеологии Прогресса.

 Высказывание, утверждение и/или иная форма озвученного суждения, прямо или косвенно оскорбляющего представителей Власти Города и прочих уполномоченных лиц.

2. Поведенческое нарушение

 Не согласованные Властью и центральным департаментом Единой Ударной Группы мероприятия – их организация и/или участие в них на территории Города. Список включает казино, тотализаторы, публичные дома, политические дебаты, бои и пр.

Употребление на мероприятиях, согласованных Властью и центральным департаментом Единой Ударной Группы, алкогольной продукции в объеме, провоцирующем непристойное поведение индивида.

 Употребление на мероприятиях, согласованных Советом и центральным департаментом Единой Ударной Группы, любого количества наркотических средств, в том числе лекарственных.

 Публичная демонстрация развратных действий разного характера (в том числе связанных с внешними атрибутами, а именно: макияжем, прической, предметами одежды, аксессуарами и пр.).

 Любое действие, попадающее под характеристики категории мерзотностей.

Полный список и уточняющие расшифровки в Приложении.

* 1 8 6 г.

На похоронах сестры Лиса хотела сказать правду:

лилит была сукой. заносчивой гадкой стервой.

А еще на ее похоронах были лилии. Не потому, что эти цветы до сих пор считались похоронными, а потому, что Лилит их очень любила. Лилит нравились мясистые белые луковицы, вязкий сладкий запах – символ чистоты. Цветы оттеняли ее тщеславие. Лилит шутила, что будет пересаживать себе души, пока не станет самой выдающейся пианисткой Города, не просто известной, но лучшей.

Во время разговоров о душах Лиса вспоминала далекие времена, когда людей продавали, словно предметы интерьера. И вот в их прогрессивном Городе, эпицентре технологического и культурного развития, история повторялась вновь. Участники Аукциона улыбались, поздравляли друг друга с приобретением и совсем не задумывались о том, что там, на верхних этажах Аукционного Дома, умирали ребята с Окраин. Лиса слышала, что в Окраинах всех доноров называли героями. Жалкая попытка оправдать традицию выращивать из собственных детей идеальных доноров. А реципиенты радовались возможности поставить свою судьбу на перезагрузку. Смерть во имя вечной жизни. Такая ирония.

Лилит бредила этой идеей давно, бредила не столько музыкой, сколько славой, творческим бессмертием, поэтому она с легкостью поверила в теории Якова, взращенные на тщеславии, которое учитель и ученица делили на двоих. Лиса знала, что Лилит больше всего на свете хотела душу, которая помогла бы осуществить ее мечту.

В тот день Лилит давала свой первый концерт – первый с новой душой, его поставили на тот же вечер, через несколько часов после пересадки. Она сидела за роялем, безукоризненная в своем двадцатилетии. Ее лицо будто отполировали, и казалось, что кожа слегка подсвечивается изнутри. Лилит была вся в белом, и ее распущенные волосы почти сливались со струящейся тканью платья. Яков, пригнувшись, носился по сцене, и его кудряшки задорно подпрыгивали, а козлиная бородка дергалась, потому что Яков постоянно жевал губы. Лилит закатила глаза и нажала на клавишу – рояль загудел возмущенным до.

– Секунду-секунду, скрипочка! – запричитал Яков. – Не будь такой эспрессиво, Лилит, звездный час никуда не денется.

– Меня сейчас вывернет! – запротестовала Лилит. – Сколько можно тянуть?

Яков ей не ответил, занятый перемахиваниями со светооператором. Яков по-дирижерски выполнял замах (с силой и широко), как если бы пытался прибавить оператору громкости. Лилит возмущенно крутилась на стуле: она сопела, когда злилась, и в такие моменты выглядела на тринадцать. Лиса сидела в первом ряду с родителями. Папин пиджак терся о Лисин голый локоть, и она чувствовала едкий шлейф «Раковки» и алкоголя. Он опять был в Кварталах. Лиса поморщилась и постаралась отодвинуться, насколько позволяло затянутое бархатом кресло, чтобы самой не пропитаться квартальным запахом. Мама сидела с другой стороны – как обычно, прямая, как обычно, в трехдневном молчаливом бойкоте после возвращения папы. В небольшом концертном зале кроме семьи – друзья и «важные гости». Первое выступление старшей дочери после пересадки души с легкостью продали как частное мероприятие. В центре Города обожали все эксклюзивное и закрытое. Так родители и их окружение отгораживались от спальных районов, рабочих областей. Им нравилось быть исключительными среди исключительных.

– Джокозо, дамы и господа. – Яков наконец распрямился, и Лилит тут же вернулась на исходную. – Я с радостью, кон фуоко, представляю свою воспитанницу Лилит Тобольскую. Лилит, скрипочка… – Он повернулся к ней, по срывающемуся голосу было слышно, что Яков вот-вот разрыдается. – Я счастлив, что ты получила первую душу, и я верю, что эта душа станет первым шагом к новым музыкальным вершинам и все они тебе покорятся. Начнем же! Аллегретто, друзья!

Зал загремел аплодисментами.

– Удачи, милая! – выкрикнула мама, и это были первые ее слова за прошедший день.

Лилит разгладила платье, откинула назад волосы и приготовилась. Ей были доступны лишь эти минуты спокойствия. Лилит не видела ничего, кроме нотных листов и клавиш, не слышала ничего, кроме идеально выверенной мелодии.

Chopin. Etude Op. 10, No. 4 (Cis moll)

Непрерывные гаммы шестнадцатых нот в темпе престо.

Мимо.

Лиса вздрогнула. Яков замотал головой, будто кто-то его напугал. Она сбилась. Лилит не сбивалась, только не на четвертом этюде в до-диез миноре. Лилит чуть сгорбилась, замерев на мгновение, и продолжила играть.

Шестнадцатые вновь продолжают набирать обороты, чередование узких и широких положений рук и харáктерный, выверенный темп – стремящееся к катарсису престо.

Мимо.

Мощные звуковые эффекты переплетающихся арпеджио с доминантсептаккордами в левой руке сопровождаются нескончаемыми шестнадцатыми.

Мимо. Мимо. Мимо.

В зале зашептались. Пальцы Лилит корчились над клавишами, затем свалились на колени и вцепились в платье. Она согнулась еще больше, и ее вырвало.

Кровь заляпала белый рояль, белое платье, белые колени Лилит. Кто-то закричал. Лилит вырвало еще, и она медленно завалилась на бок.

– Прэсто! Помогите! Прэсто! – Папа успел подбежать и подхватить Лилит, а Яков все скакал по сцене, подпрыгивал и верещал.

Мама крепко обхватила Лису, не давая ей сорваться с места. Крик стал невыносимым. До Лисы дошло не сразу: кричала она сама.

Срочная бригада из Аукционного Дома прибыла быстро, и Лиса залезла в машину вслед за спасателями. Она забралась прямо на носилки, отмахиваясь от рук, что пытались ее удержать, и уложила голову Лилит себе на колени, пока они мчались до медицинского корпуса. Город с издевкой бросался гудением встречных машин и духотой, даже из кондиционера дул горячий воздух. Колени у Лисы были мокрыми и липкими от пота и крови сестры.

– Спо-о-о-ой мне-е-е. Эту-у-у-у песню-у-у. Чтобы я душу прода-а-а-ала-а-а-а.

Голос у Лисы дрожал, поэтому она просто подвывала, разглаживая мокрые липкие пряди на голове Лилит. Сестра ненадолго затихала, куксилась и облизывала окровавленные губы, слабо хваталась за Лису. Лиса на нее не смотрела. Она уставилась прямо перед собой, горячие слезы вычерчивали полоски на щеках и подбородке, затекали в рот.

Лилит умерла быстро. Всего за несколько часов новая душа разъела ее внутренние органы. Но Лисе казалось, что это не закончится. Крики, судороги, метания, вот это все.

– Убейте! Убейте! Сука, убейте же меня! – Лилит верещала как резаная до самой последней секунды.

Ее привязали к койке кожаными ремнями, чтобы она не покалечилась. Лиса все равно держала сестру за руку, и она выламывала ей пальцы. Для стремительного поглощения не изобрели обезболивающее.

– Вытащи! Вытащи ее из меня! – Лилит выпучивала заплывающие глаза. Черный зрачок разливался, заполняя глазное яблоко полностью. Верный признак неприжившейся души.

Родители стояли с другой стороны кровати, и Лиса по их лицам видела: они не могли поверить, что души, на которые они чуть ли не молились, прикончили их дочь.

– Вытащи! Твою мать, вытащи!

Новая судорога надломила ее тело, и Лилит булькнула кровью последний раз. Захрипела и затихла.

Погасла, как перегоревшая лампочка. Лиса принялась молча оттирать кровь с ее лица, волос.

– Я люблю тебя.

Они никогда не говорили этого друг другу. Они прижимались плечами, обменивались записками на занятиях с Яковом, переговаривались на выдуманном, понятном только им языке. Они обходили стороной эти прямые, грубые слова, страшились их несуразности. Лиса поморщилась. Теперь можно. В последний раз все можно.

Лиса не знала, сколько просидела, умывая Лилит, оттереть волосы так и не получилось. Когда она вышла в коридор с тяжелой головой и пустым сердцем, родители разбирались с Банком. Высокий тощий мужчина в огромных очках и желтом свитере под белым халатом возмущенно качал головой:

– Нет, это вы послушайте. Стремительное поглощение необратимо. Наши исследования минимизируют возможность аллергической реакции, но такое случается!

– Она же ребенок! – Маму колошматило, еще чуть– чуть, и она бы вцепилась мужчине в лицо, выколола ногтями-когтями ему глаза.

– Технически она уже два года как совершеннолетняя по городским стандартам и несколько месяцев – по стандартам Банка Душ для пересадки. – Он говорил язвительно, логические нестыковки в словах женщины, потерявшей ребенка, явно действовали ему на нервы.

– Постойте. Как вас? Кисловский? Варлам Кисловский? Короче, уважаемый, – вмешался папа, – вы уверены, что ничего не могли сделать?

– Решительно уверен! – У Варлама покраснели щеки от возмущения. – Природа аллергической реакции до сих пор не изучена до конца, и предсказать ее невозможно. Перед процедурами с реципиентами в обязательном порядке проводят инструктаж, рассказывают о рисках. И вам рассказывали.

– Да, но вы говорили, что риски минимальны.

Варлам хихикнул. Он был ненастоящий: его лицо странно подергивалось, он невпопад размахивал руками и не сдерживал смешки и ужимки. С трудом верилось, что именно этот человек, помимо основателя Аукционного Дома, посвящен в тайны душ.

– Минимальны, это правда. Около шести процентов, менее одного процента для стремительного поглощения. И все же этот процент существует. Вот он. – Варлам ткнул пальцем в палату, где на перепачканной кровью кровати лежала мертвая Лилит.

Кислород выбили из легких, и Лиса задохнулась. Отшатнувшись от Варлама, она поплелась в сторону лифтов. Лиса не слышала маминых рыданий, задумчивого молчания отца, даже в собственных подвывающих вздохах не могла разобраться.

– Лиса, Лиса! – Яков схватил ее за руки. Лиса не сразу сконцентрировалась на старом лице, прыгающих кудряшках. – Долорозо, моя арфочка. Какая трагедия!

Ей хотелось, чтобы он сказал что-нибудь настоящее, объяснил, почему так получилось, признал, что чудовищно ошибался. Лисе хотелось услышать хоть какое– то оправдание произошедшему. Бессмысленность обступала со всех сторон.

– Не выдержала! Душа не выдержала ее таланта. – Яков захныкал, так глупо захлюпал носом.

– Н-не… Не выдержала таланта?

– Конечно, арфочка. Но не переживай! – Яков взял ладони Лисы и затряс ими перед лицом. – С тобой такого не случится. Эти руки! Ты станешь великой.

Лиса молча смотрела в глаза Якова. Блестящие безумные козлиные глазки. Затем перевела взгляд на свои руки: аккуратные кисти, длинные пальцы, которые с самого детства надрывались над черно-белыми клавишами. До изнеможения. До одурения. До совершенства.

– Твой талант выдержит.

Да, все говорили, что у нее талант. Но она его не хотела.

Люди часто мечтают о даре, о врожденной формуле успеха, благодаря которой человек становится уникальным по определению. Одаренный с легкостью познаёт то, что не под силу большинству, создает нечто, что выделяет его из толпы. Вкупе с усердной работой дар создает иллюзию совершенства.

Лиса не хотела быть талантливой. Больше нет.

Она вывернулась из рук Якова, ломанулась дальше, на полном ходу ее взгляд зацепился за мужчину, который стоял в стороне, явно пристально наблюдая за происходящим. Лиса врезалась в его глаза, внимательные голубые осколки равнодушия, острые скулы, вздернутый подбородок, руки на поясе – расслабленная поза властности. Но смущение оказалось мимолетным, двери лифта закрылись прежде, чем Яков успел крикнуть что-то о предназначении.

С того момента, как пульс Лилит выровнялся в непрерывную линию, Город превратился для Лисы в клоаку. Она пошла домой пешком, и воздух, пропитанный парфюмом (ее? чужим? Лилит?), обмотался удавкой вокруг шеи. Город собственноручно хотел прикончить Лису. Люди, в это время дня текущие навстречу плотным потоком, раздражали голыми шеями. В Городе шею закрывали лишь те, у кого еще не было душ. Собирающий кристалл (крохотный блестящий сосудик, присосавшийся к яремной ямке) подчеркивали временными татуировками, подвесками. Каждый будто кричал:

смотрите, я за кем-то донашиваю жизнь.

Горожане радовались чужой смерти. Своей тоже радовались. Они выкинули в Кварталы наркотики, а сами подсели на иглу похуже – продали себя в рабство Аукционному Дому. Лиса тянулась к шее, трогала гладкую кожу.

Лилит умерла из-за стекляшки, из-за мечты, которая не была даже на сто процентов ее собственной. Яков сказал, что с Лисой такого не случится.

Она открыла магнитным ключом двери лифта, жмурясь и отворачиваясь от семейного портрета, где Лилит еще была жива, где ее глаза еще искрились заносчивостью, и стеклянный кубик привез Лису наверх. В квартире Лиса не стала включать свет. Она растирала по лицу тушь, сопли и искала на кухне слесарный молоток. Валечка любила отбивать им мясо, обычные кухонные ее не устраивали.

– Ну-ну! Лиска, ты, что ли? Дома уже?

Слесарный молоток помог избавиться от боли, но самое главное – от таланта. Лиса ударила дважды, зажмурившись, не глядя, опустила увесистую железяку на кисть. Своего крика она снова не слышала, боль физическая пронзила тело ударом тока, от кончиков пальцев до макушки, прострелила острым разрядом конечности.

– Лиска! Что это? Что?! Да как это ты!..

Лиса прижала искалеченную руку к груди и завалилась на подоспевшую Валечку, думая о том, что даже сейчас боль не сравнится с терзаниями пожирающей тело души. Стремительное поглощение. Так ведь они обозвали смерть ее сестры? Валечка дергала Лису за плечи, пытаясь выволочь ее из кухни. Остальные, родители и Яков, нашли Лису нескоро. К ее радости, нашли ее одну. Таланта больше не было.

ИЗ ТАЙНОЙ ПЕРЕПИСКИ ДАНИИЛА КРАЕВСКОГО И ВАСИЛИСЫ ТОБОЛЬСКОЙ

Для Лисы. Лично в руки

Если ты читаешь это письмо, значит, все удалось.

Видела ли ты когда-нибудь настоящие письма? Вряд ли. Их перестали писать задолго до нас, до тебя точно. Но они живее графических эмоций. Ты можешь потрогать бумагу, иногда на ней остаются жирные следы от пальцев, увидеть, где у меня дрожала рука, а где буквы стоят слишком твердо. Почерк заменяет интонации, и, возможно, я взаправду тебя услышу.

Найди бумагу, используй только ее. Письменная переписка незаконна, потому что ее сложнее отследить. Практически невозможно, если не искать специально. Скажу по секрету: во Власти, в Аукционном Доме, в центральном департаменте ЕУГ – везде до сих пор работают на бумаге. Не спрашивай, откуда мне это известно, просто знай, что и в этом они стоят как бы над нами. Они думают, что сами создали Прогресс. Глупость.

Мой человек будет ждать тебя завтра на Центральной набережной у моста Единства, сможешь передать ответ. У меня остались в Городе кое-какие ниточки. Добавлю лишь: если ты решишь использовать это письмо против меня, я смогу за них дернуть. Мне бы очень этого не хотелось.

Для Лисы. Лично в руки

Тебе хватило духу вернуться в Кварталы. Ты либо отчаянная, либо не понимаешь, что творишь. Детали меня не особо волнуют, главное, что мы договорились. План у меня был последние несколько десятилетий, все никак не срасталось. Потихоньку решается.

В последний твой визит улицы еще были неспокойные, теперь окончательно поутихло.

Не забывай об осторожности. Ты справляешься, просто не расслабляйся. Еще одной попытки не будет.

Для Данте. Лично в руки

Дома спрашивают, куда я так часто исчезаю. Валечка будет разнюхивать, но она слишком меня любит, не выдаст. Не думала, что Кварталы могут стать по-настоящему теплыми. И меня раздражает, что ты вдруг решил отложить наши встречи. Ты слишком осторожничаешь. Мой отец и так постоянно ездит в Кварталы, а меня там до сих пор никто не узнал.

Ладно, Прогресс с тобой.

Зато, кажется, я впервые говорила о Лилит по-настоящему. Я так мало знаю тебя, еще меньше – о тебе, но ты единственный знаешь всю правду об идеальной старшей дочери. Так по-идиотски. С незнакомцами всегда проще; чем ближе человек, тем сложнее становится, тем тяжелее ворочается язык.

Для Лисы. Лично в руки

Ездили с Адрианом на пересмотр договора. Представление удалось. Душу ему дадут, в этом я не сомневаюсь, Кисловский тут не помеха, хоть и тип он мерзейший. Впрочем, его можно понять, поверь, судьба у него не из легких. Адриан тоже выкинул фокус, не совсем по сценарию, не обсудив предварительно, – потребовал не только душу, но и особый порядок проведения операции. Для нас так даже лучше, я его недооценивал. Что-то мне подсказывает, что здесь без тебя не обошлось. Ты ему рассказала про особый порядок? Науськала его рискнуть посильнее?

На консультациях выясни поподробней про этот особый порядок, раз надоумила.

Для Данте. Лично в руки

До операции времени не так много, я скорее удавлюсь, чем позволю пересадить себе душу. Я видела, как моя сестра сгорела буквально за несколько часов, как мой учитель медленно гнил, как моя мама пьет и блюет одновременно после каждой новой пересадки. Все из-за душ.

Я хочу, чтобы ты понял, как серьезно я настроена. Все это нужно прекратить, и, если вы с Адрианом способны этого добиться, я с вами.

Я повторяла тебе это тысячу раз, повторю тысячу первый. Ты постоянно меня проверяешь.

Для Лисы. Лично в руки

Я ждал твоего письма, но ты решила меня избегать. Я не хотел тебя обидеть, то, что произошло между нами… Я даже не мог предположить…

Ты мне небезразлична, Лиса. Не смей думать иначе, не будь так упряма. Хотя именно это ты и делаешь – упрямишься как ослица. Мы должны говорить о деле, скоро действовать, а мы вместо этого ведем себя как дети. Ты и есть ребенок. Видит Прогресс, не на детях держатся перевороты, а я полагаюсь на двух малолеток. Упертейших.

Я отвлекся.

Я не хотел. Вернее, конечно, хотел, и ответственность за все произошедшее целиком на мне. Мы увлеклись, ты чуть не просрочила пропуск, тебя могли искать. Такие ошибки мы не можем себе позволить. Слишком рискованно.

Надеюсь, ты не бросишь все из-за того, что случилось. Мы все еще нуждаемся в тебе. Я нуждаюсь. Консультация уже вот-вот.

Я ни о чем не жалею, ни об одной секунде. Мы – буквально – по разные стороны Стены. И что бы ты ни говорила, ты не создана для Кварталов. И для меня. Ты заслуживаешь чего-то большего; мой срок, хоть и дольше среднего, человеческого, почти подошел к концу. Если честно, я подустал жить.

Для Данте. Лично в руки

Я не избегала тебя. Я хотела подумать. Все это мелочи, Данте. Нет никакой связи, уверена, ты сам это понимаешь. У нас есть общая цель, и иногда это сильнее всего остального. Я не хочу усложнять.

Не перегибай. Я в состоянии распоряжаться своей жизнью. И если ты думаешь, что я не создана для Кварталов, то ты самодовольный мудак. Я знаю, кем ты был здесь. Знаю, кто твоя семья. Краевские пригрелись под боком у Власти еще задолго до тебя, задолго до того, как ты пересадил себе первую душу. Что бы ты ни говорил, ты куришь сраный «Прогрессивный табак». И пытаешься доказать мне, что Я не создана для Кварталов? Почему тебе можно сбежать из Города, а мне нет?

Я не ребенок. Из нас двоих ТЫ ведешь себя так.

На консультации я уточню детали, но нам придется много импровизировать. Во всяком случае, к тому моменту, как нас схватят, с душами так или иначе будет покончено. Хотя, если честно, мне кажется, ты знаешь куда больше о том, что́ там творится на самом деле. Я не глупая, Данте. Если тебе сто лет, значит, ты был в первых рядах операций по пересадке.

Я не требую объяснений, просто напоминаю, что ты раз– глагольствуешь о доверии, а сам пиздец как недоговариваешь.

Для Лисы. Лично в руки

Знаешь, почему я выбрал тебя? Не потому, что у тебя хватило мозгов припереться в Кварталы в одиночку, но и поэтому тоже. Я сразу заметил: тебя что-то гложет, и это что-то – именно то, что нам нужно, чтобы все изменить.

Я не считаю тебя глупой, Лиса, как минимум ты умеешь считать. Что мне еще сказать? Браво.

Мы правильно поступили, лучше оставить как есть. Мне приятно знать, что между нами останется недосягаемое желание. Томление приятней реализованных помыслов. Я называю это эстетикой невозможного. Мы невозможны, Лиса. Но все, что я делаю, – и для тебя тоже.

Для Данте. Лично в руки

Да, невозможны.

* 1 8 9 г.

Валечка караулила Лису у ванной. Лиса даже сквозь шум воды слышала ее причитания, сливающиеся в обычную Валечкину утреннюю мелодию. Мама велела Валечке стеречь дочь, потому что боялась, что в такой важный день Лиса непременно все испортит, и Валечка (любимая, нежная) превратилась в одного из про-псов, жрущих людей на границе с Кварталами. Лиса умывалась, Валечкино бормотание сгущалось, и Стена, огораживающая Город, навалилась на комнату, на саму Лису, еще немного – и рухнет. Хватит.

– Прекрати! – Лиса почти пришибла Валечку дверью, когда выходила. – Достало твое завыванье. Никуда я не денусь.

Лиса и за пределами кухни старалась во всем Валечке угодить, но иногда она специально изображала наглую хозяйку, и Валечка дула губы на Лисин вздернутый нос. Каждый раз, когда Валечка выполняла мамины порученьица, это походило на маленькое предательство.

– Ну-ну, дела, ты и не красилась толком, так и пойдешь с больным лицом? – Валечка попыталась ущипнуть Лису за щеки, чтобы те зарумянились, но Лиса вцепилась культей в Валечкину руку, и та, крякнув, отступила на два шага. Лиса все еще держала.

– Так и пойду. – Указательный и большой пальцы продавливали кожу, Валечка нукала уже жалобно, Лиса все выкручивала культю, будто хотела намотать на нее Валечкину дряблую кожу. – Скажи спасибо, что я вообще здесь.

Валечка приседала и хныкала. Валечка начала пятиться. Валечка заморгала часто-часто и заплакала. Лиса отпустила.

– Ты страшная, Лиска, – сказала Валечка и выбежала из комнаты, прижимая покрасневшую руку к груди.

Лиса рассеянно дотронулась до лица: от недосыпов она и правда стала зелено-бледной.

Если бы не Данте, Лиса ни за что бы не согласилась. Незадолго до Аукциона реципиенты встречались с представителями Аукционного Дома, где им рассказывали об особенностях операции, возможных рисках и последствиях, выдавали результаты предварительных исследований. В отдельных случаях встречи проводились индивидуально. Лиса знала, что особый порядок существует, поэтому и предложила Адриану требовать и его тоже – увеличить шансы было не лишним. Данте хотел, чтобы Лиса разведала обстановку, осмотрелась, словом, ничем не выдала, что они удумали сорвать Аукцион.

Они с Данте лежали в постели, Лиса разглядывала резной потолок и улыбалась тому, как забавно дергается хрустальная люстра. Этажом выше Адриан устроил концерт в честь самого себя и изо всех сил лупил по барабанам, и совершенное отсутствие ритма его не заботило. Дворец дрожал, Данте закатывал глаза, а Лиса не переставала улыбаться – все ее радовало и удивляло в квартальном мире. Тогда Данте и сказал:

– Консультация должна состояться. Веди себя как обычно. Не привлекай внимания.

– Я поняла. – Она потянулась.

Лиса не знала, как объяснить, что, если она запросто согласится, это как раз и насторожит родителей. Но это была ее проблема, она не хотела облажаться.

Данте плотно задергивал шторы, когда Лиса приходила. Ей нравилось прятаться за размытым смогом светом, нравилось, что они не обсуждали то, чем занимались. В Городе Лиса повсюду рыскала, лишь бы разузнать что-то о Данте: она собирала его по частям, для себя. Об отщепенцах говорили мало, Лисе попадались отдельные отрывки его жизни до Кварталов. Даниилу Краевскому (его настоящее, вернее, старое имя Лиса выцепила у Валечки) было больше ста лет. Его отец был главой ЕУГ (Единой Ударной Группы, правоохранительного органа Города), мать – хирургом, но оба они давно умерли. Даниил пошел по стопам отца, отслужил несколько лет (вот откуда поставленный голос), один год даже командиром отряда, а потом ушел. В *119-м для Города Даниил Краевский официально перестал существовать. Складывая эти кусочки в голове, Лиса садилась за рояль и одной рукой пробегала по клавишам. Случайная мелодия вспыхивала и стихала, запечатывая в себе все, что относилось к Данте. Впервые за три года Лиса начала играть (не играть, конечно, скорее поигрывать), и только благодаря знакомым звукам она оставалась спокойной, делая вид, что недосказанности между ними ее не трогают. У Лисы получалось выглядеть равнодушной, почти не касаться Данте после секса и не засматриваться на его профиль, пока он вез ее обратно к посту. Лисе все это удавалось. Не без труда.

После того как все случилось впервые, они договорились провести черту – всего одну черту, которую неосторожно переступили. Из черты надо бы выстроить забор, целую стену выше той, что отделяет Город от Кварталов. С тех пор они делали это еще много раз, но про черту не заговаривали, хотя ее присутствие чувствовалось так ясно, она была практически осязаема. Возможно, поэтому они по очереди перебрасывали мячик ответственности. Лису грело ощущение неправильности, от мысли, как неуместна, вредна и неосторожна их связь, у нее по телу растекалась истома, и на некоторое время Лиса даже забывала о Лилит. Чаще месть, наоборот, связывала их крепче. Данте о своей не рассказывал, его выдавали их долгие обсуждения душ, которые неизбежно выводили чрезмерно уравновешенного Данте из себя. Лиса заметила, как в раздражении коверкается его голос, и поняла: у мести Данте тоже есть имя.

– Пошли посмотрим? – Не дожидаясь ответа, Лиса натянула штаны.

Трусы все еще были влажные и терли промежность. Лиса поморщилась. После секса собственное тело ненадолго становилось чужеродным и даже противным.

– Что? Куда?

– Как он играет!

Данте усмехнулся и кивнул на потолок: люстра продолжала вздрагивать.

– Ты в курсе, что к Королю не пускают кого попало?

– Это ты кто попало?

Данте смотрел на нее дольше, чем нужно, может, ему тоже было неприятно – так совесть шептала о том, чего никогда не было, и вот опять.

– Вы совсем?! – взревел Адриан, когда Данте собственным ключом отпер дверь в королевские покои.

Лиса осторожно шагнула вперед, и у нее перехватило дыхание: стены и потолки в лепнине, люстра еще ярче, чем у Данте. Повсюду кучи хлама, бутылки из-под «Кома-Тозы», спертый потный воздух. Посреди этого действительно королевского бардака сидел Адриан за барабанной установкой.

Лиса еще не видела Адриана во Дворце во всем королевском величии, и Данте не уставал повторять, что Адриан в этих комнатах – квинтэссенция квартального колорита. «Ты таких Королей еще не встречала», – подмечал он с ласковой снисходительностью, и Лису колола ревность. Данте правда считал Адриана особенным. «Я никаких не встречала», – огрызалась она в ответ.

И вот Лиса его увидела. Тощий, в кожаной куртке на голый обтатуированный торс, вытянутое лицо и зеленые глаза, обведенные черными кругами. Грязные волосы зачесаны назад, сверху – самая настоящая корона. Адриан потряс над головой барабанными палочками:

– Третью пару разъебал, ты прикинь?

Адриан выглядел таким нелепым и непосредственным с этими палочками, а еще он смотрел на Лису по-доброму, когда она потом несколько часов кряду учила его, оставив барабаны, ласково жать на клавиши рояля, что пылился в углу. Больше таких глаз она у него не видела.

Вот ради чего Лиса возвращалась в Кварталы. С каждым разом ей все лучше удавалось не замечать грязь, вонь, крыс и смерть, которая в Кварталах росла и жирела – столько было работы. Но здесь и смерть ощущалась иначе, не холодной, как в брюхе Аукционного Дома, обычной, и люди ее не боялись. Лисе казалось дикостью то, с какой легкостью Адриан и другие размахивали пушками, причем не просто размахивали, стреляли тоже, раз – и всё. Но злыми они не были.

Совсем другие ощущения были от Аукционного Дома, для Лисы он навсегда – концентрация ее беспомощности. Когда машина завернула на парковку, Лиса прогнала в голове еще раз: Данте, барабаны, запах острого мяса, суету Дворца и Лилит. Пока они шли внутрь, мама подозрительно молчала. В этих коридорах Лиса снова слышала, как кричала ее сестра, чувствовала, как мучительно она умирала. Лиса погладила культю в протезе: бионические пальцы ныли, пускай Лиса понимала, что болят ее, настоящие, которых больше не было.

– Консультацию проведет сам глава Банка, представляешь? – Мама взволнованно заерзала в кожаном кресле.

Охрана проводила их в приемную на первом этаже, где Аукционный Дом еще походил на обычную гостиницу. Пахло кофе, липой и немного выпечкой. Все выглядело не так, как в больничном крыле, чувствовался уют, но Лиса все равно не могла расслабиться. Фальшивое, напускное, ее от всего мутило.

– Ага, тот, кто воткнул Лилит не ту душу?

– Лиса, – зашипела мама, – умолкни.

Мама заозиралась, будто кто-то мог их услышать. Наверняка мог и наверняка слышал. Лиса хихикнула – если нужно, она сможет и повторить. Лиса теребила в пальцах платок, который дал ей Данте, она с ним не расставалась. Шелк был мягким, пальцы гладко скользили по ткани, спотыкаясь лишь на вышитых буквах Д.К. и короне, которая, как Лиса уже знала, символизировала принадлежность к Свите. В Городе о квартальной символике мало кто знал, и Лиса с особым удовольствием размахивала платком перед носом матери.

смотри, мамочка, вот моя тайная жизнь, мой план и моя месть.

Эти мысли становились осязаемыми, когда Лиса брала в руки платок, – так она чувствовала себя неуязвимой.

– У меня мало времени, так что поторопимся. – Он открыл дверь с ноги.

В дурацком цветастом костюме, небесно-голубом. Варлам Кисловский. Лиса запомнила это имя сразу, чтобы было удобней его ненавидеть. С виду глава Банка казался довольно безобидным, но стоило посмотреть ему в глаза, все становилось ясно: ненормальный. Глаза у Варлама были разные, изменялись в зависимости от степени его сумасшествия, но сейчас – бегающие, расфокусированные зенки.

А еще Лиса помнила его в день, когда умерла Лилит. Пока Лилит укладывали в палате, Лиса стояла у входа, вся в крови, и Варлама вызвали по громкой связи, он приехал на служебном лифте. Варлам громко ругался, и сотрудники перед ним растекались, а он все командовал: «Вяжите! Крепче вяжите!»

Потом завертелось, Лилит домучилась, и перешли к бумажкам. Все разбирательство Варлам подытожил одним словом: «Ясненько». И что-то черкнул в папке, поморщился.

Об этом рассказал уже папа, он еще долго повторял эту историю, почти каждый день за ужином, ковырялся в тарелке и приговаривал: «Ясненько… Нет, он так и сказал – ясненько!»

Варлам уселся в кресле напротив, подсобрался и выдохнул:

– Ясненько! – Лису передернуло. – Напомните номер?

– Двести шесть ноль два, – с готовностью выпалила мама и заулыбалась.

Лиса про себя заметила, что новая душа прижилась в маме окончательно. Она посвежела и теперь точно могла сесть на шпагат, как в молодости, когда танцевала.

– А, конечно! – Варлам чертыхнулся.

Вошла женщина с тележкой, на тележке дымился чай.

– Ида, куда чай? Ну куда твой чай?! Убери! Кыш! – Варлам махнул на женщину рукой, и та, насупившись, засеменила обратно. Варлам в ту же секунду о ней позабыл, переключившись на гостей: – Вот и очередь младшей? Решительно прекрасно. – Он хихикнул и пальцем прижал съехавшие с носа очки.

Лису опять передернуло.

– Сдохнуть?

– Лиса!

– Ничего-ничего. – Варлам открыл лежащую перед ним папку, просто для виду, на деле он не отрываясь разглядывал Лису. – Человеческие особи в ее возрасте склонны к такому поведению.

– Я совершеннолетняя, – огрызнулась Лиса, – этого достаточно.

– Ты не слишком фильтруешь, что ты говоришь, значит, недостаточно. Решительно недостаточно.

Варлам все пялился, под его взглядом чесались ляжки. Он не обращал внимания на маму, бормочущую благодарности и комплименты тщательности исследований, только смотрел, заставляя Лису чесаться. Она прижала обмотанный платком кулак к губам, пытаясь сосредоточиться.

– Что с моими показателями?

– Лучше, чем были у твоей сестры. Ведущая душа сильнее, побочки маловероятны.

Все считали, она чуть-чуть лучше, чем Лилит. Лиса поняла: если допустит пересадку и не умрет, прикончит себя сама. Она не выдержит.

– А стремительное поглощение?

Варлам сложил руки на столе домиком, у него побелели костяшки пальцев.

– Менее одного процента…

– Лилит – этот процент, – не унималась Лиса.

– Замолчи! Замолчи-замолчи! – не выдержала мама.

– Все в порядке, говорю же. – Варлам осадил маму, но у самого грудь под пиджаком ходила ходуном. – Да, поэтому и ты, и еще несколько поколений вашей семьи вряд ли в него попадете.

– А когда операция?

– Мне решительно непонятна твоя настойчивость.

– Хочу быть готова. – Лиса пожала плечами.

Варлам рассказал. После официального окончания торгов гости со специальным допуском отправляются на операционный этаж и готовятся к процедуре. Предварительно лучше воздержаться от употребления спиртного и жареного. Не потому, что вредит процедуре, просто Варлам не переносил запах спирта и масла, хотя перед операцией и правда не стоило налегать на что-то, кроме воды. Финальная проверка проводится на операционном столе.

звучит как шанс.

Лиса мысленно поставила галочку.

Сама операция займет ровно пять минут, ни секунды дольше. Важно, что в этом сезоне торгов операцию сначала проведут Королю Кварталов.

– Нам оперироваться после этого сброда? – поджала губы мама.

– Я сам не в восторге, но таково распоряжение хозяина Аукционного Дома. Власть его поддержала. Воп– росы?

Мама цокнула, но промолчала.

– А донор? – Лиса ткнула пальцем в анкету, лежащую перед Варламом.

На днях ей пришлось устроить целый спектакль, когда мама пришла в комнату Лисы с планшетом, чтобы они вместе выбрали донора. Она капризно причитала, ёрничала, как Лилит когда-то. И мама поверила. Поверила, что Лиса взаправду передумала. Она же запомнила лицо девушки, которой собиралась не позволить умереть. Сейчас та смотрела на нее с глянцевой фотографии на столе главы Банка Душ.

Варлам закрыл папку:

– Оболочки утилизируются по протоколу.

Лиса представила, как мертвые тела сваливают в большую кучу где-то на этажах Аукционного Дома. Мертвый мужчина уперся пяткой в лицо мертвой женщины. Мертвая женщина грудью придавила другую мертвую женщину. Мертвая рука под мертвым пузом, мертвый локоть рядом с мертвой ягодицей. Их всех облили бензином и подожгли, и никто на Аукционе, поднимая таблички с номерами, не вспомнил о мертвецах, хотя в помещении для торгов несло жженой плотью. Чтобы смерть заметили, она должна подойти вплотную, но некоторые не видят и так.

– Не оболочки, это люди.

– Как только они подписывают бумаги – не совсем. Все добровольно, Лиса. Аукционный Дом не присваивает души силой. Это выбор.

– Как будто им есть из чего выбирать.

– Лиса, – опять шикнула мама.

Лиса сама бы на себя шикнула, заткнуться у нее не получалось, зато она, как и обещала Данте, вела себя «как обычно».

– Я объясню. – Варлам поднял руку, его глаза лихорадочно забегали, будто он зачитывал текст, висевший у него перед глазами и видный ему одному. – Сакральное значение смерти переоценивают. Как видишь, мы научились ею управлять…

– Не всегда!

Варлам улыбнулся почти с сожалением. Он сочувствовал не Лисе, скорее ее ограниченности, ее неспособности, нежеланию принять Прогресс.

– Безупречность системы достигается не сразу, девочка. Так как мы занимаемся проблемами… важнейшими, я бы сказал, судьбоносными для Города, сбои системы воспринимаются иногда… слишком остро. Издержки человеческой психологии, будь она неладна. Исключения лишь подтверждают правило, это просто погрешность.

– Вы хотите сказать, что горе целой семьи – мусор?

Варлам снял очки и протер глаза. Лисе показалось, только в этот момент она смогла сделать один неуверенный вдох, а ему это все начинало надоедать, Лиса с ужасом ждала коронного «ясненько».

– Все, что я хочу сказать… – Варлам развел руками. – Лиса, ты убивала когда-нибудь?

Замолчали. Варлам ждал. Ответ был очевидный, но Лиса тянула.

– Нет.

– Тогда поверь мне как ученому: в этом нет ничего примечательного. Это просто конец. Я точно знаю, что пойдет на пользу Городу.

Лиса моментально обратилась в Василису Тобольскую, горожанку и талантливую пианистку, ту Василису Тобольскую, которой она мучила Валечку и которая так кстати всплыла сейчас, – отполированный надменностью взгляд. Даже мама его не выдерживала, отворачивалась. Ни секунды не колеблясь, Лиса сказала:

– Откуда? Вы сами не из Города.

Варлама перекосило: он нюхнул тухлятины. Так пахло его прошлое, и Лиса, как и все в Городе, об этом знала. На прощание Лиса улыбнулась Варламу – очаровательно и открыто, как умели горожане по праву рождения, приезжим такой уровень лицемерия был недоступен.

На следующий день Лиса сказала Данте, что переживать не о чем, все прошло «как обычно».

Настоящим подтверждаем согласие на проведение операции по пересадке души.

Имя реципиента: Василиса Тобольская.

Регистрационный номер выбранной души: 206:02.

Основание для проведения операции: достижение нижнего порога способности ведущей души абсорбировать новую, т. е. биологического возраста 20 лет.

Как законные представители реципиента даем согласие на покрытие всех необходимых расходов в случае отказа от операции, чрезвычайных ситуаций в ходе операции, наступления аллергических реакций во время /после проведения операции.

Налог на утилизацию оболочки: оплачен в соответствии с требованиями.

Отказ от претензий в отношении ОБО «А.Д.»: подписан в соответствии с требованиями.

Михаил и Паулина Тобольские

* 1 8 7 г.

Лиса понимала, что зациклилась на смерти. После Лилит она ее не отпускала. Лиса держала смерть, а не наоборот. Ей казалось, что смерть – новая закономерность ее жизни. Умирали цветы на подоконнике и у кровати, неблизкие знакомые, поэтому, когда это случилось с Яковом, она не удивилась.

Лиса не видела лица Якова на похоронах. Гроб был закрытый: тех, кого сожрала душа, было не принято хоронить в открытых гробах. Вместо этого – движущийся, улыбающийся портрет в полный рост. Яков раздвоился. Один блаженно покачивался под Шопена, тряс кудряшками и бородкой, другой догнивал под лакированной крышкой из красного дерева – аллергия подгоняла процесс разложения даже после фактической кончины носителя. Жалкая, гадкая смерть. Его тело хотя бы не сожгут. Кремация – удел бедняков с Окраин и Кварталов. Настоящие похороны требовали денег. Гроб стоил дорого. Место на кладбище стоило дорого. Большая рычащая печь – вот что не стоило фактически ничего. Так была устроена смерть.

Как и положено лучшей ученице заслуженного музыканта, дирижера, словом, мастера, Лиса сидела в первом ряду. Она смотрела на гроб и ничего не чувствовала: ни торжества, ни сожаления. Мрачная сосущая пустота словно подвела черту под их жизнью. Теория Якова окончательно провалилась.

Смерти было плевать, жрать талант или посредственность. Разлагались все одинаково.

В последнюю их встречу аллергическая реакция практически достигла своего апогея. Поговаривали, что душа сожрала Якова слишком быстро. Это было не стремительное поглощение, организм не выдержал – возраст, поздно подсадили первую. Когда об этом сообщили Тобольским, Лиса улыбнулась. Ничего личного, ей просто не хотелось, чтобы Яков сильно отставал от Лилит.

В тот день в аллергологическом отделении Банка Душ тишина ползла по стенам, растекалась по полу, тянула щупальца к потолку. Обычно больничные коридоры движутся, шевелятся. Врачи, медсестры, пациенты – все сливается в единый организм, пульсирующий и жужжащий. Он стремится к жизни. Здесь эти правила не работали. Сама жизнь не работала. В отличие от остальных отделений медицинского корпуса, все было узким и тесным, походило на гроб. Едкий запах ладана (он хоть как-то перебивал зависшую душную вонь) отпугивал посетителей: люди замедляли шаг, прижимали к носу платки, ладони, задумывались, так ли уж сильно они дорожат умирающими. Даже персонал предпочитал не высовывать носа из свежих, не пахнущих смертью кабинетов. Уверенно и громко здесь шли только часы, их-то ничто не могло остановить.

Лиса сидела на краешке кушетки и старалась ни к чему не прикасаться. В последний раз, когда Лиса слышала перестук этой секундной стрелки, она бежала по коридору к лифту, прочь, домой, где судорожно искала слесарный молоток. В палате Лилит умирал уже кто-то другой, но Лиса все равно туда заглянула. Однако видела не ссохшуюся женщину, а по-прежнему – окровавленные простыни, те же брызги на стенах и Лилит, которая пытается ногтями содрать с себя кожу, но, привязанная, царапает простыни и пальцы сестры.

Дверь уныло пропищала, перебивая часы, и разъехалась в стороны. Лиса встала механически, вопреки собственным желаниям и намерениям. Она должна была зайти.

Яков лежал на больничной койке. Вернее, тело, которое походило на Якова. Лиса приблизилась, и глаза сразу защипали слезы.

– Аффетуозо. Ты все такая же нежная. – Его хриплый голос то и дело застревал между высохшими губами.

– Нет, – возразила Лиса чересчур поспешно. – Ты воняешь.

Старик захрипел еще сильнее: он смеялся. От Якова и правда несло гнилью. На его лице блестели гнойные язвы. Они, всё разрастаясь, спускались по шее и дальше вниз. Вены вздувшимися синими червями стягивали руки, на лбу и висках выступила испарина – Якова бил озноб. Лиса молча его рассматривала, особенно пристально – глаза. Голубая радужка стала практически черной, угольная сеточка добралась до белков. Когда она их поглотит, все будет кончено. Так неприжившаяся душа разъедает изнутри.

– Я бы не пришла, если бы мама не заставила…

– Не имеет значения. Я увидел тебя.

– Увидел? Я не собираюсь задерживаться.

– Вибрато, моя милая, – проблеял Яков и протянул к ней руку – шершавую, с выпавшими ногтями. – Прости меня.

Лиса почувствовала, как рот наполняется кровавой слюной, она искусала щеки. Год она не разговаривала с ним. Целый год избегала человека, который был рядом с самого детства. Но до сих пор Лиса не была готова к этой встрече. Пускай Яков умирал, гнил заживо, она все еще не могла примириться с тем, что он с ними сделал. С ней и Лилит.

– Это все ты!

Когда Лисе было семь и сложная партия не получалась и артачилась, она стучала по клавишам и тоже винила во всем Якова. Он поглаживал бородку и хохотал: «Только упорным трудом можно достичь величия!»

Маленькая Лиса понятия не имела, зачем ей сдалось это величие и почему все вокруг так им одержимы. Она не могла представить ничего, что стоило бы таких мучений. Обмороки, разрывающиеся от боли кости и связки, усталость – непроходимая. Лилит превращала их мучения в священнодействие, она буквально упивалась страданиями, рыдала громче, блевала в туалете чаще. Лисе хотелось на воздух, щупать траву пальцами, смотреть мультики и лежать, задрав ноги к небу. Яков говорил, Лиса ленивая и ей должно быть стыдно за то, как она относится к дару.

Обвинения звучали вновь, но Лисе уже не семь, а ему уже не смешно.

– Лиса, ты же знаешь, я не хотел…

– Ты убедил Лилит! – Лиса не могла остановиться. Вот он умирает, его почти нет, и это единственная возможность сказать то, о чем она думала весь год. – Ты завел песню, что с другими душами талант только множится! Это была твоя идея! Она бы не сделала этого!

– Я хотел, чтобы вы стали великими.

– Мы были просто детьми.

– Долорозо, моя арфочка…

– Если бы не ты, Лилит была бы жива, – добавила Лиса.

Они замолчали. Яков тихонечко плакал. Может, сожаления – всего лишь последствия аллергической реакции, скорой кончины. Лису не трогали его слезы. Она проплакала все детство, и Якова ее переживания не волновали.

Лиса не собиралась этого делать, когда пришла; еще много ночей после она шептала себе: «Я не делала. Не делала».

Но в тот момент она не чувствовала ничего обязательней. Лисина рука потянулась к подушке, подпиравшей заплешивевшую голову Якова. Он зажмурился, и слезы с трудом пробирались через морщинки. Они оба ничего не сказали, они давно попрощались. Лиса накрыла подушкой лицо Якова и навалилась сверху, хотя вряд ли у него были силы сопротивляться.

– Помнишь, она играла Шопена, когда ее вырвало на клавиши. Четвертый этюд, она никогда на нем не сбивалась, – сказала Лиса негромко, в пустоту.

Тело под ней не дергалось. Она убрала подушку и прошла к выходу, так ни разу не оглянувшись.

Время посещений истекло через две минуты. Лиса слышала этот пронзительный писк закрывающихся дверей палаты, когда стояла у лифта. Нет, она не оборачивалась.

ИЗ ТАЙНОЙ ПЕРЕПИСКИ ДАНИИЛА КРАЕВСКОГО И ВАСИЛИСЫ ТОБОЛЬСКОЙ

Для Данте. Лично в руки

Глава Банка омерзительный. Ему до всего есть дело, при этом никого безразличней я не встречала. Когда мы говорили о Лилит, ему было досадно, не более того. Ее смерть для него ошибка, сбой в системе. И все же это он виноват, он заслуживает того, что мы сделаем. Даже хуже.

Торги заканчиваются после подведения итогов распорядительницей, Радой Рымской. Театральный звонок – трижды. Впрочем, ты все это знаешь и без меня.

По окончании торгов гости со специальным допуском отправляются на операционный этаж и готовятся к процедуре. Только на время Аукциона на операционный этаж допускаются посторонние. На подготовку к процедуре – около получаса. Нам повезло, что А.Д. дал согласие на особый порядок для Короля. Адриан пойдет первым, чтобы не задерживать квартальных в А.Д.е. Так сказал Кисловский; думаю, так они и поступят.

После Адриана на операцию иду я – как гость со специальным допуском, и этот момент идеален, чтобы действовать. Убить Варлама как минимум. Сломать машину? Но что тогда будет со всеми, кому уже пересажены души? Тем более мы без оружия, а времени в обрез. Звучит как бред, но какие у нас еще варианты?

Я хотела бы помочь той девушке, своему донору. Не знаю, удастся ли мне помочь хотя бы себе. Не знаю, есть ли в этом смысл.

Надо встретиться и обсудить детали. Втроем.

Для Лисы. Лично в руки

Душа неотделима от тела. Если и отделима, то не буквально – вспомни все эти рассуждения о переселении душ. Мне довелось выслушать целую кучу подобных теорий, но люди жили столетиями убежденные, что душу нельзя осязать, что это не субстанция. Неспроста. А тут один врач возомнил себя сверхчеловеком. Он изменил нашу жизнь, но так не должно быть.

Человек устроен как устроен, и любое вмешательство (даже на первый взгляд благоприятное) чревато последствиями, неужели это не глупая очевидность? Понимаю, что кажусь лицемером: когда-то я тоже подвергся операции, против воли обрек себя на регулярные пересадки, но это, как я себя успокаиваю, вынужденная жертва. Я знал: чтобы все исправить, мне не хватит жизни, отведенной обычному человеку. Как только мы разберемся с Аукционным Домом, я отступлю. Позволю истощенной без операций душе сожрать меня.

Но бороться, наверное, стоит. Стоит хотя бы попытаться, я ждал подходящего момента слишком долго.

Вместе мы должны справиться. Ничего не бойся и думай о Лилит.

Для Данте. Лично в руки

Когда ты говоришь о душах, то весь из себя такой философ. А сам вчера отчитал меня за то, что не привезла тебе блок «Прогрессивного». Данте, я тебе не курьер. У тебя свои поставки налажены, а выпендриваешься как дед.

* 1 8 9 г.

ДЕНЬ АУКЦИОНА

В день Аукциона Город замирал. Он делал глубокий вдох и задерживал дыхание. Не из уважения к тем, кто должен был умереть, – из глупого трепета перед теми, кто начинал жизнь фактически заново. Особое положение выпотрошило улицы, сдуло людей с набережной, закрыта была даже «Душа» – самый популярный ресторан среди тех, кто уже на душевной игле. «Душа» работала как закрытый клуб. Туда пускали тех, кто сделал хотя бы одну пересадку, на входе проверяли подлинность собирающего сосуда. Существовали и подделки, пустые стекляшки от настоящего собирающего кристалла отличали с помощью душеметра. Лисина мама держала дома один, ей нравилось с ним играться. Небольшая тепловизионная камера определяла душу как светящуюся субстанцию желтоватого цвета, пребывающую в непрерывном хаотичном движении, поэтому с пустыми кристаллами понтовались в других местах. Во время Особого положения закрывались магазины, торговые центры, больницы работали в сокращенном режиме, будто болеть тоже было запрещено. День Аукциона считался официальным городским праздником, одним из самых важных, – горожане запаслись едой и завистью, чтобы, лежа на диване или сидя за семейным столом, наблюдать за проведением торгов в прямом эфире. Лишь Аукционный Дом гудел и пыжился, набитый гостями и будущими трупами.

