Сборник

Самая страшная книга 2025

© Авторы, текст, 2024

© Парфенов М. С., составление, 2024

© Алексей Провоторов, ил. на обл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Важное уведомление

Формально составителем этой антологии указан Парфенов М. С. – на деле же он и другие люди, включая редактора «Астрель-СПб» Ирину Епифанову и координатора отбора Ирину Парфенову, лишь организуют сам процесс, помогая настоящим составителям – из народа.

Каждый год собирается группа добровольцев, которые читают сотни присланных в ССК историй и голосуют за те, которые им понравятся. Каждый наш ежегодник собран по итогам таких голосований.

Так что настоящими составителями (так называемой таргет-групой) этой антологии являются:

Александр Миронов (Санкт-Петербург)

Александра Сарасонова (Нижний Новгород)

Антон Каштанов (Санкт-Петербург)

Валентина Баринова (Тверь)

Валерия Гриценко (Обнинск)

Валерия Иванцева (Иваново)

Василиса Чайникова (Челябинск)

Виктор Гофман (Казахстан, Караганда)

Виктор Макоед (Майкоп)

Виктория Грищенкова (Мытищи)

Виктория Сурова (Москва, поселок ЛМС)

Виктория Шустрова (Москва)

Виталий Бусловских (Новосибирск)

Владимир Кутузов (Новосибирск)

Денис Козлов (Рязань)

Евгений Гайбарян (Москва)

Евгения Климова (Иваново)

Егор Назаров (Краснодар)

Елена Дыкова (Казахстан, Петропавловск)

Елизавета Казакова (Новосибирск)

Иван Тимашов (Москва)

Илья Артибилов (Германия, Лейпциг)

Илья Старовойтов (Курган)

Ирина Рудакова (Нижний Новгород)

Ирина Топунова (Москва, Подольск)

Ленар Закиров (Татарстан, Казань)

Людмила Кшевинская (Москва)

Михаил Погребной (Краснодар)

Наталья Жидкова (Нижний Новгород)

Ольга Гурьянова (Татарстан, Казань)

Ольга Сагирова (Санкт-Петербург)

Рита Семенова (Барнаул)

Светлана Вилкс (Оренбург)

Сергей Барашкин (Саранск)

Сергей Рябых (Люберцы)

Татьяна Короткина (Гатчина)

Татьяна Рыбалко (Санкт-Петербург)

Татьяна Ясиновская (Санкт-Петербург, Саратов)

Филипп Герасименко (Невинномысск)

Яна Сидорова (Крым, Красногвардейское)

Спасибо им за труды!

А еще каждый год таргет-группа обновляется. Кто-то выбывает, кто-то, наоборот, приходит «на новенького». Каждый год мы экспериментируем, совершенствуя нашу систему отбора для того, чтобы подарить вам очередную «самую страшную» книгу.

Мы называем наши издания так не потому, что считаем их действительно САМЫМИ страшными из всех. Мы называем их так потому, что ЛЮБОЙ читатель найдет здесь что-то, что ему понравится. Такую историю или истории, которые напугают персонально его.

Персонально ТЕБЯ.

Владимир Сулимов

Корголгон

С техникой Кире вечно не везло.

В ее присутствии перегорали лампочки. Замена батареек в пульте могла привести к поломке. Она перестала пользоваться лифтом, потому что застревала чаще всех. Мир механизмов и гаджетов наотрез отказывался принимать Киру. Годам к двадцати она отчаялась с этим миром поладить, а к тридцати трем смирилась окончательно. Поэтому, когда под капотом заклокотало и «Тойота Камри», проехав по инерции несколько метров, остановилась, Кира лишь обреченно подумала: «Ну вот опять». Опять проблема.

Дорога была пуста. Накрапывал мелкий дождик. Таймер на панели показывал ровно 21:30. Подвешенная к зеркалу заднего вида игрушечная обезьянка – Артем подарил на счастье – крутилась на шнурке вокруг оси, стыдливо пряча глаза: талисман, а не справилась. Динамики исторгали бодрую попсу. Кира выключила музыку, никак не подходящую к обстановке. Сделала десять глубоких размеренных вдохов, как учили ее на занятиях по стрессоустойчивости для фитнес-тренеров, и попыталась завести машину снова.

Под капотом закудахтало. Безобразный звук, не предвещавший ничего хорошего, заставил сердце сжаться, а пульс участиться. Выровнять дыхание больше не удавалось. Кира выждала еще и повторила попытку. «Камри» разразилась клекотом, но не тронулась с места. Кира выругалась.

Она потянула за рычаг под панелью, чтобы открыть замок капота, вышла наружу и встревоженно осмотрелась. Пару минут назад Кира, не волнуясь ни о чем, миновала бетонный въездной знак «ИЛЬИНСК ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», установленный, похоже, еще в доперестроечные времена. Виды, которые ее окружали сейчас, были под стать знаку, с редкими вкраплениями примет постсоветской эры: вот сварной киоск, прикорнувший под кривошеим фонарем, вот «Пятерочка», втиснутая между хрущевок цвета испорченного желтка. И киоск, и магазин были закрыты. Светофор моргал из последних сил единственным рыжим глазом – того и гляди отключится, – подсвечивая островок вздувшегося асфальта. За пределами островка темнота, казалось, делалась гуще, плотнее, неуютнее. Сильный порыв ветра швырнул в Киру горсть сырого песка, не убранного с зимы, с бряканьем покатил по тротуару смятую банку из-под энергетика. Песчинка попала Кире в глаз. Кира заморгала. Ветер был не по-сентябрьски стылым, но под кремовым плащом ей сделалось жарко. Вдалеке лаяла собака. И больше ни души. Горящий в некоторых окнах свет не прибавлял пейзажу живости, скорее, наоборот: казалось, в освещенных комнатах никого нет.

Отгоняя неуютные мысли, Кира заглянула под крышку капота, повторяя ритуал, который порой наблюдала, проезжая мимо сломавшегося авто какого-нибудь горемыки. Горемыка с видом знатока заглядывал в моторный отсек своего коняги, и почему-то верилось, что поломка устранится сама собой. Кира посветила айфоном. По тюленьему боку двигателя стекала черная жижа. Масло? Антифриз? Расширительный бачок казался пустым. Могла ли Кира, размышляя о подходящем к концу путешествии, не заметить, как загорелся красным сигнал термометра? Вполне. Мог сигнал не сработать? И такое вероятно. К чему гадать? В устройстве автомобилей Кира понимала ненамного больше, чем в политической жизни Малайзии, – на то есть автомеханики. Но в ушах, будто голос подкравшегося сзади призрака, прозвучало назидание Артема: «За движком надо следить. Запорешь двигатель, – считай, попала на половину стоимости машины». Кира выругалась крепче.

Оставались два варианта: эвакуатор или помощь друга. Прагматизм – ни в коем случае не эгоизм, так она себя убеждала, – взывал воспользоваться помощью друга. От Рязани до Ильинска час пути… Хорошо, полтора. Артем еще не спит. Да и разве не предлагал он ей великодушно: «Звони в любое время, если что стрясется, Кир. Я всегда тебе рад»? Правда, он говорил это до нее: «Давай не будем все портить, Тём. Останемся друзьями». Они и остались, Артем сам согласился. Настоящими друзьями, без пресловутой френдзонщины. Кира в это искренне верила.

Артем Протасов был, как говорят, «на все руки». (С этим «на все руки» подружки ей весь мозг вынесли: «Не курит, не пьет, бизнес строит, чего тебе еще надо, дура?» – «От лохушек слышу».) Сейчас Тёмкина навсерукость ой как пригодилась бы. Двигатель вряд ли починит, но хоть отбуксирует до Рязани. Размышляя так, Кира прицелилась мизинцем в айфон – остальные пальцы были вымазаны в саже, а она, разумеется, забыла надеть перчатки. Ткнула пальцем в экран – ничего. Ткнула сильнее, и айфон выскользнул из вспотевшей ладони. Она попыталась поймать, но сделала только хуже. Айфон отскочил от бестолково суетящихся рук и провалился в моторный отсек. Застрял среди мешанины автомобильных потрохов. Свет айфоновского фонарика издевательски разливался из-под патрубков и шлангов. Кира попыталась достать – кисть не пролезала. Попыталась поддеть подобранной с тротуара веточкой, но проклятый гаджет провалился глубже, окончательно став недосягаемым. Кира замарала плащ, саданулась теменем о крышку капота, вздумавшую опуститься, и улицу огласил поток ругательств, который не посрамил бы и прапорщика со стажем.

Вот только улица оставалась безлюдной.

Кира захлопнула капот и неосознанно прижала грязную ладонь к губам, не ощущая вкуса копоти. Подбородок дрожал. Как и пальцы.

Одна. Ночью. В чужом городе. Без связи.

Беспомощная.

Не давая этому непривычному чувству перерасти в панику, Кира забрала с сиденья сумку, закрыла «камри», не утруждая себя включением аварийки – а смысл? – и медленно направилась к центру города вдоль перешептывающейся шеренги плешивой сирени.

* * *

Она снова и снова перебирала в уме варианты. Это успокаивало. Помогало отвлечься от чувства заброшенности.

Вариант номер раз: попросить у первого встречного мобильник и позвонить Артему.

Вариант номер два: переночевать в гостинице. Что, один фиг, утром вернет ее к варианту номер раз.

Вариант номер три: найти автовокзал и уехать в Рязань. Спать она будет дома, но проблема с машиной останется.

Значит, вариант номер раз. Кажется легким, не правда ли?

Однако с первым встречным не заладилось.

Он вообще не спешил показываться, встречный. Кира миновала несколько кварталов однообразных хрущевок, одутловатых из-за нескончаемой мороси. Фонари горели через один. В стоках прела осклизлая листва, чей запах навевал неизъяснимую тоску, самые грустные воспоминания. В ветвях жмущихся к домам худосочных деревьев путались, как в паутине, редкие освещенные окна. За морщинами бесцветных занавесок изредка проплывали сутулые тени. Размеренное «гав-гав, гав-гав» скучающей собаки не становилось ближе. Из расщелины подворотни грянул хохот, развязный и оскорбительный, окатил проходящую мимо Киру, как из помойного ведра. Она переложила из сумочки в карман перцовый баллончик и ускорила шаг.

Первым встречным оказался таджик, поджарый, верткий и щетинистый. Из-под кепки блеснули глаза, в смешливом рту – золотой зуб. Он поравнялся, и Кира крепче стиснула баллончик во внезапно взмокшем кулаке. Таджик прошел мимо. Кира решила искать второго встречного.

Свернув за угол, она наткнулась на автобусную остановку. Под просевшей крышей павильона тучная цыганка громогласно тараторила по мобильнику. Из знакомых слов Кристина угадала только попеременно повторяющиеся «четыре» и «гниль». Мимо промчался до отказа набитый молодняком «солярис», обдав Киру тугой волной воздуха и оглушительным босяцким рэпом. Кира неосознанно потерла руки, будто очищаясь от скверны. И продолжила путь.

Из дворов вышла дама в стеганой куртке и с йорком на поводке. Первый встречный с третьей попытки, наконец-то! С колотящимся сердцем Кира припустила за ней:

– Простите, пожалуйста, добрый вечер. Могу я вас спросить?

Дама с собачкой степенно плыла по тротуару, глухая к мольбам.

– Прошу прощения. – Кира нагнала хозяйку йорка. – Извините за беспокойство.

Ноль реакции. Даже псюшка не повела ухом, трусила себе и трусила, повиливая мохнатой жопкой.

– Простите…

– Женщина! – рявкнула собачница, резко оборачиваясь. – Я же сказала, я не справочное бюро! У других спрашивайте! Что непонятного? Непонятного – что?!

Она натянула поводок и двинула на другую сторону улицы, свирепо впечатывая ножищи в крошащийся асфальт.

«Придется быть избирательней», – поняла, справившись с замешательством, Кира.

На перекрестке домá подрасступились, заморгали вывески, прокатила «шестера» без заднего бампера. Возле помятой, точно изжеванной бегемотом урны прикуривал от спички седовласый интеллигент в очках и потертом кашемировом пальто «Хуго Босс». Спичка отказывалась загораться в волглом воздухе. Кира подошла и предложила зажигалку – таскала в сумочке на случай пикника.

– Премного вам благодарен, – сказал Хуго Босс, блаженно затягиваясь.

– Не за что. – Кира убрала зажигалку и отказалась от предложенной «Короны». – Можно воспользоваться вашим мобильным? Мой… э-э… недоступен. Я попала в… э-э… историю, и мне надо позвонить другу. Я вам возмещу.

Хуго Босс с наслаждением глотнул еще дыма, выпустил в воздух облачко гари и остался стоять с задумчиво приоткрытым ртом. Теперь она разглядела его глаза за стеклами очков: оловянно-безжизненные. Глаза человека, долго и бесплодно скитающегося впотьмах.

Наконец губы Хуго Босса пришли в движение, и Кира услышала:

– Они же не зря молчат про коллайдер, ученые эти, в говне печенные. Частицы там, бозоны, мюоны. Кварки, шкварки. А на самом деле за пространства заглянули, а там ничего, ни материи, ни энергии, а лишь он, и умер он давнехонько, и гниет, и в пространства просачивается по экспоненте. Ученые эти моченые как заглянули, так и поняли – и с ума как один сошли. А он уже стал анти-он. Все же матрица, симуляция. Страшно? Да, страшно. Скверна-то – она до каждого дотянется, хоть живого, хоть мертвого, и вывернет, и переиначит. И конец всему, и ужас без конца. А голоса, голоса-то! Думаешь, когда по телефону звонишь, то с человеком разговариваешь? С телефоном ты говоришь, его это голос, коробки диавольской. Передразнивает он да переваривает. А твой голос украден, им украден, и блуждает средь пространств в ужасе, его напитывает. Через телефон-то он к каждому подберется. Думаешь, кто телефон изобрел? Белл этот, Попов, Герберт Уэллс? Анти-он его нашептал, метастазой выблевал и телефоном на поводке держит вас, как собачонков.

Кира попятилась. Ступня соскользнула с бордюрного камня, подвернулась, и Кира лишь чудом не упала под колеса проезжавшей машины. Неопределенного от грязи цвета «логан» просигналил, не сбавлял ход: «Бэ-э!» – будто баран проблеял. Она перебежала через дорогу, озираясь на Хуго Босса: вдруг сорвется и ринется следом; полы пальто хлопают, а под полами – мачете.

Но чокнутый просто стоял и докуривал свою гнусную сигарету. Стекла его очков заволокло дымом или испариной, словно он плакал.

К такой-то матери прохожих, решила Кира, выдохнув сквозь зубы. Она найдет полицию, или больницу, или еще какое круглосуточное учреждение, где не откажут в помощи. Дадут позвонить, и она распрощается уже с этим гостеприимным го…

И тут Кира увидела. На бугристом, цвета забродившей мочи боку очередной хрущевки, под алым козырьком, точно в пластмассовом кокошнике, явившийся из старых и для кого-то добрых советских времен – телефон-автомат.

Звуки улицы стихли, словно в уши набилась вата. Очертания домов, худосочных кустов, аляповатых билбордов смазались и поблекли. Ярким и зримым оставалась только густо-красная, как сок раздавленной вишни, огромная раковина с покоящимся меж створок сокровищем. И Кира не пошла – ее понесло, как тонущего подхватывает течение и несет на глубину. А может, сам дом придвинулся: на, сними трубку. Позвони.

Она ступила под козырек, и тот словно сжал ее в гладких глянцевых объятиях. И вправду гигантская раковина. Кажется, такие называются тридакнами, подумала Кира. Когда в них случайно попадает нога ныряльщика, створки смыкаются, и человек может захлебнуться. Она потянулась к трубке и замерла в необъяснимом смятении. Таксофон не выглядел новым – разумеется, – однако сохранился отменно. В городе лунатиков и шпаны его не расколотили, не сдали на цветмет, и это поражало. Правда, кто-то нацарапал под кнопками загадочное: «КОРГОЛГОН». Что бы это значило? Кира нахмурилась.

«Мы подумаем об этом позже, сис».

Но она все медлила. Чем дольше медлила, тем эфемернее казалось происходящее. Словно время пустилось вспять, и вот она снова маленькая девочка с косичками, мама называет ее «моя конфетка», подружки рассказывают страшилку: если на таксофоне в полночь набрать 666, ответит дьявол. Он расскажет, когда и как ты умрешь… и куда попадешь после.

Она одернула себя: вернись на Землю, ты не хочешь тут стоять до утра!

«Может, он вообще не работает».

Не попробуешь – не узнаешь.

Кира сняла трубку и еще до того, как приложила к уху, почувствовала: опасения оправдались. Просто кусок пластика на шнуре в металлической оплетке, прохладный и отполированный чужими ладонями так, что кажется сальным. Она повесила трубку на рычаг, разочарованная.

Или обрадованная?

– Монетка нужна.

Кира чуть не подпрыгнула. Обернулась – под облезлой когтистой акацией белела тощая фигура. В первую секунду Кира приняла подкравшегося за карлика. Сощурилась – пацан лет двенадцати, лобастый, белобрысый, остроносый. Голова наклонена вправо так низко, что почти касается плеча. На левой стороне шеи – язва, от которой Кира поспешила отвести взгляд. В остальном обычный пацан, руки в карманы. Разве что одет не по погоде, в голубую растянутую футболку и шорты. Улыбка одновременно участливая и лукавая. Кира осторожно выдохнула воздух, набранный для крика.

– Ты чего подкрадываешься?

Белобрысый пацан пожал левым плечом.

– Не замерзнешь так?

Белобрысый шмыгнул носом и помотал головой: не-а.

– А он точно работает? – кивнула Кира на таксофон.

– Работает, – заверил пацан и повторил: – Монетка нужна.

– Сколько? – На панели никаких подсказывающих надписей не было. Только «КОРГОЛГОН».

– «Двушка». – Пацан обтер нос тыльной стороной ладони.

– Два рубля? – Кира не спешила лезть в кошелек. Хоть пацан и мелкий, но… Они тут совершенно одни. Хуго Босс докурил и исчез из кадра.

– Две копейки, советских.

– Издеваешься? – насупилась она.

– Не, – ответил белобрысый. У него был скрипучий стариковский голос, и Кира вновь задумалась: точно ли перед ней ребенок? Ледяной палец тревоги мазнул по всему хребту до самого копчика. – Проверьте сами. Две советские копейки. Я могу продать. У меня есть. Пятьсот рублей.

Каков наглец!

– Ха-ха, – сказала она. – Иди домой, простудишься. Нечего детям на ночь глядя одним шляться.

Белобрысый направился к таксофону, покачивая бедрами. Мышцы Киры напряглись сами собой. Но пацан всего лишь вытащил из кармана джинсов руку и сунул ей под нос раскрытую ладонь. На ладони лежал медный кругляш. Кира увидела герб, серп, и молот, и надпись «СССР» по ободку и опять ощутила, что соскальзывает в прошлое.

– Что за схематоз?

– Слушайте, вам шашечки или ехать? – В скрипучем голосе звучало нетерпение. Какое-то… голодное. Киру передернуло. От ладони пацана отчетливо пахло медью и потом.

– Полагаю, что ехать. Давайте так, – деловито предложил белобрысый. Между его губ мелькнул белесый язык, словно пацан хотел облизнуться, но сдержался. – Я отдам вам монетку. Если дозвонитесь, с вас пять сотен. Соглы?

– Если не дозвонюсь, уши оторву. Соглы?

Пацан не убрал руку, и Кира сочла это согласием.

Осторожно, чтобы не коснуться ладони белобрысого, она взяла монетку. Двушка была теплой и влажной – будто живая. Кира поборола желание бросить ее обратно.

– Отойди, пожалуйста.

Пацан убрал руку в карман и отступил. Отдалился – снова этот эффект исказившегося пространства. Пофиг, как это работает, главное, пусть новый знакомец отдалится достаточно далеко. Пытаясь вспомнить, как звонить по таксофону на межгород, Кира сняла трубку и опустила монетку в прорезь.

– Я готов помочь, – незамедлительно раздалось в трубке.

Она едва не отшвырнула трубку, словно гадюку, очнувшуюся от ночного оцепенения. Это был инстинктивный, первобытный порыв, ничем не объяснимый: голос как голос, чуть надтреснутый и доброжелательный, как у заботливого дядюшки. Обволакивающий – подсказал ум нужное слово.

А еще бестелесный и далекий, будто проталкивающийся сквозь сырые толщи земли, выходящий на поверхность с бурлящей грязью.

«Думаешь, когда по телефону звонишь, то с человеком разговариваешь? С телефоном ты говоришь, его это голос. Передразнивает он да переваривает».

– Это колл-центр? – спросила Кира. В горле пересохло, и вопрос вышел едва слышным. Но собеседник ответил:

– Я тот, кто помогает.

Потерянный взгляд Киры невольно вернулся к загадочному слову на панели.

КОРГОЛГОН

Она откашлялась.

– Наверное, линии запараллелились. – «Твой голос украден и блуждает средь пространств. Его напитывает». – Вы можете повесить трубку? У меня одна попытка, чтобы позвонить другу. Моя машина сломалась, и мне надо решить эту проблему…

– «Тойота Камри» две тысячи девятого года выпуска, номер О484ЕС 62, бежевая…

Ее обдало жаром – словно трубка харкнула кипятком. Мозг, казалось, расплавился, шипя, стек по горлу и ошпарил скукожившийся желудок. Вишневый козырек накренился – вместе со стеной, вместе с прячущимся в ночи двором.

Голос зазвучал деловито:

– Проблема в следующем. Охлаждающая жидкость понемногу ушла через трещинку в расширительном бачке. Кроме того, из строя вышел датчик температуры. Мотор закипел, и повело головку блока цилиндров. Тебе следует проверять состояние автомобиля чаще.

Кира закусила губу до соленого привкуса. Жар не унялся, но способность думать вернулась.

– Откуда… Что вы сделали с машиной?

– Я помог. «Камри» полностью исправна. Возвращайся и убедись. Даже антифриз залит. Считай это бонусом, Кира.

Вот тут-то она и бросила трубку. Та лениво качнулась на рычаге, как висельник на ветру. Кира отпрыгнула из-под козырька, будто таксофон мог начать трезвонить – громче и громче, оглушительнее и оглушительнее, разрывая мрак, поднимая мертвых из могил. Суетливо попятилась. Обернулась.

Пацан околачивался на прежнем месте – возле акации. Улыбка, вызывающе-нахальная, желтела в свете подъездного светильника, тягучем, как желчь.

– Ты! – Кира предостерегающе выставила указательный палец. – Это что за развод?!

Пацан смачно шмыгнул носом и сглотнул.

– Если вы что-то сделали с машиной… – Прозвучало глупо, Кира и сама это понимала и, хуже, не знала, как закончить. Оглянулась через плечо. Таксофон висел себе на стене как ни в чем не бывало. Вновь обратилась к пацану: – Заявлю на вас в полицию.

– За што-о?! – протянул белобрысый. За притворным возмущением таилась плохо скрываемая насмешка.

Да и черт с ней. Кира устремилась прочь, изо всех сил стараясь не сорваться на бег. Испуг показывать нельзя, хоть ты тресни. Она надеялась, что ей это удается.

Ей никогда прежде не было так страшно.

– А лавэ?! – Теперь пацан, похоже, вознегодовал искренне. Кира не среагировала, и вдогонку ей прилетело: – В следующий раз дороже выйдет!

На обратном пути она прокручивала в голове разные версии случившегося и ни одну из них не находила убедительной, кроме самых фантастических. Думалось туго. Мысли путались, тяжело ворочались под черепом, как ком слипшихся пищащих крыс. И вкрадчивым навязчивым фоном просачивался в сознание голос, словно дождевая вода сквозь худую чердачную крышу: «Я готов помочь. Я помог, Кира».

Она все-таки побежала.

Брошенная машина послушно дожидалась владелицы. Кира ввалилась в салон и захлопнула дверцу. Сплела на груди руки, пытаясь унять дрожь. «Камри» остыла, но на Кириных висках выступила испарина. Полы плаща забрызгало грязью. Нестерпимо тянуло оглянуться и проверить, не затаился ли кто на заднем сиденье. Она заставила себя смотреть перед собой.

– Никаких истерик этой ночью, сис. Вдох… и выдох. Вдох… выдох.

Размеренное дыхание – такое еще называют «квадратным» – помогло. Паника отступила.

А значит, пора действовать.

«Бред. Это так не работает. Если движок накрылся, пробовать бесполезно».

Кира вставила ключ в замок зажигания.

«Крутить будешь до второго пришествия».

Она повернула ключ на пол-оборота. Приборы на панели вспыхнули.

(Возвращайся и убедись сама, Кира.)

Она повернула ключ до конца.

Вместо клокотания обезглавленной механической курицы, которое повергло Киру в отчаяние совсем недавно, салон наполнило привычное ровное «ж-ж-ж».

– Слава богу! Слава…

«Как он сумел?» – оборвала хвалу незваная мысль.

– С движком все было в порядке! – отрезала Кира. – Ему надо было просто отдохнуть.

«Он назвал марку и номер „камрюхи“. Как и твое имя. Тот, Кто Помогает».

– Я об этом не думаю! – выкрикнула она. – Ничего не знаю! Ничего не было!

Машина тронулась. Что-то брякнуло под капотом, прокатилось под днищем, хрустнуло под задним колесом. Айфон. Твою мать!

Но Кира не остановилась даже ради того, чтобы подобрать симку. Прочь из этой дыры, немедля, и забыть все, как дурной сон!

Она промчалась сквозь городишко, не тормозя на красном, не сбрасывая скорость. Вспомнила, что задолжала белобрысому пять сотен, лишь когда указатель «ИЛЬИНСК» остался в зеркале заднего вида. Решила:

– Без обид, мелкий, но нет. Возвращаться не буду. Не обнищаешь.

«У меня зазвонил телефон, – отозвался внутренний голос. – Кто говорит? – Корголгон».

Она поежилась. Ну и слово – будто пальцы клацают по пластиковым кнопкам. Засело в мозгу, как заноза.

Весь этот городишко – заноза.

«Передразнивает он да переваривает».

Сто десять на спидометре.

«У меня зазвонил Корголгон…»

«А твой голос украден, им украден».

«У меня зазвонил…»

Человек с рюкзаком шагнул на дорогу из разверзшейся над ней тьмы. Кира вывернула руль и вдавила педаль тормоза, но человек все равно вырос за стеклом молниеносно и ошеломительно, точно скакнул прямиком в салон, на сиденье пассажира.

Удар.

«Камри» дернулась, как норовистый жеребец, противящийся наезднику. Стреноженная, замедлила бег. Замерла. Конус света подслеповато всматривался в ночь, но находил лишь ломоть сырого асфальта с выцветшей разметкой. «Дворники» нехотя, со скрипом, мазнули по стеклу. Правая фара помаргивала.

«Это не со мной», – подумала Кира и повторила мысль вслух, словно так можно было отменить свершившееся.

Дорога пустовала. Никаких камер – кругом мертвая глушь. Никто не видел Киру. Если она нажмет на газ, то и не увидит. Главное, не мешкать и – больше, больше газа.

Она заглушила двигатель – умиротворяюще урчащий – и вышла под морось. Объятый пламенем желудок бултыхался, как маятник в кислоте. К голове прилила кровь. Уши пунцовели. Ноги, которыми она легко жала шестьдесят кило (по десять раз три подхода) сделались бескостными. Шатаясь, Кира обогнула «Камри», моля небеса, чтобы бродяга выжил. Оглушенный, пусть покалеченный – но живой.

Бродяга лежал на обочине, сложив ладони на животе и раскинув обутые в берцы ноги. Приподнятая голова клонилась к плечу, отчего Кира невольно вспомнила белобрысого торговца «двушками». Бродяга будто спал, натянув вязаную шапочку на самые брови. Вот только подушке он предпочел сигнальный столбик. «Устал мертвецки».

Спотыкаясь на каждом шагу, Кира подбежала к лежащему и присела возле. Взяла, замирая, за руку. Ладонь была влажной и прохладной. Пульс на запястье не прощупывался. Глаза путника – совсем юного, и двадцати нет, – были закрыты. Рот, напротив, приоткрылся. На губах вздулся и повис пузырик слюны – последний выдох. Из уха вяло струилась тоненькая струйка крови. Единственные видимые подтверждения увечья.

Кира выронила руку парня и впилась пальцами в свое лицо, оттягивая щеки, как тот беззвучно вопящий тип с картины Мунка.

«Я убийца!»

«И не поспоришь», – молча поддакнул мертвый парень. Отчего-то Кире вспомнилось, как в детстве она случайно наступила на хомячка. Хомячок выжил, хотя и охромел, но у нее все равно долго не прекращалась истерика. Не то чтобы Кира его сильно любила, но отобрать у кого-то жизнь… Самый страшный, непоправимый кошмар!

Непоправимый?

«Ты спятила?! Это не движок и даже не хомяк – это ж человек!»

«У меня зазвонил…»

– Прекрати!

А что она теряет? Если не выгорит, поедет и сдастся копам. Как ни ужасно, но это правильно. Правильно! Но сперва…

Она обошла лежащего и подхватила его под руки. Оторвала от земли. Прикинула: килограммов под восемьдесят в этом парне, считая с рюкзаком. В пояснице кольнуло. Да, это не становую в спортзале делать.

Кира сняла рюкзак и, лихорадочно озираясь, поволокла парня к машине. Его ноги в камуфляжных штанах выводили по асфальту шуршащие загогулины. Свесившаяся на грудь голова мотылялась, как боксерская «капля» под ударами. В ментовских фильмах преступники постоянно перевозили врагов – или их тела – в багажнике. На деле затолкать парня в не самый вместительный багажник оказалось непросто. Часть хлама пришлось перетащить в салон. Туда же Кира закинула рюкзак парня. Захлопнув багажник – словно гроб, – привалилась к крылу, всасывая сырой воздух сквозь клацающие зубы и борясь с тошнотой. Она выблюет сердце, если не справится.

Она справилась. Опять.

Ощущая себя Винсентом Вегой, Кира плюхнулась за руль и покатила обратно в треклятый город.

Спустя несколько минут она миновала указатель на въезде и дремлющий пост ДПС. Город – постылый знакомый, которого она покинула спешно и неучтиво, – встретил ее насупленным ожиданием: «Вернулась, голубушка?» На Киру нахлынуло дежавю. Перед глазами словно запустили в обратном направлении уже виденный – и пугающий – фильм.

Она припарковалась недалеко от перекрестка в безлюдном сквере, который, похоже, и днем не пользовался популярностью у жителей, и поспешила в знакомый закоулок.

Кира нисколько не сомневалась, что застанет стража таксофона на месте, и угадала. Белобрысый топтался под кустом, словно выпавший из гнезда птенец-альбинос.

– Вот. – Она на ходу отсчитала деньги. – Тысяча. За прошлый раз и… Мне нужна еще монетка, короче. У тебя есть?

– Пять сотен, – заявил белобрысый. Язва на его шее, казалось, стала больше, сочнее, безобразнее. Вздувалась, как жабий зоб. Из бордово-сизой мякоти росли гроздьями кожистые блямбы, похожие на присосавшихся клещей.

– Пятьсот и пятьсот. За тот звонок и за новый. Всего – тысяча. У вас в школе арифметику не проходят?

– Я же говорил: в следующий раз будет дороже, – с ленцой напомнил пацан. – Еще пять сотен сверху. Или я пошел.

– Стой! – Кира опять вынула кошелек. – Н-на!

Белобрысый взял аккуратно сложенные купюры и протянул ей монетку. Теплую и влажную, как водится. В этот раз он облизнулся не таясь – с причмоком. Киру передернуло.

Она кинулась к алому пластмассовому кокону таксофона, косясь, не увязался ли пацан за ней. Но тот остался в заскорузлых объятиях акации и равнодушно ковырял носком ботинка трещину в асфальте. Она прижала трубку к уху, одновременно надеясь услышать – и не услышать – ответ.

Автомат проглотил монетку, и голос произнес:

– Я весь внимание, Кира.

Она поняла, что сработает. Ноги подкосились от ужаса.

– Я… Я… Этот парень… Кот… который…

– Который сам бросился среди ночи под колеса, – подхватил голос. – Какая неосмотрительность! Ты, разумеется, не виновата в случившемся.

– Да, – согласилась Кира со всем сказанным сразу.

– И каково же твое желание?

Голос вкрадчиво вползал в ухо щекочущим насекомым. Оно пробиралось по ушному каналу прямо в мозг и ползало в извилинах, перебирая мохнатыми лапками. Кира представила, как втыкает палец в ухо, будто гвоздь, чтобы раздавить жука; розовый ноготь прорывает барабанную перепонку и погружается в податливую сырую мякоть.

– Итак? – напомнил о себе Тот, Кто Помогает.

– Пусть он оживет, – проговорила она одними губами. – Парень, который…

– Который сам бросился под колеса великолепно работающей машины, – повторил голос напевно. – Павел Чичерин, для друзей Паха, двадцать два года, человек многих профессий. Готово. Он жив. Поторопись, если не хочешь, чтобы он опять умер от разрыва сердца: в багажнике душно, темно и жутко.

– Спасибо… – прошептала Кира вопреки желанию. Благодарить этот голос, алчный и верткий, было сродни богохульству.

– Обожаю помогать. Хлебом не корми! Доброй ночи и до…

Она швырнула трубку на рычаг, чтобы не слышать «до встречи», и кинулась в сквер.

Старушка «камри» смиренно дожидалась под волглой гривой рябины. В доме неподалеку одиноко горело окно, будто страдающий конъюнктивитом циклоп подсматривал из своей холостяцкой берлоги за происходящим.

Кира затаила дыхание над багажником. Уставилась на крышку, точно намеревалась прожечь ее взором. В висках пульсировало. Сама собой рука медленно поднялась к голове. Указательный палец вошел в ухо. Начал погружаться. Заныло внутри черепа. Пялился из-за веток свихнувшийся циклоп. А больше ничего не происходило.

Поэтому, когда по крышке багажника ударило изнутри – мощно, истерично, – Кира едва не завизжала.

– Сейчас! – Она выдернула палец из уха – глухое «чмок!». Захлопотала в поисках ключа. – Сейчас, сейчас.

Второй удар. Похоже, берцей.

Она отыскала ключ и открыла багажник прежде, чем Чичерин – Паха для друзей, Павел для прочих – разнес крышку к херам. Бродяга уже поджал для этой цели ноги.

– Уф! – выпалил он, таращась из-под съехавшей на брови шапочки. – Что произошло, на? Я думал, в могиле прикопали, типа заживо. Ничего не помню. Где я?!

– Ты в порядке. – Кира всхлипнула, прикрыв рот ладонью. – О слава богу! Ты в порядке!

* * *

– То есть я в сквере валялся, – проговаривал Паха наспех состряпанную Кирой историю. Он сидел на бордюрном камне и порой сплевывал между расставленных ног. – Под скамейкой. Да?

– Да. – Кира решила, что чем ответ короче, тем правдоподобнее.

– В отключке. Типа жмур. Да?

– Да.

– И ты меня решила до больнички довезти. Да?

– Да.

– Одно не вкурю. – Паха стянул шапочку и потер бритый череп. Морщины – следы непосильных раздумий – побежали от лба аж до темени. – На кой ты меня в багажник сунула?

– Запаниковала.

– Запаниковала.

– Вдруг полиция увидит.

– Вдруг, да?

– Да.

Разговор делался все более неловким. Кира ощутила: еще один вопрос, и она проколется. Но морщины на черепе Пахи разгладились, и Кира расцепила пальцы заведенных за спину рук.

– Одно не вкурю, – повторил Паха и сплюнул. «Не очень-то ты догадливый», – подумала Кира. К счастью. – Я в Щипки шел. Живу я там ща… у одной. Шел в Щипки, а очутился здесь. Эт как?

Она горячо замотала головой:

– Понятия не имею! Сам не помнишь?

Паха смерил ее долгим взглядом. Будто невидимым липким языком провел от кончиков сапог до бровей. Захотелось достать влажную салфетку и вытереться.

– Не помню, – буркнул он наконец. Морщины вернулись было на его лоб, но тотчас разгладились. – Как думаешь, это, мож, инсульт?

– А ты сам как вообще?

Паха повел плечом. Сплюнул.

– Нормас. Чан трещит чё-то. Звон в ухе… Слуш, подкинь до поворота на Щипки, будь другом. Село это. Тут от города пять верст.

– А автобусы туда ходят? Могу тебе дать на билет.

Очередной плевок.

– Да автобусов до утра не будет, на. Я потому и пехом. А такси, «Яндекс» этот, туда не повезет, там, типа, связи нет, рассчитать тариф не получится.

Кира посмотрела на него пристальнее. Ну, простой парень, неотесанный. Дерзкий – глаз не отводит. Становится ли он от этого опасным? Вовсе нет. Но дело в другом. Она не хотела изменять своему принципу: незнакомцев не подвозить.

– Меня Пахой звать, – представился парень.

– Карина, – соврала Кира, думая, что и так сделала для Пахи слишком много.

«Сбила, например», – ядовито напомнил внутренний голос.

«Но ведь и оживила», – возразила ему она.

Вот и подлинная причина ее сомнений. Парень дышит. Парень плюется. Парень вытирает сопли рукавом. Не киношный зомби, бездыханный и кровожадный, а обычный человек. Просто воскресший. Живое свидетельство чуда… Пугающего чуда, о котором хочется поскорее забыть.

– Так я запрыгиваю? – Паха поскреб затылок. – Или мне на скамейке ночевать?

«Мы в ответе за тех, кого оживили», – подумала Кира и сдалась:

– Садись. Раз пять верст…

Дважды уговаривать не пришлось. Паха сграбастал рюкзак, сорвался с бордюрного камня и шастнул к машине:

– Спасибо, мать!

Она тут же пожалела о своем решении.

Увы, поздно. Паха втиснулся на переднее сиденье и обхватил рюкзак длинными руками, точно паук добычу. Шапочку опять натянул до переносицы, и Кира задумалась: бритый череп – это у Пахи стиль такой? Или он солдат на побывке? Или из мест не столь отдаленных?

Она уселась рядом, завела мотор – тот работал как надо, хоть здесь без сюрпризов, – и стартовала с места резче обычного.

– Тачка зачетная, – одобрил Паха.

Кира не ответила. Пассажир слегка напоминал Данилу Багрова, и она взмолилась: пусть военный, пусть он будет военный!

Вскоре обрыднувший до тошноты город остался позади, и Паха попытался реанимировать беседу:

– Я б себе такую тачку взял, на.

Кира смолчала. Паха не сводил с нее глаз.

Огни Ильинска в зеркале заднего вида превратились в трепещущие искорки. Канули во мрак.

Когда у ее виска раздался сухой щелчок и обжигающе холодная сталь коснулась кожи, Кира пришла в ужас – но не удивилась.

«Сама виновата, дура».

* * *

Лезвие выкидного ножа плашмя оглаживало кожу виска, словно Паха размазывал по тосту талое масло.

– Съедь на обочину и тормози, на.

Кира сбросила скорость, но не остановилась. Трясущиеся руки, казалось, вросли в руль. В горле пересохло. Ну просто ночь трясущихся рук и сухости в горле! Не отставали от рук и ноги – тоже дрожали, и эта дрожь через педаль передавалась машине.

– На обочину, сказал, на!

Нож чуть развернулся, и Кира, охнув, отпрянула – лезвие легко вывело царапину под нижним веком. Кира ударила по тормозам, и ее бросило вперед. Попутчика, к счастью, тоже, иначе прощай, глаз.

– Полегче, на! – рыкнул Паха.

Она развернулась к нему, глотая воздух открытым ртом, и Паха схватил ее за волосы свободной рукой. Лезвие ножа скакнуло к подбородку. Лицо Пахи маячило перед ее лицом, бледное и твердое, как костяная маска идола.

– Глуши. Глуши! – Он дернул Киру за волосы. – Ты тупая, на, все по два раза повторять?! Глуши!

Она повернула ключ, и двигатель «камри», волшебным образом починенный, покорно умолк.

– Вынай.

На этот раз повторять не пришлось. Не сводя с Киры глаз, Паха сцапал ключ из ее взмокшей ладошки. На ничтожный миг нож отдалился от лица – о слава богу! – но сразу вернулся к подбородку, едва Паха сунул ключ в карман куртки. Зубы Киры стучали, нижняя челюсть колотилась о верхнюю, будто ставня на ветру.

– За-за-за… – Она чувствовала себя на грани срыва. Шестое чувство предостерегало от слез, но с ножом у горла поди не разревись.

– Я о тачиле такой всегда мечтал. – Паха лыбился жутко: половиной рта, да и та стремилась не вверх, а вбок, оголяя ряды коренных зубов, блестящих от слюны. – Почем брала, на? А мож, насосала?

– Забирай, – сквозь сдавленную глотку протолкнула слово Кира.

Кулак крепче стиснул пучок волос.

– Гри, насосала?

– Да.

– Не, на. – Паха покачал лезвием перед ее носом. Кира скосила слезящиеся глаза, наблюдая, как плавает вправо-влево тусклая сталь, гипнотизируя. – Скажи: «Я насосала».

– Я насосала.

Машину ей продал со скидкой Артем. До этого Кира рассекала на кредитной «фабии», и кредит она выплатила с собственных заработков.

Паха разжал кулак и выскочил из «камри», матерясь и стряхивая с ладони налипшие волосы. Кира налегла на дверцу, успела приоткрыть, но проворный грабитель, обежав авто, распахнул дверцу сам и схватил девушку за плечо. Рванул.

– Вылазь!

Она забилась в ремнях, как стрекоза в паутине, а Паха все выдирал и выдирал ее из кресла, держа нож в кулаке, точно пику.

– Дай отстегнуть! – пискнула Кира.

Паха ослабил хватку. Она отстегнула ремень с первой попытки – поразительно! А еще нащупала под тканью плаща маленький цилиндрик, о котором совсем забыла.

Паха выволок ее на дорогу.

– Сумка моя…

– Теперь моя! – отрезал он.

Вопреки надеждам Киры, Паха не отпустил ее, а потащил вокруг машины к задней правой дверце, умело заломив за спину руку – ту, что могла дотянуться до перцового баллончика. Толкнул на крыло, открыл дверцу. Навалился на Киру сзади.

– А жопа крепкая у тебя. Орешек!

У Киры подогнулись ноги.

Паха швырнул ее на заднее сиденье – перед внутри, зад снаружи. К нему-то он и прижался незамедлительно промежностью, в которой быстро деревенело пульсирующее и огромное. Кира почувствовала это даже сквозь слои одежды и в который раз подумала про пластмассовую трубку таксофона.

«Корголгон».

Суетливая пятерня завозилась у вздрогнувших бедер, комкая полы плаща. Кира вспомнила, что женщинам, попавшим к насильнику в лапы, советуют описаться, но сейчас ее мочевой пузырь, как назло, закупорился намертво. Она стиснула зубы.

– Насосала, значит. – Голос Пахи сделался сиплым и

(бестелесным)

далеким, будто доносился

(из телефона)

с края земли. – А мы, пацаны, горбаться на такие тачки, на. Соска, на.

– Да! – выпалила Кира истошно. Шершавые пальцы Пахи добрались до поясницы и неумело заскребли по коже, пытаясь стянуть с Киры легинсы. – Хочешь, и тебе отсосу?! Только отпусти!

Пятерня замерла.

– Давай, – без раздумий согласился Паха. – Тока без фокусов. Если укусишь, я всю красоту тебе попишу!

Он отпустил ее и даже помог развернуться и сесть.

– Я та-ак отсосу! – посулила Кира, пыхтя.

Паха завозился с ремнем на джинсах. Нож куда-то исчез из его клешни. Отлично!

Она выхватила баллончик, выпростала руку и выпустила струю в полные мальчишеского изумления Пахины зенки.

Паха попытался заслониться – но поздно. Струя достигла цели. Паха пошатнулся. Шлепнул себя ладонью по глазам, пытаясь стереть жгучую жижу, но сделал только хуже. Несколько брызг угодило на щеки Киры, но она не испытывала в эту секунду ничего, кроме упоения восторгом.

– Аоэа! – проревел обманутый любитель придорожного минета. Пригибаясь, одной рукой он тер физиономию, а другую тянул вперед – слишком высоко, чтобы достать Киру. Похоже, перцовка дезориентировала врага. Кира никак не могла подняться, чтобы его доконать, – приподнималась и плюхалась на сиденье, пока Паха нашаривал что-то на крыше «Камри». Она приготовилась пшикнуть перцовкой снова, когда Паха наконец нашел искомое и сделал выпад. Костяшки пальцев, стискивающих баллончик, прошила боль, и Кира выронила оружие. Уставилась на пальцы – на расползающуюся в ухмылке пореза кожу и сочную алую

(как козырек таксофона)

плоть под ней.

Паха пятился, сгорбившись, и вслепую, крест-накрест, вспарывал воздух ножом. Из его глотки вырывались монотонные отрывистые стоны:

– А. А. А.

Баллончик откатился к колесу. Когда Кира потянулась за ним, опомнившийся Паха ринулся в наступление. Она вывалилась из машины, отбив об асфальт зад – крепкий, как орешек, да, спасибо одиннадцати годам тренировок, – и подхватила баллончик. Вовремя.

Струя ударила прямиком в пасть Пахи, черную и здоровенную, как дупло дерева. Паха поперхнулся. Из пасти – Дракарис! – пыхнуло ядом, ошпарило порезы на пальцах. Перцовка не остановила задыхающегося Паху. Враг обрушился на Киру, и она успела лишь, поджав ногу, двинуть ему сапогом чуть ниже болтающейся пряжки расстегнутого ремня – крепко, от души.

Паха рухнул на колени, тиская лапами яйца. Бесполезный нож брякнулся на асфальт. Перекошенная физиономия Пахи очутилась прямо перед лицом Киры. Из мокрой пасти капала пена и разило жгучим. Глаза Киры затянуло слезами, поперек горла встал шершавый булыжник. Не раздумывая, она сцапала нож и всадила Пахе чуть повыше ключицы. По рукоятку. В ужасе отдернула руку.

– Су, – произнес Паха отчетливо. – Ка.

С каждым сказанным слогом рукоятка ножа шевелилась. Она была пластмассовой и красной. Сочетание, за ночь набившее оскомину.

– Су. Ка.

Паха откинулся назад, словно намереваясь разглядеть звезды за пепельной ватой облаков, и рухнул навзничь. Его ноги сгибались и выпрямлялись, как у сломанного робота. Из салона через открытую дверцу робко просачивался свет, и в нем насмешливо кривлялись тени.

«Это была самозащита!»

Правая нога Пахи согнулась в последний раз и застыла. Левой он пихал Киру в бедро, добавляя к пятнам подсохшей грязи на плаще свежие.

«Убийца. Су. Ка».

– Да пошел ты вон! – заорала она, срывая голос.

В ответ подошва Пахиной берцы мазнула ее по ягодице.

– Нет уж. – Кира неуклюже поднялась, цепляясь за багажник. – Нет уж, я не сяду из-за тебя, мудачина!

Скособоченная, как марионетка в руках паралитика, она заковыляла к месту водителя. Плюхнувшись за руль, поняла, что ключ остался у Пахи.

Со стоном разочарования и боли Кира вывалилась из машины. Опираясь на «камри», оставляя на стекле кровавую мазню, вернулась к месту схватки.

Дважды покойник лежал неподвижно, раскинув руки, точно для объятий. Из его рта вытекала кровь, густая и черная, собиралась у затылка. Казалось, будто голова медленно тонет в луже гудрона. Кира поползла к трупу на четвереньках, убежденная, что тот вцепится в нее, совсем как в ужастиках, которые они с Артемом порой смотрели.

Но ничего подобного не произошло. Она протолкнула руку в левый карман Пахиной куртки и выскребла оттуда горсть пылевых катышков. Пусто.

Враскорячку перешагнула через тело и в правом кармане нашла заскорузлый от соплей платок, скомканный чек и – ключ от «камри».

– «Су-ка»! – передразнила Кира, распрямляясь. Поясница надсадно ныла и, кажется, не собиралась затихать. – Еще какая, ты, козлина!!!

Пахины глаза, розовые и будто вываренные, повернулись в глазницах и выпучились на нее с немым вопросом.

Пьяно оступаясь и размахивая руками, она метнулась к дверце водителя. Прокатившая мимо фура обдала ее водяной пылью, серебристой в лучах ксеноновых ламп. Фура ехала в Ильинск. Заметил ли дальнобойщик Киру? Заметил ли труп на обочине?

И похер, подумала Кира, падая на сиденье. Она решит эту проблему. Она решит все проблемы разом.

Кира вставила скользкий от крови ключ в замок зажигания, завела и рванула через сплошную. Открытая задняя дверца захлопнулась на крутом вираже. Свет фар – правая продолжала моргать – походя полоснул оставшийся на обочине труп. Рюкзак Пахи кувыркнулся с заднего сиденья.

Она вдавила педаль газа. Шины отплевались дорожной слякотью. За лобовым стеклом качнулась асфальтовая лента. Кровь из порезанных пальцев капала с руля, осыпая полы плаща ржавыми монетками. Обезьянка-талисман скалилась в ужасе. С губ Киры сорвался смешок, потом второй, и дальше они уже выплескивались неудержимым каскадом. «Гык-гык-гык!» – какие-то пещерные звуки, и близко не похожие на смех.

«Камри» неслась к городу. Нагнала и подрезала возмущенно взвывшую фуру.

– Корголгон… – прошептала Кира, сглотнув смешки. Осклабилась половиной рта – да и та стремилась не вверх, а вбок.

* * *

– Два косаря, – сообщил белобрысый вальяжно. Потрепанный вид Киры – слово «растерзанный» она категорически отказывалась к себе применять – его нимало не смутил.

– У меня только тыща восемьсот!

– Два косаря.

– Карточку возьмешь? На ней тысяч двадцать!

Кира принялась судорожно потрошить сумочку. Полетели под ноги пудреница, помада, упаковка бумажных платочков.

– Только налик… – протянул пацан. Он явно упивался властью над жертвой.

– Ну нету у меня налика! Бери карту, какая разница тебе?!

– Деньги на карте иллюзорны, – почти по слогам произнес пацан, будто объяснял очевидное малышу. – Это не деньги, а тень от них. Бестелесное крадет удачу.

Кира подобралась. Ее глаза сузились. Уловив чужое намерение, белобрысый шагнул назад.

– Ты меня не догонишь, – заверил он.

«Ах ты дохляк!»

Кира заставила себя успокоиться – насколько это было возможно.

– Мне правда очень нужно позвонить, – сказала она. – Последний звонок! Я клянусь!

Пацан точно этого и ждал.

– Меняю на поцелуй, – произнес он. Его полупрозрачные губы растянулись в легкой улыбке. В темной щели рта по-лягушачьи заворочался язык.

– А харя не треснет?

Белобрысый выгреб из кармана горсть «двушек» и продемонстрировал Кире. Целое сокровище! Она проглотила ком вязкой слюны. Пацан сжал пальцы в кулак.

– Эй!

Кулак разжался. Кира вылупилась на монетки, как завороженная.

– Черт с тобой! Давай, быстро! – «И пусть это будет твой последний в жизни поцелуй!»

Она наклонилась к опрокинутому набок лицу белобрысого. Ноздри Киры щекотнул кислый парнóй выдох. Она представила, как этот мерзкий дух протухшего сыра врывается ей в рот, а за ним следом – верткий склизкий язык, и почувствовала поднимающуюся из желудка горечь. Так ли уж сильно отличается предстоящее от того, на что рассчитывал Паха, потерявший от возбуждения голову?

– Не-не, – осадил пацан, гадко ухмыляясь. – Не в губы. Сюда.

И он нежно коснулся кончиками пальцев россыпи пунцовых волдырей на своей шее.

– Да ты охерел?!

Белобрысый сжал кулак и выпростал руку вбок. Опустив глаза, Кира увидела под кистью решетку канализации. В голове поплыло.

– Они действительно тебе нужны? – преувеличенно ласково спросил пацан.

– Да! – гаркнула Кира. «Вот как чувствуют себя нарки, когда им обещают дозу». – Да, да, да!

Лицо белобрысого окаменело.

– Ну так целуй, – приказал он.

В беспамятстве Кира подалась к нему, стараясь не смотреть на пурпурные гроздья, проросшие сквозь больную плоть, как поганки в сыром погребе.

– Если тебе в головушку придут какие-нибудь шальные мысли, – предостерег пацан, – я пальчики-то разожму. Может, успеешь поймать что. Может, нет.

Напрасное предупреждение – в голове Киры не осталось никаких мыслей. Лишь мучительно колотилось что-то увесистое, оглушающее, жаркое. Она закатила глаза и…

Ее пересохшие губы погрузились в рыхлое и мертвенное, как ведьмина подмышка. Небо окатило жирным запахом грязи. Она скорее ощутила, чем услышала протяжное «О-о-о!» белобрысого. А еще почувствовала, как мясистые чешуйки плоти зашевелились. Это был самый короткий поцелуй в ее жизни, но она почувствовала.

Кира выпрямилась так резко, что заломило в висках. Даже на крик не осталось сил – все были сожраны невообразимым отвращением. Она убьет белобрысого, свернет его цыплячью шею, она…

Она не сделала ничего. Просто стояла навытяжку перед стражем таксофона, забыв как дышать. И что-то настырно тыкалось ей в кулак. Кира опустила глаза.

Пацан пропихивал в ее ладонь заслуженную «двушку».

Кира сцапала монетку.

– Иди, – велел пацан.

И Кира подчинилась. Пошла на негнущихся ногах, как сомнамбула. Окружающее казалось смазанным, будто рисунок на школьной доске, по которому небрежно провели тряпкой. Реальным оставался лишь таксофон, надвигающийся на нее, как кровоточащий айсберг.

Она обернулась всего однажды. Пацан запихивал монетки себе за щеку, одну за другой. И глотал. По его подбородку текли слюни. Кира запоздало вытерла рот рукавом, но вкус скверны на губах только усилился.

«Если сработает, не будет ни поцелуя, ни… Ничего!»

Она шагнула под козырек. Пластмассовые изгибы сомкнулись вокруг нее, как стенки чудовищной матки. Кира сняла трубку и поднесла к уху, словно револьвер.

Монетоприемник проглотил «двушку».

– Опять в беде, Кира? – сочувственно поинтересовался голос. – Как тебе помочь?

– Пусть этого не случится! Поломка движка, тот ублюдок на дороге, отмени это дерьмо, ясно?! – заорала Кира, раздирая связки. – Откатай назад! Пусть приедет Артем и заберет меня! Чтобы этого не было! Ты понял?!

– Я понял, Кира, – кротко ответил голос. – Этого не было.

Руль – не телефонная трубка – вырвался из рук. Въездной знак наскочил из хмари за лобовым стеклом, и Кира инстинктивно вжала педаль тормоза в пол. Едва не треснулась лбом о руль. «Камри» встала. Из колонок долбила музыка: «ВИА Гра» пели про продюсера. Часы на панели показывали 21:25. За надписью «ИЛЬИНСК ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» дремотно раскинулся город.

Кира расхохоталась. Зажала ладонью рот. Отняла руку – на пальцах ни царапины. Опустила взор – плащ как из химчистки. Она заглушила мотор, вырубила музло и издала победный клич. Снова засмеялась, уже со слезами.

Отдышавшись, Кира выбралась наружу и заглянула под капот. По пластиковым и металлическим внутренностям «Камри» растекался антифриз. Расширительный бачок был пуст. Конечно – Кира загадала вернуть ее в момент до поломки движка. О починке бачка речи не шло.

– Ничего я не загадывала! – отчеканила она. – Я заснула за рулем, и все!

Словно в насмешку, из машины раздался перезвон айфона. Кира втиснулась в салон и, поколебавшись, потянулась за мобильником.

«Корголгон…» – прошелестел вкрадчивый голос в ее голове.

«АРТЕМ» – светилось на экране. Кира выдохнула и ответила на вызов:

– Тёмка, привет! Так тебе рада! Ты прям вовремя.

– Твои слова – бальзам на сердце. – Сигнал был чистейшим. Казалось, Артем сидит с ней рядом. – Как ты?

– Ехала домой, и в дороге антифриз весь вытек, прикинь. Вроде трещинка в бачке.

– Ты так двигатель запорешь.

– Можешь не рассказывать! – хохотнула Кира нервно. – Стою вот, думаю, что делать.

– А охлаждающая, чтоб долить, есть?

– Какие-то остатки в канистре. На них не дотяну. Пойду искать заправку.

При мысли о том, что придется снова посетить Ильинск, сдавило грудь.

– У меня есть. Ты где, скажи. Приеду.

– Ой, не ерунди… – протянула Кира, которой сразу задышалось легче. Надежный друг рядом был ей сейчас нужнее антифриза. – Зачем тебе мотаться на ночь глядя?

– Я тебе в любое время рад, – ответил Артем бесхитростно. – Говори, куда.

– Тебе ехать часа полтора.

– И расстояния не помеха.

– Вот ведь Тёма: решил – и точка… – делано вздохнула она, сдерживая улыбку. – Я на въезде в Ильинск, это у нас в области. Знаешь? Пришлю тебе геолокацию.

– Шли. Я пока раскочегарю ракету.

– Сильно не гони. Асфальт влажный.

– Полечу, не касаясь земли, – сказал Артем и отключился, но Кира не спешила отнимать трубку от уха. Конец разговора означал наступление одиночества.

Наконец она сдалась. Опустила руку, отправила Артему геолокацию и стала наблюдать, как по лобовому стеклу скатывается водяное просо. Старалась не думать, что где-то в ночи идет своим путем Паха Чичерин.

* * *

Стук в окно был деликатным, но Кира подскочила в кресле, абсолютно не понимая, где находится, с криком, застрявшим в горле. Казалось, она прикрыла веки на мгновение, поддавшись дреме, – и вот, пожалуйста, в салон уже заглядывает со сдержанной улыбкой Артем.

– Тёмка!

Кира выскочила из машины и повисла на спасителе. Артем ответил на обнимашки одной рукой. Во второй он держал канистру с антифризом.

– Привет, Кир. Показывай, что стряслось.

Дождик кончился, и теперь над дорогой играл сам с собой в догонялки пронизывающий ветер. Щека Артема казалась ледяной, как и шея, – даже под воротником толстовки.

– Ты сосулька совсем! – воскликнула Кира, расплетая объятия. Артем выпрямился. Он был выше Киры на голову, метр девяносто – настоящий здоровяк. Иногда она в шутку звала его Йети. – У меня кофе остался в термосе.

Артем отмахнулся:

– Некогда. Показывай.

Пока он колдовал над капотом, Кира огляделась. Увидела осточертевший въездной знак, убегающую в сторону города асфальтовую ленту, обочину в проплешинах. И ничего больше.

– А ты на чем доехал?

– «Лексус» сломался по пути, – донеслось из-за крышки капота.

– На такси?

– Твоя бы тоже сломалась. – Артем игнорировал вопрос. – Тут все в антифризе. Хорошо, спохватилась вовремя. Но трещинки не вижу. Зальем в бачок и поедем аккуратно. Дотянем. Воронка есть? Воронки нет. Тогда на, свети.

Он протянул ей смартфон. Кира скользнула взглядом по экрану «Гелакси», и ее брови поползли вверх:

– Двадцать минут второго?! Ты пешком шел? Бедня-аш!

– Мы едем или болтаем? – буркнул Артем. – Свети давай.

Он залил бачок, не пролив ни капли мимо («Золотые руки»!), и забрал у Киры мобильник.

– Вроде не каплет. Поехали, проверим. За руль пустишь?

– Да ты вымотан, наверное. Отдохни, уж я доеду.

– Тебя тоже срубает. Задрыхнешь за рулем. А я соскучился по «Ласточке»: как там она поживает с новой хозяйкой? Новая хозяйка за антифризом не следит, а-та-та!

– Ну хвать! – Кира хотела насупиться, но вместо этого хихикнула.

– Садись, серьезно. Я отвезу. И за машиной мне так следить проще.

– Ключи в замке… – пискнула она и прыгнула на переднее пассажирское.

Артем хлопнул крышкой капота, кинул канистру на заднее сиденье и взгромоздился рядом. «Камри» просела.

– Такой у меня чумовой был день, Тёмик, рассказать – не поверишь. – Кира зевнула.

– Ну почему? – Он завел мотор, прислушался. – Время есть. Нам хватит.

– Лучше подремлю, – сказала она, откидываясь.

«Камри» плавно отчалила от обочины. Кира прикрыла глаза, хотя в сон ее уже не клонило. Причина была в другом: она не желала видеть Ильинск. Если не видеть, можно притвориться, что все – обрюзгшие хрущевки, подворотня за перекрестком, скрюченный пацан в летней футболке, губы, утопающие в дряблой бородавчатой плоти, и КОРГОЛГОН – приснилось. Притвориться и в итоге поверить.

Артем молчал. «Камри» скользила ровно, не замедляясь. Кира досчитала про себя до пятисот, прежде чем осмелилась украдкой взглянуть из-за ресниц. За лобовым стеклом прыскали от света фар (правая снова стала целой) сигнальные столбики. Ильинск остался позади. В прошлом.

Она выпрямилась в кресле с чувством, что с плеч свалился не камень, а громадная скала.

– «Ласточка» в порядке?

– Хорошо, – произнес Артем, сосредоточенно всматриваясь во тьму.

Кира с трудом поборола желание обернуться к убегающему вдаль городу. Словно боялась повторить судьбу жены Лота.

– Как выходные провел? – спросила она чересчур беспечно.

Брови Артема сошлись сильнее, – казалось, переносица стремится сжаться в кулак. Кира заметила, что он жует губы. Раньше за ним такого не водилось.

– Хорошо, – раздался наконец не блещущий оригинальностью ответ.

– Я гуляла по Мещерскому, – продолжила изображать беззаботность Кира. – Местами Паустовского. Оч круто. Был йоговский мастер-класс, его вела девочка из Москвы, и…

Впереди полыхнули огни. Распустились неспешно психоделической иллюминацией. Артем подался вперед. Даже в потемках было видно, как до синевы побледнело его лицо. Казалось, он вслушивался – но не в гул двигателя, а в далекое заоконное, неизбежно приближающееся. Наигранная веселость Киры испарилось, уступив место беспричинной слезливой панике. Словно Киру обратно втянуло в прерванный Артемом сон, где в угольном мраке ворочалось увесистое, удушливое, громоздкое. Сон слепца.

«Да что же творится?!»

Иллюминация превратилась в скопление машин. На обочине раскорячилась грузовая «вольво», за которой притаился полицейский автомобиль со включенной мигалкой. Кабина «вольво» была чуть сплющена с левого края – точно фура наморщила лоб, – но в остальном десятитоннка выглядела нетронутой. Второй участнице ДТП, легковухе, повезло куда меньше. Беднягу, смятую посредине, словно ее пробовал на зуб тираннозавр, цеплял тарахтящий эвакуатор. Марку Кира не разобрала. Легковуха была сливово-синей. Совсем как Артемов «Лексус ES». Редкий цвет для авто.

«Камри» ворвалась в зону битого стекла, кусков пластика, растекшегося масла и пронеслась по ней, не сбавляя скорости. Пальцы Артема стискивали руль, вот-вот – и вырвет «баранку» с мясом. Мелькнул за окном содранный номерной знак, застрявший в ветвях придорожных кустов. Кира проводила его глазами. Номера были рязанскими.

Она вжалась в сиденье, чувствуя, как закипает меж лопатками пот. Легкие наполнились гипсом – горьким, шершавым.

– Я люблю тебя, Кира, – сказал Артем. Глухой голос точно доносился из-под оползня. – Никогда не говорил тебе этого, хотя ты и знала. И вот говорю. Потом может не быть шанса.

– Тём… Знаю… Та машина…

– Я никогда раньше не попадал в аварии. За двадцать лет – ни разу. Когда-то все случается впервые.

– Ты… Как?..

– А никак. Разве выживешь после такого? Но я все равно пришел. За тобой. – Внезапно он мучительно скривился. – Зачем ты этого пожелала?!

– Дружочек, что… – Кира давилась словами. Пальцы сплелись, одни ногти впивались под другие, трескались, занозили до крови нежное мясо. Она не чувствовала. – Что ты задумал?

– Я тебя забираю.

– Артем, стой! Артем, куда мы едем?!

– Я тебя забираю. – Он оторвался от дороги и уставился на нее. В иной ситуации такая невнимательность испугала бы Киру не на шутку. Но только ситуация была не иной, а гораздо, гораздо хуже.

– Уже рядом. – Мýка в его взоре превратилась в безбрежное страдание. – Мне очень, правда, очень жаль.

Не глядя на дорогу, Артем вывернул руль вправо. «Камри» увело с дороги. Кира взвизгнула и схватилась за дверную ручку. «Камри» норовисто скакала по буграм скошенного поля. Кира распахнула дверцу, но пятерня, будто выкованная, стиснула локоть, а в салон из зазора между дверцей и стойкой хлынула едкая удушливая вонь, в сравнении с которой «пшик» перцовкой – мопсовый пердеж. Смрад горящих волос, гниющей под палящим солнцем требухи, забродившего гноя оплавил гортань, и Кира почувствовала: сейчас она выблюет собственные кишки. Пищевод стянуло в узел размером с теннисный мяч.

Артем втащил ее обратно. Дверца захлопнулась.

– Прекрати! – Кира поперхнулась и закашлялась, обрызгав его слюной.

– Не могу, – понуро ответил он, возвращаясь вниманием к простирающемуся бездорожью. – Это слово. Оно крутится и крутится в моей голове. И у тебя тоже.

Цепенея от ужаса, Кира поняла, что Артем прав.

А за лобовым стеклом менялся пейзаж. Что-то прямоугольное мелькнуло в лучах фар и скрылось, как и второе прямоугольное, последовавшее за первым. Словно какой-то авангардист раскидал по полю кособокие тумбочки. Когда из темноты вынырнула третья «тумбочка» – со строгими буквами на молочно-белой табличке и стершимся портретом в овале, – Кира узнала в ней надгробье, опоясанное кривой ржавой оградой.

– Здесь завеса тоньше, – пояснил Артем туманно. – Кого-то похоронили на этом кладбище, могущественного и злобного. То, что надо.

Надгробия обступали, набрасывались на прущую по заброшенным могилам «камри», колотили в борта и разбивались о бампер, как трухлявые пни. Левая фара вырубилась. Морозными узорами побежали по лобовухе трещины, и капли возобновившегося дождя, шкворча, испарялись на стекле. Кира визжала. Ей беззвучно вторила обезьянка-талисман, извиваясь в петле. Артем напряженно молчал. Это длилось без конца.

«Камри» остановилась внезапно. По смятому капоту забарабанило, дымясь, каменное крошево. В салоне делалось все жарче. Надорвавшая горло Кира оборвала крик, чтобы глотнуть опаляющего воздуха.

Сквозь трещину и испарину на стекле она увидела.

Надгробия обступали машину, словно воины, сомкнувшие щиты. На границе и без того скверной видимости волочились, упираясь в могильные холмики длинными узловатыми лапами, какие-то твари, похожие на гигантских отечных ленивцев. Их шишковатые головы изможденно болтались, их нижние губы, отвисшие и будто вываренные, безвольно шлепали по памятникам. Создания не спешили покидать полог ночи, скрывающий их безобразные анатомические подробности, и Кира выдохнула почти с благодарностью.

После воплей в ее голове остался звон. Комариным писком свербел в ушах. И – разрастался, превращаясь в нечто до боли знакомое.

– Да, – подтвердил Артем.

Кладбищенская земля забурлила. «Камри» качнуло. В подбрюшье машины ударило – требовательно, нетерпеливо, зло. С металлическим стоном автомобиль просел, погружаясь в кипящую грязь.

– Там не ад, – продолжил Артем. – И уж точно не рай. Кажется, их вовсе не существует. Есть лишь бездна меж пространствами.

Надгробия потекли, как нагретый пластилин. Осыпался бурой окалиной камень. Сквозь разломы в нем проглядывало алое, гладкое, сочное. Звон разрастался. От него гудели стойки, дребезжал руль, нестерпимо ныли зубы. Слезы лились безостановочно. Заложило нос.

– Зато там мы будем вместе, – донеслись до Киры сквозь оглушительный трезвон слова Артема.

Медленно утопающую в земле, как в болоте, «камри» окружали раскаленно-рубиновые козырьки таксофонов. Звон автоматов превратился в канонаду. Таксофоны тянулись к бездонному небу, попирали брюхатые тучи пластмассовыми куполами. Волна грязи залила капот, ударила в стекло – будто смыкались вокруг машины сморщенные коричневые губы великана, похороненного заживо. «Камри» застонала человеческим голосом.

Пальцы Киры нащупали руку Артема. Даже теперь его кисть оставалась ледяной, но Кира сжала ее, и Артем ответил.

– Тогда не отпускай… – прошептала она.

Артем улыбнулся. Улыбка вышла слабой, но даже слабая улыбка лучше, чем ничего, когда надежды так не хватает.

– Ни за что, – пообещал он. – Никогда.

Станислав Миллер

Мертвая свадьба

1

Гости налегали на еду и выпивку. Воздух стягивала удушливая алкогольно-закусочная помесь. Отгремели танцы: еще слышалось тяжелое дыхание тучных мужчин, виднелись капельки пота на лбах женщин. Заводную песню сменили мелодией спокойной и тихой, чтобы не мешать веренице разговоров и торжественных тостов.

Кирилл из вежливости потыкал вилкой оливье, оставив его нетронутым. Казалось, коснись языка хотя бы один пропитанный майонезом кусочек – и содержимое желудка выплеснется на праздничный стол. Хорошо, что место Кириллу досталось неприметное, в противоположной от новобрачных стороне. Во всяком случае, никто не обращал внимания на побледневшее лицо и вилку, подрагивающую в непослушных пальцах.

А вот Игната Владимировича донимали и разговорами, и просьбами. В течение празднества отец невесты должен был находиться подле нее, за соседним столом. Со времен службы участковым Игнат Владимирович сильно сдал, и особенно заметно – в последнюю неделю. Перестал бриться: черные с проседью волосы торчали клочьями на щеках и подбородке. Некогда широкие плечи иссохли, ссутулились. В глазах застыла мрачная дымка. На фоне веселящихся гостей Игнат Владимирович выглядел нелюдимым изгоем. Кирилл же счел его одним из немногих адекватных участников свадьбы.

Вспомнился колледж. Преподаватель психиатрии как-то поинтересовался, часто ли студентам приходится сталкиваться с душевнобольными. В ответ Кирилл схохмил, что видит их каждый день, в том числе прямо сейчас. Дождавшись пока стихнет смех, преподаватель невозмутимо заметил: «Если все кажутся ненормальными, то проблема не в них».

Что ж, сегодня безумие действительно стало нормой.

Кирилл обвел гостей взглядом в робкой надежде встретить рациональное зерно в почве массового помешательства. Батюшка Афанасий сосредоточенно наполнял бокал красным вином. Родители невесты заталкивали в голодные рты закуски, одну за другой. Местный тракторист – Кирилл не знал его имени – поправлял неумело завязанный галстук. Раскрасневшиеся лица, неразборчивые шепотки, визгливый смех… А от виновников торжества все старательно отводили взгляд.

Бальзамировщик безупречно потрудился над лицом Насти. Избавил кожу от бледности, подрумянил щеки и тщательно подвел глаза. Если бы не остекленевшие зрачки и каменная неподвижность, Кирилл мог бы обмануться и принять девушку за живую.

Нет, живая, настоящая Настя без умолку болтала бы, улыбалась и острила. Наверняка и по поводу непрошеного пришествия Кирилла отмочила бы пару шуточек вроде: «Я не успела набрать номер, а скорая помощь уже тут».

Невыносимо было смотреть на нее, лишенную жизни и наряженную в пышное свадебное платье. Точно спящая красавица. Только поцелуй принца не исцелит сломанные ребра и разорванное легкое.

Подобие принца усадили на соседний стул. Грубые стежки на лбу, согнутый набок нос и деформированный череп Славика, несостоявшегося мужа Насти, вызывали тошнотворные ассоциации с чудовищем Франкенштейна. Черный свадебный костюм походил на похоронный, несмотря на вырвиглазную бутоньерку и разноцветный галстук-бабочку. Ноги Славика скрывались за скатертью стола, но Кирилл знал, как мало от них осталось. В момент столкновения Славик был за рулем своего «мерседеса», а Настя – на пассажирском сиденье. Удар загруженной под завязку «газели» пришелся в сторону водителя. Славик скончался мгновенно. Можно сказать, не успел прочувствовать боль. Настя долго истекала кровью и задыхалась, тщетно втягивая воздух в пробитое легкое. Потом уже Кирилл узнал, что ее можно было спасти: артерии не зацепило, а острая гипоксия давала запас времени примерно в полчаса. Приличный запас, если дорога не пустая, как глаза мертвеца.

Пальцы перебирали лежащее в кармане кольцо. Золото ощутимо нагрелось, точно полежало на раскаленной печке. Точно пыталось сказать что-то единственным доступным ему способом.

– …балаболить-то не мастак, сами знаете. Но суть все уловили. Будем! – Закончив тост с пожеланиями крепкой семьи, тракторист с закинутым на плечо галстуком опрокинул рюмку и опустился на стул. Хмельные зрачки с трудом сфокусировались на Кирилле. – Ты ж не из наших. Чё здесь забыл?

– Так вход свободный. Или ты вместо фейс-контроля? – грубовато ответил Кирилл.

Тракторист угрожающе приподнялся и тут же упал обратно под весом широченной ладони Игната Владимировича.

– Отставить! Дружили они с Настюшкой и Славкой еще в школе.

– Дружок тот еще, конечно…

– Ты бы доктора не сердил, – вмешался батюшка Афанасий. – Нашему-то поселковому уже за шестьдесят, скоро на пенсию. Вот уйдет, и у кого тогда фурункулы залечивать будешь?

– Кулаками помахать не даете. Как же свадьба – и без драки?

Тракторист покачал головой и потянулся за бутылкой горячительного. Батюшка Афанасий махнул Кириллу, подзывая к себе. Пересаживаться не хотелось: слишком близко к мертвым новобрачным, да и сам батюшка доверия не вызывал. Расплывшиеся щеки и вздернутый нос делали его похожим на старого кабана. Глаза полнились высокомерием, а не смирением и мудростью, как у священников, которых Кириллу доводилось видеть прежде. Вдобавок батюшка щеголял неприкрытой роскошью: расположенный поверх черной рясы крест лучился драгоценными камнями, пальцы были унизаны толстыми золотыми кольцами.

Отказать Кирилл не решился, пересел. Сразу пахну́ло ладаном – запахом, забытым с детства.

– Коли явился на наше празднество, так веди себя как подобает, – нравоучительно заметил батюшка Афанасий, по-церковному растягивая гласные. – Веселись, ешь, пей да молодым подарок не забудь оставить. Обряд такой, не порти его. На Игнатушку не смотри. Он нас всех подвести может.

Плотно сжатые губы и налитые кровью сосуды в глазах Игната Владимировича плохо сочетались с окружающим его натужным весельем.

– Улыбнись, Игнат, – поддакнул кто-то из гостей. – Сам знаешь, всем несдобровать, если что.

– Мне не указывайте! – рявкнул Игнат Владимирович. – Согласие на свадьбу дал, дом свой предоставил! Мог бы похоронить Настюшку по-человечески, а не на рожи довольные пялиться. Так что хватит с меня и того, что есть. Улыбку на лицо вешать не научен!

Он умолк, понуро опустил голову.

– В храм приходи – душевное горе залечим, – предложил батюшка Афанасий. – А за привечание и уступки тебя весь поселок благодарить будет. Каждый знает, как тяжело тебе это далось.

Вновь зазвучали разговоры и звон посуды. К гостям вернулся радушный вид.

– Зачем играть свадьбу покойникам? – Кирилл наклонился к уху батюшки. – Нет, тела мне видеть не впервой, профессия обязывает, но остальные гости как? Со стороны смотрится как массовое помешательство. Извините, если не так сказал.

Батюшка поставил перед ним рюмку с прозрачной жидкостью:

– Выпьем, доктор.

– Не доктор, а фельдшер. Я завязал пару лет назад. И вам советую.

– Положено так. Не зли покойников.

Водка обожгла горло, запросилась наружу. Кирилл спешно потянулся за куском сыра.

– Ты когда-нибудь любил? – прищурился батюшка Афанасий. – По-настоящему. Так сильно, что землю готов сожрать, лишь бы снова увидеть любимую.

– Любил, – тихо ответил Кирилл.

Кольцо в кармане жгло кожу. И что-то больно ныло в груди.

– Любовь – чудовищной силы энергия, способная творить удивительные вещи. Влюбленный забывает о голоде и боли. Он готов на подвиги. Он совершает поступки, которые прежде не пришли бы ему в голову. А если и второй человек испытывает такое же чувство? Две частички, идеально подходящие друг к другу. Вот как в Священном Писании говорится: «Оставит муж отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут два одна плоть». – Батюшка провел рукой по кресту. – Ежели несчастье какое не станет им препятствием. Тела мертвы, но души-то еще здесь? Вот и надобно помочь им в брак вступить. Так сказать, закольцевать любовную энергию. Как у живых: венчание, празднование, первая брачная ночь. Потом как у покойников: отпевание и похороны.

– Вы и венчание проводили? – нахмурился Кирилл.

Сам он религией не интересовался, хотя знал, что церковные обряды совершаются по строгим правилам. Самоубийц, например, не отпевают, а мертвецов не венчают. Только в местном храме явно действовали другие порядки.

– Думаешь, мне это по душе было? Мало того что в загсе не расписались, так еще и покойнички. Церковь, опять же, за такое спасибо не скажет. Но без венчания мертвая свадьба – не свадьба вовсе. Как по мне, часть православных запретов устарела. Можно их и обойти.

– Из православного у тебя только ряса да крест! – процедил Игнат Владимирович. – Не забудь сказать, сколько ты денег за венчание запросил.

– Храм не только молитвами держится, Игнатушка. То купол подновить надобно, то штукатурка потрескается.

Игнат Владимирович молча покачал головой. Костяшки руки, сжимающей вилку, побелели от напряжения.

– То есть мертвую свадьбу проводят, – Кирилл бросил короткий взгляд на покойных новобрачных, – чтобы помочь душам любить друг друга на том свете? Средневековьем попахивает. Знаете, когда-то давно больных детей в печь отправляли или в колодец бросали. Но отказались же!

– Не все ты понял, вот и говоришь глупости.

– Так расскажи ему! – бросил Игнат Владимирович.

Гости захлопали после очередного неуклюжего тоста. Звонкий женский голос затянул: «Ах, эта свадьба, свадьба…», и вскоре неровный хор присоединился к песне. Батюшка Афанасий бегло перекрестился, прошептав слова молитвы. Тракторист пытался стянуть с себя осточертевший галстук. Кирилл не мог отделаться от мысли, что царящая вокруг кутерьма походит на дурно снятый фильм: словно сценарий написала нейросеть, а актеры читали текст, который видели впервые в жизни.

– Ты лицо-то попроще сделай, фельдшер. Редко мертвую свадьбу проводят, ох, редко. А люди волнуются, – произнес батюшка. – Ведь ежели что пойдет не так, то поселку несдобровать. Не только поселку – весь район покроет. До твоего Демьяново напасть доберется, будь уверен.

– Только мы говорили про любовь, а теперь откуда-то взялась напасть. При чем тут мертвая свадьба?

– Я ведь говорил про энергию, но ты не понял. Ежели влюбленные в брак вступить не успели да умерли в один день, значит, души их в одно целое не срослись. Любовная энергия их Господу не отходит, не затухает. Куда ж ей деваться? Вот она к нам и изливается, что вода из прохудившейся бочки. А диавол обращает эту страшную силу против нас.

– Да не дьявол это! – буркнул Игнат Владимирович. – Скорее, духи или проклятие.

Батюшка, не обращая на него внимания, продолжал:

– Вот ты, фельдшер, про эпидемию помянул. Будет эпидемия. Заболеет и стар и млад. Да такие болезни вылезут, что ни прививки, ни антибиотики не помогут. Или среди животных мор пойдет. Или урожай сгниет за день при теплом солнышке и плодородной почве. Только эти вещи привычные, понятные, пусть и тяжелые. Православный человек и не такое преодолеет. Случалось кое-что похуже. Думаешь, чего это у нас Игнатушка морщится, но обряду не препятствует?

Отставной участковый мрачно уставился в стол. Согнутая вилка на пустой тарелке напоминала вопросительный знак.

Уточнить Кирилл не решился. И так казалось невероятным, что человек, посвятивший жизнь борьбе с преступниками – явлением, не имеющим ничего общего с мистикой, – верит в потусторонние силы и спасительную мертвую свадьбу. Подобное ощущение преследовало Кирилла в первый день в морге. Пронзительный химический запах бил в ноздри. Холодок просачивался сквозь одежду. Патологоанатом, ловко орудуя скальпелем, объяснял особенности работы, обильно сдабривая их шуточками. «Легкие дрябловатые и почерневшие – куряга был знатный. О-о-о, да тут у нас еще и постинфарктный рубчик имеется!» Одна из студенток выскочила за дверь с характерными звуками рвотного позыва. Другая потеряла сознание во время вскрытия черепной коробки. Кирилл стойко продержался до конца занятия, но флер нереальности происходящего преследовал его до следующего дня. Тогда он свыкся, теперь – нет.

– Мертвая свадьба защищает вас от болезней и неурожая, – пробормотал Кирилл.

– Так да не так. – Губы батюшки Афанасия разошлись в странной улыбке. – Давно мы заметили, что следующие десять лет после мертвой свадьбы очень уж изобильными выдаются. Стариков хворь не тревожит, а выпускники сдают ЕГЭ на высший балл и поступают в столичные институты. Урожай случается такой, что пару городов прокормить можно. Некоторые, говорят, золотые самородки находили на огородах. Соседним поселкам тоже немного благодати достается. Согласись, ради этого можно похоронными традициями пренебречь.

При упоминании золота у батюшки блеснули глаза не хуже драгоценного металла.

«А под рясой, наверное, лопата припасена на следующий день», – подумал Кирилл и тут же устыдился собственных мыслей.

Пронзительно звякнул стеклянный бокал.

– Морс-то несладкий, – наигранно удивился худощавый мужичок в потасканном пиджаке. – Очень даже горький!

– Горько! – подхватили его соседи по столу. – Горько! Горько!

Тетя Зина (отчества мамы жениха Кирилл не знал, с детства привык называть тетей) с робкой улыбкой бочком приблизилась к новобрачным. Нежно и аккуратно придвинула их губами друг к другу. Все равно что сыграла натуралистичными куклами.

Гости хором завели отсчет.

Настя моргнула. Кирилл как раз собирался отвернуться, однако в последний момент успел заметить, как веки метнулись вверх-вниз.

Или показалось?

– Так, мне нужно выйти! – Кирилл вскочил со стула. – Свежим воздухом подышать хочу.

Игнат Владимирович глянул на него, постучал по нагрудному карману и извлек на свет пачку сигарет:

– Свежим не получится. Придется дышать никотином.

2

Игнат Владимирович выдохнул сигаретный дым, задумчиво рассматривая утопающие в сумраке дома. Несмотря на обилие выпитого, пьяным он не казался. Скорее, смертельно уставшим.

Кирилл облокотился о забор на отдалении от потоков дыма. Из головы не желал уходить образ целующихся покойников. Позади играла приглушенная музыка и время от времени раздавались взрывы дружного хохота. Мертвая свадьба была в самом разгаре.

– Думаешь, мы умом тронулись? – спросил Игнат Владимирович.

– Говорят, волосы продолжают расти после смерти, а человеческий мозг используется на десять процентов. Уже на первом курсе я убедился, что это неправда, но пациенты все равно продолжают травить байки о проросших покойниках и биохакинге мозга. – Кирилл помотал головой. – Хочу сказать, что мы многое додумываем от незнания. А сильное горе все усугубляет.

– И зачем ты тогда пришел?

«Проститься хотел», – подумал Кирилл, но ничего не ответил.

Игнат Владимирович воткнул окурок в дно жестяной банки. Кивнул, приглашая идти за собой. Кирилл решил, что они возвращаются обратно в дом, однако Игнат Владимирович устремился в сторону от дверей, к ровным рядам ухоженных деревьев и кустарников.

– Гляди, – показал он на свежевспаханную землю. – Сегодня посадили, после венчания.

Из темного холмика задорно торчал саженец яблони. Зеленые листья тянулись к темному небу, словно пытались найти в нем хоть проблеск солнца.

– Чтобы отгонять злых духов, – пояснил Игнат Владимирович. – «Горько», кстати, принято кричать по той же причине. Знал об этом?

– Слышал. Духи решат, что и без них в семье худо. А раз и так все плохо, надо им другое место искать.

– Старый обычай, как многие другие. Все они появились неспроста, были на то причины. Обычаи много значат для свадьбы, а для мертвой свадьбы – тем более. Не задобришь духов – или то, что мы ими называем, – быть беде.

Листья яблони зашелестели, хотя порыва ветра Кирилл не ощутил. Мгновением позже он осознал, что ветви других деревьев не шелохнулись. Бояться было вроде бы нечего, и все-таки к горлу подступил странный ком.

– Батюшка намекнул, что вы с такой бедой уже сталкивались.

– В детстве. Ребята из нашей школы отравились грибами. Из десятого класса, кажется. А я тогда был в четвертом. Девушка была такая же светленькая, как моя Настюшка. И парень ее, какой-то там лыжник, чемпион области. На похороны вся школа пришла. От обряда их родители отказались, а от тех, кто уговаривал, – отмахивались. Мол, пустые суеверия.

Под грузом тягостных воспоминаний Игнат Владимирович заметно ссутулился. Но даже так был на целую голову выше Кирилла.

– Ночью после похорон я проснулся. Помню, как долго кашлял и плевался, – воздух пропитался какой-то пакостью, будто канализацию прорвало или рыба стухла. Книги попадали с полки, еще и одежду кто-то вытащил из шкафа. В комнате, разумеется, никого не было, но даже в том состоянии до меня дошло, что вещи сами по себе не двигаются. До комнаты родителей шел, наверное, целых пять минут. Прятался от каждой тени. Но не кричал, ведь отец учил меня, что мужчина не должен быть трусом. Дверь в комнату родителей была открыта. Рядом с матерью девушка стояла, руками в ее шею вцепилась. Со спины светленькая такая, невысокая. А пространство вокруг плывет, словно туманом оборачивается. Глаза протер – нет больше девушки. А мама лежит так неудобно, не шевелится.

Кирилл ошибался, когда думал, что эта ночь не может быть еще более странной. Странной и жутковатой.

– Закричал я все-таки. Отец сразу проснулся, мама – нет. Холодная была, как лед. Синюшные пятна на горле до сих пор иногда вижу в кошмарах. И мама была не единственной. В газетах писали, что за ночь в поселке скончалось шесть человек. И еще шесть – в соседних деревнях. Не совпадение, ясное дело. С тех пор в поселке ни одну мертвую свадьбу не пропускали. Хотя их и не много было. На моей памяти всего две. – Голос Игната Владимировича дрогнул. – И сейчас вот…

– Это был призрак? Дух? – Кирилл сам не верил, что задал такой вопрос.

– Не знаю, как это назвать. Зато знаю, что маме едва исполнилось тридцать два и она была такой сильной, что могла перекопать половину этого огорода за один день. Если все доказательства указывают на самый невероятный исход, то он не такой уж невероятный.

– Жаль вашу маму. И Настю тоже. Не могу даже представить, насколько все это тяжело.

Игнат Владимирович кивнул, благодаря за сочувствие. Он долго молчал и смотрел на саженец яблони, потом хмыкнул и похлопал себя по нагрудному карману:

– Еще одну выкурить хочется. Стоит или нет? Посоветуй, как специалист.

– Лучше вообще бросить.

– Не время начинать вести здоровый образ жизни, – ответил Игнат Владимирович. – Тут хотя бы начать следующий день – уже победа. Ладно, ты с нами до конца останешься или как?

– Останусь. – Кирилл покосился на яблоню.

– Тогда идем обратно. Будем глиняные горшки бить. Чтобы…

– Чтобы отогнать злых духов. Я догадался.

3

– Опять спешишь? Куда ты все время торо– пишься?

Кириллу хотелось полежать в обнимку с Настей, вдохнуть сладкий аромат тела, прижать к себе крепко, изо всех сил, но она уже вскочила с кровати и копалась в ворохе одежды в поисках бесследно исчезнувшего лифчика.

– Да уж не все время. Но сейчас правда тороплюсь. Пообещала, что встречусь со Славкой вечером. Поедем смотреть место для строительства фермы.

Она застегнула лифчик, напоследок соблазнительно качнув грудью. Со щек еще не сошла краснота страсти, на губах застыла лукавая улыбка. Светлые волосы растрепались, однако легкая небрежность Насте шла. Как и отсутствие платья.

– Может, хватит уже? – поморщился Кирилл.

– Одеваться?

– Воевать на два фронта.

Настя замерла перед зеркалом, поправляя прическу. Выбившиеся пряди были безжалостно загнаны в тугой хвост.

– Надо определиться, в конце концов, – продолжал Кирилл. – Или Славка, или я. Он нормальный парень, все понимаю, но продолжать это у него за спиной – уже слишком. Надо все рассказать. И будь что будет.

Она неожиданно повернулась, вызывающе скрестив руки на груди:

– Не боишься все потерять?!

– Тогда сама прими решение. Выбери, кого любишь.

– А если обоих люблю?

– Так не бывает.

– Где же написано, что так не бывает?

– На сердце написано! – Кирилл вскочил с кровати и нервно прошелся по комнате. – Если кого-то любишь, на другого и смотреть не станешь. Не обратишь внимания ни на внешность, ни на слова. Это как будто находишь то, что искал всю жизнь. Уж я-то знаю… Еще со школы только о тебе думал.

– А вдруг я не такая? Вдруг я мутантка какая-нибудь с двумя сердцами?

Настя ласково провела острыми ноготками по его спине. Кирилл недовольно отодвинулся. Было приятно, но разговор шел серьезный.

– Славка планирует запустить самую большую ферму в районе. Продукты каждый день дорожают, скоро будут на вес золота. А земля у нашего поселка такая плодородная, что любая палка прорастет. И животные никогда не болеют. В общем, грамотно Славка мыслит. Знает, чего хочет от жизни.

– Вот и заставит тебя коров доить, – буркнул Кирилл.

– Ты не понимаешь. С ним чувствуешь себя в безопасности. Я для него – не просто развлечение на пару месяцев. А девушке больше всего нужна уверенность в завтрашнем дне.

– А я для тебя пустое место?

Ее телефон неистово завибрировал. Взглянув на экран, Настя нажала на кнопку сброса вызова. Губы недовольно сжались, но через мгновение растянулись в ослепительной улыбке:

– Славка звонил. Пришлось сбросить ради тебя. Значит, никакое ты не пустое место, а очень даже важный для меня человек.

Настя потянулась к нему для поцелуя. В очередной раз Кирилл не устоял перед ее чувственными губами. Никакая другая девушка в мире не способна была подарить ему столь мощные, взрывные эмоции.

– Ты бросишь Славку, если я сделаю тебе предложение? – прошептал он. – Обещаю уверенность в завтрашнем дне, и никаких ферм.

– Чувство юмора тебе не изменяет.

– За юмором скрыто очень серьезное содержание. Так что скажешь?

– Обещаю очень серьезно подумать. И никаких шуток.

Она натянула платье, подхватила сумочку и легкой походкой направилась к выходу. У двери вдруг развернулась с лукавой улыбкой:

– Хорошенько посмотри и запомни.

Настя продемонстрировала изящную ладошку.

– Что именно? – не понял Кирилл.

– Вот все приходится говорить прямым текстом! Размер кольца – шестнадцатый!

Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, она проворно выскочила наружу. Кирилл опустился на кровать с глуповатой улыбкой на губах и разгорающимся пламенем надежды в груди.

4

Тела Насти и Славика отнесли в комнату, обустроенную для первой брачной ночи. Гости разбрелись по домам. Кирилл задержался дольше остальных: помогал женщинам убрать столовую после бурных возлияний, провожал на второй этаж Игната Владимировича, который к концу мертвой свадьбы все-таки успел основательно набраться.

Ночь была призвана разогнать духоту и принести приятную прохладу, но этого не случилось. Небо плотно затянуло тучами: не разглядеть ни звезд, ни луны. Цветочный аромат приусадебного участка портили едва уловимые гнилостные дуновения удобрений.

Денек выдался не из легких, будто пару смен на дежурстве отпахал. Хотелось упасть в кровать, забыться в снах. Настя мертва, местный поселковый обряд, сколь бы он ни был странным, завершен. Какое-то время придется заставлять себя жить дальше, с головой зарываться в работу, потом боль угаснет. А кольцо пусть себе лежит. Кирилл так и не решился от него избавиться.

Преодолев половину сада, он замер. Туманную задумчивость как ветром разогнало. Сквозь щели забора виднелась сгорбленная фигура, ползущая по дороге. В тусклом свете фонаря показалась собачья морда. Передние лапы дрожали, судорожно цепляясь за землю. Задние волочились, точно чужеродные отростки.

Паралич означал, что животные в поселке все же болеют, несмотря на хваленую защиту мертвой свадьбы. Или же собаку жестоко избил какой-то садист. С такого расстояния не поймешь.

Дворняга раскрыла пасть, затряслась, выдавливая из себя потоки темной жижи. Жалобный скулеж резал по ушам. Хвост стегал воздух, тщетно пытаясь отогнать агонию и боль. Извергнув теплый водянистый пузырь, собака дернулась в последний раз и обмякла, точно выжатая тряпка. Приблизившись, Кирилл ощутил зловоние желудочного сока. Сам желудок валялся перед бездыханным телом дворняги.

Назойливый позыв добраться до машины и покинуть сумасшедший поселок удалось подавить лишь благодаря опыту работы в фельдшерско-акушерском пункте. Неожиданно для себя Кирилл ударился в размышления о возможном диагнозе. Отравление, инфекция, паразиты… Ничто из этого не объясняло эверсию желудка. Если только объяснение не выходило за рамки общепринятой догмы.

«Ты сам-то себе веришь?» – задался он вопросом, направляясь в глубину сада.

Не верил, пока не наткнулся на яблоню. Из земли торчала иссохшая коряга с оторванными листьями. Вершина саженца расщепилась, превратившись в трехпалую лапу, которая покачивалась от дуновения ветра, как живая. Рыхлые комья вокруг яблони будто бы шевелились, стоило отвести взгляд.

– Мутантка с двумя сердцами. – Кирилл не узнал собственного голоса, высокого и ломкого. – Кто бы мог подумать.

Он метнулся в дом, вбежал на второй этаж. Игнат Владимирович на толчки не реагировал. Мертвенно-бледное, холодное тело, казалось, растеклось по кровати.

– Да вставай ты! – хлестнул его по щекам Кирилл. – Разбирайся со своим обрядом!

Он не сразу догадался проверить пульс. Сильный, похоже на тахикардию. Но это характерно после спиртного. Игнат Владимирович пробормотал что-то невнятное и вновь потерялся в хмельном забвении.

Исправить обряд – если его можно исправить – наверняка сумел бы батюшка Афанасий, только он покинул дом еще полчаса назад. Ему, как остальным, и в голову не приходило, что любовная энергия Насти могла быть направлена не только на Славика.

Кирилл спустился на первый этаж и очутился в столовой среди тщательно убранных столов и обрывков свадебных украшений. Дверь, ведущая в соседнюю комнату, была приоткрыта, хотя он хорошо запомнил, что батюшка запер ее на ключ и велел не беспокоить новобрачных до первых лучей солнца. Черная, как бездна, щель манила и отталкивала одновременно.

«Просто уходи! Не вляпайся еще глубже! – взывал рассудок. – Оно тебя не затронет».

Может затронуть. И родителей, и друзей. В прошлый раз погибли двенадцать человек, а теперь невидимая рука смерти вновь готовилась выбрать случайных жертв.

Мертвая свадьба звала. Кирилл пересек порог комнаты, и в тот же миг за спиной захлопнулась дверь.

5

Убранство комнаты расплывалось в темноте. Свет не включался – Кирилл трижды щелкнул кнопкой. Зато фонарь смартфона работал безотказно. Заряда аккумулятора, правда, осталось меньше десяти процентов, но этого хватило, чтобы осмотреться.

В центре комнаты стояла широкая двуспальная кровать. Он разглядел смутные очертания тел, накрытых одеялом. Тишина, как ни странно, успокаивала. Трупы не имеют обыкновения двигаться, уж в этом Кирилл убедился за пару лет работы фельдшером. И все-таки если бы он услышал малейший шорох, то выбежал бы прочь, наплевав на неудачно проведенную мертвую свадьбу.

Кирилл нехотя подошел к кровати. Интересно, что от него требуется? Вряд ли брачную ночь в этом обряде понимают в сексуальном плане. Ночь прежде всего для сна, так? Так. Значит, надо лечь в кровать. Продержаться до утра. Патологоанатомы порой дремлют в морге, пусть не с трупами в обнимку. И ничего, живы-здоровы.

Зрачки новобрачных коротко блеснули, сдвинулись и вернулись на прежние места. Настя безучастно глядела в потолок. В изуродованном лице Славика читалась ненависть. А ведь во время празднования он выглядел иначе. Спокойным, умиротворенным.

– С тобой, приятель, в одну кровать не лягу, – пробормотал Кирилл. – Извини.

Он потянул за холодную руку. Тело Славки сползло с кровати и упало с глухим стуком. Голова нелепо провернулась назад, почти как у филина. Похоже, шейные позвонки тоже пострадали при столкновении. Кирилл перетащил тело в дальний угол, заботливо прикрыв устаревшим сотню лет назад ковром с цветочным орнаментом. Кто бы мог подумать, что дойдет до такого?

Стянув ботинки, Кирилл улегся на белоснежную простыню. Теперь он ощущал себя похороненным заживо. Тело Насти покоилось рядом, рука то и дело натыкалась на некогда желанные изгибы тела. Глаза привыкали к темноте. Текстура деревянного потолка медленно плыла, смешивалась в причудливые сочетания: изогнутый крест, хирургические крючки, широко открытый рот.

Снаружи ухнула сова. В углу отчетливо зашуршало. Кирилл подскочил на кровати, из-за чего матрас пошел волнами. Голова Насти съехала набок, как будто шуршание вызвало у нее интерес.

– Так, – произнес Кирилл только для того, чтобы услышать собственный голос. – Так.

Шорох из угла послышался вновь. Ковер с цветочным орнаментом соскользнул, как театральная ширма. Славик немыслимым образом перевернулся на четвереньки и, оскалившись, впился зрачками в Кирилла. Вместо коленей он упирался в пол обломками бедренных костей. Стежки на лице разошлись, кожаные лоскуты повисли. Мышцы на руках и ногах напряглись, готовые привести в движение мертвое тело.

Кирилл сам не смог бы ответить, как оказался у двери. Он безуспешно крутил ручку и молотил по твердой поверхности. Он рвал глотку в остервенелом крике. Дверь кто-то запер, и снаружи не было никого, способного ее открыть.

Нет, нет, нет, он здесь не останется! Есть еще окно. Если выбить стекло, то можно будет выбраться наружу.

Кирилл развернулся – и лишь крепче вжался в дверь. Окно исчезло. Было оно вон там, в середине толстой стены, завитки и трещинки которой сплелись в злые ухмылки. Было – и исчезло.

В нос ударил знакомый гнилостный смрад.

Кирилл неуклюже перекрестился. Затем еще и еще. На четвертый раз вновь послышался знакомый шорох. Но не из угла – откуда-то сверху. Задрав голову, Кирилл столкнулся взглядом со Славиком. Тот сидел на потолке с раззявленным ртом, высунутым языком и вытянутой рукой. Грязные щербатые ногти застыли в жалких сантиметрах от лица Кирилла.

И все же Славик не двигался. То ли забавлялся, то ли подчинялся правилам, специально предусмотренным для оживших мертвецов.

Кирилл попятился к кровати, не сводя глаз с зависшей под потолком фигуры. Бледная рука и раззявленный рот по-прежнему были обращены к двери, где остались только потные отпечатки ладоней. Уперевшись в спинку кровати, Кирилл остановился. В голове ярко пульсировала одна и та же мысль: «Не моргать! Не моргать!»

Он держался, пока позади не скрипнули пружины матраса. Не обернуться не мог, хотя знал, что́ увидит. Настя восседала на кровати, нагая, в вычурной позе. Почти как древнегреческая статуя – почти, ведь на статуях не изображают темно-фиолетовых трупных пятен и раздробленных грудных клеток. Лицо ее было преисполнено грусти, но так и не потеряло красоты.

– Господи! – всхлипнул Кирилл. – Несправедливо, что ты умерла.

Настины губы дрогнули в бессловесном ответе. Сломанные пальцы покоились на груди в призывном жесте. Взгляд Кирилла невольно скользнул по светлым ареолам и остановился на обломках ребер, выпирающих из-под кожи. Гример не стал замазывать раны, лишь вытер кровоподтеки. Скорее всего, рассчитывал, что под одежду никто больше заглядывать не станет.

Кирилл не сразу понял, что упустил нечто важное. Настя указывала на три одинаковых отверстия, острые с одной стороны и закругленные – с другой. Все прижизненные, судя по характерным отекам. Кирилл видел такие не единожды: в основном у местных алкашей после скандальных попоек. Что бы там ни говорили, Настя не погибла от столкновения с машиной.

Ее трижды ударили ножом прямо в сердце.

– Вот что ты хотела показать… – прошептал Кирилл.

Стеклянная ваза пролетела над ухом и врезалась в стену, разбившись на сотни маленьких осколков. В следующую секунду с потолка свалилось тяжелое тело, припечатав Кирилла к полу. Он чудом вырвался из скребущих кожу пальцев, саданул ногой по оскаленному рту Славика и перекатился к стене. Кровать, шкафы и потолок кувырком пронеслись перед глазами. Кирилл поднялся, затравленно озираясь. Славик вновь исчез из виду.

– Гр-ра-а! – раздалось за спиной.

Холодные руки сомкнулись на шее. Кирилл тщетно пытался глотнуть воздуха, в глазах темнело. Острые обломки костей вспарывали спину. Он закружился, пытаясь сбросить непрерывно горланящего Славика, однако хватка становилась сильнее. Чувствуя, что теряет сознание, Кирилл рванулся вперед и упал на что-то холодное и мягкое. Славик неожиданно умолк, отпустив нестерпимо ноющую шею. Кто-то другой – чуткий и нежный – робко прикоснулся кончиками пальцев.

Кирилл обнаружил, что лежит на кровати. Настя расположилась на нем, словно большая кошка. В полумраке комнаты ее кожа выглядела неестественно белой. Глубокая тоска во взгляде читалась без слов.

Светлая слеза пробежала по щеке и капнула Кириллу на грудь. Подчиняясь инстинкту, он прикоснулся губами к губам Насти. Целовать ее было все равно что мраморную статую, и все же это казалось правильным, естественным.

Вокруг все неуловимо изменилось. Свет фонаря пробивался сквозь окно. Стены обрели привычные очертания. Славик замер на соседней части кровати. Краем глаза он виделся бледным манекеном, уставившимся в потолок.

Кирилл вытащил кольцо, неловко надел его на безымянный палец Насти. Чуть выше первого, гравированного, подобранного то ли Славкой, то ли кем-то другим после его смерти. Настя обмякла, опустила голову Кириллу на грудь.

Он обнимал ее, ощущая только собственное сердцебиение и слыша только собственное дыхание. Время текло, веки опускались под тяжестью ночи.

Из сна Кирилла вырвал ключ, оглушительно громко заворочавшийся в замке.

6

В дверном проеме застыл батюшка Афанасий. Его борода торчала кручеными сосульками, ряса была покрыта застывшими каплями свечного воска. Опухшее лицо сморщилось в полном недоумении.

– Ты что устроил, ирод?! – всплеснул руками он.

Любое объяснение из уст Кирилла, лежащего в обнимку с двумя трупами, прозвучало бы неправдоподобно. Особенно при дневном свете. Кирилл выпрямился, освободившись из сплетения холодных рук. Тело Славика соскользнуло и гулко брякнулось костями, словно живого в нем не было ничего и никогда.

– Ты из труположцев, что ли?.. – опешил батюшка.

– Нет! Вы же сами говорили, что брачная ночь – часть мертвой свадьбы. Только устроили ее неправильно. Настя меня любила. И я ее тоже.

– Любовный треугольник, значит? Грешники, ох, грешники! – Батюшка Афанасий задумчиво почесал бороду. – Хотя, пожалуй, тебя нужно похвалить. Все-таки обряд не дал испортить. А я ведь почти всю ночь в молитвах отстоял. Поначалу тихо было, спокойно. Как вторая свечка отгорела – окна задребезжали, шепотки по углам понеслись, а икона Николая Чудотворца пополам треснула. Понятно стало, что с обрядом напортачили. Засобирался я к Игнату, а оно взяло и успокоилось. Теперь-то вижу, без тебя не обошлось.

Батюшка так и стоял в дверях, нервно перебирая под рясой. Легкий металлический стук напомнил Кириллу о четках с крестами и маленькими иконками. Колючая боль в спине, расцарапанной костями Славика, заставила его вернуться к мыслям о мертвой свадьбе.

– Все закончилось? Никаких больше… – Он не решился произнести: «Оживших мертвецов». – Необъяснимых явлений?

– Закончилось, да не совсем.

На Кирилла смотрело дуло обреза двухстволки. Отработанным движением батюшка Афанасий взвел курки.

Кирилл инстинктивно отшатнулся, подняв руки. За долю секунды в голове пронеслась масса объяснений от «Я стал лишним свидетелем» до «Мне все это просто снится». Ни одно из них не оказалось верным.

– Осталась последняя часть – похороны. Живьем в землю класть не стану. Придется решить вопрос вот таким вот образом, – с сожалением покачал головой батюшка. – Ох, еще один грех на душу брать… Сначала девка, теперь – ты. Что же оно наперекосяк вечно идет?..

Три странных разреза в груди.

Призывно горящие глаза Насти.

– Это ты ее зарезал?!

Кирилл сжал кулаки и угрожающе шагнул вперед.

– А что же мучить девку? – Батюшка качнул обрезом. – Хрипела она все, хрипела… Мученицам дорога в рай, а эта все за грешную землю цеплялась! И так нелегко было их со Славой в одном месте собрать да под несчастный случай подвести.

– Зачем?

Вопрос казался неуместным, но Кирилл должен был знать. Даже если через секунду умрет.

– Внуки у меня подрастают, вот зачем. У обоих синдром ломкой Х-хромосомы, слышал о таком? Считай, всю жизнь страдают. И ведь лекарство-то есть! Надежное, годами проверенное, но ни за какие деньги ни купишь. Кто бы не решился?

– Я. Я бы не решился.

– Значит, ты лучше меня. – Батюшка горестно выдохнул и вскинул обрез. – Не переживай. Отпою и отмолю.

Прежде чем Кирилл успел среагировать, за спиной батюшки возник гигантский силуэт. Рука великана играючи выхватила обрез, вторая – схватила за седые патлы и рванула так, что голова батюшки с треском впечаталась в косяк. Игнат Владимирович переломил стволы, вытащил патроны.

– Всех погубишь, Игнатушка! – простонал батюшка Афанасий.

Он жалко шевелил руками, как перевернутая черепаха – лапами. Из рассеченного лба струилась кровь. Игнат Владимирович взглянул на Кирилла:

– Бегом отсюда!

– А вы как же?

– Буду с этой тварью разбираться. Он мне за Настюшку ответит. Если сдохну вместе с ним… так тому и быть.

Гнилостный смрад заполонил комнату. В глубине заворочались тела Славика и Насти.

Кирилл вылетел в столовую, пронесся мимо дребезжащих стульев и выскочил во двор. Отовсюду доносились крики: дикие, испуганные, болезненные. С неба падали мертвые птицы. Поселок накрывала невидимая волна проклятия влюбленных.

Рванув дверь машины, Кирилл завалился внутрь. Трясущимися пальцами включил зажигание, утопил педаль газа в пол. Мотор ревел. Ревел поселок. На заднем сиденье злобно ухмылялся Славик.

Максим Кабир

Несгораемая сумма

– Я вас откуда-то знаю…

Брюнетка в бежевом костюме – гостевой редактор – прищурилась. На породистом лице отразился напряженный мыслительный процесс.

– Меня? – Борис Шульга поднял руку, чтобы поправить прическу, но вспомнил о лаке, которым гример обрызгал остатки его шевелюры, и не стал касаться волос. В помещении с зеркалами вовсю работал кондиционер, что не мешало Шульге отчаянно потеть. Подаренный Лизой свитер покусывал загривок. – Вряд ли, – сказал он извиняющимся тоном.

Никогда прежде Шульга не посещал телестудии, и сложно было представить ситуацию, в которой они с брюнеткой пересеклись бы.

– Странно. – Редактор – или теперь правильно говорить «редакторка»? – не сводила с Шульги внимательных глаз. Он заерзал смущенно. До игры оставались считаные секунды, а он еще собирался позвонить домой. Голос жены успокоил бы расшатанные нервы. – О’кей, – мотнула головой брюнетка и включила деловой тон. – Вы идете за кинологом. Не волнуйтесь, это не казнь и не прямой эфир. Режиссеры монтажа все подчистят.

– Есть – не волноваться! – Шульга подхватил картонный стаканчик и облил штанину водой.

– Откуда же я вас знаю? – спросила брюнетка.

* * *

– Выложили! – крикнула Лиза, вбегая в гостиную, размахивая планшетом. Наташа отклеилась от телефона, Шульга – от книги, набоковского «Соглядатая». – Папуль, тебя выложили.

– Кто? – не понял Шульга.

– Боже! – всплеснула руками Наташа. – Передача?

– Нет, блин, кафелем папу выложили. Ну конечно, передача.

– Так давайте смотреть! – Наташа встала с кресла.

– Можно без меня?! – простонал Шульга. В Москву, на съемки – то-то изумились его друзья и коллеги! – он ездил в январе. Прошло два месяца. Сослуживцы подтрунивали: соврал про телик, эрудит? «Ждите», – говорил Шульга. А сам и не ждал почти. Хватало забот: учеба дочери, день рождения супруги, наметившийся карьерный рост. Босса повышали, и он прочил на свое место исполнительного и опытного Шульгу. – Нет, я правда смотреть не буду.

– Папа в своем стиле, – прокомментировала пятнадцатилетняя Лиза. – Ну, мам, тащи ноутбук.

– Тащу! И арахис.

– А мне конфет, мам.

– Еще бы шампанское откупорили, – проворчал Шульга.

– Идея! – поддержала Наташа.

Спустя десять минут семейство заняло диван. Жена и дочь – с хлещущим через край энтузиазмом, Шульга – с показным скепсисом.

– За папу!

– Ага, – буркнул тот. – За победу, за миллион!

Словно семья была не в курсе, что он вылетел на двенадцатом вопросе, забрав несгораемую сумму в двести тысяч – замечательный результат по мнению близких, да и самого Шульги тоже. С вычетом налогов хватило на немецкий холодильник и подарки для девочек.

Два бокала с шампанским и стакан с пепси звонко столкнулись.

– Мой интеллектуал, – сказала переполняемая гордостью Наташа.

– Ну, брось.

– Пап, я тоже уже беспокоилась, что игру ты придумал ради прикрытия. А в Москву ездил… к любовнице.

– Что болтаешь! – насупился Шульга.

Наташа захихикала.

– Или папа – грабитель с большой дороги, – развивала Лиза мысль. – Двести «ка» украл, а говорит – выиграл.

– Так, включайте уже.

– Включаем!

Телевизора в доме Шульги давно не было, но счастливые обладатели зомбоящиков – тесть с тещей, Славик – посмотрели передачу еще вчера и звонили, чтобы выразить восторг. Знакомые засыпали сообщениями, Шульгу распирала гордость. Одиннадцать правильных ответов, а вы так можете?

Шульга представил, как придет в понедельник в офис, что скажут ему коллеги. Даже вообразил, как его подбрасывают к потолку.

Заиграла вступительная мелодия. Появился ведущий – зубы белее, чем холодильник Шульги.

– В реальности он весьма пузатенький. Чего? – Шульга заметил хронометраж ролика. – Двадцать шесть минут?

– Тебе мало?

– Съемки полтора часа длились. Мы Славику дозванивались минут десять!

– Волшебство телевидения!

– Тебя порезали, пап. Ой, восемьсот просмотров уже.

– Милый, ты – знаменитость.

– На старости лет…

– Ой, наш папочка!

– Ослепите меня, – попросил Шульга.

– Мой свитер! – пискнула Лиза.

Лысеющий незнакомец с лишним весом и капельками пота на лбу моргал Шульге с экрана.

«Ну и рожа», – скривился Шульга настоящий.

– Красивый. – Наташа положила голову ему на плечо. В который раз за шестнадцать лет брака он озадачился: и что такая женщина нашла в столь неприглядном персонаже?

– Борис Шульга, город Обнинск! Добрый вечер, Борис.

– Добрый вечер.

Шульга телевизионный близоруко щурился в свете софитов. За его спиной восседала сборищем манекенов массовка. У них были одинаковые, как на подбор, лица и какие-то чудные руки, словно бы со сросшимися пальцами, – руки, предназначенные исключительно для аплодисментов.

– Кто вы, Борис, помимо того, что вы – ходячий университет?

– Кто вы, Борис? – продублировала Наташа, стискивая запястье мужа.

– Наша компания предоставляет услуги по вывозу мусора.

– Погодите, – вскинул брови ведущий, – вы – дворник?

– Нет, я… начальник управления коммерции. Отдел по работе с физическими и юридическими лицами.

– Мусор, значит. Как интересно. – Ведущий подавил зевок. – Кто болеет за вас по ту сторону экрана?

– Мы! – крикнули Лиза и Наташа хором.

– Жена, дочь…

– Тогда вы просто обязаны победить! И первый вопрос. Титулярного советника из повести Достоевского «Двойник» звали… А) Аркадий Свидригайлов; б) Родион Раскольников; в) Яков Голядкин; г) Петр Лужин.

– Легкотня, – сказала Лиза.

– Лужин, да? – Наташа потерлась щекой о плечо мужа.

Шульга опустил взгляд и обнаружил внизу экрана загадочный комментарий, набравший восемь лайков.

– Ответ – в) Яков Петрович Голядкин.

Пользователь под ником @prozorlivy6667 написал: «Мужик – вылитый Тихон Желторотов».

– Абсолютно верно! – сказал ведущий.

* * *

– Пап!

– Милый.

– Пап…

– Милый, тебя дочь зовет.

Шульга вынул руку из-под халата супруги и, улыбаясь, повернулся к межкомнатным дверям. Через миг Лиза вошла в родительскую спальню, где витал аромат пачули, горела оставшаяся с Нового года гирлянда и украшали книжные полки семейные фотографии. Подбоченясь и выгнув бровь, Лиза строго посмотрела на отца.

– Да, родная? Чего не спишь?

– Ты ничего мне не хочешь рассказать?

Наташа села на постели, поправляя халат.

– Хочу ли я что-то рассказать? – призадумался Шульга. – Разве что о том, как я сильно вас люблю.

– Не уходи от темы.

– А что у нас за тема? – поинтересовалась Наташа.

– Пап, – Лиза не одарила мать вниманием, – ты – серийный убийца?

– Серийный убийца пельменей, – сказала Наташа, возвращаясь в горизонтальное положение.

– И кто же меня расколол? – озаботился Шульга.

– Интернет! – Лиза помахала мобильником. – Мам, наш папа – маньяк. Подмосковный дьявол.

– А я ведь подозревала.

– Так, – посерьезнел Шульга. – О чем вообще речь?

– Тебя узнали! – произнесла Лиза торжественно и вручила отцу телефон.

Наташа приподнялась на локте. Это был все тот же ролик с игрой, принесшей семье холодильник. Две тысячи просмотров. Две тысячи пар глаз, наблюдавших, как Шульга нервничает и потеет, – и это не считая телезрителей. А сколько их будет завтра? А в понедельник?

– Внизу, – подсказала дочь.

Шульга провел пальцем по дисплею. Prozorlivy6667 оставил новый комментарий: «Сезон игр со звездами стартовал! Борис Шульга, который фигурирует в данном видео, – никто иной, как Подмосковный дьявол, знаменитый серийный убийца! В следующем выпуске – Спесивцев и Пичушкин».

– Что за бред? – сморщила нос Наташа.

– Это не бред, мам, это – интернет. И, поздравляю, пап, твой первый хейтер. Он там еще десяток комментов настрочил.

– Боже, неужели людям настолько нечего делать? – Шульга вернул дочери телефон. Он не собирался читать эту галиматью.

– Школота, – развела руками Лиза. – Привыкай к славе. Ладно, я – спать. С утра запилю рилс: дочь маньяка, плюсы и минусы.

Дверь за Лизой закрылась.

– Маньяк, значит? – проворковала Наташа.

– Ну ты хоть перестань, – буркнул Шульга и почувствовал, как рука супруги скользит в его пижамные штаны.

– На чем нас прервали?

Покрывая поцелуями шею и грудь Наташи, он думал об идиотах, заполонивших Сеть. Вместо того чтобы черпать бесценную информацию, умнеть, совершенствоваться – нападки, склоки, травля, грязные обвинения. Нет, этот мир не спасти, и каждый порядочный человек должен создать индивидуальный мир в пределах квартиры.

Пока Шульга мысленно философствовал, жена оказалась под ним. Он привычно облизал пальцы.

– Там и так очень мокро, – шепнула она.

Там было мокро. Наташа застонала негромко и царапнула ногтями ягодицы мужа.

– Сколько их у тебя было?

– Что?

– Скольких ты убил? Говори! – Ногти вдавились в кожу.

– Не знаю… Сто.

– Хорош заливать. Сто ты не осилил бы.

– Трех, – назвал он количество женщин, с которыми имел близость до Наташи. Он не пользовался популярностью у слабого пола. Одной из троицы пришлось платить.

– И чем ты их?..

– Перестань…

– Чем? – настаивала Наташа, распаляясь.

– Бензопилой.

– Не верю.

– Молотком…

– Да!

– Молотком…

– Да, милый…

Он выгнулся в пояснице.

* * *

Молоток. Тихон Желторотов использовал молоток. Странно, что Шульга ничего об этом не слышал. Не то чтобы он интересовался маньяками, но, судя по статье в Википедии, Желторотов орудовал на территории Химок – сорок минут езды от Мытищ, где в то время обитал Шульга.

Наташа посапывала под боком, обняв подушку и благоухая лосьонами и кремами. Пленочный фотоаппарат запечатлел для потомков упыренка шестнадцати лет. Худой, жилистый. Парикмахерша, обрив шкета налысо, забыла убрать челку: несколько черных прядок прилипло ко лбу. Взгляд из-под бровей сигнализировал: лучше не пересекаться со мной в подворотне.

«Боже милостивый, – ужаснулся Шульга, – мы с ним ровесники, и какая разная жизнь!»

Шульга из Мытищ прилежно учился, читал запоем и бывал побиваем гопниками: девяностые не гладили по голове ни его, ни его маму, едва сводившую концы с концами.

Желторотов из Химок тем временем крался по пустынным паркам, таился за наземным теплопроводом, ласкал рукоять молотка. Подростковый возраст выпускает из Джекиллов мистеров Хайдов. Шульга покуривал и тайком смотрел порно. Желторотов (интеллект выше среднего; как и Шульга, единственный ребенок в неполной семье) насиловал на дне оврага истекающую кровью девушку. Жестокость нападений возрастала из раза в раз.

Весна девяносто пятого стала роковой для трех женщин. Студентка в апреле. Ночная бабочка и опоздавшая на электричку домохозяйка в мае. Он убил бы больше. Черные глаза на снимке уверяли, что убил бы. Но тогда же, в мае, его арестовали. Подмастерье токаря оставлял на трупах металлическую пыльцу. Словно железный жук.

Его опознала маникюрщица, едва не ставшая четвертой жертвой.

Упыренок во всем сознался. Несовершеннолетнего убийцу приговорили к десяти годам тюрьмы и сопутствующему принудительному лечению. Громкую кличку падкие до сенсаций журналисты дали ему постфактум.

«Зачем я это читаю?»

Шульга положил телефон на тумбочку и зарылся лицом в подушку. Спустя пять минут вновь схватил мобильник. Ютуб, канал интеллектуального шоу… Количество просмотров успело увеличиться в два раза. Комментарий пользователя с ником prozorlivy6667 набрал полсотни лайков. Откуда столько? За что?

«…никто иной, как Подмосковный дьявол».

«„Не кто“, – мысленно поправил Шульга. – Это так пишется, ты, безграмотный осел».

Шульга решил, что другие комментарии, комментарии адекватных людей, вернут ему веру в человечество. Он чиркнул пальцем по дисплею и обалдел.

* * *

У пользователя prozorlivy6667 было много свободного времени. Он не просто засыпал ролик лживыми обвинениями. Он еще и ответил каждому комментатору.

«Какой отвратительный ведущий», – написало user-zb4qt7hc3v.

«Борис Шульга – это маньяк Желторотов», – известил «юзера» prozorlivy.

«Борису повезло с вопросами», – написал sherlockholmes1100.

«Кому не повезло, так это жертвам Желторотова/Шульги», – отреагировал prozorlivy.

«Шикарный выпуск! Оба игрока интересные!» – похвалил Marik1451. Prozorlivy отправил ему ссылку на криминальную передачу о Подмосковном дьяволе.

Шульга заскрипел зубами. Он перечитывал параноидальную ересь тролля-анонима. За завтраком, по дороге в гараж, в супермаркете, толкая тележку.

«Что плохого я тебе сделал? Почему не кинолог, игравший первым, а я?»

Шульга понимал: Наташа права. Плевать, подумаешь – комментарии! Чего не напишут в интернете, вон даже теория есть, что джазмен Гленн Миллер и генсек Андропов – один и тот же человек.

Но нелепые наветы оскорбляли до глубины души. Хотелось найти доморощенного конспиролога и оттягать за уши. Всыпать ремня. Забить до смерти молотком.

– Глаза разуй! – рявкнул мордоворот в хлебном отделе. – Уставится в телефон и чешет!

– Простите… – Шульга повел тележку вправо, поискал взглядом жену. В черепной коробке продолжали крутиться комментарии.

«Ямочка на подбородке, – настаивал prozorlivy. – Родинка над переносицей. Форма ушей».

Шульга глянул на свое отражение в витрине. Провел пальцем по лбу, коснулся ямочки. Он клял себя за то, что позволил Лизе заполнить анкету и послать заявку в Москву.

– Борь, я здесь!

– Иду…

Шульга покатил тележку по проходу. Разбудил телефон и клацнул на подсвеченный ник prozorlivy6667. Аккаунт тролля напоминал стерильное больничное помещение. Пятьдесят подписчиков, два добавленных видео. Первое – с новорожденными щенками, второе – с резвящимися пингвинами.

– Школота, – процедил Шульга. Он вернулся к ролику с игрой и обнаружил, что у prozorlivy6667 появились единомышленники.

Lollemon0041 написал две минуты назад:

«Бесспорно, игрок, называвшийся Борисом Шульгой из Обнинска, – Тихон Желторотов».

* * *

– А, наш Друзь!

Коллеги вставали с кресел, приветствуя смутившегося Шульгу.

– Смотрели, смотрели. Голова!

– Нет, ты скажи: как ты все это запоминаешь?

– Книжки читать – не мешки ворочать, – отшучивался Шульга, пробиваясь к своему кабинету.

Влада, молодая, нахальная и грудастая, перегородила дорогу. Придя в компанию в прошлом году, она уже метила на место босса, да шансов у выскочки не было никаких.

– Борис Сергеевич, а вы какого года рождения?

– Семьдесят девятого. А что?

– Вы в Обнинске родились?

– Нет, в Мытищах.

– Подмосковье! – расцвела Влада. – Как любопытно.

– Еще вопросы? – завелся Шульга.

– Пока что все. Мы так мало знаем друг о друге, не находите?

Он обогнул Владу и вошел в кабинет. В десять начинался прием граждан, которым не помог решить проблемы абонентский отдел.

– Я не буду платить эту сумму! Я не миллионер!

– Но у вас козы, хозяйство…

– От коз какой мусор? Я вообще отходы сжигаю в печи! К конкурентам вашим уйду!

В перерыве к Шульге заглянул Рысаков:

– Трудишься?

– Тружусь, шеф.

– Это хорошо. – Рысаков, словно впервые очутился в кабинете Шульги, оглядел рабочий стол, фотографии и сувениры. – Как ты?

– Нормально… Что-то случилось?

– Нет, ничего… – Шеф подобрал книгу, которую Шульге подарил на корпоративе Тайный Санта, – «Бойцовский клуб» Чака Паланика. По мнению Шульги, одиозная чепуха. – Борь, мы к юбилею организации готовим статью для сайта. Развлекательную, знаешь, дурашливую. Нужна твоя фотка…

– Я скину.

– …где тебе лет девятнадцать… ну двадцать, двадцать два. – Рысаков посмотрел на подчиненного оценивающе.

– У меня настолько старых фоток нет.

– Как – нет?

– Я говорил… В две тысячи третьем моя квартира в Мытищах выгорела дотла. Проводка…

– Страшное дело, – задумчиво произнес Рысаков.

* * *

– Давай признаем, – сказала Лиза с заднего сиденья, – вы действительно похожи.

Шульга резко затормозил у пешеходного перехода. Лизу тряхнуло. Наташа обернулась к дочери:

– Шутка зашла слишком далеко. Папа злится.

– Но мы любили бы его все равно. – Лиза беспечно чавкнула жвачкой. – Свое он отсидел, искупил вину.

– Еще слово, – предупредил Шульга, – и пойдешь пешком.

– Она тебя подкалывает. – Наташа положила руку мужу на бедро. – И вы с этим психом совсем не похожи.

Шульга фальшиво улыбнулся.

– А чем вас кормили? – спросила Лиза. – Баландой?

– Да откуда ты слово-то такое знаешь?! – вспылил Шульга. – Я что, по-твоему, бывший зэк? Десять лет лагерей?

– Восемь, пап. Тебя амнистировали в две тысячи третьем.

– Я в две тысячи третьем… – Шульга напряг память, плюнул. – Да что я оправдываться буду!

– Не оправдывайся, – поддержала Наташа. – А ты следи за языком.

Билборд у дороги рекламировал новый сезон интеллектуальной телеигры.

– Пап, включи радио «Шансон».

* * *

– Да вы издеваетесь! Наташ, Лиз!

Жена с дочерью вошли в гостиную. Шульга носился из угла в угол, схватившись за голову.

– Милый… – Наташа посмотрела на экран включенного ноутбука. Скриншот из интеллектуальной передачи соседствовал со снимком, сделанным в процессе следственного эксперимента. Желторотов сжимал в скованных наручниками руках молоток и косился в камеру черным глазом. – Мы знаем.

– Знаете? – остолбенел Шульга.

– Не хотели тебе говорить.

– В школе об этом все треплются, – скривилась Лиза.

– В твоей школе?! – У Шульги отвисла челюсть.

– Забей. – Наташа попыталась обнять мужа, но тот отшатнулся (забей, забей, забей). – Этот желтушный сайт… Скандалы, высосанные из пальца…

– Этот сайт читает полгорода! – вскричал Шульга. – И одноклассники Лизы, господи!

Он подхватил ноутбук и процитировал:

«…пользователи интернета опознали в участнике телевикторины Тихона Желторотова, печально известного Подмосковного дьявола. В девяносто пятом Желторотов был осужден, отсидел восемь лет и пропал с радаров. Утверждают, он поменял место жительства и фамилию, завел семью. Вот, что на данный момент известно о Борисе Шульге…»

– Они написали, где я работаю… – У Шульги тряслись руки. – Они меня опозорили.

– Бабушки и дедушки нет в живых… – Лиза покусала губу.

– О чем ты? – обернулась Наташа.

– Рассуждаю. Папины родители давно умерли, родственников у него нет. Кто еще может доказать, что он не сидел в тюрьме?

– Да кто угодно! – гаркнул Шульга. – Государство!

– Ты должен подать на них в суд, – сказала Наташа твердо. – На сайт, я имею в виду. Оскорбление достоинства, ложные обвинения. Они нам заплатят. Позвони Славику.

– Да, пап. Он же юрист. Позвони дяде Славе.

«Звонок другу!» – объявил ведущий в голове Шульги.

* * *

– Ну не знаю, старик… – Славик пощелкал языком. Они расположились у камина на даче, куда лучший друг перебрался после развода. – Сложно будет.

– Как – сложно?

Славик прихлебнул пиво и взвешенно сказал:

– Они себя обезопасили. Ни в чем тебя не обвиняют напрямую, а ссылаются на фантомных пользователей. «Как говорят», «это не точно, но…»

– А личные данные?

– Всё из открытых источников.

– Мне пишут сумасшедшие! Пять сообщений за день! Мне прислали фото расчлененной проститутки!

– В бан их. Сегодня такое время. Стремительное. Завтра все забудут эту статейку. Нет, если настаиваешь… Я за тебя горой, старик. Судиться – так судиться.

– Боже, как бы я мечтал, чтобы этих съемок не было! – Шульга поник. Ногтями он соскребал этикетку с пивной бутылки. – Все ведь налаживалось. Дома порядок. Карьерный рост… А тут…

– Как бы еще мой голос прозвучал по центральному телевидению?

– Ты все равно неправильно подсказал.

– Но ты и так знал правильный ответ. Улан-Удэ.

– Я там жил, ты знаешь. Мама умерла, я после школы в Бурятию рванул. На край света.

– Да-да… – Славик взболтал пиво в бокале. – В каком году вернулся, напомни?

– В третьем.

– А мы познакомились в четвертом. У тебя там кто-то остался?

– В Улан-Удэ? Нет, – отмахнулся Шульга. – Были приятели, однокурсники. Но связь с ними я не поддерживал. Ты почему спрашиваешь? Какое это имеет отношение к…

– Никакого, – улыбнулся Славик дружелюбно. – Просто любопытство. Ударим по вискарю?

* * *

– Вы в курсе, сколько серийников сейчас находятся на свободе? – Влада постучала пальцем по дисплею лэптопа. – Воронежский Чикатило, кемеровские людоеды, лесной маньяк Ворошилов… Смертной казни больше нет, отсидел и гуляй.

– О чем вы разговариваете? – Шульга вошел в офис. Коллеги затихли, потупились. Только Влада с вызовом смотрела на Шульгу:

– Критикуем судебную систему Российской Федерации, Борис Сергеевич.

«Ощипать бы тебя, курицу».

Шульга выдержал наглый взгляд и с прямой спиной прошагал к кабинету. Закрыв за собой, он прижал ухо к двери.

– У меня от него мурашки по телу, – сказал бухгалтер абонентской службы, с которым Шульга неоднократно ходил на пиво.

– Какой-то сюрреализм… – прошептал он, стискивая кулаки. До приема жалобщиков оставалось полчаса. Пальцы сами пробежались по клавиатуре, вгоняя ненавистное имя.

Тихон Желторотов оскалился на Шульгу.

– Где ты сейчас, гад?

…и каково это, посреди беседы с супругой, сотрудниками, детьми, вдруг вспомнить, как двадцать девять лет назад ты догонял домохозяйку у трамвайных путей, бил молотком и волок кровоточащую жертву в заросли малинника под водонапорной башней из коричневатого кирпича…

– Да, войдите.

Шульга свернул вкладку, освобождая рабочий стол компьютера – семейную фотографию, захламленную ярлыками. Пожилая женщина проковыляла в кабинет и села напротив него. Пенсионеры были, конечно, наиболее проблемными клиентами. Отвоевывали каждую копейку, считая, что их мусор обязаны вывозить бесплатно.

– Слушаю вас.

Пенсионерка прижимала к груди сумочку и смотрела на Шульгу исподлобья.

– Говорите, я слушаю.

– Я – ее тетя.

– Так. А поконкретнее. Чья тетя?

– Девочки, которую ты изнасиловал и убил.

У Шульги онемели конечности.

– Я сначала не поверила. – Пенсионерка сверлила Шульгу ненавидящим взглядом. – Думала, обознались люди, думала, ты сдох давно. А ты вот… – Она окинула взором кабинет. – Жив-здоров. Сытый. В тепле.

– Так, гражданка. – Сердце Шульги колотилось. – Я не имею никакого отношения к Подмосковному дьяволу. Я не маньяк! Я – Тихон… тьфу, Борис Шульга. Это провокация и…

– Будь ты проклят. – Женщина встала. Слезы наполнили ее глаза. – Ты и твои потомки. Выродок. – Она достала из сумочки поллитровую банку и подошла к столу, на ходу отвинчивая крышку. Шульгу парализовало. Слова застряли в глотке.

– Ей было семнадцать!

Женщина выплеснула содержимое банки Шульге в лицо. Кислота! Он принялся растирать влагу по коже. Нюх уловил аромат аммиака. Моча. Его облили ссаниной!

– Выродок, – повторила женщина и вышла из кабинета.

– Дура! – закричал ей вслед Шульга. Темное пятно расползалось по рубашке. – Идиотка! Я в полицию обращусь!

Коллеги вставали из-за столов и шушукались. Влада направила камеру мобильника на спешащего к туалету Шульгу. Ее губы беззвучно шевелились.

– Абсурд! Театр абсурда! – Он долго умывался и зачищал рубашку, в конце концов, мокрый, выскочил на улицу. Перебежал проезжую часть, шарахаясь от сигналящих автомобилей. В аптеке попросил успокоительное.

– Я вас узнала. – У аптекарши было анемичное лицо, немигающие глаза с «ленивыми» веками. Шульгу бросило в пот.

– Это не я.

– Вы в игре участвовали, – сказала аптекарша.

– А… Ну да… До свидания.

– Берегите себя.

* * *

Прядь волос прилипла к бойку лежащего в траве молотка. По дну оврага полз сизый туман.

– Это не я… – прошептал Шульга, снимая штаны.

Студентка потеряла сознание. Кровь вытекала из ее виска.

– Это не я.

Шульга проникал в сухое лоно. Левую руку он сунул под лифчик и щипал студентку за сосок. Правую положил на ее холодную щеку. Большой палец проник в разорванный рот. Обломки зубов скреблись о ноготь Шульги.

– Это не я.

Телеведущий присел на корточки рядом с Шульгой и умирающей девушкой. Из тумана выплыли силуэты зрителей. Массовка манекенов, приготовившихся аплодировать.

Ведущий сказал, брезгливо наблюдая за половым актом:

– Тихон Желторотов сменил фамилию на. А…

Шульга проснулся в поту.

* * *

– Где ты это взял?! – выпучила глаза Наташа.

Шульга рассеянно посмотрел на молоток в своей руке. Настоящая кувалда с рукоятью из фибергласса, резиновыми вставками и прямым гвоздодером.

– Нашел в кабинете, – мертвым голосом ответил он. – Кто-то оставил на моем столе.

– Бедный… – Наташа приблизилась и погладила мужа по затылку. Он ткнулся горячим лицом в ее живот. – Исхудал совсем, на себя не похож…

– А на кого похож?

– Прекрати. Выбрось эту гадость. И из головы выбрось…

Скрипнула, отворяясь входная дверь, зашуршало, до слуха Шульги донесся всхлип. Он встал, переглянувшись с женой, и отложил чертов молоток.

Лиза сидела в прихожей, привалившись спиной к стене и закрыв лицо ладонями.

– Родная, что произошло?

Она отняла руки от заплаканного лица. Ее нос, лоб, щеки, покрывали изумрудные точки.

– Зеленка, – сказала Лиза, давясь слезами. – Девочки из параллельного класса облили меня зеленкой. Они кричали, что я дочка дьявола.

Шульга сорвал с крючка курку, схватил ботинки и босиком выскочил в подъезд.

* * *

В мае его снова показали по телевизору. Вместе с Наташей. Правда, канал был уже не центральный, а местный. Идея пришла в голову жене. Супруги рассказали журналисту о передаче и последующем буллинге (с этим термином Шульгу познакомила Лиза); о том, как идиотский комментарий повлиял на их жизнь.

Говорила в основном Наташа. Журналистка сочувственно кивала.

– Скажите, мой муж похож на убийцу?

Шульга таращился в пустоту. Он вспоминал косые взгляды сослуживцев… Лизиных учителей и одноклассниц… как дрожала соседка, оказавшись с ним в кабине лифта… как подруги дочери перестали приходить к ним в гости… И встречу с завучем из школы Лизы вспоминал. Завуч выслушала разгневанного Шульгу и пообещала разобраться с хулиганками, облившими его дочь зеленкой, но когда Шульга протянул даме руку, она подпрыгнула от ужаса.

Похож он на убийцу? На человека, способного ударить девушку молотком? Насиловать полумертвую проститутку у цистерны с мазутом?

Он не сидел в тюрьме. Все его проблемы с законом ограничивались штрафами за неправильную парковку. С девяносто пятого по две тысячи третий он жил в Улан-Удэ. Закончил Восточно-Сибирский университет технологий и управления. Прекрасно помнил гигантскую голову Владимира Ильича, бухих туристов в Иволгинском дацане, свою первую машину (праворульную «мазду»), заброшенные железки старых лагерных путей, вылазки в Монголию и первый косяк на концерте группы со смешным названием «Оргазм Нострадамуса».

Иногда ему казалось, что это была не его жизнь, что все это он вычитал, забравшись вором в чужой дневник на блог-платформе ЖЖ.

Он сидел на кровати, окаменев, стиснув пальцами колени. Жена разговаривала по телефону, их разделяла стена, но он отлично слышал.

– Мам, не начинай. Если верить всему, что… Какая разница? Ну, в две тысячи седьмом. Мы вместе семнадцать лет. И вы его знаете столько же.

«Лицемерная карга, – подумал он, играя желваками. – Ничего, я покажу вам всем. На коленях приползете».

– Он – отец твоей внучки! Давай закончил этот разговор. Переживаешь? О нас не надо переживать. Спокойной ночи.

Шульга лег на бок и укрылся одеялом. Наташа на цыпочках вошла в спальню.

– Спишь? – прошептала.

– Нет.

Она легла позади и обхватила его рукой.

– Мы со всем справимся. Когда твоего Рысакова переводят в область?

– В конце месяца.

– Станешь начальником.

– Угу.

– Поедем в Европу…

– Какая Европа? Санкции…

– Ну в Турцию.

– Спасибо, Наташ. – Шульга поцеловал жену в запястье. – Я люблю тебя.

– И мы тебя любим.

Он уснул, и ему приснилась Бутырская тюрьма.

* * *

– Что празднуем? – поинтересовался Шульга бодро.

Смех резко прервался. Коллеги обратились в манекены. Живые манекены, которые разошлись в стороны, бросив Владу одну перед Шульгой.

– День рождения? – спросил он, улыбаясь.

Влада сняла с головы картонный колпак и поправила прическу.

– Меня повысили.

– Поздравляю.

Под лобной костью щелкнуло.

– Повысили?

– Я заменю Рысакова. – В тоне, в позе Влады не было злорадства. Напротив, искреннее сочувствие.

– О… – промолвил Шульга.

Он двинулся к кабинету, поменял маршрут, едва не врезался в стену и зашагал по коридору.

Интернет полнился статьями, в которых Бориса Шульгу называли Тихоном Желторотовым. Сравнительный анализ формы ушей и прочий бред. Интервью не спасло. К Шульгам больше не приходили гости. За спиной у Наташи и Лизы шушукались. Безумцы писали в личку.

«Что ты испытывал, убивая их?»

Шульга толкнул дверь.

– Борь! – Рысаков отложил пинцет, которым выщипывал волосы из носа. – Ты чего без стука?

– Вы назначили ее главной. – Голос Шульги дрожал.

Рысаков погрустнел:

– Борь, я был вынужден… Заметь, ничего конкретного я не обещал… Начальство давит… Может, эта Влада отсосала кому.

Шульга представил молоток в своей руке. На зубах скрипела металлическая стружка. В старших классах он успел побывать подмастерьем токаря.

– Борь, ты лучше…

Рысаков не договорил.

Шульга

Обрушил боек молотка на его череп, раскраивая макушку…

…пнул ногой стул.

– Так, – сказал Рысаков. Глаза шефа забегали, заскрипели колесики уезжающего к стене кресла. – Ты успокойся, договорились? Ты хорош на своем месте… Всему свой срок… Тебе отдохнуть надо, посмотри на себя… – Рысаков только что не крестился. – Отпуск! Тебе нужен отпуск! Скажем, месяцок. Вот это мысль!

* * *

Неделю он почти не выходил из дому. Делал вид, что читает, но буквы разбегались по бумаге, взгляд проваливался сквозь страницы. Он задумывался: не довело ли общество Тихона Желторотова до преступлений? Не вручило ли оно ему больше, чем он выдержал?

Шульгу боялись. Не только дура-соседка, но и родная дочь. И когда он доставал из корзины грязное белье – переместить в стиральную машину, – Лиза вошла в ванную, уставилась на свои трусики, которые папа держал в руке, покраснела и быстро ретировалась. Она все время сидела у себя в комнате. Она закрыла аккаунты в социальных сетях и закрылась сама.

Наташа тоже менялась. Никакого секса с зимы. «Болит голова, давай спать». Порой он ловил на себе ее испытывающие взоры.

«С кем я живу?» – будто спрашивала жена.

Что ты делал с девяносто пятого по две тысячи третий год, до того как мы встретились у общих знакомых?

Что ты делал весной в овраге, в лесополосе, у железнодорожных путей страшного города Химки?

Зачем ты их убил?

Несколько раз ему снилась телестудия. В зрительном зале восседали манекены, пластиковые самки и самцы с бессмысленным восторгом на белых лицах и руками, готовыми аплодировать чему угодно.

Софиты били в глаза, ослепляя и дезориентируя.

– Двенадцатый вопрос! – объявил ведущий. От вдовьего мыса его идеальной прически до подбородка пробежала трещина, лицо раскололось и раскрылось, как створки устрицы, явив горизонтально расположенные зубы по краям алого пролома. Между зубами свисали нити вязкой слюны. Из дыры раздался профессионально поставленный голос: – Кто вы? А) Тихон Желторотов; б) Тихон Желторотов; в…

Шульга притворялся, что читает книгу. Мобильник он положил меж страниц «Острова проклятых» Денниса Лихэйна.

«Отбой, – написал пользователь lollemon0041 под видео с интеллектуальной игрой (кинолог и сотрудник вывозящей мусор компании заслужили двадцать тысяч просмотров). – В результате маленького расследования было выяснено, что Тихон Желторотов покончил с собой в 2006 году. У него не было ни детей, ни семьи. Он повесился в общежитии в Химках, сунув в зубы рукоять молотка, чтобы не вывалился язык. Борис Шульга, мои извинения».

– Пошел ты… – прошептал Шульга.

Голова болела. Болела постоянно. Он поднес к глазам телефон.

«Старик, – написал Славик. К гадалке не ходи, по просьбе Наташи. – Начхай на них. Если бы я обращал внимание на каждого идиота, давно сошел бы с ума. Ты умен, ты крут. Расслабься и помни о людях, которые тебя ценят. Улыбнись, твою мать, и будь как эти беспечные ребята!»

Славик прикрепил к сообщению ссылку на видео из Ютуба. Резвящиеся пингвины.

Шульга улыбнулся.

* * *

– Старик! Вот уж не ожидал! Заходи. – Славик икнул. – А я тут, прикинь, выпиваю.

– Ты сам?

– Один-одинешенек. Заходи, дорогой. Ты какими судьбами? Среди ночи…

Шульга прикрыл за собой дверь. На журнальном столике громоздились бутылки.

– Ты что, с Наташкой поссорился? Расскажешь. Пять капель… – Славик принес рюмку, сфокусировал на друге плывущий взгляд. – Ты какой-то…

– Какой?

– Жуткий. – Славик хихикнул. – Жрать будешь?

Шульга достал из джинсовой куртки лист бумаги и авторучку:

– Я хочу, чтобы ты кое-что написал.

– Напишу, старик. Все напишу! – Славик рухнул в кресло. – Чистосердечное… но утром.

– Сейчас. – Шульга щелкнул авторучкой. Славик поежился, но продолжал пьяно улыбаться.

– Ладно, ладно. Ты главный. – Он взял листок, уронил ручку и подобрал ее. – А что писать-то?

– Я продиктую.

– Ну.

Шульга встал за спиной друга и смотрел поверх его плеча. Пальцы поглаживали предмет, оттягивающий карман куртки.

– Пиши. «Не кто иной, как…»

Славик засопел от усердия.

– Написал.

Шульга хмыкнул, доставая молоток.

– У тебя там ошибка, – сказал он тихо.

* * *

Каблуки Влады цокали об асфальт. Тучи закрыли луну. На окраине Обнинска дул сильный ветер. Она думала о…

О чем она думала? О кожаном кресле, помнящем задницу Рысакова? О том, как обвела вокруг пальца глупого лысеющего коллегу? О своих многочисленных любовниках? У подобной кобылы обязано быть до черта партнеров, один не удовлетворит ее.

Тупая сука. Девка с такими сиськами никогда не обратит внимание на подмастерье токаря.

Влада прошла мимо магазина «Рыболов», магазина «Запчасти» и дома быта, ремонта обуви, с улицы Рыбинская на улицу Звездная, вдоль забора средней школы. Кроны берез шуршали на ветру.

Он догнал ее возле выхода на безлюдную Энгельса, между хаотичными зарослями и скоплением страшноватых хибар – кофе-баров и супер-бизнес-ланчей. Она обернулась, похожая на олененка в свете фар. Узнала.

– Тебе конец, дурачок гребаный. Я тебя похороню.

Он взял ее за запястье левой рукой и занес молоток.

– У меня есть вопрос.

– Ты кто, блин, персонаж из фильма «Крик»? – Ее глаза пылали в полумраке. – Ты, блин, додик, понял, нет?!

– Как звали главного героя повести Достоевского «Двойник»? Вариант а….

– Тарас Бульба! – выпалила Влада.

Он опустил боек молотка на бледное лицо, и ее нос уехал вниз, к губам, словно крепился только на слое сливочного масла с кровью.

Хрусть.

Насиловать Владу он не стал.

* * *

Шульга отпер дверь, клацнул выключателем и разулся, стараясь не потревожить близких. В гостиной мерцал свет. Он прошел по скрипучим половицам и замер у входа. Полыхнуло. Пламя сожгло все, что могло сжечь, все наносное, хрупкое, оставив огнеупорную основу, совокупность изначальных истин, несгораемую сумму.

В кресле, повернутом к работающему телевизору, который Шульга вынес на мусорную площадку много лет назад, кто-то сидел. Звук был выключен, на экране безмолвно кривлялся ведущий, манекены соприкасались пластиковыми ладонями в вымораживающей тишине.

– Я дома, – сказал Шульга, роняя окровавленный молоток.

Над спинкой кресла возникли очертания головы. Человек поднялся и повернулся к Шульге. Это было его отражение, брат-близнец, только с другой прической. Обрив его налысо, парикмахерша из девяностых оставила челку, и волосы липли ко лбу темными скобками.

Шульге хотелось закричать: «Где моя семья?!»

Но он смотрел, как приближается ужасный двойник, и уже различал следы разложения на одутловатом лице. Жирные личинки копошились в глазницах. Из ямочки на подбородке тек гной. Голосовые связки мертвеца заскрежетали, и труп обратился к Шульге:

– Я так много слышал о тебе, брат. Я столько всего о тебе слышал.

Сергей Возный

Червебородый

До сих пор удивляюсь, что эту байку придумал именно Саня. В нашей компании он считался фанатом научной фантастики – в том смысле, который придали этому слову журналисты в конце восьмидесятых. Гоминоиды-йети, НЛО, полтергейст и прочие аномалии, о которых вдруг стали писать вполне серьезные газеты вроде «Труда». На этом фоне тема Червебородого смотрелась чуждо, как бомж в учительской, – чуждо, нелепо и абсолютно по-детски.

– У него реально вся харя в червяках, – поведал Саня одним из темных октябрьских вечеров по пути домой. – Подходит такой, хватает за плечи, а черви тебе начинают мозги жрать. Остаешься с пустой черепушкой!

– Ну, кто-то сразу без мозгов рождается, – ответил Марик так, как умел только он. Не оскорбительно, но с иронией. Марик у нас был «мажором», сыном серьезного исполкомовского начальника, хотя заметно это было только по одежде – исключительно импорт. Не знаю, что именно его привлекало к нам с Саней. Наверное, то, что с нами не нужно было мериться «понтами», мы оба были совсем не по этой части.

– Вот наткнется твое чудище на безмозглого, и что ему делать? Обломиться и уйти в слезах?

– Ни фига, между прочим, смешного! Встретишь и потеряешься, как детишки!

Последняя фраза все изменила – добавила байке пугающей натуралистичности. Дети в нашем городе действительно пропадали, хоть вещать об этом по ТВ в ту пору было еще не принято. Маньяки и прочие извращенцы существовали в параллельной с нами реальности, все про них «слышали», но особо не боялись. Тем более что самих себя мы видели очень даже взрослыми. Тринадцать с лишним – тот самый возраст, когда в детских телах и душах пробуждаются новые личности. Очень нервные, мятущиеся, непредсказуемые даже для себя. Реальные страхи, реальные проблемы – какой уж тут «гроб на колесиках», в самом-то деле!

Осень 1988-го, наш седьмой класс. Первая четверть, вторая смена, уроки с обеда и до вечера, после которых совсем не тянуло домой. Во дворы лишний раз не совались – там можно было встретить Колю Медяка и словить проблемы на ровном месте, – бродили освещенными улицами. В пропахшем прелой листвой полумраке, от фонаря до фонаря, болтая обо всем подряд. Саня, вечно лохматый, растрепанный, в лыжной шапке «петушок». Высокий, солидный Марик в модной «аляске». Я сам – в обычной болоньевой куртке «немарких» тонов, главный выдумщик нашей странной компании. Обо всем подряд: о музоне, о спорте, о космосе, о новинках видеосалонов, о продолжении гамильтоновских «Звездных королей» в последнем номере журнала «Техника – молодежи». О Ленке Кириллиной из седьмого «В», самой красивой девчонке во всей параллели. О большой общешкольной дискотеке, которая будет в декабре и которую наш прогрессивный директор уже одобрил.

Про маньяков и детей говорили тоже, чуть понижая голос, – от самой этой темы веяло первобытной, но сладкой жутью. Нас, больших, извращенцу врасплох не застать, а уж если попробует – йоко-гери ему по яйцам или маваши-гери в голову, наповал! Мы увлекались карате, разумеется, все трое. В то время оно уже перестало быть запретным и снова стало моднее модного. Навещали подвальный спортзал, пытались там что-то постигнуть, разглядывали фотокартинки, переснятые с иностранных журналов. Ощущали себя посвященными в таинство. Потом, бывало, шли в гости к Сане и там изучали картинки другие: его отец неосмотрительно держал в столе колоду карт с обнаженкой. Одна из моделей, светловолосая и худая, напоминала Ленку Кириллину, только взрослую и совсем уж бесстыжую. Ленку из наших фантазий. Дома ждали уроки, а завтра, помимо секции, еще и кружок брейк-данса. Туда из компании ходил только я – Марику с Саней танцы не нравились.

Забыл сказать, что в семье я считался последней и единственной надеждой, такая уж миссия выпала. Компенсацией за старшую сестру Викторию – она же Вика-Ежевика, – твердо решившую стать семейным «анфан террибль». Затянувшийся подростковый бунт, это я уже тогда понимал. Прическа «взрыв на макаронной фабрике», вампирский траурный макияж и готовность послать всех подряд на три буквы. Эти вызовы Викуля сочетала с учебой в десятом классе и клялась той осенью родителям, что непременно залетит. От Коли Медяка. Так и явится на выпуск с полноразмерным пузом. Мама-врач на это отвечала циничной усмешкой, зато отец неизменно приходил в бешенство. Он у нас был общественником, даже дома любил поговорить о перестройке, ускорении и нравственности… Впрочем, я отвлекся.

Наш район в те годы числился окраиной: стадо панельных многоэтажек, прижатое городом к междугородней трассе, будто к бурной реке. За трассой до самого горизонта раскинулась степь, почти не освоенная цивилизацией. Квартиры у нас раздавали преимущественно работягам, переселенцам из заводских бараков, поэтому атмосфера здесь сложилась простая и душевная. Типичным ее выразителем был Коля Медяк. Гроза района – на своем, разумеется, возрастном уровне. По малолетству «тряс монету» с других детишек, потом участвовал в драках «толпа на толпу», прославившись крепким кулаком и лютостью. После восьмого класса ушел в «фазанку» – в ПТУ, то бишь, – но любил вечерами болтаться возле родимой школы, нагоняя жути на малышей, ровесников, да и на старших тоже. С таким вот чудовищем связалась зачем-то моя сестра, хотя мне от их дружбы бонусов не перепадало. Как и моим друзьям. Ни покровительства перед чужими, ни даже банального иммунитета от Медяковых кулаков. Мы подсчитывали месяцы до ухода Коли в армию, а пока что старались лишний раз с ним не встречаться. Простейшее правило выживания, если ты еще далек от вершины уличной пищевой цепочки.

Под занавес долгого вступления скажу пару слов о школе, без этого никак. Нам она виделась тюрягой, как всем нормальным детям, хотя по факту была отличной, просторной и светлой. С хорошими учителями. Трудовик, вопреки фольклорным традициям, на стакане не сидел, а физрук был и вовсе образцовым – мастер спорта по легкой атлетике, призер всяких разных соревнований. Объект тайной зависти парней и не менее тайной влюбленности девчонок. Третьим мужчиной на всю нашу школу, не считая хозработников, был директор, а прочий учительский коллектив, по традиции, составляли дамы. Разного возраста, но старой закалки, слегка подточенной переменами. Той осенью перестроечная вольница дошла и до нас: в школе создали дискуссионный клуб и почти готовы были к перевыборам директора, но вовремя угомонились. Для советской реальности такое было бы чересчур.

Нас это все почти не касалось. В нас играли гормоны, и Ленка Кириллина лично меня занимала гораздо больше, чем экономика и политика, вместе взятые.

Осень брала свое, листья сыпались, вечерами темнело все раньше. Очень скоро мне предстояло получить сокрушительных звездюлей и впервые увидеть Червебородого.

* * *

Виктория выросла на вредных книжках, хоть и классических. Книжках, сбивающих девочек с толку. Прекрасные принцы в этой литературе ходили косяками, ища свою Золушку, разбойники блистали благородством, а любое Чудовище можно было расколдовать поцелуем. Медяка, например. Смыть с него напускной цинизм, превратить хулигана в хорошего парня и прочая чушь, в которую девочки охотно верят – кое-кто вообще до конца жизни. Кое с кем у девочек даже получается, но настоящие мудаки не меняются никогда. Такова уж суровая правда.

К концу октября Вика стала все чаще возвращаться с размазанной тушью, а однажды пришла с фингалом. Огромным, на весь левый глаз – даже под макияжем не спрячешь. Из прихожей в нашу с ней комнату прошмыгнула неслышной тенью, но я еще не спал. Валялся на узкой кровати под включенным бра, читал Конан Дойла и странности в облике сестры углядел моментально. Она и не пряталась, подошла вплотную:

– Все книжки штудируешь, малыш? Умничка! Я страшная, да?!

От нее тянуло алкоголем, табаком и мамиными духами «Ted Lapidus Creation» – а еще отчаянием. Настоящим, от которого режут вены. Я это вмиг ощутил своим развитым воображением и слегка слукавил:

– Ты красивая. Очень. Кто тебя так?

– Правда-правда? – Вопрос она пропустила мимо ушей. – И что тебе больше нравится, малыш? Мои волшебные глаза, мой голос, моя суперская фигура? Чем я так хороша и что со мной неправильно?!

Отстранилась гибким движением в полумрак, сдернула вдруг через голову футболку, заломила руки за спину, расстегивая лифчик. Осталась в брюках-«бананах», белея телом и маленькой девичьей грудью.

– Что неправильно, отличник ты наш?

Я молчал, в голове тяжело и сладко бухали кувалды, щеки пылали. Голышом сестренку видел не в первый раз – как иначе, если с детства жить в одной комнате? – но тогда все было по-родственному, с дурацкими шуточками и шпильками. Сейчас ее тело светилось запретной белизной, а у меня закончились слова.

– Отвернись, чего вылупился? Бесстыжий! Все отличники извращенцы, в натуре!

– Кто тебя так?

– Да какая разница?! Козлина один! – Вика наконец смутилась, принялась искать домашний халат. – Все вы козлы, даже ты закозлишься, когда подрастешь. Все вы…

– Это Медяк? Я его убью!

– Никого ты не убьешь, малыш, да и не надо. Это наши с ним дела. Ты прости меня, я сегодня дура пьяная. Очень спать хочу…

Уснула она не сразу. Рыдала тихонько в подушку, да и мне не спалось. Выключил бра и таращил глаза в потолок, а стыд во мне перемежался со злостью. Я, наверное, очень плохой брат! Извращенец и трус, реально! Конченое говно! С этими мыслями ухнул в забытье, проснулся уставший, и Виктории, к счастью, дома уже не было. Ушла в свою первую смену, а может, и видеть меня не хотела после вчерашнего.

С обеда до вечера маялся в школе, подбирая крутые слова, вспоминал каратешные блоки с ударами, представлял себя пионером-героем или Брюсом Ли. На задворках сознания болталась спасительная мысль: Вика права, это их с Медяком дела, очень взрослые. Не должны сопляки впрягаться за старших, наоборот все должно быть!

Придя к такому трусливому выводу, успокоился и дальше сидел расслабленно. Удивился, когда ноги после уроков вдруг сами понесли меня за угол школы. Марику с Саней благородно посоветовал идти домой, а они с не меньшим благородством отказались – дружба же: один за всех, и все за одного! Вот так, любуясь собой, мы вышли на школьные задворки, а дальше романтика кончилась.

Медяк, вопреки моим тайным надеждам, был там, да еще и с тремя корешами. Сидели на трубах теплотрассы, на нас уставились с ленивым удивлением. Как волки на дичь, которая вдруг сама пришла к их логову.

– Гля, обсосы, – оценил наше появление кто-то из четверых. – Вы чё тут забыли, перхоть? Кто такие?

– Вот этого я знаю, – кивнул Медяк на меня, приподнялся с трубы. Не самый здоровый из четверых, но самый плечистый, широколицый, заросший рыжей щетиной. Взрослый парень, способный меня щелбаном опрокинуть. – Брательник моей сучки… Ну, вы поняли.

Зря он это сказал! Для нас обоих зря! До сих пор я нашу разборку представлял как общение с аргументами, а теперь заготовленные слова вдруг делись куда-то. Вдохнул поглубже и ударил – на выдохе, как учили, даже с криком «киай!». Угодил в подбородок, Медяка шатнуло назад, но он тут же выпрямился. Махнул рукой корешам: не трогайте, типа, он мой. Сплюнул под ноги длинно и страшно. Удара я не уловил, просто мир внезапно перевернулся, а воздух исчез, не вдохнуть. Чужая рука приподняла за волосы, увидел, как рядом мутузят Марика с Саней, увидел лицо Медяка, занесенный кулак.

– А ну стоять! Отпусти его!

Грубый голос, высокая плечистая фигура в зоне видимости. Валерий Саныч, наш физрук. Идет к Медяку, тот оскалился, но не пятится, держит стойку:

– Хули приперся, учитель?! Нах отсюда вали!

Физрук атакует, Коля падает сразу, пытается встать, на лице кровища. Похоже, дерется наш легкоатлет не хуже, чем бегает. Еще чьи-то крики, шум, визг…

Уплываю…

* * *

В забытьи не больно. Только холодно. Бескрайняя белая равнина, ледяные торосы, серебряный свет луны. Угловатая фигура несется ко мне высокими нелепыми скачками, но страха нет тоже. Я выбран, я жертва, от этого не уйти. Невесомые руки ложатся мне на плечи, чужое лицо нависает – студенистое шевеление червей, которые тянутся, лезут в глаза, грызут меня живьем…

– …чнулся… еще… поднимай…

Отталкиваю мерзость, проваливаюсь глубже… во мрак. Туда, где уже не достать. Угловатая фигура смотрит мне вслед – торопиться ей некуда.

* * *

Сознание вернулось быстро, зато лежать-выздоравливать пришлось неделю с лишним. В больнице, потом уже дома, под маминым надзором. Сломать мне Медяк ничего не успел, но серьезно сотряс мозги, выбил зуб, а лицо мое превратилось в сплошной синячище. Думал я, впрочем, о другом – и другие страхи теперь одолевали.

– Все-таки ты козлина! – сказал я Сане, когда друзья завалились ко мне вдвоем. – На фига ты это чудище выдумал?! Оно мне теперь ночами является!

– Ты явно идешь на поправку, дружище, потому такой злой, – улыбнулся Марик, а Саня решил на «козлину» не обижаться. Для тогдашнего нашего стиля общения это слово было вполне ходовым. Оба друга-товарища отсвечивали «фонарями» на лицах, но явно этим гордились.

– Бояться надо не чудищ, а дураков, только главному из них сейчас не до тебя. От ментовки скрывается!

Дальше они мне поведали кучу интересного. Про финал нашей драки, с которой Коля позорно бежал, про шум до небес с участием директора, про милицию и «скорую». Мои друзья получили совсем легонько, зато вошли уже в школьную историю как «вломившие Медяку».

– Ты теперь, типа, Чак Норрис, – сообщил мне Саня вполне серьезно. – Лежишь такой, никого не трогаешь, а все тебя боятся! Только карате у нас какое-то неправильное.

– Это мы неправильные, братан! Карате не виновато!

Дальше мы начали ржать. Не хохотать, не смеяться – именно ржать, как бывает только в этом возрасте, наверное. Без забот и без мыслей о будущем. Даже если ребра хрустят при каждом вздохе, а челюсть щелкает, словно у Щелкунчика. От этого еще смешнее!

Чуть позже пришли из милиции: парень в штатском и суровая женщина в форме с капитанскими погонами. Расспрашивали въедливо, отвечал я почти правдиво – хватило ума не говорить, что Медяка ударил первым. Клеветать на него не стал тоже – «не по-пацански», – ссылался на провалы в памяти, женщина хмурилась и явно хотела влепить мне подзатыльник. Парень записывал мои речи, потом убрал исписанные бумаги в коричневую планшетку. Рядом с листами-ориентировками. С верхнего на меня уставилась испуганная девочка, типографский черный портрет.

«ВНИМАНИЕ! 28 октября 1988 года ушла из дома и не вернулась…»

Фамилия и возраст девочки прятались за краем планшета, но по лицу было видно, что совсем юная. Возможно, моложе меня.

– Опять потеряшка? – Женщина-капитан фотографию тоже увидела, тонкие губы сжались в линию над подбородком. – Какой район?

– Железнодорожный.

– Нанюхаются клея, потом пропадают. Или бьют их на ровном месте.

Последняя фраза явно относилась ко мне. Раздражал я женщину-капитана, просто бесил, как и все остальное вокруг нее. Особенно дети.

– Если закончили, то пойду, у меня своей писанины вагон!

Родители и сестра навестили в первый же день, со спасителем-физруком. Отец от волнения щелкал костяшками пальцев, мама держалась с хладнокровием медика, но глаза были красными. Виктория глядела на меня ошеломленно. Будто на сказочного героя. Спокойнее всех держался, разумеется, Валерий Саныч – похвалил за храбрость, пообещал извести всю местную гопоту, а для начала выловить Медяка и сурово наказать. Словами наш физрук и прежде не бросался, регулярно ходил по району с повязкой народного дружинника, да и выглядел очень убедительно. Папа в его присутствии вдруг утратил все красноречие, мама и Вика кивали, точно зачарованные. Слова «харизма» я в то время не знал, но у Валерия Саныча ее было с избытком.

– Ты шикарен, малыш! – сказала сестра на прощание. – Думала, шутишь, а ты и правда… Спасибо!

Чмокнула в лоб, и голова моя вдруг перестала болеть. Чудеса!

Осенние каникулы встретил уже дома. Валялся на диване, иногда выходил гулять, но больные ребра слишком быстро загоняли меня назад. Погода тоже не радовала: дожди сменялись морозцем, тротуары затягивало корочкой, потом ее припорашивало белыми хлопьями, но ненадолго. В телевизоре шагали колонны демонстрации, над ними алели знамена и транспаранты, а голос Кобзона под бодрую музыку звал на подвиг:

…И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди.

И Ленин – такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

Я никуда не шагал – я думал о будущей дискотеке. Той самой, куда допустят всю среднюю и старшую школу, от пятиклашек до почти выпускников. Комсомольцы присмотрят за пионерами, покажут пример культурного, взрослого поведения, расскажут о новых тенденциях в мировой музыке… На деле все было проще, конечно. Наш директор решил вдруг прослыть руководителем не просто умелым, а прогрессивным. Неравнодушным к чаяниям молодежи. До политической риторики той осенью доходило редко, но прогрессивность свою уже требовалось подтверждать и наращивать ставки. К нашему восторгу.

– Прикинь, там даже «металл» будут лабать! – рассыпался в эмоциях Саня, навестив меня в очередной раз. – Из зарубежки точно «AC/DC», ну и другое, потяжелей! Специальных людей почтальонами назначат. Будут ходить такие с повязками, записочки разносить.

– На фига?

– Ну, типа, Ленку Кириллину спросишь, любит тебя или нет. Дастся тебе или нет. Если дастся, то так или с гондоном.

– Ишак!

– Ишака твоя мама рожала, балдежно вышло!

Я думал о сказанном – целыми днями. Мерил модный костюм из вареной джинсы, раздобытый отцом через какие-то связи, прикрывал глаза очками-«лисичками», которые носят истинные брейкеры. Очки мне подарил Марик, а без банданы я решил обойтись. Не в шмотках дело, техника важна! Меньше надо валяться и не терять форму, иначе даже с «верхним» брейком возникнут проблемы, не говоря уж о всяких там «свайпах» и «бэкспинах». Блеснуть мне хотелось от души – выйти на круг под ритмы «Rockit», как взрослые парни из фильма «Курьер», удивить всех и каждого. Или – каждую. Мечты накатывали потоком и уносили, демонстрации в телевизоре сменялись фильмами про революцию и Гражданскую войну. Смотреть было интересно – но не настолько, чтобы совсем ничего вокруг не замечать.

Перемен, случившихся с Викой, например. Наша семейная «анфан террибль» в эти каникулы будто сбросила шкуру – или выползла из кокона взрослой бабочкой. «Взрывная» прическа сменилась аккуратной стрижкой, вурдалачий макияж исчез совсем, даже помады на губах теперь практически не было. Зато добавились мечтательная улыбка и чуть рассеянный взгляд.

– Ты это… втюрилась что ли? – спросил я в один из вечеров, когда обновленная Ежевика собралась уходить. Родители ее, по старой памяти, контролировать не пытались – или просто боялись спугнуть проявившуюся вдруг разумность. – Была нормальная ведьма, а сейчас скучный ангел!

– Дурачок ты, малыш. Да и я раньше дура была. Для каждого в этой жизни есть свой человек, но не каждому повезет его встретить. Я такая счастливая!

Она хихикнула совсем по-детски, вышла, оставив запах маминых духов, но уже без курева и алкоголя.

– Рома-антика!.. – проворчал я ей вслед стариковским тоном, погромче. – Надеюсь, хоть этот чувак получше Коляна?!

От самого Медяка перемен ожидать не приходилось, определенно. В один из дней отец показал мне газету – последнюю полосу, где традиционно печатали кроссворды и милицейскую информацию. С одной из фотографий глядел на мир скуластый, угрюмый, абсолютно бандитского вида Коля. «За совершение преступления, предусмотренного статьей 112 УК РСФСР, разыскивается…» Дальше были фамилия Медяка, ни о чем мне не говорящая, и дата рождения – восемнадцать ему исполнилось совсем недавно. Мог бы уйти сейчас в армию, но вместо этого рискует укатить «на зону». Благодаря мне. Пару секунд даже совесть мучала, пока не увидел на той же странице уже знакомую девочку из милицейского планшета. Глазастую, испуганно-серьезную. Тоже с фамилией и датой – даже двенадцати нет еще. Куда и зачем она ушла из дома 28 октября? Где именно встретила монстра, успела ли крикнуть о помощи, когда черви заполнили рот и начали выедать глаза? Звала ли маму или просто мычала в последнем животном ужасе, когда ее утаскивали прочь от света фонарей?

Меня затошнило, дефицитная халва показалась вдруг горькой, еле успел добежать к унитазу, чтобы выпростать из желудка праздничный ужин. Умылся, делая воду все горячее, – меня колотило противной мелкой дрожью. Мама заставила измерить температуру, покачала головой, принесла чаю с медом и какие-то таблетки. Глотать это все не хотелось, но пришлось. Забился под одеяло, там было хорошо. Уютно. С трудом долетали обрывки кухонного спора: папа что-то бубнил про реальность и взрослую жизнь, мама в ответ говорила, что время для этой жизни у каждого свое. Про последствия драки. Про впечатлительность, развитое воображение, необходимость смотреть хорошие, добрые мультики вместо жутких фотографий. Отзывалась, будто о малыше, но стыда почему-то не было. Так и заснул под обрывки родительских голосов – чтобы сразу увидеть Его.

Никакой равнины в этот раз, просто город. Мой собственный, погруженный в ночь: кривые зубы многоэтажек, бельма фонарей, безлюдье и тишина. Изломанный силуэт упал откуда-то сверху, схватил меня, вместо рук – узловатые птичьи лапы с когтями. Я проснулся весь мокрый, но это был, к счастью, пот, не моча. Океаны пота, пропитавшие простыню. Выглянул в комнатный полумрак, послушал все тот же уютный бубнеж родительских голосов: сейчас они говорили о политике и об экономике. О волнениях в Закавказье, о проблемах с сахаром, о внедрении на папином предприятии загадочного «хозрасчета». Послушал и снова заснул, без сновидений.

В ту ночь последствия драки исчезли полностью. Вышли с лишней водой. Проснулся здоровым, но радости не испытал – болезнь моя лишь мутировала, вопреки медицине и здравому смыслу. Переродилась во что-то другое.

Теперь угловатая тонкая фигура стала мерещиться мне все чаще, и сны для этого были не нужны. Каникулы кончились, новая четверть тянула нас в зиму и в холод. Туда, где скрываются такие, как он. Идут за тобой неслышно, мелькают на самой периферии зрения, успевают шмыгнуть за угол, если обернешься. Не дают разглядеть себя, даже просто увидеть – но приближаются неуклонно, с каждым шагом.

В призраков я и тогда не верил, зато решил, что схожу с ума. Закономерное последствие ударов по голове, не правда ли? Порылся в толстенных маминых книгах, сравнил симптоматику, загрустил окончательно. Признаться в этом не мог даже родителям: для советского человека «психушка» считалась кошмаром и клеймом на всю жизнь. Лучше уж как-нибудь сам.

Тем более что в школе мне вдруг стало очень интересно. Насчет «все будут бояться» Саня загнул, разумеется, но уважения к нашей компании прибавилось – как и быстрых горячих девчоночьих взглядов. Медяк не объявлялся, его друзья здесь больше не тусили, испортить нашу новую репутацию было некому. Разве что мне самому, если вдруг объявлю себя дурачком с галлюцинациями. Да фиг-то там!

Мороз между тем крепчал с каждым днем. С угрюмых небес валила белизна, делала все вокруг нарядным, но бесприютным. Наши вязаные «петушки» сменились кроличьими ушанками, а вместо куртки я носил теперь полушубок, крытый кирзой. В кармане прятался нож-складишок – не абы какое оружие, но уверенности придавало. Ноги мерзли даже в меховых ботинках, долго бродить после школы уже не получалось, но мы старались. Болтали про космос, про комету Галлея, про странный фильм «Асса» с песнями группы «Аквариум», про шашлычные, в которых жарят человечину, и про иголки в сиденьях кинотеатров, зараженные СПИДом. Обычные страшилки той поры. Раньше я сам такое выдумывал пачками, а теперь вдруг отпало желание. До угла нашей улицы топали втроем, а дальше меня ожидал длиннющий двор, обрамленный гаражами. Правую варежку я снимал заранее. Тискал пластмассовую рукоять, ко всему готовый. Нырял наконец в подъезд, нажимал пластмассовую кнопку лифта, оплавленную чьими-то спичками, выдыхал облегченно. В тепло квартиры Червебородый не сунется. Не знаю отчего, но я был уверен.

В один из таких вечеров вдруг раскрылась тайна моей сестры: увидел Викторию выходящей из шикарно-синей «девятки», а человека за рулем узнал даже издали. Физрук Валерий Саныч. Женатый дядька и несовершеннолетняя – понятно, с чего Ежевика вдруг сделалась такой скрытной! Меня она не заметила, а сам я решил поберечь этот козырь на будущее. В отношениях с вредными старшими сестрами без козырей никак. Что до Валерия Саныча, то оно и к лучшему. С таким ухажером за Вику можно не волноваться, даже если ночь уже сделалась бесконечной.

Потому что дети и подростки в нашем городе продолжали исчезать. Задние полосы газет я теперь просматривал регулярно: Колю там больше не рекламировали, да и девочка с испуганными глазами не появлялась, но юные лица глядели на меня каждый раз. Девчоночьи и мальчишечьи. Большинство из них наверняка найдутся – те, кто сбежал из дому, рассорившись с родителями, боится наказания за двойки или напился впервые в жизни и не может прийти в себя. Меньшая часть отыщется позже, в виде костей. С детьми все время что-то происходит, особенно на окраинах – там, где подвалы, гаражи, котлованы с торчащими трубами, лесополосы и опасная трасса. Очень много возможностей исчезнуть, о которых не думаешь. Все так, но хотя бы один из этого меньшинства не просто пропадает, теперь я был в этом уверен. Одного из тысячи хватает фигура с червями вместо лица, утаскивает в холод и тьму, где никто не отыщет.