Аукцион шел весь день. Сначала долго и нудно собирались участники торгов и около двух часов все ели (все, кроме реципиентов) и переговаривались (абсолютно все). Гости располагались в банкетном зале, где подавались исключительные напитки и угощения. Рада Рымская каждый сезон удивляла гостей новой тематикой. Все детали (от украшений зала до позиций в коктейльной карте) разрабатывались Радой с любовью к роскоши и не были похожи на предыдущие. Рада легко перескакивала с последних трендов молекулярной кухни на экзотическую древность, иногда смешивала всё и сразу. Избалованные горожане брезговали экспериментами, но Рада – единственная в Городе, кто мог позволить себе любой гастрономический беспредел.

Этот Аукцион не стал исключением. Когда Лиса вошла в банкетный зал, утянутая тяжестью обшитого драгоценными камнями корсета, она мигом провалилась в свой первый день за Стеной. В банкетном зале почти не было света, вместо привычного люминесцентного свечения – живые свечи и лампы. Будто специально накурено дешевыми сигаретами, и Лиса заметила, как некоторые гости рыскали в сумках в поисках ароматизированных платков или нюхательных смесей. Потом Лиса увидела фуршетный стол и похолодела.

– Они что, издеваются? – пробубнила Лиса себе под нос.

Весь стол был уставлен едой из Кварталов. Глубокие миски со сваленными в кучу жареными свиными обрезками – пятачками, хвостами и копытцами. Грызуны (крысы) разных размеров и в разных исполнениях. Похлебка с хвостиками, маленькие котлетки. Сушеные насекомые, перемешанные с какими-то салатными листьями. Водянистые каши, толченый картофель, разведенный местным соусом. А в самом центре стола – огромная крыса на вертеле, королевская мыша. Лису затошнило. Обритая тварь была не меньше полутора метров в длину, ее кожица, коричневая и гладкая, была смазана чем-то маслянистым. Пасть набита сморщенными корнеплодами и кусками ее же хвоста. Не было зубов, не было глаз и когтей. Вокруг стола собралась толпа, и Лиса боялась открыть рот, боялась вдохнуть хоть немного жареной крысиной плоти. Она видела все это в Кварталах, но во Дворце таким не питались. Обычная для Кварталов еда в городских декорациях выглядела натужно и дико.

Возле другого конца стола отодвинулась штора, и появилась Рада. Одна из богатейших душевных наркоманок Города, она умела произвести впечатление. На ней были высоченные ботфорты, кожаный костюм, обтягивающие штаны и объемный пиджак на голое тело, волосы собраны в конский хвост. Пока гости перешептывались и разглядывали ее, Рада выпнула со стола какой-то железный (железный, только подумать, не хрустальный!) графин и забралась на стол. Графин грохнулся на пол, и содержимое заляпало ковры. Рада задрала вверх руки и зашагала вперед прямо по столу. Она наверняка репетировала, причем долго и упорно, потому что ни разу не вляпалась ни в одну тарелку, остановилась прямо позади крысы на вертеле.

– Господа и дамы, мы ‘ады п’иветствовать вас на новом сезоне Аукциона.

Обычно в этот момент раздавались ошалелые аплодисменты, сейчас все молчали. Раду это не смутило. Напротив, она выглядела очень довольной.

– Тема нашего Аукциона – Ква’талы. Знаю-знаю, многие удивлены. Но мы посчитали… – (С какой надменностью она произнесла это «мы»!)

она думает, что они выше всех старых богов, выше прогресса. больная психопатка.

– …что стоит отдать дань т’адициям Ква’талов, возможно, это благоп’иятно скажется на наших дальнейших взаимоотношениях. Но не беспокойтесь, все блюда созданы из п’ивычных нам п’одуктов. П’осто имитация. К’оме ко’олевской мыши, конечно. – Рада тронула крысиный бок ботфортом, и мыша качнулась. – К’ыса настоящая. П’ямиком из Ква’талов. Для любителей экзотики. Эту ко’олевскую мышу звали И’иска, она п’инадлежала п’едыдущему Ко’олю Ква’талов, и его п’еемник любезно пода’ил И’иску Аукциону.

Рада захлопала, и все остальные следом. Лиса поморщилась. Никогда еще она не была настолько уверена в своей ненависти.

какое убожество.

– Глядите, юная Лиса, без пяти минут обладательница новой души.

Она обернулась. Варлам стоял рядом, с ног до головы в розовом. Лиса вспомнила Лилит, птичку, ее комнату, которая три года заперта.

– Да, не терпится! – Лиса изобразила воодушевление, но Варлам пялился на нее из-за толстых очков и не верил ни единому слову.

– Ну да… мои поздравления! – Варлам протянул руку, и Лисе пришлось подать не протез, а целую. Варлам резко сдавил ее кисть, дернул на себя, и Лиса свалилась ему на грудь.

– Пусти! – Лиса рванулась назад, Варлам сильнее сжал ее, и Лиса пискнула от боли.

Варлам сдернул платок, которым Лиса обмотала запястье.

– Таскаешь на себе подарочки Краевского? Идиотка.

– Чего? Отпусти, ну! – Лиса прищурилась. – Да как ты смеешь! – Она с испугу снова попыталась облачиться в Василису Тобольскую, на этот раз безуспешно.

– Заткнись. Я знал, эти поганые бродяги не просто так это затеяли. – Варлам хихикнул. – И если ты попытаешься что-то выкинуть, хоть что-то, что мне может не понравиться, – он смял платок в кулаке, – сдохнешь следом за сестрой.

Он оттолкнул Лису. Она растерянно уставилась на него, прижимая к боку ноющую руку. Лису будто бы лишили обеих конечностей: бионическая рука не чувствовалась своей, а здоровую кололо от боли.

– Ты псих.

– Может быть. А ты просто дура, если думаешь, что хоть на что-то сдалась ему.

– Врешь.

Они оба не произносили ничего напрямую, при этом прекрасно друг друга понимая, и от этого Лису укачивало. Она так самонадеянно размахивала платком Данте, думала, жители Города не видят дальше своего носа. Некоторые, оказывается, видели, но Варлам и не был горожанином по праву рождения. Дотошный, он замечал каждую мелочь, как компьютер, обрабатывающий кучу данных за раз. Лису бесило, что его гипервнимательность работала выборочно. Из-за его ошибок умерла не одна Лилит, неизвестно, сколько трупов сожгли в Аукционном Доме по его вине, но чертов платок на руке Лисы он разглядел.

– А ты спрашивала, с чего он так помешался на своей вендетте?

– Он не мстит, он хочет справедливости, – соврала Лиса.

Как признаться, что она знает абсолютно точно: Данте мстит, только она понятия не имеет за что.

бред.

– Да ладно? Прямо супергерой. – Варлам закатил глаза. – Пораскинь мозгами хотя бы для разнообразия, ну же!

– Хватит, – отрезала Лиса и попятилась.

Варлам, угрожающее розовое облачко, шагал следом, и Лиса продолжала медленно отступать к столу с угощениями, с зажаренной мертвой крысой.

– Ага, Даниил Краевский – отщепенец, который решил избавить Город от прогнившей душевной индустрии, – начал скандировать Варлам нараспев.

Некоторые из гостей оборачивались на них, но остальным было все равно: об эксцентричных замашках Варлама знал весь Город, и никто не хотел гадать, зачем он вцепился в Лису.

– Запомни, девочка, – продолжал Варлам, – никто не спасает мир просто так. А такие, как Данте, – тем более. Мы спасаем тех, кого любим, а мир – в придачу. – Варлам подхватил бокал игристого с подноса проходящего мимо официанта и выпил его залпом. – Ну, или пытаемся оправдаться… выкрутиться… из-за тех, кого спасти не смогли. Усекла?

Лиса выбила бокал у Варлама из рук. Раздался звон бьющегося стекла, и хрустальная крошка посыпалась на пол. Варлам по-прежнему держал тонкую прозрачную ножку, по его кисти сползали тоненькие струйки крови. Шум привлек внимание, и Лиса могла поклясться, что слышала, как на другом конце зала мама трагично выдохнула. Лисе всю жизнь не хватало терпения: играть гаммы, высиживать уроки. Вот и сейчас не хватило, ее терпение тоже посыпалось, она не могла, не хотела слушать того, что говорил ей Варлам.

– У молодежи нет никакого воспитания! Решительно никакого! – Варлам схватился за порезанную руку и размашисто зашагал к дверям, на которых болталась табличка «Только для сотрудников Аукционного Дома».

Лиса не шевелилась. Она растерянно наблюдала, как робот-пылесос облизывал ковер, как он аккуратно обсосал подол ее платья, потом мигнул ошибкой и механическим голосом извинился за неудобства. Лиса вцепилась в корсет, пытаясь хоть немного оторвать его от себя и сделать вдох, один несчастный глоток кислорода, но перед глазами – разноцветные пятна. Ей хотелось бы, чтобы слова Варлама тронули ее меньше, еще лучше, чтобы не трогали совсем. Она ведь с самого начала ввязалась во все это

ради лилит.

Лиса мечтала избавиться от зудящего внутри чувства вины. День за днем призрак сестры пытался ее удушить. Лиса надеялась, если вина исчезнет, она сможет дышать, свыкнется с мыслью, что Лилит умерла окончательно. Лиса тысячу раз рассказывала Данте эту историю. Он ей – ни одной. Данте много говорил о том, насколько неправильны и неестественны процессы пересадки, рассказывал, что Власть думает лишь о кучке людей – о самих себе, им нет дела до жителей Окраин и Кварталов, да и до горожан не всегда. Лисе этого хватало: она так сильно верила в необходимость разрушения Аукционного Дома, что не задумывалась об остальном – о том, что происходило между ними.

Дело было даже не в черте, которую так просто переступать, когда она существует, нестираемая. Смерть поглотила Лису целиком, ее волновали она и сестра, причем со временем стало не так ясно, кто больше. Мертвые постепенно растворяются и меркнут, остаются четкими лишь во снах, зато смерть постоянна. За ней легко было спрятаться, легко не задумываться, чей труп тащил за собой Данте все эти годы. Но даже и не этот предполагаемый труп, не призрачная «другая» волновала Лису: они договорились быть честными. Она могла спустить Данте умолчание, вранье – нет. Это значило бы, что ее облапошили, не было никакой черты, она сама ее нарисовала.

– Думаешь, все это бред? Череп, смерть, коса?

Данте тяжело выдохнул: он так и не привык, что Лиса то и дело сваливалась в свои гротескные размышления в самые неподходящие моменты. Навалившись сверху, он держал ее коленку на сгибе, а она растянулась на простынях, едва различимо вздрагивая на очередном толчке, тугом, плотном, срывающем с подсохших губ полухрипы.

– Я думаю, смерть у каждого своя. Она приходит разная.

Лиса думала по-другому:

– Какая будет твоя?

Данте остановился, но Лиса, обхватив его бедро, притянула ближе, медленно плавясь от болезненного и надрывного возбуждения. У них оно всегда было таким – голодом, потребностью выдавить из близости что-то важное. Данте опустился ниже, нагнетая жар между телами.

– Понятия не имею. Зато я точно знаю, какие у моей смерти будут глаза.

Тогда Лиса впервые отчетливо почувствовала, что между ними был не только жар, еще кто-то. Это осознание кольнуло ее не больно, как красные полосы от ногтей меж лопаток жгутся. Даже приятно, если расчерчивать кожу снова и снова, когда от ритма из головы выбивало все мысли.

– Если ты умрешь раньше, я не успею разобраться, что это было – между нами.

– Какая разница? Я с тобой.

Данте поцеловал ее, увлекая из разговора в учащающиеся придыхания: прорываясь по горлу через грудную клетку, они оседали внизу живота.

Эти полутона успокаивали, убаюкивали общее терпение, но из-за Варлама все пошло трещинами.

Лиса бросилась в коридор. Она бежала, спотыкаясь о юбки, даже не подумала обернуться, когда в дверях ее окликнула мама, которая все-таки пронесла свое недовольство через зал, преисполненная решимости все высказать. У стойки регистрации стояла Мила без собирающего кристалла на шее, она улыбнулась во все зубы. После смерти Ирмана она бросила свою жизнь, бросила защищать книги, мертвых писателей (все бесполезно), устроилась в Аукционный Дом администратором, чтобы… Чтобы быть ближе к Ирману – тело, вернее прах, ей так и не выдали, но после смен Миле под присмотром Иды Плюшки разрешали по полчаса отсиживать в колумбарии. Мила не задавала вопросов, а ей ничего не объясняли, но она испытывала беспомощную благодарность за возможность побыть рядом с любимым человеком – хоть так.

– Планшет! Нужен мой планшет! – рявкнула Лиса, переваливаясь через стойку.

– Пользование личными планшетами до окончания Аукциона запрещено. Это есть в правилах, – произнесла Мила с неприкрытым равнодушием, но улыбаться не перестала.

– Мне. Нужен. Планшет, – отчеканила Лиса. – Дай сюда, или, клянусь, тебя вышвырнут отсюда быстрее, чем ты еще раз откроешь свой поганый рот. – Она ткнула девушке в лицо свой браслет – золотой браслет почетного гостя, Василиса Тобольская наконец прорвалась. В любой другой ситуации Лиса не стала бы вести себя как одна из тех, кого презирала, в любой другой, но не сегодня. – Мне нужно избавиться, избавиться от него, – бормотала Лиса как ошалелая.

Мила прищурилась, переводя взгляд от дверей банкетного зала на Лису и обратно. Непонятно, как она поняла. Просто почувствовала: горечь и месть порой чересчур осязаемы. Мила протянула Лисе планшет, и Лиса села на пол у стойки, дрожащими руками открывая личные сообщения. Она никогда не подвергала их такой опасности. Лиса строго следовала установкам Данте и использовала бумагу. Уже к черту, уже не поможет.

варлам знает. он что-то знает!!!

Лиса пометила сообщение как срочное. Теперь их могли отследить; оставалось надеяться, что ударники, обычно самые ярые поклонники Аукциона, заняты исключительно им и раньше времени их с Данте не поймают.

Сообщение не доставлено.

– Блядь! – рявкнула Лиса и грохнула планшет о стойку.

Девушка-регистраторша испуганно ойкнула и присела.

– Василиса Тобольская, вам выписан штраф за нарушение запрета на обсценную лексику.

Сообщение не отправлялось – значит, Данте и Адриан уже внутри и у них всё отобрали. Значит, слишком поздно.

Лиса опять вцепилась в корсет, раздирая шнуровку, драгоценные бусины рассыпались по юбке, некоторые покатились по мраморному полу – цветные камешки на речном дне. Данте и Адриан где-то здесь. Лиса должна попытаться их найти до того, как…

По Аукционному Дому прополз протяжный теат-ральный звонок. Новый Аукцион объявляется открытым.

Адриан

* 1 8 9 г.

Когда Адриан услышал звук выстрела – короткий, отрывистый хлопок, ознаменовавший его победу, – он понял: случилось.

адриан, сын бульдога. нет, больше нет. адриан градовский – новый король кварталов.

Буч простоял на ногах еще несколько секунд, прежде чем завалился на бетонный пол. Адриан перешагнул через него. По земле неторопливо расползалась темная лужа и рыжие волосы Буча тяжелели, напитываясь кровью, прилипали к черепу. Сам Буч говорил, что его шевелюра на солнце играет благородным медным. Адриан присмотрелся, но не заметил в спутанных патлах ни благородства, ни меди, только выполосканную в багрянце коррозию. Буч правил Кварталами неприлично долго, Адриану было всего девять, когда прошла его инаугурация. Буч нравился местным, а еще он был скор на расправу (даже для Кварталов), и его боялись. Буч не любил волнений, поэтому сильно ужесточил Кодекс Кварталов, и люди изо дня в день нарушали установки, которым в их реальности не было места. Человеческую природу нельзя приструнить парочкой указов, но некоторые Короли пытались или переделать мир, или не менять его вовсе – и проигрывали. Буч засиделся, и, конечно, Адриан не простил ему – ни отца, ни мерзотностей.

Его затошнило. Адриану хотелось блевануть прямо на морду дохлому Бучу. Во рту собралась кислая слюна, уши заложило из-за попыток сдержать рвотные позывы. По ногам растекалась слабость, и Адриан боялся, что колени вот-вот подкосятся и тогда он все-таки проиграет, не успев даже примерить корону. Свита получше про-псов чуяла страх, и, если у нового правителя Кварталов не хватало духу как следует просмаковать триумф, шансов на выживание у него не оставалось. Свита слабых разрывает тут же, причем буквально, – четвертует, привязав за конечности к четырем байкам. У местных на каждый удобный и неудобный случай находилось по расправе, кровь и выпущенные наружу кишки в Кварталах любили, были к ним привычны – как к крысиным лапкам с пивом или бойцовским рингам.

Еще здесь обожали приметы, суеверия и церемонии, все сплошь многозначительные, и из-за этого смерть распалась на обычную и изощренную, отмеченную странным способом убиения. Буч запросто воткнул отцу Адриана, любимейшему из своих овчарок, один нож в горло, другим вспорол живот от диафрагмы до пупа и срезал член – классическое ножевое совместно с ножевыми с особой жестокостью, как всегда за мерзотности. Так вершилась демократия в Кварталах – апогей народной власти в действии, поэтому Адриан старательно пялился в остекленевшие глаза Буча, глотал подступающую рвоту и надеялся, что сможет отстоять весь процесс коронации. Он поставил ногу на голову Буча, чувствуя, как под ботинком зачавкало. Адриан поморщился, поджав искусанные от волнения губы, но продолжал надавливать, и скрип прорезиненной подошвы разрезал тишину.

– Адриан.

Адриан вздрогнул. Он почувствовал, как кто-то тянет его за локоть.

– Достаточно. – Данте выглядел обеспокоенным, хотя переживал скорее о том, чтобы Адриан все не испортил.

Он привык обращаться с воспитанником, как с ребенком, контролировать его юношеские амбиции, вспыльчивость и вздорный характер. У Данте был свой интерес. Ни один Король не оказался достаточно «удобен», чтобы Данте при всем его давнем авторитете в Кварталах смог подобраться к Стене и дальше – к Аукциону. В конце концов Данте надоело ждать, он решил вырастить нужного Короля сам, поэтому с Адрианом все было иначе. Данте помогал Бульдогу воспитывать сына и с детства подогревал мечты мальчика стать Королем. Они много об этом говорили, шутили, а сейчас – совсем не до шуток. Они заключили сделку. Адриану – корона, Данте – место под самым боком у Короля. У них получилось, и Адриан по лицу Данте видел: он тоже не верит.

Адриан занес руку и не глядя выстрелил еще два раза, труп под ногами слабо дернулся. Равнодушно. Мертвых глумление над телом не обижает. Данте мог планировать что угодно, но это не он только что заполучил корону и власть над всеми Кварталами. Возможно, Адриан слукавил, когда говорил, что все будет честно, а если Данте до сих пор думает, что в Кварталах хоть что-то держится на честности, не такой уж он и свой.

– Вот теперь достаточно. – Голос Адриана отдавал накатывающей тошнотой, но он все же улыбнулся, развязно и нагло, высвобождаясь из пальцев новоиспеченного советника. – И завязывай, блядь, командовать.

Адриан ткнул в грудь Данте пушкой, и тот невольно отступил: мальчишка раньше ни разу не наводил на него оружие – вырос.

Мир вокруг оживал, наполнялся звуками и движением, и эта животворящая волна накрыла Адриана с головой. Заброшенная стройка вздохнула вместе с Королем, и вся обитавшая в ней дрянь снова закопошилась, затрещала. Адриан думал, если убьет Буча на стройке, наконец развяжется – с Бульдогом, с Владом, – но не помогло, отец и лучший друг все так же ворочали ему внутренности. Адриан поморщился от едва теплых солнечных лучей, которые разлетались на осколки, заглядывая в помещение сквозь разбитые окна. Обычно их не было видно под плотным рыжеватым покровом квартального неба, и Адриан недоверчиво наблюдал за игрой света и торжествовал. Даже солнце на его стороне.

Под ногами хрустело уже не лицо Буча, а куски штукатурки, бычки, еще черт знает какое дерьмо. Адриан вышагивал по своему королевству, меряя безграничность величия, и его глаза наконец заиграли привычным азартом, недоброй хитростью. Двое лысых из Свиты стояли молча – въевшееся в мозг уважение к традициям не позволяло ни сдвинуться с места, ни потянуться за оружием. Ближайшие советники Буча лишились регалий вместе со смертью старого Короля, и у них было всего два варианта: подчиниться новой власти или сдохнуть. В Кварталах ценили верность, для Свиты она вообще была абсолютной – и все же оставалась переходящей, иначе каждому новому Королю приходилось бы выскребать из Дворца горы трупов старой прислуги. Это долго и неудобно. Верность – ценное качество, но мобильное. Все, что они могли, – это ждать: слабости, промаха нового Короля, – однако Адриан, распробовавший вкус долгожданной победы, ошибаться не планировал.

– Можете передать остальным мое имя. – Адриан подошел к лысым практически вплотную. От них несло потом и душно-горьким перегаром, еще вчерашним. – Адриан Градовский. Давай, лысая башка, повтори, или мне произнести по слогам?

– Я всёк.

– Хоть что-то ты сечешь. Как вас там? Гавр и Ват– руха?

– Лавр и Петруха, – угрюмо отозвалась вторая говорящая голова.

– Да насрать! – Адриан сплюнул ему под ноги. – Через два часа чтобы вся Свита была во Дворце. Перетрем за новый порядок. Хоть одна из ваших шавок рыпнется – череп проломлю сразу. Мне нужно побольше жрачки, освободите комнаты для моих людей, а эту кучу дерьма, – он ткнул пальцем в тело Буча, – можете подвесить перед входом. За лодыжки. Будем по старинке, а порядок во Дворце с этого момента за Клыком. Чоп-чоп, ребятки, шевелитесь. – Адриан улыбнулся, похлопав в ладони перед носом одного из советников, и пошел прочь.

Он слышал, как за его спиной зашаркал Данте. Раньше он следил, чтобы Адриан ненароком не вляпался и за столько лет мало что изменилось.

– Ты хорошо подумал?

Честное слово, Данте пора отучаться от излишней осторожности. Он только и делал, что нагонял тоску. Ему страшно хотелось, чтобы все происходило по сценарию, и не нравилось, когда Адриан импровизировал.

– Ты прав, – Адриан остановился, – кое-что я забыл. Эй, Гавр и Ватруха! – Овчарки (после смены власти ближайшие советники старого Короля падали до овчарок), что-то оживленно обсуждавшие между собой, развернули к Королю оплывшие морды. – Мне нужна корона.

– Чего? – встрял Данте.

– Заткнись, а! – оборвал его Адриан. – Ко-ро-на.

– Какая корона, босс? – Овчарки недоумевали.

Никто и никогда не требовал корону. Кварталы, конечно, жили, руководствуясь древними принципами иерархии, камушки во Дворце тоже водились, но вещественные атрибуты власти канули в лету еще несколько столетий назад.

– Какая? Золотая! – Адриан пожал плечами и пошел дальше.

– Адриан, ты же понимаешь, Город нам платит, но никто не станет отливать целую корону. Никто.

Адриан молчал. Разумеется, он понимал. Ему осточертело, что Кварталы по благосклонности Города грязь месили и довольствовались подачками. Раз уж они занимались всей черной работой, то и плату за труд должны были требовать соответствующую.

– Ты думаешь, я сам не всекаю?

Данте не ответил. Он понимал, что с замечаниями теперь лучше поостеречься.

– Мне похер, где вы ее достанете.

Они оба жаждали перемен, поэтому им удалось договориться. Пока Адриану было удобно двигаться с Данте в одном направлении.

Когда Адриан вышел на улицу, она встретила его прохладой; в районе стройки, вдали от едальных мест, воздух мешался только с пылью. Ни специй, которыми местные жители забивали запахи несвежей еды и которые пропитывали абсолютно все, даже стены, ни вонины – аж кружилась голова. Адриан огляделся: дома стояли близко, мигали окнами. Все, до чего дотягивался взгляд, принадлежало ему, родное. Притоны с неоновыми вывесками – не прятались, наоборот, выставляли развратное нутро напоказ. Шумные забегаловки, по-кошачьи грациозные проститутки, целые полчища настоящих котов, склады, теплицы – все отныне выживало и действовало под его властью. Только крысы шебуршали в помойках, перебирали лапками, дергали крысиными носиками как ни в чем не бывало – их совсем не волновал новый Король.

Зато остальные Кварталы должны были вот-вот закипеть, превратиться в бурлящий котел. Данте мог радоваться, дальше Адриан собирался держаться плана, инаугурацию лучше переживать слаженно. Данте захватит Сашу (их первую и главную сообщницу) и пару овчарок, надо засветиться среди народа, лучше всего завалиться во «В морду». Когда до местных дойдут новости, Данте с компашкой будут мирно побухивать, и никто не заподозрит, что переворот спланирован. Тогда и начнется инаугурация, поползут слушки по квартальным артериям, люди завозятся, Буча повесят у входа во Дворец. Кто-то начнет дебоширить, кто-то попытается пристрелить Адриана прежде, чем он успеет переступить порог Дворца, и еще старый Лука внесет его имя в свою летопись.

Старый Лука был местным чудачным дедом и самым важным человеком – хранителем квартальной летописи. Старичок такой мелкий, что по ошибке его можно было принять за очень уродливого ребенка. Его лицо покрывали глубокие морщины, на лысой голове Луки кожа, наоборот, разгладилась, и макушка блестела даже в темноте. Никто не знал, зачем Лука вел эти книги учета квартальной жизни и перечень правящих Королей. Не знали, как долго он этим занимался и кто вел эти летописи до него. Кварталы записывали сами себя руками целого множества уродливых старичков и нежно лелеяли это наследие. Маленького старичка никто не трогал, потому что он едва ли не единственный придавал историческую значимость жизни в Кварталах. Когда Лука умрет, другой старичок, заранее сморщенный и облунелый, возьмется за его благородное дело, тоже назовется старым Лукой и продолжит квартальные летописи. А пока что Адриан ждал, когда старый Лука дрожащей ручкой впишет в летопись его имя, и надеялся, что надолго. Если удастся и Адриан пересадит себе душу (первый в Кварталах, не считая Данте, и первый из настоящих местных), возможно, впишет даже навсегда. Души подарят Адриану время, которое требуется для его перемен.

Адриан не мог воскресить своего отца, не мог сказать ему прости.

прости за то, что я убил своих родителей.

Еще много за что. За то, что категория мерзотностей вообще до сих пор существовала. Обернувшись на бетонку, Адриан подумал и о Владе. Адриан запретил себе вспоминать, пока не закончится переворот, но белесость Влада, его прозрачность, как всегда беспардонно, пролезала в голову. Если перемены Адриана все-таки наступят, ему удастся сказать прости и ему тоже.

прости меня.

Адриан вымученно улыбнулся, взъерошил темные засаленные пряди и согнулся пополам – его вырвало на асфальт. Он узнал, что у победы затхлый привкус свиных пятаков, которые он ел на завтрак вприкуску с «Кома-Тозой».

ИЗ ЛЕТОПИСИ КВАРТАЛОВ

У нас даж есть такая пагаворка. Если крысы из баков тянутся ближе к улицам значит скоро Кароль помрет. Не сам конеч ему помогут. Сами у нас Кароли ток пару раз помирали.

Так-так-так. Во-во! Летопись Кварталов. Книга 1. Кароль Артемий Лихохватский. Годы правления *105-*127.

До Артемия власть в Кварталах передавалась детям – своим нагуляным один черт сгадится. Ну тогда еще прост не дотумкали что друг друга можна убивать. Помню-помню. Слыхал. Артемий помер без дитёв и как помер понеслась херня по кочкам. Резались несколько дней. А еще кто? Голова моя корыто. А во-во! Книга 5. Каролева Дарья Саболевская. Годы правления *162-*166. Крыса ее разбери почему сама померла. Мож не по-жентельменски мочить ее было хотя куда у наших такие панятия? Такие панятия давно перемерли. Да помню она сама такую мокруху разводила все ток сидели и хвосты поджимали.

Ну вот така вот… Крысы тянутся крысы тянутся. Ну да! Эти помойницы чуют когда Кароль помереть готовится. Когда Кароль помирает еще инагруация несколька дней. Не до крыс всем. Не ловят не жарют. Они и бегают жрут все подряд – еду тащат и трупы гложут. Да инагруация – все кувырком. Все-все. Свита не зачищает самим не до того. А вот помершего Кароля перед Дварцом подвешивать принято. Я все летописи читал. Многа читал. Так вот система там есть. Есть система.

Кароль за ноги висит вниз головой. Один раз за шею ток подвешивали. Но эт попутали. Потом поменяли и трупак висел как скрюченный червяк. Захолодел че уж тут.

Система пишу про систему. Система значится такова:

1. Совсем без башки труп – личная месть. Грохнули за сердечное какое-то дело а трон так – в придачу.

2. Простреленная башка – значит точняк за троном новый Кароль пришел. Это благородна считается. Прост застрелил и не мучил. Захотел власть – взял власть. Такое чаще всего у наших ток за власть да бабки жопы чешутся.

3. Перерезанное горло – как поросенка порезали. Соперничество презрение. Кароля за Кароля не щитал. Себя лучше щитал и зарезал как чушку. Самое гадкое что может быть.

Собствена и сижу пишу а за окном крысы шаробунькаются как бешеные. Кароль новый. Да здраствует Кароль! Но случай вапиющий просто. Два Кароля своей смертью померли – еще ничего. А сейчас? Слышал– слышал, кто трон отхапал.

Итак пишем.

Адриан Градовский.

Это ж сынка Свитовской овчарки. Бульдогом звался. Буч Козадоевский же сам его и прирезал за мерзотности. Стыдобища. Слыхал-слыхал! Крысы нашептали что Бучу прастрелили башку. Никаких тебе отрубленных галов. Прикиньте да. Малалетний Адриан за властью пришел а не по папке плакаться. Почти мужицкий паступок. Пацан пацаном а нагнул Буча. Так добавить надо Буч откопытился. Все! Конечная. Мальца застрелил его. Благородна благородна. Хай стреляет. Дай Прогресс что в башку.

Пишу-пишу. Породился в *163 году. Бедалажка мама померла рожавши. Нус посчитаемся. Йетить, скок же ему лет. Надо проверить. Так-так-так. Точно! Не было такого еще в Кварталах. Не было никогда. Так и запишем.

Адриан Градовский. Самый молодой Кароль Кварталов. Возраст заступления на пристол – двадцать шесть годиков.

Шо мы знаем. Как я уже упомянывал Адриан из благародных тобиш из Дворца. Отец овчарка по кличке Бульдог казнен за мерзотности но до того у мужика была одна уважуха. Маманя из своих местных померла рожавши сына. Мальчонка воспитывался во Дворце под присмотрам в там числе семьи Клыка стараго Бульдогова напарника.

И все равно Адриан такой еще маладой такой младый.

Дети за Кварталы взялись. Детский сад. Шо будет.

* 1 7 7 г.

индюк. членососина. тупой мудак.

Сквозняк задувал через открытую форточку, дергал дверь. Туда-сюда. Дверь болтало, и она возмущенно хлопала. Адриан втыкал заточку в парту, выводя на дереве шершавые полосы.

урод. говнюк. вонючий предатель.

Влад сидел через ряд. Он вытянулся на стуле так, что мыски торчали с другой стороны стола, и сидел неподвижно, будто его заморозило или вроде того. Влад вгрызался зубами в нижнюю губу, мял ее, и из-за этого было понятно: настоящий, живой. Адриан ненавидел, когда их оставляли после уроков. Все разбегались по домам, а их позорной колонной в составе двух человек учительница Татьяна гнала обратно в кабинет. Учительница Татьяна рассаживала Адриана и Влада по разным углам, а сама растекалась по большому столу в центре и вязала. Мучила их. Стерва. Невыносимей всего Адриану было терпеть. Так бы взял и вцепился ублюдку в морду. В его бесцветное рыло. Альбатросовое. Альбиносовое.

Адриан любил драться. Радостно лупил всех, до кого дотягивались подростковые лапы. C Владом драться было противно и обидно, иногда – надо. Хватало же у него мозгов ляпнуть какой-нибудь бред, еще и при всех, еще и кто-нибудь да хихикнет. Бессмертный. Или умудрялся влезть не туда и не вовремя, пихнуть, столкнуть. У Адриана противно сжималось сердце каждый раз, когда Влад вынуждал его лезть с кулаками, из-за этого Адриан только злился и лупасил друга еще сильнее. Влад защищался – неохотно, но защищался, а Адриан в ответ захлебывался яростью. Ярость побеждала, поэтому и сейчас у Влада по щеке, забираясь на скулу, расплывался сочный фингал. Адриан косился на друга, на то, как он неестественно прижимал к боку левый локоть. Может, сломал. В груди ухнуло, и Адриан снова вогнал заточку в стол.

– Адриан! Ты ж угомонись, крысеныш! – Учительница Татьяна громыхнула – ее фигура заполнила класс, заслонила окна, небо, весь мир, затем съежилась над спицами и желтенькой пряжей.

Адриан расставил широко руки, передразнивая учительницу Татьяну, надул щеки и поерзал на стуле совсем по-дурацки. Задыхаясь от смеха, от безнаказанности, Адриан повернулся к Владу. Тот даже не шелохнулся.

козел. обмудок. крысоеб.

Влад наверняка думал: он лучше. Он был крепкий, спокойно-неторопливый и отстраненный. Непоколебимая глыба на фоне субтильной нервозности Адриана. У Влада отец тоже был из Свиты – Клык, поэтому Адриана он никогда не боялся. Он вообще никого не боялся. Для Кварталов у Влада была странная семья – очень нормальная. Его родители помогали Бульдогу, отцу Адриана, это было несложно, Влада и Адриана уже в детстве было не разлепить. Мама Влада каждую неделю пекла во Дворце пышки – настоящие, сдобные, припудренные сахарным порошком. Все во Дворце обожали эти пышки, еще до рождения Адриана и Влада решили, что во Дворце всегда должны быть продукты для пышек – тащили из товарных вагонов, курсировавших между Окраинами и Городом, даже Договор пересмотрели, чтобы поднять положенную Кварталам квоту. Мама Влада пекла много и заносила Бульдогу целую кастрюлю, прикрытую полотенцем; Бульдог наливался краской от подбородка до сальной макушки (повзрослев, Адриан стал зачесывать волосы так же, как отец), а потом они с Адрианом съедали всю кастрюлю за раз, а маме Влада еще неделю говорили, что закусывают пышками по утрам – с чаем. Клык и Бульдог вместе ездили по поручениям Короля, они были важными шишками среди овчарок, а мама Влада отбирала у мальчишек ножи и гоняла по Дворцу полотенцем. Влад охотно делился своей семьей с Адрианом, она у них срослась и стала одной на двоих, три с половиной родителя. Но иногда Адриану казалось, Влад прикидывается, а сам тайком посмеивается над другом с его жутким только с виду отцом и фотографией матери у кровати. Влад в таких случаях с Адрианом не соглашался, но выглядел как индюк – слишком довольно. Влад приходил в школу с хорошим обедом, причесанный и чистый. Наверное, поэтому ему было все равно. В школе Влада даже не обзывали. Влада – с его пухлогубым, свеженьким личиком, розовой, как у недозрелого помидора, кожей и белыми-белыми волосами, бровями и ресницами. Даже на руках у Влада волосы были светлые, будто покрытые инеем.

Зимой в Кварталах больше всего ждали снегопад. Когда снега было мало, он быстро смешивался с грязью, лишь добавляя улицам слякоти. Бывало, небо опускалось на Кварталы ниже обычного и снег шел несколько дней подряд, удобряя дома, пустыри и школьный двор холодом и махровой тяжестью.

Школа почти не отапливалась, поэтому уроки учительница Татьяна в такие дни не вела (в снегопад она любила сдобрить горло горячей настойкой и наприглашать гостей на запеченные пятаки), и дети приходили просто так – выстроить снежные баррикады, налепить боеприпасов и устроить войнушку. Адриан с Владом предводительствовали в разных командах, стратегии у них тоже были разные: Влад брал врага измором и одиночными вылазками, Адриан, не жалея ни бойцов, ни снарядов, брал чужие крепости штурмом. Однажды, вереща и уворачиваясь от снежков, он бросился на Влада, утаскивая того в снег. Побарахтавшись, Адриан уселся сверху, придавив грудь и вжимая изо всех сил в сугроб. Он давил и давил, пока голова Влада не впечаталась в снег окончательно, пока он не начал захлебываться, пытаясь высвободиться. С тех пор Адриану мерещилось, что руки Влада так и остались покрыты наледью. Да и Влад ходил далекий и хмурый. Дотронешься, а он совсем ледяной.

Адриан вырвал из тетради листок, скатал в шарик, щедро послюнявил и запустил во Влада. Тетрадный комок врезался в плечо, но Влад даже не пошевелился. Адриан не понимал, как можно быть таким засранцем двадцать четыре на семь. Пока Адриан тонул в обидах, прыгающих эмоциях, Влад оставался застывшим и безразличным. Адриана это бесило.

Они подружились, когда были еще детьми. Дети Свиты – особенные дети. Вырастут и станут похожими на родителей, будут прислуживать Королю. Адриан не хотел помогать, он сам хотел стать Королем. Влада жизнь во Дворце не интересовала: он бегал на бои с Клыком и Бульдогом, с Адрианом или один, сидел у ринга и наблюдал, как бойцы за большие и не очень деньги лупасили друг друга. Пока Адриан мечтал о короне, Влад залипал на технику ударов. Он был сильнее Адриана, но никогда не бил его слишком правильно, чтобы наповал. Ни разу в жизни. У них были абсолютно разные мечты, диаметрально противоположные дороги, которые тем не менее всегда будут соприкасаться, – Адриан не представлял их по-другому. Кроме Влада и Бульдога, трех с половиной родителей, у него никого не было.

хуйбесина. дебилоид. мразь.

– Разбегайтесь, бандиты. – Учительница Татьяна должна была прочитать им лекцию – заученную отповедь для всех, кто отсиживался после уроков, но сегодня она решила просто довести Адриана тишиной, а Влад и не виноват вовсе был – так, за компанию.

Влад поднялся, закинув рюкзак за плечо, вышел из кабинета. Адриан выждал. Секунду. Две. Три.

– Сука!

Он перевернул парту и вылетел из класса.

– Адриан! Отцу скажу! Все скажу! – снова всколыхнулась учительница Татьяна.

Адриан ее уже не слышал. Его смыло из обветшалых коридоров, он прыгнул в пыль школьного двора, мимо длинного обеденного стола, побежал за забор, в Кварталы. Маленький Король.

– Стой, мразота! – Он выплюнул эти слова Владу в спину, прежде чем успел заткнуться.

Влад не оборачивался, только болезненно ежился, словно выжидая, хватит ли у Адриана совести заговорить. Адриан не умел мириться. Он неловко замер, хотел выдохнуть во Влада всё-всё, но не получалось, и они молчали. Время неохотно ворочалось между ними, и Адриан не решался заговорить первым. Влад все же был виноват. Он не дал Адриану выполоскать очки Варлама в толчке, отжал разваливающиеся стекляшки и вернул задроту. Макс и Бурый все видели, пришлось вломить Владу по морде. Адриан, может, и не хотел, но иначе никак, а извиняться не получалось.

– Пошли. – Влад запросто пропускал мимо ушей оскорбления и упреки Адриана. Если слушать все, что говорят близкие, долго оставаться друзьями не получится, и Влад ждал, когда Адриан перебесится.

Они не разговаривали. Адриан взял вбок, подальше от Влада. Нескладные мальчишки, они шагали по улицам Кварталов, не опуская головы, не пряча под ногами взгляд, как это делало большинство местных детей. Вокруг правой штанины у обоих была повязана красная лента. Лента связывала их со Свитой, с Королем. В первую очередь при нападении срывали цацки, верхнюю одежду, ботинки, а со штанами редко возились, поэтому ленту привязывали к ноге. Впрочем, лента автоматически делала Адриана и Влада неприкосновенными. Дети Свиты. Дети избранных. Дети тех, кто близок к Королю. Неприкосновенность порождала безнаказанность, и, если Влад умел ее дозировать, Адриан в ней тонул. Так было с детства, с тех самых пор, как они научились выползать из-под материнских юбок. Юбка, правда, была одна, мамы Влада.

Адриан казался естественным продолжением облупленных квартальных районов. Сложно представить кого-то более органичного в мире, где границы нравственности стерлись, человеческая жизнь уступала в цене дури или увесистой пушке, а единственное истинное слово давно не было Божьим – оно принадлежало Королю.

Мать Адриана была другой. Она росла в многодетной семье, поэтому с малых лет привыкла жертвовать и быть жертвой ради общего благополучия. Она выхаживала вечно больных братьев и сестер, рыла неглубокие могилки на заднем дворе жилой многоэтажки, когда самые слабенькие не выдерживали. Тела сжигали – практически никто не мог позволить себе место на кладбище, – но мать Адриана старательно притаптывала ямки, надеясь, что никто не обратит на них внимания. Детские трупики напоминали ссохшихся синюшных червяков, и ей не было их жаль, она верила, что смерть – избавление. Мать Адриана была старшей в семье и чувствовала ответственность перед младшими, перед родителями, которые были беспомощными, когда их накрывала ломка, и тоже требовали жалости и внимания. Дети хотели есть, а взрослые хотели дозы, и она старалась, чтобы денег хватало и для тех и для других, добиться чего на заработок поломойки удавалось с трудом, пускай полы она драила во Дворце.

Красота, приобретенная с усилием, была более живучая. Природная красота, воздушная и трепетная, с годами ссыхалась, как изюм. Мать Адриана превратилась в изюм, когда ей только-только исполнилось тридцать. Она перестала распускать длинные мышиные волосики, прикрывала шерстяными свитерами уголки плеч, узловатые локти и плоскую грудь. Ей нечего было предложить мужчинам Кварталов, у которых имела успех кричащая привлекательность. Тем не менее у нее оставалось то, чего большинство женщин (да и не только женщин, вообще людей) в здешних местах были лишены, – катастрофическая потребность оберегать и заботиться. Бульдогу, овчарке из Свиты, нужна была именно такая спутница. После ее смерти Бульдог свободными вечерами протирал ее фотографии в рамках и расставлял их в новом порядке – в зависимости от настроения. Бульдог мало про нее говорил, часто многозначительно молчал, и Адриан быстро понял: Бульдог скучает, он заморозил воспоминания о матери и с тех пор облизывал их, как нетающее мороженое.

В Кварталах выскочить за кого-то из Свиты – большая удача; неприкосновенность и удивительная свобода, регулируемая королевскими указами, были ценной разменной монетой. Овчарки и их семьи составляли крепкий костяк Свиты, ее опору и буфер. Под овчарками ходили охрана и вся обслуга, над ними – ближайшее окружение Короля. Для местных овчарки были про защиту и достаток. Этого мать Адриана и хотела.

Она правда мечтала о такой жизни – безопасной и сытой, но, когда та наступила, оказалась к ней не готова. Привычка и стремление жертвовать были сильнее. Мать Адриана так и не приучилась к еде, которую готовили во Дворце, и постоянно тайком таскалась в «Жгучий котик», набирала острого мяса и крысохрустиков, и после от нее сильно пахло специями, а Бульдог делал вид, что не замечает. Она не носила одежду от Паучихи, сшитую по индивидуальным меркам, не любила сидеть за общим ужином и никогда не трогала пышки от мамы Влада. Бульдог привел мать Адриана во Дворец, как та и хотела, но она не торопилась в нем обживаться. Такое непоследовательное упрямство досталось и ее сыну, и Бульдог то и дело вылавливал материнские черты в выходках Адриана.

Ей удалось принести еще одну жертву, самую значимую. Девять месяцев мать Адриана мучилась, беременная. Ей снились мертвые дети, слишком много она успела их перехоронить. Однажды Бульдог нашел ее на заднем дворе Дворца – перепачканную грязью и с огромной лопатой. Она вырыла маленькую могилку и тихонечко сидела рядом. Да, она считала смерть избавлением, и, если оно ждало ее собственного ребенка, мать Адриана хотела подготовиться. Потом родился Адриан, маленький и крепкий, его мать наконец-то вздохнула с облегчением и умерла.

С тех пор Бульдог заботился о сыне изо всех сил, но разве угонишься за малолетним пацаном, которому ни выговоры, ни трепка не прибавляли благоразумия. Адриану любые неприятности что с гуся вода, наверное, поэтому он раз за разом дорывался до мест, где быть ему совсем не положено.

Бз-з-з-з-з-з… Адриан сдул со лба обвисшую челку, бурчание тату-машинки лезло в уши. Он огляделся. Целая куча людей – черно-зеленых, с яркими вспышками цвета. Красный. Желтый. Адриан улыбнулся. Эти люди заполнили свои тела посланиями, зашифровали на коже мечты, обещания – не миру, самим себе.

Тату-салон «Грызло» был самым крутым в Кварталах, здесь забивались Свита и всякие богатеи, которые все-таки решались на звезду где-нибудь на видном месте. Адриан всегда с завистью поглядывал на «Грызло» с его закрашенными эскизами окнами, тяжелыми черными шторами. Зачем Влад притащил их сюда – непонятно. Клык и Бульдог в это время еще наверняка во Дворце или на выездах, но таскаться по излюбленным местечкам отцов вот так запросто – так себе затея. Ошиваться в «Грызле» одним мальчикам не разрешали – но вот они, топчут запыленными берцами порог.

– Болит? – Адриан дотянулся до Влада, тот увернулся, весь сжался – то ли от боли, то ли от недовольства.

Адриан уже потух как спичка, бешенство схлынуло и растворилось в воздухе. Ему было капельку стыдно, а Влад еще долго будет приходить в себя, ему требовалось время, чтобы оттаять, – настоящая льдинка. Вот и сейчас он по-прежнему не смотрел на Адриана: зацепил пальцами поврежденную руку, застыл на одном месте. Еще несколько дней он будет с каменным лицом сидеть в классе, возвращаться во Дворец один.

– Да здравствует Король! – вразнобой закряхтели посетители салона, машины бз-з-з-зыкнули еще немного и затихли.

Кто-то молчал заинтересованно, а кто-то – через силу, необходимость выказывать знаки уважения малолеткам застревала крысиной косточкой поперек горла. Буч придумал это дурацкое правило, Королем он все-таки был претупейшим. Буч пришел к власти, зарезав Саву, предыдущего Короля, за игрой в карты, но об этом сначала узнали во Дворце, до местных донесли позже. Только наутро Буч подвесил труп Савы перед Дворцом и даже речь не толкнул. Волнения быстро улеглись. Адриану не нравилось, что всех членов Свиты с тех пор приветствовали фразой «Да здравствует Король!» якобы из уважения. Многие цедили ее сквозь зубы, а в глазах – тихое презрение, но Буч воцарился из Свиты, и никто не поднимал шум.

– Чё хотели-то?

Варвара Воронская, хозяйка и бессменная управляющая «Грызла», сидела за большим столом посреди салона. Кожа – белый лист, без единой татуировки, лицо – вырезанное тупым ножом, шероховатое и неровное. Адриан не мог смотреть на нее слишком долго, хотелось отвести взгляд. И все же, Адриан знал, что именно Варвара однажды набьет ему на предплечье терновый венок. Иначе быть не могло.

Варвара поправила круглые очки на носу и улыбнулась практически искренне.

– Нужны татухи. – Влад вдруг вытянулся, распрямился, стал больше в два раза. Адриан покосился на него.

чё совсем отъехал?

Варвара выждала минуту-другую, разглядывая Влада, то и дело цепляясь глазами за его правую штанину с красной лентой. Адриан раздраженно вздохнул. Влада и хозяйка «Грызла» ни капельки не смущала, и даже ее шероховатое и неровное лицо было Владу по силам.

– Маловаты вы для татуировок, – заметила Варвара, но подозвала одного из мастеров и указала на мальчиков.

Она осторожничала. Дети Свиты – это всегда про риск, столько власти у еще не окрепших умов.

– Это уже нашим решать. – Влад специально ударил на это слово, с усмешкой нажал на «нашим». Вряд ли Варвара ждала, что они явятся с разрешением от родителей, и Влад решил блефовать – показать хозяйке, что Свита в курсе.

Варвара пожала плечами: проблем только прибавится, если щенки растреплют, что к ним в ее тату– салоне отнеслись неправильно. За неправильное отношение можно в лучшем случае лишиться бизнеса, в худшем – жизни. Еще хуже – сдохнуть медленно и мучительно. В Кварталах действовала своя рулетка.

– Ну да… – Варвара кивнула. – Забивайтесь на здоровье. Но не дай Прогресс «ваши» не в курсе этих похождений.

– Не проблема.

– Эй, ты чё, с ума сошел? – влез Адриан.

Обычно Влад цеплялся к нему, тянул назад, пытаясь удержать от очередной неразумности. А сейчас сам подбивал их обоих на серьезное нарушение родительских запретов. Татуха – это важно, но еще важнее, что от трех с половиной родителей им на двоих прилетит невообразимо.

– Просто пошли и сделаем это.

– Нас прибьют.

– Ты чё, зассал, я не врубаюсь? – Влад завелся неожиданно и поспешно, Адриан растерялся, стыд все еще посасывал над желудком, и Адриан колебался, он ненавидел, когда его брали на понт.

– Завали, – буркнул Адриан. Он был бесстрашным, но при этом боялся многих вещей. Страх легко прятать за злостью и вспыльчивостью – так никто и не догадается, что он есть. Влад знал: если нажать посильнее, страх полезет у Адриана соплями из носа.

Даже звук машинки, и тот царапал кожу. Остро пахло спиртом и потом. Варвара усадила их на козырные места, недалеко от своего стола, и внимательно следила за процессом из-под очков в тоненькой золотистой оправе, явно дорогих, явно подаренных благодарным посетителем из Дворца. К некоторым вещам в Кварталах раз и навсегда привязывался почерк Свиты.

Раньше Адриан и Влад часто рисовали вместе. Сначала придумывали историю и выводили на листках черный контур. Животных, которых они видели в фильмах (мама Влада включала проектор и подолгу смотрела, как разные-разные звери жрут друг друга, спариваются и воспитывают малышей, она называла это чудесным кругом жизни, простым и понятным, а люди – люди всё усложняют). Чудовищ, которых мальчики выдумывали на ура. Когда контур устаканивался и обретал форму, они на разные голоса болтали друг с другом. Их персонажи общались, дружили, воевали тоже. Рисование превращалось в целый спектакль, который Влад контролировал со всей строгостью: нельзя пририсовывать рога льву, а чудовищу – можно, он проводил черту между реальностью и фантазией, по этому же принципу он потом выстраивал всю свою жизнь. Они заполняли пустоты контура карандашными огрызками, и их истории тоже обретали краски. Иногда эти истории переползали на них, мальчики цепляли друг друга по-волчьи, боролись, катаясь по комнате, могли целый день не разговаривать, потому что обидно. Они примеряли и животных, и чудовищ на себя, словно пытались стать кем-то другим. Адриан вспомнил об этом, пока Влад усаживался в кресло. Теперь контуры краски впитаются в их кожу, это уже насовсем.

– Вот здесь. – Влад задрал здоровой рукой футболку и выставил заборчик ребер. – Спалят не так быстро, – пояснил он Адриану.

У Влада была тонкая кожа. Он моментально обгорал на солнце, все синяки подсвечивали его тело буро– синими разводами. Кости ребер проступали так явно, будто там не было кожи совсем. Влад молча дергался, пока машинка вгрызалась ему в бок, не смея даже пискнуть. Адриан сидел на табуретке, ждал, когда и его покусанные ребра будут гореть, обмотанные пленкой. Татуировщик выводил две скрещенные кости. Влад сам придумал эскиз, татуировщик нахмурился, но спорить не стал.

Тогда между ними натянулась ниточка – ниточка из чернил и костей. Влад и Адриан тащились обратно во Дворец с заклеенными под футболками ребрами. Рыжеватое небо опустилось и смешалось с пылью, летящей из-под берцев. Из бара «В морду» на мальчиков вывалилась парочка веселых пассажиров, и Адриан едва успел отскочить в сторону. Официантка Элечка стояла в дверях, уперев руки в бока.

– Надоели, лапочки, все надоели! Башляйте, а не штаны просиживайте! – выкрикнула Элечка.

Кварталы весело галдели, вечерело, Адриан устал. Они с Владом шли рядом, почти стукаясь руками и все равно не глядя друг на друга.

– И зачем мы это сделали? – выпалил Адриан.

Улица начала растягиваться, и вот они вышли на дворцовую площадь. В окнах Дворца почти везде горел свет, и решетчатые окна отбрасывали красивые узоры на брусчатку, вечерний Дворец накидывал на себя тени. Адриан разглядывал овчарок, стоящих у резных дверей, машинально выискивая фигуры Бульдога или Клыка, высокую лестницу, ведущую к центральному входу, что угодно, но не Влада. Он и без этого знал, что тот улыбается.

– Просто так.

очень просто.

ИЗ ЛЕТОПИСИ КВАРТАЛОВ

Мотор Гончаров правил Кварталами с *088 по *089 пака Марфа Лопухина его крысам не скормила. Загадачная женщина была Марфа. Когда захватывают трон обычно мочат по системе а она Мотора засунула в ящик напустила туда крыс и закалотила гвоздями. Гаварят крысы его несколько дней жрали пока Марфе не надаели визги. Хер пробей Моторины или крысячьи.

В любом случае интересный тип был этот Мотор. Он Каролем прохадил всего годок. Савсем не успел ни поправить ни пожить зато это евойное нововедение до сих пор в Кварталах живет и працветает. О как можна оказывается сдохнуть в ящике с крысами а по факту заработать жизнь вечную. А старый Лука с летописями возится.

Я отвлекся.

И приказал Мотор Гончаров закрипить за татухами значение священое. У нас же тут народ суеверный. Местные друг другу харошего дня не желают и на ночь отраву для крыс на кухне не оставляют шоб крысы их не прокляли. Гаварят крысы что мрут от отравы могут на челавека наговор наслать. Так вот. Татухи эта про тож самое. Многа кто в Кварталах с татухой ходит потому что татухи как талисманы или абереги. У меня перо орла на жопе не просто так а по причине. Сила и мужество у меня в подкорку записались.

Короче чем больше на теле человека татух тем больше в нем смысла и внутренних горестей. Мучит его чего– то. У нас есть с ног до головы забитые. И мне жаль этих человеков потому что тяжело жить с таким грузом. Они вгоняют под кожу иголки и вбивают смысл. Боль под кожу смекаете. Мысли чуства. Такая история. У нас даже шутят мол если труп на улице найдешь по татухам можна всю жизнь его пересказать. Всю можна да. Нынче ток Варвара Воронская хозяйка «Грызла» без единай татухи ходит. Ей можна. Она эти смыслы и без рисунка впитала она главная их укратительница. Ей можна.

Собсна Мотор шо хотел. Он хотел шоб некатарые татухи были не просто как знаки или шифры но как опазнавательные метки. Поняли да? У Мотора то на всю грудь вот такенный терновый венок был. И с тех пор терновые венки бьют себе ток Короли. Если какая шавка еще нахерачит терновый венок и узнают – прибьют ваще без базаров. Причем казнь должна быть гадливейшей. Мотор еще утвердил татуху Короны для членов Свиты. Но тока он решал кому можна а кому не можна ее бить.

Так короч и зарадилась традиция.

Марфа Лопухина кстати решила поржать немнога над нововедением Мотора. Она его не отминила но приказала всем в Свите набить татухи костей и сделала эту татуху очень филасофской. Людей запутала хотела постебаться. А она возьми да и приживись. Так вот кости это про время. Да трупы сейчас сжигают потому что харанить дорога. Только Королей и Свиту закапывают. Меня может тоже закапают. Надеюсь на это. Но если труп закапать то кости долго в земле лежать будут. И татуха костей значит что время над вами власти не имеет. Еще до того как вся эта упопея с душами началась считали что душа в костях живет. Не все считали но кто-то. Вот вам и вместилище души. Гаварят Марфа поэтому себе ее и набила на лопатках шоб даже время после смерти ее к рукам не прибрало. Шо за женщина.

Так вобщем потихоньку и стали Кароли друг за дружкой вводить новые смысла для татух. Звезду как признак богатства и зажиточности ввел для торгашей и вот этих всех прочих Кароль Дмитрий Теребкин шо правил через два Кароля после Марфы с *097 по *099. Перстни утвердил Кароль Арсений Попов в *103 каторый обожал бои и хотел своих помечать шоб случайна не казнить.

Эта к тому все што каждый Кароль посвоему важен. Мотор Гончаров всего за год палажил начало традиции которая до сих пор Кварталы движет. Эта традиция позваляет читать людей. О как. История в Кварталах пишется каждый день. Помаленьку. Каждый Кароль приходит и старый Лука думает эх шо будет.

* 1 8 9 г.

Нарядный зал, обернувшийся, как шалью, большими окнами без штор, мог бы завязнуть в свете, если бы солнце хоть изредка сюда заглядывало. Вместо этого окна хмуро пялили стекла на подвесную люстру и кровать с балдахином. Отсюда только что закончили вывозить вещи Буча, и комната осталась пустой и растерянной. Новые Короли основательно переделывали свое жилище. Они надеялись выскоблить, выкинуть, закрасить и отодрать все напоминавшее о том, что их предшественник вообще существовал. Они подвешивали за ноги труп соперника у входа во Дворец – демонстративно, первый властный жест, – но в собственных комнатах не перенесли бы и забытого носка, тени чужой жизни. Как и все жители Кварталов, Короли верили, что вещи покойника подрежут и здоровье, и время, отведенное у власти. А так как Короли взаправду часто умирали, осторожность не казалась излишней.

Весь верхний этаж Дворца принадлежал Королю, принадлежал Адриану. Он стоял, разглаживая ботинком ворсистый ковер, осматривался и не решался вздохнуть полной грудью. Сделать глубокий вдох и выдох. Ощутить наконец-то: он смог. Мать гордилась бы. Адриан не помнил ее, вернее, не знал совсем, и все равно она бы точно гордилась. Мать Адриана, привыкшая хоронить младенцев, оторвала его от себя, отдала себя всю – на смерть, потому что не сомневалась, что Адриан сможет. Она верила. Влад тоже верил.

Адриан подошел к окну, всмотрелся в людей на ступеньках у входа и не заметил белоснежной макушки. Он до сих пор оглядывался на двери, ловил чужие силуэты на улицах и оборачивался в сторону стройки. Адриан понимал, что Влад не придет. Он есть – где-то в Кварталах, на ринге, но не за спиной Адриана. Адриан машинально потер пальцами ребра, где под джинсовкой темнели скрещенные кости. Он привык, что Влад рядом. Они срослись не только костями, еще кожей, внутренностями, и Адриан чувствовал себя выпотрошенным. Когда дохлый Буч завалился в пыль стройки и растекся по полу лужей крови, Адриан мельком подумал:

мда, чувак, понимаю.

Он давно уже ощущал себя подтекающей кучкой дерьма. Кучкой дерьма, которая поселилась на верхнем этаже Дворца. Адриан ухмыльнулся. Плевать. Ему больше не нужно было цепляться за друга. Ему больше вообще никто не нужен.

– Ты идешь? – Данте стоял у входа в комнату, спрятав руки за спину. Жест покорности и уважения в Свите.

Адриан удивился, но ему понравилось.

– Ты серьезно?

– Ты Король, малой.

Кажется, Данте на самом деле радовался их победе. Он выглядел довольным, и у Адриана сердце запрыгало, внутри приятно потеплело, и Влада вымыло из мыслей.

ты король. ты. ты. ты.

– Ага, погнали. – Адриан пихнул Данте в плечо, когда пронесся мимо и побежал к лестнице.

Данте по привычке едва не отвесил новому Королю затрещину вдогонку. Наверное, они еще долго будут от этого избавляться – от оплеух и подначиваний, крысиных какашек, которые Адриан подбрасывал Данте в кофе. Адриан думал, между ним и Данте все так и останется прежним, но, когда Буч громыхнул о землю стройки, он понял: не выйдет. Каждый шажок к короне неизбежно менял его, и Адриан смирился, что за плечами придется оставить не только Влада, трех с половиной родителей, но и себя прежнего. Адриан залез жопой на перила и покатился вниз. Да, такого Короля Кварталы еще не видели.

Усиленную охрану у Дворца держали всю инаугурацию и еще неделю после. Иногда местные почти не психовали, иногда уличные стычки и набеги на Дворец затягивались. Адриану вроде как повезло, потому что никто не торопился всадить ему пулю промеж глаз. Все в Кварталах просто не поняли, как такое могло произойти. Совсем сосунок. Неугомонный засранец. Публика затихла и выжидала. Возможно, никто и не верил всерьез, что из этого переворота что-то выйдет, но Адриан планировал прилипнуть к трону надолго.

Они сели в автомобиль. Адриан прошелся рукой по мягкой обивке, все здесь пахло ядреной свежестью. Он еще не ездил на машине, ему привычней и понятней было гонять на байках, но статус теперь не просто требовал – обязывал. Машина напоминала целый дом на колесах: можно сесть, можно лечь развалившись. Салон был вытянутый, с одной стороны составлены контейнеры с едой, блок «Кома-Тозы», бокалы (позже Адриан узнает, что хрусталь настоящий), сменная одежда, оружие. Адриан изо всех сил делал вид, что все это скучно, ведь Король не должен удивляться закономерным атрибутам власти, а личный комфорт, конечно, к ним относился. Но когда он тянулся руками к контейнерам, татуировка змеи, обвившаяся вокруг его запястья, подрагивала, благо что гремучка. Адриан обложился коробками с тушенкой. Мясо пахло непривычно – животным, оно было не крысиное, не пропитанное специями и маринадом, чтобы сбить легкую протухлость. Мясо распадалось во рту на кусочки и отдавало теплом, Адриану показалось, он впервые в жизни прикоснулся к корове и она замычала у него в голове. Данте сел напротив. Его ничуть не смущала озабоченность Адриана едой. Едой (настоящей, из продуктов, которые гнали из Окраин в Город) в Кварталах баловали Короля и некоторых из Свиты. Данте лично следил за диетами для избранных, но сам он с детства питался по-городскому, и местные диковинки его даже привлекали – Данте уплетал жареные шкварки за обе щеки. Шкварки готовили из сала – любого, лишь бы удалось раздобыть; особенно жирненькие бока были у королевских мышей. Адриан как ребенок из Свиты тоже ел толково и сытно, практически не по-местному, но такая роскошь, чистое мясо коровы, ему не светила. Один раз они с Владом обокрали дворцовую повариху, за что Бульдог и Клык публично их отметелили, и красные ляхи стыдно горели еще несколько часов.

Адриан запихивал в рот большие куски и боялся, что скоро лезть перестанет. Ему было плевать, что его ждет парочка несварений желудка. Привыкнет.

– Я проверил копию Договора, которую прислали из Города. Все стандартно. Проблем быть не должно.

– Я в курсе.

– Ты читал Договор?

– Данте, я знаю, ты не привык, чтобы хоть кто-то, кроме тебя, шарил в делах, но не держи меня за дебила, – пробубнил Адриан с набитым ртом.

Он только и успевал двигать челюстями и заливать еду «Кома-Тозой», добавляя сладости, корова в его голове извалялась в сахаре. Данте ждал, пока Адриан договорит, а он методично мусолил куски тушенки и нервы Данте. Он жевал долго, кисловатый мясной сок смешивался со слюной.

– Но к Договору поправочка у меня найдется. – Адриан шумно всосал остатки «Кома-Тозы» через трубочку, хорошо, что для него оставили целый блок.

Он точно знал: вот сейчас Данте и треснет, растеряет свое спокойствие из-за того, что Адриан с ним не переговорил, не посоветовался – выдумал какую-то «поправочку».

Сначала Адриан думал, от городской девчонки Данте толку не будет: хамовитая, самодовольная. Оказалось, с Лисой им легко ладить, они друг друга понимали.

«Еще для операций существует особый порядок», – сказала Лиса однажды, когда Адриан вез ее к посту. Данте пришлось срочно сняться – пытались грабануть лавку Паучихи. Лавку отбили, успели вынести только несколько рулонов ткани.

Адриан переспросил: «Особый порядок?»

«Ага. Пересадки проводят в порядке очереди по графику. Но гости со специальным допуском идут сразу после торгов. Я не знаю деталей, точно знаю, что у меня допуск будет».

«Наша важная городская штучка?» – фыркнул Адриан, и Лиса закатила глаза.

Тогда он и решил, что со специальным допуском шансов больше.

– Какая поправочка, Адриан? – Голос Данте выровнялся и чуть стих, как случалось всегда, когда он злился, когда собирался разозлиться.

Адриан не смотрел на Данте, с невозмутимым видом ковыряясь в пакетах. С тушенкой покончено, вязкие волокна застряли в зубах, и Адриан посвистывал, пытаясь достать их языком.

– О порядке проведения операции.

– Сначала обсудим.

– Нифига. Я так-то не обязан докладывать тебе о каждом своем решении. Никому не обязан. Так что потерпи, и узнаешь. Да я же просил положить пышки? Где блядские пышки?!

Мама Влада принесла Адриану целую кастрюлю пышек, как только во Дворце подуспокоилось. Они обнялись и долго простояли так, прижавшись. «Ты можешь носить пышки, как раньше? Раз в неделю или типа того».

Мама Влада потрепала Адриана по щеке: «Хоть каждый день. – Ее глаза были такие же прозрачные, как у Влада, но теплее, не отдающие морозом. – Да здравствует Король». Адриана передернуло, и он стушевался.

Поэтому сейчас он так настойчиво рыскал по машине, пышек нигде не было. Данте вздохнул и запихнул поглубже под сиденье пакет с пышками. Между ними было около полуметра. Данте не мог дотянуться до шеи нового Короля, зато вполне мог проучить его по старинке, со смаком, как делал все эти годы.

Северный пост отличался от других, Адриан никогда не бывал здесь, он прежде видел только западный, и то всего пару раз. На северном была такая же огромная стена, но без ворот. Вместо них – хромированная дверь. Дверь переливалась голограммами с видами Города. Машина на секунду затормозила, затем голограммы вспыхнули зеленым, и ворота отворились.

Адриан прилип к стеклу. Город обрушился на него всей мощью своей туши. Высаженные вдоль широкого проспекта деревья, аккуратные дома, и многие были так похожи на Дворец, правда стройнее и ровнее, и их было больше, и они сами были больше, некоторые – как три Дворца сразу. Мелькающие вытянутые стекляшки отражали солнце и слепили. Солнце – Адриан глядел на него до рези в глазах, белый диск на ясном небе, машины двигались ленивей и монотоннее байков. Он разволновался до икоты.

– Тебя этим не удивить, да? – спросил он.

Данте смотрел куда угодно, но не за окно, будто сам вид Города его отвращал. Данте если и говорил о Городе, то с этим самым отвращением, но чаще, конечно, предпочитал вообще о нем не вспоминать.

– Там не на что смотреть, – буркнул в ответ Данте, и Адриан заметил, как сдерживаемое раздражение, которое тот только-только усмирил, вдруг сменило направление и обратилось куда-то внутрь его сознания.

Данте бездумно перебирал страницы Договора, сминая бумагу, тер лицо, словом, совершал много лишних (всегда лишних в его случае) телодвижений. Он до краев наполнился напряжением, еще чуть-чуть – и оно попрет у него из ушей. Адриан нахмурился: эта нервная суетливость не просто выбивалась из привычного образа Данте, она полностью его перечеркивала. Возвращаясь в места прошлого, человек ненадолго выпадает из настоящего, застревая в каком-то междумирье, неизбежно обращаясь и сердцем, и мыслями к прошедшему.

Данте продолжал:

– Там будет человек пять. Представители Городского Совета скорее для интерьера. Сосредоточься на ребятах из Аукционного Дома, Совет давно ничего не решает. Все на душевной игле, поэтому, считай, Аукционный Дом подмял горожан под себя. – Данте хмыкнул, его корежило и корежило. – Наверняка будет эта девица… Как ее… Рада Рымская. Она ведет Аукцион и вообще все переговоры. Сука редкостная, хотя разумна. Ну и глава Банка Душ, я думаю. Здесь сказано: два представителя Аукционного Дома. Больше некому.

– А Н.Ч.? – Адриан распихал по пакетам полупустые контейнеры, и его снова притянуло к окну. Они проезжали длинную набережную, покрытую брусчаткой.

красиво. владу бы понравилось.

Влад любил гулять у воды. В детстве они сбегали на водохранилище, главную артерию квартальной жизни, из водохранилища поступала вообще вся вода, и, если однажды водохранилище пересохнет, Кварталы за несколько дней скукожатся и загнутся окончательно, потому что река, разрезающая Кварталы и Город, в их части совсем непригодна. Водохранилище расползалось недалеко, глаз хватало, но Адриан все равно любил разглядывать мутноватую гладь. Они с Владом тырили байк из Дворца и гнали на водохранилище – туда Адриан за рулем, Влад сзади, обратно – наоборот. Они все делили поровну и по-честному. Клык обожал засахаренные орехи и выдавал сыну по пакету раз в неделю. В пакете бывало от сорока до пятидесяти шести орехов, больше не попадалось. Мальчики укладывались на полу в комнате Влада и высыпали орехи из пакета. Сначала они пальцами собирали сахарную крошку, которая пылью разлеталась по паркетным доскам. Палец – в сахар, затем – в рот, и сладкая пыль вперемешку с обычной растекалась на языке. И считали. «Тебе. Мне. Тебе. Мне», – бормотал Влад, Адриан контролировал процесс, подперев ладонями щеки. Оставшийся неподеленным орех возвращали Клыку. Всё поровну.

До водохранилища доезжали за полчаса, за двадцать три минуты, если как следует выжимать газ, благо байки Свиты жужжали исправно, механик и мокрушник Арсений за этим следил. Они бросали байк под деревом с желтой вялой листвой и неслись в воду, вскидывая пятками комья мокрого песка. Потом подолгу сохли на берегу, прижимаясь друг к другу плечами, чтобы согреться, и Адриан ощущал, как постепенно тепло их тел переходит от одного к другому, смешиваясь.

«В воде все по-другому», – повторял Влад, но Адриан понятия не имел, что́ это значит.

В воде размокала кожа на пальцах и волосы липли к вискам, в остальном – все точно так же, но Влада завораживало неспешное покачивание водохранилища, и Адриан восхищался за компанию. Местные сюда не совались, за водохранилищем следила Свита, и его ценность отражалась в каждом необоссанном кустике.

Набережную Города от реки отгораживал невысокий резной заборчик, а река, уже гораздо чище, чем в Кварталах, текла ровно и неторопливо. В Кварталах по этой реке ходили грузовые суда, а еще именно там купались местные, поэтому река оставалась грязной. Влад бы наверняка нырнул прям с заборчика, его крепкое тело вытянулось бы в тугую изогнутую линию, и он влетел бы в воду почти без звука и без брызг, в этом Влад был мастер. Адриану показалось, он слышит запах Влада на водохранилище – тина и отголоски бензина, – и городская набережная смешалась с воспоминаниями, поэтому, когда Данте заговорил, Адриан вздрогнул от неожиданности.

– Н.Ч. не бывает на таких мероприятиях. Он вообще редко где появляется.

– А тебя что, это бесит?

– Просто он отвратителен. Все, что он делает, отвратительно.

– Вы знакомы?

Данте не ответил, хотя Адриан далеко не первый раз задавал этот вопрос. Данте говорил об Н.Ч. с деланым пренебрежением, слишком подчеркнутым, чтобы поверить, будто они никогда не встречались. Данте прятал что-то в своей голове, то и дело впяливал взгляд в одну точку, в пустое пространство, пытался дотянуться до кого-то. Адриан это замечал, потому что сам ловил себя на том же – каждый день. Он осторожно допытывался, но, наткнувшись на молчание Данте, отступал – удивительная для него деликатность. Если тащить на горбе такой груз, хорошо, если у остальных хватает такта не теребить тяжесть.

Машина затормозила у здания Власти, на противоположном берегу реки Аукционный Дом косился острыми шпилями. Адриан вылез из машины, и голова закружилась от воздуха – чистого, нетяжелого, он не забивался в нос и не оседал кислинкой на нёбе. Не успел Адриан дернуться, к нему подскочили вооруженные до зубов ударники, плотным полукругом придавливая его обратно к дверце.

– Эй, полегче, ребята. – Они все были в защитных костюмах, с ног до головы облеплены искусственной броней, хреновы герои. Один из ударников стоял слишком близко, и дуло его городского автомата пялилось прямо Адриану в грудь. – Убери свою хуйдобину, пока я тебе ее в глотку не запихал.

Рука машинально потянулась к висящей на поясе кобуре, но Данте схватил его за кисть и одернул.

– Наш Король не привык, чтобы в него целились. Будьте добры, отступите на пару шагов. – Одновременно Данте изобразил странный жест – просто рассек кистью воздух, но ударники тут же выпрямились, переглядываясь, Адриан видел, как забегали их глазки в прорезях балаклав. Данте до сих пор управлялся с ударниками на раз-два, они подчинялись его голосу как загипнотизированные, так глубоко въелась в их мозг военная выправка. – У нас назначено экстренное собрание с членами Совета для пересмотра Договора.

Ударники расступились, скомканно, неуверенно, и Данте поволок Адриана ко входу.

– Нет, почему нельзя просто въебать ему?

– Адриан, крысы тебя дери, уймись.

Здание Власти не смотрело вверх, в отличие от Аукционного Дома, – наоборот, его прибило к земле, и оно расползалось по ней обширным пятном. Дворец выглядел куда наряднее, но здание Власти за внешним брутализмом, непритязательным лишь на первый взгляд, скрывало отъетое на благах и Прогрессе пузо. Над главным входом каменные буквы складывались во

власть.

закон и порядок. во имя прогресса.

Аскетичные коридоры, гул шагов, портреты людей с суровыми лицами на стенах – все в здании Власти притворялось важным и сдержанным. Между портретами встречались каменные таблички, на которых были выбиты статьи из Кодекса (многие из них охотно перенимали Короли Кварталов). Адриан притормозил у одной.

…за непристойное поведение… любое действие, подпадающее под характеристики категории мерзотностей.

Адриана перекосило, он потянулся за заточкой, пальцы дернули пустой чехол – оружие отобрали на входе.

– Адриан! – окликнул его Данте, и Адриан поплелся следом, бряцая цепями кожаной куртки.

Ударник остановился у высокой застекленной двери, пропуская их внутрь. В большом кабинете за большим столом действительно было пять кресел. Сидели четверо, пятое место рядом со смуглой девушкой оставалось пустым.

– Бобро пожаловать. Ага, брисаживайтесь, – усатый мужчина указал на два кресла на противоположном конце стола. Очень мохнатые усы закрывали ему рот, поэтому Адриан с трудом разбирал его слова. – Бот-бот. Если жеваете, мовно подать чаю.

Усатый суетился, приподняв зад над своим местом, вертелся туда-сюда и лепетал, лепетал. Адриана раздражало, что городские не хотели даже взглянуть на них, посмотреть во все глаза, как человек на человека. Вместо этого и усатый, и остальные ерзали глазенками по помещению, изредка, из вежливости, спотыкаясь об Адриана и Данте. Каждый раз натужно улыбались, пряча за сжатой улыбкой дискомфорт, и только смуглая девушка пялилась прямо на них.

– Твой девятый Ко’оль, Даниил. Плохо п’исмат’иваешь за своими дво’няжками, – сказала она.

– Как она тебя назвала? – не понял Адриан. Когда он родился, городское имя Данте уже утонуло во времени, и помнили его немногие.

– Давно душу не подсаживала, Рада? От ломки такая бешеная?

Рада стукнула ручкой по столу, не ответила. В другом конце комнаты распахнулась еще одна дверь. Внутрь вкатился странный пылесос, он крутился вокруг своей оси и пшикал распылителем.

– Неизвестно, где шлялись эти квартальные крысы. Прививки, прививки. Будете просить, ходить, что я, не знаю вас? А я решительно не буду делать. Решительно не допро́ситесь.

Варлам дергался как заведенный, семенил по пятам за машиной. Все те же глазищи за огромными линзами, правда, оправа не перемотана скотчем. Вместо мешковатого пиджака – атласный фиолетовый жакет. От неожиданности Адриан убрал ноги со стола и весь вытянулся. Варлам бубнил и бубнил, склонившись над креслом, будто кто-то из квартальных гостей мог успеть наложить туда кучу. Он прошелся салфетками по поверхностям, ласково подгоняя машину.

– Вот так, молодечик. Еще тут, ага, давай-давай. Решительно справляешься!

– Варла-аш! Варлам-Хер-Вам!

Варлам застыл, все тут же переключились на главу Банка Душ. Он протянул руку и нажал на носик машины. Железяка пыхнула еще раз и выключилась. Варлам и сам, кажется, выключился на несколько секунд.

– Варлам Кисловский. Так меня зовут. – Он крепко зажмурился и нашептывал: «Не так, не так меня зовут», потом опомнился. – Я глава Банка Душ, – выдохнул Варлам натуженно, присаживаясь, – а что тут забыл ты, овчарий сын, мне непонятно.

Адриан подскочил, опять потянувшись к пустой кобуре, и опять Данте перехватил его, рывком усадив обратно.

– Адриан Градовский – новый Король Кварталов. Мы действуем в рамках протокола и пришли подтвердить условия Договора, и подобное поведение со стороны представителя Аукционного Дома выглядит неуместно. – Данте ратифицировал Договор восемь раз, но он не знал Варлама, не знал, как Адриан, какой глава Банка Душ бывает невыносимый.

– Давайте сво’ачивать этот ци’к. – Рада пихнула локтем Варлама, у которого лицо ходило ходуном, раздираемое нервным тиком.

Они с Адрианом всё рассматривали друг друга, и Адриан не переставал улыбаться. Раньше между ними были деревянные столы в школьном дворе и крепкая рука учительницы Татьяны. А здесь – стол и парочка свидетелей. Адриан был доволен. Когда Варлам похоронил свою сумасшедшую мать и перебрался в Город, он, наверное, думал, что все позади: унижения, страх, натянутые до затылка трусы. Вот Адриан снова сидел перед Варламом и скалился. Больше всего на свете новоиспеченный Король хотел придушить этого заучку.

Особенно сильно – с того случая в школьном туалете. Варлам залетел без стука, не по порядку, а они сидели на подоконнике, коленка к коленке. Влад, обычно морозный и отстраненный, вдруг стал отдавать жаром и раскраснелся. Адриану казалось, он вот-вот задохнется, и сильно колотилось сердце. Они с Владом только-только перестали пытаться вцепиться друг другу в морду, забить до смерти. Сдохни-сдохни. Нет. Уже спокойно. Вот они – глаза в глаза, две руки, две ноги, всё на своих местах. Настоящие люди. Не мешал даже школьный зассанный туалет. Иногда они поджигали огарок свечи с запахом гиацинта, и к вони примешивался сладковатый шлейф. Обычно никто не заходил в мальчишечий толчок, пока Адриан с Владом закрывались там, чтобы покурить. А тогда раз – и открылась, то ли они забыли запереть дверь, то ли Варлам со страха сорвал хлипкий замок с петли. Последние несколько месяцев брошенные сигареты исходили дымком на подоконнике.

Адриан почти наклонился, стопорясь от волнения, когда Варлам хлопнул дверью и все разрушил. Адриан еще тогда собирался разобраться с ним, но Влад настоял и сделал по-своему. Влад всегда был слишком упертый, слишком рассудительный и слишком мягкий, он жалел очкарика. Влад попросил, и Варлам молчал. Даже после того, как Адриан вышиб мозги его мамаше, Варлам все равно молчал. От возбуждения у Адриана вспотели ладони. Больше Влад его не оттащит.

Бубнеж усатого перекликался с поддакиваниями Данте, короткими замечаниями Рады и молчанием Варлама, растекшегося по креслу, вцепившегося в столешницу. Адриану нравилось, как Варлам еле заметно дергался, стоило Адриану пошевелиться – перекинуть ногу на ногу, размять шею. Он хотел, чтобы засранец боялся. В детстве Адриан не понимал, почему так сильно ненавидит Варлама. Сейчас, когда торжество смешивалось с ноющим чувством одиночества, до Адриана дошло. Влад жалел Варлама, и Адриана бесило это сочувствие. Им столько лет приходилось пробираться через ужасы в собственной голове, а Варлама Влад жалел запросто. Адриан решил, что отнял у очкарика недостаточно.

Так и прошло время – в попытках найти виноватых.

– Если у бас нет прабок по Бобовору, мовем заканчивать, – буркнул усатый.

– Вообще-то есть. – Адриан наконец отвел взгляд от Варлама и выдохнул, будто все это время они оба не дышали. – Скоро сезон торгов, поставки для Города увеличатся. Все ваши машины идут через нас. Чтобы все были довольны, Договор и придумали.

– К чему вы клоните? – произнесла Рада таким тоном, словно ей не верилось, что Адриан в принципе посмел открыть рот.

– Я это к чему… Если хотите, чтобы все так и работало, пусть Аукционный Дом подарит мне душу. С условием всех дальнейших пересадок, ясен пень.

– Невозможно! – Варлам подлетел так, что его кресло отъехало назад и врезалось в окно. – Решительно невозможно! Я скорее сдам Умницу на металлолом, чем подпущу тебя к ней! Ты, жалкий…

– Ва’лам, хватит!

– И условие. – Адриан покосился на Данте, намекая, что вот она, его гениальная придумка. – Пересадку нужно провести сразу после торгов. Особый порядок или как там.

– Адриан, ты уверен? Я говорил, надо обсудить.

– Завали, Данте.

– Госпоба, бавайте не бубем. Обеб уже…

– Нет, какую наглость надо иметь! Через мой остывший, обглоданный крысами труп ты получишь душу.

– Я могу тебе это устроить, ты же знаешь.

– Не бывать! Решительно не бывать. Пока я глава Банка, я ни тебя, ни свору твоих головорезов к душам не подпущу.

– Бодбисывайте! Обебенное бремя же, госпоба! Обеб!

– Адриан, мы не обсудили?

– Варлам, я тебе черепушку проломлю, из тебя самого души повыскакивают.

– Что вы уст’аиваете!

– Решительно невозможно!

– У нас же обеб!

Переговорная еще какое-то время вздыхала и охала от ругани. Влад мог провалиться на своем ринге, Варлам – сдохнуть следом за мамашей – все свое отхватят. Адриан прикоснулся к власти, и она принадлежала ему.

Через несколько дней из Аукционного Дома за личной подписью Н.Ч. пришло письмо с официальным согласием на проведение операции для Короля в особом порядке.

Договор о сотрудничестве

Члены Совета Города, а также уполномоченные представители Аукционного Дома, далее именуемые «Сторона 1», с одной стороны, и Король Кварталов, далее именуемый «Сторона 2», в лице Адриана Градовского и уполномоченного советника в лице быв. Даниила Краевского (ныне – Данте), с другой стороны, (далее по тексту – Стороны) заключили настоящий договор о нижеследующем.

1. Общие положения

1.1. Путем подписания данного договора Стороны подтверждают, что интересам каждой из них соответствует совместное и согласованное сотрудничество в сферах безопасного сосуществования и экономического взаимодействия.

1.2. Стороны обязуются осуществлять совместные действия в указанных выше сферах с целью реализации общих интересов и достижения совместных целей.

1.3. Стороны осуществляют совместные действия в порядке и на условиях данного договора, а также отдельных соглашений, заключенных между Сторонами.

1.4. Для обеспечения наиболее быстрого и эффективного достижения общих целей Стороны обязуются обмениваться имеющейся в их распоряжении информацией относительно их совместных интересов, а также проводить совместные консультации в случае необходимости.

1.5. Стороны обязуются принимать все необходимые меры для сохранения конфиденциальной информации, полученной ими друг от друга в процессе осуществления сотрудничества, согласно условиям данного договора.

1.6. Конкретные виды и формы сотрудничества Сторон, а также возможное привлечение ресурсов для достижения совместных целей и реализации общих интересов оговариваются Сторонами отдельно, путем заключения соответствующих договоров и соглашений.

2. Предмет договора

Предметом настоящего договора является взаимное сотрудничество с целью обеспечения безопасного существования Сторон и получения взаимной выгоды.

3. Права и обязанности Сторон

3.1. Стороны обязаны:

3.1.1. Сторона 2 обязуется не вмешиваться в работу установленного Стороной 1 списка каналов сообщения между Городом и Окраинами, между Городом и Кварталами.

3.1.2. Сторона 2 обязуется обеспечивать безопасность работы установленного Стороной 1 списка каналов сообщения между Городом и Окраинами, между Городом и Кварталами.

3.1.3. Стороны гарантируют безопасность пребывания на своих территориях всех членов официальных делегаций обеих Сторон.

3.1.4. Стороны гарантируют безопасность пребывания всех прочих лиц в случае, если у последних имеется при себе соответствующее разрешение и если их поведение не противоречит порядкам Стороны пребывания.

3.1.5. Сторона 2 обязуется выплачивать сумму, утвержденную дополнительным соглашением, за предоставление ей прав автономного управления своей территорией.

3.1.6. В случае поступления соответствующих выплат Сторона 1 гарантирует невмешательство во внутренние дела Стороны 2, если нет иных обстоятельств:

– Сторона 2 не в состоянии осуществлять адекватное управление контролируемой территорией;

– На территории Стороны 2 разворачивается масштабная деятельность, непосредственно угрожающая целостности Кварталов;

– На территории Стороны 2 разворачивается масштабная деятельность, непосредственно угрожающая Городу и/или Окраинам.

3.1.7. Сторона 2 обязуется выплачивать сумму, утвержденную дополнительным соглашением, за предоставление лицам из одобренного Стороной 1 списка особого доступа на территории Города и Окраин.

3.1.8. Сторона 1 обязуется выплачивать сумму, утвержденную дополнительным соглашением, за выполнение пунктов 3.1.1 и 3.1.2 настоящего договора.

3.1.9. Сторона 1 обязуется в качестве жеста доброй воли (т. е. безвозмездно) с официального согласия хозяина Аукционного Дома Н. Ч. предоставить Королю Кварталов Адриану Градовскому душу (с условием соблюдения требуемых повторных пересадок) и провести операцию в особом порядке по окончании ближайших торгов.

3.2. Стороны вправе:

3.2.1. Стороны имеют право потреблять блага и услуги территории пребывания.

3.2.2. При наличии соответствующего разрешения на пребывание Стороны вправе осуществлять мероприятия в сфере экономического и/или торгового сотрудничества.

3.2.3. Стороны обладают правами на получаемый от вышеупомянутой деятельности доход при исправном поступлении других оговоренных выплат.

3.2.4. Стороны имеют право самостоятельно определять степень наказания для лиц, нарушивших правила пребывания на принимающей территории.

4. Срок действия договора

Настоящий договор вступает в силу с момента его подписания Сторонами и заключен вплоть до необходимого пересмотра в случае смены Короля Кварталов.

5. Порядок изменения и расторжения договора

5.1. Изменение, дополнение и расторжение данного договора допускаются по взаимному согласию Сторон.

5.2. Изменения и дополнения данного договора оформляются отдельным письменным соглашением, если такие изменения и дополнения осуществляются по взаимному согласию Сторон.

5.3. Документ, который вносит изменения в данный договор, подписывается уполномоченными представителями Сторон.

6. Порядок разрешения споров

6.1. Все разногласия и споры, которые могут возникнуть между Сторонами в связи с исполнением данного договора, разрешаются путем переговоров.

6.2. В случае, если Стороны в результате переговоров не смогли достичь взаимного согласия по возникшим разногласиям, а также в случае, если одна из Сторон уклоняется от проведения переговоров, то спор разрешается в отдельном порядке. Отдельный порядок подразумевает, что метод разрешения спора выбирается Сторонами самостоятельно вплоть до вооруженного вмешательства.

7. Заключительные положения

7.1. Стороны подтверждают, что ни одна из Сторон не будет ссылаться в будущем на недостижение согласия по существенным условиям договора как на основание считать его незаключенным или недействительным.

7.2. После подписания данного договора все предварительные переговоры по нему, переписка, предварительные договоры и протоколы о намерениях по вопросам, которые так или иначе относятся к данному договору, утрачивают юридическую силу.

7.3. Доступ третьим лицам к персональным данным предоставляется только в случаях взаимного согласия Сторон.

7.4. Стороны подтверждают, что подписанием данного договора они поставлены в известность о владельце персональных данных, составе и содержании собранных персональных данных, правах владельца персональных данных и лиц, которым передаются указанные персональные данные.

7.5. Настоящий договор составлен в двух экземплярах, имеющих одинаковую юридическую силу, по одному для каждой из Сторон.

Реквизиты и подписи Сторон

Сторона 1:                                                                   Сторона 2:

Председатель Совета Города                                   Король Кварталов

Геннадий Дубовский                                              Адриан Градовский

Аукционный Дом                                                   Уполномоченный

Рада Рымская                                                      советник Данте

(бывш. Даниил Краевский)

* 1 8 4 г.

Данте злился негромко: спокойно отчитывал, размеренно угрожал, бил тоже ровно, профессионально. Справа в челюсть, под дых, об колено. Он носил костюмы, когда Кварталы дохли от спрессованной, пропитанной смогом жары, за столом клал на колени салфетку, в присутствии дам снимал широкополую шляпу. По-городскому курил, аккуратно зажав сигарету («Прогрессивный табак» вместо «Раковки», прямиком из-за Стены) между указательным и средним пальцами. В Кварталах курево держали большим и указательным. Все остальное тоже по-городскому.

Данте не чмырили за городское прошлое, которое он тянул за собой, как дохлую лошадь, наверное, потому, что в Кварталах он уже семьдесят лет, скоротал здесь почти три квартальные жизни. Восемь Королей, двадцать девять лет на ринге, а сигареты – все равно между указательным и средним.

Его не искали. Василий Краевский, отец Данте и глава ЕУГ Города, знал, что сын ушел сам и что он не вернется. Когда через несколько дней по окончании действия пропуска с постов пришел запрос о начале поисковой операции, Василий Краевский его отклонил и велел готовить извещение о гибели. Для Города Данте умер, для своей семьи – тоже. Асина Краевская, врач-хирург, без труда подчистую вырезала остатки сына из их квартиры, кирпичного дома в спальном районе, обзвонила по очереди спортзалы, любимые бары, больницу. В столовой с тех пор накрывали на двоих и больше никогда не подавали едва схватившийся омлет, который их сын частенько ел на завтрак. Через много лет, после смерти Василия Краевского, Асина, бывало, засиживалась в той столовой и приговаривала, глядя в пустоту, в прошлое: «Что же ты сделал с нами, Данечка, что же ты сделал».

Они так и не узнали, почему сын ушел, списали всё на бунт против душ, протесты юности. Местным Данте не рассказывал ни о семье, ни о том, чем занимался в Городе, он вообще говорил только по делу.

В Кварталах власть сменялась кувырком и катилась окровавленным шариком, и в его замысловатой траектории путались разные люди. Все, кто успел зацепиться за сильных, жили перебежками между инаугурациями. Так однажды в Свите и появился Данте (в *143 году, прошелся по ступенькам через одну): из охраны через овчарок – в советники, а через пять лет замутил первый переворот, усадив на трон Артемия. И понеслось. Короли менялись, а Данте дыру протер на своем посту: то тусовался в советниках, то входил в ближайшее окружение, но дальше не отступал. В Данте что-то очаровывало – и Короля, и Свиту, – и никто не пытался избавиться от него по-настоящему. Возможно, им нравилось держать бойцовского пса, который умел не только кулаками махать, но и мыслить иначе – по-городскому, как и с сигаретами. Возможно, они боялись отпускать его слишком далеко от себя. Данте стал частью Дворца. Короли в Кварталах дохли, а Дворец и Данте оставались прежними, нерушимыми.

Сейчас Данте ходил по комнате Адриана кругами, пиная бутылки, пачки из-под сигарет, бардак молодых овчарок. Адриан слышал его сопение – на грани взрыва.

– Какого хера ты творишь? – Данте нарушил свое же правило, он почти сорвался на крик, и из-за этого резкого возгласа Адриан нервно заерзал на стуле.

Он знал, что Данте психанет: тот всегда психовал, когда убивали женщин, к ним Данте питал нежную слабость. Но даже их не хватало, чтобы выбить из Данте лишнюю громкость.

психованная сама нарвалась.

Адриан толком не понял, как так вышло. В охране Дворца ему стоять не положено – он по праву рождения через все это переступил, – но Бульдог считал, сыну полезно заземляться, уж больно борзым он рос. «Проветришь мозгомешалку», – повторял Бульдог, вручал Адриану пушку и под зад выпихивал во двор.

Стоять в охране было нудно и скучно, потому что у местных не хватало ни смелости, ни глупости лезть во Дворец просто так, и обычно на таких отработках Адриан слонялся туда-сюда, одуревая от безделья. Клык Влада на охранную кабалу не подписывал, потому что тот постоянно торчал на ринге, и Адриану приходилось отдуваться за двоих. Поровну, все поровну. Протокол охраны Адриан знал отлично, там черным по белому: всех, кто оказывался на ступенях Дворца без предварительного разрешения, требовалось расстреливать. Психичка, правда, до ступеней не добежала, просто Адриан дрогнул, внутренне переломился. Этот идиот Варлам с его сумасшедшей семейкой вечно действовал ему на нервы. Влад жалел ублюдыша: когда Адриан избивал мелкого, Влад его одергивал, наговаривал-наговаривал под руку. И на площади ему бубнили.

адриан. адриан.

Адриан посмотрел на Варламову мамашу, на Варлама, и будто издалека Влад сказал ему.

не надо.

сука.

Тогда Адриан и выстрелил. Пушка привычно нежно отдала в руку, а психичка упала и больше не поднималась. Теперь Данте вынесет Адриану все мозги.

– Данте, отъебись. – Адриан попытался полностью залезть в кресло, тощие ноги в берцах не умещались. За дверью комнаты наверняка подслушивали, по цепочке передавали (гадкими перешептываниями), дойдет до Бульдога, и Адриан отхватит второй раз. – Одной сумасшедшей в Кварталах меньше. Мы подчищаем население.

– Очнись! – Данте подошел ближе, и Адриан заметил, что Данте не просто злился – он боялся. Восемь Королей, ринг, все как по маслу, а тут Адриан с его привычкой крушить-ломать свою жизнь и всех вокруг. – Ты хоть понимаешь, что своими выходками пиздец как портишь себе репутацию? Да ты всю жизнь не то что в овчарках, в охране ходить будешь. Профукаешь даже то, что дается по праву рождения.

– Пошел ты! – Адриан выплюнул обиду Данте в лицо, спрыгнул с кресла, ботинки грохнули о землю, воткнул ладони в грудь Данте, но об него все как о стену.

– Бешеных собак держат на цепи. Помнишь, мы договаривались? Если хочешь стать Королем, повзрослей наконец-то. И слушай меня. Всегда, блядь.

Когда с Адрианом разговаривали таким тоном, выстраивая мостик из наставлений и нудного «ты должен», Адриан чувствовал, как душа подпрыгивает в горле и пульсирует. Это барахталось несогласие. Адриану приходилось до крови закусывать щеки. Чтобы не сорваться, он мысленно считал, сколько ящиков с «Кома-Тозой» влезет на его этаж, целый этаж, принадлежащий Королю.

– Когда ты станешь Королем, мы сможем добраться до Аукционного Дома.

– Еще никто из Королей не получал душу, – вставил Адриан.

двенадцать. тринадцать. четырнадцать.

– Никто и не просил. Я долго ждал подходящего момента, слишком долго.

Данте не раз повторял, что долго ждал, но Адриан так и не допросился чего. Данте не питал любви к Городу, но по-настоящему ненавидел, со всей силой человеческого сердца, только души и Аукционный Дом. Этой ненависти хватало, чтобы устроить переворот, – а что до ожиданий, так они у каждого свои. Адриан станет Королем, и, если ему отстегнут душу, у них будет шанс захватить Аукционный Дом. Тогда Город окажется парализован. Ниточки жизни самых могущественных горожан будут у них в руках. Достаточно удалить хоть одно звено из этой смертоносной цепочки, чтобы рулить душами самим, и Адриан получит корону, Кварталы и долгую жизнь. Что получит Данте, Адриана волновало не так сильно, ведь ожидания действительно у каждого свои.

– Извини. – Адриан уступал нехотя, перешагивая через себя, и душа по-прежнему пульсировала. – Я не хотел стрелять в мамашу, но она так орала.

Данте влепил Адриану пощечину. Щеку обожгло, и почти оторвало голову, Адриан прижал руку к лицу, внутри все барахталось-барахталось.

двадцать пять. двадцать шесть.

– Уже лучше. – Данте кивнул и вышел из комнаты.

Кварталы шуршали мусором. Стемнело, и Адриан быстро шел по пустым переулкам, подальше от постов, центра. Он привык ходить вальяжно и неторопливо, рыская хищным взглядом по лицам прохожих. Но сейчас шагал ссутулившись, натянув на лицо капюшон. Он сорвал красную ленту с ноги, переобулся в кеды и обычную джинсу. Ему пришлось скинуть практически все оружие, положенное членам Свиты. Он сделал все, чтобы ночь сожрала его целиком.

В этой части Кварталов по вечерам в основном тихо, здесь живут местные. Когда-то на районе хотели отстроить что-то Прогрессивное, в Кварталах городское не приживалось, поэтому район так и заглох. Все: постройки, холлы в подъездах и даже пруд – подернулось призрачной дымкой, все застыло.

В темное время люди или замуровывались в квартирах, или тянулись к центру, а рано утром вяло растекались по домам. Ночью было значительно тише. Адриан свернул к стройке. Стройку городские запустили давно, еще во времена Аврама, между *154-м и *155-м. Собирались строить небольшую гостиницу для горожан, чтобы те проводили ночи чуть комфортней и безопасней. Планировали отгрохать красивый домишко, пригнать из Города работников. Жителям Кварталов не понравилось, что городские решили свить гнездышко прямо у них под боком. Здание отстроили, потом Свита заживо замуровала рабочих под ним, а стройку так и оставили гнить – в назидание Городу. Местные сюда не ходили. Брезговали.

Он не привык прятаться. Адриан Градовский с детства был ураганом – громким, бесцеремонно сносящим все на своем пути. Вся его жизнь – сплошной крик. Заметь меня. Заметь. Бульдог любил сына как умел, воспитывал так же, но Адриану, который впитывал внимание как губка, этого было мало. Ему не хватало неловких отчитываний, молчаливой похвалы и совместных вылазок на ринг или за крысохрустиками, которые любила мама, а теперь и Адриан – вместо нее. Заметь меня. Заметь. Только когда Бульдог по-настоящему выходил из себя, бил сына смачно и наотмашь, Адриан чувствовал, как по телу растекается томительное возбуждение. В такие моменты Бульдог будто собирался в кучу и принадлежал только ему – забывал и о пышках, и о маминых фотографиях. Адриану другого не надо. Все-таки Бульдог на него смотрел.

С возрастом это вошло в привычку. Когда отец переставал реагировать на выходки Адриана, тот выкидывал что-то новое, еще и еще, пока однажды не перестал видеть берега окончательно. Вместе с тем чем старше он становился, тем меньше Бульдог бил его, значит, и смотрел тоже меньше. Адриан потратил кучу времени, чтобы убедить себя, что его не волнует, кто он для отца – сын или просто тень покойной жены.

Стройка стояла незамкнутым кругом, в трех местах к зданию мостились дополнительные корпуса, напоминавшие лопасти бетономешалки. Крыша просела и местами обвалилась, не хватало окон, но в целом стройка выглядела нетронутой, просто жалобно кряхтела. Бетон хрустел у Адриана под ногами, и казалось, его шаги было слышно даже за Стеной, в Городе, будто весь квартальный шум сконцентрировался в этом тоненьком перехрусте. Не пахло мусором или дерьмом, одной заброшенностью. Адриан двигался перебежками – немного вперед и замереть. Он прислушивался, держа перед собой горящую зажигалку, огонек слабо освещал пространство вокруг. Адриан видел лишь следующий шаг, а дальше темнота опять сгущалась.

– Я здесь.

Адриан ждал этого шепота, но все равно вздрогнул. Влад сидел на корточках у кучи разбросанных балок, той самой рухнувшей части потолка. Если бы луна в Кварталах выглядывала из-за смога, Влад наверняка бы начал светиться. Его белая челка торчала из-под капюшона. Адриан сел рядом, и какое-то время они молчали. Адриан слышал его дыхание, тяжелые вздохи оседали в легких. От Влада ощутимо веяло жаром – недавно с ринга. Влад практически всегда был «с ринга», перегретый, соленый от въевшегося в кожу пота.

Адриан привык к этому молчанию. Они не первый год так молчали – с красными от стыда ушами, с влажными от страха ладонями. Сидели, отвернувшись друг от друга, пока не успокаивались в тишине стройки. Скованность медленно уходила, но Адриан боялся первым пошевелиться, каждый раз боялся, что сделает что-то не так и все рухнет.

Для того чтобы «быть», нужно зажмуриться и забыть, кто они такие и зачем прячутся на стройке. Тогда мир вокруг исчезнет вместе с ними, и Свита, Дворец, вся их неугомонная квартальная жизнь покажется далекой – не дотянуться. Адриану нравилось воображать, что на стройке они не они, а другие, потому что, если ты другой, это не стыдно. Но даже если вынырнуть из собственной шкуры не получалось, Адриан не жалел, ведь оно того стоило. Хотя бы на несколько мгновений.

– Он злился? – Влад не называл Данте по имени, он его не любил.

Владу не нравилось, что Данте возвеличивали как бойца, хотя Влад давно наступал ему на пятки, не нравилось, как Данте влиял на Адриана. Он втягивал Адриана в интриги и все эти игрища Свиты, Данте занимал слишком много места.