Ноябрь завершался, и вечер Великой Дискотеки наконец настал. Тот самый, перевернувший в моей жизни все.

* * *

Проводить мероприятие решили в пятницу. Даже пару последних уроков ради этого перенесли. Школа рано опустела – чтобы наполниться вскоре торжественной суетой. Классические платья и брюки, штаны-«бананы» и джинсы-«варенки», парфюмерная какофония, залеплявшая нос уже на входе. Старшаки потихоньку гоняли за угол курить, малолетки разбились по классам и от волнения вели себя слишком шумно. Первое «взрослое» мероприятие в их жизни. Достойнее всех держались мы, семи-восьмиклассники, нам отчаянно хотелось что-то кому-то доказать. Учителя, непривычно нарядные, следили за дисциплиной, мелькнул директор с незнакомыми гостями – все в костюмах и даже при галстуках. Наверняка чиновники из гороно. В актовый зал нас пропускали строем, на миг показалось, что будет очередная официальщина, как тысячу раз до этого. Кое-кто даже начал шепотом обсуждать варианты бегства, но тут вдруг яркие лампы одна за другой погасли, а сцену озарили «светофоры» цветомузыки.

– Раз-раз-раз! Добр-рый вечер! – поприветствовали нас динамики голосом Володи Кухленко, главного школьного организатора по линии комсомола.

В дни обычных собраний Володя блистал белоснежными форменными рубашками, умел говорить по-ленински правильно и по-левитановски торжественно, но сегодня вещал и выглядел как истинный неформал. В «металлистском» кожаном жилете даже. Позади него на сцене обнаружились люди с аппаратурой, вместо речей заиграла музыка – и понеслось.

Я себя чувствовал пьяным – хотя раньше пробовал только пиво, и то не понравилось. Необычность этого вечера выносила мозги без посредников. Отродясь не звучавшие в школьных стенах мелодии: хард-рок и диско, «АС/DC», «С. С. Сatch», Сабрина, Сандра, «Мираж», «Modern Talking»… Все подряд и без отдыха. Обнаружилось вдруг, что Марика забрали к организаторам, а Саня упрятал патлы под рокерскую бандану и помогает музыкантам. Тихушники хреновы! Обижаться на друзей не тянуло – сегодня я сам был особенным, каким всегда себя представлял, но раньше не складывалось. В «вареном» джинсовом костюме, разумеется. Надушенный папиным одеколоном «Тет-а-тет». Даже белые кроссовки с собой принес, чтобы легче двигаться. Углядел в толпе смеющуюся Викторию – рядом с серьезным Валерием Санычем, будто случайно, – и тут же мне стало не до того. Ритмы «Fancy» сменились короткой тишиной, потом зазвучали ноты «медляка», заставляя сердце колотнуться. Древний, но вечно живой «Hotel California». Мой взгляд уперся в блестящее, очень взрослое платье, а ноги сами понесли вперед – до того как успел испугаться.

– Привет! Потанцуем?!

Ленка Кириллина обернулась, в глазах блеснуло удивление, но тут же сменилось чем-то другим. Гораздо более теплым. Молча кивнула и обняла меня руками за шею, тоже по-взрослому. Кто-то в толпе разочарованно матюкнулся, кто-то вздохнул: мой внезапно обострившийся слух улавливал все. Обоняние втягивало Ленкины духи – дешевые, приторные, но сейчас восхитительные, – зрение впитывало детали внешности, от завитых волос и яркой помады до блесток на платье. Организм переполнялся всеми гормонами сразу, но главными были дофамин и тестостерон, про которые я тогда не знал.

– Ты горячий, – шепнула Ленка, указывая взглядом куда-то вниз, и мои щеки заполыхали. – Горячий и смелый, не знала раньше.

– Пошли в кино, прямо завтра. Там боевик, «Заклятие долины змей», интересно будет!

Музыка кончилась, Ленка вздохнула, большие синие глаза взглянули виновато:

– Завтра? Не могу, извини… А Марик тоже туда пойдет? Вы же вместе все время.

– Марик?.. – переспросил я, как конченый «тормоз». Мой организм еще купался в гормонах удовольствия, я до сих пор ничего не понял. – Так вы с ним это… того?

– Глупый ты, – усмехнулась Кириллина, и теплые руки выпустили мою шею. Развернулась, исчезла в толпе, будто серебряная рыба, а колонки уже взялись выдавать что-то быстрое, но совсем не годное для брейк-данса. Даже если бы были сейчас на него желание и силы. Шестиклассник с повязкой «почтальона» протянул мне сразу три записки, я принял их в горсть и взялся читать. Цветомузыки на это хватило. Первые две оказались анонимными: о том, что я «козел», и о том, что «клевый парень». Третья, почерком сестры: «Малыш, мне нужна твоя помощь, жду возле школы».

– Да сами вы козлы! – вырвалось из меня все сразу, от обманутых ожиданий до злости.

Вечер загублен, пора уходить. Или подраться с кем-нибудь. Или выпить, как делают взрослые, – только ведь нечего! Через толпу я пробился грубее, чем надо, вышел в морозную свежесть улицы. Накинуть бы полушубок, но в раздевалку идти не хотелось. Обойдусь как-нибудь! По скрипучему снегу прошел к воротам – кроссовки тоже не в тему, ну да ладно, – оглянулся в поисках Вики и тут же услышал призывный клаксон. Одна из машин, припаркованных в стороне, зарычала мотором, мигнула фарами. Даже отсюда я понял, что это «девятка», а синий цвет угадал даже в темноте. Подошел, дернул ручку правой дверцы, человек за рулем покосился недовольно:

– Залезай, не тяни уже! Долго ходишь!

* * *

Валерий Саныч, разумеется, собственной персоной. Газанул прямо с места, меня вдавило в сиденье, фары пробили во мраке длиннющий тоннель.

– Она тебя ждет, – ответил физрук на незаданный вопрос, а «девятка» все набирала скорость, уносила меня от школы куда-то в ночь. – Ты уже понял, наверное, что мы с ней спим? С сестренкой твоей. Взрослая девочка, и ты очень взрослый мальчик, красивые оба. Она ни хера не боится, а ты напряженный, стесняешься… Напрасно…

Что он такое бормочет сейчас? Почему не глядит в мою сторону, отчего такой сдавленный голос? Что с Викой?!

– Ты не бойся, малыш, ничего ей не будет. Не узнает даже. Она сейчас пьяная, ждет меня, постараюсь быстрее. Молодая, но все равно… Скучно!

Меня будто льдом осыпали, даже слов не осталось. Вспомнился белый запретный образ сестры в полумраке: девичья грудь, лицо без косметики, очень юное все, но уже не детское. Недостаточно юное для…

Ручку двери я дернул быстро, но тоже недостаточно. Чужая рука ухватила за шиворот, завизжали тормоза, «девятка» встала у обочины. Физрук повернулся ко мне, плакатно-правильное лицо искривилось вдруг, сделалось страшным, чужим:

– Ну, куда ты собрался, малыш? Мне ведь еще возвращаться, порядок вам обеспечивать, и к сестре твоей тоже… Записку я сам рисовал, если что. Мы тебя потом вместе будем искать, а я ведь дружинник, я помогу! Ты не против, что «малышом» называю?

Он ударил внезапно, и свет для меня закончился. Темный омут, наполненный липким холодом…

…Таким же липким, как голос Валерия Саныча, шепчущий мне в ухо. Мотор уже не гудит, и фары выключены, но лунного света хватает: могу разглядеть, куда меня привезли. Тупик между высотками, за пару дворов от нашего. Ни единого окна, стихийная свалка мусора, заваленная снегом. Сюда и летом-то никто не ходит. Руки связаны за спиной, рубашка расстегнута, грубая лапа гладит по животу, впивается пальцами, будто хочет вырвать внутренности. Будто большой и осклизлый краб-людоед из глубин океана.

– Меня… меня найдут… – Хотелось сказать убедительно, но наружу вырвалось блеянье. – Зачем это вам? Отпустите, я никому не скажу!

– Разумеется, не скажешь. – Физрук придвинулся ближе, дохнул несвежим запахом. – Скучно, малыш! Травоядно! Жена богатенькая, бизнесы мутит, деньги водятся, бабы сами на шею… Тоска! Что можно каждому, то без кайфа! Я с тобой сейчас сделаю всякое, потом ты в багажнике, а мы с твоей Викой прямо здесь… Она не узнает, а я-то буду знать!

Он задышал сильнее, нутряная вонь сделалась невыносимой. Как сестренка такое терпит?! Глупая мысль – чтобы не рухнуть в панический ужас от собственной судьбы, не забиться в истерике. Ладони-крабы переползли мне на шею, царапнули кожу мозолями, чуть сдавили кадык.

– Тихо-тихо-тихо… Не вздумай обделаться, у меня на тебя сегодня большие планы. Ты мне должен, малыш, я ж тебя от того придурка избавил навечно. От Медяка-мудака… Ну, давай, потихоньку. Танцуй! Ты ж так двигался нынче, у меня все терпение кончилось, сучонок ты мелкий… Рискую теперь… Давай, дергай ножками…

Дети не верят в смерть – я тоже не поверил. Даже когда мою шею сдавили всерьез и накатила душная темнота. Звон в ушах, цветные пятна, не вдохнешь… Ну, не может все так кончиться, меня же спасут… Спасут…

Стук и царапанье сквозь мрак. В легкие хлынул воздух, я втянул его жадно, закашлялся, увидел затылок Валерия Саныча и смутную тень за стеклом.

– Что за херня?! – Ладони физрука разжались окончательно. – Тихо лежи, а то ведь…

Запугать меня хочет?! Я бы заржал, если бы не было так страшно, да и связки теперь не слушались. Глядел, как Валерий Саныч застегивает штаны, поднимает блокировку дверцы, лезет наружу, мощный и злой…

…Как его выдергивают – словно занозу из раны, одним рывком. Физрук завопил вдруг, потом замычал придушенно, страшно. Мне бы сейчас затаиться, но любопытство победило – перевалился к раскрытой дверце, взглянул. Увидел.

Тонкая черная тень, оживший кошмар. Валерий Саныч висит, приподнятый за грудки, а это опутало его голову червями-щупальцами, лица не видно. Конечности физрука еще дергаются, но мычание все тише… Смолкло.

Валерий Саныч упал в сугроб, а время остановилось. Секунда сделалась бесконечностью. Свет луны, морозный воздух – и это. Нереальное, невозможное, непостижимое. Покачало вдруг головой и прыгнуло с места – на стену дома. Побежало вверх, будто черный, громадный таракан, моментально исчезло. А я позволил себе наконец отключиться. Сгорели мои предохранители, game over.

* * *

Отыскала меня, разумеется, Вика. Кому бы еще пришло в голову сюда заявиться!

– Надо было Валеру ждать, а я как почуяла, – сказала потом уже. Дверцу машины мы захлопнули, сидели внутри, тянули время. Тело Валерия Саныча коченело снаружи. Помощь ему уже не требовалась. Кому нужна была помощь, так это мне, – похоже, сегодня я окончательно и бесповоротно рехнулся.

– Мы с ним раньше тут… Наше место с ним…

– Нет его больше, – произнес я, разглядывая стену. Панельную, гладкую, уходящую вверх на двенадцать этажей. Что бы такое ни взобралось по ней сегодня – человеком оно однозначно не было. – Его нет, зато мы с тобой есть, сестренка. Не в курсе, от удушения глюки случаются? Видения всякие?

– Чего?! – Она взглянула испуганно на мою шею. – Какие еще?..

– Да ладно, забей. Таблеток попью, и все пройдет. Надеюсь…

* * *

«Для рождения бога достаточно сновидения женщины или поэта». Лоренс Стерн, английский романтик. В моей башке очень много чужих красивых фраз, они помогают выглядеть мудрее, убеждают, что мир разумен, гармоничен и подчиняется-таки естественным законам.

За последние лет тридцать пять я в это почти поверил. Почти что забыл изломанную тень с червями-щупальцами вместо лица. Чего только не померещится, в самом деле, от стресса и гипоксии: кое-кто успевает сериал посмотреть за пару секунд, а тут всего-то коротенькое видение!

Ничто другое с тех пор нас ни разу не навещало, кончились игры разума. Сестренка выросла в скучного бухгалтера, ходячую цифирь с калькулятором вместо мозга, я же сменил немало профессий, но творчества не было ни в одной. Сплошная рациональность. Верю в разумные аргументы, в силу денег и во все, что можно потрогать руками. Так оно спокойнее.

Тогда, на излете восьмидесятых, я рассказал милиции все, кроме самого главного. Причиной смерти физрука экспертиза назвала обширный инфаркт, про связь учителя со школьницей поверили с трудом, а про темные стороны его жизни не хотели верить вовсе. Пока не пошарили как следует на его даче, не обнаружили там фотографии, одежду жертв, другие трофеи. Много такого, что, по слухам, заставило милиционеров блевать. В школе случился скандал, директора чуть не уволили, а за нами с Викторией окончательно закрепилась жутковатая слава.

Недолгая, впрочем. Времена наступали такие, что маньяком уже никого было не удивить. Угар перестройки, «лихие девяностые», начало взрослой жизни. У каждого свое. Саня сходил на два года в армию, вернулся совсем уж безбашенным. До сих пор сочиняет музыку в жанре «инди», тренькает на гитаре, подрабатывает по заведениям. Много пьет и выглядит гораздо старше своих лет. Марик уехал в столицу, получил там диплом политолога, появляется иногда в телешоу, где надо гладко говорить и умудренно кивать – уж этим талантом он одарен был с детства. Дружба наша осталась на уровне телефонных разговоров и поздравлений по праздникам. Так бывает. Мы сделались слишком разными, увы.

Я неплохо «вырос» по бизнесу, семья довольна. Дом в престижном районе, крутая машина, правильный круг знакомых. Страховка от всех представимых опасностей – кроме тех, что таятся в собственной голове.

«Скучно, малыш! Травоядно! Деньги водятся, бабы сами на шею…»

Мечтаю забыть этот душный, вонючий шепот, но память не выключишь. Помню каждое слово. То, о чем никому не рассказывал, даже сестре. Когда-то было стыдно и мерзко, сейчас перевешивает другое: начал вдруг понимать скучающего ублюдка. Ненавидеть по-прежнему, но понимать. Скука и сытость зовут на приключения, а холодная ночь за окном щекочет нервы. Сны приходят все чаще, и в них слишком много теперь запретного, грязного, манящего.

«Что можно каждому, то без кайфа…»

Мы с Саней тогда придумали не бога, увы. Не спасителя, но зверя. Червебородый остался со мной, хотя его и не видно, – в самом тайном и грязном закутке моей головы. Терпеливо ждет, позволяя мне стать бифштексом, фуа-гра или еще каким деликатесом.

Потому что долги положено отдавать.

Герман Гиреев

Гнус

– Лизавета Андревна! Лизавета Андревна-а-а!!!

Лиза оторвала взгляд от травника, приметив строчку длинным, чуть заостренным ногтем. Выглянув в окно, она увидела бегущую через двор, задрав юбки, Глафиру. Над головой дворовой девки, мелькая крыльями, кружила большая перламутровая бабочка. Никто, кроме Лизы, этой бабочки не видел. Как и других насекомых, летающих над каждым из дворовых.

– Глашка! – звонко бросила она в окно. – Чего вопишь как оглашенная?! Всех кур распугала!

Глафира, запыхавшись, приникла к бревнам дома под окном барыни. Привстав на цыпочки, она дотянулась до подоконника. Бабочка над ее головой оказалась на уровне лица Лизы. Каждый взмах бесплотных крыльев обдавал крестьянку дождем пыльцы, заставляя щеки еще пышнее розоветь. Выдохнув в сторону и поправив сбившуюся набок косынку, Глаша затараторила, то и дело кивая головой куда-то за спину:

– Там Тимошка мой! Только со станции прискакал!

– На замужество еще моего добра не получила, а уже твой?! – нахмурилась Лиза и тут же рассмеялась, заставив Глафиру заалеть.

– Да нешто ж вы, барыня, не дадите? Добра-то?.. – смутившись, выдохнула та.

– Не дам, если томить станешь!

Глафира встрепенулась и, вновь подтянувшись на подоконнике, выпалила:

– Там барин, Пал Сергеич-то, телеграфировали, что сегодня ввечеру прибудут!

Лиза, переменившись в лице, вскочила. Травник, шелестя страницами, полетел на пол.

– Так что ж ты сразу не сказала, дура! Немедля Тимоху своего ко мне! Пусть пролетку закладывает да встречать едет! Не дай бог, Павел Сергеевич ждать будет! Всем достанется.

Дворня тут же забегала, словно растревоженный улей, чувствующий приближение непогоды. Жуки, мухи, шмели, а кое-где и бабочки, как у Глашки, обеспокоенно гудя, носились за своими хозяевами. Снаряженная пролетка еще не успела выехать за ворота, а Лизавета Андреевна уже раздавала распоряжения дальше:

– Мяса с ледника возьмите на щи! Чтоб свежие к приезду были!

– А старые-то куда девать? – замер в недоумении хромой староста Архип Осипович. Толстый шмель над его головой недовольно загудел.

– В людскую отдайте, не барина же позавчерашними кормить? – Лиза на мгновение замерла, задумчиво прикусив губу. – Да каравай не забудьте! Подать по приезду! Хлеб-соль, как положено…

Староста кивнул и вышел. Лиза невольно засмотрелась вслед припадающему на одну ногу старику. Шмели. Народ крепкий и трудолюбивый. Такие на себе все хозяйство тащат. И сын его, Тимофей, недаром запал в душу Глафире. Такой же крепкий да работящий.

– Глашка! – Лиза перевела взгляд на окно. – Где тебя носит?! Бегом ко мне!

Подхватив юбки, Глафира бросилась через весь двор к барыне, распугивая зазевавшихся кур.

* * *

Едва прискакал нарочный, возвещающий о приближении долгожданного гостя, над двором уже разносились ароматы свежего хлеба и щей. Елизавета Андреевна, сменив домотканый сарафан на платье по последней петербургской моде, стояла у распахнутых ворот, встречая супруга.

Чуть позади толклась обеспокоенно шепчущаяся дворня. Рой насекомых вился над головами, напряженно жужжа. Впереди всех, рядом с барыней, стоял Архип. В руках у него на расшитом полотенце лежал свежеиспеченный каравай с воткнутой в центр солонкой.

– Едут! – крикнули издалека, приметив пыль на дороге.

Вскоре, звеня бубенцами, во двор вкатилась пролетка с сидящим на козлах Тимофеем.

Едва взглянув в растерянное лицо сына, Архип грозно сдвинул брови. Зло гудящего роя мошкары над пассажирским местом ни он, ни остальная дворня не замечали. Лишь Лиза нервно прикусила губу.

– Где барин? – подступаясь к сыну, спросил Архип. – Не приехал, что ли?

– Приехал… – едва слышно пробурчал Тимофей, не зная, куда девать взгляд.

– Так где он? Говори толком! Чего под нос бормочешь?

Тимофей указал крепким подбородком себе за спину.

– Да здеся, – пояснил он упавшим голосом. – Задремал с устатку…

И тут же над бортом появилась взлохмаченная голова, слева направо перечеркнутая залихватски подкрученными усами.

– Брешешь, пес! – Кулак гулко ткнулся в широкую спину возницы. – Не сплю я!

Красные опухшие глаза плавали по двору, пытаясь найти точку опоры. Когда им это наконец удалось, барин перешагнул через борт, не открывая дверцы, и едва не полетел кубарем.

Вовремя подоспевшая Лиза подставила плечо, удержав от падения.

– А… – пробормотал Павел. – Благоверная! – Не снимая перчатки, он потрепал супругу по щеке. – Совсем дворню распустила! Дверцу перед барином не открывают! Отродье…

– Извольте откушать, Пал Сергеич! – Стараясь разрядить обстановку, вперед вышел Архип Осипович с караваем. – Хлеб-соль! По традиции…

– Всухомятку, что ль?! – возмутился барин. – Пшел к черту!

Оттолкнув не успевшего отскочить старика, Павел Сергеевич широким, но не очень твердым шагом направился к дому, звякая притороченной к портупее саблей. Дворня заблаговременно брызнула в стороны.

Небольшой саквояж он занес лично, никому не доверив.

Лизавета Андреевна оправила платье и заспешила вслед за супругом. Чего первым делом он требует по приезде, она давно усвоила.

– В дом никого не пускать! – бросила она старосте. Но тут же мягко добавила: – Все скоро наладится, устал просто Пал Сергеич. А ты, Архип, вели пока баню истопить.

* * *

Плотно прикрыв за собой дверь спальни, Лиза взялась за штору, но была остановлена вальяжным окриком:

– Оставь так! Пусть слышат, что барин приехал!

– Срамно ведь…

– Ничего, сами не агнцы божии.

Лиза молча подошла к кровати. Павел лежал поверх перины, не снявши сапог.

– Что смотришь? – Влажный взгляд уперся в район декольте. – Раздевайся!

– Может, хоть занавеску натянуть?

Муж забросил за голову длинную руку.

– Кого ты стесняешься в своем доме?

– Да разве ж можно, чтоб дворня на барские утехи смотрела?

– Давно ль сама в люди выбилась? – фыркнул Павел. – Твоя ж бабка еще в крепостных бегала! А ты уж светская дама стала. Снимай, говорю!

Он вытащил из-под головы подушку и швырнул в супругу. Подушка, не долетев, упала на крытый ковром пол и замерла углом кверху.

Лиза, перешагнув ее, подошла к Павлу:

– Помоги тогда уж и расстегнуть.

Она присела на край кровати спиной к мужу и приподняла волосы, открывая застежки.

– Возни много. – Павел потянул жену за отворот платья, опрокинув навзничь, и влез сверху. – Ори погромче! Люблю, когда бабы орут…

* * *

– Барыня… – шепотом позвала Глафира.

Та вздрогнула и подняла голову от книги. Буквы все еще плясали перед глазами, никак не собираясь в осмысленные строчки.

– Чего тебе? – одними губами пробормотала Лиза.

– Баня готова…

Она скривилась:

– Сегодня, видать, не понадобится…

– Спит барин? Сами бы сходили!

Лиза вздохнула и поднялась на все еще ватные ноги:

– Нет, пойду лучше во двор посижу… Подышать перед сном…

Двор уже укутало сумраком, чему она была несказанно рада.

– А не так и худо все прошло, а, барыня? Не выпороли никого в первый же день!

Лиза судорожно вздохнула и через силу улыбнулась:

– Совсем забыла я, какой он…

– В полку-то жить! И не так, поди, одичаешь! Ничего, пообвыкнет, будет как перед свадьбой. Самый завидный жених! Надолго он пожаловал?

Глаша, уловив настроение барыни, присела на скамью рядом.

– Не сказал. – Лиза нахмурилась, глядя в одну точку перед собой. – Но чует мое сердце, что надолго…

– Так это ж и хорошо! – приободрилась Глаша. – Может, за ум возьмется? Хозяйство в порядок приведет…

Лиза тихо рассмелась:

– Мое хозяйство в порядок приводить – только гробить! Разве ж не так?

– Так, барыня, – согласилась Глафира. – Все так…

Девушка затихла, словно хотела что-то спросить, но не решалась.

– Чего сопишь-то в две дырки? – усмехнулась впотьмах Лиза. – Спрашивай…

– А правда, что… – бодро начала Глашка и тут же осеклась. – Что бабка ваша…

Девка окончательно смутилась.

– Что бабка?.. – улыбнулась Лиза, но тут же поняла, что собеседница ее не видит, добавила: – Ведьмой была?

Глаша, затаив дыхание, еле слышно выдавила:

– Агась…

Лиза чуть кивнула:

– Правда.

Глашка осмелела и, чуть поерзав на скамье, задала следующий вопрос:

– А правда, что у вас в роду дар особый передается, что позволяет худых людей от добрых отличать?

– И это правда… – вздохнула Лиза. – Благодаря этому и удалось хозяйство большое сколотить да из крепостных вырваться…

– А как это? – вконец осмелела Глаша.

Барыня, чуть задумавшись, стоит ли посвящать в это дворовую девку, решила, что вреда не будет: сказанное отнесут в разряд бабьих домыслов. Кто ее, Глашку, слушать станет?

– У нас в роду, – начала Лиза, – каждая женщина нового поколения, как в зрелость входит, начинает душу человеческую видеть. А мать ее видеть перестает, отдает дар…

Глашка с раскрытым ртом глядела на барыню.

– И как это? – не удержалась она.

– В виде букашек, – улыбнулась Лиза. – Мушек, бабочек, кузнечиков и прочего…

Смутившись, девка на миг отпрянула.

– Это как же позволяет понять, что за человек перед тобой? Худой аль…

– Так и позволяет, – перебила ее Лиза. – У хорошего человека – полезное насекомое над головой иль хоть красивое… У Архипа вон – шмель. Трудолюбив он, значит…

– А у меня? – встрепенулась Глашка.

– Бабочка, перламутровка, – снова улыбнулась барыня. – Хорошее насекомое.

– А у вас? – не унималась девушка.

Лиза развела руками:

– Своего увидеть можно лишь на пороге смерти…

– А у Пал Сергеича? – совсем неразборчивым шепотом обронила Глаша и тут же, испугавшись, умолкла.

Лиза хмуро свела брови и сделала вид, что не расслышала. У ее жениха, как и у большинства, в самом начале была ничем не примечательная муха. И если за крестьянами с такими насекомыми присматривали барыня и Архип, умевший увлечь своими трудолюбием и порядочностью, то Павел Сергеевич таких примеров перед глазами не имел. В полку были совсем другие порядки.

В первый раз по возвращении супруга на побывку Лиза отшатнулась, увидев над его головой не одну крупную муху, а дюжину мушек помельче. И с каждым приездом мух становилось больше, а сами они мельчали.

Бабка говорила, что такое бывает, если человек дает волю своим порокам и душа его рвется на части. В конце концов рой насекомых сжирает того изнутри.

– Деток бы вам завести! – неожиданно выдохнула Глашка. – Детки – они многих исправляют…

Лиза вздохнула:

– Может, в этот раз получится…

* * *

– Доброе утро, Лизонька!

Свежеумытый и гладко выбритый Павел вышел к завтраку. Глафира уже собиралась убирать со стола. Не обратив на нее внимания, барин подошел к супруге, чтобы приложиться к ручке:

– Вы меня, Лизавета Андревна, простите, бога ради, за мое вчерашнее поведение, кхе-хм… Сами понимаете, дорога дальняя. Да и не видел вас давно… На службе совсем разучился-с с благородными дамами общаться…

Лиза благосклонно кивнула и протянула для приветствия руку, в которую Павел тут же впился губами, слегка коля жесткой щетиной усов.

Жена вздрогнула и, захихикав, попыталась освободиться:

– Ну же! Павел Сергеевич! Щекотно же!

Выпустив руку, Павел тут же наклонился и поцеловал Лизу в щеку, вызвав новый сдавленный смешок.

– Ну, право же, щекотно! – Она раскраснелась. – Смотрите, что вы наделали! Я вся мурашками пошла!

– Ничего-с! Я могу их всех изловить!

Муж тут же бросился исполнять обещание, губами припадая к покрытой мурашками руке.

– Пал Сергеич, что-нибудь к чаю изволят?

Глаша, неожиданно подавшая голос, заставила барина прервать свое занятие. Павел недовольно поднял глаза, но увидев перед собой розовощекую опрятную девку, осклабился, беззастенчиво ее разглядывая:

– А это у нас тут кто?

– Глафира я… – смутилась девушка. – Барыне нашей сызмальства прислуживаю. Знаете вы меня.

– Глашка, что ль?! – удивился барин. Гнус над его головой возбужденно загудел. – Знать-то знаю, а вот вижу, словно в первый раз.

Склонив голову набок, он уставился на девушку.

– Ты ж в том году вот такая была! – Павел поднял руку от пола едва ли на вершок выше стола. – А теперь – девка на выданье!

– Так и есть, барин… – зарделась Глафира. – Шестнадцать годков, жду теперь вот разрешения от барыни, чтоб замуж выйти.

Павел отмахнулся и с напускной строгостью спросил:

– Да что ж ты у барыни-то спрашиваешь, коль барин здесь?

– Так вы ж, Пал Сергеич, погостите да уедете снова в полк служить. А барыня при нас останется, самое что ни на есть начальство наше!

Он фыркнул и вновь отмахнулся.

– Я, Глашка, все! Навсегда приехал! Кончилась моя служба. Решил осесть, остепениться. Деток с Лизаветой Андреевной завести. – Павел заулыбался и подмигнул супруге. – Вот чайку попьем да пойдем хозяйство смотреть.

Пока Лиза задумчиво отпивала мелкими глотками чай, ее супруг влажным взглядом облизывал суетящуюся у стола Глашку.

– С чего начать изволите?

Павел по-бабьи захлопал глазами и поднял глаза на жену:

– Что, простите?

– С чего осмотр хозяйства начнете, Павел Сергеевич?

– Ах это! А с чего, Лизонька, вам удобнее будет! Где у нас тут холопов порют? Туда и пойдем.

Глашка дернулась и едва не выронила поднос с убранными со стола чашками.

– Такого места у нас нет. – Лиза едва заметно сдвинула брови. – Наши крестьяне не за страх работают, а за совесть!

– Надолго ли совести той хватит? – фыркнул, вальяжно развалившись на стуле, Павел. – Я по дороге заскочил к приятелю своему, поручику Н-скому. Так у него с пяти всего деревень сорок тысяч доходу годового. И порет он холопов самолично! А у нас с двенадцати деревень тридцати не будет.

– С шести, – поправила Лиза чуть дрогнувшим голосом. – С шести деревень.

– Как с шести?! – нахмурился Павел. – Было же двенадцать!

– Служба государственная многих вложений требует, – Лиза бросила быстрый взгляд на мужа. – Так вы, кажется, обосновывали, когда на аукцион выставляли.

Павел насупился и, шумно выдохнув, вскинул брови. Густая краска залила лицо и тут же схлынула.

– Да-да! Оружие, обмундирование, приемы для высших чинов… Все денег требует-с, и немалых.

Он качнулся на стуле и, подавшись вперед, резко встал.

– Ну-с! Конюшня-то у нас есть?

Лиза задумчиво кивнула.

– Вот туда и отправимся!

Павел быстрым шагом вышел из гостиной и вернулся уже подпоясанный портупеей с пристегнутыми револьвером и саблей.

– А это еще зачем? – настороженно спросила Лиза.

– Извольте! – Он вытянулся, оправил воротничок и одернул полы сюртука. – Пусть холопы знают, что барин вернулся! Пусть чувство ранга, так сказать, имеют!

* * *

Скотный двор встречал громким ржанием и зычными криками:

– Хорош!

– Держи! Под уздцы его!

Павел с интересом заглянул в распахнутые ворота конюшни. Четверо дюжих мужиков под руководством старосты удерживали веревками молодого горячего коня, пытаясь поставить того под седло. Пена, летящая клочьями, падала на покрытые потом спины мужиков, но хриплое ржание потихоньку успокаивалось. Казалось, еще немного, и животное сдастся под напором. Староста уже подошел вплотную к взопрелой лошадиной морде, ласково трепля за брыльца.

– Хор-рош, сукин сын! – с одобрительным гаком выдохнул Павел, хлопнув по ладони сложенными перчатками. – Так его!

Едва успокоенное животное рванулось, и схвативший его под уздцы хромой староста, не удержавшись, полетел на землю. С шумом выбитый из груди воздух не успел вернуться, как два тяжелых копыта с хрустом опустились на лежащего.

Испуганный конь заметался с удвоенной силой, и уставшие люди, не сумев его удержать, разлетелись по сторонам. Новые крики боли и треск ломающихся костей резанули по ушам.

Лиза с ужасом уставилась на пришедший в возбуждение рой гнуса над головой мужа. Мелкая мошка гудела, почуяв кровь и близко подошедшую смерть.

Освободившееся животное рвануло в проход. Оглушительно грохнул выстрел, и помещение заволокло сизым дымом. Конь зашатался, словно оступившись, и в конце концов рухнул, придавив ногу одного из распластанных на полу конюхов.

В груди коня, рядом с могучей шеей, зияла плюющаяся кровью дыра. С хрипом вырывающийся воздух веером разбрызгивал темные блестящие капли.

Павел подошел ближе и взвел курок, снова приставив еще дымящийся ствол за ухо хрипящему в агонии животному.

Лиза вскрикнула и закрыла лицо руками. Второй выстрел прервал тихое ржание.

– Что ж вы, барин… – едва слышно в наступившей тишине просипел лежащий в пыли староста, отхаркивая розовую с прожилками пену. – Добрый был конь…

Архип пытался хотя бы перевернуться на бок, но никак не мог этого сделать. Правая рука не подчинялась хозяину. Две глубокие вмятины на груди стремительно, точно лужи в ливень, заполнялись густой темной кровью.

– Помогите, братцы! – простонал лежащий под конской тушей мужик. – Ноги придавило, сил нет терпеть!

Словно очнувшись, конюхи бросились на помощь и вместе перевалили тушу, освободив ноги.

– Добрый конь… – еле выговорил староста и закашлялся.

Все взгляды устремились на него, но тут же бессильно опустились.

Первой пришла в себя Лиза, протиснувшись меж стоящих столбом крестьян, она склонилась над раздавленным старостой, приподняв тому голову. Кашель стих, и старик с благодарностью взглянул на барыню. Шмель, до этого жужжавший над головой, приник к раздавленной груди и едва шевелил крыльями.

– Тимоху моего позовите… Проститься хочу…

– Какое «проститься»! – с жаром выпалила Лиза. – Вы еще на свадьбе его отплясывать будете! – Развернувшись к остальным, она деловито распорядилась: – Волокушу сюда! Самому не давать ходить. В избе у окна койку поставить так, чтоб воздуху побольше. Да подушки под грудь и голову!

Очнувшись от оцепенения, дернулся Павел.

– Да какой, к черту, добрый конь! – Барин не к месту нервно хихикнул и опустил удивленный взгляд на руку, все еще держащую револьвер. – Видно же, что взбесился! Пена… Вон…

Мужики тем временем соорудили волокушу и переложили на нее слабо стонущего старика.

– Куда его, Лизавета Андревна?

– Домой меня несите… – просипел староста. – Там помирать буду…

– Далеко, не растрясти бы дорогой…

– Все одно дома легче…

Носильщики подняли глаза на Лизу. Та судорожно вздохнула, однако согласилась:

– Несите… Я скоро подойду…

Крестьяне торопливо, но аккуратно вынесли старосту из конюшни. Один остался в ожидании дальнейших распоряжений от барыни. Не успела Лиза открыть рта, к нему подошел Павел. Сунул в руку мятую ассигнацию:

– Вам с мужиками на водку! Скажи, Пал Сергеич выпить за здоровье старосты велит! Все! Марш отсюда!

Косясь то на барыню, то на револьвер в руке барина, крестьянин попятился. Лиза развернулась и широко зашагала к выходу.

– Куда! – зашипел Павел сквозь стиснутые зубы. Тонкие пальцы вцепились в руку чуть выше локтя. Лиза поморщилась от боли, но вырваться не пыталась.

– Надо знахарок собрать, следом за Архипом отправить. Даст бог, выходим.

Павел скривился и выпустил руку жены:

– Проще его, как коня, было… Забот меньше…

Едва получив свободу, она вышла на улицу.

– Ты-то чего с ними возишься? Новых бабы нарожают! – донеслось вслед. Лиза на мгновение замерла, но тут же ускорила шаг. – Беги! Вечером чтоб дома была!

* * *

Солнце почти коснулось синеющего вдали леса, когда пролетка с барыней, скрипнув рессорами, встала у крыльца. Павел встречал ее в расстегнутой рубахе и со спущенными подтяжками. Шумно дохнув в усы, он молча развернулся и вошел в дом.

Откинув со лба выбившуюся прядь, Лиза поднялась по ступенькам и вопросительно посмотрела на выглядывающую из-за крыльца Глашку, похожую на перепуганного зверька.

Та, мельком посмотрев на двери, шепотом протараторила:

– Пал Сергеич напился пьян сегодня… Ругался сильно, по матери…

– Тебя не обижал? – нахмурилась Лизавета Андреевна.

– Да не то чтобы обижал… – Глаша опустила глаза. – Вроде бы как по-доброму… Пощупал только за огузок, когда я стол накрывала… – Девушка покраснела так, что даже в наступающих сумерках стали видны пунцовые щеки. – Вы ж только барину не скажите, что я пожаловалась… Да и не жаловалась я… Просто к слову пришлось…

Лиза кивнула и, подняв край платья, вошла в дом.

В гостиной за неубранным с ужина столом сидел Павел. Над тарелками и плошками возвышалась толстостенная бутыль с чуть белесой жидкостью.

– Как дела у больного? – вальяжно откинувшись на спинку стула, спросил он.

– Плохо. – Лиза скинула с плеч платок и сняла передник. – Но если в ближайшие три дня не помрет, то, даст бог, выхожу.

– То есть в ближайшие три дня ты от мужа будешь к сельскому старосте бегать? – Муж высоко вскинул бровь и цыкнул зубом. – Не успел я, значит, приехать…

– Как убил коня и едва не отправил на погост старосту! – выпалила Лиза, но тут же осеклась, испугавшись собственной смелости.

Вскочивший было Павел замер с занесенной рукой:

– С-сучье племя… Видно, заговорила меня твоя бабка-ведьма, что не могу тебя отпороть как следует для воспитания… Предупреждали ж меня не связываться с вашим родом… Даром что холопы…

Покачиваясь, он подошел к жене вплотную и, изо всех сил рванув за грудки, едва не повалил ее на пол. Сарафан треснул, лямки не выдержали, и правая грудь выскользнула из-под одежды.

Дыхание Павла стало прерывистым. Грубо стиснув оголенную плоть, он сорвал едва держащиеся лямки и со второго плеча, оголив грудь полностью. Отступив на один шаг и разведя руки, прохохотал:

– Хороша чертовка! – И подойдя к жене вновь, стянул разорванный сарафан на бедра, а затем и до коленей. – А так еще лучше! Марш в койку!

Лиза, все еще прикрывая лицо руками, переступила порванную одежду и, семеня, поспешила в спальню.

Муж, стянув через голову рубашку, вошел следом.

– Куда под одеяло полезла?! – прорычал он, откидывая покрывало в сторону.

Грубо навалившись сверху, Павел с силой раздвинул ноги и, харкнув себе на пальцы, провел между ног жены:

– Чего сухая такая? Али не люб я тебе?

Лиза уткнулась лицом в подушку, стараясь не смотреть на супруга.

– Не люб, значит! Смотреть на меня не хочешь? – Он слез с жены и, дернув за лодыжку, стянул Лизу с кровати. Развернув к себе задом, навалился на спину. – Может, так тебе понравится?! – прорычал он в прикрытое разметавшимися волосами ухо. – По-собачьи?

Высунув язык, Павел часто задышал ртом, словно пес на жаре.

С каждым толчком Лиза все сильнее впивалась пальцами и зубами в покрывало. Чем дольше продолжалось насилие, тем сильнее сохли глаза. Время от времени Павел со всего размаху лупил по ягодицам.

– Ори, сука! – хрипел он. – Не молчи!

Но Лиза лишь крепче стискивала зубы, не желая ни единым стоном доставить мужу удовольствие.

Павел продолжал сильнее и злее. Запустив пальцы в ее волосы, он потянул так, что голова запрокинулась и из горла вырвался крик боли.

А затем содрогнулся всем телом и в изнеможении навалился сверху.

– Пошла вон… – влажно прохрипел он, сползая на кровать боком.

Кое-как выбравшись из-под мужа, Лиза, пошатываясь, вышла в гостиную, где лежало изорванное платье. Едва она наклонилась, чтобы поднять его, скрипнула дверь. Барыня, отупевшая настолько, что даже не догадалась прикрыться, тупо уставилась на Глашу.

– Лизавета Андревна! Да что ж это делается?! – со всхлипами пробормотала та. – Что делать-то будете?

– Перебесится, – вяло отмахнулась Лиза. – Как в прошлый приезд, заест его скука в медвежьем нашем углу, да уедет опять к своим шансоньеткам…

– А коль он вас до смерти забьет?! – Глафира беззвучно разревелась, трясясь всем телом. – Он же тогда все села оставшиеся продаст дружкам своим. Как мы без вас-то?

– Не бойся, не забьет. – Лиза, извиваясь, натягивала поданное Глашкой новое платье. Коснувшись красных ягодиц, она скривилась и зашипела. – От шлепков никто еще не помирал… Что стоишь, как дура? Помоги надеть…

Глашка с причитаниями бросилась помогать.

– Вы бы, барыня, ему травки какой в питье добавили али заговор какой прочитали. Можете ведь?

– Могу, – кивнула Лиза. – Только согласие его нужно. Можно и от пьянства отговорить, и от блуда… Только без толку это все, если сам не захочет… – Она набросила на плечи платок и, опомнившись вдруг, спросила: – А чего ты пришла-то вообще? Не советы же мне раздавать?

Девушка, утирая слезы подолом, подняла взгляд:

– Тимофей прискакал минут пять как. Говорит, отцу совсем худо…

Лиза обессиленно выдохнула, руки безвольно повисли вдоль тела.

– Когда ж ты, Глашка, научишься сразу суть докладывать? А?

На улице нервно перетаптывался, держа коня под уздцы, Тимофей. На широком лице плясали отсветы керосинового фонаря. Увидев барыню, он тут же бросился в ноги:

– Простите, Лизавета Андревна, что поздно так, совсем отцу худо. Одна надежда на вас!

– Помоги на коня сесть.

Лиза подошла вплотную, Тимофей обхватил руками ее талию и, словно ребенка на печку, поднял на коня. Барыня села по-девичьи, боком. Глянула на Глафиру:

– Если проснется, ничего ему не говори. Держись только подальше… Трогай!

Тимофей взял коня под уздцы и, подсвечивая чадящим фонарем тропку, широким шагом пошел вперед.

Днем дорога заняла бы не больше четверти часа, но в ночи, несмотря на спешку, пришлось идти аккуратно. В чернеющем поле оглушительно стрекотали сверчки. Из далекого леса на самом краю пахотной земли доносилось то ли мяуканье, то ли уханье. Идущий впереди Тимофей торопливо перекрестился:

– Успеть бы, Лизавета Андревна…

– Даст бог, успеем…

В небольшой, на двадцать дворов, деревеньке свет горел лишь в одном доме, стоявшем почти в самом центре. Оттуда же неслись монотонные напевы знахарок. В ночном воздухе повис одуряющий запах трав.

– Где?

Тимофей снял барыню с коня и зашагал, указывая дорогу. Лиза невольно засмотрелась на широкую спину, влажно облепленную домотканой рубахой.

«Понятно, отчего Глашка влюбилась». Она позволила себе улыбнуться. Нужно идти с чистой душой и светлыми помыслами. На пороге комнаты Лиза остановилась, глубоко вздохнула и встряхнула руки, прогоняя недавние события из памяти.

– Жди здесь!

Раздетый до пояса староста лежал на столе. Рядом суетились старухи, бормоча молитвы и окуривая раненого тлеющими пучками трав. Старик хрипло, судорожно вдыхал и с усилием выдыхал. Под трепещущими веками, словно испуганные мыши, бегали глаза.

Едва подойдя к столу, Лиза ощутила идущий от тела жар. Шмель лежал почти без движения на груди искалеченного старика.

– Давно он без памяти-то? – хмуро спросила Лиза.

– Да часа уж три как, – кивнула самая древняя из женщин, подняв на барыню затянутые бельмами глаза. – Я – старуха, ничего уже поделать не могу. Одна надежда, что ты молодостью своей сдюжишь, внучка…

Лиза встала на место знахарки и, закатив глаза так, что исчезла радужка, подняла руки. Бормоча молитву вперемешку с бабкиными наговорами, она понижала голос, пока не заговорила густым басом. По мере того как голос грубел, руки, вытянутые ладонями вверх, бледнели и растворялись, становясь почти неразличимыми в полутемном помещении.

Голос, рокочущий из девичьей груди, смолк. Полупрозрачные, словно из хрусталя, ладони опустились на грудь старика по сторонам от вмятин и скользнули под ребра.

Лиза почувствовала, как пальцы прошли сквозь легкие, наполненные воздухом и нездоровой влагой. Мягко обняла, словно раненую птичку, едва бьющееся, сдавленное выгнувшимися ребрами сердце.

«Потерпи, родной…»

Лиза развернула руки ладонями вверх и изо всех сил надавила на ребра снизу. Тело на столе выгнулось дугой. Ребра с хрустом распрямились и встали как положено. Нащупывая сосуд за сосудом, Лиза соединяла каждый. Раз за разом, чувствуя, как стариковское сердце бьется ровнее.

В дверь часто заколотили. Она нехотя, понимая, как много еще нужно сделать, вынула руки из-под ребер.

Загустевший воздух колыхнулся, в чуть приоткрывшуюся дверь заглянул Тимофей.

– Барыня, – с мольбой зашептал он, – в усадьбе неладное творится!

Лиза удивленно обернулась к Тимофею:

– Ночь на дворе, что там произойти может?

Мелькнула мысль, что не к сроку проснулся Павел.

– Бог с вами, Лизавета Андревна! Уж полдень скоро…

Она шумно выдохнула:

– Совсем счет потеряла… Что там случилось?

– Стреляли!

– Что?! – Лиза вихрем, едва не сбив Тимофея, вылетела из избы.

– Боязно мне, кабы Пал Сергеич не натворил чего опять… – проговорил он.

Лиза осмотрелась, увидела коня, на котором приехала ночью.

– Помоги сесть! – В этот раз, не церемонясь, она уселась по-мужицки и, тряхнув удилами, крупной рысью сорвала коня с места. – За мной! Быстрее!

Тимофей побежал следом, но вскоре отстал. Лиза проскакала мимо странного вида мужиков, целеустремленно шагающих навстречу, но слишком спешила, чтобы подробно рассмотреть их.

По опустевшему полю вокруг усадьбы она поняла, что действительно творится неладное. Пустовали и улица, ведущая к дому, и избы дворовых. Село словно вымерло. Лиза на мгновение замешкалась у крыльца.

Щелчок хлыста, будто выстрел, разорвал гнетущую тишину. Многоголосый бабий визг указал направление. Она потянула удила и, отчаянно колотя коня пятками, погнала к конюшне.

В груди похолодело. Все село собралось вокруг конского загона. Лиза спрыгнула на землю и, расталкивая толпу, пробралась к центру.

– Пропустите барыню! – зашептались в толпе. – Лизавету Андревну пропустите!

Едва оказавшись у ограды, Лиза замерла с широко распахнутыми от ужаса глазами.

У бревенчатой стены конюшни сидел, вытянув ноги в высоких сапогах, Павел. В левой руке он держал револьвер со взведенным курком, а в правой – кавалеристскую плеть. Обе руки были до локтей забрызганы алыми каплями.

– О-о-о!!! – хрипло заорал Павел. – Бла-а-а-говерная явилась! А мы тут разгулялись немножко! Будешь с нами?

Он пьяно рыгнул так, что волна сивушного перегара докатилась до людей за оградой. Лиза поморщилась, но не отступила. Взгляд ее соскользнул с пьяного мужа на врытый в центре загона столб коновязи. Чьи-то тонкие руки, туго стянутые бечевой, обнимали его с другой стороны.

– Глашка… – одними губами прошептала Лиза и тут же повысила голос: – Ты что с девкой сделал?!

– Зайди да посмотри!

Павел рассмеялся и откинулся на стуле. Стоявшая рядом бутыль упала. Водки в ней осталось на донышке.

– Не ходите туда, Лизавета Андревна… – прошептал сзади бабий голос. – Не надо…

Лиза, стиснув зубы, пролезла меж бревен ограды. На подгибающихся ногах она пошла к столбу в центре.

Чем ближе она подходила к коновязи, тем сильнее чавкало под ногами. Лиза невольно опустила взгляд. Грязь вокруг столба отливала красным.

Не отрывая глаза от земли под ногами, она обошла столб. Чтобы взглянуть на дело рук мужа, пришлось заставить себя поднять голову. Жирные зеленые мухи встали густым жужжащим облаком, будто силясь не подпустить Лизу. Взмахнув рукой, она разогнала насекомых.

Глашка была раздета. Но от девичьей красоты не осталось и следа. Привязанная за руки, привалившись опухшим лицом к столбу, она стояла коленями в грязи. Растрепанные волосы липли, словно плети хмеля на крестьянской избе. Бабочка перламутровка, до того беспечно порхавшая над головой девушки, теперь лежала в грязи, одним крылом утонув полностью.

От затылка Глафиры начинались полосы, идущие под разными углами.

Лиза с трудом опускала взгляд ниже. Пядь за пядью, все гуще и багровее. К середине спины полосы слились в одно лиловое пятно. Пышные девичьи ягодицы и вовсе почернели. Рваные куски плоти повисли, открывая глубокие мокрые рубцы. К бедрам кровоподтеки вновь светлели, становясь лиловыми, и кое-где даже виднелась чистая кожа.

Чернота на ягодицах и между ними вдруг зашевелилась. Прижав руки ко рту, чтобы не закричать, Лиза отступила на шаг. Жирный черный гнус жадно кишел на кровоточащей плоти. Этих насекомых не видел никто, кроме Лизы. Многократно разросшаяся туча жадно жрала избитую и, скорее всего, поруганную девушку. И чем дольше жрала, тем больше свирепела и увеличивалась, расползаясь по всему телу.

В паху, подмышках и лице уже не было видно ни одного светлого пятнышка.

Лиза развернула к мужу осунувшееся лицо. Павел сидел, пьяно ухмыляясь:

– Не так теперь хороша? А? Ишь, надумала хвостом вертеть перед барином! – Зажав плеть в кулак, он ткнул себя в грудь. – Я ведь, душа моя, только тебя люблю…

Покачиваясь, Павел встал со стула и шагнул к жене, собираясь заключить ее в объятья. Лиза отшатнулась и едва не упала, оскользнувшись.

Вопль боли разнесся над селом. С ограды спрыгнул тяжело дышащий Тимофей. Потное красное лицо перекосила гримаса отчаяния. Лиза с ужасом поняла, что того самого «чувства ранга», которое пытался привить Павел, в крестьянском детине не осталось ни капли.

Из-под ног Тимофея взметнулась пыль. По-бычьи наклонив голову, он несся прямо на барина. Ухо Лизы обожгло. Тимофей крутанулся на месте и с влажным шлепком врезался в грязь лицом и грудью.

Пуля из револьвера пробила навылет плечо и с треском впилась в одно из бревен ограды. Толпа, дружно охнув, отпрянула, а барин захохотал.

– С-скоты! – взвизгнул он. – Куда вам волю-то давать? Совсем, видать, государь из ума выжил! – Павел погрозил зажатой в кулак плетью. – Вот вам ваша воля! И никакие указы мне не указ! – Он пьяно захихикал, а потом, брызгая слюной, гаркнул: – Указ, не указ… Плевать я хотел!

И зашагал к ограде. Крестьяне спешно освободили ему дорогу. Видя их перепуганные бледные лица, он вновь рассмеялся и показал крепко сложенный кукиш:

– Волю? Вам?! ВО!!!

Едва он скрылся, Лиза спешно склонилась над стонущим Тимофеем и потянула его за рукав:

– Ну же! Вставай! Знаю, что больно тебе, но вижу, что ни кость, ни жилы не задело… Вставай, если хочешь справедливости добиться!

Тимофей поднял перепачканное лицо и прохрипел:

– Как же так, барыня? Как же так?!

Лиза прижалась губами к его уху и быстро зашептала. Выслушав ее, Тимофей кое-как встал и, петляя, побежал со двора.

* * *

Павел пил до самого вечера. Лиза, которую он запер в комнате, напряженно вслушивалась не только в пьяные крики мужа, но и в звенящую тишину на улице. Несколько смурного вида мужиков собрались у крыльца. Лиза никогда их раньше не видела, но ключница успела шепнуть, что этих людей барин нанял в ближайшем кабаке еще утром, когда с пьяными песнями катался на пролетке. Выдал им водки и горсть мелкой монеты, велев никого без спросу к нему не пускать.

Мужики изредка прикладывались к подаренной бутыли и безостановочно резались в замусоленные карты, наполняя воздух едкими словами и перегаром. Местные обходили их десятой дорогой, опасливо косясь на широкие ножи да нагайки, заткнутые за пояс.

Лизу волновало лишь одно: успел ли Тимофей добраться до волостного центра. Когда под вечер пьяные песни Павла стихли, Лиза попыталась выйти из дома, чтобы добраться до покалеченного старосты. Едва открыв окно, она встретилась взглядом с бородатым детиной.

– Не велено, сударыня, – покачал головой тот.

– Не бери грех на душу, – прошептала Лиза. – Помрет человек без меня…

– Не велено! – повторил мужик, закрывая створку. – Мы к нему уж сходили… – Бородатый пьяно хихикнул. – По поручению барина вашего.

Лиза, холодея, отступила вглубь комнаты. Нащупала кровать и села. Не зажигая свечки, уставилась на узкую тускнеющую полоску неба за окном. Не оставалось ничего, кроме как лечь на кровать и ждать нового дня.

* * *

Во дворе часто грохотали копыта. Лошадиное ржание, свист нагаек и крики боли.

Лиза, так и уснувшая не раздеваясь, соскочила с кровати и прильнула к щели между ставен. С полдюжины конных солдат кружили по двору, усердно лупцуя нанятых Павлом мужиков.

– Так их! – покрикивал стоящий чуть поодаль офицер. – Будут знать! Кому положено, кому нет!

Солдаты спешились и попарно связали лежащих на земле бородачей.

– Где хозяин ваш, Павел Сергеевич?

Поручик спрыгнул на землю.

– Тут я! – с крыльца послышался возмущенный, все еще пьяный голос Павла. – Ты по какому праву мое мужичье лупишь? Это только мне можно!

– По этому поводу и приехал к тебе, Павел Сергеич! – Офицер вальяжно подошел к хозяину и, сильно понизив голос, добавил: – Есть к тебе разговор…

– Пойдем-ка, от лишних ушей… – Павел, насупившись, отступил в сторону.

Хлопнула входная дверь, и голоса переместились за стены. Лиза на цыпочках перешла к внутренней двери. Говорившие больше не таились. Павел спьяну забыл о супруге, запертой в соседней комнате.

– Ну чего там? – развязно бросил он. – Донесло на меня холопье?

– Как есть донесло, – подтвердил спокойный голос. – Забываешься, Пал Сергеич! Не те времена нынче, ох, не те! Ладно бы просто дурня того подстрелил! Все можно на случай списать. Но ты ж мне скажи: ты по какой нужде девку запорол? А?

– Какую девку?! Не порол я никого. – В голосе послышалась насмешка. – Сбежала у меня молодуха одна, это да… А пороть… Бог весть! Никого пальцем не тронул!

– Ну, ты остер, Павел! Не успели твои подручные «сбежавшую» спрятать, лежит на леднике. А то смердеть уж начала…

– Так что ж… – Павел тихо прокашлялся. На стол что-то, тяжело звякнув, упало. – А может, и не нашли никого? А?

– Может, и не нашли. – По столу чиркнуло и звякнуло уже глухо, будто упало в карман. – Вот только это не главная беда твоя, Павел Сергеич. – Офицер заговорил еще тише, так что Лиза едва разбирала слова: – В волость из самого Петербурга приехали-с. Говорят, дело о похищенных средствах расследуется. Ваш полк упоминался. И ежели вы к этому какое касательство имеете, рекомендую спрятаться понадежнее, дабы переждать напасть, так сказать…

За дверью растеклась тягучая тишина.

Пару минут спустя офицер деликатно покашлял и прошептал:

– От остальных улик настоятельно рекомендую избавиться… Да и с крепостными вопрос уладить, а то все село видело, как девка «сбегала».

Щелкнули каблуки и, часто застучав, удалились. Лиза закусила губу и прижалась лбом к двери. В комнате все еще было тихо. Наконец Павел вздохнул, встал, шаркая, дошел до комода, выдвинул ящик. Затем вернулся на место и тяжело опустился на скрипнувший стул.

Лиза легонько толкнула дверь. Заперто не было. Павел действительно забыл, что его жена в доме.

Он сидел за столом, левая рука подпирала тяжелую голову, в правой, свисающей между коленей почти до самого пола, словно приклеенный, был зажат пистолет. Лиза осторожно вышла на середину комнаты и остановилась с противоположной стороны стола.

– Павел Сергеевич… – прошептала она одними губами.

Супруг резко вскинул взгляд:

– А, явилась…

Голова вновь тяжело опустилась на ладонь.

– Я дома была. – Лиза чуть подалась вперед. – Хотела испросить разрешения на отлучку…

– Куда? – Павел воззрился на нее мутными глазами. – К старосте своему? Хе…

– Да-с, к нему. – Она поклонилась, понимая, что по-другому разрешения ей не получить.

– Ну беги, – скривился муж. – Как раз к омовению успеешь.

Лиза покачнулась и, ища поддержки, ухватилась за спинку стула.

Павел запрокинул голову и истерично захохотал, но тут же резко оборвал хохот.

– Гляди-ка! Как за простого мужика переживает! – Он зло взглянул на Лизу. – Побледнела вся разом! А за меня кто переживать будет? А?

Лиза подняла тяжелый рассеянный взгляд на мужа.

– А что у вас, Павел Сергеевич, случилось такого, что волноваться следует?

– А вот что стреляться в самую пору! – Он с грохотом вывалил на стол револьвер. – Или в петлю лезть… – Шумно выдохнув, он вновь откинулся на стуле, закрыв лицо ладонями. – Ищут меня… А если найдут, то в Сибирь на пожизненное да с конфискацией. Но то в лучшем случае. Так что и ты в стороне не останешься.

Гнус над головой Павла сыто гудел, лениво вращаясь в конусообразной воронке. Напитавшийся вчерашней жертвой, рой стал больше и гуще.

Лиза вперила в супруга острый, словно змеиное жало, взгляд:

– Так то если найдут…

– Найдут! Будь покойна! Они отстанут, если только труп мой бездыханный освидетельствуют!

– Будет им труп, – ухмыльнулась она.

Павел вздрогнул и злобно уставился на жену.

– Ты чего, ведьма, удумала?! – взвизгнул он и грохнул кулаком о стол.

– Тише! Тише. – Лиза с улыбкой посмотрела на мужа. – Можно твою душу в тело бесхозное спрятать. А после вернуть…

– В какое такое бесхозное? – Павел с натугой сглотнул.

– Так староста же помер? Ты сам сказал… Вот и тело бесхозное. Чего пропадать зря? Побудешь в нем денька три… Или Сибирь лучше?

Павел, стиснув зубы, замотал головой:

– А с моим телом-то что будет?!

– Ничего с ним не станется. Полежит в погребе на холодке, краше прежнего станет. – Лиза обошла стол и легко коснулась плеча мужа кончиками пальцев. – А как господа столичные бумагу о смерти выдадут да уедут, так и верну тебя обратно.

– Что ж мне? В мертвом теле пластом лежать?

– Почему же? Жить будешь, как жил. В теле Архипа, старосты хромого. Все лучше, чем в кандалах…

На некоторое время наступила тишина.

– Хорошо, я согласен. – Павел, хлопнув себя по коленям, встал. – Только учти, ведьмино отродье! Чуть что не так…

Холодный револьверный ствол уперся Лизе в горло.

– Торопиться надо, Павлуша… Пока тело старосты не остыло, а то нового не найдем…

Павел бессильно рухнул на стул и отмахнулся:

– Делай свое дело, да побыстрее…

Лиза широкими шагами вышла на крыльцо. Напротив стоял Тимофей, буравя двери мрачным взглядом. С правого плеча был содран рукав, а сквозь неумело наложенную повязку проступили бурые пятна.

Барыня прильнула к его уху и торопливо зашептала. Выслушав ее, Тимофей испуганно отпрянул. Затем кивнул и убежал прочь.

* * *

Вечером, в жарко натопленной бане, Лиза заперлась вместе с мужем и мертвым старостой. Павел был пьян настолько, что не узнал Тимофея, принесшего отцовское тело.

– Ложись на полати! – Лиза указала на место рядом с трупом. – Голова к голове!

– Уж больно гадко… – прошипел Павел, зыркнув на приоткрытый рот старика.

– Надо так.

Она помогла вполголоса ругающемуся мужу залезть на полку. Тот лег, коснувшись виском виска покойника.

– А зачем так жарко-то?

– Чтобы в мертвом теле жизнь затеплилась. Или ты в покойнике ждать будешь?

– Так раз ты можешь поднять мертвого, почему же не оживишь любимчика своего?

– Тело поднять можно, – кивнула Лиза. – Вот только если душа отлетела, пустое оно…

– А какая она? – глухим голосом спросил Павел. – Душа-то? На что похожа?

– На насекомое. У каждого свое, от характера зависит…

– И какое у меня? Жук-кавалерист?

Он тихо, с хрипотцой, рассмеялся.

– Увидишь, – многозначительно посулила Лиза.

Она встала рядом с телами, одну руку положив на грудь мужа, вторую – на искалеченную грудь старосты. Рокочущие заклинания, словно камни, падали на голову Павла. Неожиданно Лиза наклонилась и прижала открытый рот ко рту опешившего мужа. Звенящий рой гнуса, до этого беспокойно вившийся над Павлом, стремительно перетек в зияющее чернотой горло молодой женщины.

Он увидел это, но не смог выдавить ни звука. Туча бросилась из горла Лизы и, будто в воронку, влилась в рот лежащего рядом старосты. Тело старика забило крупной дрожью, подбрасывая на выскобленных досках, Лиза навалилась сверху, чтобы удержать его.

Павел с шумом опростался и затих. Крик вырвался из груди старосты, он закашлялся и сел, едва не ударившись лбом о низкий потолок. Над его головой, словно птица, попавшая в силки, лихорадочно металась туча гнуса.

– Ведьма… – выдохнул он хрипло. – Что за гнус надо мной вьется?!

– Душа твоя, – улыбнулась Лиза.

Староста развернулся и потянул скрюченные морщинистые руки к горлу Лизы, но те на полпути замерли. Удивленно посмотрев на них, старик перевел взгляд на бездыханное тело Павла, лежащее рядом.

– Я?.. – пробормотал он, тыкая заскорузлым пальцем в бездыханное тело. – Это же я?!

– Не ты, а тело твое. Ты теперь здесь, – ткнула Лиза тонким пальцем в сухую, украшенную двумя рваными полукружными отметинами, грудь.

Павел судорожно глотнул воздуха. Смятые легкие мертвого старосты не давали дышать как следует.

– Думаю, привыкать не стоит, – процедил он сквозь зубы. И потянулся к лежащим на лавке ситцевым порткам.

– Не те, – Лиза мягко отвела руку мужа и протянула ему другие. Домотканые.

– Точно! – сипло прохихикал Павел. – Негоже сельскому старосте в барских нарядах шастать.

Покряхтывая и придерживая грудь обеими руками, Павел вышел из бани. У самой стены, там, где были сложены сухие поленья, он сунул руку между ними и выудил холодно блеснувший в ночном мраке револьвер. Бросил мрачный взгляд на Лизу, вышедшую следом:

– Это чтобы ты не забывала.

* * *

– Барыня! – Ключница, заменившая Глашу, испуганно заглянула в комнату. – Там господа из города пожаловали!

Лиза отложила книгу в сторону.

– Проводи сюда, – велела она, оправляя траурный наряд. – Много их?

– Никогда столько не видала! Неужто все по душу барина нашего?

– Все к нему… Жаль, опоздали, но ты веди уж. Не стой.

Девка вышла, и через мгновение небольшая горница заполнилась звяканьем шпор и стуком кованых каблуков. Из вошедших выделился невысокий мужчина с рыжими всклокоченными бакенбардами и, встав перед хозяйкой, деловито прокашлялся. Всем своим видом он напоминал стрекочущего над головой кузнечика.

– В первую очередь, Лизавета Андревна, позвольте выразить от лица всех присутствующих соболезнования.

Лиза молча кивнула и протянула говорившему руку. Тот церемонно поднес ее к губам и, слегка коснувшись, словно пружина, распрямился.

– Ну а во вторую, – со вздохом, будто бы нехотя, добавил собеседник, – у нас к вашему покойному супругу остались вопросы. Ответы на которые мы надеемся получить у вас.

Лиза подняла широко распахнутые глаза:

– У меня?! Я своего мужа, дай бог, пару раз в год видела, в отпуску… Изволите знать, даже детей не нажили.

Собеседник смущенно отвел глаза в сторону и вновь прокашлялся.

– Что ж, Лизавета Андревна, супруг ваш никаких после себя вещей не оставил? Документов?

Лиза чуть отступила от стола и, повернувшись полубоком, указала на комнату мужа:

– Там, в комоде да шкафу, все личные вещи Павла Сергеича. По крайней мере те, о которых я знаю.

Старший чин едва заметно указал подбородком, и сразу четверо офицеров рванулись исполнять распоряжение.

– Вы присядьте пока, Лизавета Андревна, – сочувственно проговорил старший. – Дело это всегда долгое, да и, чего уж греха таить, всегда неприятное.

Лиза хотела было сесть, но тут в комнату бесцеремонно ворвался, хрипло дыша и хромая на обе ноги, Павел. Истерзанное тело старосты не поспевало за горячим нравом своего нынешнего обладателя.

– Вы что себе позволяете?! – выпалил он. – Чтоб царскому офицеру личный досмотр учинять!

– Мертвому офицеру, – холодно процедила Лиза. – Обвиненному в хищении казенных средств…

Рука Павла дернулась к правому боку, туда, где обычно висел в кобуре револьвер, но теперь схватила лишь грубые домотканые штаны.

– А это кто такой?! – багровея, выпалил чиновник. – Как смеет?!

– Не серчайте, ваша светлость, – елейным голосом вступилась Лиза. – Это староста наш, Архип… В барине души не чаял… И вот со смертью его совсем умом ослабел. – Она выглянула в окно. – Эй! Тимофей! Выведи отца!

Глаза детины вспыхнули злобой. Вихрем влетев в гостиную, он стиснул плечо Павла. Старик взвизгнул от боли и был вытолкан во двор.

– Грубовато он как-то с отцом, – усмехнулся чиновник. – Не находите?

Лиза чуть пожала плечами и поправила чёрную косынку:

– А как иначе? Совсем ведь умом тронулся. Считает, что душа барина теперь в нем живет.

– О-о-о… – протянул чиновник. – А я-то думаю: что он несет?..

Из комнаты вышел один из офицеров, держа небольшой саквояж. Тот самый, что привез Павел в первый день.

– Нашли, ваше сиятельство! Похищенное!

Саквояж водрузили на стол, и из него начали появляться пачки ассигнаций крупного достоинства, туго стянутые аптекарскими резинками.

Лиза удрученно покачала головой:

– И этот человек два года тому продал половину деревень…

– Вы не переживайте, Лизавета Андревна, – ласково произнес чиновник. – Тут, конечно, явно не все деньги, но, думаю, большая их часть. Так что к вашей персоне у следствия никаких вопросов не останется. Нам теперь только остается подтвердить смерть вашего супруга документально, так сказать… И мы отбудем…

Офицер, учинявший досмотр, перевернул казавшийся пустым саквояж, и из того выпали и тут же рассыпались по столу фотокарточки. Старший чиновник густо покраснел и, смущенно кашляя, отвернулся. Офицер, бормоча извинения, собрал карточки в стопку и вернул на место.

– Что ж… – вздохнула Лиза, подавляя в себе гадливость вперемешку со стыдом. – Предъявить труп проще, чем восстановить поруганную честь семейства. Пройдемте!

Лиза встала и указала жестом на дверь. Чиновник в сопровождении двух офицеров проследовал за ней.

Во дворе стояли лишь солдаты в ожидании приказов от начальства и Тимофей, стерегущий сидящего у амбара «отца». Рядом с крыльцом, в тени, ждала дворовая девка.

– Глашка… Тьфу… Как тебя… Покажи господам, где ледник, пусть тело вынесут для осмотра…

Четверо солдат отправились следом за дворовой.

– Где бы нам лучше осмотр учинить, Лизавета Андревна?

– Да прям здесь на дворе разложите. – Перед ее глазами все еще маячил вид истерзанной Глафиры. – Нечего мерзавца в дом заносить…

Лиза с удовольствием отметила, как Павел дернулся вперед, но был остановлен крепкой рукой.

Вынесли тело на растянутом за углы одеяле.

Павел при виде окоченелого, синюшного трупа затрясся и привалился спиной к сараю. Бессвязно бормоча, он уткнулся лицом в поленницу.

Губы Лизы растянулись в довольной усмешке. Чиновник, стоявший рядом, неодобрительно хмыкнул. Та тут же напустила на лицо серьезное выражение.

– Вот мой супруг, – протянула она руку, указывая на скорченный труп. – Свиридов Павел Сергеевич собственной персоной. Сверять будете?

Чиновник кивнул, достал бумагу и подступил к трупу, лежащему посреди двора.

– Итак… Основные приметы… Так-так-с. Все сходится. – Он развернулся к Лизе. – По-хорошему, вскрытие нужно произвести… Установить, так сказать, причину-с.

Дикий вопль разнесся над двором. Выхватив припрятанный в поленнице револьвер, Павел бросился к жене, стоящей над его трупом.

– Ведьма! – хрипло заорал он, поднимая пистолет. – Чтоб ты…

Стоящий в нескольких шагах офицер выхватил саблю и рубанул по руке, поднимающей револьвер. Грохнул выстрел, наполнив воздух щекочущим ноздри пороховым дымом. Тяжелая пуля взрыла землю рядом с ногой Лизы.

Павел свалился, визжа и прижимая к себе окровавленную руку. Офицер поднял револьвер из пыли и передал его старшему.

– Ишь ты! И пистолет у барина выкрал! Приобщите к делу! На вас покусился, Лизавета Андреевна! Что делать прикажете?

Разжав бледные, стянутые в линию губы Лиза выдавила:

– В колодки его… Только перевяжите, чтоб не издох раньше срока…

Несколько крестьян с радостью бросились исполнять приказание.

– Так вы все знаете?! Ублюдки! – истошно заголосил Павел. – Сговор! Ваше сиятельство! Сговор! В Сибирь хочу! Куда угодно! Не оставляйте меня здесь!

Чиновник повернулся к Лизе.

– А ведь и правда, – усмехнулся он, – совсем умом слаб. Так что на счет вскрытия?

– Думаю, я вам смогу предоставить условия…

* * *

К вечеру петербургская комиссия уехала. Лиза вышла во двор и направилась к конюшне. У коновязи, закованный в колодки, стоял на коленях Павел. Опуститься ниже ему не давала короткая цепь, пристегнутая к кольцу на верхней перекладине. На ограде сидел, мрачно глядя перед собой и перебирая в пальцах кавалеристский хлыст, Тимофей. Пойманный в ловушку гнус в бессильной злобе метался нал головой старика. Оголодавший после недавнего пира, он стал только яростнее.

– Разрешите, барыня, я плеткой, как он… – Из глаз детины потекли слезы бессилья и злобы. – Жаль только, долго тело отцовское не выдержит…

– Ничего. – Лиза подошла к Тимофею, взявшись обеими руками за тяжелую мозолистую ладонь. – Есть для него наказание похуже плетки… Веди его за мной.

Звякнула цепь. Павел застонал и поднялся на ноги, подгоняемый грубыми тычками.

– Как смеешь, собака! Ай…

Кулак гулко ткнулся под ребра:

– Иди за барыней!

– Я твой барин! – сорвавшись на фальцет, взвизгнул Павел.

– Мой барин помер да на леднике лежит, – процедил сквозь зубы крестьянин и вновь ткнул кулаком в спину. – Шагай шибче!

Вслед за Лизой они вошли в барский дом.

В ярком свете гостиной вид у Павла стал хуже некуда. Колодки, в которые были закованы голова и руки, оказались заплеваны и измазаны коричнево-бурым. От пленника остро несло мочой и кровью.

– Эка тебя народ-то любит, – криво усмехнулась Лиза. – Прицепи-ка его в углу, чтоб не сбежал.

Тимофей вбил конец цепи, снабженный острым штырем, в дощатый пол и уставился на Павла, почесывая кулак о небритый подбородок.

– Бить будешь? – В голосе барина слышалась насмешка. – Так помру от одного удара!

– Я знаю, – кивнула Лиза и повернулась к пустому саквояжу, оставшемуся после обыска.

Павел непонимающе уставился на жену. Лиза брезгливо, словно нечистоты из выгребной ямы, достала из саквояжа стопку фотокарточек.

– Уж сколько лет я корила себя, что не могу дать тебе наследника. – С каждым словом Лиза брала одну фотокарточку и бросала ее под ноги Павлу. – Сколько лет искала причину в себе… Думала, травы да наговоры помогут…

Павел тупо уставился на карточки, рассыпающиеся по дощатому полу. На каждой из них был он. И не один, а с девицами из любимого публичного дома, с которыми сплетался в экзотических, далеких от скромности комбинациях.

– Но, оказывается, лечиться бесполезно, если недуг не в тебе… Каждый раз после твоих приездов я с надеждой ждала признаков, что понесла, но дожидалась лишь срамных болезней… Лечилась, тебя лечила и вновь надеялась на чудо… Глупая баба…

Павел грубо и глупо рассмеялся:

– Вот уж действительно баба! Куда тебе до питерских куртизанок! Они такое могут! Всему обучены! И французской любви, и содомской! А ты что? Ни на что не способна…

Он вновь расхохотался, но тут же закашлялся, пытаясь притянуть руки к груди.

– Что ж, – пожала плечами Лиза. – Тимофей! Помоги мне платье расстегнуть!

Парень испуганно уставился на плечи хозяйки.

– Ну? Чего ждешь? – удивилась она. – Не хочешь этому отомстить?

Когда до Тимофея дошло, какую месть приготовила барыня, он одним сильным рывком сорвал платье.

– Только я барыня, того… Не опытен еще…

Детина, потупившись, уставился в пол.

– Это не беда. – Лиза зашла в свою комнату и вернулась с небольшим пузырьком темного стекла. – Пей, пары капель достаточно, чтобы любой смог… Но мы-то парой капель не обойдемся. Правда?

Павел гулко завыл и, бросившись вперед, рухнул лицом в пол.

– Да, и карточки подбери, будешь как пособие использовать…

– Не сметь! Ты что, змея, удумала?! Убью! Обоих сгною!

Пленник метался в колодках, но слабое тело не давало ему сделать большего. Он с силой зажмурился.

– Если смотреть не будешь, – прошипела Лиза, склонившись к мужу, – веки отрежу… Но, если до утра дотерпишь, верну тело…

Павел, не веря ушам, вскинул взгляд:

– Врешь!

– И не думала…

Опять захохотав, он запрокинул голову. И бросил Тимофею:

– Чего ждешь?! Бери барыню! Даю добро!

* * *

Лиза, лениво потянувшись, с усмешкой посмотрела на Павла:

– Это ты ловко придумал. – Она встала и взяла простое деревенское платье. – Я бы не догадалась. Это ж надо: самому попросить, чтобы веки отрезали! Ловко! Но уговор есть уговор!

Павел, уставившись на нее круглыми ссохшимися яблоками глаз, улыбался, пуская ртом тонкую струйку розовой пены.

– А чего жалеть старое тело? – просипел он, кивнув подбородком на лежащие перед ним комочки плоти, обрамленные красной крапинкой. – На моем веки есть…

Тимофей стоя рядом, ждал распоряжений.

– Отведи его в баню, – попросила Лиза. – И тело с ледника принеси.

Наполовину ослепший Павел бессильно уронил руки, едва щелкнули, раскрываясь, колодки. Тимофей вздернул его за шиворот, поставив на подгибающиеся ноги:

– Шагай, собака! Не то волоком потяну.

Павел, корчась от боли, неуверенно шагнул вперед.

– Не вижу ничего, – пожаловался он. – Совсем глаза ссохлись…

Тимофей, скривившись, ухватил его чуть повыше локтя и грубо потащил в нужном направлении.

Лиза уже была в бане, наполненной ароматами трав, по большей части незнакомых Павлу.

– Ведьма… – пробормотал он, впиваясь опухшими шарами глаз в расплывающийся силуэт.

– Ложись! – Лиза похлопала по деревянной полке. – А то передумаю…

Павел с неожиданной прытью взобрался на указанное место и лег, коснувшись головой чего-то твердого и холодного. Того, что в натопленной бане казалось чужеродным, как кусок льда в пустыне. Он завел руку за голову и нащупал лежащее сзади. Внутри все содрогнулось.

– Почему он такой ледяной?!

– Так в погребе лежал…

– Ты точно оживить сможешь?

– Если ты хочешь. – В тоне Лизы проскользнула насмешка.

– С чего бы мне отказываться? – Голос Павла дрогнул, рука оторвалась от холодного твердого лица и легла вдоль тела. – Я согласен, давай…

Лиза потянула носом благоухающий травами туман. Коснулась раскрытым ртом ссохшихся губ старика и, с силой вдохнув, впитала в себя вьющийся над головой гнус. В мерзлое тело Павла насекомые ворвались стремительно, будто только и ждали возвращения в хозяина.

* * *

Первым, что ощутил Павел, вернувшись из небытия, был холод. Не тот холод, что ощущает припозднившийся в морозную ночь путник, который знает: еще немного, и он окажется в тепле, нежно укутывающем тело. Этот холод – словно пришедшая навеки мерзлота Крайнего Севера.

«Сослали меня, что ли? – мелькнула мысль, но тут же увязла в снежной каше воспоминаний. – Провела, ведьма!»

Сковывающий холод сменился ярким светом, который даже при опущенных веках казался нестерпимым.

– Здесь его кладите! – раздался совсем рядом звонкий голос Лизы.

«Ты что задумала!» – хотел выкрикнуть Павел, но стиснутые ледяным обручем ребра едва позволяли делать короткие вдохи.

Поднимающееся солнце припекло сильнее, и Павел постепенно начал чувствовать больше. Вне всяких сомнений, это было его тело. При каждом вздохе под носом трепетали усы, а боков касался шелк рубашки.

«Погоди, Пал Сергеич, еще оттаешь!»

Лишь одно ощущение не давало ему покоя. Нарастающий болезненный зуд в животе и груди. Павел силился разлепить веки, но те совсем смерзлись. Над головой гудело, словно роилась огромная и плотная туча гнуса.

– Пусть оттаивает, – усмехнулась Лиза.

В груди Павла всколыхнулось: глупая баба, мало что вернула ему тело, так еще и не убила сразу. Неужто не понимает, что ей теперь не жить? Ни ей, ни…

– Ее рядом кладите.

Павел вздрогнул. Начавшей отогреваться руки коснулось что-то столь холодное, будто он снова покрылся изморозью.

– Ну что, Павлуша? – Голос Лизы приблизился, словно она присела рядом. – Испортил девку? Женись! Я теперь баба вдовая… Так что даю свое благословение. Негоже Глашке в девках на тот свет отправляться, какой-никакой, а жених нужен…

Павел задергался, пытаясь схватить Лизу, но, едва приподнявшись, рука тут же упала на живот, нащупав нечто, склизко перекатывающееся под пальцами.

– Ах да! – спохватилась Лиза, будто только что вспомнив. – Прокурор петербургский решил удостовериться в причине твоей кончины, а потому настоял о проведении доктором исследования. Выпотрошили тебя немного, мой любезный. Говорят, пьянка тебя сгубила… Так что не расстраивайся: еще год-два, и все одно схоронили бы.

Павел неразборчиво замычал.

– Что? Ах да! Ты же не знал! Но ты ведь сам в свое тело вернуться желал. – Лиза встала. Павел почувствовал, что солнце вновь светит в его лицо. – Кладите!

Его приподняли и переложили на мягкую подстилку.

«Заботятся, сучьи дети!»

Рядом положили и тело Глашки. Стало теснее. Левый бок уперся в твердый бортик, в правый – уткнулась холодная плоть дворовой. Павел чувствовал, как их подняли и неторопливо понесли. Солнце светило жарче, и Павел понял, что вот-вот сможет встать и заставить поплясать всю честную компанию.

Едва они отошли от села, как на лицо вновь упала тень.

– Кладите! – вновь распорядилась Лиза. – Можете проститься с любимым барином!

Крестьяне подходили по очереди и, смачно натужась, харкали в лежащего. Кто-то высморкался и тоже плюнул.

– С-скоты… – прошипел Павел, чувствуя каждый влажный шлепок.

– Опускайте! Коли все попрощались.

Несколько человек, сопя, подхватили ложе, на котором лежали они с Глашкой, и стали медленно опускать. Солнце скрылось, уступив место пронизывающему холоду, словно его решили вернуть в погреб.

Павел наконец смог разлепить веки. Он лежал на дне глубокой ямы с ровными земляными краями. Вокруг стояли его крестьяне. Лица были злы. Только Тимофей скалился во весь широкий рот и скорбно улыбалась Лиза.

Мертвая Глаша начала смердеть, и это отчетливо чувствовалось здесь, в могиле.

– Меня найдут! – прохрипел он. – Вас всех перевешают!

– Конечно, найдут, я место сама укажу! – подтвердила Лиза и, присев, захватила горсть земли с холмика, невидимого со дна могилы. – Прах к праху, как говорится!

Ком земли полетел вниз, приземлившись на едва открывшиеся глаза. Павел заорал, но второй ком забил рот до самой глотки. Каждый из крестьян старался попасть в лицо бывшему хозяину. Павел вытолкал языком ком грязи, но его тут же заменил другой. Комья земли застучали с частотой летнего дождя.

Груз на груди и голове быстро рос, а шлепки грязи становились все глуше и отдаленнее. В распоротом животе свербело и нестерпимо чесалось. Но совсем не это беспокоило Павла.

Туча гнуса, что до этого беспокойно вилась над головой, спустилась и нашла дорогу к его рту, приоткрытому в последнем крике.

Артем Гаямов

Оранжевая мама

Без какой-нибудь цели и стремления к ней не живет ни один живой человек.

Ф. М. Достоевский. Записки из мертвого дома

Шурка стоял в коридоре и растерянно крутил головой. Смотрел то на отца, уткнувшегося лицом в стеллаж с книгами, то в приоткрытую дверь своей комнаты. Там квадратный участковый уселся за Шуркин письменный стол и, отодвинув учебники за второй класс, принялся сосредоточенно заполнять бумаги. В сторону гостиной голова не поворачивалась, только глаза косились, будто сами собой. Дверь туда была закрыта, через мутное матовое стекло проступал мамин силуэт, висящий вместо люстры.

Тишина казалась горькой на вкус, ядовитой, отравляющей ежесекундно. Отец стоял, сунув нос между томиков Достоевского, и не шевелился, вроде и не дышал. А вот мамин силуэт за стеклом двигался – покачивался туда-сюда, туда-сюда. Совсем чуть, еле заметно, но все же.

«Так, может, она…»

– Супруг, подойдите, – позвал участковый, и эти два сухих слова развеяли надежду.

«Нет, не может».

Отец вздрогнул, словно очнулся, и отделился от стеллажа. Несколько книг упало на пол, одна раскрылась. «Записки из мертвого дома». Название показалось Шурке глупым. Чего там писать, если дом уже мертвый? Раньше надо было писать.

Отец прошел мимо, ничего не замечая, а Шурка собрал книги с пола и сунул назад в стеллаж, куда смог достать. Мимоходом погладил оранжевый корешок «Приключений Тома Сойера» – мамин подарок.

– Тело обнаружили вы, так? – донеслось из комнаты.

– Да.

– В психдиспансере состояла, верно?

– Да.

– Ранее попытки уже были, правильно?

– Да.

Если бы «да» кидали о стенку, как теннисный мячик, то отскакивая, оно, наверное, звучало бы так же, как из уст отца, – глухим механическим откликом.

– Распишитесь. Тело заберут в течение сорока минут.

– А мне теперь что? Следом, вместо люстры?

– Крюк от люстры вас не выдержит. Не надейтесь. По конструкции он только люстру выдерживать и должен. Но… жену вот вашу выдержал. Потому что невысокая, худая. В общем, легкая… была. Весила б килограмм на пять больше, наверно бы и выжила. Соболезную.

«Соболезновал» участковый уже в прихожей, отворяя входную дверь. Отец остался в комнате, Шурка – в коридоре. Он стоял и решался. Решался войти в гостиную, понимая, что если так и проторчит последние сорок минут в коридоре, то останется трусом на всю оставшуюся жизнь. И Шурка вошел.

Мама выглядела странно. Совсем чужой, незнакомой. Будто уже ушла, не дожидаясь, пока «заберут». Облаченная в длинное платье с глухим воротником и один тапочек – второй валялся на ковре. Шурка осторожно приблизился, подобрал тапочек, надел на ногу. Тело закачалось сильнее, стало страшно до слез.

Шурка крепко зажмурился и отвернулся. Он вдруг осознал, как сильно ненавидит отца, ненавидит участкового, ненавидит себя. Ненавидит весь мир за то, что мама не весила на пять килограмм больше. За то, что на целом свете не нашлось для нее этих несчастных килограмм.

А когда открыл глаза, то первое, что увидел, – оранжевый лист бумаги на тумбочке. Рядом лежала ручка со снятым колпачком. Шурка повертел лист в руках и обнаружил, что тот чист с обеих сторон. Даже если мама и хотела что-то написать, то, похоже, в последний момент передумала.

Или не передумала? Может, главное – сам цвет? Оранжевый, ее любимый. Потому что придает сил, заряжает энергией, несет радость, счастье и вообще. Так, может, цвет как раз и должен был что-то сказать? За маму. Вот только что? И как? Как вообще говорит цвет? Это ведь не человек.

Шурка пристально вгляделся в оранжевый лист. На мгновение показалось, будто на бумаге что-то мелькнуло. Словно хамелеон пробежал по густой рыжей чаще. Хитрый, ловко имитирующий цвет, но все же подражатель, подделка. А значит, его можно увидеть. Надо только лучше смотреть. Надо лучше смотреть.

* * *

– Хромов Александр Саныч? Алексан Саныч?

– Зачем этот цирк? Вы же понимаете: он не слышит.

– Девушка, не мешайте снимать показания.

– Во-первых, я не девушка, а доктор. А во-вторых, какие тут показания? Он вас не слышит. Он вас не видит. Он не здесь. Человек чудом выжил, и ему нужен покой.

– Я, доктор, в чудеса не верю. И вам не советую. При вашей профессии.

– Знаете, в моей профессии чудеса как раз случаются. Особенно с хорошими людьми. Добро вознаграждается.

– А откуда уверенность, что ваш пациент – хороший человек?

– А оттуда, что при моей профессии волей-неволей начинаешь разбираться в людях. Именно разбираться, а не считать всех подлецами и преступниками.

– А это, видимо, камень в мой огород?

– В вашу профессию. Вам бы только дело закрыть, да? Крайнего найти, и не важно кого – пусть и душевнобольного. А вы в курсе, что он – легенда? Статью «Лизы Алерт» читали? Знаете, сколько детей он спас? Сорок человек.

– Сорок два, если точнее.

– Прос… чис…

– Что? Алексан Саныч, повторите, что вы сказали. Вы поняли, что он сказал?!

– Я толком не расслышала. Кажется, «просто числа».