Их руки лежали на земле. Прозрачная кисть Влада рядом с изъеденной татуировками кожей Адриана.

В Кварталах страха как такового не существовало, его предпочитали игнорировать, ведь страх отчасти синонимичен смерти, он делал ее неизбежность более ощутимой. Раньше они никого не боялись. Влад и Адриан были вместе всю жизнь, из многолетней дружбы проросла не только надежность, но и тотальное бесстрашие, и весь остальной мир превращался или в грушу для битья, или в поле боя. Теперь больше всего они боялись друг друга.

Адриан устало вздохнул и уткнулся затылком в стену.

От стены веяло холодом, и исходивший от Влада жар ощущался острее. Их позы повторяли друг друга: поджатые к груди колени, торчащие в стороны локти – точно гаргульи на фасаде Дворца. Хотелось превратиться в камень.

сжаться изо всех сил. пока тела не покроются гранитной коркой, не врастут в стены стройки целиком. пока они оба не станут частью кровеносной системы из труб и балок. тогда жар станет общий – замурованный в вечность.

– Я все еще думаю, что тебе не стоит…

– Давай не надо! – рявкнул Адриан чересчур поспешно.

Он избегал этих разговоров, после них они ругались и дрались, а еще потому, что Адриан до смерти не хотел, чтобы Влад однажды заставил его выбирать между их дружбой, привычной жизнью и короной. Адриан все равно не смог бы, не выбрал. Влад наступил на ладонь Адриана ботинком. Резко. Со злостью. От страха.

Или все-таки вместе они ничего не боялись? Не так. Вместе боялись еще сильнее.

– Я Король. Я стану им. Ты знаешь.

Влад замолчал. Он не понимал, почему Адриан так рвался прыгнуть выше головы. Почему так злился, когда окружающие не так реагировали, не так отвечали, все делали не так. Возможно, потому, что, если узнают про мерзотности, их сразу разберут на запчасти. В Кварталах люди кормились всяким беспределом и кормили им же городских, но мерзотностей здесь не выносили. Этот парадокс местной жизни оказался живучей остальных. В еженедельных отчетах для Короля находилась парочка строк, которые холодом скручивали Адриану позвоночник. Отчеты зачитывали в общем зале Дворца для всех членов Свиты без исключения. Влад и Адриан сидели рядом, не смели шелохнуться. Иногда Адриан думал, что хочет стать Королем еще и поэтому: чтобы больше никакая паскуда не смела его презирать, пусть бы попробовали.

– Король хренов! – Влад закатил глаза. – Сдалось тебе это болото.

Адриан засопел, толкнул Влада. Завозились. Стройка укрыла их окончательно. Они слились с лопающейся штукатуркой и строительным мусором. Время шло, дышалось все легче. Адриан продолжал лениво поколачивать Влада. Влад машинально вывернул Адриану руку с отдавленной ладонью, и боль свернулась в жгут и прострелила кости до локтя. Стройка превратилась в кокон – плотная, сжавшаяся шелковая оболочка. Они вдвоем завалились на разодранные мешки, и Адриана замело пылью.

– Мы почти одного цвета, – засмеялся, и у Адриана все внутри перехватило от этого смеха.

Влад так редко смеялся. Хохотал, когда в детстве они размазали во Дворце машинное масло. Дворец тут же завонялся, а нянечки, смешно раскорячившись, падали на пол. Если повезет, катились туда-сюда с задранными юбками, потом агрессивно ползли за пацанами, но безнадежно растягивались на мраморе. Еще когда Адриан напивался «Кома-Тозы» и отрыгивал нараспев квартальные песни:

нет для дворцовых славы

под юбками путаны, —

Влад тоже похихикивал. Когда Адриан пародировал его на ринге, когда поджигали жареным крысам хвосты в «Крыса-сносно», когда щекотали под ребрами – и вот сейчас. Стройка потеплела изнутри, или просто кожа горела.

– Правда, прости меня, – обронил Адриан на выдохе, хотя язык уже ворочался с трудом, а мысли, наоборот, бешено перебирали муравьиными лапками по черепной коробке.

В душе он даже согласился с собой: он сделал это назло Владу, чтобы его выбесить. Но в такие моменты все прочее становилось неважно, ведь они принадлежали стройке.

Мешки скрипели под ними, всё пытались ускользнуть, освободиться, в остальном стройка их жалела и берегла. Адриану было плевать, что стройка царапала руки, раздирала спину неприятными ссадинами. Плевать, что потом, когда стройка вылупится из кокона и снова превратится в заброшенное чудовище, расправит крылья-фасады и выпустит их обратно в Кварталы, им придется вжиматься в стены и не вспоминать о произошедшем – даже мысленно, даже наедине с собой. Адриан видел, как Бульдог собственноручно изводил всех, попавшихся на преступлении. Мерзотности считались недопустимыми, и овчарки за ними следили особенно пристально.

По дворцовой площади за ноги волокли мужчин на веревке. Они вцепились друг в друга, чтобы болтало не так сильно. Адриан и Влад сидели на ступенях: Влад подпирал затылком колонну, Адриан вытянулся на животе чуть повыше. Заметив Бульдога с Клыком, мальчики взбодрились – они были в том возрасте, когда выпущенные кишки местным детям за развлечение, интересно.

– Па, чего там? Па! – блеял Адриан, ему было лень вставать, но от близости чужой крови он все равно приподнялся на локтях.

– Не мешай, Адрик! Не видишь, мерзотности, не мешай! – Бульдог сплюнул и повернулся к сыну спиной, вытаскивая из-за пояса нож с широким лезвием.

Адриан с Владом переглянулись и похолодели. Адриан потер губы: он все еще чувствовал привкус крови, и бок саднило, потому что Влад проехался по нему пару часов назад. Бульдог вспорол одному брюхо под завывание второго – звук такой, как рвется плотная ткань, и много крови. Второму размозжили голову камнем. Мальчики не дергались, Влад потер лоб, проверяя, на месте ли собственная. Адриан убийств не боялся, но тогда подумалось:

за что так.

После они с Владом не разговаривали несколько дней, казалось, стоило выдавить хоть слово – вывернет наизнанку. Но и это проходило, все проходило, все они откладывали на потом. Пульс колотился в висках, если про это думалось слишком много.

Но не обязательно.

Пока оставалась надежда срастись со стенами, Адриан еще больше зарывался в пыль, чтобы стать частью стройки. Чтобы на двоих – все одно.

Королю Кварталов

ИЗ ЕЖЕНЕДЕЛЬНОГО ОТЧЕТА СТАРШЕГО СОВЕТНИКА КОРОЛЯ

Внутренний распорядок:

• Работа учреждений, находящихся под протекторатом Дворца, – без сбоев.

• Работа частных учреждений – убийство в кафе «Крыса-сносно»:

– Состав происшествия: на своем рабочем месте застрелен постоялец кафе «Крыса-сносно». Убийство совершено по ошибке, целью изначально являлся владелец заведения Валенок Крысолов. Члены Свиты прибыли на место преступления в срочном порядке. Причина убийства: попытка присвоения частной собственности (кафе «Крыса-сносно»). Убийца ликвидирован. Объект переходит под протекторат Дворца на установленный хозяином срок. На объект распространяются все правила, действующие для учреждений, находящихся под протекторатом Дворца.

• Происшествия (поножовщина, перестрелки, изнасилования, мерзотности и прочие столкновения, относящиеся к разряду происшествий) – три зафиксированных случая.

– Состав первого нарушения: в спальных районах южного поста ликвидированы два человека – классические ножевые совместно с ножевыми с особой жестокостью. Причина ликвидации: категория мерзотности.

– Состав второго нарушения: в центральном районе Кварталов ликвидирован один человек – классический расстрел. Причина ликвидации: категория разбой. Попытка покушения на неприкосновенность учреждения, находящегося под протекторатом Дворца, – швейная лавка Паучихи.

– Состав третьего нарушения: в центральном районе Кварталов, основной павильон ринга, потеряно три человека: смерть в результате травм, несовместимых с жизнью. Причина потери: категория несчастные случаи. Зафиксированы три смерти в результате официальных боев на ринге.

Взаимодействие с Городом:

• Работа транспортных сообщений Окраины-Город – без сбоев.

• Работа транспортных сообщений Кварталы-Город – нарушение работы за **.**.

– Состав нарушения: пожар на оружейном складе. Причина возгорания – поджог. Пожар устранен, работа транспортных сообщений восстановлена. Размер убытков: подсчитывается. Поджигатель обнаружен в те-чение пятнадцати минут с момента возгорания. Поджигатель ликвидирован – расстрел классический.

• Состояние постов (западный, южный, восточный, северный): удовлетворительное.

• Поставки продовольствия из Города: без сбоев.

Внутренняя организация:

• Потери в рядах Свиты составили 6 человек.

• Потери в рядах членов Свиты высшей категории: отсутствуют.

• Состояние Дворца: удовлетворительное.

* 1 8 9 г.

Было не странно ходить без красной ленты, Адриан и раньше делал это постоянно, – странно, что теперь она была ему не нужна. Все улеглось, инаугурация прогремела и стихла. Люди приняли нового Короля без боя, но, конечно, это не значило, что все местные одобряли Адриана. Любовь – неплохое подспорье для каждого, кто хочет удержать власть, правда, оно слишком шаткое. Любовь к правителям в Кварталах проходила быстрее и незаметнее, чем яркая одноночная привязанность. Адриану не нужно было, чтобы его любили, и местным не нужно. Самое главное, что Адриан свой. Хренов шалопай, все равно весь – из квартального месива.

Он замедлился, проходя мимо ринга. Шаг короче, квартальная суета тише. Вперед и не оборачиваться. До сих пор удавалось с трудом.

свой-свой.

Прятать больше нечего. Влад был прав: все вышло так, как они хотели. Адриан стал Королем – добился, дотянулся, убил. И не только Буча. А Влад на ринге, там, позади.

не оборачивайся.

Охрану Адриан тоже не взял. Свита шаталась по заданиям, кошмарила местных (строго за дело) и дежурила у Дворца. Новые советники, Саша и остальные, занимались переездом в комнаты, переназначали овчарок. Первое время после смены власти во Дворце самое неспокойное, надо успеть переобуться или убраться подальше. Уже пытались поджечь библиотеку. Пожар смогли потушить, здание почти не пострадало, только Арсений, обуглившийся почти наполовину, не выбрался – так остервенело защищал книги. Умер, как и жил, отстаивая свои интересы. Увлекающийся, увлекающийся человек.

Словом, головняка хватало, а за Адрианом не нужно было бегать с платочком и подтирать ему сопли. Наверное, и это местные чувствовали. Адриан засунул свой главный страх глубоко и надолго, все остальное – бред. Он не стремился быть ближе к народу, и эти пропагандистские уловки его не интересовали. В Городе Прогресс дожал людей настолько, что они не могли позволить себе безразличие; в Кварталах такие схемы не работали.

Адриан делал вдох, и перед глазами снова – пыль стройки, осторожные перебежки, жизнь из вранья, рука на пульсе. Он хотел все изменить, прыгнуть наконец так высоко, чтобы перевернуть Кварталы с ног на голову. Кварталы разрастутся по Окраинам, проломят Стену и всосут Город в себя. Наступит новое время: перестанут пялиться, перестанут осуждать, гнобить тоже перестанут. Адриан будет пересаживать души, сколько потребуется, и будет бороться, пока понятие мерзотностей не исчезнет. Даже если на это уйдет много лет, вся его жизнь, вряд ли Адриан остановится. Даже если Влад умрет – вдруг или спустя много лет, тихо, от старости, – Адриан все равно скажет однажды:

я сделал это для нас.

Данте зачем-то понадобилось встречаться в баре «В морду». Главный бар Кварталов чихал посетителями так, будто у него на них аллергия: входные двери хлопали часто-часто, и гости, только успев заглянуть внутрь, высмаркивались обратно. В баре практически круглосуточно полная посадка, при этом он оставался чуть ли не единственным крупным заведением в Кварталах, которое еще цеплялось за частный сектор. Адриан хотел так все и оставить, ему нравился этот островок независимости. «В морду» покрывал Дворец, у всех Королей случались приступы сентиментальной привязанности к этому месту, но покровительство оставалось номинальным. Бар Дворцу ничего не платил, но для своих у них всегда был придержан столик. Когда на Данте накатывали редкие приступы вдохновения, он предлагал что-то изменить, добавить. И никто – ни старый управляющий со своей женой, ни рыжеволосая официантка Элечка, ни старый лабрадудль, половой тряпочкой растягивающийся у барной стойки, – не отказывались от редких и деликатных предложений Данте, хотя Элечка эти нововведения любила приписывать их несуществующей связи. Сам Адриан бегал с Владом во «В морду» еще по малолетке. Они ползали под столами, разглядывали заляпанные днища и складывали из рисунков истории. Примятые следы жвачки напоминали многоруких чудовищ, странных животных, совсем редко – людей. Маленькому Адриану казалось, что столы пародировали настоящую жизнь, потому что другой в Кварталах не было видно.

У входа в бар болтающиеся рядом завсегдатаи послушно растеклись перед Адрианом. Он толкнул мыском дверь и вошел. Заскрипели стулья, затрещали колени, загремели кряхтящие вздохи. Все медленно поднимались.

– Да здравствует Король, – вспыхивало со всех сторон.

У Адриана перехватило дыхание, опять затошнило, волнение надулось в животе и проползло к горлу. Куча взглядов приклеилась к нему одному. Они не просто смотрели – ждали, слушали. Раз они признали нового Короля, слушать были обязаны.

Адриан улыбнулся, как всегда, саблезубо:

– Эй, Ждан.

Голова управляющего едва заметно возвышалась над барной стойкой. Лысина скакнула, и вот уже Ждан во весь свой лилипутий рост выпрямился на стуле.

– Король?

Забавно, что по имени Адриана могли называть Данте и ближние. Владу Адриан бы тоже позволил, если бы не все это дерьмо. Свело челюсть, душа потянулась обратно – к рингу, – но Адриан сдержался. В Кварталах к Королю так и обращались – Король, если лично; за глаза как только не вспоминали.

– Всем по кружке за счет Дворца!

Толпа загудела, заулыбалась, уставилась на Адриана с блаженной алкогольной нежностью. Ждан с ловкостью осьминога принялся раздавать выпивку. Он делал это быстро и бодро, будто у него в самом деле больше двух конечностей.

– Хватаем пойло, и пошли нахер отсюда! – Адриан вскочил на ближайший стол, ловко задирая длиннющие ноги в берцах. – Помещение на пару часов переходит в пользование Короля.

Люди довольно зашлепали к выходу, завсегдатаям «В морду» в жизни не хватало только халявного бухла, халявное бухло – это как манна Прогресса, можно и потерпеть.

Адриан спрыгнул на пол и примостился у стойки. Ждан только успевал греметь бутылками.

– А Дворец возместит стоимость посуды, которую они все сейчас вынесут?

– Херня вопрос, и ты тоже проваливай.

Ждан поставил перед Адрианом кружку и нахмурился.

– Ничего здесь не случится. А не дай Прогресс я тебя или твоих бабищ засеку где-то, отхватите моментально.

Ждан икнул, снова уменьшился до уровня своего роста, прибитого к полу, и заковылял к служебной двери. Адриан запрыгнул за стойку и набросился на шкафы в поисках «Кома-Тозы». Он терпеть не мог едкую колкость алкоголя, вспыхивающие перед глазами блики, неизменно появляющиеся, когда ты под градусом. Он стоял, согнувшись над шкафчиками, когда дверь «В морду» в очередной раз брякнула. Адриан выпрямился и увидел, что Данте приперся не один, – они с Лисой практически всегда ходили парой, как приклеенные.

– Ничёсе! Захватил свою городскую?

Адриан заулыбался. Несмотря на то что они с Лисой успели друг к другу привыкнуть и даже проникнуться теплом, которое, впрочем, чаще скрывали, городская каждый раз удивляла. Она была вся такая нелепая в этой черной кофте, затянутой под горло, и с серьезным взглядом, которым, видимо, надеялась распугать всех вокруг. Тем временем настоящий гарант ее безопасности не торопясь раздевался. Если Данте пристроил шляпу на вешалку – значит, разговор предстоял действительно серьезный. Лиса цеплялась своей странной лапищей за спинки всех стульев. Вместо аккуратной кисти у нее оказалась странная клешня, которую она гордо выставляла перед собой, словно в рожу совала: на, смотри, я не вылизанная городская девчонка, – и по первости Адриана даже смущало ее увечье. Еще Адриан видел: хоть без руки, хоть без обеих, все равно городской лоск подсвечивал Лису изнутри. Такую брось в Кварталах на часок – потом и по частям не соберешь.

– Добро пожаловать в мое королевство. – Адриан все-таки выцепил «Кома-Тозу» и теперь радостно дергался туда-сюда в поисках стакана поприличней.

– Мы вообще-то по делу, – рявкнула, как отрезала.

Значит, дело касалось плана: когда заговаривали о душах, Лису срывало раздражение. Она, видимо, забыла, что не такие уж они и друзья и что у Кварталов свои правила общения с властью.

– Тише-тише, – балансируя на одной ноге, пытаясь подцепить бокал с верхней полки, второй рукой Адриан вытащил из кобуры ствол и направил Лисе в лицо. – Данте на тебя намордник забыл напялить?

– Адриан, убери, блядь. – Данте отреагировал слишком поспешно, дергано, выйдя за рамки привычной непоколебимости.

Очаровательно.

– Ага, вот оно что. – Адриан наконец-то устроился перед стойкой со стаканом. – Если вы трахаетесь, Данте, это еще не значит, что ей позволено с Королем так разговаривать.

Лиса побагровела.

– Или еще нет? Ну, не вечер.

– Завали.

ладушки, попали.

– Короче, пристрелю суку, и все тут. – Адриан спрятал оружие и присосался к стакану.

– Ну, что не поделили? Я вас не для этого собрал, для дела.

– Что еще?

Они обсуждали все тысячу раз. Так подробно, насколько позволяла ситуация. Аукционный Дом оставался неприступной крепостью. Все, что они могли, – склеивать кусочки информации, раздобытой тут и там, надеясь, что худо-бедно получится цельная картинка.

Из того, на чем удалось сойтись. Н.Ч., несмотря на выкаблучивания Варлама, предоставил Адриану душу, дал добро на пересадку в особом порядке, и это было разумно с его стороны, учитывая, что смена власти в Кварталах – еще один шанс для Города наладить отношения с неуемным соседом и искупить муки совести (если таковые вообще имелись) из-за того, что́ городские с Кварталами вытворяли, бессовестные. Операция Лисы тоже проводилась в особом порядке, того требовали статус семьи и, вероятно, невысказанное намерение Аукционного Дома отработать смерть старшей дочери, ведь попытка не пытка.

– Это значит, что после торгов мы все окажемся на операционном этаже, – подытожил первый этап Данте.

– Думаешь, тебя тоже пустят? – засомневалась Лиса.

– Они не станут нас разделять. Следить проще, когда мы вместе.

Лиса выяснила, что Адриану проведут операцию первому, и это вполне укладывалось в логику Аукционного Дома: квартальных в Городе задерживать нечего.

Дальше они стукались лбами.

– Я убью его.

– Нет, я.

– Что за тупость.

Лиса и Адриан перетягивали Варлама, как мальчика для битья, не в состоянии решить, кто все-таки избавится от главы Банка Душ.

– У тебя кишка тонка, Лиса-крыса.

– Ты нихрена обо мне не знаешь.

Данте позволял им собачиться, ковыряясь в баре; терпеть препирательства этих двоих на трезвую голову было невыносимо. Хорошо хоть, они успели решить, что Варлама Кисловского стоило убрать, пускай сначала ни Адриан, ни Лиса не поняли намерения Данте избавиться от всех владеющих секретом душ подчистую.

– Как же мы управимся с машиной? А дальнейшие пересадки?

– От них останутся записи, их вели на бумаге, это факт. Да и я с процессом… Сталкивался.

– Откуда?

Данте отодвинул ворот рубашки, демонстрируя собирающий кристалл, но Адриан лишь скептически поджал губы: как будто пересаженных душ было достаточно! Они просто снова уперлись в тайну Данте за семью печатями.

– Из-за Варлама умерла сестра Лисы, а ты, Адриан, грохнул его мать.

– Ты убил его мать?

– Да случайно! Чё ты мину-то скорчила?!

– Тихо! – прогремел Данте, пододвигая Лисе стопку «Нокдауна», который та уже цедила совсем не морщась. – Лиса права, Варлам слишком тебя ненавидит, Адриан. Даже если он догадается, что ему собрались мстить за стремительное поглощение старшей Тобольской, вряд ли в твоем присутствии он сможет думать о чем-то, кроме твоей неприятной рожи.

Адриан возмущенно цокнул.

– Мы не пушками меряемся, а пытаемся сделать так, чтобы план сработал. Но если что-то пойдет не так, действуйте как знаете, мне плевать, кто его грохнет.

Самый сложный этап – их операции. Нужно подгадать так, чтобы Адриану успели пересадить душу и чтобы то же самое не успели провернуть с Лисой. Неясно еще, как организм Адриана отреагирует на пересадку, будет ли он в состоянии сделать хоть что-то. В любом случае после начала заварушки у них останется время до прихода охраны: на операционный этаж даже у охраны допуска нет, это общеизвестный факт, прописанный в правилах Аукционного Дома. Много ли времени – непонятно.

– А что с Н.Ч.? – коротко срыгнув, уточнил Адриан.

– Н.Ч. полностью на мне. Раздобуду пропуск, найду его. Убью.

Лиса и Адриан переглянулись. Голос Данте затухал, когда он говорил об Н.Ч., многолетняя вендетта в действии. Лиса, чуть поморщившись, выпила еще, Адриан закатил глаза, ему было знакомо это чувство. Лиса ревновала, пускай изо всех сил старалась не подавать виду.

План отхода оставался мутным. Даже если им удастся покинуть здание, нужно будет еще пересечь пост – пройти через ударников и про-псов. Все трое понимали, что могут погибнуть до того, как выберутся; всем троим было все равно. Месть отодвигала страх, месть выламывала хребет осторожности.

– Тогда так и действуем. Совсем скоро.

Данте постучал по столу и позвал Ждана, а сам вышел через черный ход. Управляющий прыгающей лысиной вернулся за барную стойку, снаружи напирали постоянники, пора было валить, но Адриан сидел, то ли из принципа, то ли просто слишком глубоко погрузившись в мысли.

– А зачем вообще ты хочешь душу? Тебе не кажется это отвратительным?

Еще одна. До сих пор Лиса молчала про это, но, видимо, любопытство не выдержало, а Адриану хватало этих проповедей от Данте. Данте не надоедало по двадцать раз на дню напоминать Адриану, что извлечение души убивает доноров, что существует куча рисков для здоровья, что реципиент впадает в зависимость. Ну и главное, что пересадка души меняет сущность, меняет все. Каждый раз меняет, будто новые души откусывают от старого естества по чуть-чуть. Адриана это не волновало, он и без операций так жил – словно надкушенный.

– Для моих планов нужно больше времени. – Адриан потряс пустой бутылкой «Кома-Тозы». – Не могу позволить себе ссохнуться и сдохнуть прежде, чем все закончу.

– Хочешь в Короля наиграться? Самое длительное правление в истории Кварталов. Адриан Градовский – нате, смотрите.

не так.

До Адриана недавно дошло. Он всю жизнь мечтал стать Королем, это была идея фикс, толкавшая его вперед. А тут… Нет, он не задумывался о том, что после пересадки сможет задержаться у власти. Возможно, на десятилетия. Долгие десятилетия, которые однажды превратятся в сотню лет. Волновало другое: сможет ли он когда-нибудь сказать Владу

прости меня.

Без страха, чтобы боль отступила, выпустила и он был рядом.

– Ага, – Адриан утопил смешок в стакане с «Кома-Тозой», – только об этом и мечтаю.

– Чужая жизнь того не стоит.

влад. влад стоит всего.

– Да срал я на чужие жизни. Ты-то чё моросишь?

– Эта зараза прикончила мою сестру, – глухо, слова почти не разобрать, – не хочу, чтобы так было со мной. Не хочу, чтобы так было вообще хоть с кем-то.

– Вот она, городская. За всех решила.

Лиса морщилась, когда Адриан называл ее городской. Адриану это нравилось, и он продолжал хлестать ее по щекам обидным словом. Вернулся Данте.

– Скажи хоть ты ему, почему от пересадки душ нужно избавиться…

– Адриан, душа дана человеку одна. Так и должно быть. Все эти манипуляции разрушают нас.

– Ага, стелешь занятно. А тебе нахрен за это бороться?

– За идею, мой Король. За идею.

Адриан понимал, что Данте врет ему, но он тоже врал, поэтому ложь устраивала обоих, на лжи и держался их маленький шаткий союз.

«В МОРДУ»

получи сам или дай соседу

Напитки алкогольные

• Собачий глаз

• Нокдаун

• Пост 3984

• Крысиный двор

• Королевские слюни

• Рассказ дворцовой няньки

• Они (Городские)

• Заброшенный остров

• Колдобан

Напитки безалкогольные

• Вода (речная)

• Вода (водохранилище. Наличие уточнять у Элечки)

• «Кома-Тоза»

Еда

• Хрустящие крысиные лапки (крысохрустики по специальному Ждановому рецепту)

• Крысиные хвостики в остром маринаде

• Галетки «Воробушек» (порция на компанию. Компания оплачивает стоимость всей воробьиной стаи в блюде)

• Овощная тушенка (редька, картошка, по четным дням – помидорова подлива за дополнительную плату)

Напоминание

Бар «В морду» работает в частном порядке. Установлены штрафы за драки/перестрелки/поножовщины без предварительной договоренности с руководством заведения. Штрафные расценки можно узнать у управляющего.

Пса не кормить, не гладить, не корчить ему рожи.

* 1 8 6 г.

Дети Дворца бегали большой хищной стайкой, крушили все что вздумается. Для детей Дворца не существовало запретов, и, если двери не открывались перед ними достаточно быстро, они сносили их с петель. Адриан командовал своим войском, раздавал лещей и вручал награды в виде дефицитных в Кварталах сладостей (только не засахаренные орехи, которые носил Клык). Каждый год на выдуманную годовщину дружбы Адриан сражался против Влада – одни мальчишки против других, до крови, до синяков, до тех пор, пока кто-то не сдастся. Победитель получал звание «лучшего другалиссимуса».

мой лучший друг.

Влада и Адриана не воспринимали по отдельности – комплектом, не отдирающимися друг от друга, как жвачка под столиками во «В морду». Даже когда они спорили и возились возмущенным клубком по полу, для Адриана не было ничего естественней. В конце концов, они всё делали вместе. Вот и вляпались вместе.

Мерзотности случались не слишком часто, зато каждый раз превращались в показательную казнь, собиравшую и обычных зрителей, и фанатов расчлененки, и тех, кому от увиденного становилось дурно и страшно. Клык и Бульдог входили в состав специальной группы Свиты, и именно за счет отсутствия у них совести и жалости в Кварталах истреблялись мерзотности. Когда Адриан видел, как расправляются с теми, кому втюхивали нарушение из этой категории, он внутренне вздрагивал, но в остальном был уверен:

мы здесь ни при чем.

Привычка срастаться со стенами, заползать в надежное стройкино нутро пришла позже, но как только они начали ныкаться с тупым остервенением, Адриану стало мерещиться, что теперь не он смотрел на других – другие смотрели на него и подозревали.

Сначала этот Варлам-Хер-Вам в школьном туалете,

и вот отец.

Адриан сидел на кровати, подобрав под себя ноги. Влад лежал головой у него на коленях.

– Нет, не так. Дай сюда. – Влад выхватил у Адриана складной нож и аккуратно воткнул в ладонь. – Видишь, чем глубже встает лезвие в трещину, тем четче твои линии… эм… жизни.

– Где этой херни понабрался? – похихикивал Адриан, но смотрел на руки Влада не отрываясь. У него были красивые белые руки, ногти отдавали розовым.

– Мамины подруги научили. Так, слушай, эта линия про то, какая тебя ждет судьба.

– Меня они, блядь, такому не учили.

– Потому что ты гадкий. Ай, больно, сука! Чё щипаешься.

– Не ной, разнылся. Чё по судьбе?

Влад поднес нож к лицу Адриана и надул губы. Адриан улыбался без остановки.

– Там видно, что я буду Королем?

– Хуйлом ты будешь. Ай, да блядь!

Они сцепились, нож негромко брякнул по полу. Адриан пропихивал Влада под себя, пытался зажать, только так у него был шанс ухватить победу в их ритуальных потасовках. Если Влад выпрямится, он или придушит Адриана, или сразу проедется кулаком по торсу до гула в висках. Адриан пыхтел и пыжился, тела ворочались, прижимались. Влад вгрызался ему в плечо, и Адриан шипел от боли, почти примирительно. В этой возне Адриан не заметил, как опять оказался на лопатках, и Влад, нависнув сверху, целился харчком ему в лицо. Ниточка слюны все истончалась, шмоток соплей и слизи болтался где-то на уровне Адриановой переносицы. Он отчаянно заверещал, когда вдруг открылась входная дверь.

и вот отец.

Они не сразу перестали барахтаться. Адриана дернуло, когда он услышал, как отцовские берцы гремят по полу.

– Нет, стой, не надо, зачем ты.

Отец потянул Влада за шкирку, долбанув об изголовье кровати и сбросив вниз.

– Стой, погоди, да блядь!

Адриан не успел подняться, закрыть голову руками, Бульдог уже обрушился на него с кулаками.

– Пусти, отвали, не надо!

Адриан не боялся отца по-настоящему, легкие затычки не вызывали страха, ведь родитель – человек, который априори любит своего ребенка или хотя бы терпит. И любил, и терпел, и вот. В Кварталах сила – основа не только воспитания, еще и выживания, она учила соображать быстро. Адриан, регулярно ввязывавшийся в драки, соображал, весь исходил психозом.

– Я тебя убью, сам тебя ебну!

Адриану удалось отпихнуть Бульдога и ринуться на него следом. Голова ухала, все вокруг расплывалось, но Адриан все равно дотянулся до отцовской рожи, желание размазать его физиономию по полу перекрывало все остальное.

убью, убью, убью.

– Адриан, брось, отвали! – Голос Влада еле слышался сквозь шум.

Адриана, задыхающегося, отбросило. Владу не нужно было много времени, чтобы поставить в драке точку. Рассеченная голова кровоточила, резало глаза, Адриан потерялся, он ничего не видел. Адриан размахивал руками, пытаясь вцепиться, разодрать, отмучиться. Вместо этого он вздрагивал от точных и коротких хлопков по щекам, а потом Влад схватил его за предплечье и потащил к выходу:

– Дыши, я с тобой. Дыши.

Адриан тяжело перебирал ногами, но побоялся остановиться. Все, что так долго было заперто, прорвалось наружу и преследовало их. Они вскочили на байки (каждый на свой) и помчали к водохранилищу. Сидя на берегу, Адриан сокрушался, что не хватало духу утопиться.

Вернуться во Дворец они решились поздним вечером. У Дворца толкалась Свита. Буч сидел, поджав колени к груди и уперев кулак в щеку, и складки кожи закрыли левый глаз. Он почесывал рыжую челку и вздыхал. В гомоне Свиты он один оставался спокоен. Охрана оцепила дворцовую площадь, в центре расселись овчарки с семьями – детей нянчили на коленях, тех, что постарше, держали за руку, чтобы не разбегались. На ступенях – советники, заняты кто чем. Плотный дым «Раковки» затянул воздух над головами людей; Данте тоже курил, подпирая плечами дверь, только «Прогрессивный». Крысы нажрутся бычков, выборочно подохнут.

Адриан уткнулся в спину одного из охранников.

– Не положено, – буркнула спина.

– Свои, – огрызнулся Адриан и, не дожидаясь ответа, отпихнул охранника и протиснулся на площадь; Влад следом, держался на расстоянии.

Охранник узнал их по голосу – правда свои, самые громкие среди здешних молодежных.

– Владуш! Адриаш! – Рука мамы Влада, пышная, гладкая, взметнулась над толпой, мама привстала на носочки, показалась и затянутая платком макушка.

Они подошли и увидели, что лицо мамы Влада под цвет платка – красное-красное. Она плакала.

– Что? – Адриан не мог понять, знает она или нет.

Мама Влада прижала ладони ко рту, поскуливая, затем притянула Адриана за шею и повисла на нем, уткнувшись ему в грудь.

– Да что такое?! – не выдержал Адриан, но все же прижал маму к себе – мягкую, пахнущую сахарной пудрой, пышками, родную. Знает или нет?

– В последних отчетах для Короля были наводки по мерзотностям! – Клык был тут же.

Он стоял прямо, сложив руки на груди, и даже головы не повернул в сторону сыновей – собственного и названого. Влад сжался в комок и, хотя давно перерос Клыка на полголовы, сейчас выглядел обмельчавшим.

– Засекали кое-что в районе стройки, – бесстрастно продолжил Клык, хотя у самого челюсть ходуном ходила от напряжения.

На ступенях зашевелились советники, Буч встал, потянулся, разминаясь, как перед боем. У Адриана в желудке холод, как обычно, затошнило, и ритмичные содрогания мамы Влада у его груди еще больше укачивали.

– Так а как… С чего взяли, что это… он? – лепетал Адриан беспомощно.

Клык так и не посмотрел, бледный (не так, как жена и сын, болезненно бледный), цедил сквозь зубы:

– Бульдог сознался сегодня. Буч тут же распорядился казнить. Второго не нашли… – Вены на руках у Клыка вздулись, приподнялись плечи, голова, наоборот, потянулась подбородком к земле, когда он вышептал хрипло, почти неразличимо: – Белобрысого.

Влад шарахнулся достаточно поспешно, чтобы стало ясно: он виноват. Адриан вытягивал шею, хотя и без того возвышался над большинством присутствующих, но казалось, если потянуться как следует, удастся разглядеть что-то – что угодно, не казнь. Буч демонстративно точил ножи – с длинным и ребристым лезвием, толпа одобряла, местные любили звуки оружия. Мама Влада все плакала и качалась, и Адриана укачивало вместе с ней. В голове ни одной мысли, кислая слюна и бурчание в кишках.

Вывели Бульдога, стало еще громче – это звенел лезвиями Буч. Адриан во все глаза смотрел на отца, глотал слюни и не понимал ни-че-го. Бульдог был спокоен, голову держал прямо, чуть хмурился, как всегда. Клык шумно выдохнул, смаргивая влагу с глаз.

– Наши законы, – Буч долго не распинался, длинных речей не любил, зато переходить сразу к делу – очень, – требуют повиновения! Категория мерзотностей требует соответствующего наказания! Такова воля Короля!

Смерть и Короли хозяйничали быстро, спешно. Бульдога держали двое охранников, его (бывшие) подчиненные. Буч заревел совсем нечеловечески и воткнул один нож Бульдогу в шею. Крякнуло, брызнуло, растеклось алое. Адриан слышал, плоть трещала под натиском ножа, скорее всего – мерещилось, слишком уж громко ревела толпа. Адриан сглатывал желудочную жижу, спазмы сжимали внутренности, и немного попадало в рот. На вкус – почти рвота с кровью, кровь лилась по ступеням Дворца. Охранники бросили Бульдога, стянули с него штаны, Буч оттолкнул их:

– Я сам!

Где-то кровь растекалась широкой лужей, где-то сбивалась в тоненькую струю, как же много ее в одном человеке, до него только дошло – невыносимо много.

Буч распрямился.

– Законы! Требуют! – Он зажимал что-то в задранной вверх руке, Адриан не мог разглядеть, но и без этого знал: отрезанный отцовский член.

Рвота булькнула уже ощутимо, Адриан не мог заблевать маму Влада, поэтому вытерпел, проглотил.

– Несите Ириску! – продолжал орать Буч.

Охранники выволокли клетку со здоровенной королевской мышой. Мыша чуяла кровь и визжала по-свински. Буч просунул отцовский член через прутья решетки осторожно, как если бы кормил пугливого котенка.

– Адриа-а-а-аш! – послышались рыдания снизу.

Хоть бы не блевануть, так много крови в одном человеке.

Боль сосредоточилась в груди: она перекрыла кислород, вытеснила все прочие чувства. Стройка больше не казалась убежищем. Полуразрушенное здание отвернулось и закрыло глаза – не прятало, игнорировало. Адриан сидел на своем обычном месте, весь в пыли и ссадинах, и сигарета дергалась в перебитых пальцах. В глубине души он знал, что рано или поздно все для них закончится. Кварталы требуют повиновения. Они отвергают все непонятное, чужеродное. В Кварталах крысы отгрызут себе хвосты, если на то будет воля Короля. Адриан ждал этого момента, но, когда финал оказался так близко, подумал:

я не могу.

Дым забивался в легкие нехотя, и становилось хуже с каждой затяжкой. Влад повернулся спиной, бледный, он таял в темноте стройки. Адриан боялся моргнуть, на секунду закрыть глаза. Вдруг он откроет их – а Влада нет. Челюсти отбивали чечетку. Еще есть время притвориться, что все могло быть иначе.

Скольких отец Адриана убил за мерзотности? Адриан не хотел считать, но следы от отцовских кулаков ныли на ребрах и лице, и он уже было решил: еще плюс два. В Кварталах за мерзотности убивали по парам, чтобы наверняка. Что делать? Дальше жить, оглядываясь через плечо, правда, неизвестно, сколько им оставалось. Был ли у них один час? Несколько дней? Год? Еще чуть-чуть – и оборвется.

– Мы проебались.

посмотри-посмотри-посмотри на меня.

Адриан хотел, чтобы Влад передумал и сказал что-то другое. Бывало, Адриана накрывало, и он рыскал по стройке, собирая косяки, выступы, пороги, захлебываясь от обиды и усталости. Когда слишком припекало, Влад спокойно скручивал другу руки, валил на пол, качал как маленького. Влад говорил, что все утрясется, уляжется. Адриан легко впадал в отчаяние, потому что знал: Влад его вытащит. Но сейчас Влад молчал, не смотрел, и впервые за все эти годы почудилось: всё.

– И что теперь?

Даже стройка притихла. Обычно стройка скрипела, шуршала, жила заброшенностью, а вдруг и она замолчала.

– Ты будешь Королем, как и хотел. Я буду на ринге, как и хотел. Всё как мы хотели.

– Не всё.

– По-другому никак, Адриан. Мы заигрались.

– Это, по-твоему, мы, блядь, игрались?

Прогоревший фильтр обжег Адриану пальцы, он щелчком отбросил окурок, даже не поморщившись. Влад делал это нарочно, пытался довести Адриана, видимо, надеясь, что тот сам испортит все до конца. Адриан упрямо держался, пускай челюсти свело от раздражения.

– Так будет лучше.

– Не лучше. Я стану Королем, и тогда будет плевать…

– Адриан, ты долбоеб? Ты что, не всекаешь?! – Влад взорвался. Всегда невозмутимый, а тут… Адриан усмехнулся, обрадованный, что больно не ему одному.

– Нет у нас будущего, НЕ-ТУ. Я больше этой херни не вывезу. Я, сука, так больше не могу.

Сколько раз они от бессилия молотили друг друга как бешеные, будто это хоть как-то могло им помочь. Все было гораздо проще, пока они были лучшими друзьями, они и есть лучшие друзья, но как же все было проще. Адриан тоже устал – от страха, что поймают, что Влада убьют не на ринге или в перестрелке, а за это всё. День за днем. Каждую гребаную минуту Адриан мусолил в мыслях: никто не должен знать. Он не помнил, когда в последний раз высыпался. Ему было страшно, что он говорит во сне и кто-то услышит. Адриан охренеть как задолбался.

– Куда ты денешься от меня в Кварталах? – Адриан припечатал Влада простым фактом: они повязаны. Вся Свита Короля – улей, из которого так просто не вылететь.

– Я уйду на ринг. Совсем.

– Да кто тебе даст свалить…

– Рингу всегда нужны крутые бойцы, даже из Свиты. А я круче всех, кто там есть. Может, я круче Данте.

– Ему об этом не говори.

Они засмеялись. Вот эта секунда. Секунда, когда все оставалось по-прежнему. Адриан растягивал губы до жжения в уголках, лишь бы обогнать то, что уже случилось. Пока Влад смеется, Адриан ещё держит его.

– Мы еще увидимся. Без вариантов, конечно. Но так – больше нет.

Влад подобрал с пола куртку и натянул шапку, тщательно пряча под нее волосы – белобрысые. Адриан закачал головой, как неваляшка. И вот за это Бульдог умер? Чтобы они всё бросили, как трусы? Такой жалкий конец.

нет.

нет.

нет.

Никто не предупреждал Адриана, что, когда привычный мир рушится, время превращается в кисель и ты в нем барахтаешься. Адриану перекрыли весь кислород, и он не мог встать. Он умер несколько раз, а Влад успел дойти только до противоположного конца комнаты. Нужно было что-то сделать. Завалить, удержать. Настала его очередь, но Адриан не шевелился.

– Но ты нужен мне… – бросил он, зажмурившись. – Больше никого нет. У меня никого нет.

Не видел, не слышал, не было. Кто-то другой произнес, не он сам. Адриан так и не узнал, что Влад остановился и все-таки посмотрел.

– Знаю. В этом-то вся и проблема.

Кисель застыл и задушил его окончательно. Время победило. Адриан выдохнул и открыл глаза. Стройка заглушила шаги. Адриан остался один. Все умерли.

Дорогие гости,

Аукционный Дом приглашает вас на ежегодный Аукцион душ!

Торги пройдут по установленному Аукционным Домом порядку.

Дресс-код официальный: вечерние платья, смокинг, наличие перчаток (шелковых, замшевых) обязательно для всех участников.

Сбор гостей: 18:00

Старт торгов: 20:00

Вход осуществляется по официальным приглашениям на официальном носителе – заламинированные бумажные приглашения. Личные планшеты сдаются на стойке администрации.

Перед началом торгов гостей ждут фуршет и живая музыка. По окончании торгов все покупатели получат уведомления о времени операции. Для бронирования определенного времени процедуры необходимо предварительное согласование с главой Банка Душ. Гости с особым допуском следуют на операцию сразу по окончании официальной части.

Принимая участие в Аукционе, вы даете согласие на обработку ваших персональных данных, проведение операции, а также подтверждаете, что ознакомлены со следующими положениями:

• особенности проведения процедуры;

• возможные побочные эффекты процедуры и аллергические реакции;

• регламент проведения Аукциона.

Напоминаем: Аукционный Дом и Банк Душ не несут ответственность за смерть реципиента в случае возникновения стремительного поглощения или иной формы аллергической реакции.

Приятного Аукциона.

Рада Рымская,

главная распорядительница Аукциона

* 1 8 9 г.

ДЕНЬ АУКЦИОНА

Адриан не спал какой день, его штормило, возможно, из-за передоза «Кома-Тозой», возможно, просто так, из-за того, что уже завтра все изменится. Оставалось провести всего вечер и ночь, на шажочек приближаясь к смерти, потом – всё. Он читал о побочных эффектах операции. Пускай Адриан уверял себя и всех вокруг, что способен выдержать любые недомогания, на деле его тошнило при малейшей качке – физической или эмоциональной, а если нездоровилось, Адриан и вовсе превращался в крысиное отродье, вредное и визгливое. Но вдруг проблема не только в слабости? Когда тебе пересаживают чужую душу, чувствуется ли она по-настоящему? Шевелятся ли чужие чувства? Это так работает, или от донора ничего не остается – только годы, которые еще не прожиты?

Огромное зеркало в деревянной раме стояло у стены, и Адриан видел себя в полный рост. Он ковырнул ногтем яремную ямку, редкое нетронутое пятнышко кожи. Скоро к Адриану присосется кристаллик, который сделает его почти бессмертным. Данте скрывал собирающий кристалл – надевал шарфы, застегивал рубашки на все пуговицы. Адриан не знал, будет ли прятать кристалл или ходить с голой шеей, крича: выкусите, ублюдки! Адриан стянул футболку. В последнее время он без разбору жрал все, что видел, но все равно худел, и в собственном теле ему становилось тесно, оно село на пару размеров. Казалось, ребра возьмут и сомкнутся, разломят его пополам. Стало боязно. Еще немного, и новая душа в нем не поместится. Адриан большими ладонями обхватил запястья, пальцы легко соединились, даже забрались друг на друга. Темно-зеленым змеям тем не менее жилось вполне сносно: они ловко обвивали обе руки Адриана, ползли вверх и висли на ключицах, разевая беззубые пасти, корона прямо на солнечном сплетении, терновый венок, черепа, ключи, животные, которых Адриан никогда не видел по-настоящему, две скрещенные кости на ребрах. Он потер лицо, и кожа послушно растянулась под пальцами, и черные круги под глазами то расплывались, то скукоживались до размеров сероватой лужи. В комнате, как обычно, было душно, Адриан не любил проветривать, предпочитая медленно обвариваться в духоте, но сейчас морозило.

– Какого хера, Адриан?

Адриан обернулся, растерянно хлопнув себя по поясу. Кобуру на своем этаже во Дворце он снимал, а до спрятанного в берцах ножа еще нужно было дотянуться. Влад стоял перед ним – весь в черном, даже волосы тщательно зализаны под шапку (как в тот самый раз). Адриан не мог разглядеть его белые брови, но Влад морщился, и Адриан знал, что они собрались грозной кучей где-то на переносице. Адриан не выдержал, улыбнулся.

– Ты как сюда попал? – Настырная улыбка мешала недовольному тону, радость, неконтролируемая, перла наружу.

– Он пустил. – Влад по-прежнему не называл Данте по имени.

И вот еще странно: во Дворец, а тем более на этаж Короля, никого не пускали без разрешения Короля или Данте. Но даже Данте должен был сначала спросить у Адриана. Он не спрашивал. Влад сделал несколько шагов навстречу и остановился.

– Да здравствует Король.

– Заткнись.

Влад замолчал, по нему было видно: издевается. Адриан моментально выбесился, и радость перестала сочиться. У него каждый раз бежали мурашки, когда он входил в комнату и все пространство вокруг взрывалось этой фразой:

да здравствует король!

Но не отзывалось, не щелкало. Слышать эти слова от Влада было непонятно и мерзко. Адриан запутался в эмоциях, сердце билось чересчур активно.

– Что ты здесь забыл?

– Это ты скажи, какого хера с тобой происходит?

Влад не выдерживал и тоже злился, поэтому все-таки приблизился, и у Адриана время – кисель, он тонет и барахтается, а еще тянется – вперед-вперед-вперед. От Влада пахло Владом и домом. Адриан не замечал ничего – только сваленные в кучу брови, и внутри все колошматилось еще сильнее. Ребра точно вот-вот сомкнутся. Пускай.

– В смысле? – Адриан не понимал, зачем Влад приперся, опять с ноги выбил дверь в его жизнь. Его раздражало, что Владу дозволено вот так шататься туда-сюда, как ему вздумается, особенно накануне больших перемен.

– Выглядишь ты отвратительно.

– Не твое собачье дело, – огрызнулся по привычке, а у самого внутри все трепещет.

влад. влад. влад. влад.

Они же всё стерли, вычеркнули то, что говорили друг другу, и то, что сказать не успели. А все равно внутри что-то требует бросить всех и заколотить дверь в комнату, чтобы больше никто не вошел и не вышел. Адриан похоронил бы их заживо. Но тело сдавалось, не слушалось. И они стояли – и дверь нараспашку.

– Ты себя довел, Адриаш.

– Не зови меня так.

Теперь Влад улыбнулся, Адриан все закипал. Подумаешь, слегка схуднул, слегка недоспал, недели выдались непростые, пришлось убить парочку человек и захватить власть в Кварталах. Влад вечно тыкал Адриана: за то, что не расстается с «Кома-Тозой», за то, что спит и редко, и урывками и его мозг постепенно размокает до состояния клейстерной каши из школьной столовки.

Влад порой не выдерживал: «Ведешь себя как ребенок, меня заебало с тобой нянчиться!» Через несколько дней он заново прятал бутылки с «Кома-Тозой» и вытаскивал Адриана из баров – трезвого, но наверняка подранного или подравшегося.

– Ты не справишься с короной, за которой всю жизнь бегал, если так плохо себя чувствуешь.

– Я нормально себя чувствую.

Отец рассказывал: мать Адриана так же кудахтала над всеми подряд, особенно над бесконечным умирательным отрядом своих братьев и сестер. Над Адрианом наверняка бы тоже кудахтала, жаль (или к счастью?), не пришлось. Разговор не клеился и напоминал баранье препирательство, но Адриан не знал, как им еще разговаривать. Внутри жгло, голову пошатывало. Нет, штормило полностью. Адриана замутило, и холод продолжал грызть, хотя в комнате наверняка несло потной затхлостью.

– Я вижу. Тебя всего колоебит.

Влад покачал головой и пошел к выходу. Он снова повернулся к Адриану спиной. Стройка. Пыль забивалась в нос. Ничем не пахло – пустотой. Открыл глаза, и Влада не было.

– Возвращайся, – обронил Адриан случайно.

Влад не ответил, и возвращаться было некуда.

Машину за Адрианом прислали из Города. Такое было условие. Отобрали оружие. Это было заранее ясно, пускай, в Кварталах местные привыкли убивать и подручными средствами, поэтому не страшно, справятся. Адриан равнодушно зацепил глазами хромированные двери северного поста, голограммы, все эти городские приблуды для высокопоставленных персон. Рев Города слабо просачивался сквозь бронированные окна в салон, у Адриана гудело в ушах, он ничего не слышал.

– Поел бы. – Данте сунул Адриану на колени горячий сверток со свежими пышками.

Пахло припудренным сахаром тестом, мама Влада напекла этим утром. Родителей – два с половиной.

хочется блевать.

Остаток вчерашнего вечера Адриан провел в позе лицом в кровать, жопой к миру. Ночь прошла так же. Все мысли о душе, которые до этого скакали в голове по кругу, вдруг схлопнулись и рассыпались. Вместо этого Адриана без конца штырило. Он почти отвык от Влада. Так же глупо думал о нем часто (очень часто), постоянно, но почти без боли, просто тоскливо и безнадежно. Его вчерашний визит казался нарочитым. Влад приперся, отчитал за внешний вид и свалил так спокойно, будто это был их ежедневный ритуал (как крысиная возня), но ведь не был. Влада тоже не было. Совсем.

Адриана накрыло, как в первый раз. Руки, глаза, запах (Влада и дома, дома и Влада) – Адриан весь им пропитался. Влад до сих пор сидел на соседнем сиденье и смотрел на него недовольный, – но пахли только пышки.

– У Лисы все схвачено? – отозвался Адриан, скорее просто чтобы заполнить салон разговорами.

Город продолжал снаружи беситься, переливаться стекляшками-людьми-огнями-проспектами.

– Думаю, да. Она молодец.

– Где ты ее откопал…

– Судьба, Адриан, не поверишь.

– Ага, – Адриан плюнул в Данте насмешкой, – весь этот любовный бред ей в уши лей. Не она тебе нужна, а что-то от нее. Чуешь разницу?

Данте прищурился, Адриан больше его не шугался.

– Что бы ты понимал, ребенок.

– Нахуй ты его вчера пустил?