* * *

Лиза вошла в комнату вместе с ним. Тем самым сверхчеловеком, гением, гуру, легендой, Бэтменом, в общем. Тем самым, о которым болтала без умолку последние несколько недель. Стас окинул гения ревнивым взглядом и украдкой поморщился – ничего особенного.

Темноволосый, среднего роста, среднего телосложения, средненькой внешности, без характерных черт, без изюминки. Примечательным казался разве что бомбер – ношеная черная куртка с ярко-оранжевой подкладкой, эхо девяностых.

– Станислав. – Стас протянул руку.

– Александр, – кивнул в ответ гений, но руки не подал. Даже из кармана не вытащил – козел! – и сразу отвернулся. – Мне нужна ее вещь.

– Вещь? Валечкина? Да-да, конечно, да… – Валина мать засуетилась вокруг Александра, заглядывая в глаза, будто брошенная собака. – Вы ведь найдете, правда? Про вас говорят – всех находите. Найдете, да? Я же смотрела, я, как всегда, смотрела. Школа во дворе, и я смотрю. Ну, чтоб никто не привязался, мало ли кто мимо ходит. А щас хорошо – зима, снежок, все как на ладони. Вот только отвлеклась. На минуту всего, потому что телефон зазвонил, будь он проклят. К окну вернулась, жду, смотрю, а Валечки нет и нет. Нет и нет.

– Вещь, – ровно напомнил Александр.

– Да-да, конечно, сейчас. А какая вещь? Любая?

– Что-нибудь оранжевое.

Слова прозвучали странно, и Стас удивленно покосился на Лизу. Та промолчала, только сделала упреждающий жест, призывая не вмешиваться.

– Оранжевое?.. – озадаченно переспросила Валина мать, но тут же покорно согласилась и поспешила в другую комнату. – Оранжевое, конечно, сейчас. Что-нибудь оранжевое. А, вот, нашла. Такое подойдет?

Вернувшись, она протянула на ладони брелок для ключей – оранжевый, в виде верблюда.

– Подойдет. Положите на стол.

Женщина выполнила, и Александр медленно, настороженно приблизился к брелоку, будто сапер к взрывчатке. Аккуратно поднял двумя пальцами, подержал так пару секунд, потом зажал в кулаке. Глядя на весь этот цирк, Стас насмешливо фыркнул, и Лиза грозно сверкнула голубыми глазами в его сторону. Кто бы мог подумать, что она в свои девятнадцать так сверкать умеет?!

А гений, казалось, вообще ничего не замечал. Застыл, уставившись в пол, только брелок в кулаке сжимал все сильнее. На секунду даже почудилось, что между пальцев потекло что-то оранжевое, будто от несчастного верблюда осталась лишь лужица. Стас мотнул головой и часто заморгал, прогоняя видение.

– Идем, – вдруг коротко бросил Александр Лизе и, не дожидаясь никакой реакции, вышел в прихожую. Девушка поспешила за ним, Валина мать трижды перекрестила их вслед.

«Идем» по факту означало «едем», за рулем был Стас, но при этом именно он чувствовал себя третьим лишним и вообще пятым колесом. А все из-за этого Александра. Видано ли – Лиза сама усадила его в салон! Ну, то есть открыла дверь, пристегнула ремнем, закрыла дверь. И вот теперь чертов гений ехал впереди с важным видом арабского, мать его, шейха. Верблюда по-прежнему сжимал в кулаке и время от времени давал указания по маршруту.

Маршрут выходил идиотский. Александр, похоже, знать не знал, куда ехать, поэтому гонял Стаса туда-сюда на ровном месте, да и правилами дорожного движения совсем не заморачивался. А об очередном повороте зачастую сообщал уже после того, как машина этот поворот проехала, так что приходилось разворачиваться через сплошную и, матерясь, лавировать среди двухметровых сугробов, сооруженных коммунальщиками.

Вначале Стас матерился мысленно, потом одними губами, затем сквозь зубы, потом вполголоса, пока наконец не заткнул себе рот сигаретой. Чиркнул зажигалкой, прикурил. Радио тихо болтало про Сочинскую Олимпиаду, из приоткрытого окна тянуло морозом. Снаружи посыпал снег, и Стас включил «дворники». Туда-сюда, туда-сюда, влево-вправо, влево-вправо.

– Стоп! – вдруг скомандовал Александр.

Слово прозвучало настолько веско, что ногу Стаса буквально пригвоздило к педали тормоза. Взвизгнули колодки, машина, ехавшая следом, вильнула в сторону. В приоткрытое окно донеслась матерная тирада. Лиза стукнулась головой о переднее сиденье и, потирая лоб, тревожно спросила:

– Что, Саша?

– Нашлась.

– Да где нашлась?! – вскипел Стас, съезжая на обочину. После матерной тирады в свой адрес и особенно этого «Саша» он окончательно рассердился. – Что ты нам втираешь? Устроил тут «Битву экстрасенсов»! Никого здесь нет! Встали посреди дороги, как дебилы!

– Здесь нет. – Гений невозмутимо развел руками, затем указал пальцем вниз. – А там есть.

– В канализации?! – ахнула Лиза. – Жива?

– Жива.

– Как она попала в канализацию? – Стас недоверчиво нахмурился.

– А это не моя забота! – отрезал Александр. – Дальше пусть службы разбираются. И на вот – вернешь хозяйке.

Он кинул брелок Стасу, тот поймал, но тут же, ругнувшись, выпустил из рук – верблюд оказался горячим, как огонь. Будто только со сковородки.

– Играл когда-нибудь в «холодно-горячо»? – гений странно усмехнулся, отстегивая ремень.

Только сейчас Стас вдруг запоздало осознал, что Александр до этого момента не касался руками ничего. Ну, то есть вообще ничего, кроме верблюда.

– Саш, ну останься! – по-детски взмолилась Лиза.

– Да незачем, – отмахнулся гений, приоткрывая дверь. – Я свое дело сделал. А щас вон пешочком дойду до остановки. И на автобусе.

– Ну что ты опять убегаешь? Саш, ты же главный герой, ты тринадцать детей уже спас и…

– Пятнадцать, – равнодушно поправил он и покачал головой. – Но это не важно. Тринадцать, пятнадцать, двадцать, тридцать. Просто числа.

Последние слова заставили Лизу и Стаса недоуменно переглянуться. Не важно? Просто числа? Если это не важно, то что тогда важно? Гений тем временем коротко кивнул на прощание и вышел из машины, захлопнув дверь. От резкого звука Лиза будто очнулась, опомнилась и принялась рыться в сумочке в поисках телефона. Стас наклонился и осторожно тронул пальцем валяющийся брелок – верблюд был холодный.

– Алло, здрасте. Седьмая машина, Стас и Лиза. Нашли девочку Валю. Жива, в канализации, срочно нужны спасатели. Да, на наши координаты. Что? Нет, еще не спускались, но информация надежная. Сто процентов. Потому что Саша нашел. Да. Хромов, тот самый. Ждем.

Лиза убрала мобильный назад в сумку, чиркнула молнией, и в машине повисла тишина. Только радио едва слышно болтало о Сочинской Олимпиаде да «дворники» тикали влево-вправо, туда-сюда, разгоняя снег. А Стас сидел и все всматривался через лобовое стекло в удаляющуюся фигуру гения, будто силился разглядеть, что же творится у этого человека в голове.

* * *

– И все-таки почему он спасал только детей, как считаете?

– Может, потому что шестилетний ребенок больше заслуживает жизни, чем девяностолетний дедушка, который пошел за грибами и заблудился.

– О, а вы циничная. Мне нравится. Но нет – я думаю, дело не в том, кто чего заслуживает.

– А в чем тогда, по-вашему?

– Ну, скорее, в какой-то солидарности, что ли. Ведь у Хромова самого было сложное детство. Его мать состояла на учете в психдиспансере. И повесилась, когда мальчику было восемь. А отец после этого крепко запил и в пьяной драке кого-то там прирезал, попал в тюрьму.

– А мальчик в детский дом?

– Нет. Его бабка с дедом воспитали. На учете не состоял, приводов не было. Правда, в школе были… инциденты.

* * *

Дождь шумно хлестал по стеклам, только подчеркивая красноречивое молчание директрисы. Целую минуту, бесконечно долгую минуту она переводила многозначительный взгляд с Шурки на дедушку, а потом заявила:

– Мычал на одноклассника.

Дедушка удивленно нахмурил морщинистый лоб и зачем-то уточнил:

– Как корова?

– Именно, – серьезно кивнула директриса.

– Он первый начал, – встрял Шурка. – Он дразнился. Каждый день дразнился. Что штаны девчачьи и я девчонка. И еще… по-всякому.

– Эти штаны? – не поняла директриса, окидывая взглядом Шуркины черные джинсы. – А почему?

– Потому что швы оранжевые.

– Ладно швы! – дедушка хохотнул. – Этот модник хотел полностью оранжевые портки купить. Да я не дал. Вот, – он кивнул на джинсы, – сошлись на компромиссе.

– Так, вы меня совсем запутали! – Директриса замахала руками. – Швы, портки, компромиссы… Начнем сначала. Саша мычал на одноклассника, а тот, как позже выяснилось, панически боится коров. Ну и… от страха… обмочился, в общем. При всех, на перемене. И теперь родители переводят его в новую школу. Саша, понимаешь, как плохо ты поступил?

– Ну подождите, подождите! – дедушка выставил вперед ладони. – Если это позже выяснилось, то откуда Саньке было знать? Боится там кто-то коров или нет? Дети всегда дурости устраивают. В мое время вот кукарекали. На спор. Кто проспорил – кукарекает.

– Откуда было знать? – Директриса недобро прищурилась, будто прицеливаясь, а потом окликнула через дверь: – Андрей, зайди.

Дверь осторожно приоткрылась, и в кабинет протиснулся толстый рыжий мальчишка – одноклассник Шурки. Тихо поздоровался и внимательно уставился под потолок на портрет президента России, будто ожидая указаний именно от него.

– Садись, Андрей, – велела директриса, – и повтори Сашиному дедушке то, что мне говорил.

– Ну-у… – Рыжий поскреб веснушчатую щеку. – Саше надо было азбуку Морзе расшифровать, и он ко мне пришел – в интернете глянуть. У него интернета нет, а у меня новый модем. Дозванивается быстро, и скорость норм.

– Гадости всякие в этом интернете, мне рассказывали… – дедушка брезгливо поморщился, и тут до него дошел смысл сказанного. – Погодите-ка. Санька, какая еще Морзе? Откуда? Кто это тебе радиограмму настучал?

– Дальше, Андрей. Что получилось, когда вы расшифровали азбуку Морзе?

– Получилось «корова».

– Саша… – Директриса повернулась к Шурке и взглянула на него очень внимательно. – Где ты взял слово «корова» азбукой Морзе?

Дедушка и рыжий Андрей теперь тоже смотрели на Шурку, а тот уткнулся глазами в пол и молчал.

На какое-то мгновение ему показалось, что он снова сидит дома в своей комнате. Сжимает в руках злополучные джинсы и с обидой твердит сквозь зубы: «Завтра снова надену. Все равно надену». А по оранжевым швам вдруг будто пробегает черная тень, заставляя отдельные стежки схлопнуться, съежиться. Превратиться в точки, образуя комбинацию.

Тире-точка-тире тире-тире-тире точка-тире-точка тире-тире-тире точка-тире-тире точка-тире.

Поначалу Шурка не понимает, что это азбука Морзе, что швы говорят с ним. Что это сообщение, сообщение для него. Из того, другого, оранжевого мира. А когда наконец понимает, то изо всех сил сжимает кулаки и зажмуривается от восторга и ужаса одновременно – получается, у него получается!

– Саша, – вклинилась в воспоминания директриса, – мы ждем. Откуда ты взял слово «корова»?

– Не помню, – буркнул Шурка, не поднимая глаз.

– Послушайте, товарищ директор. – Дедушка примирительно улыбнулся. – Ну, мальчишки такие выдумщики. У них и Морзе, и условный стук, и свой язык, и тайны всякие. В шпионов играют, в разведчиков. Может, простим его? На первый раз.

– Может, простим, – милостиво допустила директриса. – Но нужна ясность. Я должна быть уверена, что Саша все осознал. И раскаивается.

– Санька, ты осознал? – поинтересовался дедушка.

– Осознал.

– Ты раскаиваешься?

– Раскаиваюсь.

– Ну вот и ладушки. Тогда…

– Ты извинишься перед мальчиком, которого обидел? – вмешалась директриса.

– Нет.

Если до этого Шурка говорил насупленно, глядя в пол, то последнее слово произнес громко и дерзко. Вскинул голову и продолжил, смотря директрисе прямо в глаза и все более распаляясь:

– Не извинюсь. Я лучше приду в его новую школу и буду мычать, пока он и там не обоссытся!

* * *

– Инциденты, вы сказали? Забавно.

– Что именно?

– Да тут к нему девушка приходила. Лиза, знакомая по «Лиза Алерт».

– О, значит, Лиза из «Лиза Алерт»?

– Да. В общем, мы разговорились. Оказалось, что они с Александром какое-то время встречались и… тоже были инциденты.

– Любопытно. Поделитесь?

– Ну, например, однажды он почти двое суток не ел.

– Почти двое суток? То есть сорок с чем-то часов.

– Ну да. А в другой раз голый на балконе стоял. В двадцатиградусный мороз. Закрылся на шпингалет и торчал там битый час.

– А битый час – это сколько?

– Ну, пятьдесят с чем-то минут, наверное.

– Или сорок с чем-то.

– Да какая разница! Главное, что потом в больнице лежал с воспалением легких. А сам так и не смог объяснить, зачем это сделал.

– И вы думаете, что причины не было?

– А вы, конечно, думаете иначе?

– Ну, я все-таки следователь. И поэтому понимаю, когда человек что-то ищет. Только вот в данном случае не понимаю, что именно. А знаете, сколько километров в марафоне?

– Это вы к чему?

– Да это я так, к слову. Сорок два.

* * *

– Шикман, Бабкину пасуй! Бабкину, говорю! Да ну куда ты?! Дорошенко, не спи, держи фланг. А ты, Хромов, беги, беги! Шустрей, набирай! Эх, что же ты, Хромов?! Бить надо было!

Физрук метался вдоль кромки, как заправский тренер, но при этом напоминал скорее прапорщика из телесериала «Солдаты». Краснел, пыхтел, махал руками, досадливо сплевывал под ноги, а указания давал невпопад или же вообще задним числом, поэтому Шурка почти не слушал.

Играл он в нападении, бегал быстро и то и дело получал по ногам от Дорошенко, верзилы-защитника. Физрук же нарушений почти не замечал, считая их чем-то вроде воли к победе.

– Чё, апельсин? Ногу сломать? – зло шепнул Дорошенко после очередного фола, и Шурка решил, что обязательно забьет.

Тем более что на воротах стоял рыжий Андрей. В позе вратаря, с широко расставленными ногами и растопыренными руками, толстяк смотрелся комично и вместе с тем угрожающе. Казалось, если он прыгнет за мячом и ударится оземь, то разлом тектонических плит неизбежен.

К середине урока Дорошенко заметно подустал – по ногам уже не попадал да и в целом не поспевал за Шуркой, и тот начал забивать. В нападении соперника играл Бабкин – шустрый, наглый, напористый и вообще шпана, но ближе к концу сорокаминутного матча устал и он. Устали все, наглотавшись с непривычки свежего весеннего воздуха. Все, кроме Шурки, который так и носился по полю как заведенный. Все чаще выходил с вратарем один на один, а тот только сильней растопыривал руки и жмурился.

Мяч залетал в сетку снова и снова. Последний гол Шурка и вовсе пробил толстому Андрею «в очко», то есть между ног, что, как известно, наиболее позорно для вратаря. И тут же физрук протяжно свистнул, оглашая конец урока.

– Дополнительное время! – заорал наглый Бабкин.

– Да какой там! – отмахнулся физрук, пряча в карман секундомер. – И так на две минуты переиграли. Восемь-три! Убедительная победа. Эй, Хромов, поди-ка сюда. – Он дождался, пока Шурка подойдет, и уважительно заметил: – Да, брат, дыхалка у тебя ого-го. Отпахал за троих и хоть бы что. А не хочешь ли ты, Хромов, от нашей школы в городском забеге поучаствовать? И себя показать, и других посмотреть. А, что думаешь?

– Ну, можно, – Шурка пожал плечами, глядя в сторону.

– Тебе ведь тринадцать? Вот и отлично – по возрасту подходишь. Только хорошо б экипировку сменить, а то от этой прям в глазах рябит.

Физрук окинул взглядом Шуркину ярко-оранжевую спортивную куртку и чуть поморщился.

– У меня другой нет.

– Ну ладно, это мелочи. А данные у тебя ого-го. С такими можно в будущем и марафон пробежать. А это, брат, высшая лига. Сорок два километра.

– Сколько? – быстро переспросил Шурка. Он уставился на физрука в упор, глаза заблестели.

– Сорок два.

– Я согласен. Я побегу марафон.

– Ну тише-тише, ты горячку не пори. В марафоне с восемнадцати лет участвуют. И то – вначале надо пять кэмэ распробовать, потом – десять, потом – полумарафон. А пока твое дело – забег. На тыщу пятьсот метров. – Физрук улыбнулся и подмигнул. – Ну, дуй домой, бабушка заждалась небось.

Из школы Шурка брел, погруженный в глубокие раздумья и едва видя дорогу перед собой. После слов физрука о марафоне сердце стучало в каком-то странном, неопределенном предвкушении. Сорок два километра… Сорок два… Это не могло быть простым совпадением. Знак, точно знак. Из оранжевого мира.

– Круто сыграл, – донеслось из-за спины, и Шурка, оглянувшись, увидел Андрея.

Тот приблизился, взлохматил рыжую шевелюру и подозрительно глянул себе между ног. Будто желал удостовериться, что там и в эту секунду не пролетает мяч.

– Без обид? – решил уточнить Шурка.

– Ясен хер, – деловито кивнул Андрей. Грубое слово из его уст прозвучало как-то максимально неубедительно.

Они пошли по пустырю вдоль вереницы облезлых гаражей, щурясь от бьющего в глаза солнца, и Шурка после некоторого молчания похвастал:

– А у меня теперь тоже интернет. Только карточки быстро кончаются.

– Карточки – уже прошлый век! – авторитетно заявил Андрей. – У меня теперь модем адээсэл. Подключается в пять сек, и сидеть можно, скока хочешь. Помесячная оплата.

Он остановился возле одного из гаражей, что выделялся из череды своих невзрачных собратьев белой вороной. Точнее, оранжевой вороной. Старательно выкрашенный в ярко-оранжевый цвет, гараж этот прямо-таки лучился оптимизмом. Словно сбросил по весне хмурую зимнюю шкуру и сменил ее на новую – летнюю, нарядную, поблескивающую толстым слоем свежей краски.

– Не твой? – Андрей указал на гараж.

– Да не. С чего вдруг?

– Ну просто, под цвет подходит. – Он кивнул на Шуркину куртку и неожиданно затянул: – О-оранжевое не-ебо, оранжевое мо-оре, оранжевая ку-уртка, оранжевый гараж! О-оранжевое небо…

Андрей затянул припев по второму кругу, и Шурка, не удержавшись, подхватил:

– Оранжевое мо-оре…

– Оранжевая ку-уртка…

– Оранжевый гараж!

Последние два слова они проорали хором настолько громко, что, кажется, даже гараж одобрительно загудел.

– Эй, додики! Вы чё тут третесь?

Держа руки в карманах, вразвалочку подходил Бабкин. На лице у него играла мерзкая ухмылка, изо рта торчал чупа-чупс, за спиной, как шкаф, маячил Дорошенко.

– Сам ты… – начал было Андрей и в ту же секунду оказался прижат спиной к гаражу.

– Ты чё?! – Бабкин, давя предплечьем Андрею на горло, набычился. – В себя поверил, дырка на воротах?!

– Отстань от него!

Шурка ринулся на защиту, но получил мощный толчок в спину. Потерял равновесие, выставил в последний момент ладони, но все равно крепко впечатался в гараж лбом и, услышав глухой удар собственной головы о металл, упал на землю.

– Катись, апельсин, – донесся голос Дорошенко. – Или добавить?

– Отстаньте от нас… – еле слышно просипел Андрей.

Бабкин сильнее надавил ему на горло и усмехнулся. Свободной левой рукой вытащил изо рта чупа-чупс и помахал им перед лицом Андрея:

– Лизнешь мой леденец – отстанем. Лады?

Тот молчал, и Бабкин, не дождавшись ответа, врезал Андрею под дых.

– Лады?

Снова молчание, и еще один удар.

– Лады, хрюшка?

Шурка, перемазанный краской, медленно поднимался. Все происходящее он сейчас видел странно, размыто, сквозь пелену тумана. Оранжевого тумана. Причем туман этот, беспрерывно сгущаясь и рассеиваясь то тут, то там, совершенно невообразимым образом копировал все происходящее. Точнее говоря, даже не копировал, а наоборот, на несколько секунд… опережал. Оранжевый мир перемешался с нашим, привычным, и теперь подсказывал, что делать.

Например, туманный Дорошенко бросился на туманного Шурку и попытался ударить ногой, но тот ловко ушел в сторону, вцепился в ногу и дернул на себя, завалив верзилу наземь. Настоящему Шурке оставалось лишь повторить увиденное.

Поверженного противника оранжевый Шурка принялся бить кулаком в лицо. Один, два, три, четыре, пять. Хватило бы, наверное, и пары ударов, но двойник ударил пять раз, и Шурка ударил столько же. А пока бил, окончательно сжился, сроднился с туманом, стал его логическим продолжением и дальше почти не задумывался, что делает.

Дорошенко валялся в нокауте, Андрей отполз куда-то в сторону, чуть живой от страха, а Шурка самозабвенно колотил Бабкина. Под дых, по зубам, в нос, руками, ногами. Тот уже едва дышал, закрываться от ударов даже не пытался, но и сознания не терял. Моргал часто-часто и что-то мямлил окровавленным ртом. И тогда оранжевый Шурка подобрал с земли чупа-чупс. Зажал липкую карамельку в кулаке так, чтобы палочка торчала на манер лезвия ножа. Или спицы. Или штопора. В общем, чего-то острого. Чего-то такого, чем можно выколоть глаз.

После первого же удара Бабкин тоненько взвыл, закричал, заплакал, а туманный двойник ударил снова. И еще раз. И еще. И еще. Палочка, явно не рассчитанная на подобное применение, сопротивлялась, уклонялась, гнулась и плющилась, а двойник настырно бил и бил в одну точку.

Из глаза текло нечто то ли оранжевое, то ли красное, то ли белое, то ли черное, то ли все сразу. Шурка, совершенно потерявшись во времени и пространстве между двумя мирами, отстраненно подумал, что ударов наверняка будет сорок два. А в ушах у него советская девочка радостно пела «Оранжевую песенку», раз за разом затягивая припев:

«О-оранжевое не-ебо, оранжевое мо-оре…»

– Оранжевы… ма-амы… ранжевым… бя-ятам…

– Он, значит, еще и поет у вас?

– Как видите. Иногда напевает эту песенку.

– А что за слова такие странные? Оранжевая куртка? Оранжевый гараж?

– Наверное, что-то из прошлого. Или же просто что в голову приходит.

– Да уж, хотел бы я знать, что ему в голову приходит.

– Вы что, всерьез его подозреваете?

– Ну а вы как думаете? Знаете, вот в средние века, к примеру, если двадцать человек вдруг умирали за обедом от отравления, а двадцать первый оказывался в тяжелом состоянии, но тем не менее выживал, то зачастую он и был отравителем. Ну, то есть принял яд со всеми, чтобы отвести подозрения, но еще и противоядие принял.

– По-вашему, на марафоне был яд?

– Не было. Ничего там не было. Никакого яда, никаких веществ. И никаких мотивов. Я даже не понимаю, зачем Хромов побежал этот чертов марафон.

– В смысле – зачем? Спорт, здоровый образ жизни, воля к победе. Слышали о таком?

– О, воля к победе, значит? Только вот ваш пациент раньше уже выигрывал марафоны. И не раз. В интернете есть забавное видео, когда к нему подходит журналистка и спрашивает: «Что вы чувствуете после победы?» И знаете, что он ответил?

* * *

– Разочарование.

– Что? – Журналистка растерянно улыбнулась и зачем-то начала интервью по новой. – Как вас зовут? Сколько вам лет?

– Меня зовут Хромов Александр. Мне восемнадцать.

– Прекрасно, Александр. И что же вы чувствуете после победы?

– Разочарование, – упрямо повторил Шурка.

– Почему, позвольте узнать?

– Я ожидал другого.

– Интересно, чего же? Более острой борьбы? Битвы? Соперничества?

– Да-да, – Шурка равнодушно кивнул, глядя мимо камеры. – Вот всего этого, что вы сказали.

– Что ж, желаю вам в будущем еще более ярких побед и свер…

Мобильный зазвонил, и видеоролик оборвался на полуслове, уступая место экрану вызова. Номер был незнакомый.

– Алло.

– Саша, привет. Это Андрей. Не отвлекаю?

– Андрей?

– Ну из школы, помнишь? Вместе учились и… тогда еще… когда…

Он запнулся и замолчал, не зная, как продолжить. Шурка и Андрей не разговаривали с того самого дня. Ни о чем. Ни разу. Хотя так и проучились в одном классе до выпускного. А потому этот внезапный звонок казался подозрительным. С чего бы вдруг, после стольких лет?

– Да, Андрей, здравствуй. Как у тебя дела? – поинтересовался Шурка с холодной осторожностью.

– Нормально, потихоньку. Женился в том году, щас ребенка ждем. Шестой месяц.

– Поздравляю.

– А хочешь – заеду, посидим. У тебя адрес прежний?

– Заедешь? – переспросил Шурка и окинул свою комнату задумчивым, как бы сторонним взглядом.

Ярко-оранжевые обои были всюду исписаны числом «сорок два». Крупно и мелко. Арабскими цифрами и римскими. Строчными буквами и прописными. В двоичной системе, восьмеричной и шестнадцатеричной. Разложенным на множители, слагаемые и даже на сумму трех кубов.

Среди бесконечных каракулей надписей, будто муха в паутине, висела в рамке диснеевская Русалочка, взмахивающая копной густых рыжих волос. А еще большие круглые часы с циферблатом, разделенным на сорок два минутных деления, – сделаны на заказ. По плинтусу, от двери до стола с компьютером, змеился оранжевый кабель интернета. На мониторе, почти без звука, крутился на повторе короткий отрывок из черно-белого советского фильма «Зигзаг удачи». Тот самый момент, где герой Леонова выигрывает в лотерею баснословные десять тысяч рублей после того, как ведущий объявляет со сцены: «Номер сорок два».

На пыльной книжной полке выделялись чистыми корешками «Записки из мертвого дома» Достоевского, «Приключения Тома Сойера» Марка Твена, египетская «Книга мертвых» и «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса. На подоконнике стояла большая банка, а внутри – сорок два дохлых рыжих таракана.

– Алле, Саш! Ты тут? Ну так чего? Заеду?

– Нет, лучше не надо.

– До сих пор обижаешься? Ну, ты прав, наверное. Прости.

– За что?

– Да за все. Ты ведь мне доверился тогда, а я тебя не поддержал. Не поверил, не понял. Не знал, что сказать. Столько лет об этом вспоминал, но так и не знал. До сих пор, до вчерашнего дня. А вчера жене к животу руку приложил и почувствовал, как малыш толкается. И вдруг понял, что должен с тобой поговорить.

– О чем?

– О том, что жить надо будущим. Только будущим.

– Глубокая мысль, ага.

– Не издевайся, Саш. Мысль простая, но тебе явно незнакомая. Я же читал про «Лиза Алерт». Я понял, почему ты спас именно сорок два ребенка. И почему бегаешь марафоны.

– В сентябре опять побегу. И?

– И это мания, Саш. Нам давно не по тринадцать. То, что в детстве было верой в чудо, превратилось в одержимость. Пойми – если живешь прошлым, то тебя здесь нет. Ты там, с покойниками, с тем, что ушло и не вернется. Ни-ког-да. И ты вроде жив, а по сути мертв. Это баланс!

– Спасибо за информацию. Жене привет! – отрезал Шурка и отсоединился.

Он бросил телефон на стол и раздраженно прошелся по комнате туда-сюда несколько раз, то матеря Андрея, то мысленно споря с ним. А потом остановился перед комодом, открыл один из ящиков и вытащил большой, шестьдесят на сорок, коллаж. Цветной, распечатанный на фотобумаге.

По центру стоял сам Шурка, а по обе стороны от него на хмурый зимний пейзаж были наложены сорок два найденных ребенка. Наложены старательно, качественно, правдоподобно – Лиза наверняка потратила на эту глупую затею не один день. Дурочка! На что она рассчитывала? Что Шурка проникнется и на стенку повесит? Что будет гордиться собой? Или что хотя бы почувствует себя живым?

Разглядывая лица спасенных детей, он рассеянно забормотал:

– Вроде жив… вроде мертв… Баланс… Жив… мертв… Баланс…

– Живые… Мертвые… – шепнул оранжевый Шурка, будто эхом, лишь чуть меняя смысл. – Баланс.

– Баланс, – повторил Шурка за двойником.

Оранжевые руки вдруг разорвали оранжевый коллаж пополам. Шурка сделал то же самое.

* * *

– Доктор, что это он такое делает руками? Как будто разворачивает что-то.

– Да, такое с ним бывает. Может, разворачивает, а может, развязывает. Или разрывает. Его руки – лишь отклик мыслительного процесса. И, честно сказать, это не самое странное, что они временами делают.

– Намекаете, что он хватал вас за…

– Нет, ничего такого я не намекала. И эта догадка характеризует скорее вас, чем моего пациента. А я хотела сказать, что иногда он растопыривает пальцы, как… ну, знаете, как вот эти люди с марионетками, на веревочках.

– Кукловоды.

– Да, именно. Как кукловод. Растопыривает пальцы, а потом вдруг резко сжимает кулаки и дергает руки на себя. При том что вообще он, как видите, очень заторможенный и резко ничего не делает. Только одно это движение. Словно, ну… кукловод, который… я даже не знаю…

– Который психанул?

* * *

Сентябрьское утро выдалось истинно осенним – сырое, туманное и в целом тошнотворное. Такое утро, в которое себя чувствуешь каким-то особенно ненужным, лишним. Ошибкой природы, да и сама природа недвусмысленно намекает, что совсем тебе не рада.

Марафон из-за тумана отменять не стали. Хотя если б они видели туман так, как видел его Шурка, то наверняка б передумали. То тут, то там сквозь белую пелену проступали оранжевые пятна. Будто две полупрозрачные занавески, покачиваясь, касались друг друга в разных, все время новых местах. Или же оранжевый мир примерялся к нашему, ощупывал его мириадами своих ложноножек, изучая, как чужеродный организм, проверяя на прочность.

Шурка косился на пятна и напряженно щурился – что-то готовилось. Когда его торжественно представили толпе как многократного победителя марафонов, коротко помахал рукой, глядя сквозь овации. А от каких-либо комментариев отказался и только поморщился на поднесенный микрофон.

Протяжный стартовый сигнал всколыхнул по меньшей мере целую тысячу пятен. Они вспыхнули повсюду, синхронно и тут же погасли, словно цветомузыка некоей всеобъемлющей дискотеки. И Шурка, оправив оранжевую бандану, побежал.

Он никогда не стремился бить рекорды, не пытался лидировать всю дистанцию. Предпочитал не выделяться настолько, насколько это вообще возможно, когда постоянно побеждаешь. Держаться до самого финиша третьим или даже четвертым и вообще в тени какого-нибудь пейсмейкера.

Сегодня таким пейсмейкером, то бишь лидером, задающим темп, был то ли олимпийский призер, то ли чемпион России. В общем, какой-то крепкий, жилистый парень в оранжевой майке, которого Шурка мысленно окрестил олимпийцем.

– Оранжевая майка лидера! – дурным голосом крикнул олимпийцу кто-то из зрителей с точки поддержки, явно надеясь засветиться в трансляции.

Шурка угрюмо покосился на источник звука – долговязого сопляка в черной толстовке с ярко-рыжей надписью «PROTEST». Оранжевые пятна вдруг просочились из тумана и облепили долговязого со всех сторон. Заскользили по одежде, впитались в надпись, расплылись внутри, просвечивая грудь, словно рентген. Пробегая мимо, потрясенный Шурка успел увидеть колотящееся сердце и метнувшийся из него наружу тонкий оранжевый кабель.

Одним концом кабель остался торчать в долговязом, а вторым, стремительно пронесшись по воздуху, врос Шурке в указательный палец, будто интернет к пальцу подключил. Расстояние между сердцем и пальцем росло, но кабель не рвался и даже не натягивался. Он был не здесь, не в этом мире.

На пункте питания Шурка, принимая бутылку воды из рук девчонки-волонтера, заметил на ее запястье оранжевый браслетик. И тут же вокруг полезли пятна – окутали, впитались, потекли внутри девчонки. По рукам, по венам, в грудь. Еще одно оголенное сердце и один кабель, приросший к пальцу. На этот раз к среднему.

А олимпиец все так же бодро бежал впереди и даже не подозревал, что из-под его оранжевой майки лидера уже просвечивает бешено бьющееся сердце, от которого тянется кабель к Шуркиному пальцу. К безымянному пальцу.

Пятна буйствовали, набрасываясь стаей голодных псов на все оранжевое. На жилеты сопровождающих велосипедистов. На кроссовки обогнавшего Шурку марафонца. На заколку девушки, бегущей сбоку, чуть поодаль. На бутылки на очередном пункте питания. Набрасывались и тут же просачивались в тела, обнажали сердца и прокидывали к Шуркиным пальцам все новые кабели. Их было уже тридцать девять, они переплетались друг с другом, теснились по несколько на одном пальце и возбужденно подрагивали. А Шурка только жмурился от восторга и ужаса одновременно, чувствуя, что связь с оранжевым миром сильна как никогда.

На очередном пункте поддержки какой-то гиперактивный зритель махал табличкой с надписью «Пот смоет твои грехи». Слова были написаны разными цветами, «грехи» – оранжевым, и пятна тут же замельтешили вокруг.

«Я не был жесток, я не бросался в драку, я никого не изводил, не прибегал к уловкам, не гневался, не преступал закона, не лгал, не убивал…»

Вспоминая все сорок два греха из исповеди отрицания в египетской «Книге мертвых», Шурка едва заметил, как к мизинцу присосался сороковой кабель.

– Здоров! – крикнул вдруг кто-то почти в самое ухо.

Шурка вздрогнул и обернулся – рядом, шумно дыша, бежал Андрей. Какой-то новый Андрей – такой же рыжий, как всегда, но при этом весящий килограмм на двадцать меньше, чем на выпускном. Крепкий, подтянутый, хотя и нагнавший Шурку явно из последних сил.

– Что, читер? – Андрей покосился на Шуркину оранжевую бандану и улыбнулся. Натужно, одними губами, совсем как в тот день, после футбола. – А я вот тоже бегу. Сразимся?

– Андрей. Вали отсюда. Быстро! – торопливо выдохнул Шурка, но поздно – пятна обволокли рыжую шевелюру, проползли в грудь, оголили сердце, протянули кабель. Сорок первый.

– Разбежался, – фыркнул Андрей. – Я в шестерку войду.

И тут же его ноги стали предательски отставать. А кабель остался.

Оранжевый мир стремительно разрастался, разливался, захватывая и закрашивая все вокруг, когда от Шуркиного тела плавно отделился старый знакомый – оранжевый двойник – и прошептал:

– Пора.

Шурка хотел было спросить, что именно «пора». Но тут кабели задрожали сильнее, запульсировали, и все стало ясно без слов – кабели хотели выкачивать, они буквально требовали этого, жаждали.

– Андрей… – растерянно произнес Шурка. Глаза его забегали по запутанной паутине кабелей, пытаясь понять, какой именно тянется к сердцу бывшего приятеля.

– Пора, – повторил двойник.

Он растопырил пальцы на манер кукловода и побежал чуть впереди, между Шуркой и олимпийцем. За спиной бешено пыхтел Андрей, силясь войти в шестерку.

– Рано, – парировал Шурка и тоже растопырил пальцы. – Только сорок один.

Взгляд его все метался среди кабелей. Который?!

А дубликат тем временем демонстративно запрокинул голову. Предчувствуя какой-то подвох, Шурка повторил это движение и увидел, как от него самого устремляется ввысь еще один кабель. Сорок второй, последний. А там, далеко в оранжевом небе, вдруг мелькнула тень. Гигантская, совершенно невероятных, планетарных масштабов. Тень другого мира.

– Нас ждут, – мягко напомнил двойник.

Он резко сжал руки в кулаки, дернул на себя, после чего споткнулся и упал. Кабели бешено загудели, наполняя Шуркино тело какой-то чужой силой, сводя судорогой пальцы, выжигая из головы все мысли. Пальцы сжались в кулаки, будто сами собой, и руки тоже дернулись, будто сами собой. Или же под действием той чужой силы. А может быть, Шурке просто хотелось так думать.

Он упал и, ударившись об асфальт, успел встретиться взглядом с Андреем. В оранжевой вселенной тот уже валялся мертвый. Как и остальные четыре десятка людей, чьи сердца были подключены к кабелям, – загрузка завершилась, соединение разорвалось. Но здесь, в старом мире, все остановилось, затихло, замерло за миг до развязки, словно кадр фотофиниша. В глазах Андрея застыло беспокойство вперемешку с сочувствием, и Шурке вдруг почудилось, что бывший одноклассник сейчас вместо того, чтобы упасть замертво, заговорит и повторит те свои слова из телефонного разговора.

«Жить надо будущим».

«Если живешь прошлым, то тебя здесь нет».

«Ты там, с покойниками».

– Я там, – повторил Шурка.

А потом его дернули.

* * *

Бабушки дома, слава Богу, не было. В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь шумом бегущей из крана воды и дрожащим голосом Андрея.

– Нормально, нормально, ничего, – приговаривал он, смывая с Шуркиных рук кровь. – Никто не видел. Даже Дорошенко. Свидетелей не было, понимаешь? Повезло. Будем все отрицать. Как в фильмах. Только надо говорить одно и то же. Скажем, что нас там вообще не было. Мы другим путем из школы шли. Через магазин. Хотели купить чупа-чупс. – От последних слов Шурку затрясло, и Андрей быстро поправился. – Нет, нет, не чупа-чупс. Сникерс, мы хотели сникерс. Но оказалось, что денег ни у тебя, ни у меня нет, поэтому в магазин не заходили. Запомнил? Саш, запомнил?

Глядя, как вода в раковине становится все менее и менее оранжевой, Шурка кивнул, будто пьяный. А потом тяжело выдавил:

– Я расскажу тебе тайну.

– Какую тайну? – навострился Андрей.

– Мою тайну. Видишь? – Шурка одернул оранжевую куртку.

– Чего?

– Сегодня на физре все устали, а я не устал. Почему?

– Почему?

– Если я надеваю что-то оранжевое, то не устаю. Никогда, понимаешь? Оранжевый мир мне помогает.

– Оранжевый… мир? – растерянно переспросил Андрей, морща лоб. – Так, погоди, ты чего? Типа, читер?

Кажется, он попытался пошутить, как-то разрядить обстановку, сгладить безумность происходящего и сам же улыбнулся. Получилось фальшиво – натужно, одними губами.

– Идем, – велел Шурка и, пошатываясь, вышел из ванной.

Оранжевая завеса к этому времени окончательно рассеялась, утащив с собой и союзника-двойника, и в целом ощущение поддержки другого мира. А потому именно сейчас Шурка остро нуждался в новом союзнике. Нуждался настолько, что решился показать самое сокровенное. Выдвинул ящик стола и достал оранжевый лист в тугой тяжелой рамке. Торжественно, будто некую святыню, продемонстрировал Андрею:

– Вот.

– Что это?

– Это от мамы осталось. Подсказка.

– То есть?.. Какая подсказка?

– Как ее спасти.

– В смысле, спасти? Спасти в прошлом? – Андрей часто заморгал, будто ослышался.

– Да! – горячо выдохнул Шурка. – И это возможно. Я знаю.

– Но здесь ничего нет, – развел руками Андрей. – Это просто чистый лист.

– Один раз было. Однажды я кое-что видел.

– Что видел?

– Число.

– Какое?

Шурка надолго замолчал. Смотрел он теперь только на лист, вглядываясь все напряженнее, пристальней, выискивая следы неуловимого хамелеона, тень другого мира. Наконец едва слышно произнес:

– Сорок два.

– И что это значит?

– Не знаю. Что-то надо сделать.

– Что сделать?

– Что-то.

* * *

– Да что вы пристали к этому числу?! Ну сорок два, и что?

– Сам не пойму. Но слишком уж часто оно встречается в этой истории. А вы читали «Автостопом по Галактике»? Там «сорок два» было ответом на главный вопрос жизни.

– Нет, не читала. И раз мы перешли к обсуждению книг, то, наверное, вам уже пора.

– Да, вы правы – пора. Ухожу ни с чем, несолоно хлебавши. И все-таки, знаете, мне кажется, он нас слышит.

– Вам виднее, вы же здесь врач, а я так – погулять вышла.

Шурка лишь умиротворенно улыбнулся отдаляющимся голосам. Конечно, он их слышал. Фантомные звуки, остатки старого мира, эхо прошлой жизни. Здесь они ничего не значили, ни на что не влияли, здесь они были ни к чему.

Счастливый семилетний Шурка кормил оранжевую маму. Кормил усердно, терпеливо, досыта – ей нужно было набрать пять килограммов.

Оксана Росса

Бука

Пролетая этаж за этажом навстречу ее же руками вычесанному газону, Зоя Павловна пыталась понять одно: как она докатилась до такого? Но даже это ей не удалось. Где уж там всей жизни перед глазами промчаться…

«Врут все», – подумала она со злорадством человека, раскусившего мировой заговор, прежде чем удар о землю вышиб все мысли из ее головы. Мир вздрогнул и раскололся на куски, а тело враз сделалось мягким, влажным и горячим, словно только что вынутый из духовки ягодный пирог.

Прикорнувший на лавке алкоголик, разбуженный звуком удара, с минуту таращился на бездыханное тело, а затем неуверенно перекрестился трясущейся рукой.

* * *

Зоя Павловна невзлюбила сноху с момента знакомства.

Как социальный работник со стажем, она считала, что неплохо разбирается в людях, а потому была уверена, что длинноногая рыжая девица с татушками по всему телу не подходит ее домашнему мальчику: от таких, как она, добра не жди. Однако тридцатилетний «мальчик» проявил не замеченную за ним доселе непреклонность, и свадьба состоялась.

Жить стали вместе – овдовев, Зоя Павловна оказалась владелицей трешки в центре. Казалось бы, места должно хватить всем, но отчего-то после появления Иры квадратных метров будто поуменьшилось. Зоя Павловна списывала это на то, что сноха – девушка шумная и бестактная. А может, дело было в том, что две женщины никак не могли поделить одного мужчину.

А ведь могли жить душа в душу – младшая училась бы у старшей, как и бывало во все времена, что тут зазорного? Но нет же, сноха словно назло все делала наоборот! Даже с мечтой о внуках пришлось распрощаться: детей Ира категорически не хотела.

Зоя Павловна знала сотни проверенных временем рецептов и готова была ими делиться, но Ира с отменным упорством этот дар отвергала. Более того, переманила Мишу в лагерь вегетарианцев. Поначалу Зоя Павловна, прекрасно понимающая, что сын давится тофу и киноа лишь из желания угодить жене, грудью встала на защиту его интересов, но потерпела сокрушительное поражение. Тогда она объявила партизанскую войну, подсовывая мясные деликатесы между делом, но и тут ей указали ее место.

Но сегодня Зоя Павловна рассчитывала поквитаться: она несла домой хорошую добычу – большой кусок свинины, четыре пачки макарон по акции, помидоры и морковь для соуса – и предвкушала, как приготовит для Миши первоклассный обед. Удовольствие портило лишь то, что вечером из недельного ретрита (слово-то какое!) возвращалась Ира. Как же прекрасно они жили без нее! Сын беспрекословно поглощал материнскую стряпню: беляши, пельмешки, рассольничек на говяжьем бульоне, не вспоминая про Иркину вегетерианскую дребедень, на которой чах вот уже больше года. Пользуясь случаем, Зоя Павловна целыми днями жарила и парила, желая побаловать сына любимыми с детства вкусностями. А вечерами они смотрели добрые семейные фильмы из тех вечных, что были популярны и тридцать лет назад и сегодня не утратили немеркнущего очарования. Жаль, что нынешний вечер будет безнадежно испорчен. Хотя всякое ведь бывает… Тем более в дороге. Зоя Павловна позволила себе помечтать об авиакатастрофе или хотя бы дорожной аварии. Понимая, что думать о таком нехорошо, она оправдывала себя тем, что всего лишь фантазирует. Как человек близко знакомый с жертвами домашнего насилия, она прекрасно знала, что синяки и переломы наносятся вовсе не силой мысли. Как наяву Зоя Павловна увидела Иркину рыжую голову – окровавленную, раздавленную обломками металла; изуродованное наглое лицо, изломанное, уже ничуть не соблазнительное тело. Конечно, Миша немного погорюет, но он молод, у него все впереди! Мать его поддержит, а потом и девушка хорошая найдется.

Так, за мечтами, она незаметно добралась до дома. Возле подъезда расползся строительный мусор: куски облупившихся наличников, смотанные скотчем рулоны выцветших обоев. А с приклеенного к подъездной двери альбомного листа на Зою Павловну дерзко смотрела соседка с восьмого этажа – рослая обесцвеченная блондинка со стрижкой пикси, известная нарушительница тишины и моральных устоев.

«Сколько же я всего за неделю пропустила – и ремонт, и пропажа…» – пробегая глазами текст, подумала Зоя Павловна и пожала плечами: что такой девахе сделается? По обыкновению ввязалась во что-то. Отоспится и явится как ни в чем не бывало.

Войдя в подъезд, Зоя Павловна прошла мимо вот уже месяц как неработающего лифта и, обреченно вздохнув, принялась штурмовать лестничные пролеты – нелегкое дело при ее ста килограммах, из которых минимум треть была лишней. Подошвы шаркали по ступеням, сумка размеренно била по голени, Зоя Павловна потела.

Добравшись до седьмого этажа, она полезла в сумочку за ключами. Нащупав связку, потянула ее к себе, но та, как назло, застряла в подкладочной ткани. Неловко пристроив сумку с продуктами на полусогнутом колене, Зоя Павловна принялась выковыривать ключи. Когда за спиной послышался скрип двери, она поначалу не обратила на него внимания и лишь потом сообразила, что этого звука быть не должно: квартира позади необитаема.

Раньше в ней жила ее подруга Нина со своей старенькой мамой. Десять лет назад Зоя Павловна познакомилась с ними в Центре помощи пострадавшим от домашнего насилия, где они скрывалась от Нининого мужа. Старушка скончалась почти сразу после новоселья, не успев насладиться покоем, а девять месяцев назад, немного не дотянув до пятидесятилетия, умерла и Нина. С тех пор квартира пустовала.

По почившей соседке Зоя Павловна скучала – их сближали общие нехитрые интересы: готовка, цветник у подъезда, посиделки за чашечкой чая.

– От-ты ж пропасть… – послышалось сзади.

Зоя Павловна вздрогнула и обернулась. Из дверного проема спиной вперед выбиралась женщина, волочившая за собой объемный мешок. Перетащив его через порог, она выпрямилась и повернулась.

«Такая ж дылда, как Ирка», – неприязненно подумала Зоя Павловна, в молчаливом изумлении разглядывая незнакомку.

Вся она была будто соткана из контрастов. Судя по глубоким морщинам, испещрившим замазанное тональником лицо, ей было не меньше восьмидесяти, но в размашистых движениях чувствовалась сила, а красная помада и черно-белый взлохмаченный бобрик скорее подошли бы отвязному подростку, чем пожилой женщине.

«Очень вульгарно», – водя по незнакомке взглядом, осуждающе подумала Зоя Павловна.

Длинное шерстяное платье облегало её тощую фигуру, делая похожей на принявшего вертикальное положение червяка. Из воротничка-стойки торчала птичья шея, однако осанке позавидовала бы и королева. Сильно подведенные темные глаза в густой сетке морщин смотрели остро и холодно.

– Не колготись… – снисходительно протянула она, и Зоя Павловна поняла, что в попытках высвободить ключи продолжает как заведенная дергать рукой.

Голос у старухи оказался уютно-хрипловатым, будто вот-вот предложит выпить чайку с домашним печеньем. Но вместо этого она шагнула к Зое Павловне и сунула руку в ее сумку. От женщины странно пахло: тревожным земляным запахом с густым оттенком подвала, а пальцы шевелились, словно забравшиеся в сумку большие насекомые. Зоя Павловна впервые в жизни испытала иррациональный страх, что на нее надвигается нечто ужасное и непоправимое. Но тут старухины пальцы проворно выпутали ключи из подкладки и вынырнули наружу. Только сейчас Зоя Павловна заметила, что ее руки затянуты в пожелтевшие от времени кружевные перчатки.

– Вот. – Старуха вложила ей в ладонь ключи и отошла. Наклонилась к мешку, завязывая покрепче стягивающую горловину верёвку, и спина ее выгнулась колесом, будто в ней не было ни единой кости.

– Вы новая соседка? – глядя на ее спину, спросила ошарашенная Зоя Павловна.

– Не такая уж новая… – стаскивая мешок по лестнице, пробурчала старуха. – Кто помнил новой, того черви сожрали.

– О… – растерялась Зоя Павловна. Сумка уже оттянула ей руки, и она топталась на месте, не зная, как поступить: пойти домой или продолжить случайное знакомство. Наконец, она плюхнула надоевшую тяжесть на пол и подошла к лестнице. – А вы купили или сняли?

– А что? – Старуха пристроила мешок у мусоропровода и поправила длинные рукава, почти натянув их на кисти. Язык у Зои Павловны зачесался от желания все разузнать и заодно немножечко приструнить новую соседку.

– Застоялась-то квартирка, – не удержалась она от язвительной нотки и, поддавшись приступу откровенности, решила поделиться: – А вы знаете, что хозяйка умерла прямо там?

– Знаю, – огорошила старуха, – от дивана мертвечиной шибает. Карты говорят, хозяйку на нем на третий день нашли. В такую-то жару.

– Кто говорит? – не поняла Зоя Павловна, но старуха только усмехнулась:

– Руфиной меня зови. Если что надо – погадать там, отравить, завсегда обращайся.

– Простите?.. – Зоя Павловна нахмурилась.

– Будущее посмотреть, говорю, тараканов потравить, – будничным тоном пояснила старуха. – И безо всякой химии новомодной.

– А-а… ясно… Так вы купили или как?

– В наследство получила. Теткой я Нинке прихожусь.

Руфина оскалила в улыбке молодые крупные и будто бы натуральные зубы. Зоя Павловна, которая от Нины не слышала ни о какой тетке, подозрительно прищурилась. И тут внизу послышался знакомый стук каблуков, заставивший ее насторожиться.

«Ирка, зараза, раньше приехала, чтоб ее!» – забыв о соседке, мысленно заругалась она.

– Мне идти надо, – сообщила она Руфине, словно это та не давала ей уйти. – Сын на обед приедет. – И не удержалась от нотки хвастовства. – Он у меня начальником.

Руфина, ничуть не заинтересовавшись, равнодушно махнула рукой. Слегка обидевшись, Зоя Павловна потянулась к сумке. Стук каблуков стал звонче, на лестнице показалась ненавистная рыжеволосая макушка, и Зоя Павловна, готовясь к встрече, по обыкновению поджала губы.

– Здравствуйте, – Ира кивнула обеим женщинам. На мгновение задержала взгляд на Руфине и слегка поморщилась.

– Что-то ты рано… – игнорируя приветствие, процедила Зоя Павловна.

– Так получилось. Вы идете? – Вопросительно вздернув ухоженные брови, Ира повернулась к свекрови. Та окинула взглядом ее длинноногую фигурку (и на кой черт ей каблуки?), висящую на сгибе локтя стильную сумочку и скривилась еще больше.

– Иду… До свиданья, Руфина, мне еще обед и ужин готовить, знаете ли. Не поможешь донести? – Глядя на Иру, она с преувеличенным усилием немного приподняла сумку.

– Вас никто не заставляет надрываться, – спокойно заметила Ира, – есть служба доставки, привезут все, что нужно, и вовремя. Обед я уже заказала. И насчет ужина не парьтесь, мы в ресторан идем.

– А как же я?! – вскинулась Зоя Павловна. – Я котлеток хотела нажарить…

– Котлет не нужно, – отшила Ира и, подняв сумку, скрылась в квартире.

Зоя Павловна часто задышала. Ей хотелось пнуть дверь, затопать ногами, крикнуть вслед что-нибудь обидное.

– Фу ты, ясное море… – насмешливо протянула соседка, и Зоя Павловна подняла на нее глаза:

– И вот так всегда… – Ее губы задрожали.

– Ишь, царевна-лебедь, дрянцо с пыльцой. – Руфина кивнула на дверь.

– Точно! – Почувствовав поддержку, Зоя Павловна воспрянула духом. – Все королеву из себя корчит!

– Сноха?

– Она самая… – Зою Павловну затопило дикое желание пожаловаться. – Сын подобрал сироту, разведенку! Мамой не зовет, детей не хочет, не работает толком!

Руфина словно бы заинтересовалась:

– А сын-то ее любит?

– Ой, ну как любит! – замахала руками Зоя Павловна. – Ну, вскружила парню голову, она ведь вон какая, а он…

– Что – он? – сузила темные глаза Руфина.

– Она веревки вьет из него, а он и не видит этого!

Соседка понимающе, с грустинкой усмехнулась.

– Понятно, баламошка. Ну да не о нем речь. Не нравится она тебе, – резюмировала она.

– Ненавижу ее! – с удивившей ее саму горячностью выпалила Зоя Павловна.

– Со злости говоришь или подумавши? – деловито осведомилась Руфина.

– Ну-у… – Зоя Павловна слегка растерялась. – Подумавши… А что?

– Ну, коли подумавши, то могу пособить.

– Это как?

– Желаешь избавиться от нее? Можно устроить.

– Развести ее с Мишей, что ли? – неуверенно предположила Зоя Павловна. – Или?..

Продолжить вслух у нее не хватило смелости. А вдруг она не поняла и Руфина не имела в виду ничего такого? Да и как вообще о таком можно говорить? Как ни крути – сноха, сыновья жена. Не по-людски это. Да и что это с ней? Стоит, обсуждает совершенно невозможные вещи с посторонним человеком! Хоть та и представилась Нининой теткой, а все равно ж чужая.

– Да разве ж можно о таком? – попеняла она Руфине. – Мы как-нибудь сами разберемся, по-свойски. Сын мать в обиду не даст.

– Дело хозяйское, – Руфина отошла к своей двери. – Но ты знаешь, где меня найти. Я теперь тут надолго.

«Эксцентричная дама», – резюмировала Зоя Павловна и вошла в квартиру. По коридору плыл сладковатый аромат. В отличие от того, что сопровождал Руфину, он не был неприятным, однако раздраженной Зое Павловне тут же захотелось оттаскать сноху за волосы.

– Опять всю квартиру провоняла! – разуваясь, забухтела она. – Все жжет и жжет. С ума сойти.

– Это пало санто, – выйдя из комнаты, спокойно объяснила Ира. – Для гармонизации пространство самое то. Вы же не успеваете в дом войти, как тут же начинаете ворчать на все. Не благовония, так еще что-нибудь. Так что вдыхайте и расслабляйтесь. Приятный же запах, – миролюбиво добавила она. – Да и на этаже у нас ужасно пахло, не заметили разве? Вдруг зараза какая, а пало санто обеззараживает.

Зоя Павловна наградила невестку сердитым взглядом и молча ушла на кухню.

* * *

Она все равно решила накрутить фарш.

Услышав рев мясорубки, в кухню заглянула Ира, покачала головой. Зоя Павловна проигнорировала эту жалкую попытку унизить ее. Она налепит котлеток, пожарит их в панировочке, а там уж Миша пусть сам решает, что ему есть.

Ира включила дурацкую музыку – ни слова не разобрать: колокольца, да дудки, да бормотание. Зоя Павловна представила, как сноха изящно сидит на коврике для йоги посреди гостиной, скрестив длинные ноги и элегантно подняв руки над головой. Ох и халтурщица, для нормального дела пальцем не шевельнет!

Докрутив фарш, Зоя Павловна сноровисто разобрала мясорубку, сунула детали в раковину. Дверной звонок застал ее врасплох. Она глянула на часы – рано же еще! – и сполоснув руки, сунулась было в коридор, но тут же отпрянула назад.

– Я открою! – Мимо промчалась Ира, распахнула дверь. – Привет, привет! – защебетала она. Дурное предчувствие кольнуло Зою Павловну прямо в сердце.

– Как доехал? Денег хватило? – тараторила Ира и пятилась, впуская кого-то в квартиру.

– Да нормально все, – досадливо отвечал ей незнакомый мальчишеский голос. – Не суетись ты.

Ничего не понимающая Зоя Павловна пыталась рассмотреть гостя, но из-за Иркиной спины видела лишь рыжеватый затылок и плечо незнакомого паренька лет пятнадцати, вешающего на крючок легкую куртку.

– Ира, кто это там? Зачем он пришел? – слабым голосом вопрошала она, но ее никто не слышал.

– Куда вещи бросить? – Паренек обернулся и встретился глазами с Зоей Павловной. Взгляд у него оказался колючим – просто так не подступишься. А ну как обворует?

– Ира, кто это? – растерянно спросила Зоя Павловна.

Ира наградила свекровь коротким красноречивым взглядом, от которого та почувствовала себя донимающей ее мухой. Маленькой никчемной мухой.

– Это Сережа, мой сын от первого мужа, из Москвы прилетел. Сереж, давай сумку.

– Я сам.

– А что он тут делает?

Снова этот взгляд:

– Поживет с нами пару недель, пока его отец на новом месте не устроится.

– Но… – начала было Зоя Павловна, но и тут никто не заинтересовался тем, что она хотела сказать.

– Куда идти? Туда? – Сережа протиснулся мимо нее, едва разминувшись с ней в тесном коридоре. Поморщился, видимо, уловив запах сдобренного луком и чесноком фарша.

«Какой противный мальчик», – отрешенно подумала Зоя Павловна.

– Миша в курсе, – добавила Ира, – он не против.

– А как же это… – разинула рот Зоя Павловна. В ней закипала обида – опять за ее спиной сговорились, ей ни слова, ни полслова, даже не предупредили! Она что тут, приживалка? Как-никак законная владелица жилплощади!

Она вернулась на кухню, постояла у стола, не зная, что делать. Вспомнила про недомытую мясорубку и повернула вентиль, открыв кран. Потом сунула руки в горячую мыльную воду и уставилась в облицованную кафелем стену. Хотелось пожалеть себя, поплакаться, но кому? Стене этой? И с Мишей не поговоришь. Как поговорить, если баба-яга все время рядом? Вот была бы Нина жива, посидели бы за чайком, посудачили. Стало бы легче… В памяти всплыло лицо новой соседки. Ах да, ведь теперь есть Нинина тетя. Может быть, с ней получится сойтись? Стали бы дружить против Ирки…

Тут Зоя Павловна услышала, как в гостиной что-то двигают. Задребезжало стекло, засмеялся противный Сережа. Зоя Павловна очнулась – домыла мясорубку, выключила воду, вытерла попавшие на кафель брызги полотенцем и направилась в коридор. Пока она пыталась вытащить свои тапочки, стиснутые Сережиными пыльными кроссовками, из гостиной вышла Ира.

– Куда вы?

– К соседке за солью, – процедила Зоя Павловна.

– Полно ж соли. И морская, и гималайская…

– Это не такая! – огрызнулась Зоя Павловна.

– А какая вам еще нужна? – тонко улыбнулась Ира. – Может, четверговая?

Зоя Павловна наконец выудила свои тапки и, смерив сноху измученным взглядом, вышла из квартиры. Но, подойдя к соседской двери, замешкалась. С чего она взяла, что Руфина станет ей подругой? И что она скажет, если та снова заведет разговоры о смерти? Отчего-то Зоя Павловна не сомневалась, что Руфина на такое способна. И что она ответит? Что согласна? Но, несмотря на нанесенную обиду, Зоя Павловна не решалась на подобное. Может, стоит и потерпеть эти пару недель? Очень неприятно, но не смертельно же. Она медленно отступила от двери и вернулась в квартиру.

– А где соль? – спросила Ира, и в ее голосе Зое Павловне почудилось ехидство.

– У нее тоже нет, – соврала она и, будто оправдываясь, зачем-то добавила: – Она ж только въехала.

– Так берите гималайскую. А лучше вообще откажитесь от соли, вон у вас какие отеки.

Зоя Павловна стерпела очередную колкость и скрылась в кухне.

На обед молодежь ела тофу с бурым рисом и овощами. Зоя Павловна давилась котлетой. Сочная, ароматная – она не лезла ей в глотку: Ира, завуалировав наглость вежливостью, попросила (заставила!) ее убрать все котлеты в холодильник и тщательно проветрила кухню. Видите ли, запах жареного мяса ей неприятен! Зоя Павловна глотала котлету пополам со слезами, но Миша упорно делал вид, что ничего не замечает. Он по-свойски общался с противным Сережей, обсуждая с ним столичные новости. А потом чмокнул мать в щеку, пожелал всем приятного дня и уехал на работу.

После обеда Зоя Павловна взялась оттирать изгвазданную во время жарки плиту.

– Мало того что жареное вредно, так еще и столько сил тратите на чистоту, – пожурила Ира свекровь и ушла вместе с сыном перекраивать ее гостиную. Вскоре Зоя Павловна услышала, как там опять что-то двигают.

– Чертов кактус! – сказал Сережа, и Ира засмеялась:

– Тише, не ругайся.

Подстегнутная дурным предчувствием, Зоя Павловна вышла из кухни и обомлела: ее любимая полутораметровая юкка, что прежде обитала у окна гостиной, теперь сиротливо ютилась в коридоре, возле громоздкого и высоченного, под потолок, шкафа, для надежности прикрепленного к стене металлическим уголком. Зоя Павловна затрясла подбородком, вцепилась в край огромного горшка и, кряхтя, потащила его обратно в гостиную.

– Не тащите, не надо! – подскочила к ней Ира.

– А ты не командуй, – сквозь зубы процедила та. – Тут так-то я хозяйка.

– Да кто претендует-то? Мы же временно убрали, пока Сережа с нами живет.

Это «живет» вместо положенного «гостит» царапнуло слух Зои Павловны.

– Это почему это? – продолжая тащить горшок, пропыхтела она. – Здесь ей темно!

– Но растения в спальне вредны, а юкка будоражит энергетику, – почти ласково пояснила Ира. – Да успокойтесь вы, оставьте горшок в покое, вон как покраснели.

Зоя Павловна выпрямилась и уперла руки в бока. Краем глаза она увидела, что на небольшом столике, за которым ей нравилось пить кофе, стоит Сережин рюкзак, который он наверняка бросал где попало. Ваза с декоративными стеклянными шариками была беспардонно сослана на подоконник.

– Почему я у себя дома должна терпеть такое? Тут и так твои гантели лежат, а теперь и это… – Зоя Павловна обидчиво ткнула пальцем в рюкзак. Ира проследила за ним недоуменным взглядом:

– Да что будет вашему столику? Что вы за человек такой?!

– Я-то?! – задохнулась от возмущения Зоя Павловна. – Это я вторгаюсь в чужое жилье и творю в нем что попало?!

Она вдруг заметила, что Сережа внимательно смотрит на нее. И Ира смотрит. И выражение лица у них одинаковое – какое-то удивленно-брезгливое, словно она им непонятна и притом крайне противна. Зоя Павловна почувствовала, как иссякает ее воинственный запал.

– Почему я должна это терпеть?.. – растерянно спросила она.

– Потому что мы семья? – слегка насмешливо отозвалась Ира, а противный Сережа откровенно заржал. И стало ясно, что разговор окончен и Зоя Павловна может сколько угодно тащить на прежнее место бедную юкку, но последнее слово останется все равно за этой бесстыжей парочкой.

А вечером у нее состоялся бесполезный разговор с сыном.

– Но, Миша, как же так? – сокрушалась Зоя Павловна. – Почему мы должны оставлять у себя этого мальчика?

– Потому что он Ирин сын? – вопросом на вопрос ответил Миша.

– И что, он так и будет в гостиной жить?

– А куда его – в коридор?

– Но там моя керамика, вазы, вдруг он что разобьет…

– Ой, мам… – Сын бросил на нее взгляд, каким терпеливый родитель награждает капризное дитя. – Только не начинай, это такие мелочи.

– Это для тебя мелочи, – обиделась Зоя Павловна, – а для меня – память. Мы ещё с твоим отцом в эту квартиру мебель выбирали. И не абы какую. Массив дуба вообще-то…

– Ничего не будет твоему барахлу.

Зоя Павловна ахнула и оскорбленно поджала губы.

– Не, ну серьёзно, мам, квартира старьём завалена. Шкаф этот полкоридора занимает. Давно бы продала его ценителю такой рухляди и купила что-нибудь лёгкое, современное. С Ирой бы сходили, присмотрели что-нибудь.

– Вот дождётесь моей смерти и продавайте что хотите, – обиженно всхлипнула Зоя Павловна. – Такой шкаф… Тут и резьба, и филенки…

– Ну все, мам, перестань. – Прекращая спор, сын чмокнул ее в щеку, но мыслями он – и Зоя Павловна чувствовала это всем нутром – был от нее далеко.

Она дождалась, когда он скроется в комнате, и, выждав немного, подкралась к двери. И не зря: за дверью шушукались.

– Миш, я так больше не могу, – выговаривала сноха. – Мать твоя волком смотрит. Я уже боюсь с ней в квартире находиться!

– Ну что она опять натворила?

– То спорит как заведенная, то отмалчивается. Замрет и смотрит в стену! Заговаривается – у самих соли полно, а она к соседке: типа, наша – не такая. Гантели припомнила. И на Сережу наезжала.

– Ну, она пожилая женщина. Что вы вечно цапаетесь?

– Я разве цапаюсь? Она сама придирается будь здоров. То Сережа рюкзак не туда поставил, то благовония ей не нравятся, а у самой сырым фаршем на весь дом несет. С цветком этим как сдурела…

– Но это же ее дом, в конце концов, – возразил Миша.

– И что – молчать в тряпочку? Давай съедем тогда!

– Из центра на окраину? Мне тут до работы – десять минут. И куда – в однушку? А сына твоего на кухне поселим?

– При чем тут Сережа? Он пару недель поживет, и все…

– Мне-то не гони, – устало осадил ее Миша. – Я после обеда справки навел про твоего бывшего, проблемы у него с бизнесом. Так что твой Сережа тут надолго. Осенью в нашу школу пойдет…

Тут Зоя Павловна вздрогнула так сильно, что едва не ударилась виском о дверь. Отшатнувшись, она врезалась во что-то…

– Мам, тут вас бабушка подслушивает! – завопил незаметно подкравшийся Сережа и, глядя на ее испуганно-виноватое лицо, загоготал.

* * *

Наутро Зоя Павловна собралась к соседке. Она не выходила из комнаты до тех пор, пока Миша и Ира не укатили по делам. Противный Сережа в гостиной сидел на диване, водрузив пятки на кофейный столик и, отгородившись от мира наушниками, как полоумный дергал в такт музыке головой. С каждой минутой Зоя Павловна ненавидела мальчишку вместе с его наглой матерью все больше. Вот, значит, как – вместо того чтобы от Миши родить, своего кукушонка им подкинула! Этого Зоя Павловна вытерпеть уже не могла.

Она проскользнула мимо «кукушонка» и вышла в подъезд. На этот раз не раздумывала – напряженный палец вонзился в звонок, будто самурайский меч в сердце давнего врага. И не успела отзвучать трель, как дверь щелкнула и приоткрылась.

– Входи! – крикнули изнутри.

Зоя Павловна перешагнула порог и сразу уловила запах разрытой земли. Именно так мог бы пахнуть жирный и холодный вспаханный чернозем, полный мягких извивающихся червей…

«Ремонт же, – успокоила она себя, – вот и пахнет чем-то».

– Я на кухне, – выглянула в коридор Руфина.

– А я по делу, – Зоя Павловна просеменила к ней, – о котором мы вчера не договорили. Вы же помните… – Она заискивающе всмотрелась в лицо соседки.

– Помню, а как же. И давай на «ты».

Руфина гостеприимно указала на один из двух стоящих у обеденного стола стульев и отвернулась к разделочному столу. Зоя Павловна, которой дом стал не мил, приглашению обрадовалась. Уселась и огляделась. Здесь ремонт был закончен: стены оклеены новенькими обоями, установлена мебель. В глаза бросался громадный двухкамерный холодильник.

«Куда ей такой одной-то?» – подивилась Зоя Павловна.

Хозяйка повернулась, поставила на стол блюдо с мясом тартар и, вынув из холодильника яйцо, положила рядом. Зоя Павловна сделала вид, будто не заметила, что она и дома не снимает перчаток, – мало ли, кожная болезнь какая… А Руфина, ловко сделав внутри мясного круга углубление, расколола яйцо, вылила туда желток и, ничуть не смущаясь присутствием гостьи, принялась за еду.

– Так что там у тебя?

– Эм-м… – Зоя Павловна изо всех сил пыталась скрыть изумление: она впервые видела, чтобы человек ел сырое мясо. – Сноха надумала своего нагуленыша на моего Мишу повесить… – Тут она запнулась, но взяла себя в руки. – Придется-таки избавляться от нее.

– Помнишь, о чем я предупреждала? – уточнила соседка, ложку за ложкой заталкивая мясо в рот. – Люди могут исчезнуть из твоей жизни, а могут… просто исчезнуть. Готова к такому?

Боясь передумать, Зоя Павловна поспешно кивнула, и Руфина одобрительно почмокала губами, точно пробуя согласие на вкус.

– Слушай тогда. Собери в доме из грязи, жира, пыли небольшой катышек, – она развела указательный и большой пальцы примерно на сантиметр, – и добавь туда волосок или обрезок ногтя того, от кого хочешь избавиться. Потом принеси мне.

– Зачем? – спросила Зоя Павловна, словно это было единственным, что из всего совета ее удивило.

– Ну, хочешь – себе оставь, – осклабилась Руфина.

– Нет-нет, я просто… понять хочу. Зачем эта грязь? У нас и грязи-то дома нет. Я каждый день и пылесошу, и влажную делаю, и все углы выскребаю раз в неделю.

– Найдешь. Грязь нужна, чтоб к дому привязать, волосы или ногти – указать цель.

– Кому… указать?

– Буке.

Нелепость разговора зашкаливала. Зоя Павловна, пытаясь оттянуть время, обвела кухню взглядом и вдруг увидела на подоконнике медальон на кожаном шнурке с примитивным изображением бабочки. Она помнила этот медальон – его носила Нина, в основном под одеждой, но несколько раз Зоя Павловна его замечала. Однажды спросила, что за безделица, а Нина отшутилась: мол, дорога как память.

– Это же Нинино, – Зоя Павловна указала на медальон.

– Ну да, – невозмутимо отозвалась Руфина. – Знаешь, что на нем?

– Нина говорила – бабочка.

По усмешке Руфины Зоя Павловна поняла, что это не так.

– Это руна Да́газ – древний священный знак. Делает хозяина невидимым, укрывает, если надо…

– От кого? – растерялась Зоя Павловна.

– От того, кто ищет. У нее тут все стены под обоями рунами расписаны. И пол под линолеумом.

Зоя Павловна заморгала. Изумление мешалось в ней с досадой – а подруга-то оказалась шкатулочкой с двойным дном! Имела тётку-ведьму, да и сама занималась магией.

– Бедная дурочка думала, что это поможет, – как ни в чём ни бывало продолжала соседка. – Нашла с кем тягаться.

Зоя Павловна было удивилась: о чем это она? Но тут же спохватилась: ах да, Нинин муж…

– Да не от мужа она пряталась, – будто прочитав ее мысли, поправила Руфина. – Не было у нее никакого мужа.

– Был муж… – помня, как помогала Нине с абортом, начала Зоя Павловна, но обожглась о яростный Руфинин взгляд.

– Пора тебе, – отодвигая пустую тарелку, грубо заявила та, – а то я не выспалась сегодня что-то.

И зевнула, издав утробный животный звук, от которого Зою Павловну мороз продрал. С брезгливым ужасом она увидела старухино нёбо и темно-бордовую глотку, внутри которой что-то часто пульсировало. Она хотела отвернуться, но на затылок легли ледяные пальцы и не дали этого сделать. Перепугавшись, Зоя Павловна попыталась дернуть головой, но пальцы держали крепко, заставляя смотреть в бездонный зев, в котором перекатывалась розовато-серая шевелящаяся масса из сотен червей. Зоя Павловна мычала и сучила ногами, силясь вывернуться из ледяной хватки, а пасть раскрывалась все шире, надвигаясь на нее.

«Она меня съест…» – теряя от ужаса сознание, успела подумать Зоя Павловна и вдруг почувствовала, как разжимаются пальцы на затылке. Она хотела вскочить и бежать, но тело сделалось ватным, и Зоя Павловна, пытаясь удержаться на ногах, ухватилась за стол. Цепляясь за стены, она кое-как выбралась в коридор и ткнулась в первую попавшуюся дверь. Запах земли стал невыносимым, и Зоя Павловна рухнула на колени. Помутневшие глаза уставились в единственный в комнате предмет мебели – прямоугольный деревянный ящик, наполненный, как ей показалось, темнотой. Сзади раздались шаги, и Зоя Павловна поползла вперед. Руки схватились за стенки ящика, соскользнули и провалились по локоть в мягкую холодную землю, в которой десятки крошечных ртов тут же приникли к ее коже. Перепугавшись, она выдернула руки и, потеряв равновесие, упала лицом в пол. Рядом появилась босая ступня, испещренная трупными пятнами, голос Руфины язвительно произнес: «Ну что же ты, голубушка…», и Зоя Павловна полетела в глубокую, полную червей яму.

* * *

Она пришла в себя уже дома – на кровати, заботливо укрытая пледом, с валиком под ногами. Рядом Миша хмуро ковырялся в айфоне. Зоя Павловна нащупала его руку и слабо сжала.

– Что со мной было?.. – простонала она. – Сколько я вот так, без сознания?

Миша не сразу ответил на пожатие, потом все-таки шевельнул пальцами, но как ей показалось, неохотно.

– С полчаса.

– Как полчаса? – Зоя Павловна непонимающе уставилась в окно, за которым тускло светился фонарь. Она прекрасно помнила, что уходила к Руфине утром.

– Так. Тебя соседка привела, сказала, что вы пили чай и тебе плохо стало. Что вы там в чаек добавляли? Ты ж на таблетках, какое тебе спиртное? Говоришь, сердце болит, а сама…

– Какое спиртное, сынок…

– Ну а что тогда? С чего ты в чужом доме в обмороки падаешь? И что ты там вообще забыла? Ты же знать не знаешь эту женщину!

Зоя Павловна молчала оскорбленно и немного пристыженно. Она чувствовала некоторую правоту обвинений – повод для визита к соседке и впрямь был сомнительным. И к тому же с ужасом поняла, что почти не помнит их с Руфиной разговора, – с момента, как она увидела медальон, память будто отрезало. Да и ссориться с единственным дорогим ее сердцу человеком не хотелось. Миша тоже прочувствовал накалившуюся атмосферу и смягчил тон:

– Ладно, ты лежи, поправляйся. Давай я Иру попрошу сходить с тобой куда-нибудь, Сережу возьмите. Кофе попейте там, кино посмотрите. Ведите себя уже как семья, в конце концов-то.

Слова прозвучали как приговор – не о такой семье она мечтала. Зое Павловне ничуть не хотелось идти куда-то с Иркой и уж тем более с «кукушонком».

– А они-то не зашли меня проведать… – подпустила она шпильку.

– Ира заходила, но ты спала. А сейчас у нее тренировка. А Сережа… – Миша пожал плечами, будто говоря, что не стоит ждать от едва знакомого подростка какой-то поддержки.

«Ага, а в кафе его води, значит», – злобно подумала Зоя Павловна.

– Ладно, мам, таблетки твои вот, на столике, а я пойду. Мне еще по работе кое-что надо доделать.

Зоя Павловна проводила сына взглядом и закрыла глаза. Не нужны ей никакие таблетки, она их купила-то так, для вида, чтобы было чем сына укорить, если что… Зоя Павловна поворочалась – хотелось пойти на кухню, выпить чаю с бутербродами. Только поздно уже: Ирка с тренировки явится, увидит и начнет кудахтать, будто и впрямь о ее здоровье печется, а не яд спускает. Господи, уже в собственном доме чаю не попить!

«Вот избавлюсь от нее!» – мстительно подумала Зоя Павловна, но вдруг поймала себя на том, что не испытывает при этой мысли прежнего азарта – то ли слова сына об Иркиной заботе подействовали, то ли решиться на такое дело оказалось труднее, чем ей представлялось. Чтобы вернуть себе боевой настрой, Зоя Павловна принялась перебирать в уме все нанесенные Иркой обиды. И не заметила, как уснула.

* * *

Ира принимала душ, когда погас свет. Она позвала бы Мишу, но время было позднее. Пришлось справляться самой. Она на ощупь отыскала полотенце и вышла из ванной. Вокруг было так темно, что Ира на минуту растерялась. Внезапно проснувшееся шестое чувство заставило ее замереть – вроде бы до спальни три шага, но отчего-то она никак не могла их сделать. Словно в темноте ее кто-то подстерегал…

Все же она заставила себя поднять ногу, и рядом кто-то плотоядно сглотнул. Ира сделала крохотный шажок и снова застыла – шестое чувство вопило, будто сирена. Ей казалось, что еще секунда такого напряжения, и она сама завопит изо всех сил. Превозмогая себя, она протянула руку, чтобы нащупать дорогу, и в ладонь тут же что-то вонзилось. Ира вскрикнула. Дверь гостиной распахнулась, и луч света упал в коридор, высветив высокую и худую голую женщину в полуметре от Иры. Зеленовато-серые пятна покрывали ее кожу, словно старую медь – патина. Глядя исподлобья и жестоко улыбаясь, женщина держала перед грудью выставленный в сторону Иры нож. Еще шаг, и она бы на него напоролась не только ладонью. Задохнувшись от неожиданности, Ира вскинула руки в инстинктивной попытке защититься.

– Ты чего? – недовольно буркнул вышедший в коридор Сережа. Ира опустила руки и увидела кем-то вытащенную на середину коридора юкку, которую она, видимо, и приняла за женский силуэт.

– Ничего… – пробормотала она и от растерянности излишне резко спросила: – А ты куда? Снова куришь?

– Поссать уже нельзя? – грубо ответил Сережа и, обойдя ее, громко хлопнул дверью туалета.

* * *

Зою Павловну разбудили неясные голоса и последовавший за ними хлопок.

– С ума посходили… – проворчала она, пытаясь устроиться поудобнее, как вдруг смутное чувство заставило ее насторожиться: в комнате кто-то был – стоял у двери, глядя прямо на нее. Мимолетная радость – Миша зашел ее проверить! – сменилась удушающей волной страха: стал бы он прятаться в темноте, пугая мать молчанием? Может, это мерзкий Сережа решил поиздеваться? Но силуэт казался длинным и худым, в противовес коренастому «кукушонку».

Она почти убедила себя, что это просто тень от шкафа, падающая под необычным углом, как та вдруг шевельнулась. От неожиданности Зоя Павловна резко запрокинула голову так, что подбородок уставился в потолок, и закрыла глаза. Сердце ходило ходуном.

Ноздрей коснулись запахи влажной земли и тлена: так могла бы пахнуть разрытая могила. Матрас слегка прогнулся под чьей-то тяжестью. Зоя Павловна дышала, как собака в жару. Чья-то рука коснулась ее плеча. Она едва не заорала, но та же рука мгновенно упала ей на лицо, запечатав губы, и теперь Зоя Павловна могла лишь сдавленно мычать, бешено вращая выкаченными глазами.

– Сделай буку… – дыша ей в лицо кладбищенской землей, прошептала темнота, и Зоя Павловна, слабо взбрыкнув ногами, отключилась.

Второй раз она проснулась ближе к утру. Да и просыпалась ли до этого? Или то был просто дурной сон? Немного полежав, Зоя Павловна выбралась из-под одеяла и отправилась на кухню. В голове назойливо крутились мысли о вчерашнем разговоре с Руфиной. Странное дело, ей уже и не особо-то хотелось заниматься той ерундой, о которой они говорили, и в тоже время она чувствовала настойчивую потребность выполнить Руфинины рекомендации. В растрепанных чувствах Зоя Павловна вошла на кухню, где уже завтракали Ира с Мишей. Услышав ее шаги, невестка вонзила взгляд в лицо свекрови.

– Что такое? – Зоя Павловна прижала руки к груди.

– Это вы свой цветок на середину коридора вытащили? – ледяным тоном обвинила Ира и сунула ей под нос ладонь со следом укола в ореоле подсохшей крови. Зоя Павловна оскорбленно выпрямилась, Миша поперхнулся едой и перевел взгляд на жену:

– Ир, ты чего?

– Вы или нет?!

– Зачем мне это?

– Не знаю! – Ира картинно развела руками. – Например, чтобы я шею свернула. Все простить мне не можете, что я его в коридор выставила!

От обиды у Зои Павловны задрожал подбородок.

– Ира! – Миша встал из-за стола и, взяв жену за локоть, вывел ее из кухни. Прислушиваясь к негромкой, но яростной перепалке, Зоя Павловна нервно сжимала пальцами край столешницы. Может быть, сын все-таки встанет на ее сторону? Крики вдруг стихли, послышалась неясная возня. Зоя Павловна прокралась к двери и выглянула в коридор – сын и сноха стояли, слившись в поцелуе.

* * *

Она еле дождалась, когда семейство разошлось по делам. Даже «кукушонок» утопал куда-то, по обыкновению воткнув в уши наушники. Зоя Павловна вышла в коридор и, расстелив у входной двери газету, принялась обстукивать об нее коврик. На газету дождем посыпались крупинки сухой земли, песка, частицы сухой травы.

«Столовая ложка наберется», – прикинула Зоя Павловна. На нее вдруг нахлынул азарт, и она заторопилась в кухню, будто учуявшая след ищейка. Обнаружив на плите несколько пятнышек застывшего жира, соскоблила их ножом. Забравшись на табурет и пошарив по верхам навесных шкафчиков, наколупала немножко липковатого налета и собрала его бумажной салфеткой. Поскребла иголкой невесткину расческу меж зубьями, сняла один короткий волосок, вырвала пинцетом пару щетинок из ее зубной щетки. Пробравшись в спальню молодых, мазнула влажной рукой под кроватью и, потерев ладонь о ладонь, набрала еще один крохотный комочек пыли.

Насобирав всякого, Зоя Павловна уселась перед газетой и брезгливо вгляделась в ссыпанную на нее грязную кучку. И как это теперь лепить?

Решившись, она принялась мять грязь пальцами, пытаясь скатать из нее шарик. В итоге получилось нечто, норовившее развалиться от малейшего чиха. Но уж что есть. Покряхтывая от покалывания в затекших ногах, Зоя Павловна поднялась и отправилась к соседке. Та открыла мгновенно, словно караулила на пороге.

– Принесла? – Руфина требовательно протянула руку. – Так не тяни, нету у меня лишнего времени.

Зою Павловну такая перемена в поведении удивила и даже слегка обидела, однако она постаралась не подать вида и стряхнула на вечное кружево грязный катышек. Ноздри Руфины широко раздулись, затрепетали, и старуха медленно втянула носом воздух, словно старалась распознать исходящий от комочка запах, разложить его на составляющие и понять, годится он или нет. А потом сцапала его скрюченными пальцами, сунула в рот и проглотила.

Шокированная, Зоя Павловна застыла столбом. Руфина же смотрела на нее ничего не выражающим взглядом. Зоя Павловна медленно, с усилием, моргнула.

«Может, подавилась?»

– А-а… – еще не зная, что собирается сказать, неуверенно затянула она.

– Бе-э-э! – вполне натурально проблеяла в ответ Руфина, заставив собеседницу испуганно умолкнуть.

Нижняя челюсть старухи пошла вниз, лицо неестественно вытянулось, длинный подбородок мелко, по-козьему, затрясся, и Зоя Павловна с ужасом поняла, что глаза у Руфины – с прямоугольными зрачками. Она торопливо попятилась прочь и, сунув руку за спину, принялась судорожно шарить по двери, пытаясь отыскать ручку.

Взгляд Руфины остекленел, она икнула – раз, другой, – и громкая отрыжка эхом прокатилась по подъезду. Вытянув шею вперед, старуха судорожно задергала горлом, как пытающаяся выблевать шерсть большая тощая кошка. Зоя Павловна судорожно скребла рукой о дверь.

Руфина сделала еще одно усилие – и в подставленные ко рту сложенные лодочкой ладони плюхнулся блестящий от слюны и желудочного сока разбухший комок.

– Держи буку. – Как ни в чем не бывало старуха помяла комок пальцами, уплотняя, и протянула его Зое Павловне, взирающей на нее в немом ужасе.

– Что это?! – взвизгнула та.

– Свобода твоя, что ж еще? – хохотнула Руфина, пытаясь всунуть мерзкую массу ей в руку.

– Я… я не буду это брать… – едва не падая в обморок от страха и омерзения, вяло отбивалась Зоя Павловна.

– Антонов огонь тебя попеки, труперда ду́рая! – беззлобно заругалась Руфина и, с силой ухватив ее за руку, впихнула липкий комок. – Владей!

– Что делать-то с ним? – вжимаясь в дверь, придушенно пискнула Зоя Павловна.

– Как что? Высидеть надо. Найди в доме теплое и темное место, сооруди гнездо, да положи там. Она покопошится да устроится.

– Кто… – выдохнула Зоя Павловна и убито закончила: – Покопошится? Это вот это вот, что ли?

Она раскрыла ладонь и беспомощно уставилась на матово поблескивающий комок грязи.

– Так… – Зоя Павловна попыталась взять себя в руки. – Как это работает?

– Увидишь, – загадочно усмехнулась Руфина. – Главное, в темноту и тепло положи. И чтоб никто не нашел до поры. Поняла?

– И… сколько ждать?

– Недолго. – Руфина скривила губы. – Бука по-разному растет – у кого-то быстрее, у кого-то дольше. Смотря сколько дерьма в вашем доме скопилось.

Зоя Павловна вспыхнула гневом, но затем резко успокоилась. В чем, собственно, Руфина неправа? Много у них дерьма в доме, ой много. Дрязги, интриги, лицемерие. И она мечется среди всего этого, пытаясь привнести в хаос частицу гармонии.

– Я поняла, – с достоинством сказала она.

– Ну тогда я пошла, – старуха вдруг зевнула, и снова так широко, будто не рот у нее, а пасть. Влажно блеснула алая глотка, пахнуло теплым смрадом большого хищного зверя. Зою Павловну замутило, и она прикрыла глаза. Открыла – рядом никого. В руке липкий комок.