– Он очень просил. – Данте выдавил эти слова с нажимом, как выдавливают остатки зубной пасты из тюбика.

Влад очень просил.

знает. все знает, ублюдок.

– Если сегодня все получится, – Адриан подался чуть вперед и понизил голос, – я не хочу, чтобы ты лез в мои дела. Я Король. Ты же не думал, что я всю жизнь буду твоей овчаркой в будке? Кончилось, Данте. Вякнешь против – городская нестандартная казнь покажется приятной щекоткой.

– Я понял, Адриан, не переживай. Да здравствует Король.

Адриан сдержанно кивнул в ответ.

Их привезли не к главному входу, как в прошлый раз. Адриан успел заметить, что к центральным колоннам тянулась красная дорожка и люди, куча людей, плыли по ней внутрь.

– Лиса уже где-то там? – Адриан пробежался по лицам, но Лису не увидел.

Гости Аукционного Дома выглядели нарядно. В любой другой день Адриан бы с удовольствием разобрал на запчасти все модные привычки городских, но сегодня машина свернула за угол, Адриан не обернулся, ему было все равно. Раздражение перескакивало с Влада на Данте и обратно.

– Мы должны пересечься на торгах.

– Не план, а сплошная случайность.

– Про эту особенность плана мы и так знали, – усмехнулся Данте.

Их встретила Рада. Данте рассказывал, Рада плотно сидела на душах, поэтому ее лицо оставалось ровным, белозубым, туго натянутым на череп. У Рады глаза поблескивали излишками здоровья. Разница была удивительная. У обычных людей с годами на теле появляются отпечатки болезней, травм, простого увядания. Белые шрамы, синяки и потяжелевшие веки, зарубцевавшиеся следы от мозолей на пятках и ожогов на руках, заломы морщин – целая карта прожитых лет. Души всё сглаживали, у Адриана заныло внутри – он бы и рад избавиться от волочащегося за ним прошлого.

– От имени главы Аукционного Дома благода’ю вас, Ад’иан Г’адовский, за то, что п’имете участие в этих то’гах. Это, безусловно, новый шаг на пути к более тесному сот’удничеству между Го’одом и Ква’талами.

– Отъебись с этими дифирамбами, – процедил Данте.

Адриан повернулся к нему, от удивления выпучив глаза. Чем ближе они были к цели, тем меньше в нем оставалось самообладания.

– Что ты за гадость! – рявкнула Рада.

Развернувшись на каблуках, она зацокала ко входу, ее затянутый в кожу зад забавно скрипел в такт походке.

– Чё она сказала?

– Понятия не имею.

Как выяснилось, их пригласили пройти через служебный вход: несмотря на любезное предложение посетить официальную часть торгов, на их настоящее место в Городе гостям из Кварталов все же поторопились указать. Неприметная дверь сливалась со стеной здания и открывалась по отпечаткам пальцев и сетчатки. Если система безопасности блокировала дверь изнутри, то, чтобы выйти, нужны были чужие палец и глаз – как минимум. В служебных коридорах – едкий запах чистоты. Все так же скрипел обтянутый кожей зад Рады, но в остальном было тихо. Данте не дал Адриану протиснуться вперед, перед Королем всегда должен идти кто-то из Свиты или охраны. Коридор был облеплен дверьми, каждая из которых наверняка не открывалась без пальца и глаза сотрудника. Интересно, если взять палец одного человека и глаз другого, откроется ли дверь? Адриан в этом сильно сомневался.

Коридор наконец выпустил их в фойе. Здесь лежали ковры, стены не напоминали больницу, а из-за дальней стены доносился слабый шум Аукциона.

– Гости уже соби’аются. – Рада улыбнулась и пригласила их в стеклянную комнату. На больших экранах – разные кадры из основного зала. – На в’емя фу’шета и моего выхода вы побудете в этой комнате. Вам п’едложат напитки и закуски. Настоятельно п’осим не покидать комнату до п’иглашения.

Рада махнула официанту, который по стойке смирно стоял в углу стеклянной комнаты, и откланялась. Адриан разглядел у официанта спрятанную пушку и хмыкнул. Вот вам еще жалкая демонстрация страха. Кварталы были честнее, Кварталы не прятались за броней, а еще не прятали стволы под одеждой.

Адриан опять поскреб яремную ямку. Совсем скоро к нему присосется кристалл с душой, он ждал этого, но ожидание превращалось в упрямые перепихи с самим собой. Адриан болтался на стуле. Туда-сюда. На экранах гости рассаживались по своим местам.

зачем он приходил? зачем приходил?

– Ириску ты зря приплел.

– А? – Адриан проваливался в мысли и с трудом поспевал за редкой беседой.

– Ириска, говорю, и тебе бы сгодилась. – Данте ткнул в зажаренную на вертеле королевскую мышу. – И вся эта идея с тематикой Кварталов – дичь.

– Это мелочи, все ерунда. – Адриан пожал плечами.

Закос под Кварталы, королевская мыша Буча, которую Адриан любезно предоставил в дар Аукциону, – такие несущественности, когда они так близко к цели. Зверюге вообще повезло, что Адриан отдал ее на съедение городским, учитывая ее роль в смерти Бульдога. Могло случиться что похуже, но мыша не виновата, мыше не хватало мозгов быть виноватой.

Гости-точки на экране напоминали конфетти. Здесь не было слышно, но зал наверняка гудел. Данте стучал по столу, смотрел на экран не отрываясь, лицо и глаза – каменные.

исчез раз и навсегда. будто не было никогда. я ему сказал… а он сказал… он ведь – тоже?

По Аукционному Дому прополз протяжный театральный звонок. Новый Аукцион объявляется открытым.

Помню

ИЗ ЛИЧНЫХ ЗАПИСЕЙ Н.Ч.

Я не разговаривал с тобой семьдесят пять лет. С тех пор как ты умерла, я делал вид, что тебя никогда не было. Мне кажется, пора объясниться. Даниил пришел за мной, представляешь? Он думает провернуть свою диверсию – тугодум и солдафон, ты сама его так называла, ты – любя, я – любя по-своему. Я наблюдал за ним все эти годы, ждал, и вот – притащил своего Короля-мальчишку, затеял скверное. Но таковы были условия его пересадки, он дает мне еще один шанс, нет, право на эксперимент, а я ему – дополнительное время, чтобы отомстить.

Он ведь до сих пор считает, что это я убил тебя. Я с самого начала говорил, ты сама согласилась, но он не хотел слушать. Он любил тебя по-псиному, до скуки самозабвенно. Конечно, ты знаешь, мы оба сходили с ума, я так и не понял до конца, кто больше. Это соревнование доканывало нас всю жизнь, совсем недолгую на самом деле жизнь, что мы провели все вместе; она, правда, заслонила собой все остальное. Ты была как отрава, и твоя смерть ничего не изменила. Ты стала воплощением моей идеи и победы над смертью, а он что? Все так же тоскует. Брошенный пес. Так поверхностно.

Но наш с тобой разговор не для этого. Я не боюсь Даниила, нет, ему до меня не добраться, пока я сам не позволю. Просто эта свистопляска напомнила мне о том, что я так и не рассказал тебе всего. Ты – часть великого замысла, душа моя. Я должен рассказать все с самого начала, чтобы заодно вспомнить, пройти путь, который мы проложили вместе. Исповедаться? Нет, исповедь – признание грехов (не против веры и религии, протест против уклада) и раскаяние, а мне не нужно ни то ни другое. Я устал, мне надоело.

Во времена нашего детства, еще до душ, Прогресс развивался не так стремительно. Да, основа системы давно сформировалась. Город, Власть, Кварталы, Стена, Окраины – все это застали еще наши родители, родители наших родителей и парочка поколений до них. Казалось, новый мир давно устаканился. Все же кое-что продолжало преследовать нас, что-то гораздо сильнее Прогресса.

Смерть.

Впервые я увидел смерть, когда пал Бумеранг, служебный конь моего отца, который догуливал пенсию после двенадцати лет в патрульных ЕУГ. Он был темно-гнедой, с белой проточиной, идущей ото лба к носу, рвущейся в трех местах, отчего проточина будто подтекала. По выходным Бумеранг таскал меня по отцовскому тренировочному манежу на своей костлявой спине, я ложился ему на шею, обхватывая ее руками, и впитывал исходящее от Бумеранга тепло – доброе, лошадиное.

«Если хочешь кататься, берись и за все остальное. Это твоя ответственность», – говорил мне отец, и я соглашался.

Я вычесывал Бумерангу редкую гриву, отдирал залипки на крупе, выметал денник, и все это время Бумеранг косил на меня одним глазом, он был наблюдателен. Его денник наполовину забили досками, потому что он бросался на других лошадей, но Бумеранг вытягивал шею, и я всегда замечал блестевший между досками карий глаз. Мы провели с Бумерангом два года и за это время ни разу друг другу дурного не сделали. Я чесал – он терпел, он нудно рвал беззубым ртом траву – я ждал. Бумеранг без конца орал благим лошадиным матом, и я его слушал, потому что так друзья и поступают.

Однажды Бумеранг забеспокоился, начал рыть землю, оглядываться на живот. Была среда, но отец все равно отправил меня на конюшню, потому что «это твоя ответственность».

Мы погрузили Бумеранга в коневоз и повезли в клинику, где подтвердили: колики, заворот тонкого кишечника. Бумеранг сначала держался, дошел до смотровой, дал пощупаться, даже по дороге снова заржал – слабенько, по-дедовски, но обругал незнакомых. Во мне тогда шевельнулась надежда, правда, она быстро испарилась – через потные ладони.

Лошади тяжело умирают. Когда Бумеранг зашел в денник, он начал валиться. Он укладывал на меня голову, и я держал изо всех сил, пока не подгибались колени, пока ветеринарша не влепила мне затрещину: «Не давай на себе виснуть! Поддай, пусть взбодрится!»

И я поддал, смаргивая слезы. Он смотрел на меня своим карим глазом, и я увидел: больно, отпусти. Бумеранг сопел, вскидывался и все же безнадежно слабел и присаживался на зад. Хорошо, ты никогда не видела, как падают лошади – будто ломается мачта корабля. Грохот, стоны (лошади от боли стонут тоскливо), путается в длинных ногах, затем оглушительно рушится. Если лег, больше не встанет.

Бумеранг не встал. Я смотрел, как из него медленно выветривалась жизнь, и меня самого скручивало от боли, это была моя ответственность, а значит, и смерть тоже моя.

С тех пор я постоянно боялся умереть. Попасть под машину. Не проснуться из-за остановки сердца. Подхватить в Кварталах непонятную заразу. Смерть преследовала меня. Цветы на подоконнике вяли, я случайно отравил котенка, а когда мне было шестнадцать, умер дед. Он несколько лет сидел в кресле, ходил под себя и изредка ругался на шторы. Дед почти не общался с матерью, не звонил и не заходил в гости, поэтому в моей жизни он появился уже таким – приросшим к углу в нашей гостиной. Иногда дед цеплялся ссохшимися руками за подлокотники кресла, скрипя всем телом, пытался приподняться и падал обратно. Он походил на автоматический будильник – периодически крякает и всегда не вовремя. Но когда дед умер и пропитавшееся мочой и старой перхотью кресло опустело, я вдруг понял, что смерть и его забрала. Она всех забирает. Я знал, что однажды она придет и за мной. Я слегка помешался.

Я и на медицинский пошел, чтобы не умереть раньше времени, по дурацкой случайности или из-за чужого непрофессионализма. Мне хотелось разобрать этот наполненный кровью и костями мешок на запчасти. Тут развинтить, там скрутить. Проткнуть одно, пересадить другое. Человеческое тело – мягкий, теплый пластилин на проволочном каркасике. Удивительная вещь. Я видел, как одни выживали после огнестрела или падения с высоты, а другие подавились и задохнулись. Часто умирали от старости. Чем сильнее разрастался Прогресс, тем больше падала смертность в Городе. На Окраинах и в Кварталах дохли по-прежнему активно, но как глупо – умереть просто так. Вот тебе кажется, что ты выиграл эту гонку: несчастные случаи, диагнозы – все тебя обошли. А ты так нелепо слился, потому что у тебя время закончилось. Истек срок годности. Ты скисшее молоко.

Я не хотел превратиться в простоквашу. Я знал: там что-то есть, не после смерти, а внутри человека, механизм, двигатель, который можно заменить, чтобы продолжить жить, вернуться на дистанцию и не сгнить в кресле.

В первый раз я увидел человеческий труп на первом курсе (к деду на похороны меня не взяли, мать беспокоила моя впечатлительность, когда дело касалось мертвости в любой ее форме), еще до того, как нас официально и коллективно погнали в морг. В Городе той весной на улицах было полно людей, рано распогодилось, и все торопились урвать немного тепла – гуляли даже по ночам, дышали загазованным воздухом.

Мы недавно познакомились. Это было второе или третье – не свидание, разумеется, ты называла это встречами, и мы тоже решили прогуляться. Ты сильно косолапила на правую ногу и причитала каждый раз, когда ступня в стоптанной с одной стороны туфле соскальзывала в трещины между булыжниками. Набережная тянулась практически через весь центр Города. Широкие камни, обшарпанные и неровные, лежали неизвестно с каких времен. Когда-то давно Власть Города прикинула, сколько будет стоить реконструкция набережной, и тут же признала ее важным историческим наследием. Набережная упиралась в Стену, а река пробивалась еще дальше, прорезала себе путь и через Кварталы, до самых Окраин. Пройти от начала до конца центральной набережной можно было за тридцать минут, если идти быстро, без перерывов на мороженое, кормление птиц. Но к нам это не относилось.

Ты непременно хотела то одно, то другое. Останавливалась, чтобы прокомментировать чей-то наряд. Ты тогда уже вовсю шила одежду – упрямо вручную и на простеньких машинках, отказывалась от роботизированных вышивальных помощниц, мечтала о собственном магазине и любила шутить, что я буду заботиться о человеческих внутренностях, а ты – о внешностях. Тебе приходилось вставать на носочки, чтобы дотянуться до моего уха, твои волосы лезли в лицо, и я буквально дурел от их запаха. Иногда чужие образы тебе нравились, иногда не очень, поэтому твое самолюбие поочередно надувалось и сдувалось. Люди хвалят людей по кругу, а ты справлялась сама. За это я тебя обожал, да. Ты была самобытной, не нуждалась в людях, наверное, даже во мне, а я через месяц начал сходить с ума без разбросанных по всей квартире ниток, плаксивого «ну примерь, приложи хоть».

Помню, как я послушно разглядывал прохожих. Чуть дальше их собралось многовато. Они ходили туда-сюда по широким ступенькам – к воде и обратно, громко переговаривались. О чем же они говорили? Хвалили друг друга за что-то? Как ты тогда. Ты собрала прекрасную палитру, поэтому опять раздулась. Может, все вокруг занимались тем же самым? Не вслух, хотя бы мысленно.

Молодец, что подал мне руку, пока мы поднимались по ступенькам.

Молодец, что смеешься над моими шутками.

Молодец, что сделала аборт.

Молодец, молодец, молодец.

Не знаю, как работает похвала. Ставят ли люди плюсики в воображаемой анкете «похожести» или просто поощряют хорошее поведение – и это как вкусняшка для зверюшки, которая научилась не гадить в доме?

Мы приближались к скоплению гуляющих, и я вдруг понял, что толпа не просто хаотично бегает по ступенькам. То была нездоровая суета. Пуганая.

Мерзкая вещь – коллективная паника. Ты еще не видел, что случилось, но чувствуешь чужой страх так остро, будто он смешался с запахом тележек с пирогами и илистой, навсегда утонувшей в воде набережной. Ты тоже начинаешь бояться.

Грудь сдавило, стало чуть тяжелее дышать. Я сбежал по ступеням вниз и остановился у самой кромки воды. Ты осталась наверху. Река возмутилась, качнулась и лизнула носки моих ботинок. На, смотри, что я тебе принесла!

На вид лет двенадцать, хотя трудно сказать наверняка. Темные волосы прилипли ко лбу, шее. Мальчика давно не стригли. Посиневшие губы полуоткрыты, а все тело набухло, раздулось. Мне захотелось подойти и выжать его, как губку, чтобы он снова принял естественные мальчиковые размеры. При этом мальчик был странного голубо-серо-зеленого оттенка. Река вместе с жизнью впитала в себя все краски, которые водились в молодом организме. Смыла и грехи, и подвиги.

– Кто-нибудь вызвал ударников?

– Неужели один из заблудших? Из тех, кто просрочил пропуск и болтается у нас просто так?!

– Заблудший ребенок? Ему бы и пропуск не выписали.

– Ударников вызвали?

– Совсем еще дитё…

– Я слышал, для заблудших теперь отдельные меры. Кто в Городе пропуск просрочит, тому по Кодексу не штраф, а тюремное заключение полагается.

– Да что вы, может, мальчик – горожанин!

– Где же ударники?!

Как глупо я разглядывал мальчика – во все глаза. Я живой, а он – как я, только мертвый. Когда сталкиваешься со смертью, невольно проговариваешь в сознании: я живой.

Конечно, не горожанин он был. Не стригли давно. С такими вихрами дети в Кварталах бегают. Река и там протекает. Вот, прибило течением. Недоглядели чистильщики, не выловили.

Ударники все-таки приехали, завернули мальчика в черный мешок и увезли на патрульной машине с сиреной.

С тех пор столько лет прошло, а я до сих пор помню, какой он был мертвый.

С оболочками не так. Когда из человеческого тела выкачивают душу, наступает короткий период так называемого бездушевного шока – оболочку потряхивает. Несколько смачных судорог, закатившиеся зрачки и прочие остаточные действия стремительно угасающего организма. Когда оболочка перестает трястись, Умница-616 направляет извлеченную душу в собирающий кристалл и выключается.

В процедурной сразу становится тихо. Первое время я подолгу слушал эту тишину: она не была пугающей или жуткой, она никакой не была, пустая и бесцветная. Так я и стоял, прислушивался, смотрел на то, что было донором на операционном столе, все ждал, когда скажу, хотя бы про себя произнесу: я живой.

Но в голове тоже тихо. Тело без души напоминает коробку со старыми вещами, которая когда-то была очень важна, когда-то очень давно. Она уже вся в пыли, вросла в темный угол, куда ее задвинули и где про нее напрочь забыли. Они все еще там, эти вещи, но смысла в них нет и нужды тоже. Так и с оболочкой. Если ее вскрыть и потрясти – вывалятся кишки, может, еще какие внутренности, но даже такое кровожадное надругательство – глупое и нелепое, ведь кажется, что оболочка никогда живой и не была.

Раньше я всегда приходил в морг во время утилизации оболочек. Смотрел, как кремационная печь автоматически раздвигает и задвигает прожорливую пасть. Хлоп-хлоп. Одна оболочка. Другая. Я надеялся, что рано или поздно ко мне вернется чувство, которое парализовало меня в тот день на мостовой. Глухо.

Впрочем, я забежал вперед.

А помнишь, как по-дурацки мы познакомились? Тогда, на день Города. Если бы не любовь к фисташковому мороженому, может, и не случилось бы всего этого. Может, и душ бы не было, и ты бы не умерла. Может, наконец бы выбрала – я или Даниил.

Жара стояла страшная, охладительные и поливочные машины не справлялись, на набережной не купались, река почти закипела. В лавке сломался робот-мороженщик, и фисташковое осталось последнее. Я в детстве часто болел, мороженое мне стабильно запрещали, поэтому, повзрослев, я за рожок мог и покалечить. Еще и ты – пролезла вперед! Сколько я тебе припоминал, а ты до последнего отпиралась, а я видел, что пролезла. Стояла с тающим рожком, я размахивал перед тобой руками и кричал что-то возмущенное. Ты кричала в ответ даже громче, и я изумился, как у горожанки язык поворачивался так разговаривать.

– А вот хер тебе, а не мороженое! – и половину рожка в рот запихала. Удивительная вредность и удивительно широкий рот.

Тогда и ввязался Даниил, Данте, он так теперь себя называет. Ты бы услышала, обсмеялась. Отщепенцам, тем, кто добровольно покинул Город ради квартальной жизни, не положены городские имена, но он и сам хотел себя старого стереть, вычеркнуть. Помнишь, каким он был? Высоченный, гладко выбритый курсант Ударной школы. Это в Кварталах он носит бороду и дурацкие шляпы, представляешь, бородатый! А тогда все строго по Уставу, готовился к службе на благо Города. У меня вообще случился день потрясений, два сумасшедших на один квадратный метр.

– Уступили бы даме, некрасиво же.

– С чего бы? Любое гендерное неравенство упразднили черт знает когда. А она вперед влезла, пусть вернет мороженое!

Даниил зарядил мне в нос, ты надела мороженое ему на голову, и с тех пор мы не расставались. Это была странная дружба. Сейчас у меня есть Аукционный Дом, мои души, я не нуждаюсь в людях. Наука, у истоков которой я оказался, перечеркнула все приземленное. Все эти привязанности – шелуха. Но когда я вспоминаю свою прошлую жизнь – жизнь до душевного просвещения, – я рад, что у меня были именно вы. С семьей после школы я почти не общался, родительские посредственные жизненные порядки только отвлекали от исследований, хоть ты и тысячу раз пыталась нас примирить. Неважно, их давно нет. Но вы оставались, и вы были теми, кто хоть изредка напоминал мне о том, что за пределами лаборатории есть что-то еще.

Хочу, чтобы ты знала. Мы с Даниилом не терпели друг друга, мы правда были друзьями. Меня забавляли его военная выправка и прямота, его раздражали мои научные теории – всё как у всех. Будь мы хоть немного похожи, дружбы бы не случилось, даже такой странной, что была у нас. Мы уживались по принципу магнитных полюсов, со временем я даже стал ощущать острую потребность вывести Даниила из себя. Сейчас, не поверишь, он славится своей несгибаемой выдержкой, это в квартальных-то реалиях, но я помню, как от ярости у него краснели уши и щеки, он щурился, пыжился, потом не выдерживал и бил кулаком по столу:

– Надоел! Уймись!

Высокие отношения.

Ты не говорила этого вслух, но была уверена, что ты – единственное, что нас связывало. Не мы тебя перетягивали, как канат, – нет, это ты тянула нас по очереди, то раздавала затрещины, то сидела на пороге, всегда жаркая и красивая. Я понимал: если ты не спишь со мной, значит, спишь с ним. Он тоже знал. Нас все устраивало, потому что, не прими мы твои условия, ты бы не позволила этим отношениям случиться. Не удивительно, что мы в конце концов друг к другу прикипели, это было предсказуемо, ведь иначе мы бы просто передрались и, если бы я не успел отравить Даниила (насильственные методы все же не мое), он бы сломал мне хребет и пару ребер.

Все-таки, кроме тебя, общее у нас было. Он тоже не любил своего отца, бессменного главу ЕУГ, не любил скрытно, потому что иначе у ударников было не положено. Отец о нем слишком пекся, для военного был вообще сентиментален, но, если бы Даниил хоть раз признался, что отцовская любовь его знатно придушивает, тот бы наверняка выбил из Даниила подобные мысли, потому что отеческая любовь душить не может. Мы много разговаривали о жизни, о смерти – еще больше; кажется, про души я впервые тоже заговорил с ним. Ты бы пришла в ярость, если бы услышала, но повторю: мы были друзьями.

Да-да, впервые про души – всё с Даниилом. Мы сидели за столом, пока ты работала, и пили под мерное перестукивание швейной машинки. Мы с Даниилом постоянно наперегонки таскали тебе всякую механическую рухлядь, которую ты обожала, потому что «одежда должна руку чувствовать».

Новую швейную машинку нашел Даниил, а я привел в рабочее состояние, поэтому в тот вечер у нас было перемирие. За окнами – ни звука, Даниил съехал в квартиру в спальном районе, и ты гнездовалась там, тебе нравилось, что шум Города туда почти не дотягивался, а еще через открытую форточку сильно пахло – тополями, черемухой. Каждый раз, приезжая в спальные районы, где улицы еще расцветают, я мысленно оказываюсь за тем столом, до меня доносятся звуки швейной машинки, привкус джина на языке, неспешные разговоры об одном, о другом.

– У-у-у, чертовщина! – Ты то и дело вскрикивала, если не увлекалась сильно, не забывала о штрафах за обсценную лексику, а мы с Даниилом переглядывались, уже давно не удивляясь твоей причудливой речи.

Даниил, помню, покачал головой и сказал, приложив два пальца к яремной ямке между ключицами:

– Смотрю на нее, и что-то ворочается.

– Спазмы, – ответил я машинально, но, признаюсь, тогда задумался, пощупал свою грудь, продавливая пальцами кожу, пытался понять, шевелится там что или нет. Не шевелилось, пока только показалось, но, если бы души пахли, душа моя – непременно тополями, черемухой.

Теория душ не свалилась из ниоткуда. Прежде чем хотя бы заикнуться вслух о своих планах, я все изучил. Я вывернул все архивы, даже художественную литературу прошерстил, тот список древней классики, которая еще осталась. Часто экземпляры находились на бумаге, представляешь? Я тогда впервые в руках держал бумажную книгу. Тяжеленная, убить можно, но при этом хрупкая – рассыпается, абзацы на страницах где-то кривоваты, где-то перепачканы или выцвели, и все же легкая шершавость бумаги под пальцами – мурашками вдоль позвоночника. Ты мои книги потом ненавидела, всю эту «бумажную рухлядь». Из рукотворного ты признавала лишь свои нитки и выкройки, и в этом мне виделось удивительное лицемерие, пускай я знал, что окружающий мир ты презираешь выборочно и искренне и нет в этом никакой двойной игры.

И нет, ты была неправа. Я не помешался. Люди всегда пытались подобрать определение души. С ее помощью они пытались объяснить себя, жизнь, смерть тоже. Душа походила на кальку для выкройки – на нее пытались «переложить» разные социальные модели. Впрочем, не только социальные. До Прогресса, во времена религий, душу связывали с верой, с тем, что способно «пережить» смерть. Еще душа воспринималась как метафора, отражение внутреннего мира человека, его личных качеств. Наконец, душу толковали как часть иррациональной внутренней жизни человека. Но вся эта душевная философия обладала теми же недостатками, что и калька для выкройки. Она постоянно скручивалась в рулон и была неудобна, а еще, и это самое важное, легко рвалась. Душа – это все перечисленное и ничто из этого одновременно.

Я доказал самое главное. Душа есть, Даниил был прав – за яремной ямкой действительно шевелится.

До этого ни у кого не было эмпирических данных, так и появился Душелокатор-615. Про себя я называю его братом Умницы, прижилось это чертово прозвище, которое Варлам придумал для операционной машины, но об этом я еще расскажу.

Одна строчка все изменила, представляешь? Я перечитывал один из древних хрестоматийных текстов.

выдохнув душу, без слова она повалилася навзничь[1].

Если душу можно выдохнуть, значит, она должна иметь какую бы то ни было вещественность. Тогда мне казалось, что подобный вывод примитивен настолько, насколько примитивны в принципе тексты той эпохи. Я отмахнулся от этой строчки, что с нее взять – поэзия, прости Прогресс, примитивное искусство, жалкие обрывки которого продолжают существовать только в песнях. Но она преследовала меня. Не строчка, сама мысль не отпускала, и ее следы я находил всюду. В одном древнем источнике душу называют началом, потому что она есть испарение, из которого составляется все остальное. В других текстах пытались определить местоположение души. Кто-то считал, что душа располагается в мозгу. Кто-то – что в крови, животе, ушах, волосах. Мне встречался и изначально верный вариант – яремная ямка, вместилище души. А если обратиться к древним мертвым языкам, станет ясно, что часто само слово «душа» означает «дыхание жизни», «жить», «дышать». Вариантов, конечно, было куда больше, но тогда я самонадеянно цеплялся за то, что могло привести меня к цели. Суть оставалась одна – душа стала чем-то конкретным, не абстрактным или духовным.

Ты ненавидела мою теорию и меня вместе с ней. Такой уж ты была – компот из пуговиц и крайностей. Ты хотела, чтобы я не отвлекался от человеческих внутренностей так же, как ты не отвлекалась от внешностей. Тебе непременно нужно было, чтобы мы были пазлом и соответствовали друг другу. Ты держала нас с Даниилом рядом, каждого под руку, и не могла допустить, чтобы наша складная мозаика из трех человек вдруг развалилась. Неважно, сколько раз я твердил, что душа – наша самая главная внутренность; ты сопротивлялась. Думаю, ты просто ревновала, потому что теория поглощала все мое свободное время, мозаика все-таки начала разваливаться. Я плодил вокруг себя бумажные источники и кучи записей – ты жаловалась на пыль, забитый нос и истерила:

– Убери! Убери рухлядь! Она воняет старостью, смертью от нее несет! Хватит!

Но я, как и ты, больше не доверял компьютерам, поэтому держал записи так – на теле волокнистого материала, и было спокойней. Я видел, в кого ты превращалась, когда кто-то из нас бередил установленный тобою порядок, и я, каюсь, делал это чаще. Мне было больно, ведь ты страдала искренне – с надрывом, исцарапывала руки иголками, верещала во весь голос, но никогда не трогала мою работу. Ты знала, я бы тебе этого не простил. Душа моя, посмей ты, я бы сжег всю твою одежду, и ты бы окончательно сошла с ума, прострочила бы мне лицо. Границы дозволенного между нами оставались целы, но ты все равно мучилась.

Потребности души схожи с теми, что присущи любому живому организму, и направлены на обеспечение ее жизнедеятельности. Эти потребности, в свою очередь, предопределяют способность души усваивать (даже присваивать) чуждое. Цель подобного поглощения – питание, рост, не в объеме, а именно наращивание силы.

Я перестал замечать, что ты совсем забросила мою квартиру. Я поднимался из подвала, где работал почти круглосуточно, однако не слышал ни швейной машинки, ни запаха кофе и драников, которые ты поглощала в немыслимом количестве, но всегда – пригоревшими, ни громких придыханий, какие обычно вырывались у тебя за работой. Ты неделями оставалась у Даниила, он ликовал. Он надеялся взять этот любовный треугольник измором, верил, что рано или поздно я выберу науку, а ты – его. Но ты жила с убеждением, что при желании можешь избавиться от нас обоих, а наоборот никак не могло выйти. Стадии твоих истерик я давно изучил, правда, как я говорил, мне до них не было дела, поэтому я пропустил тот момент, когда от громких сцен ты перешла к вкрадчивым манипуляциям. Однажды ты явилась, не открыла дверь своим ключом-картой, а ждала, пока домашний монитор меня доконает. Теперь ты плакала молча, а на тарелке, прикрытой салфеткой (я почувствовал еще за закрытой дверью), – пригоревшие драники. Пока ты молчала, я мог разглядеть, какие все же у тебя голубые радужки, налившиеся цветом на фоне покрасневших белков, и снова дурел.

– Я скучаю.

Тебе по сей день должно быть стыдно за то, что ты так сказала. За все наши годы ты практически никогда не говорила подобного, а тут схватила меня за шкирку короткой фразой. В тот вечер мы, ты помнишь, все-таки разругались, ты негромко толковала о том, что если душа существует, то я убиваю твою. К тому моменту я продвинулся достаточно, чтобы осознать всю важность заботы о душе, поэтому признал твою правоту и тот факт, что я обязан беречь и тебя, и твою душу.

И все же ты была удивительной и решения твои были удивительными. Немного внимания, и тебя перещелкнуло. Ты успокоилась, стала приходить чаще, перешагивала через ненависть и помогала мне. Возможно, так ты надеялась связать нас еще крепче. Иначе зачем это все? Зачем ты согласилась на эксперименты? Я думаю, ты просто хотела меня наказать.

Когда Душелокатор-615 был готов, нужно было его протестировать. Опыты на животных казались тупиковыми, к тому же были запрещены в Городе, а транспортировать Душелокатор в Окраины тогда было невозможно. Сегодня мой Аукционный Дом – гигантское здание, где раньше располагалось наше главное научное учреждение – Прогрессивный Центр Города. А тогда Душелокатор еле помещался в моем подвале. Искать единомышленников в университете было нельзя. Я не доверял никому, у меня оставались ты и Даниил. Даниилу с самого начала не нравились мои исследования, он упирался, думал, что мне нужен лишь повод, чтобы усыпить его, и тогда все кончится. Мы смеялись, но, если честно, едва ли он доверял мне полностью. Несмотря на нашу извращенную привязанность, Даниил побаивался и меня, и всей этой истории с душами, но еще больше он боялся, что я втяну в эксперименты тебя, поэтому, когда я предложил тебе стать первой испытуемой и ты сказала да, Даниил так разозлился. Ты, что странно, согласилась запросто, не отвлекаясь от строчки. Помню, я сел рядом с тобой на пол и долго смотрел, как ловко ты перебираешь пальцами, лента простроченной ткани сваливалась мне в руки, и я думал, что не могу любить тебя сильнее. Мог. Любил. Люблю.

Позже ты говорила, что почти не помнишь тот день, потому что не спала несколько ночей, дошивала очередной невероятный «проект» – так ты называла любую созданную тобой вещь. Зато я помню всё. Привкус сырости в подвале. Попискивание Душелокатора – он снова и снова сбрасывал настройки, обновлялся. Уже тогда я видел, что машине тесно в этих стенах. Ты собрала кудряшки в хвост, некоторые все равно вырывались и торчали в разные стороны. Ты лежала на операционном столе, который я тайком вывез из университета, и тянула руки к потолку, складывала из пальцев фигурки. Ты не говорила со мной, не боялась шума Душелокатора, просто была рядом, когда была нужна мне.

Эмоции и чувства, которые один человек может испытывать по отношению к другому, случается, притупляют один из основных человеческих инстинктов – инстинкт самосохранения. Поэтому ты была так спокойна. Эта особенность сильно влияет на качество души, поэтому души, способные на такое самопожертвование, ценятся выше. При этом наличие объекта самопожертвования у донора в момент операции совсем не обязательно, наоборот, важнее потенциал, а не его реализация.

– Ляг ровно. – Я почти не слышал собственного голоса, сердце колошматилось в груди, потели ладони, но я старался себя контролировать.

Я включил Душелокатор, он разогнулся и прислонил излучающую катушку к твоему телу. Раздалось гудение, и Душелокатор принялся искать твою душу. Ты по-прежнему держала руки, задрав их над головой, и не обращала на процесс никакого внимания. Я замер у монитора.

– Может, у меня ее нет? – Ты хмыкнула, и Душелокатор возмущенно запищал в ответ.

Я ничего не ответил, просто наблюдал, как излучающая катушка скользила вверх, вниз, дернулась, и вновь наверх; я предчувствовал, где она остановится.

Свершилось. Душелокатор издал одобрительный сигнал и застыл: на мониторе между ключицами вихрилось дымчатое вещество. Позже я узнал, что душа золотистого цвета, что движение ее хаотично и непрерывно, что душа использует тело как опору, что в отсутствие тела душа не способна двигаться и погибает, поскольку в непрерывности движения залог ее существования. Все это пришло позже, а тогда были причудливые завитки душевной материи и мысль, что я прикоснулся к самой смерти и прихлопнул ее, как таракана. Еще мне стало совершенно ясно: ничего прекрасней твоей души я в жизни не видел. Тебе надоело скрючивать пальцы, ты растянулась на операционном столе, а когда я выключил Душелокатор, ты уже уснула. Ты проспала на столе до утра, потому что ненавидела, когда тебя будили. И я не стал.

В древних текстах масса намеков на то, как сильно связана человеческая суть с душой. Так и есть: душа – это выражение самости личности. Оставалось выяснить, возможно ли это «выражение личности» конкретизировать, иначе говоря – разобраться в его природе.

Мы бегали друг за другом по кругу. Мое первое открытие свидетельствовало: впереди большие перемены, это понимал даже Даниил. Но меня ждала еще куча исследований, и Даниил, как ни смешно, оставался единственным, кроме тебя, кому я доверял и кто мог помочь мне. Вот я и носился за ним. Ты носилась за мной, твое пренебрежение исчезло, ты испугалась, что мой прорыв разрушит нашу связь, хотя я по-прежнему считал тебя его вдохновительницей и твердил: удалось, ты привязала меня к себе окончательно. Твой страх меня потерять мог выглядеть умилительно, но в отчаянии ты была еще страшнее, чем в ярости, и я тебя сторонился. Даниил все так же носился за тобой, наблюдал твои метания, а потому был готов помогать мне: когда я был доволен, успокаивалась и ты. На тот момент наши взаимоотношения из пазлов превратились в слепленную из разных цветов пластилина кучу. Тогда я не думал, что это тупик, безвыходная история, наоборот, порой казалось, что так и должна быть устроена жизнь. Я был счастлив.

Следующим мы обследовали Данте – он согласился, но этого было недостаточно, нужны были еще подопытные, которые никогда не узнали бы, для чего я провожу свои эксперименты. Осторожность, боязнь огласки определяли мое поведение, и иногда, да, его можно было счесть маниакальным. Записи велись исключительно на бумаге, я запирал их в сейфе, не выходил из квартиры надолго, а в свои краткосрочные отлучки без конца мониторил камеры. Даже твое присутствие рядом с материалами стало меня напрягать. Твое отношение к моим исследованиям по-прежнему часто менялось, я то и дело слышал неодобрение и ревность в твоем голосе, а еще я знал, что ты способна на что угодно, мое прощение тебе и не требовалось. Во время ссор мы вставали каждый по свою сторону баррикад: я заслонял от тебя стол, ты от меня – швейную машинку, и мы ждали, посмеет ли кто-то броситься первым. Это значило бы разрушить все, что мы создали.

Ты требовала, чтобы в постели я был только с тобой, думал о тебе, и постоянно заглядывала мне в глаза, будто могла понять, о чем я думаю. Могла, конечно. Все это было лишним. Ты ненавидела, когда тебе мешали шить, постоянно трепалась об одежде, но мы оставались вдвоем, и все остальное на время отступало. Друг с другом мы могли переключиться. Не знаю, срабатывало ли это с Даниилом. Наверное, ведь его ты тоже любила. Однако чем дальше, тем больше и секс походил на борьбу.

Обычно людей приводил Даниил. Тогда он вовсю работал на ударников, отслужил год чистильщиком в Кварталах, перебрался обратно в Город, папочка готовил Даниила к руководящим должностям, и сам Даниил был сплошь дотошная правильность, поэтому никто не замечал, что он забирает служебную машину, а со склада пропадают запасы медицинских обезвреживателей. Прогрессивный Центр разработал для ударников потрясающие инъекции, мы использовали те, что надолго отрубают сознание, а после человек не помнил последние несколько часов бодрствования. Сначала годились всякие особи – я сканировал души без разбора, пытаясь все упорядочить, хотя бы немного привести данные к общему знаменателю. Со временем процесс захватывал меня; скоро, душа моя, я опять потерял счет времени и всякую меру. Даниил не мог привозить образцы слишком часто, выходил из себя, когда я требовал шевелиться, ты бросалась на Даниила, потому что тебя расстраивали моя нервозность и отстраненность, и Даниил ехал, искал. Мы снова встали на наш беговой круг.

Пока Даниил искал образцы, я работал с тем, что было, и иногда мне мерещилось, что моей рукой по бумаге движет чужая воля. У меня нет склонности к мистификациям, возможно, я просто слишком верил в сокровенность момента, но если ты хотя бы притворялась, что разделяешь мой трепет (временами даже действительно пыталась), Даниил не был так сговорчив.

– Это мерзко. То, что мы делаем. – Даниил произносил это каждый раз, доставляя очередной образец.

Уже тогда, душа моя, Даниил был пропитан этой искусственно сформированной моралью, которая так безжалостно и категорично разделяла мир на хорошее и плохое. Он не различал полутонов, самое страшное – он лицемерил. С одной стороны, он негодовал из-за жестокости и опасности моих научных изысканий (я сохранил в памяти для тебя эти в корне неверные определения моей работы), с другой – продолжал помогать, потому что его любовь к тебе перечеркивала всякую мораль, в которую он якобы верил. Его жизнь, наша жизнь в принципе, шла вразрез с тем, на что Даниил опирался, но он не мог иначе, потому что чувства перевешивали, они чаще всего перевешивают. Люди в этом отношении существа практически безвольные. Меня раздражало это притворство, и я отмахивался от Даниила, лишь бы делал, о чем просили, а ты, душа моя, ты приколачивала его к месту недовольным шиканьем, потому что и тебя пресловутая мораль Даниила не прельщала.

Странно, но ты хотела присутствовать на всех тестовых процедурах, будто беспокоилась, что чья-то душа вдруг удивит меня больше твоей. Особенно если привозили женщин. Ты садилась передо мной, и, пока я пялился в монитор, ты пялилась на меня и при малейших признаках радости или удивления на моем лице подскакивала как укушенная, выбегала из подвала:

– Так и знала! Тварь ты! Тварь! Ненавижу!

Такое примитивное мышление никак с тобой не вязалось, но заспорь я, ты бы нафаршировала меня иголками. Древние говорили, что чужая душа – потемки, тем не менее я видел перед собой ее золотистые завихрения очень ясно, а вот твоя душа, даже сведенная в общую таблицу, упрощенная до базовых показателей, все равно одновременно и болото, и пропасть; меня засасывало и укачивало от ощущения свободного падения.

Образцы выгружали в моем подвале, включался Душелокатор, и я начинал исследование. Даниил контролировал ударников, чтобы к нам не совались из-за соседских жалоб на странные звуки. Удивительные существа люди: они всегда так безжалостны к нарушителям своего спокойствия, а шума, что производят сами, не замечают. Та соседская бабка, помнишь, стабильно раз в неделю дергавшая ударников, каждое утро выходила на балкон (мы же оба жили на первом) с голой грудью, и ореолы ее расплывшихся сосков загораживали солнце в единственном окошке моего подвала, которое, как назло, смотрело на ее балкон. Она выходила, била клюкой по окнам: «Монитор сдох! Домашний монитор сдох!» – по утрам она забывала, что ее допотопный домашний монитор включался с кнопки.

В остальном никого не заботило, чем занимался будущий глава ЕУГ с друзьями, поэтому мы рассчитывали на положение Даниила среди ударников. О нашей необычной любви, кстати, так никто и не узнал, представляешь? Крепкая студенческая дружба. Очередное доказательство того, что люди по-обывательски близоруки, а потому уж великих открытий им точно никогда не сделать.

Все наблюдения я вносил в толстенные тетради, те самые, что прятал в сейфе. Собственно, так и появился Банк Душ. Сейчас мы все-таки используем компьютеры с надежнейшей системой безопасности, а тогда я вносил данные от руки. Неразбериха меня злила, иногда думал, приехали, тупик. Я постоянно дорабатывал Душелокатор.

Некоторые душевные характеристики определялись вполне четко, например биологический возраст, влияние заболеваний, благодаря Даниилу был доступ к медицинским картам подопытных из Единого Медицинского Реестра. Эти характеристики я относил к самости души, поскольку они были «даны», то есть зависели от физиологических особенностей индивида и отражали главные черты его самости. Я назвал это «естественные характеристики».

Тем не менее в определении души по-прежнему оставались существенные пробелы. У меня не выходило нащупать границы души, я уже было подумал, что правы были древние, которые писали:

границ души тебе не отыскать, по какому бы пути ты ни пошел: столь глубока ее мера[2].

Но какие-то пределы должны были существовать. Я что-то упускал. Мы с тобой скандалили из-за Прогресса и старых религий. Ты утверждала, что Прогресс просто вытеснил те религии, что были раньше, по сути, заменил их. Я считал, что Прогресс имеет принципиальные качественные отличия, поскольку отвергает саму идею Бога и не стремится к замещению этой абстрактной и собирательной величины. По этой причине я сквозь пальцы смотрел на религиозные тексты. Я жаловался на Даниила за его узколобость, а сам оказался в заложниках туннельного мышления.

Раньше считали, что душа обладает определенными божественными и человеческими качествами (искаженная трактовка «естественных характеристик»). Весь этот набор качеств из двух составляющих вместе с душой переходил в потусторонний мир, поэтому предполагалось, что душа мертвеца обладает памятью, отпечатками тех чувств, которые человек испытал при жизни. Подобные заключения растут из безумных теорий о загробной жизни, которых во все времена до Прогресса плодилось великое множество. Так люди не теряли надежду, что тень их бывшего тела, их «я» перекочует вместе с ними на тот свет, где бы он ни был. Подобные выводы в корне неверны – и все же задали мне вектор. Я наконец понял, куда должен смотреть.

Душа является не просто сутью самости, но и хранилищем переработанного опыта. Возвращаясь к определению (душа есть выражение самости), можно сказать, что этот аспект души относится к «выражению». Переработанный опыт должен влиять на характеристики души, поскольку для каждого человека он индивидуален. Получается, эти характеристики души изменчивы, поскольку находятся в прямой зависимости от внешних факторов. Я назвал их «выраженные характеристики».

Теперь подготовка к исследованию занимала больше времени. Помимо медицинской карты и предварительного обследования, Даниил привозил и личное досье, но и этого было недостаточно. Ты предложила собирать данные домашних мониторов – эти системы заточены на владельца и всех членов семьи, обладают всевозможными данными о предпочтениях, социальной активности. Власти Города потому в свое время и вымели грязь в Кварталы, что она не вписывалась в идеальную запрограммированность домашних мониторов. Конечно, мониторы не могли дать полной картины, но это хоть как-то позволяло учитывать не только естественные, но и выраженные характеристики.

Моей задачей как ученого было установить, как можно использовать выраженные характеристики с максимальной выгодой для человека. Здесь я вновь обращаюсь к древним, к концепции заботы о душе, ведь на протяжении тысячелетий это оставалось главной задачей человека.

Забота о душе была направлена на поддержание божественных качеств души, о котором я уже упоминал выше. В моей интерпретации их, собственно, заменяют выраженные характеристики. В основном забота о душе была связана с различными ограничениями (в пище, физических контактах, подавлении эмоций, например гнева) и была призвана поддерживать качество души. Ограничения действительно влияют на качество души, ведь воздействие внешних факторов на нее минимально: отсутствует переработанный опыт, следовательно, сохраняется потенциал души. По этой причине в Окраинах семьи доноров растят свое потомство в черном теле для будущих пересадок, чтобы душевный потенциал доноров оставался высоким.

Если душа состоит из самости и выражения самости, из естественных и выраженных характеристик, выходит, влиять на качество души можно за счет сохранения потенциала последних. То есть достаточно руководствоваться древней концепцией заботы о душе, чтобы увеличить ее ценность. Неужели правы были древние? Точка.

Я поставил точку и закрыл тетрадь. Помню, мы готовились к Дню Города (со дня нашего знакомства то был наш любимый праздник, и Даниил, из чистой сентиментальности, покупал нам обоим по фисташковому мороженому), ты шила костюмы для концерта, а мы – рядом, стерегли покой. День Города до сих пор отмечают так же: выступления, фейерверки, еда и напитки в вагончиках втридорога. Тогда он проходил душевней, хотя, может, ностальгия все искажает. Мы сидели у Даниила. Снова стол и я с бутылкой за столом, через открытую форточку выветривались тополя и черемуха, тянуло весенней свежестью. Ты занималась костюмами и украшениями, а в перерывах разогревала в духовке тыквенное печенье, и пряный запах выпечки с тех пор ассоциируется с Днем Города. Я до сих пор заказываю тыквенное печенье из твоей любимой кондитерской, оно больше не отдает пряностью и в горло тоже не лезет, и все же без печенья еще невыносимей, чем с ним.

Ты пришивала пайетки к юбке, сидя на диване, подносила ткань близко-близко к лицу, щурилась и высовывала язык. Кудри падали на глаза, ты не уставала сдувать их, не отвлекаясь ни на секунду. Даниил положил голову на твои колени. Его глаза были закрыты, и я догадался: он считал пайетки. Я улыбнулся. Каждый раз, когда очередная блестяшка прилипала к ткани, ты резко дергала головой назад, отбрасывая волосы, и выдыхала, безуспешно пытаясь усмирить свою гриву. У меня внутри все наполнилось таким же пряным, как тыквенное печенье, переполнило до краев и захлестнуло. Ты, я, даже Даниил. Мы. Я открыл тетрадь.

Люди неоднократно пытались свести заботу о душе к противостоянию между добром и злом. Каждому человеку дается свобода выбора, и в этом его главное жизненное испытание – сделать правильный выбор, а в случае ошибки – платить за последствия, причем последствия невообразимые, как и масштабы наказания (сводилось оно к геенне огненной).

Вопрос: в какой момент были сформулированы критерии добра и зла? Кто их вывел? Я понимал, почему наказуемы насилие, кражи и обман, ведь в этом случае один человек посягает на благополучие другого. Все, что происходит с нами, влияет на других и при этом меняет качества нашей собственной души.

Однако приговор выносился и за меньшее, порой за самое ничтожное – за то, что по сути своей не укладывалось (и не укладывается) в архетипическое понятие греха. Не верю, что написал это слово; не потому, что оно входит в антипрогрессивный словарь, просто тошнотворное.

В действительности же так называемые добро и зло присутствуют в каждом человеке, разница в пропорциях, а еще в искусственно созданных определениях и зла, и добра. Если формула зла создана человеком, значит, оно не просто искусственно, но и изменчиво. Например, и у Города, и у Кварталов зло свое. Жестокость, в которой горожане так любят обвинять квартальных, относительна. В условиях нехватки ресурсов люди обращаются к другим механизмам выживания. Это логично.

Так, концепция заботы о душе не может считаться универсальной. Следовательно, ее нельзя безоговорочно применить к улучшению выраженных характеристик. Как же в таком случае влиять на качество души? Важно не забывать основные ее свойства. Сущность выраженных характеристик сводится к опыту. В отсутствие опыта, лишенного при этом оценочных и морализаторских качеств (какие подразумевает древняя трактовка заботы о душе), и кроется решение. Нет опыта – значит, есть потенциал.

Ты вязала, чтобы отвлечься. Крючком, спицами, по-всякому, ты могла намотать пряжу на пальцы, и получился бы шарф. За вязаньем ты напоминала паучиху, быстро-быстро перебирающую лапками-пальцами-крючьями, еще ты поджимала верхнюю губу так, что торчали зубы с сильно выдающимися вперед клыками, считай хелицеры. Заканчивая очередной ряд, ты приговаривала:

– Так-то, – и прицокивала, будто паук-птицеед.

У тебя вообще была склонность к подобным почти ритуальным штукам, и только спустя много лет я вдруг подумал, что это могло быть не совсем здорово. С навязчивостями сталкиваются многие, они в принципе не критичны, пока не мешают человеку жить и функционировать. Возможно, то были ситуативные ритуалы, вполне безобидные, но за все эти годы сколько звоночков я упустил, не расслышал? Разве я решился бы признать, что ты бываешь не в ладах с собой? Будь ты безнадежно сумасшедшей, я бы все равно тебя оправдывал, потому что так любовь и работает.

Итак, я заканчиваю еще один ряд и говорю.

Так-то.

Хочу подчеркнуть, что в разговоре о душах опыт нужно воспринимать просто как факт, к нему неприменимы оценочные суждения. Это утверждение деконструирует и другие принятые в обществе идеи. Согласно концепции заботы о душе, ее качества должны воспитываться в соответствии с нравственностью – определенными правилами поведения, принятыми в социуме. Нравственность связана с совестью – чувством ответственности за соблюдение или несоблюдение норм. Но если конвенциональные понятия добра и зла несостоятельны, получается, нравственность тоже искусственна. Соответственно, может ли совесть опираться на нравственность? Едва ли. И все же фраза «муки совести» – не пустой звук, это существующее переживание. Можно заключить, что и оно индивидуально, выходит за рамки коллективного мышления, поскольку не одинаково для всех. При этом совесть будто одновременно является и самостью, и ее выражением. Все это, душа моя, к тому, что даже при систематизации душевных качеств и процессов остаются своего рода пограничные зоны, сущность которых до конца не ясна, но которые, безусловно, влияют и на качество душ, и на процессы пересадок.

К этой же категории можно отнести, например, любовь, потому что любовь лежит в основе нашей природы. Любовь не только романтическая, но и родительская, дружеская, любая. Любовь не подчиняется условностям и поведенческим регламентам, она просто их выламывает. Все, что ни делается, делается из-за любви, ради любви или от ее недостатка. Другими словами, любовь – это тоже сильный фактор пограничной зоны, потому что сущность любви слишком сложна, чтобы отнести ее к одной категории. Еще любовь обладает огромной силой. Ей тяжело сопротивляться, ее тяжело скрывать. В этом смысле любовь часто заглушает совесть – чего уж говорить о нравственности и прочих конструктах. Однако любовь является не девиацией, а еще одной, как и совесть, особенной характеристикой души.

Я привел самые основные примеры характеристик из пограничной зоны не только затем, чтобы еще раз отметить комплексность души, но и потому, что именно они могут влиять на совместимость души и нового тела самым непредсказуемым образом – даже стать триггером аллергической реакции.

Среди древних философов существовало множество трактовок связи между душой и телом. Одни утверждали, что души способны переселяться в другие живые существа: душа ищет оболочку, чтобы продолжать функционировать. Некоторые отождествляли душу и тело, представляя, что в потустороннем или загробном мире люди сохранят прежний облик; таким образом утверждалась сильная взаимосвязь между душой и телом. Была еще версия, что душа формируется уже в теле, значит, тело первично и после смерти и существование души более невозможно, потому что, как следует из древних текстов:

смерть – не событие жизни. смерть не переживается[3].

Истина оставалась где-то посередине. В мертвом теле душа лишается условий, поддерживающих ее существование, поэтому тело и душа – это, конечно, своеобразный синтез, причем взаимозависимый. Равно как душа не может существовать вне тела, так и тело после изъятия души превращается в оболочку и погибает. В ходе экспериментов я выяснил, что организм, лишившись столь важной составляющей, запускает процесс самоликвидации, причем мгновенной. Как известно теперь, без души тело способно функционировать до нескольких минут, после чего погибает окончательно и дальнейшая реанимация даже при подсаживании новой души невозможна. Так я узнал, что без почки человек может прожить, а без души – нет.

Для существования вне тела душе нужен временный контейнер и специальные условия, и я перевел немало доноров, прежде чем разработал собирающий кристалл и холодильник. Но это временная мера, душе в любом случае необходима оболочка, необходимо тело. На этом, пожалуй, разбиваются все старинные концепции о бессмертии души. Так что не только благодаря Прогрессу разрушилась вера в неизменного Бога. Тело и душа не слишком различны, а еще слишком зависимы друг от друга, чтобы существовать раздельно.

Напоследок отмечу, что смерть – крайняя стадия дисфункции тела. Оно сломано, оно не работает, и душа погибает вместе с ним. Но влияют ли болезни на качество души? В памятках для реципиентов мы пишем, что новая душа не способна излечить от тяжелого или хронического заболевания. Если болен донор, качество души тоже меняется. Она ослаблена, более подвержена аллергическим реакциям. В целом она не сильно теряет в свойствах, но становится уязвимей. Во многом поэтому в донорских семьях так тщательно заботятся о будущих героях, о тех, кто пожертвует душу, потому что цена на нее значительно упадет, если донор пережил тяжелое заболевание. Гораздо сильнее на душу влияют психические заболевания. Душа должна выращиваться в благодатной среде. Здоровая душа – источник любви, сопереживания, она определяет нашу личность. При различных психических заболеваниях человек зачастую не способен воспринимать этот положительный опыт в силу определенных дисфункций, и для души это куда более серьезный удар, чем сильная простуда. Психическое нездоровье истощает душу.

Пора рассказать о Раде и Варламе.

Души продлевают нам жизнь, и все же у отсрочки есть предел, рано или поздно к своему подступлюсь и я. Чем больше операций я проводил, тем яснее понимал, что мои души не просто увлекут людей – они их поработят. Дело мое напитается, разрастется, и один я не справлюсь. Вас – тебя и Даниила – не стало, и я нашел вам замену, отражение кривых зеркал, подчиняющееся мне.

Сначала случилась Рада. Мы познакомились еще в медицинском, и ты с разбегу ее невзлюбила. Рада и не думала связывать жизнь с медициной, учиться ее отправили родители – для горожан, помешанных на клановости, сценарий стандартный. Случается, семья лишает человека права на индивидуальность, вынуждая проживать не свою жизнь, но у Рады хватило и характера, и наглости вовремя упереться рогом. Вы во многих вещах были схожи, поэтому сцепились. Рада – яркая, свободная, требующая внимания Рада. Тебя корежило.

– Что ты с ней водишься? Она заносчивая дрянь!

– Да что ты?!

Твои ревнивые замечания даже грели, но на всякий случай я повторю: я с Радой никогда не водился, ничего не было. Странная университетская дружба – она либо бесследно исчезает, как только вам вручают дипломы, либо прилипает к тебе, как жвачка, не отдерешь. Ты умерла, Даниил ушел, мне больше не к кому было обратиться. Сейчас все болтают, что Рада – душевная наркоманка. Не все понимают, что отчасти это моя вина. Мы вместе готовились к открытию Аукционного Дома в *119 году, в пятую годовщину твоей операции, душа моя. Процесс операций как таковой не интересовал Раду, а я ревностней всего оберегал именно Банк Душ. Она согласилась взять на себя организацию, продвижение, переговоры, она на своем горбу вытащила публичную хтонь, от которой меня воротило. Взамен я подарил ей душу, клятвенно обещал, что и за последующие пересадки ничего не возьму, все же помощь Рады была бесценна.

Она, как и Даниил, стала одной из первых постоянных реципиентов. Рада зашла ко мне в кабинет уже через полгода, мы едва успели разобрать отчетности первых торгов.

– Давай сделаем это снова.

Рада помнила эйфорию после первой пересадки, не омраченную даже побочками, и хотела еще. Я осознавал риски, душа моя, но то был уникальный эксперимент. Я извел на Раду бесчисленное количество душ, а ей все было мало, но эта сделка скрепила нашу связь окончательно.

Варлама я нашел спустя много лет. Я долго хранил таинство душ для себя одного, но, как я сказал, преемник был необходим. Если бы смерть все-таки меня догнала и я умер – бесповоротно, хотя я много лет не чувствую смерть за спиной, – все душевное производство рухнуло бы. Все горожане с пересаженными душами рано или поздно погибли бы. Что тогда? Я мог бы стать Богом, но даже у него нет столько власти над человеческим миром. А я был способен нас истребить.

И начал я с тебя, душа моя.

Я очень долго искал, с кем могу разделить работу с душами. Мне нужен был человек с нетривиальным умом, преданный и надежный. В Варламе совпало все. Его интеллект… Клянусь, я бы очень хотел вскрыть его черепушку и потрогать этот замечательный мозг, помесить рыхлые соединительные ткани. Жизненная несправедливость, неизменная спутница человека, и здесь сработала: в Кварталах уродилось такое чудо. Я долго ездил по Городу, обходил университеты, школы, но везде – посредственность. Даже очень умные дети, девушки и юноши, казались просто умными. Этого было недостаточно, чтобы хотя бы осознать масштабность того, что мы делали. Варлам мог бы с легкостью поступить в Городской университет, если бы хоть у кого-то в Кварталах был шанс оттуда выбраться. Я нашел его таким – озлобленным, никому не нужным, но самое главное – очень голодным. Его мозг требовал подпитки, которую ни Кварталы, ни, чего уж скрывать, Город не могли ему дать.

Я наблюдал за Варламом какое-то время, ненавязчиво втянул его в переписку. Он не сопротивлялся, потому что, когда дело касалось науки, Варлам слеп, ему неважно, на кого выливать размышления, он делал это с ненормальной жадностью. Я предлагал ему тезис – наживку, и Варлам с готовностью ее заглатывал, петляя впотьмах теории, о которой знал так мало. Разумеется, я не мог и не хотел наживаться на его размышлениях, к тому же Варлам пробовал почву, но не вгрызался в нее, для полезных и основательных заявлений у него было слишком мало исходных данных. Я заставлял его писать от руки, потому что окружающий мир все еще казался враждебным. Я помню горы исписанных листов, его прыгающий почерк – от ровного и размашистого до спотыкающегося и обрывистого – и блестящую силу мысли, буквально выпирающую из текста. Я быстро понял, что он болен; к тому же я, конечно, знал его историю. Наследственные душевные расстройства интересовали меня больше, нежели приобретенные в результате травмы или по другим причинам. Варлам становился идеальным преемником в моих глазах, пускай я и не был уверен, что смогу его контролировать. Душа моя, я не мог справиться с тобой, а здесь – кристальное безумие, прослеживающееся пока только между строк его размышлений, но я понимал, что с годами его состояние ухудшится. Все же эти письма… Я видел в них отголоски тебя, потому что ты верила, что человек лишь тогда хорош в своем деле, когда бесконтрольно и несдержанно в него влюблен.

Я никому не доверял и не хотел доверять, но должен был рискнуть из-за Варлама. Прежде чем рискнуть, ясное дело, я нашпиговал Варлама иголочками, которые, если потянуть, больно впивались во внутренности. Преданность строится на доверии, а еще – на правильных рычагах давления. У Варлама она основывалась на нескольких факторах. Во-первых, человеческая благодарность иногда и правда не знает границ. Без меня Варлам не вылез бы из-за Стены, и он это знает. Еще он знает, что я с легкостью могу отправить его обратно. Во-вторых, в Городе мы подобрали ему лечение, благодаря терапии и медикаментам он почти подконтролен, хотя, как я и предвидел, за годы работы психоз прогрессировал. Побочки тоже имеются, под лекарствами Варлам вялый, мы поигрываем с дозировками и препаратами, чтобы не довести его до амебного состояния, но и не перегреть. С одним я не могу бороться: перед Аукционом он всегда бросает лекарства. Каждый раз одно и то же: мертвые ассистенты, порченая аппаратура, голодные обмороки и бред, галлюцинации. Я против. Мне не нужно, чтобы Варлам прогорел как спичка, другого мне не найти, я слишком устал, да и нет на это времени, мне сто четвертый год, мое тело уже недолго сможет переваривать новые души. Варлам нужен мне – и кто я такой, чтобы удерживать гениальный разум?

Тебе не стоит ревновать. У тебя был не просто талант, ты тоже была гением. Всю свою жизнь я удивительным образом нахожу людей, подобных тебе и Варламу, я окружил себя ими. Я надеюсь, подобное к подобному. Признаюсь, раньше я думал, что Даниил – досадное исключение, приложение к тебе или твоя прихоть. Душа моя, сам не верю, что говорю, но я допускаю, что мог ошибаться. Столько лет морочить головы Кварталам, сидеть на троне не де-юре, но де-факто – для этого одного таланта маловато. А как он извратился, чтобы добраться до меня? Месть – тоже непризнанное искусство.

Пересаживаемые души добавляют Варламу эмпатичности, я не уверен, что он на нее способен сам по себе. В нем нет жалости и сочувствия к экземплярам, это ли не успех для ученого? Я не буду врать, душа моя, я стопорился из-за тебя, любовь к тебе мутила восприятие, мешала концентрироваться, и я, как любой заботливый родитель, не хочу, чтобы мое детище страдало от тех же ошибок моих последователей. Варлама не заботит ничего, кроме Умницы-616.

Мы выявили чувственную и вещественную составляющую души. Но есть еще и сознание, именно в сознательной части хранятся отголоски воспоминаний о прежнем носителе души. Именно по этой причине в первое время после пересадки могут наблюдаться побочные эффекты: воспоминания о людях и местах, которые незнакомы реципиенту, чувство тоски, потери. Можно сказать, благодаря разумной составляющей души реципиент способен соприкоснуться с жизнью своего донора, но побочный эффект временный и ослабевает, когда разумная часть ведущей души подавляет соответствующую часть пересаженной. В древности душу иногда наделяли сознанием, превращали ее в мыслящий субъект. Однако душа все же не есть мыслящий субъект, пускай некоторые характеристики нашего сознания в ней отпечатываются. Душа – не среда для обитания мысли, она больше направлена на эмпирические ощущения. В древности, бывало, высказывали верные предположения о душе; впрочем, доказать их было невозможно, поэтому изначально правдивые тезисы смешивались с ложными, возникала путаница. Например, заявление о том, что душа – субстанция, верное, но этим же философом было высказано предположение, будто часть душевной природы заключена в мышлении, а другая – в ощущении, что совершенно не соответствует настоящей душевной сущности.

Итак, подвожу итог. За эпоху существования человечества представление о душе пережило множество кризисов, изменений, переходов от рационального ее восприятия к религиозному и обратно. Через призму души мы пытались понять и себя, и жизнь, и весь окружающий нас мир. Противоречивость душевной сущности, вопросы, связанные с ее бессмертием, из раза в раз раскрывались по-новому.

Первое. Душа не едина, не обособлена. Душа существует в тесной взаимозависимости с телом и разумом, чувствами. Все три составляющие так или иначе влияют на качество и состояние души. Нельзя, абстрагируясь от одной части души, работать с оставшимися двумя. Это совокупность, организм. Второе. Душа одновременно бессмертна и нет. Третье. Душу нужно взращивать так же, как и тело, если мы не хотим, чтобы ее качество снизилось. Качество души важно не только для доноров, но и для реципиентов, ведущая душа должна быть сильной и выносливой, это снижает риск аллергических реакций и отторжений.

Ты не увидела моего триумфа, хоть и стала его началом, душа моя, поэтому, думаю, стоит объяснить, по каким принципам работает пересадка души, прежде чем мы перейдем к главной части нашей беседы (я успел забыть, как любил с тобой разговаривать) – операциям и, конечно, твоей, самой первой.

В процессе пересадки мы проходим три этапа: донор – холодильник – реципиент. Душа извлекается из донора с помощью Умницы-616. Как я уже говорил, донор перестает функционировать в течение минуты. Из характерных признаков – судорожный синдром. Извлеченная душа помещается в собирающий кристалл, после – в холодильник. Минимальное время обработки в холодильнике – минута. Разумеется, души могут храниться в холодильнике куда дольше, но для первичной обработки требуется всего минута. Сначала было шесть. Я достиг минутного совершенства, представляешь? Ты бы гордилась. Это особенно удобно для мгновенных операций, которые проводятся сразу после Аукциона, для гостей со специальным допуском. Во время операции собирающий кристалл помещается в Умницу-616 и затем прикрепляется к телу реципиента в районе яремной ямки посредством усовершенствованной мной техники микродермала.

Что же происходит в теле реципиента? Ведущая душа – первая, главная душа реципиента, – со временем поглощает донорскую душу. Сам жизненный цикл состоит из присваивания, поглощения и подавления чуждого, более слабого. Срабатывает принцип замещения. Этот принцип является общим законом динамики процессов, он составляет основу биологического механизма приспособления к среде, обусловливает саму возможность того, что любой внешний раздражитель имеет потенциально жизненное значение для организма. Это значение может быть и положительное, и отрицательное, оно может меняться, обращаться в свою противоположность. Душа – это условный «раздражитель» и жизненно необходимый элемент для здорового функционирования организма. Без души организм самоликвидируется, но и с подсаженной душой в организме происходят необратимые перемены. Нарушаются естественные процессы, и организм впадает в зависимость от донорской души. Именно по этой причине, однажды пересадив душу, человек обязан повторять процедуру примерно каждые два года, иначе он начнет чахнуть, а затем умрет. Ты бы видела, как себя изводит Даниил. Он приходит… нет, много раз его привозили. Благодаря ему я знаю, как может выглядеть тот, кто затягивает с пересадкой. Он ссыхается и стареет на несколько лет. Боюсь, однажды он доиграется и не успеет. Если бы ты была здесь, ты бы смогла его образумить, но я не способен с ним бороться. Одно из положительных последствий, собственно то, ради чего многие и гонятся за душами, – замедляются процессы старения.

Это самое главное. Я победил смерть. Срабатывают всё те же принципы замещения. Я упомянул, что реципиент получает возможность реализовать неистраченные ресурсы души, даже если его ведущая душа давно всё пережила и ко всему охладела. Ты бы наверняка сказала, что это опасно. Немного. Люди слабы, они легко становятся зависимы, и душевная игла стала сильнее наркотической. Я дал человечеству души, а они тратят их на чувственные наслаждения. Умение жить – искусство, но может ли кто-то его постичь полностью? Мне важнее всего было победить смерть, хотя бы ее отсрочить (возможно, однажды нам удастся и за сто пятьдесят лет перешагнуть), долголетие вопреки всему не превратилось в бремя, как в древних мифах о несчастных, обреченных на вечное существование. Нет. Рано или поздно каждый может решить: хватит. Лекарства облегчают угасание. Видишь, я дал людям возможность сказать «стоп», если более длинный жизненный цикл по каким-то причинам становится в тягость.

Теперь выиграть жизнь можно. Это правильно. Я так думаю.

Что может пойти не так? Я довел механизм подбора и пересадки душ практически до совершенства и все же не могу исключить погрешности. Несмотря на тот факт, что побочные эффекты неизбежны в семидесяти процентах случаев, чаще всего они проходят сами. Менее пяти процентов составляет вероятность того, что побочки потребуют дополнительного медикаментозного лечения. Еще случаются аллергические реакции. Понимаешь, у нас огромная база данных, Душелокатор стал не просто машиной для поиска души, а целой системой. Мы проводим кучу исследований, проверяя души на совместимость. А потом перепроверяем еще раз. Мне удалось определить лишь несколько причин, почему донорская душа может поглотить ведущую и разрушить организм. Одна из основных – изначальное несоответствие душевного потенциала ведущей души и донорской. Градация потенциала может быть весьма обширной, поэтому подбор души отталкивается в первую очередь от этого соответствия. Но случалось: все выверено, идеально сходится, а у реципиента начинается отторжение или, еще хуже, стремительное поглощение. Стремительное поглощение – страшная редкость (менее одного процента), от которой у меня каждый раз внутри холодеет. Дело, разумеется, не в крови и муках – все это мелочи, ерунда. Нет, из-за стремительного поглощения я вспоминаю, как много души скрывают от меня.

Как только мне кажется, что все устаканилось и что я все более-менее прояснил, умирает еще один реципиент, и я начинаю заново. Может, это ты меня наказываешь. Ты называла меня тщеславным и повторяла, что неправильно, неправильно таким быть. Упреки твои невозможны, безусловно. Ты давно сгнила в земле, на том участке, за который я каждый год отваливаю кучу денег. Я скорее бы приказал сжечь собственное тело, чем лишил тебя достойного погребения. Я все же склонен романтизировать воспоминания о тебе, и мне приятно считать, что ты за мной присматриваешь. Признаюсь, порой я даже начинаю сомневаться в своем здравомыслии. В семьдесят вторую годовщину твоей смерти, когда на Аукционном Доме вывесили траурные ленты, – это повторяется из года в год (никто так и не узнал о моей утрате) – я ненадолго почувствовал облегчение. Отпустило. Вся значимость нашего замысла удвоилась и заняла Аукционный Дом целиком. А потом приехали Тобольские с дочерьми. Все в белом, заляпанные кровью. Одна девочка тонкая, ломкая, ее выворачивало во все стороны, и она не переставала выблевывать перемешанную с кровью желчь. Я помню каждого, у кого случилось стремительное поглощение, за столько лет их было не так много, но тогда совпало – день твоей смерти и она, окровавленная. Я так и остался стоять у рабочего лифта. Девочка кричала недолго, очень скоро все стихло. Варлам совсем недавно стал главой Банка и уже нарвался на стремительное поглощение. В работе Варлам был щепетилен, вечно перепроверялся, еще раз и еще. Когда стремительное поглощение в его душевной карьере случилось так скоро, он воспринял это как личное поражение. У Тобольских ничего не предвещало: сильные ведущие души у родителей, никаких намеков на аллергии. Стремительное поглощение непредсказуемо. Варлам стойко перенес последствия: беседу с семьей, бумажную волокиту и разбирательства – после стремительного поглощения души плавят собирающий кристалл и полностью выжигают место, которое я назвал «вместилище души». Изучать особо было нечего, души разъедают все подчистую, но Варлам бился и бился, разумеется, тронулся умом еще немного.

На предстоящем Аукционе младшая дочь Тобольских должна получить душу. Они все же решились попробовать снова. Забавно. Решился бы я? Мне так запомнилась эта семья, потому что я видел смерть их старшей. Вы совершенно не похожи, но вот за три года в моей памяти твое лицо наложилось на лицо старшей дочери Тобольских, и я боюсь: что, если и третья тоже погибнет, и все ваши лица сольются окончательно?

После того утонувшего мальчика трупы меня не удивляли. Поглощенных я чаще видел мертвыми. Вернее то, что от них оставляла неприжившаяся душа. Разъеденное вместилище души было не самым неприятным зрелищем. Бывало, не успевали привязывать, и реципиенты раздирали себя в мясо. На все случаи у нас около пяти суицидов – недосмотрели, не успели, сами всё закончили. Варлам и это относит к промахам, он такой перфекционист, еще больший, чем я. Такое возможно. Я же придерживаюсь своего правила: каждый имеет право выиграть жизнь, победить смерть. И решить, когда ты откинешься, сюда тоже относится.

Честно, после тебя я тоже ошибался, но, обращаясь к тому дню, я столько раз силился понять, что упустил. Все было подготовлено. Сбоев быть не должно было.

Но все-таки сбился. Ты должна увидеть тот день моими глазами. Этого хватит, чтобы поверить? Чтобы простить? Я не знаю. Все было идеально. Обычный летний вечер.

Даниил никогда не опаздывал, но ты никогда не выходила вовремя, поэтому лишь в 10:05 на домашний монитор пришло оповещение, что вы выехали. Я разозлился. День был важный, самый важный в истории человечества, переплюнул даже первое исследование Душелокатором, а ты все равно опаздывала. Как выяснилось, ты долго завязывала ленточки на костюме – корсет из тесемок стягивал грудь и витиеватой сеткой опускался до пупка, и ни многозначительные вздохи Даниила, ни я, ничто на свете не могло тебя поторопить. Еще ты непременно должна была выпить чашечку кофе перед выходом – черный, с щепоткой кардамона. На самом деле ты состояла из всего, что меня раздражало в людях. Ты была непунктуальной, взбалмошной, вздорной, иногда просто неадекватной, самое страшное – твое поведение невозможно было предугадать или предсказать, из-за этого с тобой каждый день напоминал испытание на удачу. Но куда мне было сопротивляться? Я много лет тащил тебя за собой, пускай ты постоянно норовила свинтить, потому что, смешно, со временем все сильнее в нас путалась, никто тебе не надоедал, любовь крепла и жирнела, откормленная. Даже мы с Даниилом научились уживаться, и только тебя по-прежнему штормило от одного к другому, и ни разу – в равных пропорциях. Когда вы опоздали на сорок минут, я успел отпинать мусорку, а потом выматерил тебя, наплевав на пищание монитора о штрафах, и пообещал себе, что все-таки придушу тебя собственноручно. Задушу теми самыми тесемками от корсета, их хватило бы, чтобы повесить тебя на дереве. Если бы я знал, чем закончится этот день, я бы не злился. Честно.

Из подвала мы перебрались в полноценную лабораторию. Была возможность переехать на площадь в Прогрессивный Центр, к тому времени, работая в больнице, я скопил достаточно денег для аренды лаборатории, но недоверие было сильнее. Я знал этих ученых – все как один заносчивые, им лишь бы сунуться в чужие дела. Они на первый взгляд кажутся нелюдимыми, зато в застенках Прогрессивного Центра – целое крысиное королевство, и каждая откормленная очкастая крыса хотела знать, чем я занят в своей лаборатории. Я бы не смог оставить там машины, я не хотел пробираться через пункты досмотра, в голове прикидывая, сколько нарушителей условий конфиденциальности засекли мои камеры. К тому же позже я занял весь Центр целиком, зачем мне было довольствоваться крохотной комнаткой в чужих владениях. Как ни странно, делиться мне удавалось лишь тобой, и я до сих пор не понимаю, как это работало.

Ты нашла помещение на Тихом проспекте. Проспект – по три полосы движения в каждую сторону – шел от спальных районов через весь Город до главной городской площади, огибал ее по кругу. Новая лаборатория находилась «в промежутке», в районах, которые уже не относились к историческому центру, но и спальными тоже не считались. Зелень, активно жрущая спальники, здесь встречалась изредка, почти случайно. В новой лаборатории было два окна, ты их отмыла, а я тут же забил досками, потому что за время исследований отвык от солнечного света, а еще считал нужным перестраховаться. Я даже жил в смежном с лабораторией помещении, потому что по-прежнему боялся оставить Душелокатор и Машину-616 одних надолго. Даниил напичкал лабораторию примочками ударников для безопасности, но нет, я должен был следить сам. Сам.

В лаборатории мы отделили стерильную зону, все было готово, давно готово, и мы ждали тебя в «холле», как ты его называла. Тебе нравилось воображать, что мы все вместе на отдыхе в роскошном отеле, истребовала кофемашину, закуски и даже холодильник с игристым, ты вообще могла требовать всё, потому что была единственной, на ком держалась вся операция. Даниил хотел курить, он сидел в кресле и похлопывал себя по ляжкам, перед ним – его любимые орешки со сгущенкой, один он разделил на две части, но есть не стал, так и бросил на обитый вельветом подлокотник. Ты вышла в операционной пижаме, в одних широких штанах, затянутых на ребрах. Грудь молодо торчала вверх и едва заметно вздрагивала, пока ты кружилась по комнате, раскинув руки. Мы с Даниилом переглянулись. Вдвоем полуголой мы тебя не видели, и каждого передернуло от раздражения. Минуту за минутой я щелкал секундомером. Ты остановилась и задержала на мне долгий взгляд.

– Сделаешь еще кофе? – спросила ты и тут же улыбнулась по-родному тепло.

Ты редко смотрела на меня именно так, и я подсел на эти моменты. На самом деле это была не просьба, а приказ, тебе казалось, я слишком суечусь и все порчу, поэтому проще было меня прогнуть. Я почти решился тебя прикончить. Зашумела кофемашина, щепотка кардамона, прости, мне до сих пор стыдно, что я забыл про тыквенное печенье. Ты выпила еще кофе. Даниил не подавал виду, но он боялся. Я видел, у него вспотел нос, и под мышками тоже темнело, он выкручивал себе пальцы, а орешек со сгущенкой так и лежал – две грустные половинки.

– И как это будет? – Ты села на подлокотник кресла, сложила на Даниила ноги и все же полезла в пачку с орешками, засунула в рот сразу два и бубнила.

– Что?

– Операция.

– Я тебе сто раз рассказывал.

Ты пожала плечами. Ты забывала все, что тебя не интересовало, а я и не знаю, волновало ли тебя хоть что-нибудь, кроме шитья.

– Мы выведем из наркоза донора, которого привез Даниил…

Я долго выбирал твоего донора. Осознавая риски, несовершенность системы, я старался многое предсказать, поэтому в совпадении был уверен. Не вспомню ни имени, ни лица, мы воспринимали его как неодушевленную составляющую эксперимента. Вам так было проще, мне – просто все равно. Помню его душевные показатели, которые столько раз перебирал, пытаясь выискать ошибку. Если сейчас стремительное поглощение – роковая случайность, то в твоем случае, к сожалению, несовместимость была изначальная. Но разве я мог знать об этом тогда?

– …потом мы извлечем из него душу и пересадим тебе. Кристалл готов, аппаратура в порядке. Все получится.

– Почему она? – Даниил наконец заговорил, и я понял, почему он отмалчивался. Голос выдал его – пересохший, скрежещущий. – Ты даже не знаешь точно, получится ли.

– Конечно получится. Потому что она первая. Всегда.

– Данечка, думаешь, я соглашусь быть второй?

– Вы оба с ума сошли. – Даниил ткнул тебе пальцем между ключиц, затем так же раздраженно ткнул в меня – сквозь воздух. Ты удивленно откинулась назад, съезжая задницей с подлокотника, и я заметил, как от злости Даниила у тебя побежали мурашки, покрывая руки рябью, встали соски. – Он не понимает, что вытворяет. Я не хочу, чтобы он делал это с тобой.

Ты нахмурилась, взяла Даниила за подбородок, вгоняя обкусанные ногти ему в кожу, отвернула его лицо от себя.

– Меня не волнует, чего ты хочешь.

Ты не могла ответить иначе. Ты слезла с Даниила, на его лице остались красные зазубрины, подошла ко мне, осторожно положила голову мне на плечо.

– Это важно для Николая.

Даниил мотнул головой, не выдержал, сдался, а я внутренне торжествовал, потому что мы делали так каждый раз, когда ты любила кого-то чуть больше, – один злорадствовал, другой мрачно терпел. В тот день я уже победил, Даниил это знал, ты знала тоже, поэтому взяла меня за руку с особой нежностью:

– Мы же семья.

– Только мы можем позаботиться друг о друге, – встрял я, чтобы урвать еще одну недовольную гримасу с лица Даниила.

– При чем здесь забота?

– Хватит. – Ты не хотела ссориться, ты морщилась от усталости, и широкие темные брови тут же щетинились.

Ненадолго замолчали.

– Начнем?

Ты кивнула. Пижамные штаны свалились на пол. Это было не обязательно, но тебе не хотелось, чтобы мешалась одежда.

Ты вошла в стерильную зону. Мы с Даниилом остались у смотрового стекла. Я проверил пульт управления. Два экрана с показателями (твоими и донора), большая красная кнопка запуска посередине, слева несколько рядов лампочек, сигнализирующих об исправности работы холодильника и механизма, справа – сосок для ручного управления Машиной-616, наконец, тревожный маячок наверху, который, как я думал, в тот день ни за что не загорится. Данте глядел на тебя, мне же приходилось постоянно переключаться – твое смуглое бедро в тоненькую полоску растяжек и уровень насыщения крови кислородом, стоптанные, будто обмазанные пылью пяточки и выключатель для контрольной проверки Машины-616. Тогда-то я и понял, ужасно отчетливо, что между нами все-таки было смотровое стекло, пульт управления, душевная наука. С Даниилом сложилось иначе. Он все равно находился гораздо ближе, а связывающая нас пуповина надорвалась и болталась, как безжизненный ошметок плоти. Возможно, поэтому не сработало.

– Она жуткая. – Ты неуверенно коснулась Машины-616, но аппарат не пошевелился. К твоему удивлению, он оживал по моей команде. – И он тоже. – Ты указала на донора.

Он лежал на соседнем столе, почти все тело, кроме грудной клетки и шеи, спрятано под простынями. Он был под наркозом, хотя ты и без этого была к нему равнодушна. Я всегда думал, что твоя профессия, дело твоей жизни обязывало тебя любить людей, но нет – они манекены, они тебя не беспокоили и не развлекали.

– Ложись и постарайся не двигаться. Иначе собьются показатели, и не получится закрепиться. – Я говорил, не отрывая взгляда от приборной панели, и сам не заметил, как мысли склубились вокруг операции, она стала центром смысла, вытолкнула тебя, превратила в часть эксперимента.

Вот ты и знаешь.

Ты притихла. Было слышно только Машину-616, в спящем режиме она нетерпеливо жужжала. Данте вдруг сжал мой локоть, я недовольно дернулся, отвлекся, не успел нажать кнопку пуска. Ты приподняла одну ладошку и зацепила указательный палец за средний. Наш импровизированный знак, тайное признание, которое никто не решался произносить вслух. Даже сейчас, когда волнуюсь слишком сильно, невольно цепляю указательный палец за средний. Уверен, ты видишь. Я тоже.

– Десять секунд до старта.

– Обязательно – вот так?

Я не ответил. Мне несложно было простить Даниилу нервозность. У меня была операция, Душелокатор, Машина-616, весь мир, полный чужих душ, а у него, кроме тебя, ничего не оставалось.

– Восемь. Семь.

– Хре́ново ты чудовище.

– Три. Два. Один. Вывожу донора из наркоза.

При операции будить донора до конца не обязательно, на всякий случай я привязал его ремнями к операционному столу. Раздалось шипение, поручни протолкнули активное вещество через Душелокатор, и показатели на панели выровнялись окончательно.

Я мог бы вспомнить, как впервые поцеловал тебя, когда ты штопала пиджак, а я не удержался, выхватил его у тебя из рук (к черту, все к черту, иди сюда), и мы буквально врезались друг в друга; как ты ласково ставила на мой стол кружки с кофе, малиновым чаем, если вдруг болел, пока я рылся в записях и пытался найти самую нужную страницу, подобрать слово, значение; как ты заставляла раздеваться догола перед сном, потому что и здесь одежде между нами не было места, потому что она твоя третья (первая?) любовь, а между нами должна быть только кожа; как мы гуляли втроем по набережной, тополя и черемуха, выпитые бутылки, нитки на одежде, «так-то», я до сих пор пряжей наматываю это слово на шею, внешности-внутренности, то самое «я соскучилась», пригоревшие драники. Столько всего, что я мог бы вспомнить, но когда я нажимал на большую красную кнопку, в моей голове опустело, там уже не было тебя, звучало то, к чему я был так близок, – будущее наших душ.

Машина-616 вздрогнула зелененьким огоньком. Клешня медленно распрямилась, потянулась, почти принюхиваясь, как хищное животное, чующее под собой живую плоть. Сначала вцепилась в донора.

– Невероятно.

Клешня поиграла лазерами, пытаясь закрепиться в нужной точке. Наконец вытянулась и вжала тело донора в стол. Машина-616 загудела, и скоро по тонкой алмазной трубке поползло дымчатое вещество. Я активировал секундомер. Тело донора задергалось, я увидел бездушевный шок в первый раз. Когда Машина-616 мигнула двумя зелеными огоньками, индикаторами успешного проведения операции, я выдохнул.

– Он что, умер?

– Конечно нет.

Я не хотел его обманывать, но Даниил изводился от волнения, глупо было лишний раз его провоцировать. В конце концов, я не знал наверняка, умрет донор или нет, скорее, активно предполагал, просто повезло, просто оказался прав, но Даниилу это знать не стоило. Секундомер впервые зафиксировал длительность бездушевного шока – всего двадцать семь секунд. Зря люди так упорно не верила в спасение души – я выяснил, что жить без нее невозможно. Медлить было нельзя. Тогда я понятия не имел, что в созданном мною холодильнике извлеченная душа может храниться довольно долго, и нажал красную кнопку.

– Перехожу ко второй фазе. – Дотянулся до громкоговорителя: – Лежи смирно.

Я жалею, что был так груб. В других обстоятельствах ты бы не смолчала, а тогда и вправду замерла, только поджала губы, обижаясь. Возможно, ты просто приняла то, что я тебя больше не видел, хотя в подобное верится с трудом. Ты не признавала конкуренции. Машина-616 снова вытянула клешню, и маленький собирающий кристалл медленно пополз по трубке – к тебе. Душа была там, живая, это было видно по перламутровым переливам. Если приблизить камеры, сияние резало глаза. Ты вцепилась руками в стол, не шевелилась.

– Мне все это не нравится. – Даниил не мог заткнуться.

Эта его привычка ляпнуть что-то нелепое, невероятно дурацкое, невероятно не вовремя! Он всегда себя так вел: психовал, если что-то выходило из-под его контроля, пускай ты умудрялась изворачиваться, чтобы он не придушил тебя опекой.

– Операция необратима, – рявкнул я в ответ.

Но Даниил не мог по-настоящему меня зацепить, ведь я смотрел на тебя. Как клешня завертелась, быстро-быстро, присасываясь к впадинке между ключицами. Как твои пальцы отпустили столешницу, ты вся вытянулась, глаза стали страшными, и меня даже кольнуло опасение. Что могло пойти не так? Кристалл добрался до рукояти клешни. Раз. Два. Три. Кончилось. Машина-616 мигнула зеленым, распрямилась, спрятала клешню в аппаратное брюхо и заснула.

– Получилось. – В помещении резко стало светлее. Будущее наступило. – У меня получилось!

Ты медленно села на операционном столе. Я судорожно пытался разблокировать дверь, от волнения постоянно промахивался, нажимал не те цифры. Не мог собраться, не мог оторваться от тебя. Ты вновь стала центром моей вселенной, потому что буквально соединилась с делом всей моей жизни. Я видел кристалл, аккуратный камешек, прямо на твоей яремной ямке. Кожа вокруг слегка покраснела, но это скоротечные последствия операции. У нас же все-таки получилось.

– Давай уже. – Даниил стоял у меня за спиной.

Я слышал, как он шаркает ногами по полу, еще я слышал в его голосе раздраженное нетерпение и не понимал его. Что его цепляло, если все удалось? Ты взялась руками за голову, тебя покачивало, как пьяную. Небольшая дезориентация в пространстве.

– Нормально, все нормально, – бормотал я, по-прежнему путаясь в собственных пальцах.

Я все просчитал. Возможные побочные эффекты. Их много, они разные, но всё в пределах нормы, всё в пределах. Я подготовил для тебя специальный опросник – блокнот с настоящей вышивкой на обложке, я хотел, чтобы ты все записала, чтобы я знал все-все, ты ведь первая, моя первая пересаженная душа, моя душа, мое всё.

Дверь запищала (наконец нащупал правильный код) и начала медленно отъезжать. Даниил отпихнул меня в сторону, все пытался поторопить дверь, силился протиснуть внутрь здоровенные плечи.

– Не торопись, зачем так торопиться, собьешь систему. – Я говорил с ним, но смотрел только на тебя.

Теперь ты была безупречна. Немного побледнела, отчего покраснения вокруг собирающего кристалла сильно выделялись. Небольшие побочные эффекты. Все в пределах нормы. Конечно, в пределах.

Безупречность теории на практике.

У древних был бог, у горожан есть я.

Ты резко согнулась пополам, выплевывая на пол сгусток чего-то темного. Дверь заело, и она придавила Даниила.

– Открой хренову дверь! Открой!

Я не пошевелился. Ты разогнулась, и я увидел, что твой подбородок в свете ламп сочится красной влагой, – клянусь, душа моя, до меня не сразу дошло, что это кровь. Прежде чем я успел хоть дернуться, тебя снова стошнило, на этот раз ты начала заваливаться набок, пока не рухнула совсем – с операционного стола на пол. Сразу же грохнула и дверь: Даниил все-таки протолкнул ее дальше – нелепая силища! – и побежал к тебе.

Тишина звучала еще несколько мгновений, она била меня по ушам, по щекам, размазывала мир перед глазами. Все поплыло, обернулось пленкой из засохшей крови.

– А-А-А-А-А!!!

Твой вой разрушил все – мою боль, будущее, к которому мы прикоснулись. Я не слышал, чтобы люди так кричали. Я хотел, чтобы ты замолчала, мне казалось, я уже рядом с тобой, уже сжал ладони на твоей шее до противного хрипа. Замолчи, замолчи, замолчи! Твой крик выворачивал наизнанку меня и мое желание выдавить из тебя весь звук, но ты все рвала легкие:

– Вытащи! Вытащи, вытащи!

Ты каталась по полу в кровавой желчи, размазывая ее тонким слоем по стерилизованной плитке. Даниил упал перед тобой на колени, пытался зацепить, удержать, ты изворачивалась и изо всех сил сучила ногами. Помнишь, мы любили в шутку бороться? Кто кого в тиски до смерти, до смерти от любви. Ты извивалась, выскальзывала из рук, умирала.

– Убери! Убери ее от меня!

– Дай я! Я сам все сделаю! Быстро пусти! – Я пытался оттолкнуть Даниила, но он все держал тебя за руку. Я не мог к тебе подобраться.

Наконец я схватил тебя за вторую руку, и мы дернули тебя – каждый на себя, как тянули все эти годы. Наверное, в тот момент я хотел, чтобы мы тебя разорвали и оставили на память по половинке. Даниил нехотя отступил, и я уложил тебя на спину, хоть ты и дубасила меня что было мочи, умудрилась обгрызенными ногтями расцарапать половину лица. Твой зрачок очень быстро окрашивался в черный, в горле булькало красное месиво, и ты давилась, продолжая кричать. Ты пыталась кричать.

– Не-не-не… – я бормотал, неловко ощупывая твое тело, словно прикасался впервые.

Говорят, подобные моменты со временем стираются из памяти, сознание себя бережет. Спустя столько лет я помню происходившее так отчетливо! Каждое движение. Помню, как Даниил не выдержал, отпихнул меня, как он вцепился пальцами в собирающий кристалл на твоей шее. Если он его сорвет, ты точно умрешь, и я заранее его в этом обвинил. Хотя уже было понятно: тебе конец. Первая операция по пересадке души закончилась стремительным поглощением. Немыслимо.

Тогда у этого явления еще не было названия. Я придумал его гораздо позже, когда выяснилось, что подобная агрессивная аллергическая реакция не была исключением и даже в ее редкости прослеживалась системность. Иногда стремительное поглощение наступает практически сразу, иногда реципиент живет еще некоторое время, лаг допустим. Но в тот день у меня не было этих объяснений, просто ты и здесь стала первой, как и во всем остальном. Я схватил Даниила за руку, вжал его ладонь в твою грудную клетку. Если он сорвет кристалл, он лишит тебя последнего шанса, призрачного и по факту несуществующего, но он лишит тебя и его. Любое повреждение или самостоятельное удаление собирающего кристалла ведет к мгновенной кончине, поскольку вмешательство в работу организма после пересадки слишком сильное и без кристалла функционирование организма становится невозможным. Ты дергалась все слабее, больше не кричала, похрипывала, и на пару секунд я сам начал задыхаться.

Когда ты все-таки умерла, мы остались сидеть на полу операционной. Перепачканные твоей кровью, ближе, чем когда-либо, – и вместе с тем я никогда не чувствовал между нами такой пропасти, даже в самом начале, когда мы старались игнорировать существование друг друга. Я ждал, что он убьет меня тут же. У него хватило бы сил, ему уже приходилось делать это – все мы знаем, чем занимаются ударники на самом деле, особенно чистильщики в Кварталах. Они поддерживают порядок в Городе; проще всего его поддерживать, если непослушные мертвы. Я и сам следую этому правилу, не зря же столько времени потратил на составление Устава Аукционного Дома. Строгость есть основа дисциплины. Даниил любил тебя по-дурацки сильно, разве он мог сдержаться?

Даниил ничего не сделал. Он не полез в драку, вместо этого он держал твою голову на коленях, неловко отдирая липкие волоски от лица, щупал щеки, шею, надеясь, что внутри тебя еще завалялась капелька жизни. Он провел рукой по твоим векам и закрыл глаза, которые навсегда затянуло мертвой чернотой, посмотрел на меня долгим взглядом; я не глядел в ответ, но был уверен, что там – одна безнадежность.

Затем Даниил наклонился, поцеловал тебя в лоб, аккуратно положил твою голову на плитку, поднялся и ушел. Нас осталось трое: я, Машина-616 – спящая, ты – мертвая. Теперь уже я затащил тебя на колени и даже порадовался: лишним нежностям ты не давалась, а тут безропотная. Пощупал осколки собирающего кристалла, и пальцы провалились в плоть, как в поднявшееся тесто, – было липко, еще тепло. Сколько прошло времени, когда я очнулся? Ты начала остывать.

Я долго рылся в бумагах в поисках просчета, перепроверил аппаратуру, хотя и без того знал, что она в безупречном состоянии. Вывод напрашивался один: природа аллергической реакции непредсказуема. Ты бы умерла в любом случае, просто потому, что твоя ведущая душа не допускала никаких вмешательств. При стандартной аллергической реакции подсаженная душа сжирает ведущую и человек медленно гниет до тех пор, пока тело полностью не перестает функционировать. При стремительном поглощении реакция обратная – ведущая душа агрессивно отторгает донорскую. Это очень похоже на самоубийство. Душа моя, у меня ушло много лет, чтобы просчитать варианты совместимости между категориями душ, но этого бывает недостаточно. Сущность аллергии изменчива, и я не могу учесть бесчисленное количество граней в обычной системе. Я не оправдываюсь, ты действительно оказалась слишком самобытна. Единственной глупостью с моей стороны было поверить, что твоя душа в принципе способна принять другую.

Я встретил Даниила на похоронах. Он помог утрясти твою смерть, вылепить из нее несчастный случай (по-моему, мы даже не врали, а Даниил, наверное, уже тогда поминал меня убийцей), мы вместе оплатили похороны.

Единственное городское кладбище разбили недалеко от южного поста, и оно походило на отдельный город. Собранные из круглых камней стены лабиринтом разбегались по земле, терялись из виду, переплетались в узор из ходов и выходов. В стенах – ниши с урнами, а вдоль – асфальтированные дорожки для визитеров, по обочинам – ряды стриженых платанов. В Городе про поездки на кладбище так и говорят: «я с визитом», и не нужно смерть озвучивать. В нишах прятались мемориальные доски и личные безделушки, которые отличали одну нишу от другой, придавали умершему «самости». Местами «самость» вываливалась наружу – охапками цветов, атласными лентами, – но в основном она оставалась скрыта. Мне нравилось прогуливаться вдоль стен и заглядывать в ниши, будто за плечо покойнику.

В центре кладбища расположились сектора для обычных погребений, там мы и похоронили тебя. Людей пришло мало, ты была слишком зациклена на нашей маленькой семье, чтобы держать рядом лишних друзей. Иногда в твоей жизни едва хватало места нам с Даниилом, все вытесняли манекены и выкройки. Даниил помогал издалека и не появлялся до последнего, и мне пришлось почти все организовывать самому: твои любимые цветы, гроб, платье, в котором тебе предстояло провести вечность. Я хоронил тебя со всей серьезностью, в особенно серьезном платье. Когда мы говорили о смерти, ты признавалась, что не хотела бы, чтобы тебя сжигали. На крайний случай – чтобы сожгли голой, нельзя нарочно предавать ткань огню. Ты огорчалась, что некому будет содержать твое место на кладбище. Как видишь, и сегодня ты лежишь как положено, в земле. Я не допущу, чтобы тебя сожгли. И в том, что Даниил не прошел со мной этот путь до конца, мне виделось предательство.

Над кладбищем собрались тучи, и коридоры запутались в тенях, хотя дождь так и не случился. Воздух сырой, ледяной, и ботинки блестели от мокрой травы.

Мы с Даниилом – плечом к плечу, пока гроб опускали в прямоугольник могилы.

Сделать шаг и слечь вместе, зарыться в землю, забить ею рот, глаза, пропихнуть в легкие. Гроб грубый и молчаливый, внутри весь обитый дорогой тканью, покачивается на креплениях, сбивая края ямы.

Ты в гробу. Твой гроб, я сам тебя в него уложил.

– Мне нужно было время, чтобы прийти в себя и не убить тебя, – признался Даниил по окончании церемонии.

Даниил – спокойный, как обычно, вылощенный, гладко выбритый – не смотрел мне в глаза. Его отстраненность нервировала. Я не умел хоронить близких: когда Бумеранга усыпляли, я позорно сбежал из денника; деда с его креслом едва помнил, а еще – вряд ли любил. У Даниила погиб брат. Младший сын Краевских тоже был ударником, менее способным и удачливым, чем Даниил, поэтому и застрял в чистильщиках. В Кварталах его и убили, не вспомню, как именно: чистильщиков в Кварталы возят пачками, обратно вывозят – тоже, в мешках для трупов. Мы были вместе, когда Даниилу сообщили, и он горевал по-другому. Его горе ты убаюкивала на руках несколько дней. На твоих похоронах Даниил был будто невыспавшийся, в остальном прежний. Душа моя, я понимаю, что Даниил заготовил месть слишком страшную для человека. Ему мало было просто меня уничтожить, он задумал разобрать меня по кусочкам, даже если на это уйдут десятилетия. Представляешь? Он столько ждал.

Я справедливо решил, что, если стремительное поглощение не было случайностью, если пересадка душ как процедура обречена, мне следует это проверить на себе. Я не хотел тратить время на попытки с другими реципиентами, ведь я был еще достаточно молод, чтобы посчитать, что две неудачи подряд – это оскорбление моих научных способностей, а значит, и вся затея, и мое собственное существование бесполезны и бессмысленны. Провести операцию сам я не мог, мне нужен был тот, кто нажмет на кнопку, а кроме Даниила просить было некого.

– Она бы хотела, чтобы мы довели все до конца, – сказал Даниил, сидя в том же кресле, где и ты в последний раз сидела вместе с ним; он чуть согнулся под тяжестью твоего тела или, наоборот, его отсутствия.

– Все получится.

– Ты это уже говорил. – Даниил больше не улыбался, не мог выдавить даже смешка в мою сторону.

Мы обходили друг друга за полметра и почти не пересекались взглядами. Может быть, он боялся: посмотрит – и все возвратится. Скользкая от крови плитка, крики, ты. Даниил замуровал в памяти этот день – так как же ему удалось снова прийти сюда? Еще и нажать на кнопку… Впрочем, последнее он наверняка делал с удовольствием.

Все повторилось. Я лежал на операционном столе в операционной пижаме со специальным вырезом в области ключиц. Донора опять привез Даниил. Пускай я не стоял за пультом управления, но мог наизусть рассказать последовательность процедуры.

Машину-616 не остановило то, что на столе, распластанный, словно выпотрошенная рыба, лежал ее создатель. В этом, на мой взгляд, заключается очевидное превосходство техники над человеком. Машина-616 просто выполняла свою работу; а сколько жизней можно было уберечь, сколько открытий приблизить, если бы мы вели себя хотя бы вполовину так же осознанно? Разумеется, техника не наделена сознанием, как мы его понимаем, но ее внутренние алгоритмы куда более стройные, я бы сказал, практически без изъянов. Душелокатор толкнул поручни, и активное вещество попало в организм донора. Скоро он проснется, не пошевелится, максимум – уловит смутный запах дезинфицирующих средств. Не поймет он также, где находится и что с ним происходит. Машина-616 очнулась, разогнула единственную клешню, потянулась к донору, и лазеры закрепились ровно в необходимой точке координат. Как только она высосала из донора душу и дымчатое вещество оказалось в собирающем кристалле, Машина-616 переключилась на меня. Без колебаний. До этого момента мы уже доходили, я наблюдал за происходящим словно со стороны, ведь то же я сделал с тобой. Машина-616 прижала клешню к яремной ямке между моими ключицами, и собирающий кристалл медленно пополз из трубки. Я не был спокоен, не буду врать. К сожалению, человеческие слабости характерны и для меня: учащенное сердцебиение, потливость. В ушах застучало, и тем громче слышалась пульсация крови в черепе, чем сильнее Машина-616 придавливала меня к поверхности стола. Машина-616 затарахтела чуть громче. С помощью установленного в носике панча она сделала надрез, не сквозной, в дермальный слой, установила под кожей тонкую пластину, которая служила якорем для собирающего кристалла, обеспечивала плотное сцепление с кожей. Носик зажужжал – Машина-616 прикрутила собирающий кристалл на якорь. Усовершенствование этой микродермальной техники сводится к тому, что сквозь якорь и сам собирающий кристалл проходит тончайшая полая трубочка, она-то и обеспечивает синтез душ. Машина-616 мигнула зеленым и отстала от меня, но я этого не заметил – я почувствовал. Комната перед глазами начала распадаться, а затем мир вдруг собрался в кучу и расцвел.