И вдруг пришло спокойствие. Вот теперь все будет хорошо, поняла она, черная полоса кончилась. Ощущение было таким ярким и чистым, что на губах сама собой появилась улыбка, спина распрямилась и даже захотелось петь. Эйфория накрыла ее и на крыльях понесла домой. Уже в квартире она задумалась: куда спрятать буку?

Никакой вины Зоя Павловна за собой не чувствовала. На ее территорию нагло вторглись захватчики, и их следовало изгнать. Что же касается Миши – он молод, таких Ирок у него впереди пруд пруди. С женитьбой он поторопился, совета материнского не послушал, в следующий раз не будет спешить, поживет у матери под крылышком. Возвратятся забытые милые вечера с чаем, домашней выпечкой и так ею любимыми старомодными фильмами, и сын уже не станет, вернувшись с работы, шмыгать к себе в комнату, где его ждет эта… От открывшихся перспектив у Зои Павловны запело-зажурчало сердце. Она подошла к шкафу, где хранились зимние вещи, и, отыскав Иркину кашемировую варежку, уложила в нее буку и пошла на кухню. Открыв шкафчик под раковиной, отодвинула мусорное ведро и сунула варежку как можно дальше, в вырезанный для труб прямоугольник.

* * *

Глубокой ночью за мусорным ведром что-то скрипнуло и тут же затихло, будто испугавшись собственной смелости. Через минуту, словно поняв, что шум никого не всполошил, заскрипело уже решительнее. Звук был такой, точно кто-то неторопливо толок пестиком керамическую крошку. Потом раздался хруст, будто треснуло куриное яйцо, и на некоторое время наступила тишина.

Затем в дверцу с той стороны что-то ткнулось и, не сумев открыть ее, затрепыхалось, как выпавший из гнезда птенец…

* * *

Зое Павловне не спалось. То она принюхивалась, пытаясь понять, не пахнет ли в комнате чем-то странным, то ей слышалось слабое цоканье коготков, то воздух в спальне вдруг становился душно-липким. Зоя Павловна нервно садилась в постели, расправляла сбившуюся на пояснице влажную от пота сорочку и прислушивалась к царившей в квартире тишине. Через пару минут проснувшееся сознание начинало понимать, что по паркету не цокают никакие коготки, а всего лишь в ванной у соседей наверху из неплотно закрытого крана едва слышно капает вода. И если не натягивать до подбородка одеяло, то в спальне вовсе не так уж и душно.

Зоя Павловна укладывалась обратно на теплую простыню и пыталась уснуть. Но сон не шел – осознание того, что за мусорным ведром поселилось нечто чуждое, угнетало и заставляло прислушиваться, не таится ли кто в темноте, не крадется ли на паучьих лапках вдоль стен. И хотелось встать и поставить чайник, и поболтать с кем-нибудь, кто понимает, как одиноко и неуютно бывает пожилой женщине ночью, когда одолевают невеселые думы. Но поболтать было не с кем – сын ей больше не принадлежал.

«Если бы не Ирка…» – ворочаясь в постели, злобно думала Зоя Павловна и не заметила, как уснула. Да так крепко, что не почувствовала, как под утро нечто крохотное взобралось ей на грудь и улучив момент, когда похрапывающая Зоя Павловна разомкнула губы, скользнуло меж ними и принялось проталкиваться по пищеводу. Зоя Павловна судорожно дернулась, на мгновение испугавшись, что задыхается, но существо шустро протиснулось в желудок. Повозившись там, оно, так же не спеша, поползло обратно. Зоя Павловна заперхала, в сонной одури подумав, что подавилась языком, и полезла пальцами в рот. Крошечная тварь метнулась меж ними и, пробежав по постели, спрыгнула на пол. Зоя Павловна распахнула невидящие со сна глаза и перепугано уставилась в потолок. Она открывала и закрывала рот, облизывалась, пытаясь избавиться от ощущения, что во рту побывало крупное насекомое. Дыхание понемногу выравнивалось.

«Приснится же…» – отирая вспотевший лоб, подумала Зоя Павловна и снова провалилась в сон.

* * *

Утро началось с громкого визга. Пока Зоя Павловна набрасывала халат и выбиралась в коридор, визг прекратился, сменившись негромким спором, который быстро переместился в сторону кухни. Заинтересованная, Зоя Павловна потопала следом.

– Это была мышь! – всхлипывая, доказывала Ира.

– Ну Ир, ну откуда мышь на седьмом этаже? – отбивался Миша. – Опять глюки?

– Это была мышь! Сюда побежала! – Ира ткнула пальцем в приоткрытый шкафчик под мойкой.

– Да какая мышь! – вспомнив о варежке, засуетилась Зоя Павловна. – Глупости!

Однако Миша все же открыл дверцу. Изнутри тепло и удушливо пахнуло канализацией. Запах удивил его – он не припоминал, чтобы раньше из-под мойки так воняло. Миша отодвинул мусорное ведро и заглянул за него. Неприятный запах усилился. Зоя Павловна, нервничая, прикусила губу.

– Вы совсем не убираетесь, что ли… – Ворча и морщась, Миша засунул голову поглубже. В самом углу под трубами темнело что-то вроде заскорузлой тряпки, а рядом – то ли черепки, то ли комки сухой грязи, больше напоминающие засохшую кровь.

– Что это? – изумился Миша.

Зоя Павловна запаниковала.

– О-ох… – сдавленно простонала она и, опрокинув локтем стеклянный чайничек, вполне натуральным жестом схватилась за сердце. Услышав стон, Миша дернулся назад и стукнулся головой о край шкафчика.

– Мам, ты чего?!

Краем глаза он видел, как Ира сверлит его мать немигающим взглядом. Ему вдруг захотелось наорать на жену за то, что она ничего не делает. Конечно, он знал, что между ними не все гладко, но даже не попытаться помочь – уже перебор!

– Что с тобой? Сердце?

– Да как-то… не знаю… – вяло трепыхалась Зоя Павловна. – Мне бы в постель…

Она ухватилась за сына, как тонущий за спасателя.

– Ты таблетки пьешь?

– Пью… Пропустила прием, наверное… Подай…

Зоя Павловна протянула руку к шкафчику, где хранились лекарства.

– Не пьет, – вдруг отчеканила Ира.

– Что? – Миша повернулся к жене:

– Не пьет, – повторила Ира. – У неё таблетки просроченные, и меньше их не становится. Я еще полгода назад эту коробочку видела. У нее там целый склад просрочки.

– Неправда… – выдавила Зоя Павловна, но получилось у нее неубедительно.

– Та-ак… – Миша медленно перевел потяжелевший взгляд с жены на мать. – Все это, конечно, очень интересно, но мне уже пора на работу. Не поубивайте друг друга до моего возвращения.

И прежде чем Зоя Павловна смогла хоть что-то сказать в свою защиту, он вышел из кухни так стремительно, словно бежал от ядовитого газа.

– Ира, я… – едва не заикаясь, начала было Зоя Павловна, но сноха тут же вскинула руки, прерывая ее.

– Знаете, мне совершенно все равно! – с плохо скрытым презрением бросила она. – Делайте что хотите! – и покинула кухню вслед за Мишей.

* * *

Нарезая овощи для гуляша, Зоя Павловна занималась самоедством. Последнее время она все чаще задумывалась о своей роли в семье. Семье, которая с недавних пор увеличилась, но совсем не так, как ей хотелось бы. Кто она для них? Неужели только источник бесплатной жилплощади?! Да еще и помеха.

Чем больше она думала, тем яснее понимала, что ее неутешительные выводы – чистая правда. И еще яснее было понимание, что с этим надо что-то делать, причем срочно.

«Но я уже сделала, – подумала она, вспомнив о своих делах с Руфиной, – и скоро все изменится».

В очередной раз она попыталась представить, какой прекрасной станет их с сыном жизнь… И поймала себя на том, что стоит совершенно неподвижно, бездумно глядя в окно, а нож в ее руке так и занесен над половинкой морковки.

«Замечталась!» Она резанула по морковке, вымещая на ней раздражение.

В коридоре послышалась возня: шуршание дверец антресоли, приглушенная ругань «кукушонка». Почти тут же краем глаза Зоя Павловна заметила нечто мелкое и темное, что шмыгнуло мимо ее ног и скрылось за углом. Оттуда донесся вскрик, следом – протяжный вопль, а за ним – треск и грохот, от которого содрогнулись стены и пол. От неожиданности Зоя Павловна дернула рукой и опрокинула разделочную доску. Оранжевые кусочки моркови и белые колечки лука разлетелись по всей кухне. Послышался сдавленный, полный муки стон. Прижав руки к груди, Зоя Павловна осторожно выглянула из кухни, не зная, к чему готовиться.

Увиденное потрясло ее – громадный шкаф был опрокинут и больше чем наполовину влетел в гостиную. Верхняя его часть приподнималась над полом и явно на чем-то лежала. Зоя Павловна бочком придвинулась к шкафу и сразу же разглядела торчащую из-под него кисть руки. Пальцы сжимались и разжимались, будто призывали на помощь. От испуга Зоя Павловна закрыла глаза, застыв на месте. Шкаф ей ни за что не поднять – он совершенно неподъёмный! Очередной стон заставил её приоткрыть веки. Зоя Павловна успела увидеть, как рука дёрнулась ещё несколько раз и замерла. Из-под нее выбралось крохотное, и впрямь напоминающее мышь, существо и юркнуло на кухню. Зоя Павловна проводила его бессмысленным взглядом, затем опустилась на четвереньки и заглянула под шкаф. Оттуда на нее взглянул глаз, запутавшийся в мешанине костей, кусочков мяса и ошметков чего-то, напоминающего студень. Массивный карниз, густо украшенный объёмной резьбой в виде острых четырёхгранников, сыграл роль гигантского отбивного молотка, размозжив мальчишке голову. Зоя Павловна, как завороженная, рассматривала то, что осталось от «кукушонка».

– Сережа? – на всякий случай шепнула она, но ни кисть, ни глаз не шевельнулись.

Зоя Павловна выпрямилась и, подойдя к окну, переставила с подоконника на столик вазочку с шариками. Набирая номер службы спасения, она не могла перестать улыбаться – по крайней мере, теперь здесь снова можно будет пить кофе.

* * *

Надрывный, ввинчивающий в мозг звук разбудил Зою Павловну. За окном плескалась темнота. Опять Ирка воет. Сколько можно? Вторая неделя заканчивается, пора бы и прийти немного в себя, наконец. Она глянула на часы – почти два: снова всех соседей перебудит.

Зоя Павловна вышла в коридор, едва не попав под ноги Мише, спешащему в спальню со стаканом воды. На нее сын внимания не обратил. Она не обиделась – понятно же, у жены горе, – и, пройдя в гостиную, села на диван. При виде комнаты, освобожденной от всех признаков захватчика, ее вновь наполнила тихая спокойная радость. Начало положено. Совсем скоро Миша устанет от сходящей с ума жены. Конечно, он не бросит ее сразу. Возможно, отправит отдохнуть в санаторий. Или они решат пожить раздельно. А потом… Зоя Павловна умиротворенно прикрыла глаза, предвкушая это «потом».

Она еще сидела, лелея свое воображаемое счастье, когда в комнату вошел Миша. Зоя Павловна взглянула на него, и жалость сдавила ей сердце. Есть люди, созданные для ухода за другими, а есть те, которые просто для этого не годятся. Миша не годился. Сын выглядел измученным, издерганным, совершенно несчастным.

– Как она? – участливо спросила Зоя Павловна и похлопала по дивану рядом с собой. Сын сел, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях.

– Ей не лучше, – глухо произнес он.

– Она поправится. – Зоя Павловна мягко обняла сына за плечи. – Она молодая, здоровая. Рано или поздно все наладится.

Миша взглянул на мать красными от недосыпа глазами:

– Правда так думаешь?

– Ну конечно…

– Ну не знаю… Я все, что ей прописали, даю, а ей ни разу не лучше. И на работе трясут с командировкой, и не отменить никак…

Он потерянно развел руками и тут же уронил их.

– Послушай, – голос Зои Павловны сделался бархатным, – если надо, выходи на работу. Я за Ирой присмотрю.

– Присмотришь? – Миша недоверчиво покосился на нее.

– Конечно, сынок! – Она молитвенно сложила руки. – Все наши разногласия – это такая глупость на самом деле. Делить нам нечего…

Миша вдруг громко всхлипнул, и Зоя Павловна, боясь, что переиграла, испуганно замолчала. Но сын всего лишь уткнулся лицом ей в плечо.

– Мам, ты не представляешь, как мне полегчало… – забормотал он. – Я уж не знаю, как между вами выкручиваться, а ты – такая молодец… Но только я пока не могу, не сейчас…

– А я и не тороплю.

Через два дня он согласился.

* * *

Услышав донесшийся из комнаты молодых стон, Зоя Павловна вошла и остановилась на пороге, осматриваясь. И увидела…

Возле высунувшейся из-под простыни лодыжки что-то шевелилось. Черное, с мышонка размером, оно приникло к бледной коже, словно пиявка. Услышав шум, существо повернулось к Зое Павловне слепой зубастой мордочкой. Сдержав готовый вырваться крик, Зоя Павловна попятилась и тихонько притворила за собой дверь.

С этого дня она старалась заходить в комнату поаккуратнее, чтобы не спугнуть буку. Поначалу та слегка тревожилась, но вскоре привыкла и уже не обращала на Зою Павловну внимания, прячась под покрывалом лишь тогда, когда Ира принимала принесенные свекровью таблетки. А когда она вновь засыпала, снова принималась за свое. Зоя Павловна видела результат – Ира слабела с каждым днем: теперь она спала сутками, кожа приобрела нездоровую желтизну, волосы потускнели и лезли клочьями.

* * *

Миша вошел в квартиру, разговаривая по телефону. Зою Павловна порадовалась: за неделю сын посвежел, даже загорел немного. Однако, договорив, он взглянул на мать с озабоченным видом. Зоя Павловна насторожилась:

– Что-то случилось?

– Уже второй курьер пропал после того, как привез нам продукты… – Миша разулся и чмокнул мать в щеку. – Чушь какая-то… Как там Ира?

– Все хорошо. Отдыхает.

– Отлично!

Миша улыбнулся и прошел в спальню. Через мгновение оттуда донесся крик.

* * *

Зоя Павловна негодовала.

Сын совсем иначе переживал горе, чем она могла предположить. Она надеялась, что он станет искать у нее утешения. Они могли бы коротать вечера за тихими беседами, вспоминая прошлое. Рассматривать фотографии. Миша сидел бы рядом с ней на отвоеванном диване, а Зоя Павловна обнимала бы его, как в детстве. И так исцелила бы его.

Но он все испортил. Запретил ей входить к себе и в одиночестве накачивался алкоголем. Она устала мыть за ним облеванный унитаз. Он разочаровал ее. И все же Зоя Павловна была потрясена, когда, в очередной раз очнувшись и поняв, что сидела, глядя в стену, вышла в коридор и увидела сына, лежащего на полу с головой, разбитой о стальную гантель. На кой черт он притащил ее сюда?! И как умудрился упасть на ровном месте? Снова был пьян? Что-то попало ей под ногу, и она наклонилась посмотреть. Небольшой перламутровый шарик, один из тех, что наполняли стеклянную вазу в гостиной. Зоя Павловна нахмурилась. На глаза попался еще один. И еще… Она собрала их все и, сполоснув под краном, снова сложила в вазу.

А затем дрожащими руками набрала службу спасения.

* * *

В комнате снова пахло могилами – разрытыми глубокими слоями холодной земли, едва начавшимся разложением. Неясное пятно у кровати при желании можно было принять за силуэт высокой худой женщины. На этот раз Зоя Павловна не испугалась – для этого она чувствовала себя слишком разбитой.

– Руфина, это ты? – устало спросила она.

– О, зенки разула, – усмехнулась темнота.

– Как ты попала сюда? Я дверь не закрыла?

– Мне твоя дверь не помеха. Чего не спишь?

– Плохо мне. Одна я осталась. Поговори хоть ты со мной…

– А и поговорю, – хихикнула темнота. – Про Нинку, подружку твою. Может, до тебя что-то и дойдет. Ты же ни черта не знаешь. Дело в силе, понимаешь? Это у нас родовое. После меня она должна была Тае достаться, дочке моей, а от нее – Нинке, внучке.

Сбитая с толку Зоя Павловна молчала.

– Ну да, наврала я поначалу, а скажи правду – ты бы не поверила. Нинка – не племянница мне, а внучка. – Голос темноты стал тягучим, липким. – А та бабуля, что с ней была попервой, то доча моя, Тая… Обе они с придурью были… А как Нинка понесла от своего хахаля, так и вовсе чокнулась. Хахаля-то я быстро прибрала, на фарш перекрутила, и дело с концом, но эти поганки успели убежать. Да еще денежки мои прихватили и кое-какие вещички, что помогли им следы замести… А ты им в этом помогла. – Голос завибрировал, зазвучал угрожающе. – Я искала их. Без них никак – некому передать силу, понимаешь? А теперь их нет, даже правнучки, которую ты, кстати, помогла убить. Я уже одной ногой в могиле, и рада бы сдохнуть, да не могу. Сплю в ящике с землей, держусь на свежем мясе. А доставать его не так уж и просто: вот такого старья, как ты, и даром не надо, а молодые – прыткие да сочные, моро́ки с ними! Пока вашу Машу разделала, всю ванну кровищей уделала, до чего мясистая девка. А чистого веса-то с потрохами сорок килограммов всего…

– Какую… Машу? – пролепетала Зоя Павловна.

– Соседку твою, с восьмого! – взвыла гиеньим смехом темнота. – Я ж ее при тебе ела!

По лицу Зои Павловны потекли слезы.

– За что ты так со мной, Руфина?

– Ну как же… – Темнота удрученно вздохнула. – Ты мне дорожку перешла, Нинку мою укрывала, не в свое дело лезла… Но не боись, недолго тебе мучиться осталось, умрешь ты скоро…

Услышав такое, Зоя Павловна, которая совсем недавно чувствовала себя уставшей и отчаявшейся, вдруг запаниковала.

– Но почему?! – всхлипнула она. – Я же не знала! Я сроду никому… ничего… плохого…

– Уверена? – вкрадчиво прошептала темнота. – Давай-ка я освежу твою память… – Сотканная из мрака, усыпанная трупными пятнами рука протянулась к Зое Павловне и больно ткнула ее в лоб…

…Зоя Павловна с возрастом начала спать чутко – где бы что ни скрипнуло, она тут же переходила в режим бодрствования. Вот и сегодня, услышав легкий стук входной двери, она мгновение помедлила и выбралась из постели, ни секунды не сомневаясь, кто именно стал виновником ее пробуждения. Догадка ее не обманула – «кукушонка» в гостиной не оказалось, а с лестничной площадки тянуло дымом. Зоя Павловна улыбнулась: гаденыш покуривал тайком от матери. Осталось придумать, как с умом это использовать.

Услышав шаги возвращающегося Сережи, Зоя Павловна юркнула к себе и, прилипнув к двери, вслушалась в доносящиеся из коридора звуки. Она так хорошо знала свою квартиру, как звучит каждый шкаф и комод, что словно воочию видела: затворилась входная дверь, открылась и закрылась дверца антресоли, Сережа ушел в гостиную и улегся на диван.

Наутро Зоя Павловна, пока никого не было дома, принесла табурет и полезла на антресоль проверять догадку. К вящей радости, она обнаружила на нижней полке две пачки сигарет. Немного подумав, переложила их на верхнюю полку, до которой «кукушонок» мог бы дотянуться, только привстав на лавку, служащую шкафу основанием. А потом принесла из кладовки отвертку и выкрутила наполовину шурупы из металлического уголка, удерживающего шкаф в вертикальном положении…

…Зоя Павловна бесцельно бродила по квартире, дожидаясь писка таймера. Дождавшись, выдавила на ладонь две таблетки из своего арсенала просрочки и, захватив стакан воды, отправилась к снохе. Конечно, была вероятность, что Ира заметит подмену, но Зоя Павловна надеялась, что она слишком подавлена. Надежда оправдалась – Ира даже не взглянула, что ей дает свекровь: покорно проглотила лекарство и снова отвернулась к стене. С того дня Зоя Павловна осмелела – давала таблеток больше и чаще: хотелось покончить с этим как можно быстрее, ведь скоро должен был вернуться Миша и правда могла вскрыться. Когда Ирино сердце не выдержало, Зоя Павловна вздохнула с облегчением…

…Миша сидел на диване, закрыв лицо руками. Его голос звучал глухо и отстраненно. И говорил он ужасные вещи:

– Шурупы не были вырваны из стены. Их кто-то выкрутил. Я не сразу понял, что это твоих рук дело… А потом я нашел в твоей комнате Ирины таблетки. Ты их ей не давала. Но что-то ты ей давала, раз вскрытие показало интоксикацию, да?

Зоя Павловна молчала, то ли ожидая продолжения, то ли наказания. Сын вскочил и быстро вышел из гостиной. Хлопнула входная дверь.

Через час он вернулся. Теперь он был чудовищно пьян. Стоя на пороге, с минуту сверлил ее взглядом и вдруг заорал во весь голос:

– Ты что натворила?!!

Она сжалась, когда сын кинулся на нее с кулаками. Беспрекословно стерпела посыпавшиеся удары. Он быстро выдохся. А может, просто не мог по-настоящему бить ее. Все-таки мать.

– Это ты Иру убила… – утирая забрызганное ее кровью лицо, прохрипел он. – Я тебя ментам сдам. Поняла?

Потом он ушел в ванную, а Зоя Павловна, смахнув слезы, прошла в гостиную. Вернулась с гантелей и горстью шариков и аккуратно разложила их возле ванной. Дверь распахнулась через минуту, и Миша размашисто шагнул в коридор…

К сожалению, хотя удар о гантель и проломил ему череп, умер он не сразу. Превозмогая жалость, Зоя Павловна приподняла его голову и с любовью вгляделась в лицо, на котором сквозь боль и удивление проступал страх.

– Я тебя прощаю. – Она нежно поцеловала сына в лоб и с силой опустила его затылок на гантель.

Когда приехала полиция, Зоя Павловна так и сидела рядом с ним, баюкая на коленях его размозженную голову…

…Реальность трещала и осыпалась, словно старая штукатурка с древних стен. Не было никакой буки.

Зоя Павловна выбралась из постели, добрела до зеркала и уставилась на себя, словно видела впервые. Уже светало, и в полутьме лицо выглядело расплывчатым и отекшим. Она развернулась и потащилась в гостиную. Распахнув окно, тяжело забралась на подоконник и шагнула навстречу газону.

Антон Темхагин

Забери богов своих

I

Старенький пазик весело подпрыгивал на каждой колдобине, и Паша подумал, что за поездку все органы внутри него уже несколько раз поменялись местами. К тому же он еще и умудрился выбрать место в самом заду, а там подбрасывало совсем будь здоров, почти макушкой потолка касался. Подташнивало. Сидевший рядом Эдик Карартынян, до этого трещавший без умолку всю дорогу, тоже теперь как-то позеленел и съежился.

Паша уныло посмотрел в окно. Полоса деревьев то отдалялась, обнажая поросшие кривыми кустами равнины, то прижималась к автобусу, ловко касаясь ветками стекол. Весь путь от Якутска картинка не менялась и за полтора часа успела порядком надоесть – порой казалось, что снаружи крутят один и тот же фильм с блеклыми кадрами природы. Хоть бы холмик какой показался…

Вид особенно удручал еще и потому, что для Паши это было чуть ли не первое в его жизни путешествие. Он даже на юге никогда не бывал, ни в Сочи, ни в Крыму. Как-то не получилось. В Москву-то впервые выбрался пару лет назад. Все дома да дома. Поэтому и обрадовался так, когда Михаил Петрович позвал его с собой на раскопки, да не куда-нибудь, а сразу в Якутию. Это ведь на самолете сначала несколько часов, потом еще на машине – места для него совершенно новые, не истоптанные, совсем другой мир, можно сказать. Так он сначала подумал, но теперь отчаянно ждал, когда же эта дорога закончится. Все это утомляло: аэропорт, забеги с чемоданом, спешка на регистрацию, полет, который первые минут двадцать поражал, но быстро превращался в скуку. Потом опять аэропорт, спешка, этот раздолбанный красный пазик…

И вот еще природа, почти такая же, как и у него дома. Столько времени прошло в пути, а такое ощущение, что и не уезжал никуда.

Михаил Петрович дремал в середине салона, уткнувшись лысеющей макушкой в стекло. Его чемодан Паша пристроил к своему и сейчас неловко придерживал ногой, чтобы не улетел на очередном повороте.

Автобус набился битком. Вообще-то им обещали отдельный трансфер, но, как всегда, что-то пошло не так: то ли машина сломалась, то ли водила запил, то ли просто звезды не сошлись. Повезло еще, что их подхватила «развозка» одного из местных рабочих поселков – прямо до места не докинет, потом придется немного пройти пешком, но лучше уж так, чем терять целый день.

Мужички в салоне болтали о своем: о работе, детях, рыбалке. Иногда откуда-то спереди доносился раскатистый смех, но Паша не мог разглядеть, кто же это там такой громкий. Пахло прогретой на солнце кожей сидений, потом и дизелем.

– Далеко нам?

Собственный голос потонул в шуме от разговоров рабочих, но Карартынян уловил.

– Когда приедем, станет близко, – буркнул Эдик и зевнул, стараясь выглядеть расслабленно, но чуть не прикусил язык на еще одной дорожной кочке. – Да етить твою… Всю душу вытрясет, сволочь.

Карартынян картинно потряс кулаком в сторону водителя. В исполнении щуплого, тощего и вообще всего какого-то сухого Эдика это выглядело совсем не угрожающе, а даже потешно. Их лингвист-палеограф всегда казался Пашке забавным: мелкий, суетливый, а лицом чем-то на хорька похож – хитрющее и вытянутое, только нос великоват. Но окружающих он часто раздражал – как раз именно потому, что постоянно язвил и вечно куда-то торопился. А еще считал себя шибко важным для института, что многих бесило. Впрочем, по мнению Паши, это было если не чистой правдой, то недалеко от истины – лингвистов такого уровня днем с огнем не сыщешь. Эдик, похоже, видел в Пашкиных глазах это признание, так что относился к нему чуть ли не по-дружески, что для Карартыняна явление необычное.

– Ты хоть знаешь, где нам вываливаться? – спросил Пашка, поглядывая на Михаила Петровича – тот постепенно сползал по стеклу все ниже.

– Не ссы, студент. Не проедем.

До нужного им поворота тащились еще добрых полчаса. Выгружались долго – пока пробились через стену мужиков, пока вытащили чемоданы. Михаил Петрович проснулся на удивление бодрым и шустро выбрался на свежий воздух. Когда пазик, напоследок обдав их компанию облаком выхлопа, упрыгал дальше, Пашкин профессор протер очки краешком рубахи и торжественно заявил:

– Ну, друзья-товарищи, вот мы и на месте! С чем вас и поздравляю!

Пашка улыбнулся, забрасывая рюкзак за спину и перехватывая поудобнее ручку чемодана. Карартынян хмуро осмотрелся по сторонам и хмыкнул:

– Рано поздравляешь, Петрович, – ни одного бара или борделя на горизонте. И чего прилетели?

– Вот сделаешь работу – будут тебе и бары, и бордели, и завтрак в постель. А пока пошли, затекло уже все.

Миновав указатель с названием поселка, все трое побрели по разбитой в хлам дороге. Это даже хорошо, подумалось Паше, что до места их не довезли – по таким буеракам уж лучше пешком. И так внутри все до сих пор побаливало.

Июльское солнце нещадно палило, спина под рюкзаком вся вымокла до нитки, а Михаил Петрович постоянно протирал блестящую лысину платочком. Деревья по обочинам – в основном лиственницы и березки – тени почти не давали, так что прятаться было негде.

Стоило отойти подальше от развилки, как их накрыла комариная туча. Пашка сначала пытался отбиваться, но быстро плюнул.

– Кстати, вы в курсе, – сказал Карартынян между делом, шлепая очередного комара на щеке, – что по местной мифологии этих тварей создал эвенкийский бог-говнюк? Вот это я понимаю – злодейство, не то что у некоторых. Ух, паскуды!

– Это ничего, – отозвался Михаил Петрович. – У меня там в сумке где-то средство от них валяется. Три баллона. Взять вот не забыл, но нет чтоб наверх куда положить! Как придем, разместимся, там и достану. Ты как, Паш? Нормально? Дотащишься?

– Да я-то что, чего со мной будет.

На дорогу Пашка почти не смотрел, машинально топал за профессором, позади пыхтел и ругался себе под нос Эдик. Внутри, несмотря на жару, комаров и усталость, разгорался огонек предвкушения.

Он всегда мечтал стать археологом. Хотя нет, сначала палеонтологом – когда насмотрелся фильмов про динозавров, а потом клянчил у мамы с папой пачки энциклопедий. Но это быстро прошло, а затем появилась археология – смешно признать, но после Харрисона Форда и его Индианы Джонса. Мечта не отпустила даже после школы, что странно, ведь детские фантазии обычно и остаются где-то там, в детстве. В его родном городе на археологов не учили, пришлось ехать в областной центр – там поступил на исторический, а затем уж выбрал специальность. Понятно, что поисков древних артефактов, исследования жутких гробниц, борьбы со злыми нацистами и прочих приключений Паша больше не ждал, но древность все равно манила.

Хотя реальность разочаровала. За пять лет учебы, практику и два года работы в институте он повидал столько раскопок, что давно сбился со счета. Разведка, шурфы, замеры, сетка, съемка – все это прочно въелось в мозг. Рутина. Он объездил всю область и часть соседних, но ни разу работа его не будоражила, не вызывала того нервного, но приятного ожидания, словно в детстве, когда утром в Новый год бежишь смотреть подарки под елкой. И вот наконец-то – настоящее дело! Не черепки, керамика и другие предметы быта лохматых веков, что, конечно, тоже неплохо, но душу не бередит. Здесь что-то интереснее.

Деталей Пашка не знал, но Михаил Петрович намекал: будет необычно. Какая-то местная шишка собралась строить то ли дом отдыха, то ли турбазу, но дело дальше рытья котлована не пошло – из земли вылезла непонятная штука. И явно старая, очень старая. Стройку сразу заморозили, вызвали экспертов. Как именно его профессор перехватил этот запрос, Пашка не понимал, ведь обычно за такие находки в археологической среде шла настоящая бойня. Но вот профессор здесь, с ним опытный лингвист-палеограф, ну и сам Паша в довесок.

На месте их встретили неожиданно радушно – заскучавшие сторожа жали всем руки и предлагали жахнуть по рюмашке за знакомство, но Михаил Петрович отбился, чем заметно расстроил Эдика. Их сразу разместили в домике для строителей, который сейчас пустовал, – в самом большом, не таком убогом, как старые замызганные вагончики, что гурьбой маячили чуть дальше. Пашка побросал пожитки на пол и облегченно расправил пальцы – от ручки чемодана они покраснели и немного распухли, хоть он и старался перекидывать тяжесть из руки в руку, пока шел.

Карартынян скептически осмотрел комнатку, поцокал зубом:

– Не хоромы, но сойдет.

Михаил Петрович зашел последним, устало плюхнулся на койку.

– Завтра практикантов подгонят из местного института, будут помогать. А пока отдыхаем, ребята.

– И даже объект не посмотрим? – удивился Пашка.

Профессор махнул рукой:

– Насмотримся еще. Да и не пустят нас, пока хозяин этой стройки не подъедет.

– А, властелин местных комаров! – заметил Эдик. Он блаженно растянулся на кровати и смотрел в потолок. – Слышь, студент, завтра будем ему в ножки кланяться. А то съедят.

Паша только покачал головой.

II

Рано утром всех троих разбудили гомон и топот – это прибыли обещанные практиканты. Чуть позже все собрались в столовой, которую тоже организовали для строителей, но не забросили и сейчас, чтобы археологам не пришлось мотаться за едой в город – уж слишком далеко и неудобно. Паша наворачивал пшенную кашу, Карартынян с кривым лицом ковырялся в тарелке ложкой, а Михаил Петрович кратко обрисовывал новеньким ситуацию:

– Основной объект мы берем на себя, остальное на вас. Закладываем шурфы, проверяем, ну, все по классике. Если что нашли – втыкаем сторожок, сообщаем мне. Все понятно?

Через час в домик с вестью прибежал сторож Володя: хозяин приехал, можно выдвигаться. Пашка старался успокоиться и не подавать виду, хотя сердце у него заколотилось так, словно хотело унестись к раскопу быстрее тела.

На расчищенной от леса поляне зиял котлован, рядом строители побросали технику: экскаваторы, грузовики и два крана сиротливо теснились в сторонке. Видимо, надолго останавливать стройку хозяин не собирался.

«Ну-ну, посмотрим, будешь ли ты тут строить вообще», – с непонятным ехидством подумал Паша.

Если объект окажется действительно важным, а рядом и еще что-то найдут, то придется бедняге забыть про свою турбазу или переносить ее в другое место. Паша в нюансы законов не вникал, но слышал, что такие случаи уже были.

Жара давила по-прежнему, разбитая грунтовка высушилась на солнце, пошла трещинами. Эдик и Михаил Петрович нацепили кепки, чтобы не угореть, Пашка повязал голову банданой.

У кромки котлована суетилась низкая и пухлая фигурка, то и дело посматривая на часы. Сторож Володя представил:

– Знакомьтесь, Игорь Валерьевич Фадеев. Это он тут главный.

Фадеев притащился на стройку в лакированных ботинках, брюках и темно-синем пиджаке, как будто ехал на деловую встречу, а сюда заглянул просто по пути. Его счастье, что вся грязь давно высохла – как говорил Володя, дождей не видели уже недели две, а светило все пекло и пекло.

Шикарные баки у Фадеева плавно переходили в аккуратную бородку, волосы были собраны в короткий хвостик. Мелкие глазки недовольно разглядывали гостей из-под насупленных кустистых бровей.

– Долго вы, – сказал он вместо приветствия. – У меня тут все четыре дня уже стоит.

– Уж как смогли, – развел руками Михаил Петрович. – Начали бы и вчера, но без вас не пускали.

Фадеев это замечание пропустил мимо ушей:

– Пойдемте. И так времени много потеряли.

Вглубь котлована, уходившего в землю метра на три, вела шаткая дощатая лестница. Фадеев ловко спустился и зашагал дальше, не оборачиваясь.

Объект нашелся у северной кромки ямы – его аккуратно огородили колышками и красно-белой полосатой лентой. Как только Пашка увидел, что именно откопали строители, перед глазами поплыло, а пульс принялся со страшной силой долбиться в голову.

Это оно. Это стоило того, чтобы лететь в такую даль.

Из сероватой почвы торчал край массивной каменной плиты. Она, судя по всему, шла немного под наклоном, так что где-то две трети все еще пряталось под слоем земли, но то, что обнажили ковши экскаватора, уже поражало. Ровную поверхность, местами заляпанную грязью, убористо покрывали символы и рисунки. Даже удивительно, как плиту не повредили техникой, – правда, на уголке виднелся скол, но совсем уж крохотный.

Пашка прикинул на глаз: только эта часть, раскопанная, тянула где-то на метр-полтора в длину и метра на два в ширину. Нехило.

Карартынян присвистнул:

– Них… Ничего себе у вас тут законы Хаммурапи!

– Кого? – не понял Фадеев. – Да хоть Ивана Грозного, вы только пакуйте это дело побыстрее и увозите к себе, у меня и так по срокам жопа.

Эдик хотел еще что-то брякнуть, но Михаил Петрович осадил его взглядом.

– Постараемся. Вы тут ничего больше не находили? Только это?

– Да я почем знаю, я рассматривал, что ли? Копали и копали, вон там горы нагребли – ройтесь, если хотите.

Фадеев опять посмотрел на часы, добавил скороговоркой:

– Все, опаздываю, побежал. – Он хлопнул профессора ладонью по плечу. – Давайте только быстро.

Хозяин стройки проскакал наверх по лестнице, а через несколько секунд все в котловане услышали громкую ругань. Пашка с Эдиком залетели следом и застали необычную картину.

Сторож Володя катался в пыли в обнимку с каким-то мужиком, а охранники Фадеева ломали руки еще одному. Сам Фадеев подпрыгивал рядом и кричал благим матом.

Карартынян шустро достал мобильник и включил камеру, глупо скалясь. Пашка не стал любоваться, как неизвестный возит Володю – хорошего вроде мужика – мордой по корке грязи, и кинулся на помощь. Вдвоем они скрутили дебошира, но Пашке прилетело-таки кулаком в скулу.

– Это еще что такое?! – услышал он встревоженный голос профессора.

– Да задолбали, падлы! – заорал Фадеев, подбежал к поверженному мужику и от души ткнул ему в бок носком дорогого ботинка. Мужик охнул. – Всё лезут и лезут! Я уже с десяток ментам сдал, а они опять тут! Посидят сутки, и опять ко мне. И, главное, забор же везде! Откуда прут?

Охранники тем временем упаковали второго в машину и вернулись к Пашке и Володе. Вскоре оба изрядно помятых мужичка исчезли в салоне внедорожника.

– Ваши фанаты? – спросил Эдик, убирая телефон в карман.

Фадеев зло сплюнул:

– Да уроды местные! У них деревня рядом. – Он махнул рукой куда-то в сторону леса. – Если б я знал, шиш бы тут землю купил.

– А чего они лезут-то? – поинтересовался Пашка. – Тут, кроме ямы, и нет ничего.

– Место у них тут святое, видите ли! Тыщу лет тут елки стояли и белки пердели, никому на фиг оно не нужно было! А тут сразу – святыня наша, не трогайте, мы тут березам молимся! Вот и лезут теперь. То технику ломают, то топливо сливают, то еще чего…

– Эвенки?

– Чё?

– Ну, эвенки, тунгусы, – пояснил Паша. – Местный коренной народ.

Фадеев вдруг задумался:

– Может, и они… Я не знаю. Но если увидите – зовите охрану, я завтра сюда еще несколько человек пришлю. А то они тут все разберут и вас порежут до кучи. А мне оно надо? Ну ладно, бывайте. Этих мы ща выкинем где-нибудь по дороге, пущай потом обратно ножками топают. Отвез бы ментам, да мне не по пути.

Фадеев юркнул в машину, и внедорожник, шурша колесами по грунтовке, укатил восвояси.

– А мне тут уже нравится, – подал голос Карартынян. – Выпить предлагали, Пашке морду набили – прям как на свадьбе. Только тамада так себе.

Михаил Петрович вздохнул:

– Помолчи, Карик… Пора и делом заняться.

III

– Ничего я, Петрович, не понимаю. Чушь какая-то.

Вечерело, темнота медленно накрывала раскопки, закатные лучи отбрасывали багровые блики на поверхность плиты, из-за чего она выглядела совсем какой-то волшебной.

Михаил Петрович вместе с Пашкой взялись за нее сразу же, как отбыл Фадеев. Карартынян только ходил кругами и давал никому не нужные советы. Практикантов, как и условились, отправили разведывать шурфы в остальной части котлована. С плитой провозились до вечера, но зато расчистили почти целиком – теперь получалось рассмотреть ее во всей красе. А рассматривать было что.

Символы – резкие, вытянутые, острые – покрывали примерно две трети артефакта, а в самом низу шли рисунки, изображавшие необычных антропоморфных созданий. У Паши мороз шел по коже, когда он вглядывался в текст, хотя он ничего не понимал. Ему казалось, что тот, кто выдалбливал символы на огромной каменной плите, хотел донести очень важное послание – но вот о чем и кому?

Когда с раскопкой и чисткой закончили, Эдик оттолкнул всех от плиты и замер, впившись в нее взглядом.

– Чушь это, говорю, – повторил он, когда профессор подошел поближе. – Ты уверен, что эта штука старая?

Михаил Петрович пожал плечами. Он настолько заляпал очки пылью и грязью, что Пашка удивлялся, как он еще хоть что-то видит.

– Сейчас точно тебе не скажу. Стратиграфия нам не поможет, тут уже все техникой развезли, никаких срезов почвы не оформишь. Символы и рисунки я не узнаю. А ты, Паш?

Пашка покачал головой. Такое он точно видел впервые, хотя в культуре и мифологии тунгусо-маньчжурской группы разбирался очень недурно. И уж если сам профессор не узнавал стиль, то куда ему соваться?

– Я нашел осколок, – продолжил Михаил Петрович. – Завтра попрошу Фадеева, чтобы отвез нашим в институт. Там все проверят. Но если хочешь знать мое мнение, она не просто старая, она древняя. Поверь моему чутью. Да и не похожа она на новодел.

Карартынян усмехнулся:

– Ну тогда поздравляю – зря вы меня сюда тащили. Потому что вот это – неизвестно что.

– Может, какая-то древняя эвенкийская письменность? – робко предположил Пашка.

Эдик закатил глаза и покрутил пальцем у виска:

– Студент, ну ты-то не лезь! Нет было у них никакой письменности. На кой им она? Все, что есть, появилось ну максимум лет двести назад. Да и то там буквы обычные, а это клинопись какая-то!

– А рисунки?

– С рисунками попроще будет. – Карартынян присел на корточки и показал на жутковатую фигуру в левом нижнем углу. – Вот это Харги. Местный Аид, брат творца людей Сэвэки и хранитель Буни – Нижнего мира. Вишь, у него башка зубастая вместо руки нарисована? Вот это его главная фишка.

– А рядом кто? – включился Михаил Петрович. – Сэвэки?

– Не, – Эдик ткнул пальцем во вторую фигуру. – Это Хедау, местный герой. Первооткрыватель Нижнего мира. Я так думаю, потому что по центру между ними то ли котел, то ли колодец. По преданиям, Хедау его нашел и выпустил смерть. Сволочь он на самом деле, без него бы вечно все жили. А эвенки его героем считают – ну вот с чего?

– С того, что проблему перенаселения решил.

– Да ну! – Карартынян скорчил гримасу. – Тоже мне! А ничего, что Харги хотел вообще всех нахлобучить? И нахлобучил бы по эти самые, если бы не вмешалась Энекан Буга и не запечатала его внизу, в Буни. Вот вам и геройство.

Профессор потер пальцами подбородок, наклонился к картинкам поближе, подвинув Эдика.

– Все это очень интересно, но мало что нам дает, – заключил он. – Но хотя бы понятно, что плита эвенкийская, значит, и язык должен быть их же.

– Да он вообще ни на что не похож! Я уж все перебрал, но это дохлый номер. И если я не знаю, то никто не знает, это я гарантирую.

– Да я в тебе, Карик, и не сомневаюсь. Но текст-то – вот он. Не от балды же автор закорючки эти ставил.

– Не от балды, – согласился Эдик. – Текст явно на слова разбит, а вот тут, тут и вон там – вишь? Тычки такие с черточками? Это на предложения делили, похоже.

– Может, просто до нас никто такого не находил? – встрял Пашка. – Есть же потерянные языки. Манускрипт Войнича вон до сих пор не расшифровали.

Карартынян фыркнул. Он хотел съязвить что-то в ответ, но Михаил Петрович его опередил:

– Кто знает, Паш. Пока возраст не установим – можно только гадать. А на сегодня давайте закругляться, отдохнуть надо.

На обратном пути профессор согнал всех практикантов в кучку и быстро оглядел каждый шурф. Кроме камней и кусков строительного мусора, разведка ничего не принесла, что несколько расстроило Михаила Петровича: он явно надеялся на новые находки.

Наскоро поужинав и умывшись, все завалились в домики. Володя и Сергей, второй сторож, сначала заперли ворота к котловану, а потом еще одни, на самом въезде. Пашка не особо понимал, зачем разделять жилище строителей и саму стройку – чтобы ночью не работали, что ли? Но лезть с вопросами к сторожам не стал.

Михаил Петрович завалился спать первым, Паша тоже юркнул под одеяло, погасив свет. Карартынян лежал на койке, задумчиво уставившись на выключенную лампочку. Хоть он и старался не подавать виду, но вечером Эдик явно погрустнел. Наверное, подумал Пашка, его уязвило, что он не распознал этот текст. Такой опытный и всезнающий, а здесь… Ничем не помог. Да, наверняка это его взбесило.

Думая про плиту, Пашка провалился в сон. Снились залитый лунным светом лес и одетый в шкуры суровый тунгус, который шел открывать дверь в царство мертвых. Но, пройдя через врата, он опять почему-то оказался в том же самом лесу.

Вроде бы потом было что-то еще, но Паша тут же забыл, когда проснулся от болючего тычка в плечо. Над ним нависала встревоженная харя Карартыняна, которая вдруг с жаром зашептала:

– Вставай, студент! Там чё-то происходит!

Пока Пашка протирал глаза и пытался разобрать в темноте хоть что-то, Эдик прокрался к двери и аккуратно ее приоткрыл, впуская лунный луч и прохладный воздух. Михаил Петрович крепко спал, отвернувшись к стенке, – его лингвист будить не стал.

– Иди сюда! – зашипел Карартынян от двери.

Пашка прислушался: издали доносились голоса и какая-то возня. Он лениво, позевывая, натянул штаны и футболку. Эдик топтался у входа и призывно махал рукой:

– Пойдем посмотрим! Вдруг помочь надо кому?

«Так ты и поможешь, ага. Разве что съемку организуешь», – мрачно подумал Паша, но все равно поплелся за Карартыняном. Не пойдешь – загнобит ведь потом.

Снаружи оказалось светлее, чем в домике: луна щедро поливала лучами стройку и лес, к тому же около будки охранников ярко горел фонарь. Где-то вдалеке глухой трубой басила выпь – ее противное пение Пашка узнал бы из тысячи.

Бряцнули ворота к котловану, кто-то громко ругнулся. Паша присмотрелся – в стороне раскопок мелькали огоньки фонариков.

– Володя с Серегой там беснуются, – сказал Эдик тихо. – Слышь? А ну пойдем.

Пашке хотелось спать, а не бродить по стройке ночью. Но раз уж он зачем-то вылез из дома, то обратно идти как-то глупо. И вдруг там и вправду пригодится помощь?

Вдвоем они быстрым шагом миновали будку охранников. Из соседних домиков выглядывали сонные и заинтересованные лица практикантов.

Ворота к котловану были распахнуты, створка покачивалась на слабом ветерке, побрякивая цепью. Лучи фонарей и голоса явно приближались.

Стало зябко – воздух остыл после дневной жары, и теперь холодок лез под тонкую футболку. Пашке стало не по себе. Какой-то практикант догнал их и с ходу спросил:

– Чего случилось-то?

– Да сами не знаем! – огрызнулся Эдик. – Вот пойдем и проверим.

– Они в котловане, – стуча зубами, сказал Пашка. – Вон фонари видно.

В темноте по лестнице спускались осторожнее, но практикант, который плелся позади, все равно споткнулся и чуть не повалил всю компанию на дно. Оказавшись в котловане, Карартынян сложил руки рупором и гаркнул:

– Володь, помощь нужна?!

Охранники возились где-то в районе плиты – один почему-то сидел на земле, второй осматривался вокруг, подсвечивая фонариком.

– Идите сюда! – крикнул он. – Гляньте, кого нам тут занесло.

Серега, как оказалось, восседал не на земле, а на спине у мужика в синей куртке. Мужик сопротивлялся и зло тарабанил на неизвестном Пашке языке.

– Вот так и живем… – вздохнул Володя, посветив мужику прямо в харю. – Почти каждый день нам веселье. Правда, в котлован раньше не лазали, паскуды.

– Вы его как заметили-то? – спросил Пашка.

– Да я случайно шум услышал. Выглядываю, а этот несется к воротам. Откуда только вылез? Но это все фигня, вы на это посмотрите.

Володя направил луч фонаря на землю около плиты – там валялся здоровый холщовый мешок. Почва рядом с ним потемнела от влаги.

– Ну, кто смелый? – улыбнулся Володя. – Не бойтесь, не съест.

Карартынян ткнул Пашку в спину, выразительно подвигал бровями: давай, мол.

Паша брезгливо взялся за горлышко мешка, осторожно потянул. В нос ударил терпкий, чуть металлический запах.

– Мать твою! – взвизгнул Пашка, отскочив от мешка на полметра. – Там что-то живое!

– Было живое, – проворчал Серега, куском проволоки усердно закручивая руки мужику в синей куртке. – Этот придурок дохлого оленя притащил. Свежего еще, вон кровищи натекло. Ну, не целиком, конечно, кусками. Сектанты хреновы.

– А ну-ка погоди!

Карартынян присел на корточки к морде нарушителя и пробормотал что-то непонятное. Мужик не отреагировал. Тогда Эдик добавил еще пару фраз, показал пальцем на плиту. Мужик помолчал еще немного, но все-таки ответил.

– Говорит, что дары принес, – перевел Эдик.

– Кому?

– Не кому, а чему. Вон той здоровой штуке, которую мы сегодня весь день копали.

– Подожди! – удивился Володя. – Ты его балаканье понимаешь, что ли?

– А для чего я сюда приехал? Ну ясен пень, что понимаю! Он на эвенкийском лепечет.

Эдик спросил еще что-то, мужик нехотя отвечал.

– Говорит, что село у них тут рядом, древнее, типа. Живут сами по себе, даже русский мало кто знает.

– А прут-то сюда нафига?

– Ща.

На этот раз мужик говорил долго и обстоятельно. Эдик только щурил глаза, вслушиваясь в хриплый голос.

– Место, говорит, святое. Они его тыщу лет охраняли, пока Фадеев не приперся. И еще говорит, что они все равно нас прогонят, у них там шаман сильный и все такое.

– Ну это мы еще посмотрим! – Серега поднялся и рывком поставил мужичка на ноги. – Ладно, наговорились, и хватит. Я его сейчас за забор выкину. А вы спать идите, а то завтра чё-нить не то откопаете. Тогда к нам не только эти полезут.

Охранник мощно толкнул мужика перед собой, прикрикнул. Тот уныло побрел к лестнице, опустив голову. Но через пару шагов остановился, развернулся к Карартыняну и со злобой прокаркал несколько слов, брызгая слюной.

Эдик помрачнел.

Пашка обхватил себя руками, растер плечи – он промерз до самых костей. Изо рта выплывали сгустки пара.

– Что он там еще вякнул? – поинтересовался Володя, провожая уходящих взглядом.

– А?.. – Карартынян как будто сначала и не расслышал вопроса, но потом встряхнулся и сообразил. – Да так. Сказал, что Харги заберет нас всех. Но меня в первую очередь. Эх, надо было ответить, что я польщен.

IV

Фадеев не соврал: следующим утром на стройку прибыли еще четыре хмурых охранника, им пришлось выделить отдельный вагончик, потому как в сторожку всей компанией они уже не влезали. Пашка выдохнул – не то чтобы местные мужики его сильно пугали, но все же спокойнее, когда знаешь, что ночью не притащится еще один псих с трупом оленя в мешке. Да и кто знает – на этот раз олень, а что потом? Во что они вообще верят?

Нет, Пашка хорошо знал эвенкийскую мифологию, их языческие верования, их обряды. Но никогда не слышал, чтобы тунгусы поклонялись какой-то плите и приносили ей в жертву животных. Что-то новенькое. Наверное, рассуждал он, это малочисленное племя, про которое все давным-давно забыли. Или помнили, но особо не лезли – живут себе люди в глуши, и пусть. Вот они и жили, пока не появился Фадеев со своей турбазой.

Карартынян вдоволь нафоткал плиту, Михаил Петрович отправил в город отколотый кусочек – передал через водителя, который привез новых охранников, – и созвонился с институтом. Теперь оставалось только ждать и заниматься разведочными шурфами.

Жара немного спала, но Пашу поразила другая напасть: окончательно озверев от комариной орды, он густо облился репеллентом. Кто ж знал, что у него на эту химию такая адская аллергия. Целый день он краснел и чесался, а Карартынян ржал как конь и упражнялся в остроумии: назвал его то красной девицей, то красноармейцем, то Павлом Красно Солнышко. Пашка злился, но молчал.

В обед, когда всей гурьбой заваливались в столовую, Паша заметил, что парочка охранников из новеньких бегут к въездным воротам. Чуть погодя к ним присоединился и Володя.

Карартынян тоже засек переполох.

– Опять концерт?! – весело сказал он и засеменил за охранниками, забыв, что еще пять минут назад стонал от голода на весь котлован.

Охранники, встав у ворот, переговаривались между собой. Напротив, метрах в десяти на дороге, устроился очередной мужичок. Он стоял расслабленно и как будто не собирался рваться на территорию, но на сторожей из-под густых темных бровей посматривал сурово.

Мужик был в простой серой куртке, штанах защитного цвета и потертых сапогах. Руки спрятал в карманы. Бородатый, черноволосый, весь какой-то заросший – неровные патлы свисали до плеч, прикрывали глаза. Его губы беззвучно шевелились, словно он напевал что-то себе под нос.

– Он уже с час тут стоит, – сказал Володя, увидев Эдика и Пашку. – Это как минимум. Я прикрикнул сначала, но ему хоть бы хны.

– А прогнать?

– Пробовали. В лес убегает, а потом опять сюда.

Двое из новеньких как раз вылезли за ворота и попытались зайти к мужику с разных сторон. Но тот ждать не стал – развернулся и галопом помчался в тень деревьев.

– Ну вот и что с ним делать?! – всплеснул руками Володя. – Стрелять, что ли? Совсем оборзели.

Пашка хмыкнул. Не на что тут смотреть, обедать пора. Стоит за оградой – ну и пусть себе стоит. Раз на стройку не лезет. Да и охранники здесь, если что.

Он уже успел порядком отойти от ворот, когда заметил, что Карартыняна рядом нет. Оглянувшись, увидел, что Эдик все еще стоит на въезде и тупо пялится в лес. Володя что-то ему говорил, но тот даже не кивал.

– Карик! Ты идешь или нет? – окликнул Пашка. – Жрать же хотел.

Эдик вздрогнул. Потерянно посмотрел сначала на охранников, потом на Пашку, тряхнул головой, словно сбивая сон.

– Задумался я! – брякнул он, когда догнал Пашку в столовой и уселся рядом. – Бывает.

– Чтобы ты, да задумался? – усмехнулся в усы Михаил Петрович, попивая компот. – Тебе несвойственно.

– Ага, – только и сказал Карартынян.

До вечера Пашка откровенно скучал – делать было совершенно нечего. Расчесы на теле уже не так донимали, профессор лениво шпынял практикантов, а Эдик необычно притих и молча рассматривал плиту.

Стемнело. В какой-то момент Пашке показалось, что Карартынян, все так же стоящий над плитой, бормочет что-то себе под нос. Он осторожно подкрался к лингвисту, неуклюже перелезая через колья и разметку шурфов, но уловил только самый конец фразы:

– Что там, то и здесь. Там и здесь.

Чуть не грохнувшись в очередную яму и чертыхнувшись, Пашка решил больше не таиться, позвал громко:

– Карик, ты чего там?!

– А?

Эдик обернулся, его взгляд забегал по сторонам, будто он сразу и не понял, кто его зовет. Фонарь, который провели к плите еще накануне, высвечивал его фигуру со спины, и с такого ракурса Карартынян казался выше и внушительнее, чем обычно.

– Ты чего там бормочешь, говорю?

– Да… Так. Не понимаю я. Ничего не понимаю.

Карартынян сел на корточки, снял кепку и помассировал виски пальцами. Прохладный ветерок приятно поддувал в спину, практиканты возились рядом, посмеиваясь и убирая инструменты.

– Ты про Харги в курсе же? – спросил Эдик.

– Спрашиваешь. Да ты и сам же говорил.

– Ага. Этот мужик вчера… – Карартынян помолчал, но потом быстро добавил: – А, да забей. Знаешь, зачем им шаманы?

– Ну…

– Чтобы души мертвых в Нижний мир уводить, – не дал договорить Карик. – Они считают, что там внизу такие же земли, как у нас, только немного другие. И души там живут после смерти. Но как бы вверх ногами все. Перевернуто. – Он похлопал ладонью по земле, подняв облачко пыли. – И у нас Сэвэки ходит, а у них Харги. Каждому свое. И лучше бы им не встречаться. Вот такие дела, студент. М-да…

Паша не отвечал. Он и так все это знал. Карартынян метнул на него раздраженный взгляд и махнул рукой:

– Ладно, пошли назад уже, устал как собака.

«Было бы от чего. Ерундой занимался весь день», – пронеслось в голове у Пашки, но вслух он ничего не сказал.

Если этой ночью Пашке что и снилось, то он не запомнил. А выспаться ему опять не дали.

Краем сознания он уловил неясный шорох и открыл глаза, пробиваясь взглядом сквозь густоту мрака. Хотел обматерить навязчивого лингвиста, но его хари на этот раз рядом не наблюдалось.

Пашка сел на койке и осмотрелся. Профессор мирно похрапывал напротив, свет из окошка падал на его спокойное лицо. Кровать Карартыняна пряталась в темноте и была не так хорошо видна, но, даже не успев привыкнуть к мраку, Пашка сразу понял: что-то изменилось.

Койка оказалась пустой. Одеяло кучкой валялось на полу, а подушка съехала почти на тумбочку.

– Это еще что?.. – прошептал под нос Пашка.

Снаружи не долетало ни звука. Эдик, конечно, чудак, но не настолько, чтобы ночью гулять по стройке в одиночку. Может, ушел к охранникам? Все равно странно, что один, – не похоже на него. Карартынян хоть вечно и строит из себя невесть что, но на деле трусоват. Это все знают.

Плюнув, Пашка влез в футболку, нацепил поверх толстовку – мерзнуть, как вчера, не хотелось. Выглянул из домика: рядом точно никого, только окошко у сторожей светится. Они-то не спят, но там ли Карик?

Стройка утонула в тишине, хотя и не полной: деревья плавно шептались на ночном ветерке, еле слышно гудел фонарь у будки охранников. Но Пашка был бы рад услышать голоса или топот, что угодно, лишь бы не чувствовать себя таким одиноким и уязвимым. Пусть он и знал наверняка, что рядом целая толпа людей, однако сейчас, в темноте, глядя на сплошную стену берез и лиственниц за забором, как никогда ощущал себя мелким и беспомощным. Отчего-то вспомнился вчерашний сон.

Проклиная Карартыняна на чем свет стоит, Пашка хотел уже зашагать к охранникам, но чисто машинально глянул в сторону ворот и замер как вкопанный.

Свет от прожектора еле дотягивался до въезда, однако даже в тусклом ореоле хорошо различалась темная фигура, притаившаяся на дороге. На том же самом месте, что и днем. А с этой стороны, прямо перед воротами, маячил еще один силуэт – низкий и щуплый.

«Карик, твою мать…»

Паша сжал кулаки и быстро зашагал к забору. Грязь хрустела под ногами, звук собственных шагов отдавался в ушах гулким эхом. Казалось, что по сторонам, справа и слева, из лесной чащи на него смотрят десятки глаз, следят, ждут, когда он подберется поближе, и тогда…

Пашка остановился. Сердце забилось как бешеное. Карартынян, если это был он, наверняка услышал его, но даже не шелохнулся. Тот, за забором, – тоже, но Пашка всем нутром чувствовал его буравящий взгляд.

«Лучше позвать. Если не отзовется – бежать к охране».

– Карик! Эдик! – позвал Пашка не особо громко. Двое у ворот его точно услышали бы, но будить вообще всех он не собирался. Да и отчего-то страшно было кричать во весь голос.

Фигуры не сдвинулись.

– Черт…

Паша не знал, что делать. Идти к воротам жутко, поворачиваться к этим спиной – тоже. Но не стоять же тут всю ночь!

Развернувшись, он все-таки поспешил к охране, шустро переставляя ноги и запинаясь на ходу. Если сзади раздастся хоть малейший шорох… Кожа на спине покрылась льдом, внутренности сжало в комок.

Он не сразу заметил, как ему навстречу выполз заспанный Серега. Тот посветил в лицо фонариком:

– Ты чё это?

– Я… Там… – Язык заплетался, во рту пересохло. – Короче, там опять… У ворот. Стоит кто-то.

Серега поглядел подозрительно, но потом кивнул:

– Ну, пойдем посмотрим.

Вместе они двинулись обратно. Охранник с фонарем шел впереди, Пашка поспевал за ним.

– Ты его как увидел-то? Не спится, что ли?

– Да я… Там Карик. То есть Эдик. Я проснулся, а его нет.

Сторож бросил через плечо усталый взгляд, покачал головой:

– Ну и странный вы народ…

Пашка уже испугался, что у ворот никого не будет и Серега разозлится, но оба силуэта до сих пор проглядывались в смутном луче прожектора. Охранник прибавил шагу.

– Эдик, ты там, что ли?

Клинышек света от фонарика уперся в лицо ближней фигуре. Пашка облегченно выдохнул – и вправду Карик. Но какой-то отстраненный. Во все глаза пялится на дорогу, нервно теребя пальцами рубашку. Рот приоткрыт, точно собирается заговорить, но никак не решится.

На окрик Сереги лингвист не отреагировал, а когда тот похлопал его по плечу, вздрогнул и клацнул зубами.

– Ты чего? – глупо спросил он охранника.

– Это я тебя должен спросить. Ты чё ночью шляешься?

– Я?.. – Карартынян судорожно огляделся. – А… Да это. Заснуть не мог, а тут ворота гремят. Ну и я пошел. Посмотреть.

Серега поскреб подбородок:

– Ну-ну.

Оставив Карартыняна, он направил луч за забор – свет скользнул по фигуре на дороге, но резко метнулся вниз. Пашка не успел ничего рассмотреть. Только что-то серо-розовое и бесформенное мелькнуло на периферии.

Серега ругнулся. Его рука слепо ткнулась к кобуре на поясе, пальцы расстегнули застежку.

– Так, парни, топайте отсюда, – сказал он серьезно. – Ну? Идите уже, с этим сам разберусь. Топайте, говорю!

– Твоих позвать?

– Сам позову, рация мне на что? Валите уже, ну!

Эдик зло сощурился, но отвечать не стал, а просто побрел обратно к дому. Пашка припустил за ним. Позади затрещала рация, Серега что-то глухо проговорил.

– Ты чего не отзывался, зараза?! – прошипел Пашка. – Я ж тебя звал!

– Чё? Не слышал я ничего. Отстань, студент.

Вместе юркнули в домик, Паша сразу залез под одеяло – скинул только толстовку и ботинки. Карартынян долго возился, шуршал одеялом, но все-таки улегся.

Сон упорно не шел. Пашка все вспоминал непонятное пятно, смутно мелькнувшее, когда Серега посветил на забор. Тот тип днем был в серой куртке, а здесь… Тоже сероватое, но как будто на этот раз мужик высоко закатал рукава. Что за чушь? И почему Серега так всполошился? И Карик точно брешет – ну не мог он не слышать! И стоял там, как дурак, слишком долго – разговаривал с этим, что ли? Странно.

Под утро Пашку таки сморило, но встал он разбитым и не выспавшимся. Михаил Петрович ковырялся в рюкзаке: вытаскивал свертки носков, свитер, пенал с ручками, блокноты – искал сумку с таблетками. Карартыняна и след простыл.

Но не успел Паша размяться и сонно поплестись к умывальнику, как их лингвист ввалился внутрь, ошалело сверкая очами:

– Парни, у нас беда. Серега пропал!

V

– Ну не в лес же он убежал, в самом деле!

Когда Пашка выполз из домика, прикрывая глаза от солнца, вся стройка бурлила, точно разворошенный медведем муравейник. Володя поставил на ноги всех, кричал, ругался и выпытывал.

Заметив Пашу и Карартыняна, охранник бросился к ним – выглядел он так, будто повяжет обоих, не задавая лишних вопросов.

– Ночью слышали что-нибудь? – спросил он, пожевывая губу.

Карартынян пожал плечами:

– Я дрых как суслик, Володь.

Пашка оторопел. Это еще что за новости? Эдик врал с таким невозмутимым лицом, словно на самом деле проспал всю ночь. У него и раньше такое неплохо выходило, лиса он все-таки, но сейчас-то? Человек же пропал!

– Ты чё, Карик? Ты… ты совсем?.. – Многое хотелось выдать, но слова не шли на язык. – Мы же вместе его ночью видели! И ты не сказал никому?

Володя выпучил глаза, его рука скользнула к кобуре, прямо как у Сереги ночью, но в последний момент остановилась. Пашкино сердце пропустило пару ударов.

– Где… Где вы его видели? – проговорил Володя медленно, но это спокойствие явно давалось ему с трудом. – Эдик, если ты мне врешь – я за себя не отвечаю. Ну?

– Да с чего мне врать?! – вспылил Карик. – Студент, ты совсем последние мозги растерял? Кого мы и где видели?!

Пашка не знал, что и сказать, мысли в голове вертелись ураганным потоком. Что происходит? Зачем Карик врет? Ну не приснилось же все ему!

Из домика показался Михаил Петрович, щурясь от яркого света. Увидев Володю, он собрался поздороваться, но запнулся в самом начале.

– Что у вас тут случилось? Эдик?..

– У нас студент лунатит и сказки рассказывает – вот что случилось. – Карартынян сложил руки на груди и с неприязнью посматривал на Пашку.

Володя тоже растерялся.

– Па-аш? Что было ночью? Что ты видел?

Собравшись, Пашка рассказал все подробно: как Карик его разбудил, как стоял у ворот, как пришел Серега, как потом отправил их назад.

– Точно, он же по рации с кем-то говорил! – вспомнил вдруг Пашка. – Когда мы уходили.

– Не говорил он ни с кем. – Володя показал пальцем на домик, в котором поселилась недавняя подмога. – У них там двое дежурили, у нас один канал. Никто ничего не слышал.

Пашка чувствовал себя нашкодившим ребенком, которого отчитывают взрослые. И черт бы с ним, если бы ситуация не такая серьезная…

– Я… Я не знаю… – промямлил он наконец.

Сторож потянул его за рукав:

– Пошли. Покажешь, где и кто стоял.

Вокруг бродили взволнованные практиканты, двое охранников прочесывали периметр у забора. Комары тут же облепили руки, шею и лицо, но Паша даже не стал отбиваться.

– Была его смена, – по пути рассказывал охранник. – Я дремал как раз. Утром встаю – его нет. Рация не отвечает. Пока вы дрыхли – мы все облазили. Как в воду канул.

У ворот ничего не изменилось – все те же засохшая грязь, дорога за створками и лес чуть позади. Следов не найти – отпечатываться не на чем. Володя с Пашкой осмотрели каждый сантиметр, но ничего не отыскали. Карартынян стоял чуть в сторонке и надменно наблюдал за их стараниями.

– А вот там, – указал Пашка на дорогу. – Еще кто-то был. Из местных. Как вчера днем.

Володя вышел за ворота, нагнулся, всматриваясь в почву:

– Здесь?

Пашка подобрался ближе. На том месте, куда указывал Володя, он увидел неровную лужицу. Вода поблескивала на солнце, в нос ударил смрадный запах. А по самой середке лужи легко проглядывались отпечатки ног. Босых ног.

– Это что за хрень?!

– Понятия не имею, – пробурчал Володя и посмотрел на Пашку уже не так скептически, как раньше. – Но если ты не врешь, значит, врет ваш Эдик. Но на хрена?!

Пашка устало пожал плечами. Если бы он знал!

Однако Карик стоял на своем: он всю ночь спал и ничего не видел. Пашка еле сдержался, чтобы не двинуть кулаком в эту нахальную морду, но это ничего не решило бы. Со злости он наорал на лингвиста, но тот только посмеялся в ответ.

– Как обратно приедем, я тебя лично к психиатру отведу, – сказал он и пошагал к котловану, словно ничего не случилось.

Навстречу уже спешил профессор. С его лысины каплями катился пот, а щеки раскраснелись от натуги.

– Ребята! Ребята! Быстро за мной! – Тут Михаил Петрович повернулся к угрюмому сторожу. – Володь, звони вашему Фадееву. Надо что-то делать.

Пашка простонал. Ну что еще-то? Что теперь произошло? В голове промелькнула масса вариантов: от холодного тела Сереги в котловане до разбитой на кусочки плиты. Профессор казался взволнованным и напуганным, так что любая версия имела право на жизнь.

Но того, что увидел Пашка в котловане, он ну никак ожидать не мог.

Плиту никто не ломал, и, слава богу, мертвого охранника рядом не было. Артефакт все так же лежал на дне ямы, но… метрах в двух от старого места. А там, где он раньше находился, зиял ровный провал каменного колодца.

У Паши упала челюсть. Он смотрел в темноту колодца и почти не дышал. Даже Карартынян, похоже, обомлел не меньше. Практиканты столпились вокруг, но не рисковали подходить ближе, с опаской косясь на зев пропасти.

– Это как вообще? Что это такое? – наконец-то подал голос Эдик. – Она же весит как хренова гора.

– Так местные, небось, – сказал кто-то за спиной.

– Ее толпой не поднять, какие, к бесам, местные?!

– И колодец откуда? Как его за столько лет не засыпало и не развалило? – выдал Пашка с трудом.

Михаил Петрович дышал тяжело и с хрипотцой – забег по стройке дался ему непросто. Поэтому и ответил он не сразу:

– Так, ребята, слушайте все. Я многое повидал в жизни, но такое – впервые. Так что знаю не больше вашего. А еще я считаю… И не спорьте! Считаю, что оставаться нам тут теперь опасно. Да и что мы сделаем? Тут уже полноценная группа нужна, с техникой, аппаратурой. Мы свою работу выполнили. От нас требовалась оценка артефакта и места – мы все провели, к нам вопросов нет. Всем все понятно?

Практиканты неуверенно закивали, кто-то – с радостью. Пашка кивнул тоже, а Карартынян только фыркнул.

– Ну, тогда пойдемте. Скоро приедет Фадеев, а там и решим, когда нам выдвигаться.

Толпа медленно рассасывалась, Михаил Петрович отправился отдыхать, а Пашка с Эдиком не могли оторвать взгляда от тягучей черноты колодца.

Насколько он глубокий? Что там, внизу? И зачем его строили, закрывали плитой? Вопросы метались в черепушке Паши, зудели хлеще комариных укусов.

– Вот вам и Нижний мир, – сказал вдруг Карик.

Он порылся вокруг себя, вытащил из почвы камешек и метнул в дыру. Камень пропал без звука.

Карартынян присвистнул, развернулся и уверенно пошагал к лестнице.

– Что тебе сказал тот мужик? – вспомнил Паша.

Эдик притормозил:

– Чё?! Ты опять со своими снами доставать будешь?

– Я не о том. Когда его у плиты с… мешком повязали. Ты мне вчера хотел сказать, но не стал.

Карартынян не ответил. Его щуплая сгорбленная фигурка выглядела слишком мелкой и жалкой на фоне широкого котлована.

– Что он тебе сказал?

Эдик пнул ботинком камешек. Пашка уже не ждал, что он ответит, но тем сильнее удивился, когда услышал:

– Он сказал, что под плитой их бог.

Карик уходил, сбивая колышки с шурфов, а Пашка потерянно смотрел ему вслед.

VI

Фадеев заявился часа через два – сначала бесновался у будки охранников, а потом нагрянул в дом к профессору. Выглядел он точно так же, как и в первый раз, но Пашка поставил бы что угодно, что костюм, брюки и ботинки на нем совершенно новые, просто в том же стиле. Хозяин стройки усердно делал рассерженный вид, но наверняка растерялся не меньше, чем все остальные.

Михаил Петрович быстро расписал ему ситуацию: Фадеев охал и ахал, матерился, смотрел на часы, но в итоге смирился с тем, что о стройке пока придется забыть. Уходя, он пообещал, что к утру пригонит трансфер сразу на всех.

– Зачем я в это влез? На кой черт? Дернуло меня! – жаловался Фадеев. – Если б не эти уроды патлатые… Свалили бы отсюда на фиг и богов своих заодно прихватили! Только людям мешают.

Его причитания доносились снаружи еще с пару минут, потом стихли. Пашка, Карартынян и профессор подавленно молчали.

До вечера никто не вылезал из дома, все замкнулись в своих уголках и занимались кто чем: Михаил Петрович листал блокноты с записями и рисунками, Карик читал книгу, а Пашка просто размышлял, закинув руки за голову.

Он многого ждал от этой экспедиции. Ждал, что вот теперь-то станет настоящим археологом. Раньше его никто не воспринимал всерьез, хотя он уже два года как числился полноправным сотрудником института. Но Карик все равно называл его студентом, а профессор видел в нем ученика и подмастерье, но никак не коллегу. Эта поездка… Вряд ли бы что-то изменила, на самом-то деле, но Паша воспринимал ее как отправную точку, как перелом, после которого все пойдет по-другому.

И начало воодушевило. Древняя плита со странными рисунками и знаками, местные легенды… Но что будет теперь? Михаил Петрович напишет в отчете, что они ничего не выяснили. Это разве достижение? Расчистить артефакт и уехать домой?

Стало невыносимо тоскливо.

Когда сумрак почти залил стройку и котлован, Михаил Петрович скрылся за дверью – подышать воздухом, как он сказал, а Пашка двинул следом, потому что от одной мысли остаться наедине с Кариком его тошнило. Эдик зачем-то врал про свой ночной поход, и это не давало покоя. Что еще он скрывает? В чем обманывает?

Профессор устроился на лавочке у домика, а Пашка некоторое время поплутал по стройке, заглянул к Володе. Серегу так и не нашли, приезжала полиция, но развела руками и отправилась в поселок к местным, потому что уж кто-кто, а они выглядели подозрительнее всех. Паша готовился отвечать на расспросы, но ни его, ни Эдика почему-то не тронули. Это удивило.

Чувство вины грызло его изнутри, как будто он, а не Карик, нагло врал Володе в лицо. Но ничего с этим Пашка поделать не мог.

Возвращаясь, он заметил, что Михаил Петрович разглядывает что-то на экране телефона, странно посматривая на лес за забором.

– Паш, глянь-ка сюда, – сказал он, когда Пашка устроился на лавке рядом. – Чего видишь?

Профессор указал рукой на лес, как будто там, среди деревьев, кто-то затаился.

– Забор и лес вижу.

– А дальше?

– Да лес там только. И холм вон еще.

– Так… – Михаил Петрович сунул ему под нос телефон. – А здесь?

На экране светилась фотка с пейзажем: лес, небо и кусок забора по нижнему краю.

– То же самое. Вы чего, Михаил Петрович?

– Я это снял, когда мы приехали. Жене показал, в какую глушь мы забрались. Вот с этого самого места. – Профессор похлопал по скамейке. – А теперь гляди опять. Ничего не замечаешь?

Пашка всмотрелся – что там можно найти среди стволов? Хотя… Да нет, быть не может.

– Холма нет.

– Холма нет, – тихо повторил профессор. – А сейчас есть.

Вдалеке над лесом четко выделялся бугор, поросший деревьями. Пашка не мог вспомнить: замечал он его раньше или нет? Вроде нет, но он особо природу и не разглядывал.

– Я уж думал, что с ума схожу, – продолжил Михаил Петрович. – Но раз ты тоже видишь, то дело не во мне.

– Может, вы все-таки не здесь снимали?

– Здесь. Видишь, вон там лист забора помят? Смотри – вот он на фото. А теперь я сделаю так. – Профессор открыл камеру, щелкнул снимок. Показал Пашке: – Во, видел? Точно тот же ракурс. Но теперь холм есть.

Оба замолчали. Над стройкой повисла непривычная тишина – не галдели практиканты, не бродили мимо охранники, не шумел ветер. Воздух остывал, наливаясь прохладой.

– И что это значит? – спросил Пашка.

– Я уже и знать не хочу. Хорошо, что уедем завтра. Недоброе тут место, Паш, сердцем чую.

VII

На этот раз сон сморил быстро, стоило только коснуться головой подушки. Грезился темный и чужой лес; он становился все больше и больше, вытягивался вверх, нависал колючей крышей, закрывая небо. Пашка шел по этому лесу, продирался сквозь ветки, царапал кожу. Ноги тянули вперед сами, хотя идти не хотелось: страх давил на грудь, душа кричала, моля остановиться. Но вот деревья расступились, и Пашка вновь заметил холм – ломая стволы лиственниц, он несся к нему навстречу.

Паша вскочил на кровати, задышал часто. Свежий и чистый воздух проник в легкие, успокоил сердце и нервы. Взгляд зацепился за прямоугольник на полу – свет точно вырезал кусок из темной материи ночи.

Дверь была распахнута настежь.

Пашка оглянулся, уже заранее зная, что увидит позади. Карартынян ушел. Опять.

Злость зажглась в груди, захотелось взвыть. Если этот урод снова натворит дел, его бы сразу сдать в полицию, а еще лучше – в психушку. Серега уже пропал из-за него, а что дальше? Сам прибьет кого-нибудь?

Наскоро одевшись, Паша выбежал наружу. Прожектор горел ярко, как обычно, но лингвиста нигде не было видно – ни у дома, ни у ворот. И если Карартынян не пошел ночью в гости к соседям, что бредово само по себе, то мог утопать только в одно место.

В котлован.

Повторять своих ошибок Пашка не собирался – поднял сначала Володю, потом остальных охранников. Толпой куда проще – теперь, случись чего, ему точно поверят, да и вряд ли кто-то рискнет напасть на всех сразу, как вчера на Серегу (а что того утащили местные, Паша почти не сомневался).

Ворота к котловану свободно болтались на петлях. Пашка бросился вперед, выставив перед собой фонарик, который прихватил у сторожей. Сами охранники топали позади, не отставали. Сияющие кружки выхватывали из темноты камни и грязь, провал ямы, белеющую во мраке лестницу.

В котловане кто-то говорил, нараспев читая слова, точно молитву.

Паша слетел по лестнице, чуть не споткнулся, подвернул ногу, но не заметил боли. Володя что-то крикнул вслед – звук его голоса потонул в вязком воздухе ямы, зато распевная речь как будто только наливалась силой, вползала в уши.

Карартынян нашелся у плиты. Он стоял у колодца, смотрел вниз и громко пел. Пашка, не думая, схватил лингвиста за рукав и одним движением развернул к себе.

Глаза у Эдика закатились, открывая белки с прожилками капилляров. Он пошатывался на месте, но продолжал говорить – Пашка не понимал ни единого слова.

– Паш, отойди от него! Отойди, говорю!

Володя отпихнул его в сторону и с оттягом ткнул Карартыняна кулаком в живот. Эдик тут же заткнулся, разевая рот, как рыба, в тщетных попытках вдохнуть.

Котлован тряхнуло, земля задрожала в конвульсиях, сбивая с ног. Уши заложило от жуткого грохота, пыль взвилась клубами, забиваясь в нос и глаза. Кто-то рядом закричал.

Пашка кубарем покатился к колодцу, неудачно влетел в камень локтем, разбив его в кровь. Почва прыгала под ним, подкидывала его – челюсть клацнула, зубы впились в кончик языка, во рту полилось теплое. Паша ничего не видел и не слышал, кашель раздирал легкие.

Потоки воздуха бесновались вокруг, завывали, хлестали по коже песком.

В плечо впилась чья-то рука. Пашка еле разлепил глаза – в шаге от него сквозь завесу мелкой пыли выделялась розовая рубашка Карартыняна. Лингвист стоял на четвереньках и пытался перекричать бурю, но слова уносило ветром, гулом и рокотом раздираемой тверди. Эдик упрямо тянул его за рукав, куда-то показывал, отчаянно плевался.

Пашка уперся коленями, попытался встать, но тут же завалился назад, увлекая за собой Карартыняна. Буря и тряска исчезли, уступая место кромешной тьме. Пашка словно повис в воздухе, а потом удар выбил воздух из груди, и сознание погасло.

Он не знал, сколько пролежал в отключке, но когда очухался, первым делом подумал: ну вот и смерть пришла. Мрак застилал все, зрение будто отказало, спина и локоть невыносимо ныли. Пашка машинально полез в карман, нащупывая знакомый брусочек. Пальцы привычно ткнули в кнопку – экран загорелся, яркость выбила слезу.

Так, он жив и не ослеп. Но где он тогда?

Включив фонарик и мысленно порадовавшись, что телефон не разбился, Пашка огляделся. С трех сторон его окружали гладкие каменные стены, сверху нависал низкий потолок, почти касаясь волос на макушке. Вместо четвертой стены виднелся прямоугольник прохода, уходящий в черноту. А рядом на полу нашелся колодец. Точно такой же, как и в котловане на стройке.

Сердце выдавало бешеный ритм, паника подкатывала к горлу. Как он тут оказался? Что это за место? Там, в яме, все сошло с ума, земля вспучилась, его схватил Эдик, они вместе упали… Куда?

Кроме колодца – некуда. Но вот же он, в двух шагах! А наверху потолок. Так откуда и куда он мог упасть?

Голова закружилась. Пашка оперся о ближайшую стену, кожей почувствовал тонкие канавки на поверхности холодного камня. Символы. Как и на плите. А еще – рисунки.

Многие фигуры он узнал сразу: вот Хедау выпускает Харги, даруя людям смерть, но не понимая, что та заберет всех; вот Энекан Буга изгоняет злого бога обратно. А дальше…

Когда Паша наткнулся на аморфную кривую кляксу, то непроизвольно отшатнулся. Она вызывала отторжение, неизвестный древний художник нарисовал очень живую картинку: раздутое тело, руки без кистей, ноги разной длины, вместо головы – зубастая пасть.

Имя всплыло само: Кандыках. Уродливый слуга Харги.

Образ смутно возник в памяти, перед взором почему-то встала картинка: Серега у ворот, светит фонарем на дорогу и…

Уже не важно.

Собравшись с мыслями, Паша набрал номер Михаила Петровича. Сигнала нет, ну еще бы. Наудачу он вытащил симку и вставил снова на место, но это, конечно, не помогло.

От затхлого и терпкого духа подземелья его подташнивало.

Шурх!

Легкий шорох залетел в комнату из коридора впереди.

– Эдик? Эдик, это ты?

Голос отразился от стен, больно вонзился в уши. Никто не ответил. Пашка до сих пор злился на Карартыняна, однако сейчас отдал бы все на свете, чтобы увидеть его рожу – хитрую, наглую, но все-таки свою. Живую.

Подсвечивая перед собой фонариком, Пашка побрел к проходу. Путь резко поворачивал через пару метров, превращаясь в длинный ровный коридор. Все тело болело, на правую ногу было не наступить, но Пашка, сцепив зубы, тащился дальше. Порой попадались развилки – одинаковые тоннели уходили в разные стороны, ветвились, но Паша упрямо пер вперед, не поворачивая. Так, думал он, хотя бы не заблудишься – всегда можно вернуться. Но где Эдик? Где хоть кто-то?!

Тоннели окончательно превратились в лабиринт. Кое-где Паша разбирал письмена и рисунки на стенах, иной раз – крупные знаки, похожие на стрелки.

Дышалось плохо: бронхи саднили, и хотелось раскашляться.

Пашку мутило, он дважды падал, и каждый раз все труднее было подниматься.

На очередной развилке он остановился – из тоннеля справа послышался тихий стон. Идти туда было страшно до жути, но оставаться одному в этом месте… Невыносимо.

Осторожно ступая, Паша повернул – телефон дрожал в руке, ладонь вспотела. С каждым шагом стоны и всхлипы становились громче, неумолимо приближаясь. По полу тянулся длинный бордовый след, но Пашка старался на него не смотреть.

Коридорчик вильнул еще раз и уперся в мелкую комнату.

«Эдик, только бы это был ты!»

Карартынян и правда нашелся в комнатке – он скорчился калачиком у стенки, закрыл лицо ладонями и рыдал. Но на него Пашка не смотрел, не в силах оторвать взгляд от того, что маячило на середине тупика. Того, в чем он не сразу узнал охранника стройки.

Потому что Серега больше походил на кашу из костей и мяса, чем на человека. Голова свернута набок, кости переломаны, словно хрупкие тонкие веточки.

Грудь охранника напоминала расцветший бутон – вырванные ребра торчали ломаным веером, обнажая склизкие органы.

Кровь уже засохла рваным бурым пятном, в шаге от трупа валялись клочки одежды и разбитая рация.

Пашка сполз на пол, его тут же вывернуло, желчь обожгла пищевод и гортань. Всхлипы у стены затихли, и ускользающим кусочком сознания он услышал:

– Паш… Это ты?

Карартынян подхватил его под руки, вытянул в коридор – откуда только силы взялись. Пашка ничего не соображал, а Эдик шептал ему в ухо:

– Паша, прости меня, я не хотел, Паша, я… Это они все, эти твари, они в меня кого-то впихнули, слышишь, я не хотел! – Слезы ручьем лились у него по лицу, он тряс Пашку за плечи, хлопал по щекам. – Паш, не проваливайся, слышишь, я один тут не смогу! Давай, надо вставать, надо!

– Зачем ты все это… – Голос хрипел, Пашка отплевывался на каждом слове. – Зачем? Мы же…

– Это не я! Пойми ты! Они меня выбрали, я думаю, наверное, потому что я их язык понимаю. Тот урод у въезда… Шаман, я не знаю… Он что-то со мной сделал тогда, я как будто заснул.

Карартынян с трудом поставил Пашу на ноги, повел его обратно в длинный тоннель. Через несколько шагов они завалились на пол, но Эдик опять потянул Пашку вверх.

– Вставай, мать твою! Пошли, ну, ну!

Паша шел, но не понимал: зачем и куда? В чем смысл?

– Они хотели его вернуть, давно хотели, но не знали, где вход, – лепетал Карик. Одной рукой он поддерживал Пашку, а в другой держал телефон с фонариком. – Эти твари служили не тем богам, понимаешь? Фадеев, дебил, это он виноват! Он все раскопал! С-сука… Это хренова печать! А я ее прочитал, как сраный Хедау, и там…

– Кого? Кого вернуть?

Карартынян прошептал ответ так тихо, что Паша еле расслышал:

– Харги.

Впереди показался проход в тоннель. Эдик поторапливал, но вдруг встал, судорожно выключая телефон. Не сразу попал по кнопке. Свет померк, темнота навалилась со всех сторон. Потная ладонь зажала Пашке рот.

– Тише… – еле слышно простонал Эдик. – Оно там.

По тоннелю что-то с шумом двигалось, иногда со скрежетом задевая стены. Тяжелое дыхание и мерзкий клекот нарастали, булькали все ближе. Карартыняна трясло. Пашка замер, ногти впились в ладонь до крови.

Массивное тело волоклось по туннелю, медленно, ритмично. Тухлый смрад заползал в ноздри, желудок у Пашки дергался в мучительных спазмах.

Ему показалось, что прошла вечность, пока кошмарные звуки не пропали полностью в глубине коридоров. Тогда Карартынян потянул его снова. Ватные ноги еле передвигались, но Пашка шел.

– Что это было?

– Да бес его знает, Паш, я… Я видел эту хрень, у нее башки нет! А потом Серегу нашел и…

– Ку… Куда нам теперь?

– В колодец. Это переход, понимаешь? Дальше только Нижний мир.

Паша не понимал. Но у него не оставалось ни воли, ни желания, чтобы сопротивляться. Чудом Карик дотащил его до той же комнаты с колодцем, в которой Пашка очнулся, и сунул телефон ему в карман.

– Я не знаю, что там… будет, – сказал он, стоя у края провала. – Но другой дороги нет. Прости, Паш. Прости, если сможешь. И жди меня там.

Пашка подумал, что Карартынян прыгнет в колодец, но тот вцепился ему в руку и толкнул вперед. Паша не успел даже крикнуть, как опять полетел в темноту.

Его вертело и крутило, ветер свистел вокруг, бил то в лицо, то в спину.

Бок больно впечатался в землю, перед глазами все перевернулось с ног на голову. Пашка снова валялся у колодца, а неподалеку виднелась каменная плита, расколотая на несколько частей.

Он выбрался. Выбрался! Карик, сукин сын, он прав! Но что теперь? Что делать? Эдик сказал ждать, но…

Удар сотряс почву, подкинув Пашку в воздух. Ночь была светлой, безоблачной, луна обильно красила стройку и лес голубоватым блеском. Но это раньше, а сейчас…

Паша поднял взгляд. Впереди, за котлованом, далеко ввысь уходила исполинская фигура, затмевая светило. От ее шагов стонала земля.

Пашка закричал.

Дэн Старков

Полуденные дочери

Руки деда Игната были коричневыми почти дочерна. На солнце выгорели – подумал бы любой, случайный, мимо прошедший. Но и покрытое морщинами лицо, и не по-стариковски крепкая шея, и грудь в просвете выцветшей льняной рубахи – весь дед Игнат был в цвет жженого сахара. Только волосы – седые, как снег нетронутый. Сколько Лара помнила – он всегда заплетал их в косу, и доходила коса до самых лопаток. Ни дать ни взять – старый викинг, мудрый конунг, а то и сам бог Один, хозяин Вальгаллы, всемогущий и непобедимый в боях, даром что на один глаз ослепший…

Лара споткнулась на непрошеной мысли, прикусила губу виновато. Но дед Игнат этого не увидел. Он был слеп на оба глаза.

Она всегда помнила его таким. И никогда не спрашивала, при каких обстоятельствах он потерял зрение. Сам этот вопрос казался ей неуместным, грубым, гадким – словно злой укол прямо в душу родного человека, который всегда был добр к ней.

Слепота не мешала деду Игнату. Вот и сейчас он сидел на лавке в тени раскидистого ореха и сноровисто перекладывал яблоки из большого жестяного ведра. Лара сидела тут же, на корточках, провожая глазами каждый ярко-алый плод. От яблок исходил дивный аромат, и рот невольно наполнялся слюной. Хотелось схватить, выхватить хотя бы одно – и вонзить зубы в спелую сочную мякоть. Но она, конечно же, не позволила себе такую дерзость. К тому же яблок у деда Игната всегда хватало вдосталь – и людям проезжим на продажу, и любимой внучке на гостинцы.

Когда обе плетеные корзинки заполнились яблоками доверху, дед Игнат легко поднялся, плавным уверенным движением подцепил витые ручки и протянул Ларе.

– Держи, дочка. – От тихого ласкового голоса на миг защемило в груди. – И не беспокойся: долго одна не проскучаешь. Сейчас туристов всяких много через нас к морям едет – яблочки в дорогу им пригодятся…

«Дочка». Как же давно никто не называл ее так. Кажется, целую вечность. Или, может, две вечности. Лицу стало горячо, а в глазах защипало – так не вовремя и некстати. Глаза деда Игната, как всегда, скрывали старомодные черные очки, но Ларе казалось, что старик смотрит прямо на нее. Потом его тонкие, высохшие губы тронула улыбка.

– Я рад, что ты вернулась, – просто сказал он. – Рад, что не забыла.

Лара кивнула на судорожном выдохе. Потом одернула себя: он же не видит! Надо было что-то сказать, хоть что-нибудь, и она торопливо проговорила:

– Ты только в дом иди, отдохни. В саду не работай, полдень уже – и жарко как! – И добавила, понимая, что говорит чистую правду: – Я волноваться буду.

Дед Игнат шагнул вперед. Кончиками узловатых натруженных пальцев коснулся щеки. Прикосновение оказалось неожиданно горячим – жар прошелся по коже легкими, почти невесомыми мурашками.

– Не бойся, дочка. – Голос старика звучал ласково и спокойно, как в далеком детстве. – Ничего мне жара не сделает. И вам с маленькой вреда не причинит. Ведь вы – полуденные дочери.

* * *

Руки Андрея сжимали жадно, а били – так, что порой сил только и хватало доползти до ванной и провалиться в черноту забвения у ее холодного бока. Но он и учил, учил хорошо: скрывать мысли, таить чувства, выжидать через боль и отчаяние. Месяц назад Лара сидела в полупустой электричке, готовящейся вот-вот тронуться, и страх вонзался в живот, раскручивался острой спиралью – но тепло маленькой ладошки Киры согревало и успокаивало. Лара держалась за руку дочери, как за спасательный круг, – в конце концов, на побег она решилась ради нее.

А когда-то молодая, жадная до жизни, сбежавшая наконец из постылой полумертвой деревушки, она была опьянена глупой щенячьей радостью. Радостью от всего – от большого города с огромными зданиями, от теплого ветра, что играл с ее волосами и юбкой на праздничной первомайской набережной, от красивого высокого парня из веселой пьяной компании у парапета. Этот парень так и впился в нее взглядом… Спустя каких-то пару часов они целовались в незнакомой, пропахшей куревом квартире, а ночью она стала женщиной. Боль и кровь на простыне забылись давно – с годами и того и другого в ее жизни прибавилось.

Старый мобильник с потрескавшимся стеклом и барахлящим дисплеем Лара выкинула в мутные воды знакомого с детства пруда. Ребяческого жеста не увидел никто, но она все равно размахнулась от души. Ее молодость, надежды, мечты – все пошло на дно вместе со свадебным подарком Андрея. Он будет их искать – в этом Лара не сомневалась. И больше всего боялась, что все-таки найдет.

«Ты – моя радость…» – шептал ей Андрей в редкие минуты нежности. «Ты – моя!» – выдыхал он сквозь стиснутые зубы, вжимая ее обнаженное тело в диван. «Ты – моя вещь!» – крикнул он ей в лицо бешеное, пьяное, и вот оно-то и было горькой, омерзительной истиной.

Первые дни в домике детства Лара просыпалась посреди ночи – вырывалась в спасительную явь из цепких рук, таких знакомых и таких чужих, что вновь и вновь смыкались во сне на ее беззащитном горле. От крика вскидывалась и спящая рядом Кира – обнимала тоненькими ручками, прижималась теплым лбом, бормотала что-то успокаивающее. Дед Игнат ни о чем не расспрашивал. Старику было некогда, он ухаживал за садом, а порой уходил далеко – собрать урожай с яблонь на другом конце деревни.

Теплый ветерок взметнул по проселочной дороге пыль, коснулся лица приятным невесомым крылом. Лара улыбнулась. Впервые за бесконечно долгое время ей было почти хорошо. Ночные кошмары постепенно ушли, а семь лет в большом городе, семь лет, проглоченные опустошающей одержимостью, что так наивно мнилась любовью, – все это казалось сейчас отголосками какой-то чужой жизни. Будто не Лара, а другая – доверчивая, доступная, дешевая – пыталась прожить ее, да так и не прожила.

Яблоки раскупили очень быстро. Пожилая пара, направлявшаяся к внукам, расщедрилась – разжилась целой корзинкой. Яблоки из второй корзины достались возвращавшемуся с морского отдыха айтишнику и водителю продуктовой фуры. Первый, стильно одетый и модно подстриженный, пытался флиртовать – скучно и неумело. Второй, заспанный и заросший жесткой щетиной, сразу с хрустом откусил от мякоти под алой кожурой.

– Сочное какое! – одобрительно прогудел он, жуя. И уже залезая в кабину, неожиданно обернулся через плечо: – А ты, молодая, осторожнее тут. Бандюганов каких-то в этих местах ищут. На тачке, говорят, и с оружием. Где-то с месяц уже.

– Спасибо, что предупредили, – ответила Лара, сама удивляясь, до чего же безмятежно, отстраненно даже звучит ее голос.

Фура потащилась прочь, поднимая за собой серые клубы, а дорога домой оказалась уже привычно тиха.

Кира бросилась к ней от калитки, прижалась, обняв за талию. Лара погладила ее по волосам, таким же длинным, таким же белым, как у деда Игната – и у нее самой. Заглянула в глаза – такие же светло-карие, в золотых прожилках, как и те, которые она всегда видела в любом зеркале.

«Ты какой-то неправильный альбинос, – любил подшучивать Андрей, и это звучало неизменно гадко. – У нормальных альбиносов глаза красные, а у тебя – как линзы приклеились».

Мысли о нем надо было прогнать из головы как можно скорее.

– Ну что ты тут, солнышко? – Лара коснулась губами маленького, чуть вздернутого носика, отметив, что ссадины на лице дочери практически исчезли. – Все хорошо?

– Да, мам. – Кира улыбалась, глядя снизу вверх. – Деда опять ушел, сказал, за грушами. Я нормально, читала вот. – Она мотнула головой в сторону кровати, где лежала купленная на вокзале книжка со сказками. – Еще тетя большая приходила.

В груди что-то екнуло.

– Какая тетя?

– Не знаю, – пожала плечиками Кира. – Просто тетя, большая, во всем белом. Пришла и у калитки стояла, я в окно видела. Постояла немного и ушла.

В кончиках пальцев закололо, щеки ожгло.

– А почему… – Лара помотала головой, отогнала накатившую вдруг дурноту. – Почему большая-то, Кир? Она была ростом, как… папа?

Кира задумалась. Как всегда в такие моменты, кончик ее носа забавно сморщился.

– Нет, – сказала она наконец. – Папа большой, но тетя больше. Сильно больше.

Жар, казалось, охватил все тело. Лара сделала глубокий вдох, утерла со лба пот.

– Может, тебе приснилось? Ты просто задремала – и увидела сон? – Она смотрела на дочку почти с надеждой.

Кира мотнула головой. Белые волосы качнулись волнами по плечам.

– Нет, мам! Я ее видела, вот как тебя видела! – Она ткнула пальцем в окно. – Вот там стояла!

Лара хотела что-то сказать – удивиться, спросить еще, может, даже отчитать врушку, – но вдруг спиной, самой кожей ощутила пристальный взгляд. Тяжелый, давящий. Он вонзился в спину тысячами горячих мурашек, ожег, ошпарил. Жар охватил виски.

Невольно вскрикнув, Лара обернулась. Но во дворе никого не было. Лишь старая вишня у калитки, которую она знала с детства, тихо покачивала ветвями.

* * *

Рук матери Лара не помнила. Помнила лишь тепло. Тепло, окутывающее, будто бережное пуховое одеяло. А еще – то самое слово. «Дочка». И тихий ласковый шепот, нежности в котором хватало на весь, такой еще маленький тогда мир. Больше от матери в памяти не осталось ничего, хотя дед Игнат и любил говаривать, что в мать она и пошла – и лицом, и фигурой, и белыми-белыми волосами. Неправильными волосами.

В школе Лару дразнили Снегурочкой.

От матери не осталось фотографий. Когда фотоаппараты «Кодак» стали атрибутами моды и роскоши, на дворе было самое начало лихолетья девяностых. Отец потом рассказывал, что жена пахала как проклятая, трудилась на нескольких работах. Что она просто не успела запечатлеть себя на пленочной вечности.

Сам он тогда тоже крутился как мог. Челночил. И в тот зимний вечер уже на въезде в город не вписался в поворот на скользкой дороге. Его «москвич» вынесло на встречную полосу – прямо на несущийся бензовоз. В огне погибли китайский видеомагнитофон, польские шмотки, японская косметика. И ее мать.

С тех пор Лара ненавидела новогодние праздники.

Отец чудом успел выскочить – на рефлексах, за миг до столкновения. Он почти не пострадал в ужасной аварии, но вскоре запил. В памяти остался страх, грубый голос и пьяные слезы, которые пугали даже сильнее. Помнила дорогу в непонятную неизвестность – дорогу в деревню, где отец оставил ее.

Отказался от нее.

– Спасибо, что приютил меня. – Лара отхлебнула еще чая. Горячий, пахучий, отдающий ароматом каких-то неведомых трав… Как в детстве, он действовал на нее умиротворяюще.

Пальцы деда Игната легонько поглаживали края жестяной кружки. Из нее к темнеющему небу тянулись струйки пара, но старик, казалось, не ощущал обжигающих прикосновений.

– Как же иначе-то, дочка? – Его голос звучал тихо и грустно. – Ведь ты и маленькая твоя – все, что у меня осталось. Да и пропали б вы в городе одни. Чужой он нам. И мне, и тебе, и ей.

Лара сделала еще глоток. Отвечать не хотелось.

В город она сбежала в шестнадцать лет. Только закончив школу в соседнем поселке, где учеников-то было – она и еще с десяток недорослей. Сбежала, оставив позади зарастающие бурьяном улицы и покосившиеся избы с мертвыми провалами окон. Деревня умирала, и привечать смерть оставались лишь одинокие старики. Дед Игнат, даром что был слеп, казался самым сильным из них. Но и в нем она, юная, по большому миру истосковавшаяся, не чувствовала жизни.

Что дал ей большой мир? Так и не пригодившийся диплом пединститута? Убитую «двушку», затерянную среди районов серых панелек? Андрея?..

Раскаленная боль разрывает ребра. Хочется кричать, но грубые пальцы стискивают горло. Тьма набрасывает на глаза черную ткань.

– Ты моя, слышишь, сука?!

Она слышит только крик, тоненький, отчаянный, на одной ноте. Понимание вспарывает мозг ужасом, и она рвется, рвется сквозь новую боль, впивается ногтями, бьет ногой в никуда – и попадает. Комната качается перед глазами – и под ногами, в спину летит хриплый мат, но она не может упасть, не может потерять сознание здесь. Она видит только Киру, свою Киру, застывшую в немом крике, прижавшую ладошки к лицу, – и бежит к ней.

А потом бежит прочь.

Домой.

В руках воспитательницы медленно порхают спицы. В старых, артритных руках с почему-то обкусанными ногтями.

Лара лежит на кровати. Ларе нужно спать. Нужно, но не хочется, – а это все-таки вещи совсем-совсем разные.

Окно задернуто темными шторами. Плотно задернуто, ни просвета не увидать. Но Лара знает: там сейчас день. Там синее небо, яркое солнце. Там – жизнь.

– Ты не спишь, – говорит воспитательница, не отрываясь от шитья.

Лара молчит. Старается дышать ровно, медленно. Осторожно скашивает глаза влево, на соседнюю кровать. Там из-под одеяла торчит огненно-рыжий затылок. И не жарко ему? В комнате духота, капельки пота покрыли лоб, выступили над губой. Лара слизывает – и морщится: солоно! На вкус – не лучше противной манки с комочками.

– Ты не спишь, – повторяет воспитательница. Голос глухой, монотонный.

Лара косится вправо. Там утопает в подушках белобрысый ежик волос. И этот одеяло натянул, даже лица не видать! Вот глупые мальчишки!

Она смотрит в потолок. Где-то там, наверху, старинная люстра. Но сейчас она не видит ни люстры, ни потолка. Над ее головой – бездонно-черный полумрак. Он нависает над ней, над воспитательницей, над всей комнатой. Лара хочет найти глазами дверь – но не видит и ее тоже.

Ларе страшно. Она зажмуривается, пытается досчитать хотя бы до сорока – вдруг поможет? Но сквозь сомкнутые веки вдруг пробивается алое, нестерпимо горячее – как яркий луч солнца. Она невольно садится на постели, вскидывая руку к глазам, – но вокруг снова бездонная тьма, и Лара с трудом может рассмотреть в ней фигуру в длинной белой рубахе, застывшую на стуле.

– Ты не спишь.

Голос воспитательницы будто не живой. Спицы с тихим звоном падают на пол.

Надо бежать, просто бежать, не важно куда, – но тело приросло к кровати. Лара может только смотреть – смотреть, как медленно поднимается, распрямляется во весь рост высокая, большая, незнакомая. Нет никакой воспитательницы – женщина, что застыла во тьме, выше любого взрослого мужчины. Волосы – белые-белые, точно снег, струятся по плечам. А от лица ее исходит свет – такой сильный, как от солнца, словно она сама солнце и есть. Но не рассеивает тьму этот свет, лишь бьет в глаза, больно, жгуче.

Тяжко звучит мерная поступь шагов. Лара не может убежать, не может даже закричать – горло будто петля сдавила. Лишь жмурится, жмурится изо всех сил – но слепящий свет сильнее, и боль от него впивается в лицо, опаляет невыносимым жаром, испепеляет.

Она слышит крик – тоненький, отчаянный.

А потом просыпается. С криком, на влажных скомканных простынях.

* * *

«Какие у тебя руки горячие!»

Эту фразу Лара слышала часто. От смешливой соседки по общежитию. От говорливой старушки, продававшей на рынке пирожки. От смуглолицего водителя в замызганной маршрутке. В большом городе она быстро научилась не реагировать на комплименты, и приятные, и непрошеные. Зачем ей были все эти славословия, улыбки и масляные взгляды, если после учебы она торопилась к самому лучшему парню на свете?

Но слова о руках… Нет, комплиментами она их не считала. Просто обыденность, всегдашняя часть ее самой, особая примета, если угодно.

Лара поклонилась утреннему солнцу. В ярком свете внезапный ночной кошмар развеялся без следа. На завтрак они с Кирой съели несколько груш – мясистых, с терпким сладковатым привкусом. Дочка с удовольствием хрустела сочной мякотью, и, глядя на нее, Лара не могла сдержать улыбки. Интернет тут ловил через раз, а других детей в деревне не было, да и быть не могло, но Кира не капризничала, не плакала, не рвалась обратно. И ни разу не спросила о папе.

Тепло ее кожи Андрею нравилось. Даже заводило. Он называл ее «горячкой», говорил, что ее поцелуи обжигают, и Лара, пьяная от кружащих голову чувств, хотела греть его всегда и везде – а не только в постели. То, первое, лето пролетело как один томительно сладкий миг, и она не думала ни о деде, ни о маме, ни об отце… Ей не хотелось горечи воспоминаний. Ей просто было хорошо.

Осенью Андрей уехал на заработки на три месяца, и она осталась одна – наедине с незнакомой взрослой жизнью.

Кира бегала впереди – но, маленькая умница, все время оставалась на виду. С любопытством провожала пролетающих бабочек. Осторожно дотрагивалась кончиками пальцев до растущих то там, то тут одуванчиков. Останавливалась у каждого дома, робко вглядывалась в неприветливый полумрак покосившихся построек. Смотрела и Лара – и видела лишь разруху и пустоту. Похоже, от смерти деревню удерживал только дед Игнат. Ни один человек за время прогулки им еще не повстречался.

Но даже такая, опустевшая, деревня казалась Ларе по-своему красивой. Это была угасающая красота. Красота зарослей плюща, оплетающих ветхие избы. Красота полувековых орехов, склонивших почти до земли свои длинные ветви в зелени листвы. Красота ветра – невидимого, но шепчущего что-то успокаивающее в древесных кронах над головой.

Как же ей не хватало этой легкости ветра – успокоить Андрея, когда его «накрывало». То, что он вспыльчивый, даже агрессивный, Лара поняла в слякотную, неуютную зиму. Первую зиму их отношений. Андрей привез тогда много денег, но лучше бы, думалось Ларе, лучше бы просто обнял до хруста в косточках, коснулся губами волос, сказал что-то о горячей коже… Три месяца на дальних северах будто заморозили его, а оттаивал он лишь для того, чтобы снова накричать на нее – за пролитый кофе, недостаточно хорошо выглаженную рубашку, не вовремя выключенный телевизор… Лара ждала близости – верная, изголодавшаяся по ласке. Но и в постели Андрей сделался иным – жадным, жестким. И перестал думать о ее удовольствии.

Вскрик Киры ударил в уши, вонзился в позвоночник холодной иглой. Лара бросилась вперед, к очередному повороту змеящейся улицы. Ветка ореха больно мазнула по лицу.

– Мама! – Кира вылетела из-за поворота, обняла, уткнулась в живот. Лара прижала ее покрепче, свободной рукой пытаясь нашарить в кармане джинсов перцовый баллончик. Но вслед за дочерью никто не выбежал.

– Что, солнышко? Что случилось?

Она осторожно разжала объятия и присела рядом на корточках. Кира посмотрела на нее все еще круглыми от испуга глазами:

– Там, в одном доме… Там дедушка… Страшный.

Пальцы стиснули баллончик. Лара сделала глубокий вдох.

– Он тебе ничего не сделал?

Кира замотала головой:

– Нет. Просто смотрел.

– Пойдем-ка домой.

Лара поднялась, взяла Киру за руку. Проверять, что там за старика она увидела, не хотелось совсем. Лучше просто спросить у деда Игната.

Они не успели пройти и десятка шагов, как Лару окликнули:

– Ты Игнатова, что ли?

Старик, привалившийся к дереву, казался больным. Тощий, с изжелта-бледной кожей и покрытой пигментными пятнами безволосой головой. Траченное молью пальто, накинутое на узкие плечи, выглядело неуместно, дико в теплый и солнечный день. Пальто расходилось, открывая впалый живот. Лара развернула замершую Киру лицом к себе.

– Игнатова, да, – повторил старик, будто сам себе. – По волосам вижу.

Он ощерил рот – темный беззубый провал. Лара поморщилась и, крепко сжав ладошку дочери, отступила на шаг.

– Не подходите, я вас не знаю!

Слова прозвучали как в дурном сне, нелепо и беспомощно. Старик тоже почувствовал это – и засмеялся, ехидно и хрипло:

– Куда ж я подойду? Ты глаза-то разуй, на меня посмотри. Недолго мне осталось…

Лара отступила еще на шаг. Кира прильнула к ней. Смех старика перешел в кашель. Он надрывно заскрежетал, плюнул кровью себе под ноги.

– Заберет она меня, как всех забрала…

– Кто заберет? – Вопрос вырвался на автомате.

– Хозяйка заберет. – В надтреснутом голосе старика зазвучало безумное торжество. – Только опоздала она. Не будет из меня урожая, гнилой я, порченый…

– Ма-а-ам… – тихонько, на одной ноте протянула Кира, почти повисая на ее предплечье. Лицо охватил удушливый жар. Лара оттянула ворот футболки – дышать вдруг сделалось тяжело.

– Хороший урожай Игнат собирал… – прохрипел старик. – Теперь ты ему помогать будешь! Ты, больше некому!

По его подбородку потекла тонкая алая струйка, сорвалась каплями в уличную пыль.

* * *

Кира любила засыпать, обхватив материнскую ладонь маленькими руками.

Вот и сейчас она устроилась поудобнее на продавленной кровати, сжала тоненькими пальчиками Ларино запястье и улыбнулась, зажмурившись. Лара смотрела в бревенчатый потолок и мысленно считала до ста. Не дойдя совсем чуть-чуть до восьмидесяти, она услышала, как дыхание дочери выровнялось, стало спокойным и размеренным. Рядом с мамой она всегда засыпала удивительно быстро.

Тогда Лара осторожным привычным движением высвободила ладонь и смежила веки – но к ней сон приходить не пожелал. Некстати вспомнился тот странный старик – лысый, тощий, харкавший кровью. Дед Игнат рассказал, что его зовут Тихоном, что они с ним – ровесники и, кроме них, в деревне действительно не осталось ни одной человечьей души.

– Мы как сторожа, – говорил ей дед. – Бережем деревеньку нашу, присматриваем. Пока мы живем, и она помирать не торопится.

Спокойные, смиренные даже слова деда неприятно кольнули Лару. Ей стало стыдно, что тогда, увидев кровь на морщинистом подбородке, она попросту убежала – торопливо и малодушно, таща за собой ничего не понявшую и оттого вдвойне испуганную Киру. Быть может, Тихон нуждался в помощи, а она так некрасиво себя повела.

– К вам хоть скорая приезжает? – Лара спросила, и сама ощутила, как глупо звучит вопрос. – Хоть когда-нибудь?

Дед Игнат вздохнул, покачал головой:

– Забыли про нас, дочка. Все забыли – и скорая, и те, что власть имеют. Никому мы не нужны, кроме нас самих.

Лара прикусила губу. В глазах вновь защипало. Она потянулась и погладила кончиками пальцев по крепкой еще натруженной ладони. Дед Игнат повернул к ней голову, и на какой-то миг Ларе показалось, что он смотрит прямо на нее, что он видит ее.

– Одно хорошо, дочка, – негромко, ласково сказал дед. – Вы у меня есть. Обе-две, хорошие мои. С вами и деревня проживет подольше.

Тут из своей комнатушки прибежала Кира, снова стала рассказывать про «барахлючий» телефон, и дедовым словам Лара решила не придавать значения.

Она забеременела внезапно. Презервативов Андрей не жаловал, да и вытаскивать вовремя успевал не всегда, но три года подряд кровь месячных проливалась как по часам. Заветную новость, так обрадовавшую саму Лару, он выслушал равнодушно. Посмотрел мимо нее, затянулся сигаретой.

– Красивая ты, – сказал ни к селу ни к городу. – Не дай бог, роды тебя испортят.

Роды не испортили ее фигуру – прошли на удивление легко. Уже совсем скоро Лара снова сделалась тонкой и стройной, как в семнадцать лет. После рождения дочери они с Андреем наконец съехались, но в загс он ее не повел, и мечты о белом платье и марше Мендельсона растворились в череде серых будней. Учеба, конспекты, экзамены, вечная головная боль и вечный недосып стали ее постоянными и до обидного верными спутниками. А по вечерам она укачивала маленькую Киру и старалась не думать о том, что Андрей опять придет за полночь, пахнущий алкоголем и чужими духами.

Когда он впервые ударил ее?..

Воспоминание отозвалось болью во лбу и в висках. Лара осторожно спустила ноги с кровати, нашаривая тапки. Уезжая, она купила в привокзальной аптеке немного лекарств для дочери и для себя, и цитрамон казался сейчас наилучшим выходом. Роясь в сумке, Лара смирилась с тем, что эту ночь предстоит провести без сна либо в беспокойном полузабытьи.

Приняв лекарство, она подошла к окну. Ночной сад, освещенный ярким светом полной луны, выглядел тихим и уснувшим. Но в эту ночь не ей одной не спалось – на завалинке у избы сидел дед Игнат. Лара отчетливо видела в лунном свете его седую косу, посох у ног, яблоко в руке.

Медленным плавным движением дед поднес плод к лицу. Откусил.

Может, тоже выйти, посидеть в прохладе, подумалось Ларе. Она оглянулась через плечо: Кира спала. Снова повернувшись к оконному проему, Лара замерла.

Пламя охватило лицо, ожгло нутро, стало нечем дышать.

Пальцы деда Игната сжимали не яблоко. В кулаке был зажат непонятный уродливый ком – розовый, покрытый прожилками, сочащийся алым соком.

Пальцы Лары заскребли стекло. Вторую ладонь она прижала ко рту, заталкивая рвущийся наружу крик.

Дед Игнат жевал человеческое сердце.

* * *

Рука отца дрожала – и вместе с ней дрожала и вся комната позади него, колыхалась мелкой рябью, покачивалась, как барахлящий маятник. Лара вглядывалась в лицо человека, чье семя дало ей жизнь, – и не находила в крупных чертах, мясистом носе, обрюзгших щеках ничего общего с собой.

– Живая? Уже хорошо, – тускло сказал он. – А звонишь зачем?

Ее утро началось со ставших уже привычными забот. За эти несколько дней Лара вдруг ощутила, что и уход за диким садом, и помощь деду по хозяйству, и продажа фруктов проезжим автомобилистам стали даваться слишком легко. Послушное тело вспомнило все, чему много лет назад пытался научить угрюмую, замкнутую девочку дед Игнат, все, чему он учил терпеливо, мягко, ни разу голоса не повысив. Она слушала его тогда и мечтала только об одном: покинуть эту медленно умирающую глушь навсегда, как когда-то сделала ее мать.

С отцом беседа не клеилась. Она сбивчиво, торопливо рассказывала события последних месяцев и не находила даже тени поддержки на усталом, равнодушном лице. Пока она говорила, отец несколько раз поморщился, один раз исторг тяжелый вздох, искаженный динамиком телефона до какого-то почти предсмертного хрипа. Но это не было выражением сочувствия – Лара слишком хорошо знала своего отца. Как и то, что утреннее похмелье не способно украсить одинокого человека в хрущевке на городской окраине.

– Андрей этот придурок, конечно, – резюмировал отец, когда она, выдохнувшись, наконец замолчала. В голосе его не было ни жалости, ни теплоты. – Но и дед твой чертов не лучше. Зря ты к нему вернулась.

Они не любили друг друга, это Лара знала давно. В короткие встречи и мимолетные созвоны отец всегда, к месту ли, не к месту, упоминал о своем тесте, бросал резкие, налитые злобой слова. Он называл деревню поганой дырой, называл деда Игната старым хрычом, и Ларе казалось, что внутри него зудит какая-то рана, зудит вечным, незаживающим нарывом.

Дед Игнат не говорил о своем зяте никогда. Словно того не существовало.

– Он добрый, – сказала она. – Приютил нас, даже вопроса не задал ни одного. О Кире заботится. Как умеет, конечно, но заботится.

Она глянула в окно. Кира сидела на завалинке подле деда. Дед склонился над ведерком, полным свежих, совсем недавно собранных груш. Кира болтала ногами и грызла яблоко.

Просто яблоко. Самое обычное. Вкусное и сочное.

Ночью ей померещилось – и только. Обман зрения. Мираж.

Картинка на дисплее снова дрогнула, лицо отца уплыло вбок. Лара услышала, как он тихо выругался.

– Язычник поганый твой дед. – Голос надломился, сделался скрежещущим. – Все хозяйке своей молился – и ее молиться заставлял!

Телефон дрогнул – в ее собственных пальцах. Она слышала это слово вчера.

– Ты чё, думаешь, любила она меня? – Крупное лицо отца заполнило весь экран болезненным оскалом небритого рта. – Да залезла она на меня, ей плевать на кого было, не я, так еще кто подвернулся б! Она просто сбежать хотела, залететь поскорее, чтобы не возвращаться в эту погань, к этому психу старому!.. – Он поперхнулся ненавистью и долго, надсадно кашлял.

У ее матери было имя. Какое? Она забыла.

А отец не желал помочь, не давал вспомнить.

– Погоди, – остановила Лара судорожный вдох, заставила замереть раздвинутые яростью губы. – Ты сказал «хозяйка»… Кто это – или что?

Отец опустил голову. На экране, совсем впритык, Лара видела лишь черный бобрик, тронутый сединой.

– Хер ее знает, кто она. Твоя… – Новый судорожный вдох. – Твоя мать мне рассказывала. Говорила, что видела один раз эту хозяйку. Я не верил…

– А потом? – спросила Лара, ведомая интуицией.

Отцовская комната затряслась в пляске святого Витта. Весь экран заполнили глаза – бесцветные, покрытые воспаленной сеткой капилляров.

– Она пришла ко мне.

Смартфон, взятый у дочери, раскалился в ладони. Лара охнула, уронила его на кровать.

В окне Кира, уютно опершись о бок деда Игната, что-то увлеченно ему рассказывала. Тот улыбался – и легко, почти невесомо гладил ее по белым волосам.

* * *

Стебельки трав щекочут кончики пальцев, оплетают руки, обхватывают ноги. Не пускают.

Сами ноги кажутся каменными. Каждый шаг дается с трудом. Лара идет и пытается углядеть свою тень. Но тени нет. Полдень – жаркое летнее солнце зависло над головой, и тени растаяли в безжалостном слепящем зное.

Она идет меж домов – скособоченных, помертвевших. Она не смотрит вправо, не смотрит влево – там, на самой периферии взгляда, в раскаленном воздухе колеблются фигуры. Сгорбленные, поникшие.

Она смотрит только вперед – на широкую спину деда Игната. Уверенно, широко шагает дед, и очки черные ему совсем не помеха, да только не оборачивается к ней, не чувствует ее страха. Он ведет ее – и тревога змеей заползает под кожу, впрыскивая в каждый нерв свой знобящий яд.

Дорога петляет среди полуразваленных изб, и у каждой избы таятся, прячутся в высокой, в рост человека, траве. Согбенные серые силуэты, едва заметные краем глаза. Лара не смотрит, ведь смотреть нельзя, но кожа чувствует жалящие взгляды – пристальные, недобрые.

Дед Игнат приводит ее на самый край деревни. Кряжистым изваянием застывает он на самой границе мира людского. Замирает и Лара, и грудь ее щемит жгучим восторгом.

Огромное, бескрайнее море раскинулось перед ними. Море цвета золота, море, колышущееся и шепчущее, море, зовущее ее.

Колосья пшеницы, понимает она, восхищенная. До самого горизонта простирается пшеничное море, и вдалеке, на самой его середине Лара видит…

Стройное женское тело. Белый сарафан до земли. Но еще белее – волосы, струящиеся по плечам.

– Мама! – радостный крик срывается с губ, а в следующий миг Лара срывается с места. Но пальцы деда Игната смыкаются на ее локте железной хваткой.

Медленно, очень медленно он опускается на колени. Тянет Лару следом, и она, не понимающая ничего, подчиняется. Ей обидно, хочется закричать на деда, хочется даже ударить его. Мама совсем близко, живая мама – а он к ней не пускает! Злые слезы щиплют глаза, проступая, норовят скатиться со щек. Лара утирает их кулаком.

Но в следующий миг слезы тают под солнечными лучами, а ее захлестывает счастье.

Мама плывет по золотому морю. Лара видит, как ее тонкая рука гладит колосья. Лара слышит, как позади нее дед Игнат шепчет странное, неправильное…

– Прими жертву, матушка, кровью насыться, урожай благослови…

«Какая мама ему матушка, мама же ему дочь!» – думает Лара. Стискивающие локоть пальцы ослабевают, и она торопится подняться, освободиться от дурацкой позы. Ноги несут ее навстречу бескрайнему морю.

Она ныряет в золото под свой восторженный визг. Пшеничное море обступает ее. Колосья невесомо, колюче бьют по лицу. Она смеётся и ускоряет бег, завидев впереди белое мамино платье.

Белое платье с красными брызгами на нем.

Поломанные колосья пшеницы, побуревшие от крови.

В нос ударяет резкий, выворачивающий запах.

Лара падает. Острая боль пронзает вывихнутую ногу. Но гораздо острее пронзает ужас.

Не мама стоит перед ней. Незнакомая, огромная, выше любого человека. Одной рукой она гладит колосья, другой сжимает окровавленный серп.

Алые капли стекают с кончика лезвия, и Лара смотрит только на них.

Она не хочет, не хочет, не хочет замечать искореженное тело у ног неведомой женщины.

* * *

Отрезанную руку Лара нашла в кустах камыша. Не руку даже – кисть. Широкую, короткопалую, покрытую жестким волосом.

На синюшно-бледных пальцах виднелись наколотые буквы. «Макс». Наверное, так его звали когда-то, когда кисть была единым целым с остальным организмом.

Она присела, осторожно коснулась находки валявшимся тут же сучком. Кисть крутанулась. На месте среза белел обломок кости.

Дурнота царапнула желудок скребущим когтем. Лара распрямилась, прижимая ладонь ко рту. Желание пойти утром на пруд, отогнать прохладой и сыростью воспоминания о новом ночном кошмаре ощутилось необдуманным и глупым. Некстати вспомнились слова о бандитах в этих местах. Утерев выступившую на лбу испарину, Лара осторожно шагнула назад, не сводя глаз с камышовых зарослей. Нет, подумалось ей, никто оттуда сейчас не вылезет, так не бывает, так не должно быть, ты не в фильме ужасов, в конце концов…

– Плохо мы, видать, прибрались, – раздалось за спиной одышливое, хриплое.

Лара обернулась, как на шарнирах. Кровь бросилась в лицо жаркой волной. Тихон стоял совсем близко, метрах в пяти. Тусклый взгляд старика был обращен в камыши. Губы кривились в странной, горькой усмешке.

– Крепкие ребята были, что один, что второй. – Он говорил медленно, сипло втягивая воздух. – В наколках, с пистолетами… Думали, раз оружие при них – то и сила при них. Крепкие ребята, да жаль, глупые…

Надсадный кашель сотряс старика. Лара отвернулась, чтобы не видеть, как тянется из беззубого рта нитка кровавой слюны. Что с ним – рак легких, туберкулез? Опасливый вопрос казался невозможным, и Лара спросила другое:

– Вы за мной следили?

– Годы не те – за молодками следить, – насмешливо ощерился Тихон. – А здесь… – Он глубоко, трудно вдохнул, запахнув края пальто. – Здесь хорошо, здесь дышится легче.

Надо кивнуть и уйти, подумала Лара, глядя, как старик шаркающей походкой подходит к самому краю берега. Просто кивнуть и просто уйти, это же несложно. Вместо этого она сказала:

– Мне говорили, здесь каких-то бандитов ищут. Где-то поблизости.

– Пусть ищут. – Тихон смотрел, как на мутноватой глади играют солнечные блики. – Все равно не найдут. Здесь они похоронены. То, что осталось от них.

Отрезанная кисть белела в зеленой гуще. Лара сглотнула тягучий ком.

– Это… – Страх цеплялся за слова, а пальцы в кармане сами собой обхватили перцовку. – Это вы…

Тихон обернулся. Изможденное лицо с запавшими глазами и ввалившимися щеками. Зрачки на миг вспыхнули – полыхнули шалым огнем.

– Это хозяйка их покарала. Пришли без спросу, били, потом и вовсе убить собрались… Вот Игнат и позвал…

– Дед?.. – Собственный голос показался Ларе едва слышным шепотом.

– Дед, – кивнул Тихон. – Позвал твой дед хозяйку, и пришла она. Ко мне бы не стала, зачем я ей, порченый…

Он осекся на вдохе. Новый приступ кашля вынудил Лару отойти на десяток шагов. Пожалуй, хотя бы теперь следовало развернуться и уйти. Но она уже не могла.

– О какой хозяйке вы говорите? Кто она?

Старик с трудом распрямился. Утер кровь с подбородка.

– Полегче что спроси. – Сейчас он, казалось, дышал еще тяжелее. – Знаю, что она здесь главная. Она урожай дает. И плату берет за него. Смертную…

Жар вернулся, опалил щеки. Лара помотала головой.

– Не понимаю… – призналась она беспомощно.

Беззубый рот Тихона изогнулся в едкой ухмылке:

– Они тоже не понимали, что один, что второй. Пока хозяйка не пришла. – Он вдруг хихикнул. – Забрала их себе, как всех забирала… А что осталось, мы с Игнатом в пруду и притопили, да и тачку туда же – зачем она нам?

Тихон хихикнул снова. В стариковской груди булькнуло, заклокотало. Лара пятилась, не сводя с него взор.

– Спроси у него… – хрипло выдохнул старик. – Спроси, кому он всегда молился.

* * *

Корзины, заполненные яблоками, приятно оттягивали руки, пока Лара шла к проселочной дороге. Солнечные лучи таились в желтеющих ветвях, по округе разносилось птичье пение. Кира бежала рядом – вновь вызвавшись помогать, она бережно прижимала к груди туесок, доверху наполненный пахучей малиной. Лара поглядывала на дочку и чувствовала умиротворение, хотя в голове назойливыми мухами роились мысли – одна тревожнее другой.

Теплое, приятное лето понемногу близилось к закату. Весной – в той, совсем другой жизни – Кире исполнилось семь. Лара понимала, что вся ее материнская любовь, все знания, которые она сумела собрать, сохранить в себе, – ничто не заменит школы. Не заменит тех знаний, которые можно получить в школьных стенах, не заменит главного – общения со сверстниками.

Но нужно ли оно Кире?..

Ей вспоминалась толстая воспитательница с неуместно накрашенными, почти багровыми от помады губами. Вспоминались брезгливые, почти обвиняющие слова о замкнутом и нелюдимом ребенке, который не ладит со всей группой. Вспоминался тихий плач Киры. Дети дразнили ее, обзывали «седой». Тогда Лара долго обнимала свою девочку, шептала ей, что те дети – дураки, что она – самая красивая. Очень тихо шептала – боялась, как бы не услышал Андрей, расслаблявшийся перед телевизором.

– Мам… – Кира прильнула мягкой щекой, ласковым котенком потерлась лбом о локоть. – Ты у меня самая-самая, самая лучшая!

Сдержать невольную улыбку не получилось.

– Чего за нежности такие? – Лара поставила корзины на потрескавшуюся, нагретую землю и присела на корточки рядом. Кира тут же обхватила ее за плечи, уткнулась лбом в шею.

– Просто… – шепнула в ответ. – Мне тут хорошо, мам, правда. Давай никогда-никогда не уезжать?

«Давай», – хотелось ответить Ларе, но она промолчала, лишь прижала к себе чуть крепче, обнимая худенькую спину. Она не знала, что делать, и ненавидела себя за это. Так же сильно – как ненавидела, когда сновала по узкой кухне, не понимая, что же приготовить на ужин. Как ненавидела, лежа под рычащим, мерно двигающимся Андреем, слыша его сбивчивый шепот и зная, что эти слова не помешают ему еще раз заночевать у другой, не помешают еще раз ударить ее, Лару.

Она была его вещью. Пусть и красивой, необычной по-своему, но вещью. А удел вещи – терпеть.

И Лара терпела. Ради Киры – и только ради нее. Забота о дочери всегда лежала на ней, тяжелым, но таким важным грузом. Андрей всегда был в стороне; сначала просто не хотел менять ей пеленки – не мужское дело. Но чем старше становилась Кира, тем чаще в его глазах появлялось холодное удивление, от которого в животе Лары неизменно скручивался тугой узел.

– Она не похожа на меня, – сказал он однажды бесконечно чужим голосом. И вдруг осклабился. – Ты ее на принтере, что ли, распечатала?

У Лары не осталось собственных детских фотографий. Те немногие, запечатлевшие ее, она сожгла перед побегом – символическое прощание с постылым детством. Сколько раз потом она корила себя за это? Не сосчитать. Но Кира действительно походила на нее в детстве – так же, как сама Лара походила на свою маму. Так говорил дед Игнат, и Лара верила ему.

– Мне тоже хорошо здесь, солнышко. – Коснувшись губами нежных волос на виске, она распрямилась, взялась за корзины. – Но ты ведь растешь, тебе нужны друзья, да и школа – не за горами. А сюда мы сможем приезжать хоть каждое лето, хочешь?

Они вышли к проселочной дороге.

– Хочу! – просияла Кира. – Тетя говорит, это наше место.

Вдоль спины выступила испарина.

– Какая тетя?

– Ну та, большая, помнишь? Я же рассказывала!

Девочка надула губки, взглянула исподлобья.

Лара сделала глубокий вдох.

– Она приходила к нам во двор? Когда?

– Да нет, – помотала головой Кира. – Не во двор. Во сне ко мне приходила!

Лара вспомнила разговор с отцом. Трясущаяся комната, больные, полные безнадеги глаза.

«Она пришла ко мне».

Сзади раздался резкий гул приближающейся машины. Колеса чиркнули по грунту, тормозя.

Огонь пожрал сердце, пожрал легкие, сжег глотку. Дышать стало нечем.

Ослабевшие пальцы разжались, и яблоки покатились в траву.

Кира тихо ойкнула за спиной.

Андрей улыбнулся ледяной, мертвой улыбкой.

– Ну, привет, сука, – сказал он почти ласково.

* * *

Руки – незнакомые, тяжелые – стиснули ее плечи. Стиснули до пульсирующей боли.

Лара чувствовала, как мелко трясется тело, как стучат зубы, как грудь стягивают стальным обручем обреченность и страх.

Кира была совсем рядом, и Лара изо всех сил старалась удержать на периферии взгляда ее маленькую, хрупкую фигурку. Дочь сотрясалась от беззвучных рыданий – рот ей зажимала широкая пятерня с темным рисунком вздувшихся вен.

В последние годы Андрей связался с плохими людьми. Лара не понимала до конца, кто они: бандиты ли, менты ли – из тех, о ком говорят «оборотни в погонах». Не понимала, но вздрагивала всякий раз, когда вечерами в их квартире вместе с человеком, которого она еще недавно так сильно любила, появлялись хмурые незнакомцы. Они постоянно курили, разговаривали грубыми голосами, смотрели тяжело и словно оценивая. Ощупывая. Раздевая.

Лара боялась этих визитов. Она пряталась в спальне, прижимала Киру к себе, говорила с ней только шепотом. Больше всего ее пугал приходивший чаще других лысый и тощий мужик лет сорока, бритый наголо, с заостренным подбородком. Лара не знала его имени, а сам Андрей и другие незваные гости всегда называли его Ржавым, – возможно, из-за поблекших золотых коронок на передних зубах.

Сейчас Ржавый был совсем близко, зажимал трясущейся Кире рот. Вторая пятерня уродливым пауком ползала по ее затылку. Поглаживала, скребла. Кира беззвучно плакала.

«Нет, нет, нет!» – исступленно билось в голове. Лара помнила Ржавого. Помнила, как тот всегда смотрел на Киру, если она не успевала увести дочь вовремя.

Андрей стоял над Тихоном. Нога в черном ботинке придавила тощую грудь старика. Распахнутые глаза, в которых стремительно таяли крупицы жизни, были устремлены прямо на Лару.

– Позови… – едва слышно прошелестели искаженные губы. – Позови…

– Кончай его! – сказал – нет, приказал Ржавый. – И девками займемся.

Держащий Лару хохотнул. Это был совсем еще молодой парень, не старше двадцати. Светлые волосы, широкие плечи, борцовская шея, пустой взгляд. Исходящий от него аромат какого-то мужского парфюма казался невозможным здесь, возле полуразваленных домов и буйных зарослей сорной травы.

Когда Лару заталкивали в черный внедорожник, она успела лишь прокричать Кире отчаянное «Беги!». И Кира побежала – прямо на Андрея. Она кричала ему что-то, била кулачками по обтянутым джинсами ногам. Он схватил свою дочь за ворот сарафана и швырнул на заднее сиденье, точно обгадившегося щенка. Его лицо, такое красивое когда-то, в далеком, чужом прошлом, кривилось холодным отвращением. На земле остался лежать розовым чехлом кверху подаренный на последний день рождения смартфон. Смартфон с родительским контролем.

Черный пистолет мягко чмокнул трубкой глушителя. Голова Тихона дернулась, взгляд остекленел. Андрей сплюнул на труп.

– Красава! – восхищенно выдохнул тот, кто держал Лару.

Тихон преградил путь мощному автомобилю, стоило лишь тому сделать полукруг, огибая деревню. Просто вышел из-за стены, обвитой диким плющом. Сидевший за рулем Ржавый выматерился, бросил Андрею короткое «разберись!». Сбоку, прижавшись, всхлипывала Кира. Блондин, сжимавший плечо, шипел угрозы. Лара даже не вслушивалась в свистящее «Только дернись, сс-су…». Она спала. Спала и видела кошмарный сон. И никак не могла проснуться.

Тихон что-то говорил, вздрагивая тощей кадыкастой шеей, а потом харкнул кровью. Прямо в лицо Андрею. И тут же согнулся от удара в живот. Упал на колени. Андрей утерся и ударил ногой. Ударил еще. И еще. Лара хотела закричать, хотела позвать, хотела умолять – но челюсти точно окостенели.

Дар речи вернулся к ней позже, когда на самом краю деревни их выволокли из душного салона. Поле было совсем рядом. Легкий ветерок играл с тусклыми колосьями.

Ноги подкосились, и Лара упала рядом с сжавшейся в комок Кирой. Потянулась, чтобы закрыть дочь собой.

– Не надо… – Слова получались дрожащими, жалкими. – Пожалуйста, не надо. Я уеду с тобой, все сделаю, все вытерплю, только не трогай, не трогай…

Трое курили. Блондин все скользил по ней липким, голодным взглядом. Ржавый рассматривал Киру, и от его усмешки холодело нутро. Андрей сжег свою сигарету в несколько затяжек.

– Ты сбежала. – В его голосе не слышалось эмоций. – А я говорил, что ты – моя. Я всегда это говорил.

– Твоя! – задохнулась отчаянием Лара. – Твоя, твоя, всегда твоей буду!

Блондин хохотнул, щелчком отправил окурок под ноги. Андрей медленно покачал головой.

– Уже нет. – Он ронял слова тяжело, безжизненно. – Моя бы не сбежала.

Земля под Ларой разверзлась бездной.

– Короче, без обид, молодуха, но и тебя, и малую мы где-нибудь тут и прикопаем, чтоб не бегали больше. – Ржавый говорил спокойно, буднично. – Лопаты в багажнике, мужики мы сильные, хорошо дело пойдет. Но сначала…

Он кивнул блондину, и тот шагнул вперед. Облизнул крупные влажные зубы.

– Бери ее! – распорядился Ржавый. – А я с малой поближе познакомлюсь.

Андрей потянулся за сигаретами.

Ужас перехватил дыхание, и Лара изо всех сил ударила ногой, как тогда, в ночь побега, ударила – и попала в голень. Блондин выплюнул матерное, поймал ее ногу, рванул на себя. Лара впилась ногтями ему в лоб, изо всех сил сжала колени. Закричала так отчаянно, как полыхнуло в сознании безумной надеждой, так громко, как только могло пересохшее горло:

– Матушка! Матушка, помоги! Матушка, защити!

От нового удара, по лицу, зазвенело в ушах, сделалось солоно во рту. Блондин был сильнее, тяжелее – он подмял ее под себя, грубая ладонь надавила на колени, разводя их, жесткие пальцы сжали шею, лишая дыхания.

Тоненький крик Киры вонзился в нее, словно нож. Лара задергалась, забилась, но насильник лишь засмеялся. Она почувствовала его вздыбленную плоть, упершуюся в ее бедро, и завыла от пронзившего все существо отчаяния. Сквозь застилавшую пелену слез она видела лишь кусок ясного неба да перекошенное лицо того, кто убивал ее.

А потом прямо на его голову легли пальцы – тонкие и невообразимо длинные. Сдавили, сжали – и резко дернули вверх.

И на Лару хлынул солнечный свет.

* * *

Рука в руке сидела она с дедом Игнатом под тенью густых рябин, пока он рассказывал все.

Рассказывал про бабушку, которую Лара не знала.

Рассказывал про ее беременность и свое отцовское счастье.

Рассказывал про тяжелые роды, настигшие в летний полдень в поле, до срока.

– Не верила в приметы люба моя… – Давняя неугасимая боль отдавалась в каждом тихом слове. – Не страшилась в полдень работать. Я, как на грех, за водой для нее отлучился…

Лара бережно сжимала ладони деда и кусала нижнюю губу, не позволяя лицу дрогнуть, не давая воли рвущимся слезам. Он рассказывал, как вдруг пошатнулся у колодца, пронзенный предчувствием беды. Как бежал к полю, задыхаясь от поднявшегося суховея. Как упал на колени подле бездыханной жены – перед той, кто стояла над ее распахнувшимся чревом, держа на руках его дочь.

– Приняла Матушка роды у любы моей… – почти шептал дед Игнат, и Лара больше не сдерживала слез, глядя, как текут они по стариковским щекам. – Не спасти ее было – но жизнь в кроху мою вдохнула, сохранила. Пуповину серпом своим перерезала…

Он говорит о маме, думала Лара, он же говорит о моей маме. О маме, которую она и не помнила толком. О маме, чей путь она почти повторила.

– Прежде, видать, не давала Матушка жизни, – кручинился дед Игнат. – Урожай – давала, а жизни – нет… Тронуло ее, дочка, что маму твою она в мир привела. Велела она мне заботиться о ней, растить, беречь – и сказала, что только девочки с тех пор в роду нашем будут, чтобы росли хранительницами деревни нашей…

Дед говорил, поникнув седой головой, и Лара понимала: он не простил себе, что не сумел выполнить наказ, что не удержал, что не уберег.

Она смотрела на загорелое старое лицо – и видела бледно-желтые пятна, сползавшие из-под черных очков, прорисовывавшиеся на щеках. Следы побоев. Смотрела – и жалела, что не заметила этого раньше, опустошенная свободой. Хотя что бы дала ее наблюдательность, кроме безнадежных тогда расспросов?

– Строга Матушка… – Голос деда Игната подрагивал тонкой веткой на сухом ветру. – Но землю нашу хранит. И защищает… Вот беда приходила – а Матушка защитила…

Лара молчала. Она вспоминала свои сны, вспоминала яблоки – алые, спелые, сочные, с тонким, неуловимым почти, привкусом железа.

– Приходят и к нам люди лихие, – словно тайну поверял дед Игнат. – Плохие люди с сердцами окровавленными. И кровь их, смерть их землицу нашу поит – а она урожай родит. Но самый первый плод – их сердца. Давно так Матушка порешила, еще меня на свете не было…

Значит, той ночью не померещилось, думала Лара.

Верила – и не верила.

– Я похожа на нее? – соткался из спутанных мыслей вопрос.

– И ты, – кивал дед Игнат. – И мама твоя была, и Кира тоже похожа будет. Все вы – полуденные дочери…

Зависший в небе раскаленный шар отражался в черных дедовых очках.

– Не выдержит человек на нее долго смотреть, – тяжело, отрывисто падали слова. – А я тогда отворотиться не мог…

* * *

Крепко держит серп рука Матушки, и слепящие блики скользят, переливаются на заточенном лезвии. Сияние от Матушки исходит – да такое, что глазам больно смотреть. Но боль испаряется вмиг, и Лара смотрит. Смотрит, лишенная всяких чувств, кроме одного – успокоения.

Матушка прекрасна, как полдень погожий. Величава, точно владычица чудных, нездешних земель. Но не представить короля рядом с такой королевой, ведь ростом Матушка выше любого мужчины – никому из них не встать вровень с ней. До самых пят спускается белоснежное платье – но еще белее волосы, что струятся водопадом.

Такие же – как первый снег. Такие же – как и у самой Лары, как у Киры, как у ее матери.

Лара смотрит и не может наглядеться.

Блондин зажат в матушкином кулаке, он сучит ногами и страшно, утробно орет. Кожа на его лбу и щеках стремительно покрывается волдырями, волдыри лопаются, и гной сочится прямо в раззявленный рот. Матушка всаживает в него серп – коротким уверенным движением. Острие стали скользит вниз, плавно и легко, точно по маслу, а не по мышцам, и торс блондина распахивается кровавым мясным чемоданом. Алые брызги орошают белоснежное платье – струятся по нему, стремятся к нагретой почве.

Ржавый сипит ошеломленным матом. Его ладони-пауки разжимаются, он вскакивает – из расстегнутой ширинки свисает, болтается толстый темный червяк. Кира с плачем вжимается в траву, ища у нее защиты, и Лара знает, что надо подбежать, взять на руки, унести – знает, но не в силах сорваться с места. Она смотрит, смотрит, не отрываясь, – как Матушка неуловимым грациозным движением оказывается прямо перед Ржавым, как стремительно двигается серп, как червяк взмывает в воздух, отсеченный, а ширинка плюется кровавым фонтанчиком. Вопль Ржавого захлебывается, когда сталь пронзает его живот и вспахивает борозду до самого горла.

Андрей пятится к внедорожнику. Пистолет трясется – так и норовит вырваться из непослушных пальцев. Он не может прицелиться, прикрывается локтем, сгибается, пышущим жаром придавливаемый. Лебедью плывет к нему Матушка. Белой лебедью с окровавленными крылами.

Лара глядит на него – омертвелого, ошалелого – и не понимает, как могла когда-то влюбиться, как могла потерять в нем себя.

Взмах серпа, и пистолет, кувыркаясь, летит в траву вместе со сжавшим рукоять кулаком. Еще один взмах, и второй кулак падает ему же под ноги. Андрей со стоном валится на колени.

Матушка останавливается перед ним, медленно поворачивается. Ее платье покрыто кровью, расписано причудливыми багряными узорами. Голова на стройной шее чуть склонена набок. Лара всматривается в красивое лицо, застывшее спокойной маской, читает в васильковых глазах вопрос.

Она смотрит на тело, скрючившееся у матушкиных ног. Старая боль отзывается в ней – но лишь для того, чтобы испариться, истаять на полуденном солнце. На смену приходит жалость – ведь ему сейчас тоже больно.

Боль должна прекратиться.

Андрей не пытался изнасиловать, не душил – он только смотрел. Может, потому Матушка к нему снисходительна. Серп срезает голову, точно пшеничный колос.

И тогда словно путы невидимые спадают с Лары. Она бежит к Кире, она опускается с ней рядом, она обнимает ее. Крепко-крепко обнимает и почти кричит от облегчения, прорывающегося солеными слезами.

Так проходит минута, другая – Лара теряет счет времени, но вот сквозь зажмуренные веки проникает сияние.

Матушка совсем рядом. Алая кровь исчезает с платья, впитывается в снежную белизну. От Матушки исходит тепло – и ответный жар наливается в теле, сушит слезы.

Кира во все глаза рассматривает спасительницу. Матушка улыбается ей. Протягивает большое красное яблоко.

Ладошка Киры обхватывает гостинец. Лара гладит дочку по волосам. Она знает: яблоко вкусное, и не важно, совсем не важно, что пальцы Матушки перемазаны кровью.

Совсем не важно, что в руке дочери – сердце отца.

* * *

Когда руки устали сжимать руль, Лера с каким-то облегчением даже вновь передала Владу законное право управлять родной «хондой». Как-никак его водительский стаж близился уже к пяти годам – как любил шутить сам Влад, к «первой пятилетке», – а сама она только-только, с большой осторожностью и под надежным присмотром мужа, пробовала себя в столь ответственной и давно желанной роли. Долгожданный отпуск и начавшее уже сниться море выглядели прекрасным поводом попрактиковаться – Лера твердо решила пойти в автошколу сразу по возвращении.

– Невеселый пейзаж, – заметила она, глядя, как движется за окном тоскливая картина: заброшенные скособоченные домики, оплетенные буйными зарослями вездесущих трав.

– Я слышал, здесь никто не живет. – Влад хмыкнул. – Деревня-призрак, хоть фильм ужасов снимай.

– Погоди, а кто тогда вон там?.. – прищурилась Лера.

Впереди, у поворота, в тени высокой липы, сидели двое. Машина приближалась к дереву, и очень быстро Лера поняла, что это две женщины – точнее, женщина и девочка. Мама с дочкой.

– О, смотри, яблоки продают! – удивленно присвистнул Влад. – Неужели живут здесь?

До моря было каких-то пара-тройка часов, а в любви к вкусным и хрустящим яблокам они с Владом совпадали. Машина остановилась возле липы, и женщина поднялась навстречу – плавным, изящным движением.

Вблизи она оказалась довольно молода и, к подспудному неудовольствию Леры, красива. Простой зеленый сарафан только подчеркивал стройную фигуру, а жаркое летнее солнце отчего-то никак не повлияло на бледную кожу. Но больше всего Леру поразили ее волосы – длинные, белые, ниспадающие почти до талии. Всегда красившаяся в блондинку и комплексовавшая из-за темных корней, она тотчас ощутила легкий щипок зависти.

– Здравствуйте! – приветливо улыбнулась женщина. – Яблочки наши приметили?

– Да, здрасте. – Отчего-то Лера почувствовала неловкость под умиротворенным взглядом незнакомки, и в голову не пришло ничего умнее избитого вопроса. – Вкусные они у вас?

– Очень вкусные. – Беловолосая все улыбалась. – Тут много кто останавливается, покупает. Всем нравятся.

Лера кивнула. Яблоки и правда выглядели что надо – одно к одному, румяные и большие, уж точно вкуснее чахлых плодов из супермаркетов. Подошел Влад, сразу отвесил комплимент – тяжеловесный и глупый, ей тут же захотелось его ударить. Прогоняя колючую ревность, она всмотрелась в девочку – такую же худощавую и с такими же волосами цвета первого снега. Та сидела на маленькой табуретке и пристально, не мигая, таращилась куда-то вверх. Лера обернулась, вскинула голову, и перед глазами тотчас заплясали разноцветные круги, заслонившие палящее солнце.

Пока она, мысленно чертыхаясь, протирала глаза, Влад уже расплатился, и плетеная корзинка с дюжиной яблок успела перекочевать на заднее сиденье «хонды».

– Какие у вас руки горячие! – донеслись до нее его слова.

Идиотский комплимент.

– Счастливо добраться до моря, – сказала беловолосая негромко.

– Спасибо. – Лера нашла в себе силы на вежливую улыбку. – А вы здесь будьте осторожнее, что ли… Деревня ведь заброшенная?

– Теперь – нет. – Ответная улыбка выглядела вполне искренней. – А за нас не волнуйтесь: мы под надежной защитой.

– Да! – Девочка соскочила с табуретки и, подбежав, прижалась к матери. – Обо мне мама заботится, о маме – дедушка наш, а обо всех нас – Матушка!

Лера удивленно моргнула. Странный ребенок, подумала она, ощутив неуместную растерянность. Беловолосая наклонилась к дочери, поцеловала в макушку, шепнула что-то, и та послушно вернулась на табуретку. У табурета, на земле, виднелась корзина поменьше, доверху заполненная малиной.

На малину у Леры с детства была аллергия.

Пыльная дорога извивалась желтой змеей. Солнечный диск так и норовил ослепить яркими лучами, проскользнуть даже под опущенные козырьки. Влад откусил от яблока – сочно, с хрустом. Довольно замычал, жуя.

– Вкусно? – Его жизнерадостный вид отчего-то показался Лере раздражающим.

– Очень! – Он жевал, голос прозвучал невнятно. – Попробуй!

Ярко-алое яблоко тяжелило руку. Мякоть его и правда оказалась сладкой, почти медовой. Но почти неощутимая горькая нотка вкрадывалась и перебивала все впечатление.

– Тебе не кажется, что оно железом отдает? – Лера принюхалась, но почувствовала лишь пряный яблочный запах.

– Вообще нет. – Влад уже уничтожил свое яблоко почти до огрызка. – Я, пожалуй, еще одно сейчас съем.

Лера пожала плечами, осторожно откусила еще. Привкус железа стал явственнее.

– Нет, серьезно, – поморщилась она. – Может, ты от моего откусишь?

– Давай, – Влад хрустнул початым плодом. – Ну, и чего ты придумываешь, Лер? Нормальный вкус, яблоко отличное.

Он жевал, не отрываясь от дороги. Лера смотрела на него и думала, что так давно мечтала о ребенке, которого Влад не хотел. Так давно не проверяла его телефон, наверняка заполненный пьяными клятвами в любви к бывшей. Так давно не понимала, любят ли они друг друга, и море, приближающееся с каждым километром, вряд ли смогло бы дать ответ за нее.

Она вгрызлась в яблоко. Вкус крови наполнил рот.

Горизонт дрожал и расплывался в полуденном мареве.

Оксана Ветловская

«Радио последнего дня»

Если бы не унылая дедова квартира, Кирилл наверняка вырос бы нормальным человеком. Он был в этом уверен. Все в жизни вышло бы у него не хуже, чем у других, не вбей себе родители в голову, что семилетке рано добираться одному домой – и поэтому нужно отрядить забирать его из школы бабушку, которая приводила внука не в привычный и родной дом за несколько трамвайных остановок, а в стариковское жилище неподалеку от школы. Провонявшая лекарствами квартира была до одури скучной. И началось-то все именно со скуки. Точнее – с радиолы, к которой Кирилла угораздило от скуки полезть.

Пять постылых дней в неделю, после школы и до самого вечера Кирилл убивал время. Обычно он тратил ненавистные несколько часов на то, чтобы переделать все уроки, и даже радовался, если удавалось просидеть над учебниками до того момента, пока в прихожей не раздавался по-старомодному чирикающий звонок и не появлялся кто-нибудь из родителей. Но чаще домашние задания заканчивались раньше. И тогда Кирилл слонялся по сумрачной квартире. Воображал себя Каспером, добрым привидением из мультика, заблудившимся среди могильных плит и склепов, на которые смахивали огромные шкафы, забитые пожелтевшими книгами, намертво слипшимися между собой коленкоровыми обложками, и старой одеждой с похороненными в ней трупиками моли. Приходил на кухню, где никогда не водилось ни оладий, ни пирожков, ни конфет – всего того, чем чужие бабушки потчевали внуков. Кирилловы бабушка и дед пестовали какие-то свои давние желудочные болезни и поэтому сидели на строгой диете, состоявшей из каш на воде да пресных разваренных овощей. Кириллу в качестве обеда доставалось то же самое – даже столовская еда в школе казалась вкуснее. В лучшем случае удавалось стащить кубик сахара из серванта. Перекатывая сахар во рту, Кирилл подходил к узким окнам, за которыми мотались на ветру голые черные ветви да глухо гремела над мокрыми ржавыми крышами гаражей железная дорога на высокой насыпи. Кириллу хотелось очутиться в любом из проходящих мимо бесконечных товарняков, чтобы уехать отсюда подальше.

Ни дед, ни бабушка внуком особо не интересовались: воспринимали его как чужого домашнего питомца, за которым надо вполглаза присмотреть. После скудного обеда бабушка обычно садилась перед пляшущей картинкой телевизора. Все каналы здесь шли скверно, быть может, потому, что старая двухэтажка ютилась в низине между железной дорогой и панельными домами на пригорке. Толстые линзы бабушкиных очков ловили синие сполохи рекламных объявлений, а рука выводила в записной книжке телефоны, по которым можно было заказать чудодейственные аппараты для снятия болей в ногах и в спине. Дед читал газеты. Иногда включал радиолу и слушал нескончаемый бубнеж по радио «Маяк».

Когда дед удалялся в дальнюю комнату «вздремнуть» (это означало «прохрапеть до прихода родителей»), Кирилл подходил к выключенной радиоле – единственному предмету в квартире, который выглядел интригующе и в чем-то даже торжественно. Радиола называлась «Мелодия стерео», точнее, «Melodija – stereo» – первоклашка Кирилл уже начал учить английский и худо-бедно мог читать латиницу. У радиолы были лакированные деревянные бока и большая шкала, при включении загоравшаяся теплым золотистым светом, словно огни далеких городов, чьи названия написали прямо на шкале лесенкой, как заклинание или стихи: «Краков – Люксембург – Рига – Прага – Киев. Загреб – Дрезден – Кишинев – Брюссель – Москва». Внизу и по бокам от шкалы красовалось множество рычажков, ручек настройки и тугих круглых кнопок, которые при нажатии издавали вкусное глухое буханье, будто открываешь нагретую бутылку с газировкой.

Поначалу Кирилл просто развлекался, нажимая подряд на все кнопки («бу́халки») и вращая туда-сюда ручки («крутилки»), вызывавшие медитативное скольжение кроваво-красной полосы по шкале частот. Воображал себя то капитаном космического корабля, то веселым диджеем. Дед еще и не сразу догадался, что сбитые настройки на приемнике – дело рук внука, и ворчал, каждый раз что-то подкручивая и переключая на радиоле, которая, видимо, в его понимании жила своей таинственной жизнью. В конце концов он, проснувшись раньше обычного, застукал Кирилла, увлеченно тыкавшего в кнопки. Кирилл получил увесистый подзатыльник.

– Не ломай технику, недоумок, – сказал дед, однако не прогнал его и вновь занялся настройкой приемника.

– Можно, я тоже радио буду слушать? – насупившись, спросил Кирилл, потирая ушибленное место.

– Можно. Только технику не ломай, – ответил дед, не оборачиваясь.

Ничего показывать или объяснять он внуку не стал. Но, понаблюдав, Кирилл запомнил, что надо нажать, чтобы радиола включилась, и что крутить для поиска радиостанций.

В последующие дни Кирилл, разобравшись с уроками, включал радиолу и перебирал частоты – плавание по радиоволнам оказалось увлекательнее воображаемых космических путешествий. В океане белого шума то и дело показывались острова радиостанций: весело кивали макушками пальм музыкальные, неприступными скалами высились разговорные с рифами новостных выпусков, туманом были окутаны иностранные с завораживающим звучанием непонятных языков. Иногда попадались детские, где читались сказки и звучали веселые песни, – Кирилл брезгливо прокручивал их, считая, что из подобного уже вырос. Довольно быстро он разобрался, как переключать приемник на разные диапазоны: однажды по дороге домой отец, узнав, что сын развлекается с радиолой, рассказал ему, что существуют длинные, средние, короткие и ультракороткие волны. Больше всего интересного можно было отыскать на УКВ, но Кирилл прилежно прочесывал все диапазоны, фантазируя, что однажды отыщет загадочную станцию вроде той, о которой недавно прочитал в подаренной на восьмой день рождения книжке про Красную руку, Черную простыню и Зеленые пальцы. Там радио загодя предупреждало девочку, что скоро к ней в дом приедет Гроб на колесиках. И от мысли, что золотисто светящаяся дедова радиола тоже может вдруг сообщить Кириллу что-то жуткое и загадочное с очередной спрятанной в шипящих недрах частоты, пробирал бодрящий холодок. Тогда темная комната с грохочущими за окном поездами казалась уютным убежищем. В общем, убивать время до прихода родителей становилось куда интереснее.

И вот однажды, глядя, как кровавый ползунок скользит по КВ-диапазону, Кирилл услышал странный звук, донесшийся из квадратных сетчатых колонок по бокам от радиолы. Он прорвался сквозь завесу шумов и свистов, словно огромное животное – сквозь завесу снега, что густо сыпал за окном. Низкое металлическое жужжание то стихало, то возобновлялось со зловещей периодичностью. Кирилл замер, съежившись на стуле и пытаясь сообразить, на что же такое он наткнулся. Жужжание смолкло, и резкий мужской голос начал рубить в эфире отдельные слова – с такими интонациями и тембром, будто говорящий отдавал приказы на плацу, надев на голову жестяное ведро.

– Я – УВБ семьдесят шесть. Я – УВБ семьдесят шесть. Семьдесят четыре, двадцать, девяносто восемь. Бромал. Борис, Роман, Ольга, Михаил, Анна, Лариса.

Дальше голос вновь отбарабанил какие-то цифры, добавил «Прием!», и после леденящей паузы возобновилось пульсирующее басовитое жужжание.

Зашедшие вечером родители обнаружили Кирилла возле радиолы, из колонок которой толчками выплескивался в комнату густой звук, похожий на трубный глас металлического слона.

– Неужели так сложно ребенка чем-то занять? – с ходу начала скандалить на кухне мама. Бабушку с дедом, папиных родителей, она недолюбливала. – Он же сидит там у приемника уже синий весь!

– Ты чего скукожился? – Отец тронул его за плечо. – Пойдем. Что это у тебя играет?

– Пап, что такое «Бромал»?

– Не знаю.

– Почему оно так гудит?

Отец присмотрелся к шкале приемника, повращал ручку частоты, смыкая завесу белого шума над зловещим жужжанием.

– Это просто маркер. Ну, сигнал о том, что частота кем-то занята.

– Там цифры и разные имена говорят.

– Наверное, военная радиостанция. Что-то зашифрованное кому-то передают.

«Военная», «зашифрованное». Впервые Кирилл прикоснулся к настоящей взрослой тайне. Это было несравнимо значительнее, чем перехватывать в школе глупые записочки девчонок. И с того вечера поиск неведомых радиостанций на радиоле перерос из развлечения в увлечение. От отца Кирилл узнал, что звучавшие в эфире имена – это фонетический алфавит. Если сложить первые буквы имен, получится слово, которое хотят передать без искажений. В последующие пару месяцев Кирилл упорно настраивал радиолу на частоту военной станции УВБ-76 и ждал, когда в эфире появится что-то поинтереснее, чем размеренное жужжание маркера. Однако ничего не происходило: видимо, передавали на этой станции редко. И тогда Кирилл отправился на поиски прочих загадок, скрытых среди радиоволн, – теперь-то он знал, что настоящие загадки там существуют.

Изредка и впрямь удавалось отыскать что-то любопытное. Попадались станции, на частоте которых что-то без конца пищало или прерывисто пикало. Однажды Кириллу удалось поймать обрывок сообщения, сплошь состоявшего из цифр. И все. Интерес к радиоле стал постепенно затухать, но заняться все равно было нечем, и Кирилл крутил туда-сюда ручку настройки до онемения в пальцах, перебирал частоты и бормотал:

– Ну скажи, скажи, скажи что-нибудь. Давай! Двадцать семь, тридцать, девяносто три. Бромал. Скажи уже.

На знакомой частоте, где однажды прозвучало загадочное сообщение, все было без изменений: монотонно взревывал маркер, слышался треск помех. Кирилл повел ползун дальше по шкале, прорываясь сквозь монотонное шипение, похожее на шум холодного мартовского дождя со снегом за окном, и вдруг словно упал в тишину. Безмолвие потрескивало и поскрипывало, и вроде бы даже слышалось отдаленное пиканье какого-то прибора. Кирилл приник к одной из колонок и задрал рычажок громкости до предела.

– Скажи чего-нибудь… – прошептал он.

В колонке что-то извилисто прошуршало, будто удаляясь. Тишина в эфире была объемной, как шахта лифта, и в глубине ее определенно раздавались электронные писки какой-то техники. Сначала Кириллу стало не по себе и захотелось уйти с неведомой частоты, на которую он раньше еще не натыкался, хоть и многажды шерстил КВ-диапозон. Но шли минуты. Ничего не менялось. И он тихонько сказал, храбрясь и прекрасно понимая, что на радиостанции его все равно не услышат:

– Я Кирилл, я Кирилл. Жду сообщения. Прием.

В потрескивающей и пощелкивающей тишине раздался звук, напоминающий тяжелое дыхание. Словно тот самый человек, который на соседней частоте пару месяцев назад чеканил имена и цифры с надетым на голову жестяным ведром, долго бежал до другой радиостанции и теперь все никак не мог отдышаться в то же самое ведро, издавая металлические сипы. И наконец зазвучал голос, густой и царапуче-хриплый, будто говорящий наелся стальной стружки вперемешку с машинным маслом:

– Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать. Кир. Константин, Иван, Роман. Девятнадцать ноль три. Мозговзрыв. Двадцать четыре часа. Мария, Ольга, Зоя, Григорий, Ольга, Василий, Зоя, Роман, игрек, Василий. Двадцать четыре. Прием.

Кирилл точно провалился в подтаявший сугроб. Казалось, мокрый снег сдавил грудную клетку, мешая дышать. Он замер у колонки, ожидая продолжения, но на частоте снова стало тихо, только пикало что-то вдалеке. А затем закончилась и тишина – словно кто-то крутанул ручку настройки, хотя Кирилл ничего не трогал и ползунок стоял на месте, и умолкнувшая станция погрузилась в белый шум, будто подводная лодка в ледяные воды северного океана.

Кирилла потряхивало, как в гриппозной лихорадке. Баловаться дальше с приемником расхотелось. Он выключил радиолу и, не зная, куда деваться от подкатывающей, словно приступы тошноты, липкой жути, отошел к окну. «Кир». Так его звали друзья в школе. Получается, на радиостанции ему ответили? Но ведь такого не может быть! У Кирилла нет передатчика, нет микрофона. Он уже знал, что все эти вещи обязательно нужны, чтобы связаться с кем-то по радио. Отец, поощряя интерес сына к радиотехнике, понемногу просвещал его. Но тогда как? Случайность? И что за мозговзрыв?

– Пап, что за станция «РПД сто восемнадцать»? – спросил Кирилл вечером.

Почему-то вопрос дался ему с таким трудом, будто сегодня, сидя у радиолы, он натворил нечто крайне скверное, что очень хотелось бы скрыть от родителей. Хотя он ведь ровным счетом ничего плохого не сделал!..

– Какая станция?

– Ну, там тоже цифры передают и всякие слова непонятные.

– Опять номерную станцию, значит, нашел.

– Какую?

– Номерную. Это военные радиостанции. Передают информацию то ли разведчикам, то ли еще кому. Не лезь лучше в это дело. Слушай что-нибудь другое.

– Это опасно? – севшим голосом спросил Кирилл.

– Да кто его знает. Это чужие тайны, Кирь. А в чужие тайны лучше вообще никогда не лезть. Непонятно же, что там скрыто и чем это может грозить. Слушай нормальные передачи. А эти – лучше оставь-ка их тем, для кого они предназначаются.

«А вдруг оно мне предназначается? – хотел было спросить Кирилл, но, разумеется, не стал – и прозвучало бы глупо, и расспросов не хотелось. – Радио же сказало: Кир…»

– А невоенным они могут что-то говорить? – спросил он вслух. – Ну, обычным людям, таким, как мы.

– Да ну, нет, конечно. Мы-то им зачем? Мы ведь с ними никак не связаны.

«Еще как посмотреть». От этой мысли будто сосулька скользнула за шиворот. Кириллу вспомнилось, как он без передышки бормотал возле радиолы: «Скажи, скажи, скажи…» И потом еще: «Я Кирилл. Жду сообщения. Прием». Ну и дурак все-таки!

– А они могут нас подслушивать, пап?

– Кто, военные? Нет, конечно, у них своих дел по горло, далось им за каждым гражданским следить. Не бери в голову, Кирь. А то вырастешь таким, как Саврасов.

Саврасов был соседом с нижнего этажа, одиноким выпивохой, помешанным на теориях заговора. Он охотно рассказывал каждому встречному о проделках тайного правительства – и заодно просил у невольного слушателя денег «до получки».

Обтерханным, кисло воняющим типом с безумными глазами вроде Саврасова Кириллу совсем не хотелось вырасти, и он решил прекратить расспросы. Рядом с отцом было спокойно. Они уже шли через двор. Горело кухонное окно на четвертом этаже – мама готовила ужин. Непонятная жуть, несшаяся сегодня из радиолы, будто ответ на Кириллово «прием», теперь казалась просто дурацким совпадением.

Тем не менее назавтра, придя к бабушке с дедом, Кирилл едва дождался момента, когда в гостиной никого не будет, чтобы включить злополучную радиолу. Хорошо, ждать долго не пришлось – дед плохо себя чувствовал и ушел вздремнуть пораньше.

Как обычно, раздался тугой хлопок в колонках, зажглась шкала с названиями городов – но теперь она выглядела не как тепло светящееся окно в большой мир, а как широченная желтозубая усмешка. Частоту радиостанции «РПД» Кирилл запомнил и сразу настроил на нее приемник. Ничего. Ровное шипение. Сердце, колотившееся где-то у горла, стало понемногу успокаиваться. Может, такой станции вообще нет. Может, Кирилл вчера наткнулся на радиохулиганов – отец рассказывал, что бывают и такие, вещают всякую ерунду поверх загадочных номерных радиостанций, чтобы пугать народ. Дождь заливал окно. В комнате накапливался сумрак, из-за которого громоздкая мебель, чудилось, росла в ширину и в высоту, подпирая высокие потолки. Но доносящийся из колонок белый шум успокаивал. Кирилла начало клонить в сон – он ведь не спал полночи, ворочался и думал, что же все-таки вчера услышал. Глаза слипались, Кирилл привалился к спинке протертого плюшевого кресла возле радиолы, и тут шипение в колонках смолкло. Глаза распахнулись сами собой, Кирилла прямо-таки подбросило в кресле.

Как и вчера, в гулкой тишине что-то шуршало и попискивали приборы.

– Не надо… – прошептал Кирилл.

И сразу грянул вчерашний голос с металлической хрипотцой:

– Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать. Кир. Константин, Иван, Роман. Девятнадцать ноль три. Мозговзрыв. Один час. Мария, Ольга, Зоя, Григорий, Ольга, Василий, Зоя, Роман, игрек, Василий. Один. Прие…

Кирилл изо всех сил ткнул в тугую кнопку питания. В колонках что-то громко треснуло, желтая ухмылка шкалы на радиоле потухла. Он заметался по комнате. Бежать к бабушке, к деду? Звонить на работу родителям?

В конце концов Кирилл просто спрятался за диван, пролез как можно дальше между спинкой из прогнутой фанеры и стеной в рыжей побелке, которая изрядно пачкала одежду. А что он еще мог сделать? Восемь лет. Там он и просидел больше часа в темноте, включая время от времени подсветку на детских электронных часах на запястье и ожидая прихода родителей. Те, как назло, задерживались. И когда Кирилл уже подумывал вылезти, в соседней комнате раздался гулкий грохот, будто упал шкаф. И вновь все затопила тишина, глубокая и холодная, как Марианская впадина.

За диваном Кирилл просидел еще минут двадцать. Вылез, когда уже ноги затекли так, что он перестал их чувствовать. По голеням и ступням поползли колючие мурашки. Неловко переступая, он подошел к прикрытой двери в соседнюю комнату. Дедова громкого храпа не доносилось. Горел болотно-зеленый свет торшера, но ни скрипа кресла, ни шелеста газетных страниц не доносилось тоже. Убийственная глубоководная тишина.

Помедлив, Кирилл приоткрыл дверь.

Дед лежал на полу, прямо под торшером, и желто-зеленый свет лился в его неподвижные выпученные глаза, в приоткрытый серый рот, стекал в болотные тени в складках застывшего лица.

Кирилл попятился по коридору, зачем-то притворив дверь. Так, спиной вперед, он дошагал до кухни, где бабушка похрапывала у включенного телевизора, оглушительно зачитывающего прогноз погоды. И поначалу из-за того, что жизнерадостный голос ведущей перекрывал все прочие звуки, Кириллу почудилось, что и бабушка мертва.

Он долго и совершенно неподвижно стоял у входа на кухню. Десять минут, час, вечность. Только когда в прихожей раздалось чириканье звонка и бабушка встрепенулась, Кирилл открыл рот так широко, словно его тошнило всей той мертвой тишиной, которой он наглотался за вечность, и заорал жутко и хрипло, не узнавая собственного голоса, обдирая связки, – будто наелся стальной стружки вперемешку с машинным маслом.

Что еще случилось в тот прокля́тый день, он не запомнил – память милосердно вырезала этот кусок, который, наверное, можно было восстановить разве что под гипнозом. Зафиксировала память лишь тот момент, где он, уже поздно вечером, сидел дома, завернутый в махровое полотенце, и неотрывно смотрел на электронные часы на тумбочке. А если точнее, на дату на них: 19.03. «Девятнадцать ноль три». Вот что значили цифры в том радиосообщении.

Родители разговаривали на кухне, украдкой, вполголоса, однако до Кирилла все равно доносились отдельные слова: «Инсульт… Врачи сказали, мозг умер сразу…»

«Мозговзрыв».

Затем к нему вышла мама:

– Ну как ты, Кирь?

И Кирилл, указывая на часы, хотел сказать: «Вот эти цифры», но голос совершенно не повиновался ему и выходил тугими мелкими порциями, бесконечно заедая на первом слоге:

– В-в-во-во-во-во…

Лечили его долго, но он все равно продолжал слегка заикаться, особенно при волнении, и врачи разводили руками: возможно, это уже на всю жизнь.

А еще теперь Кирилл ненавидел радиоприемники. При одном взгляде на шкалу радиочастот к горлу подкатывал ледяной кубик и начинало тошнить. Хорошо, дома приемников не водилось. Только магнитола с проигрывателем дисков и встроенным радио. Но во-первых, шкала там была электронная, во-вторых, радио родители никогда не включали.

Злополучную радиолу отец, к счастью, продал вскоре после смерти деда вместе со многими другими его вещами. Так что приходя к бабушке – а случалось это теперь нечасто, – Кирилл старался не думать о чудовище со светящейся шкалой-ухмылкой, что за сутки предсказало дедову смерть. Правда, однажды, уже два года спустя, когда Кирилл помогал отцу разобрать остатки дедовых вещей в многочисленных тумбочках, ему в руки попал портативный приемник «ВЭФ», похожий на маленький чемоданчик с ручкой. Кирилл узнал знакомые по радиоле сокращения: ДВ, СВ, КВ (тоже три поддиапазона) и УКВ. Первой мыслью было тайком от отца спустить приемник в мусорное ведро. Но все-таки десять лет – не восемь. Кириллу надоело бояться радио. Ну как детсадовец, в самом деле. Он знал пословицу «Клин клином вышибают», поэтому тихонько спустил приемник не в мусорку, а в свой рюкзак, к учебникам.

Еще несколько месяцев прошло, прежде чем Кирилл, оставшись дома один, решился подключить приемник к электросети. Ту зловещую КВ-частоту он помнил – цифры словно были выжжены прямо в мозгу.

– Д-да ч-чтоб я т-тебя еще боялся, урод, – сказал Кирилл приемнику и принялся крутить ручку настройки.

На той самой частоте раздавалось лишь монотонное шипение. Кирилл напряженно вслушивался, готовый, если что, сразу выдернуть приемник из сети, а затем долбануть по нему молотком. Разумеется, он понимал, что неведомо где находящуюся радиостанцию («РПД-118» – кажется, так она называлась?) молоток не уничтожит – и что выключение передачи, если та начнется, наверняка не спасет его от какого-нибудь ужаса. Просто с молотком было хоть чуть-чуть, но спокойнее.

Слушал час, слушал два. Ровное шипение не смолкало. Белый шум гарантировал, что в ближайшие сутки в жизни Кирилла точно ничего плохого не случится.

Так и повелось: едва придя домой, он включал радиоприемник, спрятанный под его столом за рюкзаком и спортивной сумкой. Приемник всегда был настроен на одну и ту же частоту. И на ней звучало лишь тихое шипение – Кирилл предусмотрительно скрутил громкость почти до минимума, чтобы родители не слышали и не задавали вопросов.

Наверняка это было ненормально. Но над причинами и определениями своих действий Кирилл пока еще не задумывался. Со включенным приемником оказалось проще жить. Кириллу важно было знать, что на той самой частоте ничего больше не передают.

Так прошло больше двух лет. Ему исполнилось тринадцать. У него почти исчезло заикание. Иногда он забывал включать приемник, и вообще давний случай в старой квартире уже изрядно смазался в памяти, хотя Кирилл регулярно забегал навестить бабушку, причем все чаще, – об этом просили родители. У бабушки начались проблемы с памятью. Она могла полдня кружить по квартире, ища очки, которые положила на телевизор. Зачем-то принималась искать вещи, выброшенные или проданные много лет назад, – например, однажды стала расспрашивать Кирилла, где стоит дедова радиола. Порой она даже забывала, что дед умер. Отец беспокоился и просил сына регулярно навещать ее после школы.

Однажды Кирилл пришел домой, закинул, как обычно, рюкзак под стол, и там глухо стукнуло: упал набок приемник. ВЭФ Кирилл не включал уже больше недели и, что приятно, нисколько не переживал об этом. Он даже собрался убрать старый приемник в стенной шкаф, но напоследок решил все же убедиться, что на той самой частоте по-прежнему ничего не передают. Может, много лет назад жуткая передача «РПД-118» ему вообще приснилась?..

Как обычно, приемник издал монотонное шипение. Кирилл уже подумал было выключить его, но тут наступила тишина. Приемник наконец сломался? Но вот послышались писки приборов, какие-то позвякивания и шуршание – все то, что можно услышать, если микрофон находится в помещении. И легкий треск помех.