Я сел, пощупал пульс: скачет. Комнате прибавили яркости, подтянули насыщенность. Сложенные в углу инструменты блестели серебром, и их сияние немного резало глаза даже через все помещение. Плитка была белой. Вернее, в теории она всегда была такой, но мне казалось, что до этого мои глаза не работали и все вокруг только теперь приобрело свой цвет. Глаза защипало от мысли, что все-таки получилось. Я поглотил чужую душу.

Перед операцией ты расспрашивала об эффектах. Я предсказывал их лишь примерно; в конце концов, душа – слишком тонкая материя, и, даже собрав в кучу целый ворох трудов за несколько столетий, я не мог утверждать что-то наверняка. И вот новая душа была во мне, я ощущал ее присутствие, оно было даже более явным, чем я мог предположить.

После операции Даниил уехал в Кварталы – разведать обстановку, он уже тогда решил покинуть Город, – а я остался наедине со своим триумфом. Хотя вру, ты тоже была со мной.

Я буквально поселился в лаборатории и записывал малейшие оттенки ощущений. Выяснил, какие из побочных эффектов самые распространенные. Их после пересадки нужно перетерпеть, обычные медикаменты с ними не справляются, но по нашим нынешним правилам, если по прошествии четырех дней самочувствие не стабилизируется, нужно ложиться в стационар Банка.

Меня подташнивало, несколько раз поднималась температура, несильно, до терпимой ломоты в костях. Если соблюдать постельный режим, переносится легче; когда я эксперимента ради носился по комнате, начинала кружиться голова и я падал на пол. После пересадки первой души мне удалось выявить только эти симптомы. Ушли годы, чтобы упорядочить все возможные последствия и преимущества, которые дает новая душа. Грубо говоря, я забирал у доноров то, что они еще не успели прожить или испытать. Это касалось всего: еды, секса, даже парка аттракционов. Я никогда не испытывал такого восторга на колесе обозрения, ты же знаешь, высота меня всю жизнь нервировала. Реципиент реализует потенциал пересаженной души, вот об этом я тебе и говорил, душа моя.

Процесс поглощения донорской души ведущей занимает определенное время, и до полного слияния может наблюдаться симптом, который я назвал «призрак донора». Этот симптом может не проявиться совсем, если донорская душа на порядок слабее ведущей. Чем выше качество пересаженной души, тем выше вероятность появления «призрака донора». Дело в том, что душу не зря принято было называть вместилищем нравственных свойств. Пускай нравственность, как мы выяснили, конструкт искусственный и относительный, в его определении есть важный тезис: нравственность определяет поведение человека. Если опустить нравственность как элемент в этой установке избыточный, тогда поведение человека определяет душа, и это так и работает, разумеется, с некоторыми уточнениями. Но и поведение нужно рассматривать шире, нежели просто образ жизни и действий. Учитываются также факторы, оказывающие влияние на поведение, которые, в свою очередь, являются двумя категориями характеристик души – естественными и выраженными. К первым относятся физиологические факторы, индивидуальные константы в жизни каждого человека. Естественные факторы, безусловно, тоже могут сдвигаться, но шаг их изменчивости значительно меньше, чем у выраженных характеристик. Выраженные, помимо прочего, включают в себя эмоциональный фон, эмоциональные зрелость и интеллект, качество социальных контактов. И именно последнее зачастую оказывает наибольшее воздействие на степень проявления побочных эффектов. Это натолкнуло меня на еще одну мысль – насколько важно социальное взаимодействие в жизни любого человека. Еще один аргумент в пользу того, что любовь или ее отсутствие многое определяют в нашей жизни.

Я это к тому, душа моя, что «призрак донора» наиболее часто проявляет себя необъяснимыми внутренними ощущениями тоски, привязанности. Однажды после операции я три дня был влюблен в женщину с широкими плечами и мускулистыми руками. Я понятия не имел, кто она, даже как она выглядит, но яркое ощущение влечения к женщине с этими характеристиками воспринималось моим телом, душой и разумом как нечто само собой разумеющееся. Я мучился и скучал, взглядом искал ее на улицах, что хуже всего, на эти три дня практически забыл о тебе. Благо душа приспособилась, и женщина и ее плечи и руки исчезли, а ты была все там же – на месте. Тебя не выжечь.

Иногда «призрак донора» – в видениях, нечто вроде дежавю, только более реальные. Когда они приходят во сне, это еще ничего, наблюдаешь со стороны за чужой жизнью – смутные силуэты, о которых ты почему-то знаешь так много, но воспринимается все как фантазия. Бывает, видения случаются в период бодрствования, и это обескураживает. Несколько раз реципиенты успевали покончить с собой, в такой ужас их приводили картины чужих жизней. Видения нестрашны сами по себе, но их проявление в период бодрствования заставляет поверить, что ты сходишь с ума. Я помню некоторые, особенно Радины. Она пересаживает души постоянно, ее ведущая поистрепалась, поэтому побочки с каждым разом мучают Раду все сильнее. Однажды я нашел ее у себя в кабинете. Она сидела, забившись в угол, махала рукой, пыталась отбиться от чего-то:

– Не надо! Не хочу! Б’ось!

Рада заикалась и всхлипывала, хотя обычно ее лицо – каменное изваяние. Я опустился перед ней на колени, а она все махала, едва не задевая меня по лицу.

– Что ты видишь? Рада, ну?!

– Ненавижу кошек! Кошек с пе’ебитыми лапками…

Оказалось, над Радой стоял старик – сумрачный, с плотной щетиной. Он тряс перед Радой кошкой, которую держал за шкирку. У кошки были выломаны и выкручены в разные стороны лапки, она разевала рот, причитая от боли, а старик все тряс и тряс меховой тушкой. Рада еще пару дней ходила будто побитая, постоянно щупала запястья, приговаривая:

– Побитые-пе’ебитые…

У меня есть гипотеза, которую, к сожалению, нельзя подтвердить опытным путем: видения соответствуют ярким или травмирующим впечатлениям, событиям из жизни донора. Реципиентов пугает сам факт зрительных галлюцинаций, а еще – восприимчивость, обусловленная связью еще не поглощенной души и синдрома «призрака донора». Приятные видения, разумеется, случаются реже, но все же случаются, и тогда реципиенты испытывают до того неистребимый восторг, что он остается с ними еще на некоторое время после полного поглощения. На мой взгляд, в подобном эффекте тоже нет ничего хорошего, ведь избыток бывает опаснее дефицита.

Я не мог полагаться на случайность подобных инцидентов, поэтому на сегодняшний день Аукционный Дом за проявление синдрома «призрака донора» и его последствия ответственности не несет. Это распространенный побочный эффект, и соответствующие бумаги гости нашего Аукционного Дома тоже подписывают. Их личная неспособность справиться с последствиями пересадки – уже не наша забота. Первое время я допускал несколько дней обязательной реабилитации в нашем медицинском центре, скорее для своих исследований, а не ради благополучия реципиентов; потом нужда в этом отпала. Сейчас деятельность моего Аукционного Дома – смысл и способ выживания для множества горожан. Когда выяснилось, что новые души действительно замедляют процессы старения, как следствие, продлевают жизнь, «лекарством от смерти» захотели обладать многие.

Конечно, существует лимит: пока что ни один из реципиентов не пережил порог в сто пятьдесят лет. При таком раскладе я не уверен, хватит ли мне оставшихся годов, чтобы разобраться до конца, но у меня есть Варлам, он доведет систему до ума. Пока мы пытаемся выяснить, как влияют естественные характеристики на процесс пересадки душ и сдвинется ли верхняя граница выживаемости при ее изменении, если снизить допустимый возраст пересадки. Кстати, возраст двадцать лет относителен, но оптимален. Мы не допускаем ни реципиентов, ни доноров младше двадцати. Ты можешь сказать, душа моя, что у детских душ потенциал еще более велик, и не ошибешься. Однако в нежном возрасте душа формируется, и я боюсь, что эксперименты с детьми приведут к хаосу. Их души еще не упорядочились, и последствия таких операций могут оказаться неприемлемыми для установленных мною душевных стандартов. Да и где ты найдешь столько ненужных детей, к сожалению, за детей люди держатся до победного. Даже в Окраинах, даже во имя благородной цели, подвига детей отдавать не хотят, жалко. После двадцати не жалко, вот он, срок годности неистребимых привязанностей.

И все же для относительного долголетия недостаточно одной пересадки, иначе весь смысл душевной индустрии быстро бы обвалился, как карточный домик. Со временем донорская душа утрачивает свои свойства, по факту, приходит в негодность. Критически важный нюанс заключается, как я уже говорил, в том, что, однажды вмешавшись в естественный для организма ход вещей, бросить все просто так невозможно. Отсюда необходимость подсаживать души с периодичностью раз в два года. Установив эту закономерность, я окончательно утвердил важность и весомость процедуры для всего Города.

Сначала я долго копошился с патентом в Прогрессивном Центре. Душа моя, коллеги по цеху меня никогда не жаловали, так было еще при тебе, но мне не требовалось их одобрение. Формально – все же требовалось. Можешь представить, как меня раздражала необходимость доказывать что-то умам столь ограниченным? Первые шаги на пути к величию нашей идеи были невыносимы. Записи операции (твою я предусмотрительно скрыл) и вся документация не казались достаточно убедительными. Мне нужно было провести новую операцию, проблема была лишь с донором. Даниил больше не мог их поставлять, это было незаконно. Чтобы облагородить правомерность собственной процедуры, я приложил официальную бумагу, подтверждающую добровольное пожертвование донором своего тела науке. Подлинность проверять не стали, хоть здесь положились на мою способность подделывать нужные бумажки. Добровольцы из Кварталов жертвовали собой ради вознаграждения в пользу семьи. Подлинность документа никого не интересовала: вот печать, подпись, а до судьбы квартальных кому какое дело. Но для показательной операции мне требовались не только легально добытый донор, но и реципиент.

Я месяцами шатался по Кварталам и Городу в поисках добровольца. Им стал один из ударников, в тот момент он был тяжело болен, считай обречен. Еще было неясно, как такие серьезные заболевания влияют на качество души, и ведущей в частности (влияют, но не фатально), но выбора особо не было.

Анатолию Вислоухому было за пятьдесят, рак жрал ему желудок, а бывшая жена – ударническую пенсию, поэтому, когда я рассказал ему о рисках, о том, что душа сделала с тобой, он только плечами пожал:

– От меня и так по кусочку надкусывают, а так хоть за раз. Инка дочке новый монитор купит, навороченный.

Операция прошла успешно, и Анатолий купил монитор дочке сам, взбодрился, помолодел и вместо года протянул еще десять лет, несколько душ сверху, пока рак его не дожевал. Прогрессивный Центр эксперимент принял, а я от себя добавил в записях, что такие серьезные заболевания душами не излечиваются.

Когда душевный феномен вместе с Анатолием Вислоухим добрался до общественности, я получил первое и последнее письмо от Даниила, лично в руки.

«Хреново ты чудовище».

Я проскандировал эти три слова, главные три слова между нами, и расхохотался.

Возможно, Даниил рассчитывал, что насильственное бессмертие обретем только мы двое и он будет столетиями мучить меня, дожидаясь момента, когда месть станет наиболее болезненной.

Словом, операция прошла успешно, и тогда мне поверили. Мое открытие, как я и предсказывал, все изменило, и у меня ушел не один десяток лет, чтобы поставить дело на рельсы, потому что доказательная польза душ раскрылась далеко не сразу.

Было все: протесты антидушевников, шантаж со стороны Власти, беспросветная тупость кадров, из-за которой все в Аукционном Доме выстраивалось долго и нудно. Оглядываясь назад, я думаю, это всё мелочи, ведь в конце концов моя идея восторжествовала. Души стали важнее денег, важнее чужих жизней. И да, это еще один аргумент в пользу моих теорий. Думаешь, общество испугал тот факт, что доноры погибают после пересадки? Душа моя, мы с тобой недооценили человеческую кровожадность. Да и с чего бы все сложилось иначе? Раньше люди истребляли друг друга сотнями тысяч – ради территорий, экономической выгоды или из идеологических соображений, просто потому, что одни хотят жить так, другие – иначе, одни хотят выезжать за счет других, и никто не может договориться. Душа моя, ты бы упрекнула меня за примитивность, но, раскладывая прошлое на составляющие, ты рано или поздно достигаешь этих минимальных единиц, на которые затем накручивается, как спагетти на вилку, остальное. Души предсказуемо стали самой ценной единицей развития человечества.

Ситуация сложилась простая. Души желанны и необходимы, поэтому механизм их добычи и пересадок нуждался в убедительном подспорье, которое превратило бы весь процесс не в пожирание одних людей другими, а в нечто более причесанное, не пахнущее каннибализмом. Так души стали подвигом, благородной жертвой на благо человечества. Благо касалось тех, кто был готов за души платить, но ведь и Прогресс двигали эти люди. Горожане помешаны на Прогрессе. Круг замкнулся.

Что же до Даниила. Я предполагал, что он потребует себе душу. Более того, я знал, что он не будет жалеть доноров, которым суждено умереть ради его мести. Видишь ли, душа моя, когда дело доходит до мести из-за любви, жалости просто не остается места, а до тебя Даниил всегда был жаден до невозможности. Он бы и младенцев передушил, если бы это могло тебя вернуть.

– Ты мне должен. – Так он сказал перед операцией, ссылаясь на то, сколько доноров он для нас раздобыл.

Дело было не в них, я должен был ему целую жизнь, его собственную, которую он мог провести с тобой. Я сделал все бесплатно, по старой памяти, той самой, что напоминала могильную яму, мы рыли ее все эти годы. Удивительно, побочные эффекты Даниила – сплошной бред в твою честь. Ведущая душа у него, как назло крепкая и кровожадная, щелкала донорские как семечки, и все побочки сводились к недомоганию с повышенной температурой. Жар возвращал его в те дни, когда все было проще и лучше, когда все то же: тополя, черемуха, жженые драники. Я хотел, чтобы жар не прошел и он умер. Я хотел почувствовать запах гниения, медленное разложение тела от аллергической реакции, от которой уже погибла парочка реципиентов. Каждый день, пока Даниил отходил, я изучал показатели, осматривал тело на наличие язв, заглядывал в глаза, проверял белки. Кто знает, может, если бы Даниил умер тоже, я бы наконец отпустил вас обоих? Я понимаю: вряд ли, – ведь дело было не в нем, скорее в тебе, в отраве, которой ты для меня стала. Но тогда я надеялся и желал ему смерти. Так было бы проще. Даниил так и не умер, он все делал мне назло.

На церемонию официального открытия Аукционного Дома Даниил не прислал ни цветов, ни хотя бы записки – повторение предыдущей выходки. С тех пор как ты умерла, прошло всего пять лет.

Сейчас я уже устал считать десятки, и все это время я наблюдал за ним. Не мог не наблюдать, потому что мы с Даниилом связаны сильнее, чем я сам мог предположить. Его жизнь напоминала о тебе, он был твоим отражением, и потребность в присутствии Даниила я не вытравил десятками пересаженных душ.

Знаю, он долго выступал на рингах, зарабатывал авторитет кулаками – не самая глупая стратегия для Кварталов, там бойцы в особенном почете, в этой клоаке грубой силы. С ринга Данте переместился во Дворец, и Короли держали его рядом сначала как стильную игрушку – отщепенец, еще и с душой, о которой в Кварталах всем разве что мечтать, звезда ринга. Потом к Даниилу стали прислушиваться, и Короли менялись, а Даниил так и оставался подле них, у власти. В Город на пересадку он приползает на последнем издыхании. У кого-то такое показательное пренебрежение процедурой вызывает уважение, а я считаю, это неблагоразумно. На операциях нас разделяли стекло и Рада, мы по-прежнему друг друга игнорировали. Тем не менее я Даниила недооценивал. Мы построили два королевства, каждый собственное, – а случилось бы это, будь ты жива? Понятия не имею. Но знаю одно: Даниил, как и я, не забывал о тебе, и теперь он, видимо, решил, что месть достаточно остыла.

Душа моя, он идет за мной. Со своим юным Королем-оболтусом. Заметила, великие процессы совершаются, сделки заключаются, а в центре – всё те же человеческие взаимоотношения? Это так прозаично, что даже смешно. Но если Даниил думает, что я не предвидел его гадких ходов, он ошибается. Я не позволю отобрать тебя у меня, я не хочу соединиться в вечности по чужой воле, я хочу обрести тебя сам. Все это – благодаря тебе. Из-за тебя. Для тебя.

Я превратил тебя в божество, я поклонялся тебе и своей любви к тебе, возвел ее в абсолют. Пускай душевная наука, как я в итоге себе признался, все равно стояла на шажок впереди, я любил тебя с силой, на которую не способен ни один человек. Скорее всего, так кажется только мне, люди свято верят, что до этого ни одно сердце не разбивалось с такой болью. На протяжении веков разбивались ежедневно целые океаны сердец. Но трагедия каждого отдельного случая не умаляется, наоборот, приумножает общую скорбь несостоявшегося счастья. Я стал бояться смерти еще больше, она пугала меня даже побежденная, ведь она забрала тебя.

Мне давно скучно.

Мне давно надоело.

Люди врут, когда говорят, что в моменты скорби жизнь проносится перед глазами. Это не так. В моей голове была пустота, и я не видел ничего, кроме твоего дергающегося тела и расплывшихся пятен на твоей коже. Воспоминания приходят потом и остаются.

Душа моя, я прожил долгую жизнь, я прожил ее за двоих. Этот Аукцион – мой дар тебе. Души – тебе, и все это представление, спланированное и уморительное, тоже в твою честь. Но истинность величия, с твоего позволения или без него, я сохраню для себя.

Я оказался сильнее непоколебимых жизненных установок. Я над всем. Я – всё.

Продано

* 1 8 9 г.

ДЕНЬ АУКЦИОНА

Звонок смолк, и официанты распахнули обитые красным дерматином двери. Гости неохотно отлипали от фуршетного стола, топтались в сторону главного зала, шелестели нарядами и голосами. Паулина Тобольская, художница, чья известность и значимость подчеркивались золотым браслетом почетного гостя на запястье, замерла посреди потока, разрезав его треном платья, и дергала мужа за рукав.

– Миш, ее нет, Миш, – на каждое плаксивое «Миш» – по одному дергу.

Паулина нервничала: они потеряли дочь. Михаил Тобольский придержал супругу за плечо, заглядывая ей в глаза. Он не смотрел в эти глаза вторые сутки и не собирался примерно столько же, но одна боль на двоих, которая связывала Тобольских покрепче брачных уз, требовала перемирия.

– Тише, ее давно нет. Третий год нет.

Паулина так вскинула брови, что ее лоб смяла пополам складка, она несколько секунд молчала, потом все-таки зарядила мужу ладонью по груди.

– Лисы нет! Не вижу нигде. Сбежала, Миш, опять сбежала. Миш, сделай ты что-нибудь!

Михаил кивнул на выдохе и заозирался. Они потеряли дочь. Три года назад Тобольские купили на Аукционе душу, которая убила их старшую. Сегодня собирались купить для младшей. В глаза супруге Михаил на всякий случай больше не смотрел, их боль все же оказалась разной.

Фуршетный стол хорошо подъели, даже у Ириски нет ляжки и срезаны шматки по бокам. Официанты уже убирались, Рада Рымская залезла на балкон и теперь сидела, свесив ноги через кованую решетку.

– Занимайте места согласно вашим п’иглашениям, д’узья! Мы ско’о начинаем. – Рада щелкнула каблуками и расхохоталась, ничто ее так не волновало, как близость свежих душ.

Рассаживались медленно. В зале – ряды кресел, неширокая сцена с трибуной для ведущего, проекция с анкетами доноров и данными ставок в реальном времени отображалась прямо на стене, которую сейчас закрывал занавес из плотной черной ткани. Ударники, в таких же костюмах, что и гости, стояли не только у выходов, но и в толпе и для неискушенного взгляда оставались практически незаметны. В другом конце зала – длинный балкон из одностороннего стекла. Каждый гость, проходя под ним, задирал голову и всматривался в отражение. Н.Ч. никто не видел, но все знали: он точно там, поэтому и старались различить очертания силуэта, тень. По залу обязательно пройдется шепот, кто-то скажет, что заметил за стеклом движение, кто-то – огонек окурка, присутствие Н.Ч. останется ощутимо, пускай незримо, потому что даже самые глазастые гости не смогут проникнуть за толщину стекла.

На балконе не горел свет, синева монитора отсвечивала от кожи. Н.Ч. действительно курил, со вкусом затягиваясь, раскинувшись в кресле, суета в зале его не трогала. Раздался стук в дверь.

– У нас почти все готово. – Рада облокотилась о дверной косяк и поправила съехавшие ботфорты. Мускус – от Рады тянулся этот землистый шлейф через всю комнату, через терпкий дым «Прогрессивного табака».

– Как Ириска?

– На вкус – помойка.

Н.Ч. хмыкнул и кивнул, хотя Рада и не увидела этого жеста. Горожане… Любители квартальных шлюх, но слишком утонченны для местного деликатеса, пускай даже с плеча Короля. Н.Ч. это казалось жалким. Он подался вперед, смахивая на мониторе трансляции с камер наблюдения. Наконец нужная. Варлам, в белом халате поверх красного пиджака, суетился. Н.Ч. нахмурился. Ему не нравилась эта дерганость, граничащая с истерической, он видел, как у Варлама шевелятся губы – нашептывает известные ему одному заклинания, как он периодически клюет головой вперед.

– Проследи, чтобы Варламу восстановили медикаментозный курс. Еще лучше – подержите его недельку в стационаре, – пробормотал Н.Ч.

– Его поде’жишь… – цокнула в ответ Рада.

Ничего, осталось немного. Всего один день, и они, как всегда, заново соберут по кусочкам распадающееся сознание главы Банка Душ, выберут ему лучшую душу и обновят, Варламу обязательно полегчает. К сожалению, с каждым разом Варлам распадался все сильнее, рябил, словно белый шум. Еще Варлам хлопал себя по карману на груди – Н.Ч. бросил взгляд на часы – примерно каждые полминуты. Новое ритуальное действие, раньше такого не было. Н.Ч. снова приблизил трансляцию на экране, вылавливая лицо будущего донора.

– М-м-м… Кого он притащил?

На экране всплыла анкета донора. Влад, сын Клыка. Отметка Свиты, отметка участника квартальных боев. Самородок, хотя душа средняя – уже любящая.

рейтинг выше, чем у даниила, душа моя. удивительно.

– Я ему не разрешал. – Н.Ч. просматривал душевные показатели Влада, чуть прищурившись. – Варлам, что ты устраиваешь…

Влад был крепким здоровым юношей, практически безупречным в своей силе, но он себя реализовал. Его душевный потенциал чуть ли не наполовину израсходован, конечно, в доноры он совсем не годился.

– Хо’оший человек – плохой доно’.

– Не бывает хороших людей, потому что тогда должны быть и плохие. Все относительно. Он просто не подходит, толку от такой души для реципиента ноль. И Варлам прекрасно об этом знает.

Н.Ч. потушил сигарету в пепельнице на подлокотнике, и Варлам, будто почувствовав его недовольство, поднял взгляд на камеру, клюнул головой вперед.

Тик-тук-тук. Камеры смотрели всегда слишком подозрительно. Они пялили на Варлама блестящие глаза и подозревали его. Глазные яблоки у сов практически неподвижны, совы не могут вращать глазами. Варлам взглядом начертил вокруг камеры круг, глаза вращались, потому что он не сова. Логично. Варлам похлопал себя по нагрудному карману и отвернулся. Он знал, Н.Ч., возможно, наблюдал за ним в эту самую секунду, но каланы держат друг друга за лапки, когда спят, чтобы их не снесло течением, а у Варлама с Н.Ч. были не такие отношения, у Варлама даже не было лапок.

Тик-тук-тук. После звонка они пошли на верхние этажи. Обычно доноров доставляли из технических помещений на процедурный этаж без сознания, но Варлам повел Влада так, через их личный лифт. Варлам приложил карточку доступа, и стеклянная коробка лифта увлекла их наверх. В лесах вырастает целая куча деревьев, потому что белки забывают, куда спрятали орехи. Варлам сразу нашел процедурную, тогда он не белка, и орехов у него тоже не было – он ел их только в шоколаде, когда ссорился с дурой из морга. Логично. Варлам усадил Влада на кушетку, а сам готовился к процедуре, хотя все было готово, все давно было готово, еще в *184 году.

– Это не больно, – пробормотал Варлам.

– А это важно?

– Нет, потому что крысы умеют смеяться. – Варлам хихикнул, но тут же сделал над собой усилие и его лицо вытянулось. – Но вообще не смешно.

Влад смотрел на Варлама, нахмурившись.

– Вот и не смейся, – подытожил Варлам.

– Начинайте.

Н.Ч. слышал, как выстучали прочь каблуки Рады, как щелкнул блокиратор на двери, но все равно обернулся, чтобы убедиться: она ушла. Тогда Н. Ч. достал из ящика у стены аккуратно свернутое белое полотнище и разложил его перед собой, достал органайзер с нитками, достал шкатулку с иголками, и фотографию, еще на глянцевой, выцветшей от времени бумаге, достал тоже.

Зал наконец утих, и свет приглушили. Пока настраивали прожектор для Рады, дверь с одной стороны открылась и в просвет протиснулась девушка. Н.Ч. тут же обратил на нее внимание: на Аукцион было не принято опаздывать, было принято прийти сильно заранее и сгорать от практически плотоядного возбуждения. Н.Ч. расправил полотнище на коленях, переключил камеры на зал, приблизил ее лицо, и компьютер загрузил анкету, хотя этого и не требовалось. Н.Ч. запомнил младшую дочь Тобольских слишком хорошо.

еще с того дня, душа моя. годовщина твоей смерти. ее тоже, представляешь? ты говорила, родители – самые любящие и жестокие люди в нашей жизни, в жизни любого из нас.

Лиса сыпала извинениями по инерции, распихивая сидящих коленями, ссутулившись и пригнувшись, будто скрюченная она привлекала меньше внимания. Все уже шло не по плану, а Данте и Адриан об этом даже не знали. В детстве, когда Лиса переживала перед выступлениями, Яков шлепал ее по щекам и выговаривал: «Истерики для любителей!» Щеки долго горели, поэтому Лиса научилась мелко и часто дышать, истерика проглатывалась, и становилось полегче. Лиса упала в кресло, дышать чаще просто не получалось.

– Где ты ходишь?! Нет, скажи мне, где ты ходишь! – Паулина вцепилась в руку дочери с такой силой, словно боялась, что та сбежит снова.

Лиса вывернулась, вытягивая руку из протеза, крепления больно царапнули кожу – кажется, легчало. Она потерла культей глаза.

– Пока еще по земле, мама, – шикнула Лиса в ответ.

Сидящий с другой стороны отец нервно хмыкнул и несильно толкнул ее плечом. Им обоим здесь быть не хотелось. Возможно, она зря всю жизнь на него дулась: не прощала вылазки в Кварталы, которые он неизменно приносил на одежде. Лиса сама жила так же и больше всего надеялась, что удастся еще разок перемахнуть через пост, на этот раз навсегда. Не из-за Данте – она любила его, но не так. Вдруг Лиса, как и он, отщепенец, оборотень-перевертыш. Вдруг она и не любила его вовсе, а просто хотела украсть его жизнь, не примерить – присвоить. Это чувство схоже с любовью, воровство (пускай и чужой сущности) греет так же, потому что и то, и то – разные грани присвоения. От таких мыслей, неправильных, неприемлемых, приятно щекотало под грудью, и это тоже совсем не про Данте.

Н.Ч. осторожно развернул полотнище на коленях. Оно шероховатое, в мелкую дырочку, от краев одна за другой отходили белые нити, и Н.Ч. каждый раз отдирал их пальцами. На полотнище почти законченный портрет девушки, той же, что была изображена на фотографии. Н.Ч. придирчиво оглядел вышивку, которой занимался на торгах вот уже столько лет, она была хороша. Выверенные, непрерывные стежки.

– …пе’ед тем как мы начнем! Вы помните, этот Аукцион особенный. И гости особенные. Поп’ошу поп’иветствовать: новоиспеченный Ко’оль Ква’талов Ад’иан Г’адовский! И наве’няка известный многим из п’исутствующих, мне лично точно, – Рада хихикнула в ладонь, – Даниил К’аевский.

Особенный. Нитку в иголку продевать – всегда испытание. Наслюнявить кончик, чтобы не пушился, протолкнуть в ушко, лишь бы два волокна нитки не распались, оба оказались где нужно.

– А мы, Дань, где нужно? – пробормотал Н.Ч., вытягивая шею, вместе с прожектором выискивая фигуру, которая столько лет шла за ним по пятам, след в след.

Н.Ч. протолкнул носик иголки в дырочку, протянул вниз, не до конца, скользнул в такую же по диагонали, зацепил петлю и затянул, спрятавшись обратно в первой. Вступительный стежок – самый приятный, тугой.

Аплодисменты не вялые, скорее осторожные, такого на Аукционе еще не видели и уж точно не планировали.

Свет прожектора слепил, Адриан морщился и матерился сквозь зубы. Он не видел толпу перед собой, но слышал редкие хлопки. Данте стоял рядом, вертел головой, искал кого-то. Адриана будто голой жопой усадили на крысиное гнездо, все сжималось то ли от страха, то ли от щекотки, то ли опять тошнило.

– Во имя ук’епления д’ужбы между Го’одом и Ква’талами основатель нашего до’огого Аукциона ’аспо’ядился п’едоставить пе’вую в исто’ии душу для Ко’оля Ква’талов!

Голос ведущей (Адриан так хорошо запомнил ее красивое лицо, прожорливый взгляд) действовал на нервы, скоро он слился в едва различимый шум и Адриан перестал улавливать суть. Он очнулся, когда Данте потянул его за рукав вниз. Они спустились по ступеням и заняли два свободных кресла в первом ряду. Соседка Адриана зябко поежилась, когда он сел, брякнув берцами, клепками, и Адриан почти успел обозвать ее сукой, но Данте пнул его по голени, и Адриан крякнул.

– Они все нас очкуют, – шепнул он на ухо Данте удивленно.

Они ведь на их территории, без оружия, а городские все равно трусят, как самые настоящие помойные грызуны, ублюдки среди крысиных. Адриан переживал, что все обломается, сорвется и он подведет Влада, но не кого из присутствующих. Хер им на рыло.

– И все же крысы чаще всего нападают из-за страха.

– Базар.

Адриан повернулся к соседке и, чуть наклонившись, вытянул губы и влажно чмокнул воздух. Женщина зажала рот рукой и отвернулась, ей некуда было деться.

– Да здравствует Король, – сказал Данте, и Адриан заржал в голос.

Король Кварталов смеялся так, что хотелось смеяться вместе с ним, но Н.Ч. был занят подсчетом крестиков, поэтому только улыбнулся. Он помнил результаты проверок. У Короля Кварталов сильная ведущая душа, реализованная, любящая и зверски энергичная. Такая с легкостью поглотит любую донорскую. Чистый, блестящий эксперимент, и Варлам решил учудить. Н.Ч. зажал пальцами иголку, не закончив стежок, тыкнул на мониторы, возвращая на экран анкету донора для Короля, перечитал еще раз. Не складывалось. Н.Ч. долго всматривался в две выведенные анкеты, в острые лица реципиента и донора, в их наполненные совершенно разной решимостью черты. Оба юные.

В экранчике Варлам похлопал себя по кармашку на груди и клюнул.

– Не оба, душа моя, – вдруг просиял Н.Ч. – Все трое юные. Удивительная… – Н.Ч. все с большим азартом двигал в разные стороны проекции чужих лиц на мониторе, стараясь нащупать, понять, открывал и закрывал известные характеристики. Потом наткнулся на имя Данте и вздрогнул. Когда замешаны трое, где-то в складках чувств обязательно прячется любовь. Так было у них, и теперь Данте за эту любовь, неравномерно разделенную, мечтал наказать соперника. Н.Ч. не думал, что выросшие в Кварталах мальчики не поделили чувства, зато они способны были друг друга за них наказывать. – …Удивительная Варлам скотина. Все-таки сложилось.

На операционный этаж могли заглянуть далеко не все работники Аукционного Дома. Из штата, наверное, и вовсе допускалась одна Ида Плюшка, потому что только она, с ее душным липовым чаем и скрипучей тележкой, могла выманить Варлама вниз – так сильно он не переносил ее присутствия на этаже. Тем не менее каждый Аукцион реципиенты, повязанные золотыми браслетами, доплачивали, и Рада закрывала их в смотровой, где они наблюдали за операциями и ждали своей очереди. Н.Ч. был против, Варлам – тоже, но работа с гостями – прерогатива Рады, а в коллективе водилось правило: не суй нос в чужие обязанности, откусят.

– Это наша ’епутация, это б’енд, – из раза в раз повторяла Рада, и все берегли свои носы.

В смотровой находились еще трое, не считая Лисы, Адриана и Данте. Две женщины и мужчина переговаривались полушепотом. Одна женщина покачивала ногой в туфле, другая теребила ножку бокала с водой, мужчина обхватил себя руками и сидел нахохлившись как воробей, маленький и бледный от душевного голодания. Все нервничали, но ни в коем случае не были лишними в этой смотровой, наоборот, максимально с ней совпадали, настолько, что могли себе позволить отвлекаться на пустую болтовню и не обращать внимания на то, что происходило внизу. Лиса, Адриан и Данте не отводили взгляда от стекла, но и сказать ничего друг другу не могли тоже, хотя у каждого в горле застряло слишком много слов.

– Данте… – начала было Лиса, но он положил руку ей на колено, его пальцы утонули в складках платья, и Лиса отвернулась, как если бы он заткнул ее своим коронным «хватит».

Ей хотелось вскочить и закричать, что Варлам про них знает, наверняка знает лишнее; впрочем, кажется, они зашли уже слишком далеко и любые предупреждения бесполезны. Адриан, сидящий рядом, согнулся, почти спрятав лицо между колен.

– Блевану… – просипел он, и трое их соседей на всякий случай отодвинулись.

Адриан не блеванул, просто отрыгнул под ноги, и Лиса погладила его по спине.

Дверь в смотровую открылась, когда Адриан влажно сплюнул на пол. Передернуло всех, даже Лису, но она еще раз пробежала пальцами от лопаток до основания шеи, пускай Адриан не замечал ее, чувствовал лишь звенящий хаос мыслей в голове и привкус желудочного сока.

– Решительно жалкое зрелище. – Варлам по-птичьи склонил голову набок и поморщился.

Он надел халат поверх красного костюма и застегнул его как положено, на все пуговицы, еще как положено притопнул пяткой два раза. Он не мог смотреть на Адриана спокойно. Как только тот поднял лицо, Варлам снова услышал мамин крик: «Сообщение, сообщение для Короля!» – потом выстрел и давящую тишину. Она и без этого являлась ему слишком часто, и лицо Адриана это усугубляло. Лицо Адриана походило на предротовую воронку миноги, этим лицом он присасывался к Варламу и мощным языком с теркой вылизывал его воспоминания, выскабливал страхи наружу, цеплял на крупный зуб мамин голос.

– Идем, почетные гости – вперед, – пробормотал Варлам тише, стушевавшись, он старался не смотреть на Адриана, чтобы тот к нему не присосался. Тик-тук-тук. Похлопал себя по нагрудному карману и вышел.

Адриан пошел за ним, все еще чувствуя теплоту Лисиных пальцев между лопатками.

В операционной висел едкий, режущий глаза запах, Адриан закашлялся, когда его окатили из шланга парообразным дезинфицирующим средством.

– Блядь! – Глаза вот-вот вытекут из глазниц. – Обязательно так?!

– Нет, – пожал плечами Варлам, усаживаясь за пульт управления у стены, – но мне очень хотелось. Раздевайся по пояс и ложись; не забудь, что в среднем один морской конек из ста доживает до зрелого возраста.

Они оба старались не замечать, не слушать друг друга, не слышать. Адриан мог бы решить все по-старому: вцепиться Варламу в лицо, выбить плаксивые всхлипы. Все лишнее. Адриан озирался по сторонам, зацепился взглядом за накрытое тканью тело, виднелся один удивительно бледный локоть.

– Мертвяк? – Адриан хотел было подойти, чтобы увидеть лицо своего донора.

– Запрещено! – взвизгнул Варлам, прокатившись на стуле на колесиках от пульта к Адриану и вклинившись между ним и донором. – Конфиденциальность! Ложись! – Он подтянул ткань на теле, закрывая еще и локоть, похлопал себя по карману на груди, крякнул. – Нет. Пока жив.

Адриан не стал спорить. Он видел херову тучу мертвяков, но сейчас ему было не по себе. Здесь смерть казалась неправильной, слишком жестокой.

– Принято. – Адриан медленно разделся, отирая пальцами сухую кожу предплечий, ежась.

Лиса чувствовала, что сердце у нее дрыгает-передрыгивает, норовит выскочить, она не могла смотреть, как Адриан делает это с собой. Но каждый из них сделал выбор, и она уважала его. Старалась. Их соседи все так же переговаривались, мужчина даже повернулся к смотровому стеклу спиной, всем своим видом демонстрируя, что благосклонность Аукционного Дома к квартальным его не устраивает. Лисе хотелось заехать ему культяпкой промеж глаз, потому что именно это ее так раздражало в городских. Лиса оторопела: впервые, пусть и про себя, она произнесла «городские», будто провела наконец черту и больше им не принадлежала.

Chopin. Nocturne in E-flat major, Op. 9, No. 2

Такт 12/8 1/8си |

1/4соль* 3/8соль фа соль 1/4фа* 1/4ми, 1/8си |

1/4соль группетто (ре, до, си, до) 1/4до 1/8соль 1/4си* 1/4ля 1/8соль |

Лиса простучала пальцами здоровой руки по подлокотнику.

Операционный стол был холодный. Варлам пятнадцать минут обтирал его льдом. Когда внешняя температура опускается ниже оптимального уровня, все обменные процессы у холоднокровных животных замедляются, а Адриан весь из себя лесная лягушка – мерзкий, и сердце-сосулька не бьется. Варлам надеялся, что Адриан так и останется лежать, выпотрошенный и замерзший, но тот лишь неприятно передернул плечами и потер раскрасневшиеся от волнения щеки – кровь все-таки гоняла в нем жизнь.

– Слышь! – окликнул Адриан Варлама.

Варлам готовил операционное поле, и у него едва заметно дрожали руки. Тремор был с ним несколько дней, это значило, ему очень нужны лекарства, но еще больше ему нужно было каждой клеточкой мозга осознавать происходящее, когда он сделает то, что собирался, – ради желтых занавесок и хороших дней.

– Я знаю, у нас не сложилось.

Варлам замер. Тик-тук-тук. Выстрелы стреляли-выстреливали-перестреливали, дробили ему голову.

– Но, может, проехали? – Адриан цедил слова сквозь зубы, так нужно было.

Он теперь был Королем, а Варлам – почти единственный, кто мог поддерживать его жизнь в дальнейшем на душевной игле, создателю операций по пересадке душ не так долго осталось, лучше перестраховаться. К тому же Влад одобрил бы. Он так легко прощал, вот только Адриан не умел так же, и извинения выхаркивались из горла вместе с мокротой.

– Мне правда жаль, – добавил, подавившись.

Варлам долго смотрел на него в ответ, прежде чем улыбнуться.

– Как сказал однажды мой начальник, это было давно. Прошлое в прошлом.

Варлам надел на Адриана кислородную маску и отправился к пульту.

Адриану было жаль, они оба понимали: прошлое не остается там, где ему полагается, оно виснет на шее булыжником и волочится за тобой по земле все последующие годы.

– Очень важно не шевелиться. – Голос Варлама звучал сухо, по-деловому, ненадолго он вновь стал собой, полностью погрузившись в операционный процесс. – Я буду озвучивать этапы операции вслух. Повторяю: ни в коем случае не шевелись… Десять секунд до старта.

Он принялся отсчитывать вслух, и у Адриана вспотели прижатые к ледяному операционному столу ладони. Он всегда мечтал стать Королем, и вот он Король. Еще он мечтал о душе, и вот она почти у него. Тем не менее внутри по-прежнему было больно, и эта боль не заливалась «Кома-Тозой». Адриан закрыл глаза, и перед глазами замелькало: прозрачная радужка, сбитые в кровь костяшки, скрученный в животе жар, тяжелые ботинки отца.

– Вывожу донора из наркоза.

Уже давно доноры оставались под седацией и не приходили в сознание до конца, уже давно процесс был обезличен настолько, что для Варлама они слились в сплошной поток экземпляров и оболочек, удачных и не очень, но он смутился, похлопав себя по нагрудному карману. Тик-тук-тук. Как явно под покрывалом проступали Владовы черты, странно даже, что Адриан не узнал, не увидел пока еще того, кем дорожил больше всего на свете. В природе редко встречаются китовые акулы. Они напоминают призраков и пугают своими размерами, на деле питаются планктоном и вполне безобидны, у них даже зубы совсем мелкие. Влад походил на такую акулу – он никогда не кусался по-настоящему, и его Варламу действительно было жаль. А душа у него еще и сильная, Варлам отметил это по показателям Душелокатора, это не донорская душа, конечно, а великолепная ведущая. Ведущая на ведущую, Варлам подозревал, что́ выйдет в итоге, мальчишки, как привыкли, еще поборются.

– Не шевелись. Начинаю второй этап.

Умница-616 потянулась к Адриану. Лиса, которая все это время, не отрываясь, следила за происходящим, покачала головой. Она не слышала переговоров соседей, не слышала даже собственного дыхания, хотя оно рвало горло, – странное чувство, будто дышать совсем неестественно. Клешня Умницы-616 долго не могла закрепиться, татуировки, покрывавшие тело Адриана, сбивали ее, наконец она нашла нужную точку – островок бледной кожи. Все это длилось мучительно долго. Клешня, вжавшая Адриана в операционный стол, ползущий по трубке собирающий кристалл, стук крови в ушах. Лиса про себя отсчитывала секунды, как в тот день, когда сидела у палаты умирающего Якова.

– Операция завершена. Медленно поднимайся, не вставай сразу. – Варлам стянул с Адриана покрывало, ощупал собирающий кристалл – легкое покраснение. Убедившись, что все хорошо, отправился заполнять бумаги, невзначай стянув покрывало и с донора тоже.

Глаза Влад так и не открыл. Варлам ввел ему увеличенную дозу седативного, бездушевный шок прошел незаметно. Лицо Влада выглядело умиротворенным, только на груди почернело несколько вен – Умница-616 неизменно травмировала оболочку при извлечении души. Варлам не оборачивался, ведь все это оболочка, не живой человек и не мертвый, сосуд, на этот раз ему пришлось повторить это про себя. Тик-тук-тук.

Адриан сел на столе, дрожащей рукой ощупывая зудящую яремную ямку.

– Информация о возможных побочных эффектах у тебя имеется. – Варлам сутулился все больше, практически вжимаясь носом в рабочий стол. – Особенно воздержись от употребления наркотических веществ, душа донора не имеет к ним резистентности.

Адриан поднял глаза на Лису, она улыбнулась в ответ, и теплота ее пальцев вновь прошлась меж лопатками. Адриана передернуло:

– Хреновасто.

– Это нормально. – Голос Варлама окончательно превратился в хрипящий полушепот.

В груди расползалось странное чувство – понимание, что тебя вот-вот схватят, но ты не знаешь точно, когда наступит та самая секунда и все перевернется окончательно. Адриану распирало грудь, он словно наполнился до краев чувствами, в природе которых пока еще не мог разобраться. Несмотря на то что мир перед глазами вело, все казалось ярче, четче, правильней. Теплота разливалась по венам, и сердце забилось чаще, и в желудке трепет, и снова тошнит сильнее прежнего. Адриан немного перестал быть собой, но в то же время чувствовал полноту волнения, бурлящего в теле, как тогда, еще в школе, когда учительница Татьяна впервые оставила его после уроков, а Влад, хоть ничего не делал, потянулся следом, просто потому, что не отсиживаться вместе было бы по-дурацки. Как тогда, когда он впервые попробовал пышки и узнал, как пахнут сахар и мамы. Как тогда, когда впервые его кольнула тату-машинка, кожу щипало и тянуло. Целый вихрь первых разов подкатил к горлу и тут же осел, Адриан ими переполнился. Он не знал, что после пересадки реакции другие, а то, что с ним происходило, называлось единение душ, и этот феномен даже Н.Ч. еще не исследовал, для этого требовались целых две родственных души и одна мертвая оболочка.

Сначала Влада увидела Лиса. До этого она встречала его один раз: Данте водил Лису на бои. Влад дрался быстро и чисто, без подлянок, хотя Данте бурчал что-то про технику – она не запомнила. Данте рассказывал, как все детство гонял их вместе с Адрианом по Дворцу, этим двоим наказания всегда были до звезды. Лиса не знала всей правды, но она видела, как менялось лицо Адриана, когда упоминали имя его лучшего друга, Лиса слишком часто встречала похожее выражение в зеркале. Скорбь ни разу не романтична, она уродливо перекашивает лицо. И неважно, умер ли твой человек или жизнь просто выдрала его у тебя из рук. Неясно, что хуже. Тогда на ринге Влад был потным и раскрасневшимся, а сейчас лежал на операционном столе, словно в пыли, матовый. Лиса зажала рот ладонью, врезавшись культей в смотровое стекло, заколотила изо всех сил – нет-нет-нет! – что было мочи.

Адриан поднял на нее взгляд, он был в расфокусе, в каком-то блаженном состоянии, встал, покачиваясь, бессмысленно повертел головой и тогда увидел тоже.

«Тебя убьют первым, – сказал Влад, сжимая тисками шею Адриана, – ты та еще ублюдина». Адриан рассмеялся и кивнул: он был согласен. Это было еще до того, как отец прошелся по ним кулаками, до того, как стройка сожрала Влада насовсем.

Адриан ощутил: время – кисель и воздух выбили из легких. Он дотронулся до плеча Влада, дрожащими пальцами прошелся по черной паутине сосудов.

– Сука, вставай. Встань, блядь! – У Адриана попыток не оставалось, но он все-таки приложил ладони к его щекам, скользнул к подбородку и дернул голову на себя, коротким ударом приложив затылком о стол.

Адриан пробирался сквозь этот момент, отдающий вязкостью, Влад был еще теплый, но не реагировал, даже когда Адриан сполз вниз, повиснув на нем, как раненое животное, и завыл.

– После извлечения души оболочки коченеют быстрее обычного, – пробормотал Варлам, потеребив тело за большой палец на ноге. Тик-тук-тук. Влад не станет холоднее летучей мыши в спячке, но и без этого ясно: мертвяк. – Совсем как неживые, скажи? Решительно великолепно.

Лиса успела лишь дернуть дверь, ведущую в операционную, – так быстро все произошло дальше. Адриана подбросило, и он, одичавший, схватил Варлама за грудки, отшвыривая его к стене. Опрокинулись тележки с инструментами, все затрещало и загудело, только Лисины крики слышались приглушенно, она никак не могла справиться с заблокированной дверью. Адриан уселся на Варлама сверху, зажав его бедрами, с легкостью блокируя хлипкие попытки выбраться.

– Сдохнешь. – Обычно Адриан взрывался криком, его истерики не были новы или удивительны для любого, кто знал его дольше часа, а тут он бормотал невнятно, короткими ударами набивая Варламу лицо. – Сдохнешь. Сдохнешь. Сдохнешь. Сдохнешь.

Время – кисель, и оно вязло на пальцах, отдавало темно-красным и теплотой. Это было больнее отцовских берцев под ребрами, могилы матери и стройки, это было больнее всего, заглушало даже пощипывание в костяшках. Варлам хохотал, выплевывая ошметки крови и зубов, давился и опять хохотал. Тик-тук-тук. Вся голова Варлама превратилась в один сплошной выстрел. Ба-ба-бах, затихнет. Курица без головы может немного побегать, потому что, если головной мозг отделен от спинного, спинные центры могут работать автономно еще некоторое время. У Варлама, кажется, тоже не было головы, правда, и бежать он тоже не мог, ноги путались в желтых занавесках.

– Тревожная кнопка.

Лиса уставилась на мужчину, она не слышала, как он подошел. Он нажал на кнопку возле двери, и та разблокировалась. Лиса забежала в операционную, а трое так и остались стоять у смотрового стекла, на их лицах – неописуемый ужас, вот только презрение, видимо, перевешивало. Им было страшно лезть к квартальным, но куда больше они не хотели марать руки.

– Адриан, не надо! Оставь! Брось его!

Лиса навалилась на плечи, которые минуты назад ласково обводила пальцами. Она тянула Адриана на себя одной рукой, культяпка беспомощно соскакивала с голых, затянутых зеленоватыми разводами рук. От вида крови ее замутило, кровь отражалась от белых стен операционной и напоминала о том, как легко вместе с кровью выхаркивается из человека жизнь. Лиса снова почувствовала, какими липкими были ее колени, когда умирала Лилит. Окровавленный человек под ними вытащил из ее сестры душу, и Лиса не знала, зачем все еще пытается оттащить Адриана. Этот человек забрал самое дорогое у них обоих.

Раньше, до всего, мама подолгу укачивала Варлама на коленях. Она гладила его по голове, придерживая дужки очков, чтобы не съехали, и мурлыкала:

– Спо-о-ой мне-е-е… эту-у-у песню-у-у… чтобы я душу прода-а-ала-а-а-а…

От мамы пахло жареной картошкой. Кроты могут грызть картошку. У мамы были опухшие в суставах пальцы, почти кротовьи. У кротов сорок четыре зуба, мама тоже улыбалась частыми рядами мелких зубов. Варлам уже не смеялся, а булькал и был почти уверен, что его мама все-таки самка крота. Прихлопнули ее тоже по-кротовьи.

Они поборолись еще недолго, в какой-то момент Адриан завалился назад, придавив Лису к полу. Варлам ворочался еле-еле, как подбитая птица или червяк.

– Твою мать, Данте! – До нее дошло, что все эти растянувшиеся моменты они были одни.

Лиса завертела головой, пытаясь понять, почему Данте все еще не прекратил все это. Она подняла глаза – Данте не было. Все это время его не было. Операционная загрохала, дверь снаружи явно пытались вскрыть. Лиса баюкала Адриана на руках, зарывшись лицом в его волосы, пока он вздрагивал и трясся.

– Он не придет, – просипел Варлам, хихикнув, – вернее, он просто издал похожий звук, а его слова Лисе с трудом удавалось разобрать. – Что только любовь с людьми не делает. Много чего, но делает – еще больше.