Выключить? Или все-таки дослушать до конца?! Кирилл бросился под стол к приемнику, ударившись макушкой о столешницу. Уже зазвучал знакомый металлический голос:

– Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать. Кир. Константин, Иван, Роман. Двадцать один двенадцать. Кровосброс. Двадцать два часа. Константин, Роман, Ольга, Василий, Ольга, Сергей, Борис, Роман, Ольга, Сергей. Двадцать два. Прием.

Кирилл замер на полу рядом с приемником. Его будто придавило многотонной свинцовой плитой. Все взаправду. Это не сон. «Двадцать один двенадцать» – то есть двадцать первое декабря – уже завтра. Вот и приехали…

В течение ближайших двадцати двух часов – или по их истечении – должно было случиться что-то ужасное. Как рассказать об этом родителям, Кирилл не знал. Что вообще делать – не знал. И поэтому остаток дня просуществовал в каком-то выключенном режиме, едва слыша, когда к нему обращались («Ты не заболел, Кирь?»), а в сознании бессмысленно скакала туда-сюда, как мячик для пинг-понга, мысль: «Что делать, что делать-то?!» Дальше была ночь в муторной полудреме, затем – школа, где Кирилл схлопотал две двойки, не решив задачу и не прочитав стихотворение. Утром, за завтраком, он даже не сумел попросить родителей быть осторожнее – не хватило духу.

Пока еще ничего не случилось. Вроде бы. У Кирилла уже был его первый сотовый телефон, кнопочный, и он каждую перемену с трудом удерживался, чтобы не начать панически названивать родителям, проверяя, живы ли они.

После школы Кирилл должен был зайти проведать бабушку. Он брел по обочине, загребая ботинками снег, слушал громыхание поездов и впервые в жизни серьезно, тяжело, совсем по-взрослому подумал, что, наверное, хочет умереть, чтобы все это не продолжалось, чтобы просто не знать, что там дальше-то будет и что означает проклятое «кровосброс». Например, можно не пойти к бабушке, а подняться на железнодорожную насыпь…

Но к бабушке он все-таки пришел. Открыв ключом дверь, услышал привычные телевизионные голоса с кухни.

– Ба, привет!

Никто не откликнулся. Кирилл стащил мокрые от снега ботинки и направился на кухню. Выпуклый глаз старого, советского еще телевизора привычно дергался от помех, рябя пестрой картинкой сериала. Кисли бурые тряпки в забитой раковине. А пол кухни был сплошь залит —

«Кровосброс»

– кровью. Во всяком случае, так Кириллу показалось. Вытертый линолеум, сплошь в красных разводах, был изгваздан бурыми ошметками, похожими на куски внутренностей, вперемешку с зеленоватыми осколками. Кирилл чуть не сел, привалившись спиной к холодильнику. Наконец сообразил, что пахнет на кухне совсем не кровью, а чем-то уксусным. Он наклонился, вымазал палец в жиже, понюхал: томаты. Бабушка разбила банку с консервированными помидорами, когда искала что-то в шкафу, встроенном в нишу под окном и сплошь заставленном всякой всячиной, как все в этой квартире.

– Сапоги меховые ищу. – В коридоре показалась бабушка с табуреткой в руках. – Куда только задевались?

Кирилл, от испуга слабый до полуобморока, хотел сказать, что нечего было заваливать чем попало всю квартиру (так часто говорила мама, не любившая сюда приходить), но вместо этого вытащил из раковины тряпку и бросился вытирать тошнотворный пол.

– Да, Кирь, вытри тут. А я пока на антресолях посмотрю.

Антресоли здесь были отдельным филиалом барахольного ада. Огромные, как ангар, они занимали почти весь потолок в коридоре. Забил их под завязку еще дед, и за несколько лет после его смерти отец так и не собрался разгрести эту примостившуюся под потолком свалку. Почему бабушке взбрело в голову искать сапоги именно на антресолях – загадка мглистого старческого разума. Кирилл даже подумал остановить ее. Честно – подумал. Но не успел. Надо было сначала убрать на кухне. И пока он размазывал по полу тряпкой помидорную жижу, в коридоре раздался чудовищный грохот вперемежку с рассыпчатым звоном.

Стекло. Целая стопка стекла для книжных шкафов. Десятилетия назад дед, бестолковый, надо признать, хозяин, упаковал стекло в оберточную бумагу и умудрился загрузить на антресоли поверх многочисленных коробок с обувью. За минувшие годы бумага отсырела из-за протечек с чердака и истлела, расползлась в лохмотья, и когда бабушка, про стекло, разумеется, забывшая, а то и вовсе не знавшая, потащила обувные коробки на себя, то целая лавина стекла обрушилась прямо ей в лицо и вонзилась в шею.

Но все это выяснилось позже. Сначала Кирилл в панике бегал туда-сюда по залитому кровью (настоящей нестерпимо красной кровью, липко чавкающей под ногами) и засыпанному битым стеклом коридору. Затем сообразил позвонить в «скорую», выбежал на лестничную клетку, но возле двери, кажется, все-таки потерял сознание или вроде того, потому что реальность вокруг выключилась – и включилась обратно, когда его осматривали двое врачей, а в коридоре лежал труп, накрытый пальто.

Заикание вернулось. Возобновились походы к психологам, правда, ненадолго – родителям было не до того, в семье начались скандалы. В случившемся с бабушкой отец винил только Кирилла – безжалостно, беспощадно. Мол, знал ведь, что бабушка плохо соображает, но недоглядел, не остановил вовремя. Мать, напротив, Кирилла защищала – и в самом деле, откуда тот мог знать, что на чертовых антресолях с незапамятных времен хранится уйма стекла?

Кирилл ушел в себя. Приемник он теперь слушал каждую свободную минуту – готовый к тому, что в любой миг мирное шипение сменится вышибающей дух тишиной, в которой зазвучит жуткий жестяной голос. Дома уже был компьютер с интернетом (плата за килобайты), и Кирилл умудрился просадить месячный лимит за пару дней, когда после школы шарился по сайтам, ища информацию о номерных радиостанциях.

Нашел, надо сказать, немало. Оказалось, по всему миру такие радиостанции слушают тысячи радиолюбителей, тщетно стараясь разгадать их предназначение. Существует подобных станций немало, и обозначают они себя в эфире характерным маркером: это может быть гул, прерывистый писк или жужжание вроде того, что Кирилл слышал, когда-то случайно наткнувшись на УВБ-76 – самую знаменитую номерную станцию, также известную среди радиолюбителей как «Жужжалка». Некоторые станции могут менять частоту – например круглосуточно пикающая в эфире «Капля», с ее дневной и ночной частотами. Смысл существования номерных радиостанций до сих пор остается загадкой. Одно ясно: звучат на них «шифровки». Кто-то предполагает, что станции передают информацию для шпионов, кто-то – что это всего-навсего частоты для связи военкоматов. Самое впечатляющее предположение, что та же УВБ-76 – это «Радио Судного дня», или «Радио Мертвой руки»: если на страну будет совершено нападение и вещание радиостанции прекратится, это станет сигналом к автоматическому запуску ядерных ракет. Короткие волны, на которые вещают номерные станции, хорошо отражаются от ионосферы, потому могут распространяться на огромные расстояния, к тому же за счет многократных отражений очень сложно запеленговать передатчик.

Всякая информация подобного рода оказалась весьма любопытной, но нигде, ни разу Кирилл не нашел ни малейшего упоминания радиостанции «РПД-118». Он зарывался в ветки радиолюбительских форумов, даже зарегистрировался на двух, чтобы задать вопрос о станции, способной предсказывать будущее, и ему ответили: попросили обойтись без «идиотских розыгрышей». А затем отрубился интернет: Кирилл исчерпал месячный лимит.

По этому поводу вечером снова был скандал: отец ругался, назвал Кирилла «никчемным ничтожеством», на ближайший месяц запретил подходить к домашнему компьютеру и поставил новый пароль. Кирилл так и не узнал, ответили ли ему еще что-то на радиолюбительских форумах. Но у него появилась другая идея.

«Ничтожество» – таким словом отец за глаза припечатывал соседа с нижнего этажа, Саврасова. Того самого бездельника, который любил попросить в долг и рассказать что-нибудь о тайном мировом правительстве. От теорий заговоров недалеко ведь до таинственных радиостанций? Именно так рассудил Кирилл, позвонив назавтра в соседскую дверь. Прежде он избегал Саврасова и вообще не представлял, как и о чем будет сейчас его спрашивать, но страх придавал решимости.

– З-здрасьте, – буркнул Кирилл, когда дверь открылась и сосед уставился на него с изрядным удивлением. – М-мне очень нужно задать вам один вопрос. Только в-вы меня ни о чем не расспрашивайте, л-ладно?

– Интригуешь, молодой человек.

– В-вы знаете что-нибудь про н-номерные радиостанции?

– Ну, слыхал.

– Знаете, что за с-станция такая – «РПД сто восемнадцать»? Она т-типа это… вроде как будущее предсказывает. Очень п-плохое будущее.

Сосед помолчал, почесывая живот под несвежей майкой.

– Ты где про нее услышал? Это ж байка еще времен моего детства. Вроде байки про радио, которое предупреждает про Гроб на колесиках. Только более редкая.

– Что за б-байка?

– Про «Радио последнего дня». Мол, если услышишь на радио передачу про себя самого, где тебе обещают что-то плохое, надо дать послушать эту передачу кому-то другому. Чтобы перевести несчастье на него.

– И что, р-работает?

– Откуда я знаю? Это ж байка. – Сосед многозначительно смерил его взглядом, и Кирилл подумал, что Саврасов вполне может донести что-то его родителям, несмотря на все их пренебрежение, но сосед вдруг выдал: – Одолжи сотку до получки?

Кирилл выгреб из кармана рюкзака пару мятых купюр – все свои деньги на школьные завтраки, – молча всучил соседу и пошел вниз по лестнице.

Теперь у него хотя бы имелся план действий на случай, если проклятая радиостанция передаст для него новое сообщение. А насколько план был рабочим… это предстояло проверить.

Возможность проверки представилась, увы, очень скоро. Уже через три недели маниакального прослушивания пустой частоты – каждый день, каждую свободную минуту дома – Кирилл, мучительно дернувшись всем телом, услышал провал в тишину, после которого последовало:

– Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать. Кир. Константин, Иван, Роман. Двадцать семь ноль два. Красноснег. Девятнадцать часов. Константин, Роман, Анна, Сергей, Николай, Ольга, Сергей, Николай, Елена, Григорий. Девятнадцать. Приём.

На сей раз – впервые – Кирилл не паниковал. Сидя под столом рядом с приемником, он три раза переслушал повторяющееся каждые полчаса сообщение, глядя на наручные часы. 15:00. 15:30. 16:00… Кирилл кивнул своим мыслям, погружаясь в некое обреченно-деловитое состояние вроде того, какое, наверное, испытывают люди, вынужденные уйти на фронт. План обретал более четкие очертания.

На следующее утро Кирилл вышел из дома как можно раньше, затолкав радиоприемник между учебниками. В школьных коридорах было еще мало народу, в туалете – никого. Кирилл старался не думать, что будет делать, если в туалете не окажется розетки – но та, по счастью, обнаружилась в закутке с ведрами и швабрами. Он включил радио, спрятав его за ведрами, и заструилось тихое шипение, почти незаметное за ворчанием труб. Скоро сюда должен был явиться один из самых скверных типов, какие водились в школе, – здоровенный лоб и вечный второгодник Миха, он всегда устраивал перекур в туалете перед уроками, опаздывая на первый, и заодно по мелочи издевался над заглянувшими по делам мальчишками помладше – Кириллу уже несколько раз доставалось за его заикание. Наверняка Миха найдет и сломает приемник, когда тот заговорит, – но наплевать. Главное, чтобы он услышал сообщение. Если и переводить на кого-то несчастье – так на самого скверного из знакомых Кириллу людей.

Однако все пошло, как водится, совсем не по плану. Миха со своими дружками в туалет вообще не заявился, зато перед самым началом уроков прибежал одноклассник Лешка, мелкий очкарик, с которым Кирилл, можно сказать, дружил. С восьми лет, с первого сообщения от проклятой радиостанции, у Кирилла и друзей-то толком не было. На часах было 7:58.

– Леха, пойдем отсюда!

Кирилл попытался вытащить одноклассника в коридор, но тот, держась за живот, забежал в кабинку и закрылся там.

7:59. Кирилл вышел из туалета, надеясь, что радио проговорит свою зловещую тарабарщину недостаточно громко и Лешка за сливом воды ничего не расслышит. Отсидел на уроке, сходил в туалет забрать чертово радио – хорошо, никто его не застукал. После второго урока Лешка отпросился домой – у него болел живот.

– Пойдем вместе, я т-тоже домой сваливаю, – сказал Кирилл. Ему надо было убедиться, что Лешка хотя бы благополучно доберется до дома. – Ты, с-случайно, там в сортире ничего с-странного не слышал?

– Вроде радио бубнило…

От школы шли гуськом по едва натоптанной после недавнего снегопада дорожке. Нужно было подняться на пешеходный мостик, чтобы перейти железнодорожные пути: Лешке – к дому, Кириллу – к трамвайной остановке. И вот как раз на ступеньках мостика навстречу попался Миха с компанией, тоже решивший сегодня прогулять уроки.

– Здорово, бакланы! – Миха расплылся в улыбке. – Мелочь есть?

Кирилл и Лешка молча замотали головами, еще надеясь проскочить мимо.

– А щас проверим!

Миха потянул лапы к рюкзаку, в котором лежало радио. Почем зря жертвовать приемником Кириллу совсем не хотелось, и он, вырвавшись, метнулся под мост, туда, где в заборе, огораживающем железнодорожные пути, была дырка. Лешка бросился следом. Проваливаясь по колено в снег и продираясь сквозь кусты, они выбрались на насыпь. За ними ломился кто-то из Михиной компании, и Кирилл с Лешкой припустили вперед, перепрыгивая через рельсы, – на той стороне под забором можно было пролезть на четвереньках. Но путь им преграждал стоящий товарный поезд.

Кирилл побежал вдоль вагонов, слыша позади матерные выкрики.

– Давай под поездом! – крикнул Лешка.

– Н-не надо!

– Ну давай! Они догонят!

– Ладно, только не т-тормози!

Кирилл нырнул под вагон. Рюкзак зацепился за что-то, Кирилл в панике рванулся, раздался треск – и вот он уже выскочил с другой стороны. Лешка прыгнул под тот же вагон – и запнулся о рельс. Упал плашмя, лицом в бетонную шпалу.

И как раз в этот миг по товарняку прокатилась гулкая дрожь. Вагон дернулся и с металлическим стоном медленно пополз вперед.

– Давай руку! – надрывался Кирилл. – Давай руку, д-дурак!

Лешка приподнял разбитое лицо. Ошалелые глаза за надтреснутыми очками.

– Руку давай!..

Лешка изо всех сил дернулся на четвереньках вперед. А дальше – дальше раздался влажный хруст, с которым колесо набирающего скорость вагона наехало на грудную клетку мальчишки. Этот хруст, негромкий, но совершенно невыносимый, звучал у Кирилла в ушах, когда он, зажмурившись, попятился по крутой насыпи. Ноги увязли в снегу, и он упал, кувырнувшись через голову и чудом не сломав себе шею. Влажный хруст звучал, прошивая сознание окровавленной иглой, пока Кирилл, подвывая, полз по снегу к ограде, чувствуя, как в спину тяжело толкается радиоприемник, засунутый под учебники. Позади мерный грохот поезда ускорял темп. Кирилл протиснулся под забором и побежал через дорогу под гудение клаксонов – он чуть было не угодил под машину.

Дальше был темный провал длиной в дни или недели. Кирилл вроде жил. Ел, спал, ходил в школу, несколько раз отвечал на вопросы милиционеров, которые даже однажды приходили к ним домой, и у родителей были такие лица, будто им сказали, что их сына подменили инопланетянином. Разумеется, Кирилл никому ничего не говорил про радио. Но продолжал включать приемник каждый день. Новых сообщений пока не звучало. Сработал ли план? Или все-таки, раз Лешка приходился Кириллу почти-другом, то ни черта не сработало и проклятая радиостанция просто в очередной раз предупредила Кирилла о неизбежном?..

«Красноснег».

Одноклассники еще несколько недель шепотом передавали друг другу рассказы о том, что на месте, где Лешку переехал товарняк, «весь снег был красный». Эта воображаемая картина замучила Кирилла в кошмарах: стоило провалиться в сон, и он вновь пятился по насыпи от поезда, не смея взглянуть на изувеченное тело одноклассника, но снег кругом стремительно краснел, будто из проходящих мимо вагонов лились тонны крови.

Вокруг Кирилла образовалась зона отчуждения, словно возле зараженного радиацией объекта. Возможно, он был виноват в этом сам: ни с кем не сходился, с родителями общался едва-едва и все свободное время тратил на чтение книг и сетевых статей о теориях, что такое будущее – случайность, неизбежность? Будущее давно предопределено, или его создает сам человек? Или не человек – а кто-то иной?

Еще Кирилл искал хоть какую-то информацию о радиостанции «РПД-118». «Радио последнего дня». Но не находил ни единого упоминания.

Месяц за месяцем. Радио молчало. На накопленные карманные деньги Кирилл купил себе маленький КВ-приемник на батарейках, с наушниками, чтобы где угодно слушать эфир. Ему исполнилось пятнадцать. Он понимал, что его жизнь – в сущности, не жизнь, а черт знает что в ожидании очередного жуткого известия. Время шло, новых передач на зловещей частоте не было; иногда Кирилл подумывал просто выкинуть приемник вместе с наушниками в мусорный бак по дороге в школу – жизнь в предвкушении очередной передачи была жуткой, невыносимой, но не знать того, что могли объявить по радио, было еще страшнее.

И вот день очередного сообщения снова настал.

– Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать. Кир. Константин, Иван, Роман. Пятнадцать десять. Мертвовдох. Двадцать четыре часа. Мария, Елена, Роман, Татьяна…

Кирилл даже не стал дослушивать. Выключил приемник и пошел искать в нижних ящиках кухонного стола бельевую веревку.

– С-сейчас тебе б-будет «мертвовдох», – зло прошептал непонятно кому.

О способах правильно завязать петлю он читал в интернете и не раз мысленно примеривался, как оно будет. Как-как – ну вот так: петлю он завязал, другим концом прикрепил веревку к турнику для подтягивания в коридоре – прочному, выдерживавшему немалый отцовский вес. И долго, долго не мог решиться. Все казалось понарошку. Даже когда он встал на табурет и надел петлю на шею – тело не верило, что он это сделает. Даже сердце билось ровно, будто ничего особенного не происходило.

Так, с веревкой на шее, Кирилл простоял на табуретке под турником полчаса. Он не мог. Просто не мог. До какой грани нужно дойти, чтобы суметь? Или он просто-напросто трус?..

Кирилл развязал веревку и спрятал обратно в ящик. Захватил с собой радио и пошел в ближайший торговый центр. Включенное радио оставил в общественном туалете – спрятал за сливным бачком. Вот и будет еще один шанс проверить правдивость байки, рассказанной соседом. А если не сработает и что-то страшное («мертвовдох») случится с кем-то из родителей – ну, в таком случае решимость надеть петлю на шею наверняка перевесит Кириллову трусость и бессмысленное желание жить.

Радио Кирилл забрал вечером. Теперь оставалось смотреть на часы, считать и ждать.

Двадцать четыре часа минули ближе к вечеру следующего дня. У Кирилла от нервов температура поднялась, пока он ждал с работы родителей: вернутся, не вернутся? Родители вернулись. И вечером ничего страшного не случилось.

На следующий день по местным новостям передали, что в соседнем квартале целая семья задохнулась угарным газом, когда в квартире начался пожар из-за неисправной проводки. «Мертвовдох». И, слушая по телевизору новость о гибели молодого мужчины, его жены и трехлетнего сына, Кирилл внутри себя прямо-таки плавился от облегчения. Он нашел способ отводить несчастья. Пусть чужими смертями, пусть. Только бы не своих. Только бы не…

* * *

Так прошло больше восьми лет. Милицию переименовали в полицию. Радио теперь можно было слушать прямо в интернете. Вообще можно было много чего, вместо того чтобы сутками висеть в Сети на форумах да слушать пустой эфир, – путешествовать, найти нормальную, перспективную и интересную работу, завести, наконец, девушку. Кирилл вяло доучивался на заочке и работал в магазине радиодеталей неподалеку от дома, в котором снимал однушку. Парадоксально, потому что радио он по-прежнему ненавидел, но за годы вынужденного интереса к радиовещанию и соответствующей аппаратуре многое узнал на эту тему. Во всяком случае, достаточно, чтобы работать консультантом. Ему нравилось, что в магазин в основном приходят серьезные, подкованные покупатели, знающие, что им нужно.

Меньше нравилась команда работников магазина. Хронически не выспавшиеся консультанты Лева и Алик, задумчивый кассир Саня с вечно воспаленными глазами, психованный менеджер Стас, неопрятный толстяк-кладовщик, по совместительству уборщик Боря – все они выглядели так, будто в свободное от работы время проворачивали мутные делишки или предавались порокам: залипали на детскую порнографию, раскладывали во дворах пакетики с наркотой, зависали в сомнительных клубах и потребляли какую-нибудь дурь. Или как минимум всю ночь напролет зарывались в самые бредовые треды на имиджбордах, в самые идиотские переписки сетевых анонимов, чтобы найти что-то тайное, наверняка запретное, – как это делал сам Кирилл. Он продолжал шерстить самые укромные уголки интернета в поисках хоть какой-то информации о номерных радиостанциях, способных предсказывать будущее. В общем, Кирилл, крайне молчаливый, почти всегда в наушниках, лохматый, бледный, с сизыми подглазьями, как нельзя лучше вписывался в рабочий коллектив.

Тем удивительнее было то, что однажды в их команде фриков оказалась девушка. Настя. Студентка радиофака. Серебристо-белые брови, светлые кудряшки, прозрачные глаза и бесформенная толстовка, под которой угадывалось хрупкое тело. Коллектив подобрался, приосанился и попытался выглядеть более прилично: Боря стал чаще менять футболки, Стас прекратил материться, прочие стали больше походить на живых людей, а не на зомби у прилавков. Кирилл не делал ровно ничего, чтобы Насте понравиться, лишь хмуро наблюдал за ней, вспоминая слова однокурсницы, за которой непродолжительное время ухаживал, – та сказала ему такое, что все у него внутри помертвело: «У тебя взгляд убийцы».

Счет жертв, на которых Кирилл переводил обещанные ему несчастья, к тому времени наверняка превысил сотню. Порядок действий у него всегда был один и тот же: заслышав очередное «Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать», Кирилл оставлял радио там, где сообщение могли услышать случайные люди. Вечером звонил родителям – убедиться, что с теми все в порядке. Наутро читал в новостях об очередном несчастном случае с какими-то незнакомыми людьми. Испытывал ли он угрызения совести? Пожалуй, нет. Но толпа мертвых незнакомцев, становившаяся больше год от года, все же незримо ходила следом, будто конвой, – вроде бы и не мешала, но Кирилл всегда знал, что они здесь. Что счет увеличивается. Что за его относительное благополучие оплачено чужими горестями и чужими смертями. И это знание было с ним, словно некое фатальное уродство, спрятанное до поры до времени под одеждой, будто в старом фантастическом фильме про мутантов-марсиан.

Именно Кирилл старался держаться от Насти подальше – и именно на него она обращала больше всего внимания. Спрашивала о чем-то, советовалась, да и путь домой у них лежал по одним и тем же улицам. И Кирилл – что тут поделаешь – начал постепенно оттаивать. Настя ему нравилась. Нравилось, как не по-женски свободно она ориентируется в ассортименте магазина, нравились ее смех и доброжелательное отношение к угрюмым малопривлекательным коллегам. Нравилось, как висит толстовка на ее худеньких плечах и как под мягкой тканью при движении обозначается маленькая грудь.

– Что ты слушаешь, Кир? – не раз интересовалась Настя, и Кирилл всякий раз прятал наушники. Он тоже носил толстовку: большие карманы, удобно носить радиоприемник.

Они все больше времени проводили вместе. Многолетняя тайна – с которой Кирилл вроде бы почти смирился, как люди смиряются с физическим уродством, – снова стала угнетать его, до отчаяния, до физической тошноты.

– Ты слышала что-нибудь про н-номерные радиостанции? – как-то раз спросил Кирилл, когда они с Настей вместе возвращались домой после рабочей смены. Не то чтобы он решился рассказать о своей тайне, но ему хотелось как-то поделиться тревогой. «РПД-118» молчала уже очень давно, и больше всего Кирилл боялся, что она заговорит именно сейчас – когда появилась Настя.

– Конечно, слышала. У меня однокурсник на них помешан – все пытается со своими друзьями запеленговать их. Это почти невозможно, но он утверждает, будто какие-то удалось вычислить…

– Я хочу встретиться с т-твоим однокурсником. П-поговорить. Это можно устроить?

– О, так ты тоже помешан на теме всяких там «радио Судного дня». – Настя смерила его взглядом. – То-то ты такой странный.

– Очень нужно, – сдавленно сказал Кирилл.

– Ну хорошо, я попробую с ним поговорить. Он не очень-то к незнакомцам. Но если ты тоже в теме…

– Я более чем в т-теме.

За последующую неделю Кирилл прямо-таки достал Настю напоминаниями, чтобы та познакомила его со своим однокурсником, они в конце концов даже немного поругались.

– А ты, оказывается, тот еще псих!

– Да, я псих, – горько согласился Кирилл. – Я х-хуже, чем псих. Я потом все тебе обязательно расскажу. Только отведи меня к этому челу, который п-пеленгует чертовы станции.

– Что, все реально так серьезно?

– Очень.

– Ладно, я ему напишу и, если он разрешит, скину тебе его контакты.

А вскоре на работе случилось ЧП: жильцы сверху, которые уже не раз заливали находившийся в цокольном этаже магазинчик, опять не уследили за своей сантехникой. Кириллу вместе с консультантом Левой и кассиром Саней пришлось срочно оттаскивать стеклянные, но щелястые прилавки с радиодеталями от стен, по которым стекала мутная вода. Когда он, взъерошенный, выжимающий мокрый подол футболки, вернулся в подсобку, где на ящиках валялась его толстовка, то застал Настю с его наушниками в маленьких розовых ушах, слушающую его карманный приемник.

Прозрачные глаза Насти казались остекленевшими, как у покойницы.

– Что это за дичь? – шепотом спросила она.

Кирилл грубо отнял у нее радио и содрал с ее головы наушники.

– Настя, б-блин!..

Он поспешно прижал к уху один из наушников. С детства знакомый голос, прошивший стальными стежками всю Кириллову жизнь, гулко вещал:

– Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать. Кир. Константин, Иван, Роман. Двадцать ноль шесть. Телокрах. Двадцать четыре часа. Татьяна, Елена, Леонид…

– Я п-пытаюсь выяснить что-то об этой твари почти столько же, с-сколько себя помню, – тихо сказал Кирилл. – Зачем ты только слушала… Насть, это к-крайне серьезно. Тот, кто сидит на этой станции, – он с-следит за людьми. Ему или им что-то из-звестно о будущем. Отведи меня к своему спецу по номерным станциям.

Весь остаток дня Кирилл переслушивал сообщение, которое звучало по радио каждые полчаса. Впервые он хотел отвести несчастье с кого-то – на себя. Его морозило от ужаса, но пусть, пусть этот самый «телокрах» случится с ним или с его близкими – только не с Настей.

– Очень прошу, от меня ни на шаг! – несколько раз повторил Кирилл, когда они вдвоем вышли вечером из магазина и направились к автобусной остановке.

Чтобы встретиться с Настиным сокурсником-радиолюбителем, нужно было ехать далеко, на другой конец города. За окном тянулись бетонные заборы промзон. На душе у Кирилла клубилась муть. Один из наушников был в ухе, и по-прежнему каждые полчаса звучал повтор сообщения. В запасе оставалось несколько часов. Увел ли он несчастье от Насти? Успеет ли перевести на кого-то другого? «На чужих людей, которых не жалко, да?» Сработает ли этот прием на сей раз?..

Радиолюбитель жил в панельной многоэтажке, фасадом повернутой к лесопарку, возле которого приткнулась автобусная остановка. Один из верхних балконов ощетинился разнообразными антеннами.

– Его берлога?

Настя кивнула:

– Он странный, если что. Еще более странный, чем ты. Можно сказать, чокнутый.

– Почему?

– Увидишь. Он считает, что номерные радиостанции – то, что живет само по себе. Ну, некоторые из них.

– Та-ак…

Они вошли в подъезд, поднялись на лифте – в шахте сигнал пропал, а когда Кирилл вышел на девятом этаже, то услышал в наушнике окончание очередного повтора:

– Анна, Харитон. Один. Прием.

«Почему „один“? – пронеслось в голове. – Всего один час, что ли, остался? Ведь еще недавно было почти сутки…»

Человек, шагнувший им навстречу из сумрачной квартиры, напоминал Слендермена[1]: неимоверно длинные тощие ноги в коротковатых тренировочных штанах, неимоверно длинные тощие руки, торчащие из рукавов узкоплечей футболки прямо-таки детского размера.

– Данила, – представился парень неожиданно глубоким для своего телосложения голосом и протянул Кириллу холодную руку.

Обиталище этого Данилы-радиомастера и впрямь напоминало берлогу: две темные душные комнаты, сплошь загроможденные стеллажами с многочисленными приборами. Вздрагивали стрелки, подмигивали светодиоды. В углу дальней комнаты, на компьютерном столе, светилось сразу три монитора, на которых медленно ползли спектрограммы ядовитых цветов.

– Настюха написала, ты нашел радиостанцию, которая предсказывает будущее, – просто сказал Данила, и Кирилл был благодарен ему за то, что не пришлось вымучивать никаких предисловий и объяснений.

– Да. «РПД сто восемнадцать». Ее еще вроде как называют «Радио последнего дня». Ну, с-сокращение очень подходит. Да и сама суть. Эта жуткая штука… К-короче, она знает будущее. То ли предупреждает о нем, то ли п-программирует человека… Я не знаю. Я бы тебе дал послушать, только уже просто с-слушать ее – очень опасно.

– Частота?

Кирилл назвал частоту. Раскачивая ужасающе тощими руками, Данила подошел к компьютеру и начал щелкать мышкой. Поверх спектрограмм открылись какие-то окна – на одном из них была спутниковая карта.

– О «Радио последнего дня» известно с восьмидесятых, – монотонно, слегка картавя заговорил Данила. – Есть такая легенда, будто один радиолюбитель пытался настроиться на «Радио Бога» – якобы есть такая частота, на которой высшие силы могут предупреждать или наставлять человека. Ну, что-то он нашел. Только вещал на той частоте совсем не Бог. С тех пор периодически всплывает информация о том, что это радио слышат разные люди. Обычно те, кому в голову приходит искать это самое «Радио Бога». И что вообще таких радиостанций много.

– То есть… сто восемнадцать – это п-порядковый номер?

– Похоже на то. Говорить о них опасно, поэтому инфу о РПД найти сложно.

– Опасно?..

– Убирают. Наверняка хозяева этих станций.

Кирилл так и не понял, что именно произнес Данила: «убирают» или «убивают». Впрочем, в данном случае это одно и то же.

– Я несколько раз слышал передачи на этой частоте – там говорят что-то совсем неразборчивое. Только цифры сумел разобрать.

«Очень даже разборчивое», – хотел было возразить Кирилл, но промолчал. Вероятно, передачу слышит только тот, кому она может предназначаться?..

– А вещают предположительно отсюда. – Данила ткнул на левый монитор, с гугл-картой. – Заброшенная военная база в соседней области.

Щелкнул дверной замок. Кирилл дернулся.

– Я по-быстрому в магаз сбегаю! – крикнула Настя. – Дань, у тебя же жрать вообще нечего!

– П-погоди! – Кирилл бросился в коридор. Дверь уже закрылась. И пока он нашаривал в полутьме замок, пока открывал дверь – девушка уже успела зайти в лифт. – Настя-а-а!!!

Двери лифтовой кабины сомкнулись. Кирилл бросился к лестнице – а лестница тут оказалась самого отвратительного рода, с противопожарными балконами на каждой площадке. Он бежал через все тамбуры, стукаясь локтями в двери и в стены на поворотах, несся, оскальзываясь на ступенях, – тем временем лифт уже, конечно, спустился и Настя вышла на улицу.

Кирилл вылетел во двор, дико озираясь. Насти нигде не было. Где тут этот чертов магазин? Куда она могла пойти?!

И тут до него донесся визг тормозов, грохот, звон стекла, крики. На задеревеневших ногах Кирилл завернул за угол многоэтажки, уже зная, что сейчас увидит.

Легковушка, на полном ходу врезавшаяся в продуктовый ларек рядом с автобусной остановкой. И человек, припечатанный к искривившимся от удара стальным рамам, из которых был сварен дверной проем павильона. Россыпь мелко битого стекла, которое понемногу поглощала ширящаяся кровавая лужа на асфальте.

«Телокрах».

На сей раз Кирилл не зажмурился, не попятился, не побежал прочь. Он заставил себя смотреть. Он смотрел до тех пор, пока не приехала полиция и «скорая», которая уже ничем не могла помочь. Смотрел до тех пор, пока не упаковали изувеченное тело.

* * *

Территория заброшенной военной базы заросла полынью, которая источала под жарким солнцем одурманивающий горький аромат. Кирилл перелез через ржавые решетчатые ворота и направился к серым постройкам с черными провалами окон, похожими на глазницы. Много чего тут можно было бояться – какой-нибудь там охраны, до сих пор сидящей на объекте, или стаи бездомных собак, которым свойственно жить в таких местах. Но в наушниках звучало, повторяясь каждые полчаса:

– Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать. Кир. Константин, Иван, Роман. Четыре ноль семь. Огнешторм. Один час. Прием…

«Огнешторм». Кирилл воображал себе всякое – вплоть до выходящих навстречу мертвецов-военных с огнеметами, будто в компьютерной игре. Но на базе было тихо. Шуршала под ветром полынь. Где-то пикала птица – тонко и монотонно, словно приборы, попискивание которых иногда раздавалось в наушниках.

Он прошел насквозь одну полуразрушенную постройку, другую. В третьей было множество комнат, заставленных столами с радиотехникой. Наискось лежали прямоугольники солнечного света. На столе в углу Кирилл заметил пожелтевшие, скорчившиеся от сырости бумаги. Оказалось, какой-то журнал. А в нем – цифры, рядом с которыми убористо написано в столбик:

«Сверка времени. Произведена проверка аппаратуры и оборудования, противопожарного состояния помещения. T = 23 с. Замечаний нет. Сигнализация „Монолит“. Итог работы средств связи за сутки…»

Кирилл пролистал журнал до конца. Все одно и то же, кроме последней записи:

«Сверка времени. Произведена проверка связи с Богом. Итог: Бога нет. За нами наблюдают…» Дальше шел длинный, резкий, как экстрасистола, росчерк – не то размашистая подпись, не то у писавшего дернулась рука.

«Кто за нами наблюдает?..»

Он медленно пошел дальше. Осыпавшаяся штукатурка хрустела под ногами. В углах попискивали мыши. В наушниках прозвучало очередное сообщение от РПД:

– Огнешторм. Полчаса. Прием…

К писку мышей добавилось электронное пиканье приборов. «Откуда тут электричество?..» – невольно подумал Кирилл.

Последнее, тупиковое помещение. Человек сидел за столом – точнее, как будто спал, уронив голову на столешницу. Перед ним стоял дремучий, еще советского производства, микрофон. Человек был давно мертв: коричневая плоть сморщилась, ткань лейтенантской формы истлела и расползлась на плечах, звезды на погонах припорошила пыль.

Кирилла затрясло – от страха, от бешенства, от неназываемого чувства ничтожности собственной жизни, которое преследовало его с восьми лет.

– Так это ты тут вещаешь?!

Он толкнул ногой стул с мертвецом. Голова высохшего трупа завалилась набок, и Кирилл увидел множество разноцветных проводов, которые, как чудовищные кровеносные сосуды, шли от стоящих вокруг живых, мерцающих лампочками и кивающих стрелками, радиоприборов – и уходили прямо в глазницы, в носовые отверстия, в распахнутый рот мертвого человека.

Что тут поселилось? Как оно нашло сидевшего за этим столом человека? Быть может, оно давно жило где-то в эфире и внимание незадачливого лейтенанта однажды призвало его, как позже призвал сам Кирилл, сидя возле радиолы? Что этой твари нужно было от людей: она заскучала и развлекалась, пестуя чужие страдания? И наконец: она читала чужое будущее или создавала его?..

Кирилл вовсе не был уверен, что хочет знать ответы на эти вопросы.

Большая колонка рядом с микрофоном захрипела и произнесла знакомым металлическим голосом:

– Я – РПД сто восемнадцать, я – РПД сто восемнадцать. Кир. Константин, Иван, Роман. Четыре ноль семь. Огнешторм. Прямо сейчас…

Еще несколько секунд, пока эта тварь – тупая нечеловеческая тварь – будет проговаривать свой «огнешторм» фонетическим алфавитом, слепо подражая сообщениям обычных номерных радиостанций. Кирилл рывком сбросил с плеч рюкзак, выхватил бутыль с бензином, крутанул крышку и хлестнул вонючую жидкость на стол, на микрофон, на колонку, на приборы. На мертвеца.

Еще секунда, чтобы чиркнуть зажигалкой.

Уже выбежав из комнаты, где пламя резво растеклось по столу и обняло покойника, Кирилл сообразил, что совсем рядом, за полкой с живыми приборами, видел два здоровенных газовых баллона. Насколько хватит герметизации баллонов, оказавшихся в огне? На пять минут? На три? Меньше?

Он бежал изо всех сил. Он успел выбежать из здания прежде, чем за спиной грянул взрыв.

Сначала был тонкий писк в ушах. Потом – долго-долго – тишина. Затем где-то вдалеке вновь стала размеренно пикать птица, словно передавала кому-то важный сигнал.

Что страшнее – знать собственное ужасное будущее или пребывать в неведении?

Напоследок Кирилл решил проверить еще одну – четвертую – постройку базы, расположенную на некотором отдалении от прочих. В большом пустом помещении, где на полу валялись раздавленные радиодетали и обрывки проводов, стоял лишь один стол. На нем лежал журнал. Пустой – понял Кирилл, когда наспех пролистал его до конца. Загрубевшие от высохшей влаги, пропылившиеся, слипшиеся страницы сопротивлялись пальцам. Кирилл взял журнал уже двумя руками и снова пролистал, тщательно отделяя одну страницу от другой.

В самой середине журнала синим карандашом было написано:

«Радио Бога». И частота.

Кирилл долго смотрел на цифры. Какой же огромный соблазн – проверить.

Павел Давиденко, Дмитрий Лазарев

Для острастки

Жировик у себя на спине Саша обнаружил случайно. Провел ладонью по лопатке, и пальцы наткнулись на твердый комочек. Сперва подумал, что прыщ, и попробовал выдавить, но нет – больно. Он изогнулся, глядя в запотевшее зеркало, протер его тыльной стороной кисти и сразу чертыхнулся: Катя ругаться будет.

Испарина растаяла капельками, в зеркале отразились мощное плечо, широчайшая мышца – Саша когда-то таскал железо и занимался регби. Потом порвал сухожилие в паху и решил подзавязать со спортом.

Отразился в зеркале и жировик: чуть ниже лопатки, больше обычного прыща. И когда только успел созреть? Саша был готов поклясться, что еще вчера его не было. Что же, вырезать теперь придется? У Илюхи из кадетки было такое… Сделали операцию, и пошло осложнение.

Или вот Катю взять. У нее поликистоз – кучу зубов вырвали из-за этой дряни. Бр-р! Больше хирургов Саша боялся вот как раз стоматологов. Слава богу, у него к сорока годам была только пара пломб. Хоть с зубами повезло, и на том спасибо.

Впрочем, здоровья у Саши хватило бы на десятерых. Просто тогда было интереснее потусить в компании пацанов, погонять на «ижаке»[2], попить пивка, в конце концов, девочек потискать.

И вот теперь Саша нахмурил густые брови, разглядывая белый бугорок размером с пятирублевку.

– Вот же дрянь… – пробормотал он. Подковырнул опять ногтем, и боль теперь была более резкая, пронзила лопатку.

Он извернулся, разглядывая шарик под кожей. Шагнул назад и наткнулся стопой на грязную робу. Снова бросил ее на пол, снова Катя будет ругаться, отметил он мимоходом.

В груди слева закололо. Саша поморщился и потер в районе сердца. Такое уже случалось раньше на стройке, но он списывал все на погоду, на давление. Старшие тоже кивали: мол тебе сколько лет? То-то же, не мальчик, чай. Здоровья, может, на десятерых хватит, но годы адовой работы под открытым небом свое возьмут, как ни крути.

Он так и не собрался к кардиологу или неврологу… Хрен его знает, что там на самом деле болит. Но, во-первых, оплачиваемых отгулов у них не предусмотрено. Вон когда Рябой Андрюха упал на арматуру, бригадир первым делом спросил: кто его заменит? Когда сможет приступить к работе? А у человека проткнута нога и сотряс.

Таджиков и вовсе не считали… Так, расходный материал.

«Умер? Нового пришлют!» – гыгыкал довольный своей шуткой начальник. Ну а те, кто над ним, самые шишки – вообще мразоты отпетые. Вот кто действительно смотрел на рабочих, как на муравьев. Даже хуже, ведь муравей все-таки насекомое уважаемое.

Шефы смотрели на рабочих, как на клопов или гнид. И иногда Саше хотелось взять доску и пройтись хорошенечко по их наглым рожам. Чисто так, для острастки.

Так, ладно сердце… Но что это за хрень на лопатке?

Как-то раз его продуло на стройке, воспалился фурункул. Да еще где – в паху! И даже тогда Саша не пошел к врачу, все подручными средствами справлялся, перепробовал все советы, от различных мазей до великого средства из арсенала Петровича – луковой шелухи.

«Ты ее чуть кыпятком обдай, чуешь? Ну, шоб мякотка така была, кожурка-то. И вот, значитца, мякотку приложи к чирью – враз гной выйдет!»

В конце концов фурункул все-таки вскрылся сам, и Саша помнил, как тянул твердое длинное древко – стержень, помнил, сколько горячей дряни вытекло, с комочками, желтоватой. Он уже готов был поехать к врачу, но, слава богу, обошлось. Стремно – ну а что делать. И тут такое облегчение.

Но тогда хотя бы понятно было. А сейчас от этого молочно-белого бугорка веяло неправильностью.

– Бублик, ты чего там так долго? – позвала из-за двери Катя, зевая. – Тоже в туалет хочу.

Она чувствовала себя тут как дома и вовсю намекала, что пора бы им уже съехаться, долго встречаются – три месяца! И с ее зэпэхой снимать комнату несподручно, тогда как Саша живет королем в собственной однушке.

Саша лишь отнекивался. Во-первых, ему личное пространство нужно. А во-вторых, только дашь где-то слабину, и девушка тебя сожрет. Шаг за шагом, медленно, но верно.

Уж это он хорошо знал по своей бывшей. И там одной острасткой не обходилось.

– Уснул там, что ли, котик?

– Щчас… Послушай, зайди, а. Посмотри, чё эт у меня тут такое.

Дверь открылась, Катя зашла в ванную. В цветастом домашнем халатике, без косметики, да она и вообще ей по минимуму пользовалась, так, тени да стрелки.

– Что случилось? – Катино лицо-сердечко выглядело встревоженным, отчего Саша ощутил приступ нежности и, обхватив девушку ручищами, поцеловал в шею. Она засмеялась, притворно сопротивляясь и отталкивая его. – Пусти, колю-ю-ючка! Прикалываешься, да?

Саша чуть отстранился:

– Вообще-то нет. Посмотри, чё это?

Он развернулся, изогнув спину.

– Присядь. – Катя встала на цыпочки. – Ого! Жировик. Здоровый, зараза.

– Разве большой?

Холодок растекся по грудине, во рту слегка пересохло. Саша бросил взгляд в зеркало, испарина с которого уже исчезла. Жировик как будто и впрямь увеличился. Уже целая фасолина.

– Если будет расти, то придется вырезать. Давно он у тебя, пупсик?

– Вчера еще не было.

– Хм… Странно. Ну да, я бы заметила, наверное.

Катя многозначительно провела пальчиком по царапине возле хребта, которую сама же и оставила.

Саша задумался. Жировики, конечно, дело такое себе. Но разве они зудят и пульсируют и так далее? Ты подчас и не заметишь его вовсе, растет он себе и растет там.

– Кать, лук у нас есть?

– Да, вон только купила. Картошечки мне пожарить хочешь, хи-хи?

Саша рассказал про рецепт Петровича. Он был от фурункула, но вдруг и сейчас поможет. Катя посмеялась и сказала, что это бред. Что лучше уж сразу к врачу сходить, ибо жировики – это дело такое, что народная медицина вряд ли поможет.

– Ладно, иди на кухню, а то я сейчас уписаюсь!

Поиграв желваками, Саша потопал на кухню. Петрович, конечно, тот еще крендель, но вдруг сработает.

В затылке перекатился шарик боли. То, что Саша принимал за обычную усталость после стройки, превратилось в простуду. Ломота в мышцах, боль в суставах… И пульс стукает в этом гадском месте на спине.

Саша поставил чайник и, пока тот закипал, надербанил шелухи с пары луковиц. Кинул в миску… Заодно чая попить надо.

Щелкнул чайник, отключаясь и выдыхая клубы пара.

Звон затих. Саша смахнул пот с лица, залил кипятком шелуху.

Работником он был хорошим, а последние полгода так и вовсе упахивался так, чтоб просто прийти домой и забыться мертвецким сном. Просто чтобы не думать о прошлом, не думать о будущем. И вообще – о жизни. А какой смысл, если все равно все пойдет не так, как ты предполагал?

Бабушка любила говорить: «Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему про свои планы».

Да вот жировик этот хотя бы взять. Разве Саша его планировал? Никак нет! И хорошо бы поскорее от этой дребедени избавиться.

А еще бабушка говорила: «Неисповедимы пути Господни».

Саша стащил футболку и прокричал:

– Ка-ать! Дуй сюда, шелуху прикладывать.

– Щас! – отозвалась она, шаркая тапочками по коридору. Зашла на кухню, морща лоб и вглядываясь в экран мобильника. – Меня тут эта Ильинишна твоя долбит. Теперь мне сообщения наяривает, хотя я даже не проживаю тут. Говорит, повлияй на Сашку, чего это он на капитальный ремонт деньги никак не сдает. Надо оно мне больно, влиять на этого Сашку. – Катя обвила его шею и поцеловала в щеку. – Ну, чё у тебя там?

– Ай!

Будто электрический разряд кольнул между лопаток и разбежался по нервным окончаниям болью. Даже в пальцы отдало, как от сварки после дождя. Сейчас посильнее тряхнуло даже.

– Тих-тих-тих… – пробормотала Катя. – Твою налево! Будто больше стал. Больно, если так делаю?

– М-м-м…

– Ладно, давай свою шелуху сюда. А так?

– Нормально.

На лбу у Саши обильными каплями выступил пот. Во рту пересохло. Он вспомнил, как ходил на УЗИ мошонки. Тогда медсестричка стала обмазывать его причиндалы ледяным гелем, а у него ноги сделались ватными, и он едва не завалился в обморок. Как итог, лежал в полубессознательном состоянии на кушетке, пока девица елозила по нему круглой штукой. Тогда он еще подумал, как отнесся бы к такому, будь эта девушка его женой. Естественно, это не измена, блин, это ее работа. Но все-таки она трогает разных мужиков… Наверное, ему было бы неприятно.

– Ты чёт белый весь, как кафель, – сказала Катя.

– Голова болит, – пожаловался Саша.

– Капе-ец… Глянь!

Она показала ему фото. Сашу замутило еще сильнее. Жировик еще больше распух. А оттого, что распаренная шелухой кожа покраснела, казалось, что он стал размером с небольшое блюдце. Слева от его центра был неровный бугорок.

– Хрена себе! – присвистнул Саша.

– Завтра же к врачу. Жесть!

– Ладно, посмотрим…

Потом они попили чаю, после посмотрели фильм. Затем трахались, и в какой-то момент за стеной стали мычать, явно пародируя Катины стоны. Следом послышалось жеманное хихиканье, за ним – хохот.

Голоса за стенкой перекатывались, щекотали барабанные перепонки и нервы.

– Ладно, хватит… – вздохнула Катя. – Ты вымотался сегодня, кисик.

– Сука, я этого шутника…

– Успокойся, котик. Мало ли дебилов? Это сорок третья, там придурок малолетний этот живет, Эльдар.

– Неджарахов который.

Ему захотелось пойти туда, в эту сраную квартиру, и размотать там их всех. Может быть, даже захватить молоток. Ну так, чисто припугнуть. Для острастки. Уже ходил много раз, общался, чтоб музыку потише сделали. Ни хрена не понимают, ублюдки.

Катя заснула практически мгновенно, а он лежал на спине, чувствуя, как от пота постель становится липкой и мерзковатой, словно холодное молочное желе.

Он провалился во влажное нутро, видя перед собой подобие дверного глазка. Заглянув, он увидел там рыжую девушку, по мраморным щекам которой катились слезы. Стоя на коленях, она тянула к нему руки.

Тень упала рыжуле на лицо, и ее визг ввинтился в Сашины уши, как будто кто-то выкрутил громкость на максимум.

Проснувшись, он вроде как тоже вскрикнул, но Катя продолжала посапывать рядом.

Спина горела, как в детстве от горчичников.

Чертыхнувшись, Саша побрел в туалет. В последнее время каждую ночь вставал отлить, и Петрович сказал, что это тоже «весьма недобре» – простатит как минимум.

Туалет встретил его прохладой и люминесцентным светом. Саша отсекся от темноты дверью, встал спиной к зеркалу, испещренному засохшими капельками. Губы его скривились, во рту собралась кисловатая слюна.

Жировик вырос еще больше. Кожа по краям синюшная, далее – бордоватый ореол, следом – молочный круг и черная точка в центре. Саша запрокинул руку через плечо, поддерживая ее под локоть, прощупал, чувствуя нарывающую боль, настырную, горячечную, ткнул… Кажется, можно выдавить. Он закусил нижнюю губу, нахмурился. Надавил на края, подгоняя кожу, тут же зашипел. Следующее нажатие было уже не таким болезненным, и гной брызнул в зеркало со смачным «встрииик!». Желтоватый, вязкий, он комочками стекал по зеркалу, а часть попала на зубные щетки.

Однако поверхность жировика не сильно-то уменьшилась.

Саша надавил, и гной полез еще, как крем из тюбика, уже с красноватой сукровицей, а следом что-то внутри как будто шевельнулось, поддаваясь пальцам, и боль снова отозвалась во всех нервных окончаниях разом.

Он отмотал туалетки и промокнул рану. Теплая дрянь из дырки уже доползла до резинки трусов, жировик стал поменьше… Саша бросил окровавленную бумагу в унитаз, взял хлоргексидин с полочки, подцепил пару ватных дисков, промокнул всю поверхность жировика. Гигиена – это очень важно, Петрович всегда их гнал дезинфицировать любые ранки.

«Дык эт само, ты хошь, шоб табе руку оттяпали? Не, братко, ты это дело брось… Обработай спиртом лучше… Ну и что, что царапина? Столбняк какой подхватишь или другую заразу».

Так что сейчас Саша буквально искупался в антисептике.

После изогнул спину и шею, пытаясь разглядеть, что там, в дырке жировика. Твердая точка по центру осталась… Стержень? Так и есть.

Он вдохнул всей богатырской грудью – один раз, второй, третий. Катя недавно скидывала ему видео с какой-то «блохершей», которая учила правильно дышать, чтоб прийти к успеху.

«Человек без кислорода жить не может, дыхание – самое главное в любом начинании. Только не все умеют делать это корректно».

«Может, курсы, как правильно какать, еще есть?» – хохотнул Саша.

И почти тут же Катя скинула видео с пареньком, который сидел в позе орла на унитазе, забравшись на него с подошвами, и вещал, как именно необходимо давить кишку.

Сейчас Саша раздувал легкие с сопением. После опять завел руку за шею и, морщась, попытался выудить этот самый стержень. Ничего не получалось, но тут Саша подцепил его ногтями и дернул… Боль пока что была терпимой, и он продолжал тянуть эту белесую штуку.

Пять сантиметров.

Десять…

Из центра сочащейся дрянью раны, окруженной воспаленной кожей, тянулся провод. Обычный, белый.

Саша стер пот со лба и опять сглотнул слюну. Продолжил тащить провод, оскалив зубы, пыхтя, и тот нехотя вылезал, как глист какой-нибудь, скользкий и теплый.

Уже сантиметров пятьдесят длиной, он застрял. Боль опять разбежалась по телу, но Саша уже не замечал ее. Обмотав провод вокруг кулака, он дернул посильнее, и его ослепила вспышка.

Когда пелена перед глазами рассеялась, он увидел в зеркале себя, перемазанного кровью, с торжествующим лицом. Разорванный жировик сочился остатками гноя.

«Так тебя, сволочь!» – улыбнулся Саша.

– Что у тебя там происходит?! – послышался голос, и Саша вздрогнул, инстинктивно прижимая створку двери, в которую уже ломилась Катя. – Открой, зайчик!

Саша отступил, и Катя заглянула внутрь. Помятая, распухшая ото сна, она расширившимися глазами оглядела его, потом зеркало, размазанную по полу кровь.

– Твою мать… Ты что, идиот совсем?!

– А чё такого? Просто выдавил эту хрень.

– Покажись!

Он развернулся, слушая теперь уже не только причитания, но и мат.

– Это, блин, зашивать надо!

– Зашьем.

– А это что?

Саша опустил взгляд. Присел, поднял провод. Реально зарядный. Разъем – не стандартный USB, а другой какой-то.

– Ты этим проводом-то что делал, а?

– В смысле? Дак я его оттуда вытащил.

– Откуда?!

Непонятно как, но Катины глаза сделались еще больше, теперь чуть ли не из орбит вываливались.

– Ну, из дырки. Из жировика, кароч.

– Смеешься?! Зарядку от айфона?

Ему почему-то захотелось впечатать кулак ей в лицо. Прямо чтоб переносица ушла внутрь. Ну так, чисто, для острастки.

Он покрутил провод между пальцами. Точно, айфоновский! Помнится, Саша очень удивился, когда узнал, что у «яблочных» устройств свои разъемы, не как у нормальных мобилок.

– Серьезно тебе говорю.

Катя похлопала ресницами, потом взяла пару ватных дисков и хлоргексидин:

– Ладно… Давай обработаю хотя бы, лапусик…

Он вспомнил, как по юности сломал нос одному детине. Гонял в регби за сборную области, и случилась жесткая потасовка прямо на поле. Детину тогда унесли на носилках, Сашу удалили, а команде присудили техническое поражение. Но этот приятный влажный хруст вминающегося в череп носа Саша до сих помнил. Как и удовлетворение от того, как обмякло тело противника, распростершееся на газоне.

Катя пробормотала еще что-то, но он не расслышал. Пупырчато-красноватая пелена гнева рассеялась. Саша сперва и не осознал, что всамделишный провод из него вышел. Подумаешь – главное, что от жировика избавился.

А вот теперь стало не по себе. Если бы не бодрящая круче нашатыря боль от влажной ватки, колотящаяся в ране, можно было бы принять происходящее за сон. Но нет – взаправдашний шнур, вот он.

– Интересно, рабочий? – пробормотал Саша.

Катя замерла на мгновение, а потом рассмеялась.

* * *

На следующий день он отписался бригадиру, что опоздает, мол, в больничку надо. Конечно же, тот ответил, что, если задержится больше чем на три часа, найдется другой работник. Саша матюкнулся. Не то чтобы бригадир поступил бы так взаправду, но, сука, как же бесит такое отношение!

Ранка, из которой он выудил провод, подзатянулась, но болела.

Врач, вертлявый дедок, прячущийся за седоватой бородкой и очечками в тоненькой оправе, сыпал вопросами:

– Сами вскрыли? Много гноя? Лекарства принимали? Чем обрабатывали?

Саша покорно отвечал. Доктор сказал, что швы накладывать не надо, осмотрел спину и протянул:

– У вас тут еще один на подходе…

– М-м??

– Да вот же, левее от первого.

– Так вырезайте!

– Он же с кнопку. С канцелярскую. Люди с такими жировиками живут годами. Они не созревают даже.

– Предыдущий за день вырос.

Врач покхекал, поцыкал, и из его витиеватой речи Саша понял, что это никак невозможно, решительно невозможно, чтобы таких размеров жировик возник за сутки, и что, вероятно, имела место какая-то аномалия. Саша слушал, глядя на старинное пресс-папье, выполненное в виде двух обнимающихся обезьян: матери и детеныша. Тяжелое.

– Как вырастет, я к вам приду сразу, лады?

– Будьте так добры, голубчик. Только завтра у меня выходной, хе-хе-с!

– А вот знаете… А бывает такое, что предметы в жировиках находят?

Врач посмотрел на него поверх очков:

– Какие-такие предметы?

– Да хоть любые. Проводки какие-нибудь…

Саша смутился. Сейчас, при свете дня произошедшее и ему-то самому казалось небылицей. Если бы только чертов провод не валялся сейчас у него в сумке.

– Решительно невозможно. Поразмыслите, разве может некий… кхм… предмет оказаться в теле, если его туда кто-то предварительно не поместил?

Саше вдруг захотелось схватить пресс-папье со стола и обрушить на темечко этого докторишки. Так, для острастки. Уж не глумится ли над ним старый дурень? Ему уже на пенсию пора, а он пациентам головы морочит. Саша покусал щеку изнутри, кивнул врачу и поспешил убраться из кабинета.

Что-то в последнее время его часто охватывает злость, – может, потому и жировики лезут?

Но с другой стороны, как тут не раздражаться? Вокруг какие-то тупицы, чесслово. Ты им про Фому, а они про Ерему. И все норовят тебя дебилом выставить.

И вот Саша работал, все думал про этот провод и никому из пацанов рассказать не решался. Засмеют. Будет он потом местной легендой, как Коля-штопор, который то ауры у людей видит, то со своим прадедом из девятнадцатого века за стаканом самогона лясы точит.

У него и айфона-то сроду не было, а, опять же, у ребят интересоваться и получать на свою голову ворох вопросов Саша не хотел.

Между тем во время обеда он как-то неудачно оперся о спинку стула и ойкнул.

– Ты эт само, шелуху-то попробовал? – пробубнил Петрович, жуя яйцо.

– А?..

– Ну, фурункул иль что там у тя было…

– А… Жировик же. Пробовал. Не помогает.

– Ну, значит, дело дрянь, – покачал головой Петрович. – Но есть у меня один мужичок знакомый, он заговорами-наговорами занимаетси, короче, дает тебе там настоечку из корешков нашептанную, выпиваешь – любая хворь враз уходит!

– Петрович, заканчивай ты со своим бредом! – сказал Рябой Андрюха. – Ты ж к нему от пьянки зашептываться ходил – хер ли тебе не помогло-то?

Другие пацаны загоготали, а Саша лишь растянул губы в улыбке. Вяло дожевал гречку из «тормозка», заботливо собранного Катей, и пошел в переодевалку.

Скинул робу, скинул футболку, взял зеркальце: сука, так и есть. Еще один зреет. Мелькнула было мысль поехать к этому докторишке да ткнуть его носом в жировик.

– «Не созреет», «немыслимо», – пробормотал Саша. – Дурак, блин.

Отлучиться с работы – значит потерять оплату за день и выслушивать наставления бригадира. Плюс по пробкам можно не успеть, только зря кататься.

Жировик-то небольшой, но ночью его сто процентов не было. А щас вот он, пульсирует, падла.

Что, если это и впрямь какое-то проклятие?

Ком пищи зашевелился в похолодевшем желудке. Саша в такие бредни никогда не верил, смеялся над чушью вроде таро, нумерологии, суеверий там всяких. Это Катя вечно такую дичь смотрит, а ему-то что?

Но провод? И зреющие, как те абрикосы, жировики?

Сегодня Катя сказала, что ее попросили посидеть с племяшом, так что вечерок у Саши намечался свободный.

По дороге домой он взял шаурму, наггетсы и картошечку – типичный свой холостяцкий ужин до появления Кати.

Еще палетку «Старого мельника» взял. Надо расслабиться.

Включил фильм какой-то. Вроде комедия, а не смешно совсем.

Сесть удобно не выходило: постоянно что-то давило и мешалось в спине. Саше как-то стало неуютно не то, что в квартире, но и в собственном теле. Он чувствовал ненужность и потерянность. Такое с ним было несколько лет назад, когда умерла мама.

Пиво заполировало шаурму в желудке до приятной тяжести. Печаль отступила.

Во сне ему выламывала спину юркая мелкая массажистка: завела руки за голову, коленом уперлась в хребет и тянула. Позвоночник хрустел, Саша орал и хохотал одновременно, а потом резко выдернулся в реальность.

Колено массажистки из сна будто так и упиралось в позвоночник. Саша перекатился на живот, знакомый уже электрический разряд боли разбежался по всему телу. Во рту точно кошки нагадили, башка гудела, как надтреснутый колокол.

Он завел руку за шею, нащупал жировик.

«С-сука…»

Стащил майку, потопал в ванную.

Шишка была огромной. С голову кота, по меньшей мере. Он открыл воду, умылся, затем потрогал жировик: больно, сука!

Саша поглядел на полочку – хлоргексидин Катя забрала, что ли? Перекись только осталась, и то мало. Он погнал на кухню, рывком открыл дверцу холодильника. Так, водка есть… Надавить, вскрыть, выпустить гной. Или в травмпункт лучше?

Он подумал, как удивится тамошний медбрат, если увидит предмет внутри… Да не плевать ли?

Ладно, можно самому попробовать. Если не получится, тогда в «травму».

Кивнув самому себе, Саша глотнул водки из бутылки и сморщился. В последнее время он довольствовался лишь «пенным». Вообще планировал и пиво отложить, но иногда тело требовало. А водку держал на всякий случай, початая бутылка стояла на полке с Нового года. Еще одна хранилась в шкафчике.

Было что-то в этом приятное, но одновременно и отвратительное: выдавливать гной из жировика – и захмелевший Саша, не чувствуя боли, разрезал кожу в центре жировика маникюрными ножницами. Тот опал и раскрылся, как бутон, выдавая очередную штуку.

Саша повертел предмет пальцами-сардельками, перемазанными бордовым. Оторвал кусок бумаги, вытер находку.

Зажигалка «Зиппо».

Открыл крышку, надавил на колесико. Огонек затрепетал.

Сашу трясло. Он отмотал еще бумаги, полил рану водкой, вытер спину. Промокшие носки холодили ступни.

Он вдруг заметил бугорок на левом бицепсе. Еще один возник на правом бедре. Пока что мелкие. Те самые, с ноготок, которые созревают, мать их, годами.

Раньше, когда еще жил в мамином доме, в ящике стола вечно копились какие-то ненужные вещицы. Проводов куча, батарейки и прочая дребедень. Если так и дальше пойдет, то ему придется выделять под находки местечко…

«Ну ладно», – прищурился Саша.

Возникла у него одна идейка, однако спустя десять минут бесплодных усилий, он раздраженно зарычал от досады. Задушить жировики в зародыше, как он планировал, не получилось. Белая хрень вообще не собиралась вылезать из-под кожи. Только бордовые шрамы-полумесяцы остались.

Только ждать, пока созреет.

Саша побрел на кухню, подрагивая. Открыл холодильник, вытащил водку. Допил остатки в два присеста, и обжигающая горечь сперва отрезвила, а потом расслабила и принесла отстраненность.

Вернулся в ванную, взял «Зиппо» – кровь на ней уже подсохла. Реальная вещь. Всамделишная. Из жировика.

И если провод он так и не проверил на работоспособность, то сейчас откинул крышечку «Зиппо» и высек огонь. Язычок пламени насмешливо вытанцовывал и перед реальным Сашей, и перед тем, что был в зеркале.

Он пошел в комнату и лег на диван. Так и лежал, глядя в потолок. Сколько ни думал, путного объяснения происходящему не находилось.

«Дьявольщина лютая…»

Где-то там завибрировал телефон: звонил кто-то, возможно, Катя. Вставать не было сил. Саша закрыл глаза.

* * *

Горло покусывало, во рту был кислый привкус, голова раскалывалась, но все это не перекрывал зуд в бедре и бицепсе. Саша глянул на руку, увидел вспухший бугор и почти не удивился.

На ноге такая же тема.

Что ж, пора с этим разобраться. Благо метод он знает. Он встал с дивана, споткнулся о кресло, но на боль в мизинце не обратил внимания.

Нашел другую бутылку водки. Немного внутрь, снаружи много понадобится.

Нож на кухне.

«Алкаш словил белку, порезал себя ножом и истек кровью».

Саша отчетливо увидел эти слова перед глазами – именно такими заголовками будут пестрить группы по типу «Плохие новости 18+».

Вид раны, из которой он извлек зажигалку, ему не нравился. Зашивать надо, если по-хорошему, да и кожа синюшная вокруг разреза.

Он поставил бутылку на стол. Потом пошел в прихожую и накинул куртку.

* * *

– Если это пранк, то ни хрена не смешно.

– Пранк?.. – растерянно переспросил Саша.

Перед ним на столе лежала золотая цепочка. Часы «Casio» с резиновым ремешком.

За столом восседал медбрат в грязноватом сером халате – вчерашний студент. Кучерявый, с щелью между передними зубами, он походил на актера из сериала «Слово пацана», который Саша посмотрел с большущим, надо сказать, удовольствием.

– Ну, прикол…

– Прикол?

– Больше не занимайся таким, если не хочешь от гангрены помереть.

– Вы мне жировики вскрыли. Вытащили эту дичь, – кивнул Саша на стол. – И я виноват, по-вашему? Засунул это в себя и пришел в час ночи?

Саша сжал кулаки и ощутил, что наложенные швы на руке готовы разойтись. А еще вдруг перед ним встала ясная картина, как он хватает этого недомерка за волосы и колотит лицом об стол. Так, для острастки.

– Ну а как они там оказалась-то, внутри? – спросил медбрат. Сейчас он уже не ухмылялся, улыбка стала натянутой, а глаза забегали. – Ты не серчай, дядя, но я тут всякого насмотрелся. И мыло из задницы вытаскивал, и нитки из уретры.

– Мы на «ты» когда перешли?

– Извините… – кашлянул медбрат.

– Эта вся фигня растет во мне. – Саша облизнул пересохшие губы, и, порывшись в карманах, выложил на стол провод от айфона и коробочку «Зиппо». – Сперва провод, потом зажигалка.

– М-м-м… – протянул медбрат.

– Что это может быть, а? Сталкивались уже с таким?

Тот молча покачал головой. Саша сгреб со стола свое добро, распихал по карманам. Что-то такое он прочел в глазах медбрата и понял, что лучше отсюда побыстрее свалить, пока его не упекли в психушку.

Под дверью кабинета сидела очередь: маргинал с распухшим фиолетовым лицом, наркоманка, похожая на желтоватую мумию, с золотистым вейпом, который она, не стесняясь, курила прямо тут, мамаша с ребенком, из носа которого торчал синий карандаш. Дальше сидела симпатичная бледная рыжуля, приличная на вид и не вписывающаяся в это место от слова «совсем». Одна рука у нее была перебинтована, другой она шарила в сумочке, пытаясь что-то отыскать и чертыхаясь. Сидели еще какие-то люди.

Когда Саша вышел, все они разом встали и загалдели, отталкивая друг друга, толпясь у двери и выясняя, кто за кем занимал очередь. Только рыжая продолжала рыться в сумке. Он вышел обратно в ночь.

Домой он брел пешком, вглядываясь в тени и содрогаясь. Один раз от него шарахнулась молодая парочка, в другой раз рядом остановился ментовской «бобик».

– Предъявите документы!

Саша показал паспорт усатому менту, тот полистал его, обслюнявив палец, и нехотя вернул.

– Чё ночью шатаетесь?

– Из травмпункта. Порезался – зашивали.

– От бухалова зашили бы лучше.

– Я вообще не пью…

* * *

Утром Саша проснулся совершенно разбитым. В висках пульсировала боль, горло саднило. Температура еще, что ли…

Под пятьдесят звонков от Кати, еще больше сообщений.

Саша пошел в туалет. Зеркало безучастно отразило очередные зачатки жировиков. Пока что пять новых. Но ведь будут и другие?

По спине от этой мысли пробежал полк мурашей. Будут и другие.

Раны на спине выглядели ужасно. Мазью обработать бы, да не успел купить. Швы на руке и бедре вроде подживали.

Сперва он записал Кате аудио, что, мол, все в порядке, так и так… Она тут же стала засыпать его гневными голосовухами в ответ. Саша сперва оправдывался и отвечал, а потом бормотнул: «А пошла ты!» и набрал бригадира.

«Да, сегодня не выйду. Другого найдешь? Ну ищи, чмо ты сраное, хоть десять других! У тебя единственная стройка в городе, что ли? Иди в жопу!»

Потом он позвонил Петровичу и взял адрес того «знахаря».

– Дак давно надо было, ёптыть! Там же дело такое, что чем больше ждешь, тем сложнее потом ту порчу выудить из человека!

Саша молча слушал этот бред. Даже сейчас он не верил до конца, что какие-то проклятия существуют, не говоря уже о том, что на нем одно из них.

Но, сука, вот же доказательства лежат, перед ним! И новые созревают, как яблоки на дереве. Если это не закончится, то можно будет новый хлам каждый день продавать на барахолке возле Центрального рынка.

Чтоб быстрее попасть к знахарю, он совершил расточительный для себя поступок: вызвал такси. Водитель нашелся быстро, Саша как-то себя не совсем уютно чувствовал и ерзал, чувствуя, как созревающие предметы чуть ли не грозят прорвать кожу.

– Что, к стоматологу?

– А?..

Саша поймал глаза водителя в зеркале заднего вида. Подвешенные кубики игральных костей болтались тут же.

– К врачу едете? Дерганый какой-то вы.

– Д-да.

– Ясно.

Остаток пути они проделали в тишине. Саша вывалился из машины, хлопнув дверью чересчур уж сильно, и побрел к подъезду, спиной чувствуя взгляд водилы. И чё привязался? К врачу или нет – тебе какое дело вообще?

Он заскочил в подъезд, без домофона, а потому основательно зассанный. В ноздри шибануло амбре бомжацкого стойла, и глаза заслезились.

Под ногами шуршали обертки и сухие листья, хрустели осколки стекла. Саша зацепил кроссовкой жестяную банку из-под «Нескафе», она звякнула и перевернулась, вываливая прогорклые бычки. Лестница гудела, а эхо разносило топот по этажам.

Кто вообще тут жить может, кроме бичей?

На одной из облупленных дверей красовался нужный номер: «24».

Саша постучал, но дверь подалась сама собой. Где-то в кармане зажужжал телефон. Катя, ребята? Или еще кто?..

Он шагнул в коридор. Пахнуло чем-то знакомым, вроде бы борщом и пельмешами горячими, со сметаной. Он побрел на запах, к кухне, но тут же раздался лающий голос:

– В комнату иди! И не разувайся.

На черном от грязищи полу всякой дряни валялось еще больше, чем в падике, и Саша хмыкнул.

Окно было плотно завешено. Под потолком горела тусклая лампочка. Сумрак расходился вокруг нее тенями и копошился в углах. На стенке висел ковер, и боковым зрением Саша уловил на нем шевеление. Тараканы, что ли?.. От запаха сушеных трав в горле запершило.

Посреди комнаты стоял грубый деревянный стол. В продавленном кожаном кресле сидел какой-то хмырь в замызганном драном халате – седая кучерявая борода, плешь с бородавкой. Он держал между ног посох с набалдашником в виде черепка мелкого животного. Саша невольно отметил еще одну деталь, и мерзкий ледяной паучок тревоги возник в затылке, сбежал по позвоночнику и растворился в пятках.

– Вы знахарь?

– Мы. Что надо?

– Вы сами должны… Ну, видеть, типа… – проблеял Саша.

Знахарь прищурился:

– Мы-то видим. Так что надо?

– Ну… Убрать жировики.

– Ложись на стол.

– А оплата?

– Расплатишься потом. И молчать!

Саша нахмурился. Знахарь кряхтел, выбираясь из кресла. Такого перешибить можно одной соплей, ежели что. Клюкой этой же по зубам – бац! Для острастки.

Знахарь молча пыхтел, разглядывая Сашу. Тот вытянул руки вдоль тела, лежа на столе.

«Ей-богу, как в гробу».

– Не того ты острастил, ох, не того… – пробормотал знахарь.

Саша вспомнил мать и день похорон. Кожа ощерилась мурашками. И опять возникли тени на периферии зрения. Некоторые ползли из ковра.

«Острастил? Что за чушь?..»

Знахарь одним движением распорол футболку. Саша хотел вскрикнуть, но сдержался. Сучий потрох! Футболка-то новая, Катя подарила.

Хлопнула дверь в прихожей, в квартиру потекли шорохи. Знахарь принялся за джинсы.

– Нет, штаны мне портить не надо…

Саша сел на столе и увидел в прорехе на бедре белесый жировик. И только сейчас понял, чем знахарь резал его одежду.

Та самая деталь… Ногти. Ороговевшие серпы не меньше пяти сантиметров длиной, не стриженные лет так двадцать, а может, и больше. Крепкие и острые.

Зашевелились тени за занавесками. Зашуршали обои.

– А вы…

– Молчать! – выплюнул знахарь в бороду.

Саша лег на спину и вцепился в края столешницы. Теперь его будто бы придавила к столу лапа-аутригер крана: не вдохнуть толком.

Послышались шаги. Комната наполнилась людьми. Они склонились над ним, и кое-кого он узнал: девушку, которая рылась в сумочке, из больничной очереди, детину со сломанным носом с того матча, дедулю-доктора с бородкой. Некоторые другие были ему смутно знакомы. Так, встречал где-то, может.

– Остращенные. Пока свое не заберут, не успокоятся, – квакнул знахарь.

Чужие пальцы погружались в его кожу. Вспарывали, разрывали, копошились. Щупали, изучали, тыкали. Переворачивали, тянули, искали.

Саша кричал, но мышцы оцепенели и не слушались. По телу будто пропускали электричество, одновременно прижигая кучей паяльников сразу, – он мычал и выл, слыша, как трещит кожа и влажно чавкают раны.

Довольная бледноватая рыжуля вытащила из кармана его джинсов айфоновский провод – Саша вспомнил, как душил им деваху и как сильно выпучились ее глаза, точно у жабы.

Детина захватил «Зиппо». Он умер тогда в больнице, после матча. Не приходя в сознание. Саше дали семь лет, помогла характеристика от тренера. Спустя четыре года он вышел по УДО.

Дедуля выудил из жировика на бедре пресс-папье: обезьяна-мать и детеныш. Спрятал ли он вообще труп этого престарелого дурня?

Карандаш… Перцовый баллончик… Кольцо… Часы… Брелок от ключей…

Темные улицы, аллеи парков. Красная пелена ярости перед глазами. И вот он бьет, душит, режет. Потом закапывает, сбрасывает с моста, сжигает.

Снова и снова хлопала дверь, шоркали подошвы по полу.

Вот он, Неджарахов из сорок третьей квартиры, – вытащил из Сашиной ноги свои четки.

Вот таксист, которого Саша так и оставил в машине. Он с довольным видом вынул кубики-кости.

– Тяжело в лечении, легко в раю… – выдавил распухшими синюшными губами таксист и подмигнул.

– Ты что тут развалился, масик? – склонилась над ним Катя, терзая идеальным маникюром жировик у него на груди. Половина лица девушки была сплошным фаршем, из выбитого глаза ползла розоватая кашица. Катя выудила из раны сережки и теперь пыталась вдеть их в разорванные мочки ушей.

Жировики росли. Прибывали новые и новые люди. Саша вдруг осознал, что это все пока так – для острастки. Мякотка будет потом.

Антон Темхагин

А те помре?

Свитер противно кололся, и Славка уже подумывал стащить его через голову да закинуть обратно в шкаф, пока папа не видит, но немного не успел.

– Слав, ну чего ты делаешь? – Папа появился из комнаты, на ходу влезая в мятую водолазку. – И так опаздываем.

Он натянул колючий свитер обратно на сына и достал с вешалки курточку. Славка насупился: придется терпеть всю дорогу, под курткой даже не почешешься. Хорошо еще, что в садике можно будет снять – там тепло.

Снять и забыть где-нибудь в шкафчике – лучше померзнуть потом, чем чесаться.

– Давай-давай, шевели булками, Слав!

Папа впихнул его в куртку, застегнул ее только с третьего раза – молнию, как назло, заело. А пока одевался сам, Славка уже успел вспотеть.

В садик ему не хотелось. И пусть, что там сегодня утренник – Новый год же скоро, Дед Мороз придет, елка нарядная. Но Дед Мороз опять будет страшный: с ватной бородой и красными щеками. Борода у него колется, прямо как дурацкий свитер, а шуба пахнет пылью. И на самом деле это их сторож дядя Володя, только переодетый, – Славка его сразу узнал. К тому же он уже взрослый и хорошо понимает: настоящий Дед Мороз к ним в садик не придет. У него и так дел много. Одних подарков сколько разносить…

Мысли о подарках немного развеселили. Ради подарка, если подумать, можно потерпеть и свитер, и дядю Володю, который опять будет приставать со своими стишками. Славик, правда, подготовился – выучил стишок вместе с мамой, но читать его перед всей группой было как-то боязно. А ведь на утренник еще все мамы и папы придут… И этот противный Павлик, который постоянно над ним подшучивает.

Папа тем временем открыл дверь и выпихнул Славку в подъезд.

– Вперед и с песнями, чего заснул?! А, черт, самое главное забыл! Обожди, я сейчас.

Но не успел он вернуться, как опять хлопнул себя по лбу и убежал обратно. До Славки донеслось его рассерженное бормотание.

Жалко, что мамы нет. Она почти каждый день отводит его в садик, а папа редко, только когда у мамы не получается. Вот и сегодня у нее много работы – это она сама так сказала, а папе дали выходной. С мамой они всегда выходят заранее и никогда не опаздывают, но папа все время торопится и постоянно что-нибудь забывает. Как сейчас. И ходит он слишком быстро, Славка за ним просто не поспевает.

– Ну все, полетели! Утренник вечером – ну кто это придумал?!

Папа схватил его за руку, крепко сжал ладошку, и они и вправду полетели: папа бежал, а Славка почти не касался ботинками земли.

На улице валил снег, под ногами забавно скрипело и хрустело, но полумрак навевал тоску. Славка сонно смотрел на фонари – у лампочек красиво кружились снежинки, и казалось, что они сами тянутся к свету, собираясь в стайки, словно крохотные мотыльки.

Нос и щеки сразу защипало от мороза, и Славка поглубже укутался в теплый шарф, который ему еще на прошлый Новый год подарила бабушка. Он таких подарков не понимал: игрушки, конфеты, книжки – это здорово. Но зачем дарить шарф, если… это просто шарф? Правда, сейчас шарф казался хорошей штукой: без него было бы совсем зябко.

Папа тащил его за руку по тропинкам, чуть ли не окуная в сугробы.

– Ах ты ж, уже без пяти! Опаздываем мы, Слав, надо поднажать. Слышишь?

Славка слышал, но поднажать вряд ли смог бы.

Вокруг туда и сюда сновали люди – кто-то шел с работы домой, кто-то забегал по пути в продуктовый. В темноте они все выглядели одинаково, словно большие тени, закутанные в куртки, шубы и пальто. Наверное, если бы среди них шла мама, мальчик ее не узнал бы – промелькнула бы мимо, да вот и все. Хотя… Нет, она-то точно его заметила бы.

Миновали остановку – группа людей как раз вывалилась из теплого салона синенького троллейбуса, выдыхая облака пара. Вот бы и им с папой поехать на троллейбусе – в светлом салоне с печкой не холодно и можно рисовать пальцем на стекле. Но Славка знал, что садик недалеко, как говорит мама, рукой подать. Лучше бы был далеко – тогда пришлось бы меньше идти.

Остановка осталась позади, теперь папа свернул на тротуар вдоль шоссе. Ботинки скользили по дорожке – под шапкой снега коварно пряталась корка льда. Один раз Славка все-таки не удержался и чуть не клюнул носом заборчик у дороги, но папа удержал:

– А ну не падать! Тебе еще перед Дедом Морозом выступать. Давай, Слав, бегом-бегом!

Проскальзывая на льду, они все же добежали до перекрестка. На светофоре впереди светилась красная цифра.

– Да чтоб тебя, ну почему все не вовремя! – буркнул папа и быстро посмотрел по сторонам. – Так, нормально, двинули!

– А мама говорила… – хотел было возразить Славка, но папа отмахнулся:

– Ну-ну, давай, опаздываем же!

Вместе они выбежали на дорогу. Ноги у Славки уже болели, но папа его все время подгонял. Когда до той стороны шоссе оставалось несколько шагов, мальчик все-таки споткнулся и кубарем полетел в грязную снежную кашу. Перед глазами сверкнуло что-то очень яркое, но Славка не успел сообразить, что это такое. А еще он точно слышал громкий звук, однако тот пролетел слишком быстро, чтобы его запомнить.

Кто-то резко рванул его за капюшон и поставил на ноги.

– Ты как, цел?

Папа сидел на корточках рядом и разглядывал сына. Его куртка тоже почему-то была вся в снегу, хотя он и не падал, как Славка. А еще пропала его черная шапка с забавным значком посередине, но папе было как будто не холодно.

– Цел, говорю?

– Цел, – буркнул мальчик, хотя на самом деле ему сильно хотелось разреветься. Ноги ноют, снег залетел за шиворот, а впереди еще этот утренник… Ну почему его мама не отвела?..

– Тогда пошли.

Папа опять схватил ладошку сына и потянул его за собой. Шапку он искать не стал, хотя вот у Славки уши мерзли даже в меховых наушниках.

– Пап, а шапка?

– А? – Тот обернулся и как-то странно на него посмотрел. – Какая шапка? Все нормально с твоей шапкой.

И припустил пуще прежнего, больно дернув Славку за руку. Мальчик захныкал. Слезы наворачивались на глаза и, казалось, тут же замерзали. Ресницы слипались, Славка громко шмыгал носом и ничего перед собой не видел.

– Не хнычь, успеем, – сказал папа.

Они бежали и бежали. Славка помнил, что после перекрестка нужно пройти немного по тротуару, потом по мощенной плиткой дорожке (летом мальчик тщательно старался не наступать на стыки – соседка Машка однажды сказала ему, что иначе в его семье случится горе), а затем совсем чуть-чуть по скверу с деревьями и скамейками. От шоссе детский сад уже видно, и они с мамой иногда даже бегают до него наперегонки. Славка всегда побеждает.

Но сейчас папа не сбавлял ходу, как будто до садика оставалось еще несколько остановок. У Славки совсем заболела рука, он замерз – пальцы на ногах превратились в ледышки. Только когда он заревел в голос, папа вдруг остановился:

– Ты чего? Чего ревешь-то? Пришли же почти.

Мальчик вытер рукавичкой глаза. Они с папой стояли посреди дорожки, рядом тускло мигал фонарь, а снег уже не сыпался с неба. Вокруг виднелись только сугробы, деревья и многоэтажки с желтоватыми пятнышками окон вдали. А где же сквер и садик?

Славка не узнавал это место. На сквер точно не похоже – он же маленький совсем, с закрытыми глазами не заблудишься. А тут столько деревьев…

Хорошо расчищенная дорожка вела ровно вперед, без поворотов, и вдали исчезала среди белого полотна сугробов. Назад смотреть было страшно. От удивления мальчик даже перестал реветь и просто глядел на ровную тропинку, которой здесь быть не могло. Никак. Или папа все перепутал и они ушли в другую сторону?

– Ну, все? Идем, идем!

Папа потянул его за руку и уверенно зашагал. Без шапки он смотрелся странно: снег насыпался на голову, а лицо покраснело. Славка семенил за ним следом и не знал, плакать ему, звать маму или делать все сразу.

Чем дальше они уходили от мигающего фонаря, тем темнее становилось. Славке почудилось, будто они погружаются в вязкую черную паутину или опускаются в суровую грозовую тучу. Фонари уже не попадались, корявые деревья по сторонам не были похожи на елки и сосны, а словно превратились в чудовищ, ждущих добычу.

Славка сглотнул. Ему снова захотелось плакать, но он сдержался. Ну где же они?!

– Па-ап… – протянул он и подергал отца за полу пуховика. – Мы заблудились?

– Чего? Ты потерпи, Слав, сейчас придем уже. Только прибавим немного.

Дорога резко вильнула вправо, но ничего не поменялось: за углом виднелась все та же дорожка, но уже короче, и еще один поворот. А за ним – еще один. Эти кусочки тропы ничем не отличались друг от друга, и Славка уже подумал, что все это сон, ведь не бывает такого, но за очередным поворотом среди мрачных силуэтов сосен наконец-то появился дом. Он вроде бы походил на так знакомый садик, но пока Славка не мог его рассмотреть: слишком далеко.

Неподалеку светился огонек фонаря – слабовато, но мальчика это все равно обрадовало. Темнота давила со всех сторон, а в стенах деревьев чудились чьи-то немигающие взгляды. Однажды они с мамой шли домой от бабушки, и к ним из кустов выпрыгнула большая лохматая собака – вся в грязи, жуткая. Славка испугался, но собака, вильнув хвостом, побежала дальше. Сейчас ему казалось, что там, среди стволов, целая стая таких собак, вот только теперь они никуда не убегут.

Впереди послышался шум. Славка ойкнул и спрятался за спину отца, потянул его за куртку.

– Да чего ты там?! – рассердился папа, но все же остановился.

– Там собаки!

– Да какие еще…

Но он тоже услышал. Шум быстро приближался, и Славка понял: это всего лишь шаги. Кто-то идет к ним, бодро стуча каблуками ботинок по плиткам… Как-то слишком шустро.

Фонарь горел совсем рядом, однако незнакомец до него еще не добрался. Славка робко выглянул из-за папы и присмотрелся. Если это все-таки собаки, то драпать от них нельзя. Так мама говорит.

Высокая фигура вступила в кружок фонарного света и тут же пропала, теряясь во мраке. Топот спешил к ним настолько быстро, что Славка даже не успел испугаться, когда человек появился совсем рядом и, будто не заметив их, пронесся мимо. Запахло чем-то тухлым – так было, когда бабушка бросила разбитое яйцо в мусорное ведро и забыла выкинуть мешок. Воняло потом ужасно.

– По-пойдем, Слав… – Голос папы звучал тихо и жалобно. – Опоз… Опоздаем м-мы.

Славка поглядел вверх – у отца по щеке медленно катилась крупная слеза. Не успел он ответить, как папа схватил его под мышки и припустил бегом.

– На… Надо успеть, понимаешь?

Снег, плитка, деревья – все мелькало перед глазами одной смазанной лентой. А когда папа наконец остановился и поставил его на ноги, мальчик увидел перед собой такой привычный детский сад. Но откуда он здесь? Они не проходили через сквер, это точно. Дорожка с плиткой есть, но не такая, как всегда, а очень длинная и темная. И страшная.