В самих торгах не было ничего интересного. Люди торопились, поднимая цену, запредельный шаг Аукциона не смущал, ставки перебивались, подхватываемые и накручиваемые Радой, пока она наконец ударом молотка не выносила приговор очередному донору. Каждый удар напоминал Н.Ч. о той, у кого в свое время не было выбора, первый и последний приговор, который он вынес сам, за всех последующих он мысленно снимал с себя бремя ответственности. На время торгов основной свет в зале приглушали, чтобы лучше было видно проекции, люди волновались и потели в своих нарядах. Н.Ч. закончил еще один ряд и потянулся за новым цветом, сверил квадратики – в нижний левый, верхний правый, утягивая не до конца, в петлю, еще раз в нижний левый и затянуть. Тех, кто доплатил за операцию в особом порядке, уводили на верхние этажи, туда же забрали гостей из Кварталов. Н.Ч. теперь не включал монитор, не требовалось, – он и без этого знал, что будет дальше. Торги не интересовали Н.Ч., потому что было ясно: настоящие ставки делались не там.

Скрипнула дверь, Н.Ч. бросил взгляд в зал, где Рада расхаживала по сцене, как дрессировщик на арене цирка. Удар хлыстом – начальная цена – удар хлыстом – кто больше? – удар хлыстом – продано.

– Ты перебил мою охрану, – протянул Н. Ч. Он повернулся в кресле, не глядя на Даниила, мысленно продолжая отсчитывать крестики и перебирая мнущуюся ткань в пальцах. – Все берешь силой. Ничего не изменилось и за столько лет, Дань.

– Зато до тебя добрался.

– Добрался… – задумчиво повторил Н.Ч. – На те этажи без специального допуска ни зайти, ни выйти. И все же ты здесь.

Н.Ч. слабо улыбнулся. Разумеется, это он позволил ему прийти. Н.Ч. не думал, что смотреть на Даниила окажется так тяжело. Он наскоро мазнул по Даниилу взглядом, а дыхание перехватило, Н.Ч. на мгновение сомкнул веки – и снова, как и семьдесят с хвостом лет назад, пахнут тополя и черемуха, звенят стаканы. Удивительно, какие мелочи человеческий мозг протаскивает за собой через жизнь. Н.Ч. осталось всего несколько стежков.

– Трахаешь девчонку Тобольских? Ляля бы тебе не простила.

– Не надо. У нас одна боль.

– Значит, трахаетесь с болью, не друг с другом?

Они оба, пожалуй, слишком часто представляли этот разговор, он отпечатался на подкорке, это чувство, будто нужные слова давно найдены и подобраны, но сейчас они говорили совсем иное, просто чушь. Н.Ч. было обидно за Лялю, за себя, за то, что Даниил смог найти в сердце место для чужой, там, где они, как я думала, отлили памятник одной любви.

– Знаешь, – Н.Ч. отвлекся от вышивки, еще закурил, по-городскому зажав сигарету, оттопырив мизинец, затягиваясь, пока дым не начал разъедать горло, – я все думал, почему ты не убил меня сразу… Столько лет ждал, занимался непонятно чем, притащил своего этого… – Н.Ч. переключил мониторы на операционную, где все уже возились – катались окровавленной кучкой по полу, не разберешься, где чья конечность, одна культя младшей Тобольской страшно дергалась туда-сюда. Н.Ч. указал сигаретой на оболочку на столе: – Мальчишка сдох, потому что тебе взбрело в голову дать своему Королю душу, мой глава Банка окончательно отъехал, вон что устроил, еще твоя подружка. Столько суеты, столько лет – зачем, Дань?

Даниил долго смотрел в монитор, не дернувшись, не шелохнувшись.

Н.Ч. кивнул:

– Насрать тебе и на пацанов, и на подружку.

– Я не мог сделать этого тогда.

– Не мог, – поддакнул Н.Ч.

– Мы были связаны, Ляля нас связала.

Н.Ч. поднялся, разложив вышивку на столе, любовно погладив тугой рисунок из ниток, достал из тумбочки пистолет и подошел к Даниилу почти вплотную. Даниил был выше на полголовы, его разросшаяся борода щекотала Н.Ч. лицо. Близость отдавала болезненной вязкостью, закроешь глаза – и вот: кудри, пригоревшие драники, ее лицо. Столько лет Лялино лицо. Обычно человеческая душа вмещала множество чувств, растягивалась как шарик, наполненный водой, но в ней камнем бултыхалась одна, та самая, к которой человек каждый раз обращается мыслями, стоит заговорить о любви безусловной.

Они постарели. Пускай их лица, полируемые пересадками, почти не изменились, разве что несколько морщин изломали кожу в уголках глаз и губ, в душе они обветшали, истрепались. Н.Ч. бросил недокуренную сигарету на пол, придавил ее ботинком. Он страшно устал, задолбался бегать наперегонки со смертью. От Даниила пахло все тем же парфюмом и табаком, и Н.Ч. слышал Лялин смех, когда она зарывалась в шею Даниила и шумно втягивала воздух, занюхивала рюмки его запахом. Разве они жили с тех пор? В каком-то смысле смерть все равно выигрывала.

– Ты хочешь убить меня или избавиться от душ?

– Всего понемногу.

Н.Ч. усмехнулся и вложил в ладонь Даниила пистолет, огладив его кисть пальцами, – у Даниила всегда были грубые руки, ударнические.

– Тогда позаботься о них. – Н.Ч. указал то ли на мониторы, то ли на одностороннее стекло, за которым сидело множество людей, и все – рабы душ. – Не будь жестоким, ты все еще зефир, правда, внутри и задубевший.

Ляля любила залезть к Даниилу на плечи, теребить его щеки сверху и говорить, что вообще-то Даня – зефирина, только снаружи – твердая корка шоколада, а так – сущая мягкость.

Даниил воткнул дуло под горло Н.Ч., и тот сглотнул, не отступив. Они смотрели друг на друга, кожей ощущая, как между ними ворочаются – нитки, иголки, душные разговоры, Лялины истерики. Все свернулось в комок, как пережеванная бумага, и склеилось. За спиной Н.Ч. в мониторе загремела сигнализация, без Рады и специального допуска до них не сразу доберутся, у них-то время еще оставалось, совсем немного, но все же. Общая тревога по Аукционному Дому не сработает, любая непредвиденная ситуация на операционных этажах должна там и оставаться. Даниил наклонил голову, поджал губы, и Н.Ч. усмехнулся – все-таки что-то там шевелилось, все-таки,

душа моя, он тебе изменил.

Мучительно долго. Потом Даниил сунул пистолет обратно Н.Ч. и ушел, даже не хлопнув дверью напоследок.

– Ожидаемо, – буркнул Н.Ч., возвращаясь к вышивке.

Даниил не выстрелил, потому что в жизни не смог навредить тому, кто принадлежал Ляле, все ее хотелки и вещи, даже люди, обретали неприкосновенность, а у Н.Ч. в глазах угадывались ее, такие же голубые.

Так-то.

Еще потому, что он и правда зефир, даже оттаял, уже для другой.

ты бы его не простила.

Осталось пять крестиков. Пять диагональных стежков вниз, обратно, на изнанке продеть через рядок, затянуть и откусить нитку. Ляля учила – зубами, так оно к телу ближе, к душе. Н.Ч. разложил вышивку на столе, любуясь сходством, угадывая в смазанных линиях все ее черты, выпирающий даже на ткани характер. Посередине лба нитки были затянуты слишком сильно, так что образовалась складочка, Ляля взаправду так хмурилась – когда ревновала, когда выкройка не удавалась, когда оба любили недостаточно сильно или перелюбливали, в зависимости от ее настроения, но они редко угадывали, потому что Ляля крутила их любовь на пальце и чувствовала все с точностью наоборот.

В зале за смотровым стеклом зааплодировали, Рада глубоко поклонилась, торги подошли к концу, и люди, переполненные впечатлениями, предвкушением обновленной жизни, стали расходиться. Рада помахала Н.Ч. рукой, хоть, конечно, не могла видеть его снаружи, но она давно запомнила, где стоит его кресло. Н.Ч. откинулся назад, вздыхая, отпуская усталость во всем теле, особенно в ногах, они будто тянули вниз, под землю.

– Душа моя, я не стал простоквашей. Я – высшее существо.

Н.Ч. всю жизнь боролся со смертью, потому что очень ее боялся. Она забрала у него все, забрала Лялю, оставив воспоминания и нити, из которых Н.Ч. вышивал Лялин портрет, упрямо и методично. Каждый Аукцион Н. Ч. колол пальцы об иголки и удивлялся, почему его больше не трогало дело всей жизни, его аукционное чудовище, оно ему надоело, но он по-прежнему барахтался в луже из всего, что было «до».

Н.Ч. еще раз взглянул на вышивку, вздохнул и, подперев дулом горло, выстрелил. У смерти были Лялины глаза, голубые, как и его собственные, одинаково застывшие – навсегда.

После

Н.Ч. (Николая Чудотворского, как значилось в официальном свидетельстве о смерти) похоронили рядом с Лялей Вишневской. Так создатель душ и хозяин Аукционного Дома распорядился в завещании, которое пришло на адрес Рады Рымской на следующий день после Аукциона. Она же нашла Н.Ч., когда все случилось. По окончании торгов гости, по обыкновению, расползлись: кто оформляться на операции, кто доедать фуршет, глодать ножки крысы Ириски, кто по домам – драка за чужие души все-таки занятие утомительное. Тревожных сигналов на верхних этажах никто не слышал, тревоге расползаться было не положено. Рада погасила в зале свет, заказала уборку и, наспех подверстав файлы, по тоже давно сложившейся привычке отправилась наверх, в смотровую.

После Аукциона Рада оставляла себе сразу две души, и ей не терпелось. Ладошки дрожали и потели, во рту, наоборот, сохло, весь костюм превратился в душную смирительную рубашку. Она слизывала пот с верхней губы, у нее была ломка, с последней пересадки прошло несколько месяцев, и с каждым разом промежуток, когда Рада не чувствовала себя так, словно все тело грызут муравьи, сокращался. Поэтому она не думала о Н.Ч., все ее мысли устремлялись на верхние этажи, поэтому она продолжала бормотать о выходе, донорах и об изжоге после крысиного мяса, пока стояла в дверях, поэтому она сначала шлепнула стопку папок прямо на вышивку, обернулась и смотрела на распластавшегося в кресле Н.Ч. еще пару долгих мгновений, прежде чем закричала. Первое, что пришло Раде в голову, отчего ее всю искорежило и поломало, – мысль о том, что ее операцию, наверное, придется отложить. Безусловная власть зависимости над человеком. Дальше все кувыркнулось и покатилось, Аукционный Дом сложился, как карточный домик, потерявший главную опору. Рада врубила сигнал тревоги, и здание заорало навзрыд, оплакивая создателя. Все, слышавшие писклявый повизг сигнализации, уже тогда поняли, что случилось не страшное – смертельное. Рада осела на пол, плотно обхватила себя руками (ботфорты скрипели) и зарыдала от ужаса, но больше от нестерпимого жжения в районе яремной ямки.

На похоронах собралась толпа, а те, кого не вместил огромный зал, остались дома, в кафе и ресторанах, расселись везде, где были телевизоры, трансляция была доступна всем жителям Города. Н.Ч. хоронили в закрытом гробу, тоже по его личному распоряжению, которое, впрочем, было весьма уместно, учитывая, как размозжило ему голову. К тому же Н.Ч. и при жизни свое лицо скрывал, и после смерти он принципам не изменил. Говорили слова, как положено, только хорошие, все сплошь пустое. Говорили о душах, об Аукционе, о неоценимом вкладе в Прогресс, о научном наследии. Какая потеря, какая трагедия, прочее, прочее. Никто не сказал о том, каким он был человеком, одна Рада заметила, что Н.Ч. редко улыбался, но, если его губы все же трогала теплота, можно было не сомневаться: она заслуженна. Некому было поделиться воспоминаниями или общей шуткой, словом, в тот день хоронили собирательный образ, светило, не человека.

Почему упокоиться основатель Аукционного Дома должен был непременно рядом с Лялей Вишневской, тоже не знали; постфактум выяснили, что все это время Н.Ч. оплачивал содержание ее могилы. По базе Ляля скончалась в *114 году в результате несчастного случая, работала швеей, на том и все, ни преступлений, ни достижений, скучная для публики блеклая жизнь. Это на самом деле мало кого заботило, всеобщее горе концентрировалось на каждом в отдельности и там же замыкалось, оплакивали не Н.Ч., а себя: что с ними, несчастными, теперь будет. Многие отказались от первых пересадок, сидящие на душах запаниковали, словно Н.Ч. своей смертью перерезал всему Городу трубы в кислородном баллоне, и Город медленно задыхался. Раду на похоронах не спасали даже заплаканные глаза, ее кожа светилась изнутри чужими душами, это значило, что операции все же проводились, чудовище продолжало так или иначе участвовать в гонках со смертью.

– Чудесно выглядишь.

– Особенно ослепительна сегодня.

– Вот уж Прогресс, что за красотка.

Сколько Рада ни терла глаза, ни размазывала тушь, она все равно выглядела отлично. Отлично выглядеть на похоронах неприлично, и Рада ругалась, смачно и матом, правда мысленно, чтобы монитор не влепил штраф, но охотнее гладила собирающий кристалл и вертела на языке послевкусие обеда – она снова впервые попробовала баранину, и мясной душок до сих пор приятно щекотал рецепторы. Побочки ее не мучили, слишком велика была эйфория, но для душевных наркоманов сразу после пересадки каждый день – побочка. Рада вздрагивала не только от комплиментов – пугали и перешептывания. Люди переговаривались, один вопрос, гуляющий ото рта к уху, волновал всех больше лежащего в гробу «великого»:

– Что будет-то? Что с нами будет-то?

В завещании, разумеется, значилось что. Оставалось по-старому. Варлам Кисловский сохранял за собой пост главы Банка Душ, Рада – распорядительницы Аукциона. Весь Аукционный Дом со всеми его обитателями, а также личные вещи Н.Ч., включая дневниковые записи, – Даниилу Краевскому. Еще на официальном чтении завещания все зароптали. Нотариус, дородный дедушка с неприлично роскошной для его лет блистательной шевелюрой, запнулся, повертел листок перед лицом – дальше-ближе. Тобольские, бездетные и лично униженные, вышли из зала. Но то, что выведено на бумаге, особенно за подписью с печатью самого Н.Ч., оспариванию не подлежало, как и авторитет семьи Краевских, то ли поруганный, то ли, наоборот, доведенный до маразматического абсолюта страшным квартальным прошлым Даниила, растянувшимся на столько десятилетий. Страх вновь и вновь смешивался с презрением, поэтому на похоронах уже пообвыклись.

Даниил к гробу не подошел, хоть внутри все свербело и кололось, было больно, а ведь все эти семьдесят лет Даниил жил с уверенностью, что ничего на свете он не желал сильнее. У него был шанс сделать это самому, он не смог, потому что у Н.Ч. и Ляли были одинаковые глаза. Даниил прижимал дуло к его горлу, отсчитывал про себя:

вот-вот, сейчас, можно.

Но не смог, Ляля бы ему не простила, а он и без этого перед ней виноват. Даниил успел добраться до операционного этажа. Ему приходилось цепляться за стены, чтобы не свалиться, не ослепнуть от врезающегося в зрачки света, приходилось моргать, чтобы избавиться от Лялиного лица, оно наложилось на лицо Н.Ч. и срослось с ним. Через них пробивалась Лиса. Их концерты с Адрианом вразнобой, непременно с душой, подчеркнутая серьезность и то, как она временами наигрывала пальцами одну и ту же мелодию. Чувства прорастают в нас против воли, как сорняки, и Даниил не мог выполоть их из себя, пускай ему казалось, что его собственная душа – поросшая полынью пустошь. Тревожная кнопка орала вовсю, охрана немного замнется из-за допусков, секретности, на которой Н.Ч. был помешан, но рано или поздно доберутся до них, тогда будет не спастись.

– Уходим! – Даниил еле оттащил Лису от Адриана, покрепче обхватив, прижал обоих к себе, даже Адриана – бьющегося, без конца верещащего.

Его боль Даниил чувствовал кожей, отголосками надрывного сердцебиения. Лиса держала себя в руках лучше, она вообще привыкла бояться тихо, в основном – лицо кирпичом и культяпка наизготове, только нервно водила глазами от залитого кровью Варлама до Влада и обратно.

– Мне жаль, так жаль, – выдохнул Даниил на ухо Адриану, впервые за столько лет со всей искренностью.

Варлам корежился и хрипел, старался смеяться. Даниил помнил, каким он был мальчиком – несуразным и увлеченным, Даниил замечал его в библиотеке, единственный постоянный посетитель. Отчасти ему было жаль Варлама, тот был проклят безумием по определению, все прочее оставалось лишь вопросом времени. Возможно, когда Адриан по глупости застрелил его мать, внутри Варлама что-то сломалось окончательно. Но жалеть Варлама целиком не получалось, слишком велико было горе Адриана. Влад лежал мертвый, не перепачканный кровью, как Ляля, но этого все равно не исправить.

Они выбрались благодаря золотому браслету Лисы. Укрылись в доме Тобольских, Валечка старалась не смотреть на квартальных, разливала чай молча, бубнила без конца: «Ну-ну…»

Валечка периодически трогала Лису за плечо, проверяла, живая ли. Она схоронила Лилит и Якова и третью хоронить не хотела, но кто Валечку спрашивал, ей самой без души оставалось не так много человеческих лет. Адриан сидел молча, изредка посапывая, ерзая пальцами по бедрам, пытался сам с себя снять кожу, избавиться. У Адриана душа трепетала от слияния, тело наполнялось энергией, светом, восторгом, будто тысяча крысиных усиков щекочет ладони и за ушами. Но в остальном он понимал: Влада больше нет, Адриан буквально проглотил его целиком. Даниил не пытался с ним разговаривать; единственное, что вообще требовалось, – удержать Адриана от глупостей, а в частности сейчас от Даниила – вывести их из Города. Тогда Михаил Тобольский и вошел на кухню.

– Па, помоги, ну пожалуйста, – Лиса закуксила с порога, не дав отцу и слова вставить.

И Даниил вдруг впервые, наверное, с такой отчетливой ясностью понял, какой же она все-таки еще ребенок. Всего двадцать. Еще меньше, чем было Ляле, в день смерти Ляле только-только стукнуло двадцать четыре. Данте сам себе показался невозможным стариком, присвоившим чужую юность по-извращенчески эгоистично.

Михаил Тобольский смотрел угрюмо.

– Мама скоро вернется… Не нужно ей видеть… – Михаил знал, что операции не было, шея его дочери чистая, щеки красные, наверняка теплые. Лиса так походила на Лилит, такая же острая.

Лиса упрашивала, Михаил молчал, и они боролись. Любовь к детям Михаил не одолел, такую одолеть не удается, неважно, что за дети – и живые, и мертвые. Поэтому, когда Михаил согласился помочь неудавшимся революционерам перебраться через северный пост, Валечка облегченно выдохнула: «Ну-ну!» – и пошла паковать Лисины вещи.

Лиса схватила одну сумку, нотные тетради сестры и никаких перчаток, протезов. Семейную машину Тобольских на постах не досматривали, после сорванных операций в Аукционном Доме никому не было дела до всего, что творилось вокруг. Даниил не думал, что их план прогорел, просто все смазалось.

Уже во Дворце Даниила догнала папка – от Рады Рымской, лично в руки. В папке – копия завещания, личные записи Н.Ч. и старые записи с камеры наблюдения.

Лиса была с Адрианом, они лежали, обнявшись ложечками, в постели. Пока все Кварталы затаив дыхание ждали, когда Король выйдет к ним с новой душой, первый в истории, Даниил с Лисой надеялись, что Адриан хотя бы не выйдет в окно. На всякий случай Даниил приказал укрепить в окнах на этаже Короля кованые решетки. Лиса боялась оставить комнату, они оба практически не ели и уж точно не мылись, покои Короля затянуло плотной вонью утраты. Даниил ждал, он из вежливости мысленно отсчитал Адриану срок, положенный для горя, срок, который в свое время он себе не позволил, но годы смягчили Даниила.

В его спальне всегда был порядок, и он не смел его нарушать. Папка от Н.Ч. притягивала, но Даниил не уклонялся от курса, поэтому сделал все по порядку: повесил на крючок шляпу, на плечики – пиджак, запонки – в шкатулку, рубаху – в корзину с бельем. Он методично продирался через созданный им порядок, прежде чем включить на проекторе запись. Даниил прикурил сигарету, повертел в пальцах между средним и указательным, хмыкнув, переложил между указательным и большим. Давно пора. Даниил успел лишь мельком глянуть бумаги, не зацепившись ни за завещание, ни за записку от Рады. Он весь был прикован к стене – белой стене, исполосованной подтеками и трещинами, на которой полупрозрачным изображением виднелись старая лаборатория, Машина-616, голая Лялина грудь.

Даниил не знал, сколько раз нажал на повтор. Ляля снова и снова умирала на белой стене, штукатурка подсвечивалась размытой краснотой ее крови. Время подтерло столько деталей. Даниил застонал, когда она подняла руку с двумя скрещенными пальцами. У Ляли были покатые плечи, Ляля боялась, Даниил только на записи заметил, как она несколько раз провела ладонями по плечам, будто страх стряхивала. Голос Н. Ч. звучал отдаленно, все равно каждое слово – обратный отсчет. Ляля умирала в ускоренной и обратной перемотке, в покадровом проигрывании. Даниил скурил черт знает сколько сигарет, держал их в дрожащей руке между средним и указательным – как ни старайся, себя из себя не выведешь, пускай он сам себе больше не был нужен.

Запись обнулилась и затянула заново, Даниил открыл замурованный личной печатью конверт.

Вне зависимости от того, какой будет наша последняя встреча, свой исход я и без этого знаю. Дань, я пытался обойти смерть, честно пытался, и я обошел, но она меня утомила.

Прошел не один десяток лет, прежде чем я понял, что вся моя жизнь – не души, а бесконечные воспоминания. О горелых драниках, нитках, о твоей недовольной роже напротив. Я давно живу в собственной голове – мутными обрывками того, что у меня осталось.

Ты хотел разобраться с душами – валяй. Я уверен, тебе хватит мозгов и такта истребить их, не торопясь, лишний раз не калеча невинных. Я сам не могу. Я творец, я привык создавать, а если уж истреблять – подчистую. Во мне нет жалости, нет человеколюбия. Даже лялелюбия мне не хватило.

Будь добр, по старой памяти. Ляля бы нами гордилась. А я уже не могу без нее. Я – к ней.

Твой,

Коля

– Сука.

Так Даниил и оказался на похоронах, подальше от гроба. Все вышло не по плану, но сейчас, когда Н.Ч. больше не было, можно было признать, что заклятый товарищ умел думать на шаг вперед, на несколько шагов вперед. Н.Ч. столько лет выстраивал пирамиду своего Аукционного Дома с упорством бобра, бревнышко за бревнышком, – и вот предлагал Даниилу ее разрушить. К гробу люди подходили по очереди, кланялись фотографии, на которой вместо нестерпимо голубых глаз Н.Ч. – только эмблема Аукциона (очертания собирающего кристалла), и отходили. Друг за другом.

Можно все бросить. Тогда рано или поздно до душ доберется Рада и ей подобные. Отдавать Аукционный Дом душевным наркоманам? Даже Даниил ненавидел горожан не настолько. Есть и другие варианты. Ограничить потребление, не принимать новых реципиентов. Ведущая истощалась, и того самого эйфорического эффекта, за которым гнались гости Аукционного Дома, не было. Он и не нужен, если задача – избавиться от этого всего. Восстановить естественный ход вещей, позволить людям жить и умирать в отведенный им срок, запретить распоряжаться чужими судьбами так, словно ценности они не имели вовсе. Больше не будет экземпляров и оболочек, люди увидят, что творят смерть. Открыть закулисья Аукционного Дома. В теории люди, конечно, понимали, что души для операций берут из тел других таких же людей. Но если крепко зажмуриться, жестокости не видно. Если зажмуриться и хорошенько заплатить, это не жестокость – благотворительность. В Кварталах на боях некоторые участники получали такие серьезные травмы, что последующая жизнь превращалась в бессмысленное существование, борьбу с болью и собственной бесполезностью. Спортсмены имели право попросить об эвтаназии, их умертвляли со всеми почестями и церемониальными прибабахами, потому что это лучше того, что им оставалось. Даже в этой традиции была жалость к ближнему. Даниил вообще давно запутался в том, где водится настоящая грязь.

После всех речей Рада объявила о начале фуршета – разумеется, скорбеть на голодный желудок не принято. От наследия Н.Ч. можно было избавиться, но требовалось время. Не просто время, еще и помощь единственного теперь человека, которому подвластны душевные секреты.

Варлам Кисловский не знал, сколько пролежал на полу операционной, глотая сгустки крови, морщась одновременно от боли и от попыток смеяться. Смех вырывался у него сам собой, пускай голова набухла и гудела. Ему мерещилось, что Умница-616 зовет его, издает ультразвуковую трель, как крысы для привлечения противоположного пола. Пол действительно у них отличался, и Варлам подполз, ерзая на спине, поближе. Он перепачканной ладонью отер прохладный Умницын бок и замычал. Варлам мог бы просмаковать триумф, но для этого у него слишком опух язык и кровоточили десны. Мамин силуэт то придвигался ближе, то практически испарялся. Для чего все это? Зачем? У мести, оказывается, совсем не было вкуса. Даже в бессвязности мыслей ясно было одно: хороших дней больше не будет, потому что мама давно умерла. Вся месть Варлама сложилась, как идеальный пазл, однако после нее ничего не осталось, такая же пустота, нещадящая.

Затем наступила темнота. Индиаканты живут на глубине до четырех тысяч метров, целая жизнь в темноте. Варлам не считал себя глубоководной рыбой, поэтому все это было нелогично, и он протестующе задергался. Но темнота не спрашивала.

Варлам некоторое время провел без сознания, потом пришел в себя, и Рада приказала медсестрам его привязывать. Несколько раз в день она ходила в больничное крыло и не без мрачного удовлетворения наблюдала, как Варлам метался на кровати, мычал – язык долго оставался опухшим, к тому же Варлам бесконечно обкусывал щеки. Все эти годы Раде хотелось пристрелить Варлама, как неугомонную брехливую псину, но Н.Ч. одергивал ее. Он вообще одергивал Раду по жизни: не делай то, не поступай так. Н.Ч. диктовал ей слова, мысли, вылепливал идеальную (для себя) распорядительницу Аукциона. Раде это нравилось, она соглашалась, покуда Н.Ч. баловал ее операциями, частыми, дурманяще сладкими пересадками. И все же Варлам раздражал гораздо сильнее. Рада отдавала распоряжения:

– Восстанавливайте медикаментозное лечение. Он точно поел? Не забывайте менять повязки.

Варлам резко превратился в священную животину, и Рада заботилась о нем. Впрочем, в последних распоряжениях Н.Ч. это тоже значилось, и Рада подчинялась ему по инерции. От Варлама невозможно избавиться, его ценность стала исключительна и безусловна, но Рада не могла удержаться от такой мелочи – пусть помучается. В конце концов, меньшее, что он мог для нее сделать, это немного пострадать.

К операциям Варлама допустили быстро. Во-первых, Рада не могла терпеть, во-вторых, как ни странно, Умница-616 помогала ему сконцентрироваться, и он чаще был спокоен. Короткие, нет, скорее непереносимо долгие пять-десять минут. Никто не мог разобраться до конца, вернулся Варлам в сознание или таблетки делали его податливым и безразличным. В общем кабинете теперь не царили тишина и порядок, потому что Варламу не было до них дела. Ассистенты начали общаться в голос, даже смеялись и еще громче хлюпали чаем, смакуя покой. Варлам либо сидел у себя, либо торчал в операционной, Рада следовала за ним по пятам, не буквально. Она наблюдала через камеры, чтобы не смел выпилиться. После Аукциона, когда Варлам снова садился на таблетки, апатия поджирала его, но в этот раз все было совсем по-другому.

Как раз перед похоронами Рада объяснила все Даниилу.

– Ты ж тепе’ь за главного… Он твоя п’облема, – добавила Рада, весело ухмыльнувшись. Она была чертовски хороша для траура.

– Оставил же мне, Коль… – Даниил осекся.

Он не видел Варлама уже давно, с того самого дня на дворцовой площади не смотрел на него по-настоящему, не считая пересмотра Договора и других мелких стычек.

Варлам не скорбел, он выключился. Его связь с миром натянулась и треснула. Даниил помнил разного Варлама, он знал его мельком, но и эти образы были яркими: очки, увеличивающие глаза мальчика в несколько раз, концентрирующие внимание на пытливом, жадном взгляде; ручонки, такие крохотные на книжных корешках, Даниил долгое время обновлял библиотеку для него одного. Варлам проходил по периферии внимания Даниила – и вдруг стал его центральной осью. На похоронах Варлама усадили в первом ряду, скорее для виду. Он покачивался на стуле, хлопал себя по нагрудному карману, которого не было, то покрикивал, почти кукарекал, то хныкал, и каждый раз, когда Варлам издавал слишком громкие звуки, кто-то сзади дергал его за рукав и предупредительно шикал:

– Мешаете!

Варлам сам себе мешал. Тик-тук-тук. Гроб казался ему слишком тесным, туда даже оленя не уложишь, даже самого мелкого – водяного, в них всего-то от десяти до пятнадцати килограмм, а не влезет, слишком длинные ноги. Варлам загундел. Бу-бу-бум. Тик-тук-тук. Когда мама жарила картошку, масло трещало на сковороде так, как если бы кто-то громко, но прерывисто пи́сал и струя рвано билась о воду. Зря он отобрал Влада, выдрал из жизни, Влад даже бил его не всегда, а по настроению или вместо Адриана. Адриан лупил больно, он мог сожрать целиком, как крысы обгладывали тела беспризорников. Влад бил в живот и, когда Варлам складывался пополам, ласково толкал его на землю, и Варлам заваливался на бок, как тюк с дерьмом. Адриан должен был загнуться от тоски, они же друзья, друг за друга – и в огонь, и в воду, и сдохнуть. Вот и должен был сдохнуть, звучало логично.

После похорон Даниил отвел Варлама в больничное крыло, куда его впопыхах переселили. Рада хотела запихнуть Варлама в каморку, Даниил настоял на нормальной палате с мягкими стенами, стерильной, где ничего не провоцировало воображение Варлама. Тот и так без конца что-то воображал, а в его состоянии это даже вредно. Пока они ехали в лифте, Даниил придерживал Варлама под руку. Они не разговаривали. Вряд ли Варлам был привязан к Н.Ч., но был многим ему обязан. Считай, всем. А такая благодарность самая живучая. Все эти годы Варлам был к Н.Ч. ближе всех остальных, тем не менее Даниил не видел в Варламе ни его отпечатка, ни тени, хотя Н.Ч. своей близостью отравлял всех. Варлам, быть может, испытывал боль, не причастную к похоронам. Лифт карабкался наверх медленно. Вдруг Варлам подпрыгнул, качнув кабину, и захохотал во весь голос, навзрыд, так что по щекам – слезы, истерика.

– Белый Кит-то умер!

Даниил смотрел на Варлама во все глаза, дыхание придушило, а Варлам рыдал.

– Выплывайте на гробах, Белый Кит уже мертвый!

Даниилу пришлось вытаскивать Варлама из лифта, практически волоком тащить в палату.

– Пихайте, пихайте его, успокоится! – крикнула медсестра, сидевшая у стенки.

Она не вскочила, как бывало раньше при появлении Варлама, подбадривала сидя. Даниил и правда буквально запихнул Варлама в палату; прежде чем захлопнул за ним дверь, разобрал только:

– Спичка-спичка зажгла всех и сгорела. Никакого Белого Кита.

Палата виделась Варламу зефирной утробой, зефир забеременел им и вынашивал его. Варлам трусцой обежал палату по периметру, полапал зефирные стены.

– Пальпация изнутри даже полезней, – заржал.

В палате были кровать и книжки, целое книжное море, Варлам их видел, пускай на самом деле их не существовало вовсе. Окно тоже было. Варлам сел перед окном на пол, дотянулся до невесомой желтой занавески, она просвечивала на свету, Варлам видел свои пальцы, но ткань все равно отражала тепло. Он потерся о занавеску щекой, носом, все лицо обтер, вдыхая запах, – точно жареная картошка, даже цвет такой же, если картошку нарезать тоненько-тоненько. Варлам пропихнул в рот краешек занавески и замычал. Какой же день был хороший!

Даниил вернулся в кабинет Н.Ч., который он вряд ли когда-нибудь сможет назвать своим. Здесь еще не прибирали, на личном этаже Н.Ч. все оставалось по-старому. Даже Ида Плюшка каждый день, ровно в восемь, оставляла у дверей тележку с завтраком: черный кофе, творог с персиками и драники. Вечером она молча укатывала нетронутую тележку, будто, если хоть немного нарушить привычный ход вещей, Аукционный Дом наверняка рассыплется, а кому в столь непростые времена нужны риски.

Даниил надеялся, что им с Н.Ч. теперь удастся хотя бы понять друг друга. Он долго перебирал бумаги в ящиках, читал письма и записи. Это было странное чувство. После Ляли ничего не осталось, во всяком случае у Даниила, и она превратилась в призрак. Даниилу казалось, что он может собрать Н.Ч. по кускам, что тот все еще с ним – заглядывает через плечо. Н.Ч. не избавился от вещей, хотя был до помешанного осторожен. Возможно, собственное «наследие» он считал неприкосновенным, возможно, он действительно сильно устал, задолбался до тотального равнодушия. Все мысли, все воспоминания, принадлежащие одному человеку, даже такому значительному, сжимались до размеров комнаты – четырех стен и деревянного стола. Для большинства и этого будет многовато. За дверью зашумело, Ида Плюшка покатила завтраковую тележку обратно к лифту.

Страница за страницей Даниил разбирал Н.Ч. на запчасти, проживая их жизнь до пересадок заново, – менялась только оптика, она принадлежала не Даниилу. Н.Ч. существовал сразу в нескольких измерениях: в одном были Ляля, Даниил, уютные будни и бесконечные склоки, в другом – тон ученого, которому чужды любые переживания, он конструктор, а подопытные – шестеренки, винтики, болтики. Что-то в Данииле отзывалось пониманием, что-то походило на несвязный бред. Но одно Даниил понял точно: даже если прочитать человека, строчка за строчкой, чужая душа – все равно черное пятно, не разглядеть, не вывести.

В тот же день Даниил в последний раз запечатал конверт Для Лисы Тобольской. Лично в руки.

Удалось, хоть и не так, как мы ожидали. Ты сильно рисковала, попытавшись отправить то сообщение. Нам повезло, что в день Аукциона даже ударники не видят дальше своего носа. Вернее то, что у них под носом. Коллективный душевный гипноз. С другой стороны, в этом мне видится недобрая насмешка жизни. Будь готов к достижению цели, как бы ни сыграл в итоге ее результат.

Я не думал, что снова окажусь в Городе. Тем более не думал, что Аукционный Дом станет моей новой тюрьмой, как будто я не маялся столько лет в плену собственных мыслей. Душнила, скажешь ты; Адриан согласится. И я согласен, но я стар и не могу не гундеть: кажется, до меня только доходит, сколько же мне, твою мать, лет. Все игры с бессмертием – бред. Так долго жить трудно и скучно. Я, честно, не очень хочу, но придется. У меня есть причины пожить еще чуть-чуть.

Совершенно ясно, что мне отсюда не убраться. Кто-то должен разобраться с душами, и это, увы, процесс небыстрый, но еще лет пятнадцать у меня имеется. Здесь я могу полагаться лишь на Варлама, это тяжело, он потерялся, и я не знаю, будет ли он вообще хоть на что-то способен. Бедный Варлам жил своей местью, и она его сожрала, как неприжившаяся душа, поэтому передай Адриану, чтобы постарался отпустить. Оно того не стоит. Я тоже посвятил свою жизнь мщению, я мстил за любимого человека (я знаю, ты догадывалась), в итоге мы с Варламом остались примерно в одном положении. Месть вершится, но у нее нет послевкусия. Месть ничего не дает, только отбирает.

Поэтому пусть Адриан отпустит, и ты тоже. Я знаю, в Кварталах тебе хорошо, хотя, как у настоящей горожанки, у тебя чертовски странные вкусы. Берегите друг друга, полагайтесь друг на друга – это все, что вы можете себе позволить. Пусть Адриан наблюдает за своим состоянием, операция понадобится нескоро, но и время летит быстро, вы и не заметите.

Повтори еще: душнила. Повтори хоть тысячу раз, я все равно скажу спасибо. Мои чувства к тебе всё такие же нежные, трепетные. Это не изменится, пускай мы и поменялись местами, развелись. Знай, каждый день шлю тебе ласковое «отщепенка», будь с этим счастлива.

Знаешь, читаю записи Н.Ч. и поражаюсь, каким он был человеком. Не скажу, что он вообще когда-то мне нравился, но я определенно был к нему привязан, оказывается, это было взаимно. Я это понимал, а теперь услышал это от него, почти лично. Не думал, что доживу до подобного.

Я подумал еще: Н.Ч. всегда жил в разных мирах и верил в каждый. Иногда эти миры соприкасались. Так и умерла наша Ляля. Нет, так он убил ее, перетянув из одного своего мира в другой, где Ляля не смогла прижиться.

Я, наверное, простил его, но так и не понял. Иногда закрываю глаза и кричу про себя: «Коля, ну какого хера, Коля!»

Впрочем, понимать его и не нужно. Не нужно лезть в чужие души, когда своя неразобранная.

Предлагаю потихоньку разбираться. А там – как получится.

Если.

Лиса сложила письмо пополам и на несколько секунд поднесла бумагу к губам – они прощались. Ответа она не напишет, потому что у нее свой долг, потому что ей придется провести между ними эту линию (заново), разделить чувства на городские и квартальные, там и здесь. Лиса знала, что не вернется. Папа обещал навещать, мама ничего не обещала, но тоже рано или поздно приедет, любовь к ребенку, к такому – далекому, но живому, ее притянет. Даниил (как непривычно думать о нем так) справится, это его ноша, Лиса ее примеряла. Лисе и Адриану тоже надо было справляться.

– Лиска, я иду в «Котик», тебя не дождаться! – Валечка всунула голову в дверной проем.

– Иди-иди. Мне тут еще разобраться.

– Ну-ну!

Валечка уехала в Кварталы с Лисой и приживалась на удивление охотно. Адриан приставил к Валечке двух крепких пацанов с красными лентами на штанине, и Валечка маячила по улицам, всё дегустировала. Местная еда ее удивляла, но она не брезговала, не пугалась ни запоров, ни диареи – по первости со всеми так. «Для еды должны быть все горизонты открыты», – приговаривала Валечка.

Особенно ей нравилось в «Жгучем котике», потому что Валечка оказалась фанаткой острого мяса и владельца заведения, который безбожно с ней флиртовал и угощал крысохрустиками.

Лиса за Валечкой не поспевала, у нее было слишком много дел во Дворце. Начать проще всего с меньшего. Лиса заняла старую комнату Даниила. Адриан хотел все из нее вынести, так принято, от старого жильца нельзя ничего оставлять. Лиса отказалась, она не была суеверна. Наоборот, ей нравилось жить, закутавшись в вещи Даниила, в те, что еще остались. Иногда Лисе мерещился его запах, слышалось дыхание и шорохи на соседней подушке, столько приятных призрачных следов. Ей нравилось смешивать его и себя и думать о том, что она все-таки влезла в его шкуру, отобрала его жизнь так запросто, что от восторга кружилась голова.

отщепенка.

Звучало как самая нежная похвала. Скоро в комнату привезут рояль ее сестры, пару старых вещей. Лисе хотелось обложиться и Лилит, пускай ощущение ее смерти слегка померкло. Лиса по-прежнему думала о ней слишком часто, особенно рядом с Адрианом, но горесть трансформировалась в тоску и стала даже приятной. Впервые Лиса ощущала, что Лилит наконец отпустила ее. Можно жить, сестра разрешила. Еще Лиса подолгу рассматривала свою культю. Об этом она не жалела и все еще в себе больше всего любила именно культю – основную партию можно наигрывать и без аккомпанемента, без таланта тоже.

– Лис, Паучиха! – крикнула Саша из-за двери.

Та самая Саша, которая фыркала на нее в Лисин первый день в Кварталах, вполне добродушно помогала ей освоиться и (опять же по приказу Адриана) присматривала за ней, чтобы никто из местных не смел рыпнуться, хотя все и без того знали, что у Короля новая отщепенка, и не совались.

– Ты ровная, Лис, – сказала как-то Саша и подарила Лисе кастет.

Лисе нужно было поспевать за модой Кварталов, поэтому она и вызвала Паучиху. Еще потому, что Паучихе Даниил покровительствовал лично, и Лисе было интересно. Паучиха вошла, волоча за собой огромный мешок, – женщина без возраста, длинные черные волосы, красивый большой нос с острым кончиком, как у хищной птицы.

– Это ты заместо Данте? – Голос у Паучихи тоже звучал по-хищному.

Она жестом велела Лисе влезть на табуретку, вытащила из рукава сантиметр и неторопливо обошла Лису кругом, присматриваясь. Лиса поежилась.

– Ага.

– Он хороший мужик был. – Сказала, будто похоронила. – Снимай куртку, как тебя обмерять прикажешь?

Лиса повиновалась. Она вылезла из рукавов, уже собиралась бросить куртку на пол, но помедлила – коснулась пальцами ребристых инициалов Д и Н. Это была та же куртка, в которой Лиса приехала в Кварталы в первый раз. Паучиха вытянула шею, с интересом разглядывая логотип.

– Ляля Вишневская, я ж знаю. Думаешь, чё, я про городских легенд моды не знаю? Еще как знаю. – Лиса кивнула в ответ. – Ток никогда понять не могла, что за логотип. Что это вообще за буквы такие – Дэ и Нэ?

– Дураки и нелюди, – машинально отозвалась Лиса, хотя теперь было ясно, что это два переплетенных имени – Даниил и Николай.

– Мда, – Паучиха хмыкнула и тут же забыла и о куртке, и о загадочных буквах, стала снимать мерки. – Ничё, накидаем тебе прикидов. Если ты заместо Данте, еще и отщепенка, я вам созвучные образы сделаю. Такая параллель, сечешь? – Паучиха подняла голову и улыбнулась, Лиса разглядела ее подозрительно хорошие зубы. – Да и должна я ему по гроб. Треш просто.

– Почему?

– Я бы без Данте давно сгнила. Паучиха должки возвращает. – С этими словами она похлопала Лису по ляжке.

Вечером Лиса зашла проведать Адриана. Она соблюдала правила, поэтому постучала, Адриан не отвечал, пришлось открыть так. В королевских покоях все так же пованивало потом, жеваными берцами, едой и немного сигаретами, сквозь воздух было не продраться. Лиса привыкла дышать мелко и через рот. Адриан сидел в кресле у окна, закинув ноги на подлокотник (он долго орал на решетки, потом смирился, посчитав это прощальным подарком Даниила). Там же он сидел и вчера, и за день до этого тоже. Когда приходила Лиса, они ложились на кровать в обнимку, но в остальном – у окна. Окно смотрело на дворцовую площадь, на неровные крыши, ближе к горизонту натыкалось на Стену, такую тоненькую в отдалении. Местные терпеливо ждали обращения Короля, назначили на сегодня, потому что больше ждать просто опасно.

– Без Данте нас шатать начнут со дня на день, а ему все похеру, – возникала Саша, украдкой, чтобы Адриан не услышал.

Лиса заглядывала к нему утром, Адриан уже перебрался из кровати на стул и всасывал «Кома-Тозу», единственное, что удавалось в него запихнуть. Пустые листы, которые оставила ему Лиса на полу, чтобы он написал речь, там же и валялись нетронутые.

– Зацени. – Новые берцы тяжело стучали по полу, Лиса дошла до середины комнаты и покрутилась. Адриан даже обернулся. – Паучиха привезла куртку и берцы. Остальное позже.

– Зачет, – отозвался Адриан равнодушно, хоть и закивал чересчур активно, стараясь, видимо, создать иллюзию одобрения. – Это самое главное. Без этого зачмырят. Саша подогнала ленту?

– Занесет.

Они замолчали. В последнее время они так и перекидывались этими з-з-звенящими фразочками. Они и раньше не то чтобы много болтали, но случившееся связало их окончательно, по-настоящему. Между ними столько: Даниил, души, Лилит, еще Влад. Каждый раз, приближаясь, Лиса пыталась разглядеть в Адриане белесые черты, но лицо его оставалось все таким же: сухим, только подсвечивалось изнутри.

Лиса дотянулась и погладила его пальцами между лопаток.

– Как речь?

Обычно Лиса не приставала к нему, слишком хорошо помнила свою скорбь, поэтому позволяла ему в ней топиться, но в Кварталах время течет иначе, у Королей слишком быстро выходит срок годности. Адриан дернул плечом.

– Как… Как Влад?

Адриан бросил на нее этот свой взгляд, будто он сейчас или завоет, или вцепится Лисе в лицо – Адриан одинаково способен и на то, и на другое. Он потер собирающий кристалл, блестящей каплей присосавшийся к яремной ямке.

– Все еще здесь. Постоянно стоит сзади и дышит в затылок. Оборачиваюсь – нет. Видится, слышится. Каждую гребаную минуту. – Адриан поджал губы, чтобы подкатывающие слезы не булькали в горле слишком громко.

Влад и при жизни напоминал привидение – такой же белый, пугал прохожих одним своим появлением. Душа его на ощупь, на вкус и на запах звучала невесомо, зато очень знакомо для Адриана: как мурашки по рукам, когда волоски щекотно топорщатся, только еще и тепло, приятно. Сразу после операции Даниил рассказал о душевных эффектах и побочках, обо всем, что так влекло к душам одних и отталкивало остальных. Адриан не чувствовал ничего. Нет, он чувствовал себя точно так же, еще гораздо спокойней, целей. Адриан с детства волочился за Владом, и даже потом, когда они не общались, он мысленно пытался дотянуться руками до его лохматого затылка, проговаривал реакции – особенно если знал, что Влад бы точно не смолчал, высказался. Адриан словно всю жизнь у него переспрашивал: а можно так? Больше переспрашивать не хотелось, ответы находились сами собой, и от этого все вокруг выглядело умиротворенным. Адриан не срывался, не бежал, он затормозился, без конца трогал собирающий кристалл, татуировку на ребрах, все, что они делили на двоих. По возвращении в Кварталы Адриан даже не плакал, подвис в междумирье, где чувствовал себя так непоколебимо и надежно. Для этого человеку нужен человек? Человек человеку нужен, чтобы болтало из стороны в сторону, друг к другу и обратно, а человек в человеке, оказывается, нужен, чтобы застолбиться, уравновеситься. Единение душ.

Это Адриана и пугало. Влад умер, им даже тело не отдали, Адриан разрывался от боли изнутри, но боль концентрировалась в мозгу и давила на виски. В теле, в сердце и душе боли не было, он – напитавшаяся водой губка: течет, если надавить; если не давить, так и будет валяться мокрым ошметком. Влад умер, чтобы что? Помочь Адриану? Бред собачий.

Адриану не всралась ничья помощь.

Адриан давил на яремную ямку и плакал.

Адриан свешивался со стула и отхаркивал вязкую слюну прямо на пол, его тошнило, но не рвало, разве что один раз «Кома-Тозой» и желчью.

– Может, хер бы с этим? – Лиса все еще ругалась осторожно, по привычке оглядываясь, ждала, что монитор зафиксирует штраф. – Свалим, и все, новый Король найдется.

– Старые живыми не уходят.

– У старых и душ никогда не было, времена меняются.

Адриана порой раздражало Лисино упорство, она вознамерилась привести его в чувство и только и делала, что сосала из него остатки самообладания.

– Не-не. – Адриан покачал головой. – Влад не для этого умер. Не для того, чтобы я свалил по-крысяцки.

– По-крысяцки, – повторила Лиса.

Она повторяла все непонятные ей слова, и это тоже порядком бесило.

– Я обещал, что ради него попробую со всем разобраться. Чтобы хотя бы выживать можно было, сечешь? Теперь – нахера? Без него – нахера?

Снова перестук в дверь – и открылась, не дожидаясь ответа. Мама Влада несла большую миску, накрытую тряпкой.

– Народ подтягивается. – Мама Влада кивнула на окно: народ действительно собирался, распределялся по кучкам.

Когда ей сообщили о сыне, она вырвала несколько клоков волос, хорошо, что она и раньше обвязывала голову платком. К Адриану она заходила, как и Лиса, почти постоянно, хоть он и смотреть на нее не мог, совсем, так стыдно ему было. Она поставила миску Адриану на колени и, встав позади него, обняла одной рукой и поцеловала в немытые волосы. Лиса замялась, она видела, как Адриан весь напрягся, замер, у него даже вена на виске вздулась. Мама Влада пробежала пальцами по его шее, погладила собирающий кристалл.

– Удачи вам, мальчики. – Почувствовав, как после этих слов плечи Адриана задергались под ее рукой, мама Влада горячо зашептала: – Ладно тебе, Адрик. Все хорошо. Вы как один были. Как один.

Она пропустила сальные пряди через пальцы, почухала голову, как делала всегда, только раньше ей требовалось две руки – для двух голов.

Адриану не надо было поднимать тряпку – пахли пышки в сахарной пудре.

Лиса ушла вместе с мамой Влада, а когда вернулась, готовая выволочь Короля на площадь за шкирку, Адриана в комнате уже не было, но его голос, звенящий, крепкий, продирался сквозь оконные стекла, и миска стояла на стуле. Пустая, припорошенная белым.

Благодарности

Я хочу выразить благодарность Марине Львовне Степновой и Майе Александровне Кучерской за их поддержку и веру в мир «Аукциона»: за то, что именно во время учебы в магистратуре появились первые главы Лисы и сцена Якова, родившаяся из этюда «нахамить пожилому человеку».

Спасибо Алисе Тарновской за то, что много лет назад создала визуализацию моих героев: она спасала и вдохновляла меня на этапе проработки мира.

Елизавете Васильевой – за консультации по вопросам музыки, терпение к моим бесконечным вопросам, расшифровку нот и за имя Василиса. За то, что любовь Лисы к Шопену нашла себя на бумаге. Также благодарю Полину Седову за финальные правки по музыкальным отрывкам.

Ирине Жуковой – за то, что первой прошлась по черновику романа с правками и комментариями «от корки до корки». За созвоны в зуме и любовь к Арсению.

Асе Михайловой – за долгие обсуждения готовой рукописи и моральную поддержку во всех сомнениях и переживаниях.

Всем, благодаря кому эта книга есть.

Примечания

1

Гомер. Илиада. Песнь двадцать вторая. Убийство Гектора. (Перевод В. Вересаева.)

2

Гераклит Эфесский. О природе. (Перевод А. Лебедева.)

3

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. (Перевод Л. Добросельского.)

Content

Яна Москаленко
Аукцион

Варлам

Василиса

Адриан

Помню

Продано

После

Благодарности

Примечания