Теперь Славке было жарко, но его все равно знобило. Стянув рукавичку, он потрогал пальцами лоб. Горячий. Может, они шли правильно, но из-за температуры ему мерещилось всякое? Такое однажды уже было. В прошлом году у него воспалились гланды, температура сильно подскочила, а мама все время сидела рядом с его кроватью и читала ему сказки. Славка чувствовал себя так плохо, что и сказок не слышал, зато ему виделась темная фигура в углу комнаты, которая пугала его до смерти. Мама с папой фигуру не замечали, а когда температура спала, то исчезла и эта страхолюдина. Мама потом объяснила ему, что, когда у человека жар, такое бывает. Этого не надо бояться.

Так, может, у него и сейчас этот жар? Но почему тогда папа такой странный? Или это тоже кажется?

У калитки никого не было, а фонари рядом отчего-то не горели, но света из окон хватало, чтобы без труда пробраться к входной двери. Папа подтолкнул мальчика в спину:

– Давай-давай, н-ну…

Из-за угла садика вдруг появился дядька – большой, в плотном черном пуховике. Сначала Славке подумалось, что это дядя Володя, только почему-то не в шубе Деда Мороза, но дядька оказался незнакомым. Он быстро-быстро подскочил к ним, часто и смешно перебирая ногами, почти как тот высокий на дорожке, и молча схватил папу за рукав. Схватил и начал тянуть за собой, упорно отступая назад, за угол.

– Ты… Уйди! – закричал папа. – Уй-ди. Надо мне! Ясно? Надо!

Он вырвал руку из лап жуткого дядьки и толкнул его в грудь. Дядька пошатнулся, отошел на пару шагов – все так же молча.

Живот у Славки сжался в ледяной ком.

– Папа?..

– Идем, С-слав, идем уже.

Папа открыл дверь и пропустил сына вперед. Дядька не двигался, а просто спокойно следил за ними. Его руки, как две огромные сосиски, болтались по бокам. Но когда отец с сыном скрылись внутри садика, он тоже незаметно оказался у входа, схватил ручку и не давал захлопнуть дверь. Папа зло пихнул его, и дядька, все же отступив, скрылся в темноте. Славка отстраненно подумал, что так и не разглядел его лицо, как будто… Его и не было вовсе. Но это просто жар, только жар.

В прихожей было тихо – ни других детей, ни их родителей. На самом деле этот зал назывался каким-то сложным словом – мама говорила «вести в бюле» или что-то такое, но Славка всегда звал его прихожей, прямо как коридорчик дома. Сюда же все приходят.

В больших кадках у входа жили низкие разлапистые деревца, лакированные скамейки пустовали, а картинки на стенах со сценками из мультиков добавляли прихожей-неприхожей ярких красок.

Утром, когда они с мамой приходили в сад, их всегда ждала улыбчивая воспитательница, а справа, из комнаты их группы, летели шум и гам: голоса ребят, бряцанье кастрюль с кухни, громкие разговоры добрых поварих. К шуму примешивались запахи: теплой каши (лучше, конечно, манной), какао и еще всякие, привычные. Но сейчас Славка не чувствовал ничего. Никто весело не болтал на кухне, не щебетали ребята. И воспитательница их не ждала.

Да, сегодня утренник и в группе никого нет, ребята должны собираться в зале – там большое пианино, забавная Екатерина Андреевна, которая всегда придумывает разные конкурсы и игры, а еще много-много зеркал на стене. Но Славке все равно было не по себе – озноб не прошел, толпы мурашек бегали по коже.

Папа замер на месте и крутил головой из стороны в сторону, как будто потерялся. Лицо у него стало совсем уж красным, как большое спелое яблоко.

– Ты… Ты помнишь куда? – спросил он и посмотрел на часы. Славка еще не умел определять время по таким часикам, хотя мама учила, но все равно понял, что они сломались: стрелки быстро крутились друг за другом.

– А вот и Слава наш пришел!

От звука этого голоса мальчик дернулся, спрятался за спину отца. Из-за угла выплыла тетенька в белой рубашке и темно-синей юбке, с волосами, стянутыми на затылке в дурацкий бублик. Она носила очки и ярко красила пухлые губы, отчего они походили на двух гигантских красных гусениц.

Славка не сразу узнал ее, а когда догадался, то немного успокоился и вылез из-за папы. Виталина Аркадьевна! Но… Почему она? В последний раз Славка видел ее очень давно, еще в прошлом году, потому и подзабыл ее лицо. Она долго была их воспитательницей, однако потом вдруг исчезла, а вместо нее появилась Светлана Дмитриевна – молодая и веселая, которая сразу всем понравилась. Кроме дурака Павлика, но его можно не считать. Но все равно пусть будет Виталина Аркадьевна, она хотя бы своя, знакомая. Не то что тот дядька на улице.

Папа, кажется, тоже вспомнил воспитательницу, но почему-то не обрадовался.

– Ви… Виталина Арк-кадьевна? Но как… Вы же…

– Пойдемте, пойдемте, там уже все началось!

Воспитательница, словно и не заметив папу, сняла со Славки куртку, помогла переобуться и взяла его за руку.

– Ну? Ты готов? – поинтересовалась она.

– Готов, – кивнул Славка, хотя совсем не был уверен, что и правда готов. Чувствовал он себя как-то не очень.

– А вы подождите, – сказала Виталина Аркадьевна папе.

– Я… Но мне говорили, что вы… Нет, я тоже пойду. Мне жена… Велела привести, я приведу.

Папа до сих пор не снял куртку. Сейчас он растерянно смотрел на сломанные часы.

– Вы. Подождите, – четко и с паузой повторила воспитательница удивительно суровым тоном. – А лучше вообще идите домой. Вас ждут.

– Но… Как? Я должен, я обещал. – Папа мотнул головой. – Нет! Я тоже пойду, вы чего?!

Виталина Аркадьевна хотела его остановить – почти как дядька у входа, но папа вырвался. Он перехватил у воспитательницы Славкину руку и повел сына в правый коридор.

– Сюда же, да?

Славка кивнул. Что-то было неправильно. Очень неправильно. С самого начала, когда они вышли из дома. Или нет? Или не тогда? Вспомнить бы.

– Пап, у меня жар? – жалобно спросил он.

– А? Что? Погоди… – Папа шлепнул ладонь ему на лоб, подержал немного. – Да нет у тебя ничего.

Еще бы папа заметил, грустно подумал Славка, ведь у него у самого ладонь как кипяток. Но хотя бы говорит теперь нормально. Наверное, они оба заболели. Бывает ведь такое или нет?

Позади слышался топот каблучков – это Виталина Аркадьевна шла за ними. Она мальчику тоже всегда нравилась, но сейчас немножко пугала. Откуда она вдруг взялась? И где Светлана Дмитриевна? Может, в зале, вместе со всеми? Да, точно, так и есть.

Они прошли короткий коридор и свернули налево. Дверь в зал маячила впереди – папа открыл ее и встал как вкопанный, больно стиснув ладошку Славки.

Зала за дверью не нашлось, зато появился еще один длинный коридор. Светлый и гладкий, с покрытыми голубоватой плиткой стенами – прямо как в душевых. У Славки закружилась голова.

– Это что? А?! – Папа повернулся к Виталине Аркадьевне, показывая в проем рукой. – Что это, вы мне скажите?!

– Я говорила, что вам лучше подождать, – спокойно отозвалась воспитательница. – А сейчас вы пугаете ребенка. Славик, пойдем-ка со мной?

Мальчик не знал, что делать. Папа и правда был странный, а Виталина Аркадьевна выглядела как обычно, но… Ему не хотелось даже смотреть на нее, вот как. Он не понимал почему, но сама мысль, что она опять возьмет его за руку, прикоснется к его коже, очень сильно отталкивала. Да и не было тут такого коридора, папа-то прав!

Славке захотелось плакать, но слезы не шли. Тогда он просто начал шмыгать носом и тереть глаза кулачками.

– Ну вот, – сказала Виталина Аркадьевна с укором. – Довели все-таки. Давайте сюда сына и идите обратно. Вам же лучше будет.

Но папа опять отпихнул ее:

– Да какого черта?! Что вы тут устроили?! Пойдем, Слава!

Он погладил сына по голове и потянул его за собой. Пол скрипел под ногами, а в чистых плитках стен Славка смутно видел свое отражение. Ему не нравился этот коридор – он напоминал больницу. В тот раз, когда у него воспалились гланды, он на несколько дней попал в стационар. С белыми стенами, палатами, простынями… И противным больничным запахом. Мама и папа не могли с ним остаться – работали, так что все время он проводил вместе с бабушкой. А потом его привели в необычную комнату – вот с такой же плиткой. Там ему сделали укол, а затем пришел врач и все пропало. Проснулся он уже в своей палате и чувствовал себя совсем нехорошо. После этого еще долго больно было глотать. Плохие воспоминания, забыть бы, да никак.

Хорошо, что здесь хотя бы так не пахнет. Но откуда это все? Мальчик опять потрогал лоб – жар не прошел. Может, ему опять сделали укол и это сон? Тогда все не настолько страшно. Если сон, то он обязательно проснется. Лучше бы дома, а не в палате, но пусть даже в палате, лишь бы не тут; а рядом чтобы были папа и мама, ну или бабушка – тоже неплохо, хоть с ней и скучно.

Быстрым шагом они добрались до еще одной двери (конечно же, белой). Папа распахнул ее и громко сказал нехорошее слово. Его рука дрожала – Славка это чувствовал.

Коридор ровной чертой тянулся вперед, заканчиваясь очередной дверью.

– Так… Я не знаю. Я не понимаю… – пробормотал папа себе под нос. – Пойдем… Пойдем назад.

Виталины Аркадьевны позади не оказалось – когда она успела исчезнуть? Но Славка посчитал, что это к лучшему. Папа прав: лучше домой. Дома все хорошо. Всегда. Там мама уже вернулась, там своя красивая елка, гирлянды… Ну его, этот утренник.

Коридор пробежали быстро, но когда папа открыл дверь, его пошатнуло. Славка заревел уже по-настоящему – за проемом обнаружилась еще одна белая плиточная кишка.

– Не плачь. Я… Сейчас. Ты только подожди, ладно? Я туда и обратно.

Славка вцепился в куртку отца мертвой хваткой, заливая пуховик слезами, но папа как-то смог аккуратно его отстранить.

– Я только на пару секунд. Совсем-совсем быстро, хорошо?

Славка кивнул. Он все равно уже ничего не понимал.

Папа побежал дальше по коридору, доски пола обиженно скрипели под его ботинками. Но до другой стороны он добраться не успел. Славка не верил своим глазам – он все прекрасно видел, хотя слезы и мешали, но такая жуть не укладывалась в его голове.

«Это жар, это сон, это жар…» – метались в голове слова, совсем не успокаивая.

Из плиточной стены появилась рука и впилась пальцами в куртку отца. Затем еще одна, еще и еще… Лес рук вытягивался из плотной плитки, сжимая папу, притягивая его к себе, точно паук пеленал бедную муху. Папа хрипло закричал, попытался сорвать с себя куртку, но чужие пальцы уже хватали его за свитер, брюки и даже за волосы.

Те, кто прятался там, за стеной, наверное, носили голубые или синеватые рубашки, потому что именно такие рукава видел Славка. Они казались ему знакомыми, но вот откуда?

Руки наконец крепко прижали папу к плитке и застыли. Мальчик истошно ревел и рвался уже хоть как-то помочь, но папа крикнул:

– Беги, Слав! Уходи! Бе…

Ладонь закрыла ему рот. Из потолка появились еще руки, свисая в коридор жуткими лианами. Папу медленно потащили наверх – он отчаянно сопротивлялся, но без толку. Когда его подняли на самый верх, он еще несколько мгновений висел, словно приклеенный к потолку, и глухо мычал. Затем руки вдавили его так сильно, что он и сам стал погружаться в толщу бетона, как в густой кисель.

И вот снаружи остались только носки ботинок и полы куртки. Славка завыл во весь голос. А через секунду пропало и все остальное. Руки тут же втянулись обратно, точно их никогда и не было. В коридоре повисла тишина, только всхлипы и стоны Славки отдавались в нем эхом.

– Не плачь. Все хорошо.

Виталина Аркадьевна опять появилась из пустоты и присела рядом на корточки. От нее неприятно пахло, но не так ужасно, как от того высокого на дорожке у садика. Воспитательница потянулась, чтобы погладить мальчика, но он отшатнулся.

– Ну, ну, полно тебе. Нам надо идти.

– А…А… Па-а-апа? Папа вернется?

Слова давались с трудом, рыдания давили на горло, струйки соленых слез заливались в рот.

Воспитательница вздохнула:

– Папа не вернется… Но ему так будет лучше, так что плакать не стоит. Пойдем, Слава, нам пора.

Она поставила его на ноги, вытерла слезы платком. У Славки все плыло перед глазами, но он все же спросил:

– Ку… куда?

Виталина Аркадьевна улыбнулась:

– Так на утренник, ты что, забыл? Там уже все собрались, только нас ждут. Ну? Пойдем.

Славке никуда не хотелось идти, но и сидеть в страшном коридоре – тоже. Он взял ладонь воспитательницы и уныло побрел за ней. Пальцы Виталины Аркадьевны холодом жгли кожу, а на ощупь казались мягкими, словно сделанными из желе.

Светлые коридоры сменялись один другим, никуда не сворачивая. Славка по пути усердно щипал себя за руку – было больно и обидно, почти до слез, но проснуться никак не получалось.

– Я не хочу спа-а-а-ать! Я домой хочу-у-у-у! – завел он протяжно.

Воспитательница поглядела на него – ее улыбка расползлась еще шире, а глаза под стеклами очков не моргали.

– Спать никто не хочет. Но так надо, – ответила она серьезным тоном. – Ты же не хотел бы здесь навсегда остаться? Да, Слава?

Он в ужасе замотал головой.

– Ну вот. Тогда идем.

За очередным коридором наконец-то появилась знакомая комната, и это… Опять была прихожая. Точно такая же пустая, как недавно, когда они с папой заскочили в тепло, отбиваясь от незнакомого дядьки. Но только на этот раз посередине, между скамейками, на полу что-то валялось, темным пятном растекаясь на паркете.

Виталина Аркадьевна и Славка прошли мимо, но мальчик успел разглядеть в этом пятне папин пуховик – сырой и, кажется, порванный. А под пуховиком, отражая огоньки люстры, расходилась красная лужица.

– Там папа! – завыл Славка, пытаясь вырваться из хватки воспитательницы. – Отпусти!

Но та лишь ускорила шаг, так что мальчик заскользил за ней по гладкому полу.

– Это не папа. Папа уже не здесь.

У двери в актовый зал поджидал тот дядька с улицы, заслонив собой проем. Он смотрел в стену, легонько покачивался из стороны в сторону и тихо сопел. Виталина Аркадьевна щелкнула пальцами – дядька неуклюже отступил, пропуская их внутрь.

В раздевалке никто не ждал. Видимо, все уже собрались в зале. Обычно, как помнил Славка, на утренниках мельтешили фотографы, чьи-то родители говорили по телефону, стараясь не шуметь и прикрывая рот ладонью, будто секретничая. Но сейчас мальчик видел только лавки, шкафчики и небольшой столик в углу, куда раньше ставили вазы с цветами. Ваза была и теперь, но без цветов – из горлышка торчали чудны́е розоватые штуки, похожие на паутинку на ножках. Они еле заметно колыхались и мокро хлюпали.

Мальчик ткнул пальцем в вазу:

– Что это?

– Ничего. Это… Так бывает, скоро все пройдет.

Виталина Аркадьевна распахнула двери в актовый зал, легко подтолкнула Славку в спину.

– Ну, давай. Иди. Ты хороший мальчик, Слава. Жаль, что… – Воспитательница вдруг смахнула слезу. – Но нельзя жалеть, все идет так, как должно. Иди.

– А вы? Вы не пойдете?

– Я не пойду. Мне уже нельзя. Во второй раз нельзя. Ты не бойся, это быстро. Давай-давай!

Славка не успел ничего сообразить, как женщина впихнула его в зал и закрыла за ним створки.

Яркий свет заливал все пространство актового зала, так что сначала мальчик даже прикрыл глаза – лампы слепили. Но через несколько секунд все прошло, и Славка охнул.

Актовый зал давно украсили к Новому году – когда их группа репетировала номер для утренника, Славка уже видел, как все красиво будет смотреться. Но от тех украшений не осталось почти ничего. Исчезли гирлянды, мишура, яркие и блестящие игрушки. Пропали снежинки на больших окнах. Вот елка осталась, но иголок на ней было мало, а корявые ветви некрасиво изгибались, точно пытаясь кого-нибудь поймать. Зеркала на стенах зачем-то завесили тряпками, а за окнами ничего не было видно, кроме черноты и мелких крупинок снега.

В уголке, на лавках, молча и смирно сидели люди. Дети, взрослые. Но Славка никого не узнал, ни одного мальчика или девочки из своей группы! Да и было их слишком мало, хотя на утренниках всегда собирается много народу. И одеты все не нарядно, а кое-как, как сказала бы мама. И почему все такие грустные? Кто-то из детей плакал, остальные исподлобья поглядывали в сторону плешивой елки, понуро опустив голову.

Один из взрослых увидел Славку и поманил его пальцем. Мальчика не тянуло идти к этим унылым и странным людям, но одному было еще страшнее. Хныкая на ходу, он пробрался к лавкам и сел на самый край, подальше от остальных.

Пианино в дальнем углу зала пустовало – Екатерина Андреевна тоже пропала. Без нее инструмент смотрелся сиротливо и неправильно, Славка, пожалуй, не мог припомнить ни одного раза, чтобы видел ее отдельно от пианино или хотя бы не в актовом зале. Но…

Из-за пианино показались руки. Кто-то выползал из пространства между инструментом и стенкой, усиленно подтягиваясь на пальцах. Внутри у Славки все похолодело, а вот кожу озноб бил пуще прежнего. Голова порядком разболелась.

Вслед за руками появились голова и туловище в черном пиджаке. Мальчик испугался, что это Екатерина Андреевна и ей сейчас очень плохо. Но лицо показавшейся тетеньки вообще не походило на человеческое. Слишком худое и серое, с тонкими, похожими на пух, белесыми волосами – не бывает таких у людей! Ее глаза казались черными точками в глубинах провалов, и Славка подумал, что она, должно быть, всегда жила за пианино, поэтому так и выглядит. Но до чего же противно!

Тетенька вылезла достаточно, чтобы усесться на стульчике перед инструментом. Ее ноги, причудливо вытянутые, исчезали в щели у стенки. Откинув крышку, тетенька принялась играть. Точнее – быстро бряцать по клавишам без ритма и цели. Славка не разбирался в музыке и пении, но то, что исполняла тетя с серым лицом, музыку не напоминало никак.

Девочка рядом заплакала еще громче. Славка сам не понимал, почему тоже не ревет, но он так плохо себя чувствовал, что сил ни на что не оставалось.

«Жар пройдет. Я болею, и мне снится кошмар. Я скоро проснусь, а жар пройдет».

Славка цеплялся за эти мысли, но сам в них не верил. Что-то сломалось. Что-то пошло не так. Но что и когда? Еще утром точно все было хорошо: мама собиралась на работу, папа ворчал на бабушку и смотрел телевизор. И днем тоже было хорошо. А вечером, когда за окном стало темнеть, папа сказал, что пора собираться на утренник. Ничего странного не происходило, но потом… А что потом?

Они с папой шли по улице, Славка разглядывал прохожих и думал про теплый троллейбус. Все было прекрасно, не считая колючего свитера и того, что на утренник не тянуло. И… и…

Что было дальше, Славка не мог вспомнить. В мыслях мелькал яркий свет и слышался какой-то грохот…

Вот. Вот когда все сломалось. Когда папа стал странным и без шапки, а все вокруг поменялось. Но как теперь вернуть все обратно?

Тем временем тетенька за пианино перестала бить по клавишам тонкими, как спички, пальцами и открыла беззубый рот.

– Пора не пора, он идет со двора! – визгливо пропищала она и мерзко захохотала. – А вам пора! Давайте позовем его, детки! Дед Помрех приди!

Славка обхватил плечи руками – его трясло. Что еще за Дед Помрех? Деда Мороза он уже не ждал, но это-то кто?

А серая тетка выкрикивала все громче, по слогам:

– Дед По-мрех, Дед По-мрех!

Один из взрослых, тот, кто звал Славку к остальным, подошел и погладил мальчика по голове.

– Крепись, – прошептал он на самое ухо. – Скоро все закончится. Он уже здесь.

Славка услышал тяжелые шаги еще до того, как дальняя дверь в зал, что ближе к пианино, отворилась. Кто-то медленно двигался по коридору снаружи, громко пыхтя и с шуршанием подволакивая тяжелое тело по старым доскам. Обычно на утренниках оттуда появлялись актеры, клоуны и те же Дед Мороз со Снегурочкой. Но того, что пробиралось к залу теперь, Славка видеть не хотел – слишком жуткими были звуки. До носа долетела тошнотворная смесь запахов пыли, старости и гнили.

А когда это вползло в зал, дети на скамейках рядышком заревели во весь голос, взрослые испуганно зашептались. Дяденька, стоявший позади Славки, коснулся его плеч пальцами и легонько сжал.

– А вот и Дед Помрех! – взвизгнула серая и вновь весело забряцала на пианино. Ее длинные костлявые руки резко дергались, словно у куклы в театре.

Славка боялся смотреть. Он зажмурился, но так показалось еще страшнее. От запахов его мутило, голова плыла, жар окончательно одолевал, грозясь расплавить его прямо на скамейке. У корявой елки шуршало, чмокало и чавкало.

Силы утекали. Может, если это быстрее все закончится, подумал Славка, то он быстрее и проснется, а рядом окажутся мама, папа и бабушка. А на Новый год они пойдут гулять в город: там каток, большая красивая елка и много ларечков со всякими вкусностями. Да, вот так все и будет, надо только…

Мальчик открыл глаза. И тут же пожалел, что решил сдаться.

Дед Помрех занимал половину актового зала – растекся по полу вонючей грудой, почти заслоняя собой тетку с пианино и часть елки. Его шубу и шапку словно склеили из тысяч рваных лоскутов шкур, тряпок, обрывков бумаги, косточек и клочков меха. По лохматой грязно-серой бороде текли желтые слюни вперемешку с белесой жижей, похожей на стухшую простоквашу. Лицо походило на огромный сваренный кусок мяса со складками бурой кожи. Помрех тяжело дышал – с хрипами и свистом.

Его рука поднялась – из-под шубы показался мясистый палец с куском серой плесени вместо ногтя. Одна из складок на лице дернулась, оттуда захрипело.

– Те помре, та тож помре, – говорил дед, задыхаясь на каждом слове, и вел пальцем по рядам детей на скамейках. – Эта ж помре.

Палец остановился на Славке – слезы ручьем брызнули из глаз мальчика, точно плотину прорвало.

– А эт ще не помре, – процедил Помрех, закашлялся и выдал сгусток желтой слизи с белыми прожилками себе на бороду.

Дед согнул и разогнул палец – щелкнула кость. Потом повторил жест.

– Иди, – сказал дяденька за спиной. – Он тебя зовет. Пора тебе. Ну, давай, не бойся.

Идти к этому?! Славка сильно устал, у него все болело, голова кружилась, от слез уже щипало кожу на щеках. Но идти? Ну уж нет.

Собравшись с силами, мальчик вскочил на ноги и бросился к двери, через которую вошел в зал вместе с Виталиной Аркадьевной. Но ее там больше не было – только гладкая стена, выкрашенная желтым. Славка развернулся. Выход оставался один – тот самый, откуда явился ужасный Дед Помрех. Но тогда придется пройти мимо него и той серой тетки. Страшно до жути, но выбора нет.

– Я домой хочу! – крикнул Славка и побежал.

Он старался не смотреть под ноги, когда его ботинки зачавкали по шубе Помреха. От вони закладывало нос, кашель рвался наружу, но Славка терпел. Рука деда со свистом рассекла воздух рядом, пытаясь схватить мальчика, но он чудом увернулся.

Серая тетка спрыгнула со стульчика, грохнулась плашмя на пол, закрывая собой выход. Славка перепрыгнул через нее, но костлявые пальцы цапнули его за лодыжку. Тетка засмеялась, втаскивая его обратно в зал:

– Пора не пора, уходи со двора, ха-ха! Пора-пора!

Славка пнул ее в лицо – что-то хрустнуло, а хватка разжалась. Прополз немного на четвереньках, затем кое-как поднялся на ноги и припустил бегом.

Коридор за актовым залом напоминал тот, в котором руки утащили папу, – та же плитка на стенах, но грязная и старая. Славка видел красные разводы, отпечатки ладоней – отражение терялось за ними. Коридор повернул вправо, затем влево, потом опять влево. Повороты встречались все чаще, а затем мальчик уперся в перекресток – во все четыре стороны отходили точно такие же куски белых веток, как та, по которой он бежал. Славка наугад повернул направо, но скоро опять увидел развилку.

Бежать уже не было сил, но он попытался. Свернув теперь налево, Славка неожиданно вылетел в огромную комнату, потолок которой терялся далеко вверху во мраке. Грязная плитка покрывала здесь не только стены, но и пол. Пахло сыростью и подвалом.

Комната заканчивалась тупиком. Славка развернулся, чтобы бежать обратно, но дверной проем пропал. За спиной раздались шлепки и чавканье.

– Те ще не помре, – хриплый голос эхом отпрыгивал от стен. – На-ад помре.

Славка сел на пол, плакал и звал маму. Но никто не пришел.

Сильные пальцы обхватили его поперек живота, подняли в воздух. Дед Помрех поднес мальчика к себе, прижал к вонючей шубе. Вдавил, поглощая маленькое тельце.

Красная пелена перед глазами Славки померкла, что-то жидкое и густое лезло в рот и ноздри.

Тьма поглотила все. Боли больше не было. Больше не было ничего.

* * *

Света зябко поежилась, выпрыгивая из автобуса на остановке. От дыхания валил пар, какой-то мужик толкнул ее, протискиваясь к ларьку, но она даже не стала возмущаться – не хотелось портить настроение. Аврал на работе позади, до дома рукой подать – там горячий кофе, плед и мамины пирожки с капустой. Светины любимые, между прочим.

Она посмотрела на часы – утренник уже начался, так что Макс со Славкой вернутся нескоро. Жалко, что из-за самодурства начальника не получилось самой сходить на праздник – Славку обычно не заставишь выступать на сцене, а тут он целый стих подготовил, забавно было бы посмотреть. Но что уж теперь…

Прячась за остановкой от морозного ветра, Света невольно взглянула налево – там, в темноте декабрьского вечера, маячили яркие огоньки. Похоже, «скорая помощь» и полиция на перекрестке. Явно что-то случилось.

Сердце кольнуло иголкой тревоги: этот перекресток как раз на пути к садику. Впрочем, мало ли, там толпы народу ходят каждый день. Но…

Света достала телефон, по памяти набрала номер. Длинные гудки вплывали в уши, вгоняя тревожную иголку еще глубже в плоть. Не отвечает. Хотя там же утренник, ну конечно. Потом увидит и перезвонит.

Но.

Пока оставалось это «но», любые объяснения казались пустышкой. Света вздохнула и решительно зашагала к перекрестку.

Врачи в синей униформе грузили носилки в машину – на них громко стонал мужчина. Ни его лица, ни одежды Света рассмотреть не успела.

Неподалеку, вписавшись в заборчик, пристроилась легковушка. Около нее на снегу сидел еще один мужчина, обхватив руками голову, а рядом с ним возвышался полицейский с планшетом.

Кого-то сбили. Видимо, не насмерть, что грело душу, пусть даже это были незнакомые люди.

Но вот взгляд скользнул немного в сторону, туда, где все еще суетились два врача «скорой помощи».

На обочине дороги, прикрытый плотной тканью, сиротливо лежал крохотный комочек.

Иголка сломалась.

Света упала на колени и истошно завыла.

Оксана Заугольная

Хищнец

Андрюшка был человеком. По крайней мере, так всегда утверждал его отец Никита Петрович.

«Плавает как утка, крякает как утка, не иначе как утка, – любил говорить он. И переиначивал на свой лад. – Ты выглядишь как человек, говоришь как человек, думаешь как человек. Разумеется, ты человек! И не верь никому, кто скажет обратное».

Андрюшка и не верил. Вообще никому. И папе тоже.

Потому что папа ошибался. Андрюшка выглядел не совсем как человек. У него было две ноги, две руки, голова и два уха. Парные глаза и ноздри и даже один рот. Наверное, он и внутри мало чем отличался от человека, но в остальном был другим. Его прозрачная кожа, плотная и очень гладкая, совершенно лишенная волос и пор, позволяла видеть все сосуды и мышцы. Смотреть на него было неприятно.

Андрюшка это знал очень хорошо, ведь он и сам не любил смотреть на себя в зеркало. Что там говорить о других! Еще совсем маленьким Андрюшка слышал, как мама призналась отцу, что ее несколько раз стошнило, когда приходилось менять пеленки в роддоме.

Но это было неважно, потому что он думал не как человек.

Возможно, всему виной были общество и мамино воспитание. Андрюшка много читал и смотрел телевизор, там почти всегда виноваты были люди вокруг и мама. Это ему нравилось. Мама и впрямь была всему виной. Ведь она родила его таким.

Андрюшке с самого детства нравилось прятаться в груду тряпок, одеял и подушек, скрыть под ним свое странное, ни на что не похожее тело и следить за мамой светлыми блеклыми глазами до тех пор, пока она не заметит и не схватится за сердце.

Мама любила Андрюшку как умела. Не так, как папа, но куда лучше. Она занималась с ним, кормила его дорогой питательной смесью и нашла врача, чтобы ходил к ним вместо участковой докторши из поликлиники. Той самой, что упала в обморок, едва мама развернула пеленки. Эта история считалась забавной байкой их маленькой семьи. Папа любил вспоминать это и даже иногда мог всхохотнуть, представляя, как извинялась докторша, спешно натягивая пальто уже в коридоре и второпях не попадая в рукава.

Мама и Андрюшка не смеялись. Мама даже улыбалась редко, а Андрюшка не умел этого делать.

Ему уже было пять или шесть, когда они обнаружили, что он все-таки не совсем похож на человека. Заодно узнали, что мама продлила себе жизнь, не решившись кормить сына грудью.

Открыла это та самая частная врач, что за немаленькие деньги стала навещать их раз в месяц, а еще консультировала по телефону, когда Андрюшка болел. Увы, тут папа оказался прав. Был человеком Андрюшка или нет, а болел он точно так же, как и все дети.

Врач Селиванова Варвара Леонидовна Андрюшке нравилась. Он помнил, как она появилась в их доме впервые.

Грузная, пусть и совсем небольшая, маме до подбородка, она сразу заняла всю прихожую. Селиванова надела бахилы, которые принесла с собой, чем сразу расположила к себе маму. Долго и тщательно мыла руки, что понравилось уже папе.

Андрюшка терпеливо ждал, когда врач пройдет в комнату. Новых людей он видел очень редко, чаще по телевизору и на фотографиях.

Гуляли родители с ним по ночам, когда мало кого можно было встретить из прохожих. Мама днем часто лежала на диване, упершись взглядом в потолок, а вечером оживала после горсти таблеток. Папа говорил, что это послеродовая депрессия и такое бывает с мамами. Андрюшка знал, что такое послеродовая депрессия. Мама рассказывала по секрету, что послеродовая депрессия обычно проходит к трем годам ребенка, а ее состояние совсем не связано с родами. Только с тем, что родилось.

Это была их с мамой тайна. Был и еще один секрет, от папы, – что мама несколько раз пыталась убить Андрюшку. Андрюшке нравилось, что у них с мамой есть общие секреты.

Варвара Леонидовна вошла в комнату и уставилась на Андрюшку. Он тоже смотрел на нее не отрываясь, впитывая каждую эмоцию и каждую черточку незнакомого лица.

– Урод, конечно, но я и раньше уродов видела, – наконец произнесла врач и, отмерев, принялась копаться в своем чемоданчике.

– Прошу прощения! – возмутился отец. – Вообще-то Андрюшка вас слышит и понимает!

– Отлично, слух можно не проверять, – не растерялась врач и развела руками. – А что вы хотите? Врать мальчику, что он нормальный, и надеяться, что общество поддержит вашу ложь? Общество безжалостно. Чем раньше Андрей поймет, что он урод, тем раньше смирится с этим.

Мама заплакала и выскочила из комнаты. Андрюшка и правда слышал очень хорошо, так что сразу понял, что она побежала за своими таблетками. Одна, вторая, третья… Они еле слышно падали на влажную от волнения ладонь. Мама опять превышала дозу лекарства. Еще один их секрет.

Он позволил Варваре Леонидовне послушать себя прохладным стетоскопом, разглядывая вблизи кожу чужого человека. Ему нравилось во враче все. И ее обвисшие собачьими брылями щеки с крупными порами, каких не было у него самого. И волосатая родинка у уха, и выщипанные почти в ниточку брови. У него не было никаких бровей, ни тонких, ни толстых, и волосы его очаровывали.

– Нормально все. – Голос Варвары Леонидовны чуть дрогнул, но в остальном она хорошо держалась. Она достала палочку в бумажной обертке. Разорвала бумагу и покрутила плоской палочкой перед ним. – Я посмотрю твой рот, а потом ты получишь эту палочку в подарок. Как тебе идея, Андрей?

Андрюшка послушно кивнул. Он не знал, зачем ему может пригодиться палочка, но ему нравилось, как по-взрослому врач звала его Андреем и как очень осторожно, даже вежливо опасалась. Если ее и тошнило от его вида, то она это успешно скрывала. Как папа.

Папу Андрюшка очень уважал, поэтому покорно открыл рот и позволил проверить горло и язык.

Вот тогда Варвара Леонидовна и заметила это.

– А что у него с языком? – спросила она, и голос ее наконец сладко дрогнул.

Андрюшка не сумел удержаться. С этим инстинктом он до сих пор не успел познакомиться, а значит, не мог даже попытаться его обуздать.

Его язык чуть приоткрылся, словно цветок, раскрываясь в четыре стороны. Совсем немного, ведь Андрюшка не дурачок, чтобы высовывать язык изо рта, и его цветок теперь сдерживали челюсти и щеки.

Женщины любят цветы – так всегда говорил папа. И Андрюшка во время их ночных прогулок с папой иногда набирал букеты для мамы с соседских клумб. Мама и впрямь была рада и в такие дни даже не плакала. Вот и сейчас Андрюшка пусть и не рассчитывал, что Варвара Леонидовна обрадуется, но и тонкого вскрика, который, казалось, шел не изо рта, а откуда-то из глубины и оттого был тихим и жалким, не ожидал.

Он отпрянул, торопливо закрывая рот так, что едва не прижал лепестки языка.

– Зачем вы пугаете ребенка? – Папа стоял за спиной Андрюшки и не видел его цветок. Еще один секрет от папы, но на этот раз с другой женщиной. Это оказалось даже приятным.

Андрюшка посмотрел на Варвару Леонидовну в упор, пытаясь донести мысль, что секрет должен оставаться секретом.

Селиванова оказалась понятливой.

– У него немного странный язык. – Она сглотнула и облизала губы. Андрюшке страстно захотелось повторить этот жест: вдруг его тонкие бесцветные губы станут ярче. Но он не смел. Он хотел увидеть эту женщину еще раз. – Однако ничего опасного для его здоровья, уверяю вас.

Тогда она скомкано попрощалась и ушла. Андрюшка и его родители по-настоящему удивились, увидев ее на пороге ровно через месяц.

А потом еще через месяц. И еще.

Глаза Варвары Леонидовны горели лихорадочным блеском, и она беспрестанно облизывала губы, но в остальном вела себя как внимательный врач. И больше никогда не называла его уродом.

Андрюшка был доволен. Варвара Леонидовна часто оставалась с ним наедине и брала кровь или колола прививки. Это был их секрет. А еще она разрешала показывать язык, хотя держалась при этом от Андрюшки на расстоянии.

– Не может быть, что это бессмысленная аномалия, – бормотала Варвара Леонидовна. – Это не простое уродство, я уверена. Но что с этим делать, а, Андрюшка?

Андрюшка только пожимал плечами и прятал язык.

Варвара Леонидовна ему нравилась. Она понимала толк в секретах. Однажды она принесла котенка. Совсем маленького – чуть больше крысы, которых Андрюшка часто видел во время прогулок рядом с мусорными баками.

Он осторожно взял мягкий комочек в руки. Теплый, такой мягкий, такой живой. Кажется, он даже слышал, как бьется маленькое сердечко. Держать его было самым приятным, что Андрюшка делал до сих пор.

Глаза начало сильно жечь. Будь у него слезные железы, Андрюшка расплакался бы. От счастья или радости? Андрюшка не знал. Котенка хотелось прижать к себе нежно, слушать пальцами, как бьется сердце.

Варвара Леонидовна следила воспаленными от недосыпа глазами за Андрюшкой и облизывала губы. Ее собственное сердце стучало громче, чем обычно.

– Твои родители не разрешат тебе оставить котенка, – наконец произнесла она, словно приняв какое-то решение. – Поцелуй его и отдай.

Вот откуда она знала, а? Андрюшка и сам не знал, а она знала. Какой хороший специалист.

Андрюшка никогда раньше никого не целовал. Только иногда свои руки, чтобы понять, каково это – чувствовать прикосновение губ. Но инстинкт у него не угас за эти годы, лишенные прикосновений.

Цветок языка раскрылся, едва Андрюшка коснулся губами котенка. Он накрыл его маленькую голову, раздался звук, с которым мама прихлебывала горячий чай, и что-то теплое и невыносимо вкусное скользнуло словно сразу в желудок. Все, что осталось в руках Андрюшки, – сухая шкурка. Даже костей в ней не было.

Сытость, которой Андрюшка не испытывал ранее никогда, смешалась с болью, которой он даже не понимал. Снова начало жечь глаза, а руки просто мяли шкурку. Все еще мягкую и нежную, но совершенно неживую.

– Похоже, твоя мама не кормила тебя грудью, – заметила Варвара Леонидовна, снова шумно облизывая губы.

Кажется, она понимала, что открыла чужой секрет, потому что в руке ее был нож. Она не нападала. Она хотела защищаться.

А Андрюшка, осоловевший от нежданной сытости, хотел только спать. Не глядя на Варвару Леонидовну, он прошел к своему гнезду, устроенному под столом, закопался в груду тряпок и одеял. И заснул.

Как ушла Варвара Леонидовна, он не слышал. Крепко спал.

Шкурку котенка он спрятал среди своих тряпок и больше никогда не вспоминал о нем. По крайней мере, он пытался убедить себя в этом.

Во всем было виновато общество.

Андрюшка был достаточно взрослым, чтобы прочитать это в книге, но тогда он еще не понимал, что это значит. И знать не знал, что его общество ограничивается родителями и врачом. А вот Варвара Леонидовна это понимала.

– Как вы собираетесь водить его в школу? – строго спросила она после очередного визита. Они с мамой и папой стояли за закрытыми дверями в прихожей, но слух Андрюшки игнорировал препятствия. – Мальчику нужна социализация, если вы не хотите, чтобы он стал психопатом!

– Мы собирались учить его дистанционно, сейчас много таких школ, – бодро ответил отец. – А потом вуз. И будет работать на удаленке и зарплату получать на карточку. Сейчас столько фриков, что никто не заметит разницы. Правда, милая?

– Мэ-э… – протянула мама, и Андрюшка знал, о чем она думает. Она вообще не собиралась водить его в школу или всерьез планировать его будущее. Вчера она где-то раздобыла крысиный яд. Это стало еще одним их с мамой секретом: оказалось, что Андрюшку невозможно отравить.

– Сделайте ему маску и парик, – не терпящим возражения голосом произнесла Варвара Леонидовна. – И пусть носит перчатки. Есть куча заболеваний, который требуют подобного. Придумайте, будто он чуть не погиб в пожаре. Да запишитесь к пластическому хирургу, в конце концов. Можно открыть сбор!

– М-э-э… – снова протянула мама. Она вообще-то пыталась нарисовать Андрюшке лицо своей косметикой, но получалось заметно, что это косметика. «Почему ты не девочка!» – кричала она после этих бесплодных попыток, а потом бледнела, точно смерть, убегала в ванную комнату и неистово молилась. Каждый раз разным богам – несмотря на шум воды, Андрюшка ее прекрасно слышал.

Он и сам хотел пойти к другим людям. Другим нормальным людям. Родители ему таковыми давно не казались.

«Слишком много телевизора», – однажды поставила диагноз Варвара Леонидовна, и Андрюшка был склонен с ней согласиться.

Благодаря телевизору он узнал, что Варвара Леонидовна вовсе не привыкла к нему. Она просто ставит на нем опыты, возомнив себя не частным педиатром, а ученым с без пяти минут мировым именем.

Мама тоже догадалась об этом. Или ей подсказали таблетки? Андрюшке было всего девять, он не знал, как правильно. Но в следующий раз Варвара Леонидовна не пришла, а вот мама ушла гулять без них с папой и днем. А потом вернулась очень веселая.

Она улыбалась и даже смеялась.

– Только не говори, что ты начала пить. – Папа с трудом скрыл недовольство в голосе, но Андрюшка слышал его так отчетливо, словно тот и не старался. – Это так по́шло. Я же не пью, хотя на моем месте любой бы запил.

Андрюшка подошел поближе и принюхался. От мамы не пахло алкоголем. Значит, это просто папины секреты, которые он выбалтывал им раз в пару месяцев.

Про то, что другие на его месте ушли бы из семьи. Те, другие, запили бы обязательно еще после рождения Андрюшки. Эти другие обязательно проверили бы его ДНК на схожесть с собственным.

В общем, Андрюшке не нравились «те другие» и то, что папа совершенно не умел хранить секреты. Поэтому у Андрюшки с ним секретов и не было.

– Не начала. – Мама перестала улыбаться. – Я принесла сыну подарок на день рождения.

Это было что-то новенькое. Андрюшка, закутанный до самого полупрозрачного носа в простыню, подобрался поближе.

Мама никогда не звала его сыном и не дарила подарков на день рождения. В другие дни дарила, а на день рождения – никогда. Да и день рождения у Андрюшки был в декабре, а не в июле.

– Иди сюда, милый. – Мама начала копаться в принесенной с собой большой грязной сумке. От сумки пахло мерзко и притягательно. Удивительное сочетание. Не крысиный яд и не кислота. Запах был знакомым, но в то же время другим.

Одним словом, психологи из телевизора снова оказались правы. Неизвестно, когда Андрюшка сам додумался бы до такого, может, и никогда. Но у него была его мама, которая пыталась любить его. Не его вина, что ей для этого нужны были таблетки.

– Я раздобыла тебе маску, – тем же нежным голосом сказала она. – Тебе понравится.

Потом они с папой ругались на кухне. Мама плакала, а ее таблетки пил папа. Они уснули в обнимку на узеньком кухонном диванчике, а Андрюшка пытался понять, нравится ли ему мамин подарок.

Он знал, что она читает много тематических книжек, в которых он понимает едва ли каждое третье слово, это был еще один их секрет. Но ему и в голову не пришло бы подумать, что его нежная мама способна на это.

Маска была не слишком хорошей. Грязной и дурно пахнущей. Но Андрюшка любил маму и всегда слушался ее. Он ел все, что она готовила, и никогда не сопротивлялся, когда она пыталась его задушить. И мама чувствовала, что никто не любит ее так, как он. И вот она решила ответить ему на его любовь. Доказать, что именно она его мама.

Андрюшка встал перед зеркалом и приложил маску к коже. Влажная и липкая, она словно присосалась к его гладкому и плотному лицу – не оторвешь! И скальпированная волосяная часть легла как родная. Уже увереннее он натянул и перчатки. Настоящие ногти удивительно было видеть на руках, и Андрюшка несколько раз сжал и разжал ладони.

А потом пошел в душ. Отмывать кожу рук и лица от липких следов крови. Он закинул в стиральную машину грязную сумку и вытер пол.

Никаких следов маминого срыва. Еще один маленький секрет. В этот раз на троих. Только бы папа не проболтался!

Андрюшка думал, что теперь наконец сможет пойти в школу, но получилось иначе. К ним пришли люди. Кто-то видел, как мама входила в чужой дом. А кто-то изучал содержимое компьютера врача Варвары Леонидовны Селивановой.

Так и Андрюшка, и мама с папой узнали, что Селиванова действительно мечтала о мировом имени. И получить его собиралась за Андрюшкин счет.

– Она в последний раз была у нас два месяца назад, – уверенно лгала мама. – С тех пор я ее видела лишь однажды. Простите, у меня очень болен ребенок, и я состою на учете у психиатра. Мне непросто, вы же понимаете? И вот представьте, я встречаю врача Селиванову там! Как мне понять, она состоит на учете или получает лекарства незаконно по знакомству? Понятия не имею, но я немедленно решила прекратить любые дела с ней. Это опасно: пускать такого человека к ребенку. Ты согласен, Никита?

– Мэ-э… – Теперь пришла очередь папы неопределенно мычать.

Андрюшка неловко повернулся в одеяле на кровати. Так неудобно было лежать здесь, а не в гнезде на полу, но он терпел и держался. И отец держался тоже, потому что сумел промямлить:

– Да, в последний раз была у нас два месяца назад.

– Селиванова писала странное про вашего сына, – не выдержал один из тех, кто пришел. – Будто он не человек.

– А нам она говорила, что он урод. – Мама всхлипнула, не очень натурально, но им было достаточно. – Бывают разные заболевания и разные врачи, вы ведь понимаете? Но вы проходите. Сын сейчас спит, но вы можете на него взглянуть.

Андрюшка прикрыл глаза и положил руки под щеку. Это должно было выглядеть как в кино, а еще скрыло бы ногти с остатками маникюра.

– Вот он. – А облегчение в мамином голосе было неподдельным, словно она до конца не верила, что найдет его на кровати. – Разве он урод?

– М-э-э… – Похоже, мычание было очень заразительным. Как и ложь. – Нормальный ребенок. Только отечный очень. Как, говорите, называется болезнь?

Мама назвала. Андрюшка слышал это слово впервые.

Потом они с отцом подписывали что-то в коридоре – Андрюшка слышал, как царапает ручка бумагу. И те ушли.

– Поверить не могу, что тебе удалось, – услышал Андрюшка спустя несколько минут. И звук поцелуя. Он задрожал, ожидая, как всхлипнет пустеющая шкурка одного из родителей, но ничего такого не случилось. Они были обычными. Не такими, как Андрюшка.

Хлопнула дверь родительской комнаты, и Андрюшка выбрался в коридор. К зеркалу.

Он коснулся чужими пальцами чужих щек. Ему нравилось все. И как мягко проминались брыластые щеки. И волосатая родинка у уха.

Жаль только, что мама так плохо поработала ножом. Долго эта маска не проживет. А теперь, когда Андрюшка узнал об опасных тех, ему требовалось скрывать себя куда тщательнее.

Увы, первый раз оказался неудачным.

Нет, сама охота прошла гладко. Инстинкты не подвели, в них не было условностей. Андрюшка выбрался из дома один, пока папа и мама снова ругались, опасаясь возвращения тех. Точнее, опасался папа.

«Люди видят то, что хотят видеть!» – кричала в ответ мама. Кажется, она даже стала пить меньше таблеток. Андрюшка был рад за нее, но задерживаться не стал.

Он добрался до парка, где они гуляли ночами с мамой и папой. Там иногда им попадались прохожие, но темные аллеи скрывали от незнакомцев его лицо, и родители не переживали.

Вот и сейчас Андрюшка столкнулся с несколькими взрослыми прежде, чем найти свою маску. Он не подходил к компаниям и даже не смотрел на выпивших взрослых на скамейках, которые были бы легкой добычей. Дома Андрюшка часто надевал папино пальто и знал, как тяжело и неудобно в нем ходить. Такого он совсем не желал. Приходилось искать.

Группа пьющих мальчишек показалась ему подходящей. Они громко хохотали и слушали музыку. Их шумную компанию все обходили, и никто не делал замечаний, несмотря на громкую музыку и мат.

Андрюшка прикинул, что подходит ему только один. Самый мелкий по росту, едва ли на пару пальцев выше его самого. Ничего, мама тоже часто берет Андрюшке одежду на вырост.

Скрывшись за ближайшими деревьями, Андрюшка терпеливо ждал. У самого маленького должен быть самый маленький мочевой пузырь, верно? А пить он должен наравне со всеми, если не больше. Чтобы хоть в чем-то быть наравне.

Андрюшка боялся ошибиться, ведь мелкий уже и без того матерился громче всех. Но с другой стороны, что он теряет? Он в парке. Гуляет. Дышит свежим воздухом. Мама будет рада.

Он угадал. Его будущая жертва вскоре поднялась.

– Покурю, – хрипло произнес он. Все курили прямо тут, но спорить никто не стал. Курить так курить. Никому до него не было дела, вот что понял Андрюшка.

Андрюшка быстро разделся и приготовился.

Он поджидал парня у дерева. Схватил его за лицо чужими и такими неудобными пальцами врача Селивановой и нагнул к своему рту.

– Извращ… – успел вскрикнуть парень, но лишь потому, что Андрюшка немного не рассчитал: вблизи тот оказался выше. А потом язык раскрылся и накрыл губы парня. Потекло тепло.

Вспомнился котенок. Такой маленький и такой сытный. Как справиться с большим телом?

Андрюшка зря переживал.

Он сумел поглотить парня без остатка, а чистая шкурка легко натянулась на его обнаженное тело вместе с одеждой. Только кроссовки пришлось расшнуровать и надеть.

Голову немного затуманило от плещущегося в желудке Витька́ алкоголя. А вот знание имени парня и других мелких подробностей из его жизни оказались кстати, когда одуревший от непривычных ощущений Андрюшка выбрался обратно к скамейке вместо того, чтобы идти прямо домой.

– Витьку больше не наливать! – хохотнул самый старший. – Он совсем косой.

Андрюшка ухватился за щеки и чуть поправил их пальцами.

– Так лучше? – осведомился он.

Расхохотались уже все. Парни хлопали себя по коленям и по плечам соседей.

– Вот ты клоун!.. – восхищенно протянул толстый и налил в стакан. – Заслужил!

Пить не стоило, Андрюшка это знал. Но с ним впервые разговаривали другие дети, и им он… нравился? По тону слово «клоун» значило что-то хорошее, хотя телевизор предлагал совсем другие варианты. Диаметрально противоположные. Все-таки Андрюшка очень много смотрел телевизор.

Однако от клоуна-убийцы он отличался не только тем, что настоящим клоуном не был и не имел таких невероятных зубов, но и кое-чем получше.

Это Андрюшка понял уже через несколько минут. Убежать от него не удалось никому. Он ведь никого не пугал, как тот клоун из фильма. Просто касался языком, не тратя времени даже на то, чтобы выпивать.

Несколько секунд – и он остался один.

«В следующий раз буду пытаться подружиться трезвым», – пообещал себе Андрюшка. Он щелкнул кнопкой на смартфоне, из которого неслась музыка, и поспешил прочь от ставшего тихим места.

Он уже знал: люди видят, что хотят увидеть. И не опасался за новую маску. Ведь она уже прилипла, как хорошо подогнанная одежда. Впрочем, Андрюшка мог только воображать, каково это, – примерять одежду в магазине ему не приходилось.

Свою ошибку он понял дома. Точнее, ему объяснила мама.

Папа включил воду в ванной и скрылся там. Чуткий Андрюшка слышал, как отец избавляется от позднего ужина, но воображал, будто это от переживаний. Андрюшки так долго не было.

Мама не блевала. Она была совсем бледная, но спокойная. Даже присела на корточки, чтобы говорить с Андрюшкой, глядя прямо в глаза. Пока Андрюшка был без маски, она такого себе не позволяла.

– Видишь ли, Андрюшка, мальчика… – Она прервалась сглотнуть слюну, и Андрюшка решил, что стоит уточнить.

– Витька, – поправил он маму.

– Витька, – покорно повторила мама. – Его будут искать родители. Полиция. Они. И найдут тебя.

Она знала, что говорить. Она слишком хорошо знала Андрюшку и его маленькие секреты. Встречаться снова с ними он не хотел.

– Я все исправлю, – пообещал он.

В глазах мамы мелькнуло облегчение. Надеялась ли она больше никогда не увидеть Андрюшку? Он не знал и не хотел знать. Должны быть у мамы и какие-то собственные тайны!

А Андрюшка вернулся на улицу. Он очень слабо представлял, где живет Витёк. Только примерно. Цифры и большие объемы информации не удерживались в нем. Но это и не понадобилось.

Полиция или они, кто там разберет, работали очень быстро. Андрюшка был неприятно удивлен. В кино полиция куда менее расторопна. Вот и место его пиршества было обнаружено, и его уже искали.

Спасло Андрюшку то, что он не ошибся в другом, в том, что пообещала мама: люди видят и слышат только то, что хотят видеть и слышать. И к чему готовы.

Они видели Витька, его и привели в участок. От взглядов заплаканных глаз у Андрюшки зачесалось под чужой кожей, но он терпел. Придумать про чудовище, убившее всех его друзей, он толком не успел, однако следователь сделал все за него. Пригласили психолога, и тот убедил всех, что «мальчик в стрессе» и «его память исторгает увиденные ужасы». Андрюшка решил запомнить это на будущее.

Его отпустили с новыми мамой и папой домой, и Андрюшка наконец почувствовал зыбкое счастье. Его любили и обнимали.

И пусть объятия через чужую кожу, пытающуюся ссохнуться несмотря на частые обливания и увлажняющие кремы, едва чувствовались, это было больше, чем Андрюшка получал за всю свою короткую жизнь.

Через неделю его отпустили в школу. Много детей. Разных. Взрослые. Все по-разному пахли и по-разному звучали. На него смотрели с жалостью и неясным страхом, но боялись не Витька. Боялись того, что с ним случилось. Это было совершенно новым. И никто здесь не знал, что с Витьком случился Андрюшка.

Теперь жить стало по-настоящему хорошо. Кажется, Андрюшка начал понимать Пиноккио. Быть настоящим мальчиком ему нравилось все больше. И лишь сохнущая и не сильно, но отчетливо попахивающая тленом новая оболочка заставляла нервничать и искать.

В этот раз Андрюшка не торопился.

День или два ничего не решали, ведь новые мама и папа не желали замечать ничего. Ни дурного запаха, ни потемневшей кожи. Однажды мама зашла в ванную, когда Андрюшка мазался ее кремом для рук, но ничего не сказала и вышла.

Обнимать они его перестали уже к концу первой недели, но признаться самим себе, почему, не могли. Андрюшка скучал по объятиям и жалел маму и папу Витька. Они так любили своего сына, что могли запросто сойти с ума, поняв, что его больше нет. Андрюшка не желал им этой боли.

Он выбрал Кристину. Кристина сидела рядом с ним и была чуть ниже Витька. И тоньше. Андрюшке она должна была подойти идеально.

У Кристины были красивые родители, от которых вкусно пахло. Ее забирали домой на машине, и в ее рюкзаке было всегда много конфет. Раньше Андрюшка никогда не пробовал конфет, а Кристина его угощала. Было вкусно, хотя Витёк был лучше. И котенок. Котенок был лучше всего, хотя воспоминание о нем до сих пор отдавалось болью где-то в груди.

Вечером накануне дня, когда Андрюшка решил стать Кристиной, он не стал ужинать. Папу Витька он высосал за компьютером. С монитора неслись вопли и автоматная очередь – команда папы Витька убивала монстров уже без него. Сам папа Витька не кричал. Просто не успел. Он был не очень вкусный, с привкусом тревоги и нервного истощения.

А вот мама Витька что-то почувствовала. Женщины такие чувствительные! Вот и Андрюшкина мама такая. Чувствительная. Нежная. И только таблетки ей помогают притуплять эти чувства. У мамы Витька таблеток не было.

Андрюшка догнал ее в прихожей. Прыгнул с разбегу на нее со спины, облепляя руками и ногами, когда она пыталась натянуть сапог. Сапог не поддавался, а вот голая шея, на которой от пота прилип завиток волос, поддалась сразу. Более тонкая кожа, приятный запах и кисловатый привкус ужаса. Андрюшка был рад, что избавил их от страданий по Витьку, но куда больше рад, что сделал это вечером.

Утром ему не хватило бы сил еще и на Кристину.

Очень хотелось домой. К своим маме и папе. Но Андрюшка не смел. Не в этом обличье. Может, позже? Андрюшка забрался в кровать и укрылся одеялом. Они с Кристиной придут к его родителям. Мама будет рада. Она ведь хотела дочку…

Прекрасно выспавшийся Андрюшка усадил оболочки родителей Витька рядом на диван. Положил их ладони одну на другую. Полюбовался. Люди в кино часто сидят так. Родители Андрюшки так не сидели никогда. Кто знает, возможно, однажды все изменится.

В этот день в школе Андрюшка был как на иголках. Может, из-за сохнущей кожи, которую он не намазал кремом.

Дождавшись большой перемены, когда все бегут в столовую или буфет, он пошел за Кристиной в туалет. Девчонки вечно ходят туда парочками или большими стайками, но его Кристина не такая. Это еще одна причина, почему он выбрал ее.

В этом самом дальнем туалете девочек омерзительно пахло, даже хуже, чем в туалете мальчиков. Один унитаз тек, кажется, в него набросали бумаги и чего-то еще. Андрюшка поморщился, но не отвел взгляда от Кристины, за которой шел.

Она как-то почувствовала его шаги, хотя Андрюшка двигался очень тихо. Замерла, не поворачиваясь ни к нему, ни к зеркалу. Может, краем глаза увидела отражение? Кто знает.

– Ты меня убьешь?

Тихо-тихо, только острый слух Андрюшки позволил ему расслышать Кристину. И Андрюшка мог мамой поклясться, что в ее голосе была толика облегчения. Словно Кристина с самого рождения знала, что ее убьют, и уже очень устала ждать и бояться.

Андрюшке не хотелось, чтобы ей было страшно. Он скользнул к ней, хотя от этого движения у него в нескольких местах отвалилась сухая кожа и темными заплатками накрыла грязный мокрый пол.

– Не бойся, – попросил он так ласково, как мог, и Кристина повернулась к нему. Андрюшке недавно исполнилось десять, но он смотрел много фильмов.

Кристина, наверное, тоже. Ей ведь было уже тринадцать. Или всего тринадцать?

Андрюшка накрыл чужими ладонями ее скрытые тоненькой блузкой и лифчиком маленькие грудки и добавил совсем тихо:

– Закрой глаза.

Он поцеловал ее почти по-настоящему, медленно смакуя ее жизнь, хотя уже прозвенел звонок и времени совсем не оставалось. А потом спешно совал одежду Витька в пакет и в мусорное ведро. А вот остатки сухой кожи пришлось совать в рот и пытаться проглотить.

Он ползал на новеньких Кристининых коленях в чистеньких колготках и подбирал лоскуты кожи, пихая их в рот. Кожа была совсем сухая и отдавала ароматными кремами.

Ничего удивительного не было в том, что, когда через несколько минут после начала урока старшеклассницы забрели в туалет попарить и подкрасить губы, они обнаружили Андрюшку-Кристину, склонившегося над унитазом, – его безудержно рвало.

Медпункт.

Вызов родителей.

Никто не видел ничего, что не готов был видеть, и никто не потерял Витька. Андрюшка не зря озаботился тем, чтобы отключить телефоны его родителей и закрыть дверь. Вскрывать же квартиру, из которой не пахло ничем ужасным, по закону были не должны. Так писали в новостях, и Андрюшка им верил.

За Кристиной по вызову медсестры из медпункта приехали родители. А в автомобиле, где вкусно пахло теплой кожей и модным освежителем, Андрюшка убедился в том, что уже подозревал: Кристину били.

Он получил больно по рукам, а еще по губам – из-за того, что его рвало.

Этого Андрюшка понять никак не мог. Его никогда не били просто так. Мама хотела его убить, она душила, топила и травила его – это были их маленькие тайны, только для них двоих. Но никогда не била. Она знала, что он не виноват, что он такой.

Из-за этого Андрюшка сорвался. Ему было жаль себя и жаль Кристину. Что толку в конфетах и машине, если губы горят от удара ладонью, а пальцы чешутся и только начавшая прилипать кожа едва не отслаивается?

Он убил их прямо в автомобиле. Грязно, не пытаясь скрыть свой цветок, который заметно подрос и не помещался в узкий рот Кристины. Он не целовал их и пил, прихлебывая, морщась от отвратительного вкуса. Доедать не стал. Так и оставил в машине.

И пошел домой, лишь наскоро очистив лицо Кристины от пятен. Пешком.

К маме и папе.

Мама открыла быстро, словно ждала его. Втащила в прихожую, потом вышла в коридор и посмотрела по сторонам и вниз в шахту лестничных пролетов. Но никого не было. Андрюшка, даже донельзя расстроенный и до безобразия обожравшийся, был аккуратен.

Наверное, мама и правда хотела дочку. Она ни слова ни сказала Андрюшке, лишь подстригла его длинные волосы и покрасила их, отчего те едва не вылезли.

Андрюшка терпел, наслаждаясь короткими легкими прикосновениями к коже головы и воображая, что мама его гладит.

Когда с работы пришел папа, мама уже заказывала на маркетплейсе всякие девчоночьи штучки: платья и юбочки, колготки и лифчики.

В ванную папа не пошел. Вместо этого достал из серванта бутылку дорогого виски и выпил из горлышка.

– Пить от безысходности – очень по́шло, – ехидно заметила мама, заказывая резиночки для волос.

А Андрюшка, почти не дыша, сидел рядом с ней и не находил в себе смелости сказать, что мама подстригла его слишком коротко для таких резиночек. Но разве это было важно?

– Это не безысходность, и я не пью. Я пробую. – Отец прошел к креслу, тюком свалился в него, не отпуская бутылки. – Вы двое вообще в курсе, что детей ищут куда тщательнее, чем взрослых? Отпечатки пальцев, анализ ДНК? Вы слышали об этом?

Мама хмыкнула, а Андрюшка промолчал. У него самого отпечатков пальцев никаких не было, а ДНК он везде оставлял чужую.

Отец отпил еще немного. Потом открыл телефон и сосредоточенно принялся что-то искать.

Андрюшка наслаждался негромким щелканьем клавиатуры. Они были вместе. Все втроем, как одна семья.

– Во, на днях попалось! – Отец оживился и отхлебнул еще немного виски. Интересно, он знает, что алкоголь довольно долго сохраняется в крови и неприятен на вкус? – Муравьиный хищнец! Звучит, да?

Мама снова хмыкнула, не отвечая на вопрос, но отцу этого хватило.

– «Питается внутренностями насекомых, преимущественно муравьями, из трупов которых сооружает себе камуфляж на спине, необходимый для защиты от хищников», – с выражением прочитал он. – Каково, а?.. Во, во, еще мне нравится это: «…могут использовать свой камуфляж, чтобы нападать на нимф термитов. Замаскировавшись, они пробираются в термитники по вентиляционным ходам и прячутся в расщелинах, поджидая жертву». Андрюшка, ты клоп!

Андрюшка только пожал хрупкими плечиками Кристины. Клоп так клоп. Он и правда хотел защититься. И чтобы его любили. Все хотят того же, Андрюшка это точно знал.

Тем вечером набравшийся отец так и уснул в кресле, и Андрюшка долго стоял около него, колеблясь. От отца отвратительно пахло алкоголем, страхом и мочой. Он был противен, но он был его папой.

– Не нужно, сынок. – Мама поняла все, едва вернулась в комнату с пледом, чтобы укрыть отца. – Не сейчас.

Не сейчас. Это Андрюшка понимал. Тело Кристины было очень хрупким, ее кожа оказалась такой тонкой, что он решил больше никогда не становиться девочкой. Андрюшка был достаточно умен, чтобы понимать: ему придется сменить свой камуфляж еще много раз, пока он вырастет и сможет перестать бояться их.

Чтобы не попасться, он должен знать, что есть место, куда он всегда может вернуться. Его гнездо. Его семья.

Они спрячут.

Папа будет блевать в ванной, а мама – тереть друг о друга ладони и молчать. Но они не выдадут его им. В их глазах будут страх и омерзение, но они всегда откроют перед ним дверь.

А однажды он все-таки убьет их. Обоих.

Не из-за этого страха в их глазах и не из-за опасения, что они его сдадут. Просто Андрюшка не сможет иначе. Он оставит маму напоследок и поцелует так нежно, как только сумеет научиться к этому времени. Накроет ее рот цветком, выпьет ее крик или безмолвную мольбу. Ее жажду жизни и ее понимание, что стоило закончить начатое и убить его первой. Он выпьет ее без остатка и только тогда поймет, что ничего вкуснее до этого не ел.

И котенок наконец будет забыт.

Александр Дедов

Стерпится – слюбится

Федор полз по степи. Он утробно хрипел и кашлял, орошая землю брызгами черной крови. Коченеющие пальцы цеплялись за мертвую траву с упрямой слабостью – лишь бы еще хоть на пядь протащить тело по душной пустоши.

– Ой-йею! Ну куда ж ты засобирался, Федор Кузьмич? Глупый человек, тебя же не высмертило еще.

Услышав знакомый голос, Федор дернулся, словно в него выстрелили, прополз еще аршин и замер.

– Василек… – прохрипел Федор, переворачиваясь на спину. – Ты меня в буерак закинь, я там гнить останусь.

Молодой цыган наклонился к Федору, растянув лицо в хищной улыбке. Через расстегнутую рубаху на его курчавой груди ослепительно сверкнул крест, здоровущий – словно с попа сняли.

– Не могу я бросать тебя в буерак, Федор Кузьмич. Смотреть за тобой нужно, работа такая.

– С… Сам немертвый и другим умереть не даешь, с… Собака…

На этом слове Федор испустил дух и застыл с окровавленными губами, с искривившимся от гнева лицом.

Цыган смахнул с усов покойника буро-красную пенку, умыл его из фляги, а потом, громко крикнув свое «ой-йею», взвалил себе на плечи. Шел он легко и уверенно, будто не взрослого мужика нес, а мешок с тряпками. Прошагал он так с половину версты, а потом, словно исполинская надгробная плита, на горизонте выросло здание. Каменная громада о множестве этажей, но сосчитать их не получится – собьешься, потому как если смотреть долго, в глазах непременно поплывет. Да и смотреть на этот чудище-дом не захочется: несет от него тягучей скорбью, что ощущаешь в доме покойника.

Каменный ужас становился ближе; на плече Василя тихонько заерзал Федор.

– Опусти меня, мальчик, дальше сам потихоньку.

– А не сбежишь обратно в степь умирать?

– Сейчас не буду, сил надо набраться, а потом… Не могу я успокоиться! Дело у меня важное есть!

– Ой-йею, да забудь ты хоть на сейчас семью свою! – ответил Василь, опуская Федора на землю. – Вот сколько ты в Приюте пробыл, помнишь? День, может? Месяц, может? Год, сотню лет?

– Не помню! – честно признался Федор и заплакал. – Все на свете позабыл, все из мертвой головы как из худого ведра!

– Ну так, может, и они померли уже? – хитро улыбнулся Василек, сверкнув глазами. – Так ты высмертись сам, а потом иди куда надо, бери кого надо да и приводи в Приют – и их тоже высмертим. Все вместе будем.

– Я в город уехал, – громко шептал Федор скорее самому себе, – на работу наниматься. А им лекарства нужны были, детушкам моим, Сонечке моей… Не дождались поди, не дожились до лекарства…

– Д-а-а, – задумчиво протянул цыган, – некрасиво тебя вагонами раздавило. Пьяный сцепщик – мертвый сцепщик. Ну, зато вот нам достался, ой-йею.

– Не пил я! – Глаза Федора немедленно просушило яростью. – Не пил, говорят тебе, пес шелудивый!

Цыган снисходительно улыбнулся и несколько раз кивнул: мол, давай, дядюшка, говори мне что хочешь, но шила в мешке не утаишь! Федор и сам знал, что бессовестно лжет, но уж больно злило неумышленное предательство семьи. Шли они молча, оставалось до здания дай бог четверть версты, как Федор вдруг остановился и сел в сухой ковыль.

– Ой-йею, Федор Кузьмич, ну давай хоть сейчас без театров. Идти-то осталось всего ничего.

– А давай-ка покурим, Василечек. Давай-ка чуть подымим, раз уж я опять дышать научился.

– И то дело, можно!

Цыган достал из карманов обрывок газеты, кисет махорки и коробок спичек. Он ловко свернул две самокрутки, зажал их уголком рта, а потом одним сноровистым движением подкурил обе.

– Покури, Федор Кузьмич, – сказал Василек, протягивая Федору тлеющую цигарку. – Покури и успокойся. Здесь, ой-йею, самое страшное – принять, а дальше оно легче. Матушка строжится, но и любить умеет – на то и Матушка. Успокойся и перетерпи, а потом по гробы родных можно собираться!

Федор смотрел на красный огонек самокрутки и думал, что вот так же и жизнь – сначала скрутило тебя господней волей и родительской страстью, вот так горишь целую жизнь, всего себя отдавая, а потом остается от тебя окурок – возьми да выброси! Ты духом своим, дымом то есть, воспаряешь к раю. Но то у других людей, а у него, Федора, что? Вот здесь вот на веки вечные?

Он грустно вздохнул и, громко крякнув, оторвал зад от дикого сена.

– Вот и хорошо, вот и ладно! – Цыган по-товарищески хлопнул Федора по плечу. – Додымил? Пошли.

А солнце все не садилось. Уж какое потешное издевательство в этом аду! Если Священное Писание обещает тьму и ад по исходе жизни, то здесь, в этой душной степи, происходил вечный полдень.

И вот пришли: тяжелые железные двери отворены настежь, в проеме на табурете стоит длинный, как жердь, тощий дьяк и ладит удавку над входной балкой.

– О, Василий, душа пропащая! Помоги мне, гнусный ты грешник. Помоги!

– Меня, ой-йею, долго просить не требуется.

Дьяк, шепча себе под нос Иисусову молитву, накинул на шею веревку и резким, птичьим движением выкинул опасную бритву, затем истово располосовал себе запястья. Василек легонечко пнул табурет, и тот, колченогий, отлетел в сторону. Дьяк надсадно захрипел, в короткое мгновение под ним возникла лужа мочи, он раскатисто пустил ветры и страшно выпучил глаза.

Федор опять испугался. Он закричал с неуемным отчаянием, с глубочайшим ужасом, что испытывает робкий сайгак, заслышав вой степного волка:

– Василечек, убери меня отсюда, богом прошу! А не то убегу в буераках гнить! Уведи меня, собака, УВЕДИ!

Разменявший уже шестой десяток, он и сам про себя не знал, что может вот так робеть перед самоубийством. Уж всякого Федор в жизни навидался: и как сельского мальчишку насмерть давило телегой, и найденных по весне трупов, объеденных волками, и мертвых от пьянства людей, что распухали и чернели зловонными облаками. Но то в жизни, а здесь – в смерти. Затаилось в этом зрелище какое-то особенное зло.

Неуклюжими, привыкшими к черной работе пальцами цеплялся он за рукава цыгановой рубахи, словно испуганный мальчуган, ищущий защиты у старшего товарища.

– Да ну, ой-йею, – весело ответил Василек, – ты так не привыкнешь, никогда и не высмертишься. Вечность будешь торчать в Приюте, а мог бы как я – по живых ходить.

Только когда с удавленника, из глаз его, вскрытых запястий, ушей и рта, потекла черная зловонная дрянь, Василь разрешил идти в Приют.

– Хорошо высмертился отец Никодим! – чуть ли не смеясь щебетал цыган. – Качественно!

Федор уже не помнил, как попал в эту сырую темницу. Цыган вел его вверх по хитрым узорам лестниц и коридоров, но имелось крепкое чувство, что они не поднимаются, а спускаются. Спускаются вверх. Сколько ни пытался Федор вглядеться, все без толку: мир вокруг сворачивался в фигу и плыл по воздуху мыльной пленкой. Кружилась голова, в ногах спела неуютная ватность. Но зато здесь, в этой каменной норе, все происходило словно бы в жизни. Вот они стены, вот он – убогий топчан в углу, вот они – колченогий стол у окна и ветхая табуреточка. Все это нехитрое убранство помещалось дай бог на десятке аршинов пространства.

Он глядел в окно на бесконечный полдень и прихлебывал из стакана слабую, почти безвкусную заварку. Василь где-то раздобыл и приволок для успокоения, за что Федор испытывал сердечную благодарность. Да, заварка дрянь, но зато кипяток! Его можно пить до горьких волдырей на языке, сочиняя себе фальшивую жизнь. Здесь все по-другому, здесь хорошо, когда больно.

Накатывала дрема. Федор сладко зевнул и, отворачиваясь прочь от назойливого солнца, лег на топчан.

Очнулся в луже собственной влаги, понимая, что это не пот, а тяжелое черное сусло мертвеца. Им истекал дьякон Никодим, им истекали десятки других пленников этого проклятого места. Высмерть. Она сочилась из глаз, рта и носа, текла ручьем из срамных мест, забираясь под тело горячими лужами.

Федор не мог пошевелиться – наверное снова был глубоко мертв, – но мысли в голове тлели жгучими углями.

Цыган, собака, чай отравленный притащил!

Камень вспучился под ногами, круглел и надувался; не пол – пузо девицы на сносях! Это только одно могло значить: Матушка по его душу пришла!

Пол двинулся вверх. Камень зазвенел натянутой струной, а потом эта материя, поруганная самой природой, стала складываться в фигуру. Бледная истощенная женщина, нагая, но в черном кокошнике с сияющими звездами. Матушка! Была она уже две косых сажени росту, но продолжала тянуть себя из камня. И когда фигура ее отвердела по пояс, длинные бледные руки потянулись к Федору. Неживая мать принимала в объятия мертвое чадо. Она подняла недвижимое тело, баюкая. Внимательно, хищно обнюхала, а затем стала жадно слизывать с трупа черную жижу. Когда бледное тело освободилось от излишних жидкостей, Матушка выверенным, почти нежным движением раскрыла мертвецу рот и сунула туда сосок. В глотку полилось холодное и соленое: нежизнь.

Кашляя черной кровью, Федор очнулся на топчане. Он испуганно огляделся: стол на месте, колченогий табурет на месте, каменный пол все такой же. Будто и не случилось ничего. Но Федор знал, что все было взаправду: Матушка снова забрала кусочек посмертия, дав взамен кривое подобие жизни.

В дверь громко постучали, и не дождавшись, пока разрешат, в комнатку зашел цыган. Василь держал в одной руке заварной чайник, в другой сверток, от которого аппетитно тянуло свежим хлебом и чесноком.

– Ты уж не серчай, Федор Кузьмич, – сказал цыган своим коронным тоном: не угадаешь, всерьез он или издевается. – Ты трусливый высмерчиваться, вот я тебе и мышьяку дал. Это я от доброты, чтобы ты меньше мучился.

– Уж боюсь подумать, каков ты злой. Вообще, поди что, Сатана распроклятая…

– А я не бываю злой, разучился давным-давно. Ты это, подкрепись. Хочешь, я с тобой пообедаю?

Федор неуверенно кивнул и жестом пригласил цыгана сесть.

Под смуглыми пальцами расползлась домоткань, еще сильнее потянуло ржаным хлебом и чесноком: цыган принес сала, початый каравай и несколько стрелок свежей черемши.

– Ой-йею, да не смотри волком, Федор Кузьмич! В этот раз не отрава, клянусь тебе.

– Цыгану верить – что деньги сразу по большаку разбросать. Сам жри.

Василь дал обиде пройти мимо, пожал плечами, робко улыбнулся и соорудил себе бутерброд. Закусил, попил чаю прямо из носика заварника. Опасливо озираясь, будто в комнате был кто-то еще кроме Василя, Федор подцепил шматочек сала и положил на хлеб, с удовольствием понюхал, отправил в рот и торопливо зажевал.

– И что дальше, Василечек? Ну, вот поймал ты меня, я тут смертью весь истекаю, а дальше-то что? Как в аду что ли? Веки вечные истязать меня требуется?

Василь крякнул и закрутил курчавой головой, состроив надменную мину: мол, что же ты, Федор Кузьмич, глупый-то такой? Он съел еще один бутерброд и только после этого ответил:

– Ты Матушке как вернешь все что должен, смерть то есть, можешь ходить куда хочешь. Это ее имущество, у нее боги когда-то украли и поделили промеж всех людей, чтобы они сами богами не стали. Высмертишься – сможешь по живых ходить, но куда бы ты ни шел, вернешься все равно сюда.

– Так а я же… – От внезапной злости у Федора перехватило дыхание. – Так а я когда ж у нее воровал? Да больно оно надо…

Он смешно надувал щеки и фыркал, как уставшая кобыла; на настоящую ярость силы не было. Почмокал полными губами, пошептал проклятий, но, хлебнув чаю, вернул себе спокойствие.

Цыган успел выучить нрав Федора за их недолгое знакомство. Для верности он выждал еще пару мгновений, а после защебетал с неуместной веселинкой:

– Это другая смерть, Федор Кузьмич. Не похожа она на ту, которой большинство мрут. Если человек просто так помер – это, ой-йею, мед. А наша смерть – она пчела. Дар, считай что. И дар этот, как родимое пятно иль какое другое уродство, – только определенного человека метит.

– Ты что мне тут, собака, сказать-то хочешь? Чего тянешь кишку из подранка?

– А то, ой-йею, что мы тут все родня. Не понял еще? Оттого и Матушку матушкой считать нужно.

Федор хлебнул чаю, сглотнул и потряс головой, пытаясь осознать это новое знание.

– Ничего не понимаю! – сказал он.

– Рано еще, – ответил цыган. – Всему свое время.

* * *

Разум трепало тревожными снами. Федору снились разные страсти: и как дети его гниют живьем, и как давит ему голову сцепкой вагонов, и как супруга его, потеряв последний смысл существовать, вешается перед иконами. Всякий раз, вскакивая с топчана, Федор проверял: не умер ли он опять? Потихоньку приходило смирение с собственной участью, но что-то внутри по-прежнему сопротивлялось этой чертовщине.

Цыган приносил еды и питья, убирал ведро с нечистотами и выводил на редкие прогулки. Но всегда и всюду была проклятая степь, эта охряная сухая духота.

Однажды (сколько же прошло времени?) Федор подошел к окну, глянул вниз и увидел, как пара фигур, замотанных в грязные белые саваны, впрягают гнилую мышастую стерву в плуг. Мертвая лошадь медленно пошла, вспахивая дикое поле, а следом зашагали сами мертвецы, неуклюже сея.

«Дохлая кобыла, – думал Федор. – И пахари мертвецы. Небось зерно у них гнилое и почва эта мертвая. Кругом тут смерть, но для чего-то она, собака, жизнью притворяется».

Обуяла Федора ярость, растеклась по внутренностям болючим кипятком.

– Эй! – кричал он мертвецам. – Говноеды! Как оно вам – против Господа? Хорошо? А мне вот нет!

Мертвецы не обиделись на «говноедов», лишь лениво глянули на орущего, да один из них, тот, что повыше, покрутил пальцем у виска.

Взбешенный, Федор вышел в незастекленное окно. Встреча с землей произошла быстро, но было это похоже не на удар, а на объятия.

Федор не видел, но чувствовал, что его несут. По силе хвата и громкой колыбельной он понял, что это Матушка. Шершавый язык залезал в места, о которых вслух сказать стыдно. Федор глотал горько-соленое Матушкино молозиво и осознавал, что все меньше и меньше в нем этой особенной смерти.

С каждым разом умирать было легче. Федор вычислил, что, если сильно мучаешься, высмерти выходит больше. Федор поджигал себя, умирал несколько раз от жажды и голода, однажды даже попросил Василя принести портняжных булавок. Он глотал их одну за другой, а после блевал и ходил под себя кровавым месивом. Это, пожалуй, была самая мучительная смерть.

Федор чувствовал, что вот-вот. Матушка под самый корешок выела его посмертие, взамен наполнив его серой нежизнью до самых краев. Даже цыган говорил, что до «спелости» один шаг.

Коридоры Приюта, точно сторожевые псы, признали в Федоре своего; теперь уже мир не плыл перед глазами, а пускал куда требуется.

В один из бесчисленных дней Федор встретил отца Никодима. Тот был счастливый, рубцы на запястьях выбледнели, от борозды на шее осталась лишь тонкая, едва заметная линия. Был дьякон сияющим, цветущим, целовал руки какой-то полноватой розовощекой барышне, качал на руках детишек.

– Сестра моя с племянничками! – говорил отец Никодим довольным голосом. – Своих-то я по монашеству сделать не смог. Я ж не дьякон, я иеродьякон!

Надежда колола сердце сладкой болью: «Ах, скорей бы и мне вот так же своих родных обнять! Сил нет терпеть этот ад одному!» И тут же Федор испугался своей мысли: а почему он родных своих уже похоронил? А вдруг живы еще? А если и умерли, разве доброе дело, чтобы любимые тоже мучились?

Федор решил, что справиться о родных – уже очень много, а дальше уж стоит дела делать по подсказкам судьбы.

В один из проклятых бесконечных дней цыган засобирался к живым. Федор встретил Василя, когда тот впрягал гнедых битюгов в крепкую ломовую телегу.

– Ой-йею, Федор Кузьмич! Чего пришел?

– А давай-ка покурим, Василечек, страсть как закурить хочется. Уважишь старика?

Василь лукаво сверкнул синими глазами и принялся сворачивать цигарки.

– Надо, ой-йею, табаком по живых разжиться, а то нам с тобой так на двоих не хватит.

– А ты меня возьми с собой, Василечек. Вдвоем оно сподручнее – таскать. Да и ты не гляди, что я старый… да мертвый. Крепкий еще! Я вагоны сцеплял вот этими вот руками!

– Знаем мы, как ты сцеплял!

Федора кольнула обида, но виду он не подал. Лишь кивнул в ответ, выпустил ноздрями дым, глядя на тлеющий кончик самокрутки.

– Ну, не серчай, Федор Кузьмич. Пойми: отсюда просто так не уйдешь. Если в достатке высмерти отдал, Приют тебя отпустит, Матушка отпустит. А если нет, мы с тобой вон за те кушири заедем. – Василь указал на горизонт размашистым жестом. – А потом ты снова вот там, где я тебя прошлый раз подобрал, окажешься. Нельзя просто так по живых…

Цыган огляделся по сторонам, хлопнул себя по карманам штанов, будто проверял – не потерял ли чего, а потом сказал:

– Ладно, едем. Только харчей с собой надо побольше взять. А то оно как? Там, за навьей засекой, природа как бы чует неладное. Есть-пить надо за двоих, а то и за троих. Иначе – силы кончатся, ляжешь в землю, а потом опять тут очнешься. Помню, что обещал тебя взять с собой, ой-йею. Я хоть и цыган, а слово держать привык. Собираемся.

На телегу закинули нехитрых припасов, взяли бочонок воды да и двинули в путь. Федор молчал, для Василя же посидеть хоть полчаса с закрытым ртом – страшное испытание. Цыган дал кнута двум гнедым кобылам и запел грустную песню на своем языке, тихо, будто молитву читал. Когда доехали до тех самых куширей, за которыми навья засека заканчивалась, Федор зажмурился. Ему на живой стороне при любых раскладах горько: умерли любимые – да поди ж ты объясни, почему не спас, а если уж живые – то и подавно слов нужных не найдешь. Да и что делать-то? Ждать, пока преставятся? Не продумал все Федор ничего наперед, но решил, что уже ближе к делу разберется, когда родных увидит. Живых или мертвых.

Противно затрещало в голове, заболело, закрутило, будто череп снова оказался промеж вагонных буферов.

– Василь! Чего так больно-то? – спросил Федор сквозь зубы.

– Ой-йею, терпи! Оно так всегда, каждый раз заново…

Снова потянулись по черепу натужные боли, Федор закричал, срывая глотку. Еще какое-то мгновение, и голова его разлетелась кровавыми лоскутами. Цыгана обдало мозгами, тревожно заржали лошади.

– Потерпи, Федор Кузьмич. Потерпи, ой-йею, как я терпел…

На белоснежной рубахе Василя сами собой возникли дыры, словно от выстрелов, но без всякого намека на шум. Расцветали на ткани багровые цветы, наливались чернотой круглые раны.

Будто подкошенные, споткнулись кобылы, дернулась и замерла телега. Мир живых нехотя принимал незваных гостей.

Спустя несколько тягучих мгновений темного душного небытия Федор снова мог видеть: правый глаз встал на место, левая сторона головы, шурша, собиралась обратно. Тихонько заржали лошади и, недовольно фыркая, поднялись на ноги. Федор смотрел на цыгана, на исчезающий багрянец рубахи – словно на груди были не раны, а губы сосали кровь обратно.

– Эх, а я-то и не справился ни разу о твоей смерти. Убили, выходит? – спросил Федор с неподдельным сочувствием.

– Убили… Жрать было нечего… Залез к одному помещику, ой-йею, кухоньку хотел обнести – похарчиться маленечко, а тут он сам с револьвером. Меткий, гад! Семь дырок: сколько было в нагане патронов, столько в меня пуль и влетело. А дальше… Сам знаешь, как оно бывает дальше.

– Лучше б не знал…

Небеса заворчали свинцовыми тучами, жирные капли дождя громко падали, прибивая дорожную пыль. Уставшая южнорусская степь встречала первые дни осени. Федор с грустью подметил, что в посмертии у него образовалась привычка к однообразию погоды. «Жизнь – она в вечной перемене самой себя, а смерть всегда об одно и том же», – думал он.

Мокрые кобылы недовольно пряли ушами, но телега шла легко: суглинок отталкивал воду, и на бурой излучине дороги собирались мелкие лужицы.

Дождить перестало столь же внезапно, будто Господь своей рукой закрутил вентиль. Выглянуло солнце, и тут же стало припекать. Встретили закат, опустилась ночь, но спать не хотелось. За долгими разговорами Василь и Федор не заметили, как сжевали сверток солонины.

Под утро на горизонте возникло черное пятно, потом подъехали ближе, и стало ясно, что это постоялый двор. Одинокий и нелепый, словно часть большого села отгрызли и выплюнули в степь.

Василь по-свойски загнал телегу под навес, распряг битюгов и оставил их у коновязи. Тут же на пороге появилась немолодая толстая баба. Были у нее серые, почти бесцветные глаза и длинный, не к жирному лицу, нос.

– Ой-йею, Роза Абрамовна! – Василь приставил ладонь к виску и шутливо отдал честь. – Доброго денечка!

– Опять за харчами едешь, коршун? – спросила старуха глубоким басом.

– Так точно, мать! За ними.

– И шо, опять у нас золотом платить будешь?

– Еще как!

– Коршун! Знал бы ты, сколько мой Беня мучается, шобы сделать из твоего золота обычные деньги… Вася, скажи старой женщине, когда будешь иметь нормальные человеческие рубли?

– Ну не ругайся, мать. Тут такой интересный обмен, что за кружку пива я у тебя оставляю два рубля вместо полтины. Ты лучше вели на стол накрывать!

– Беня! Гости! – крикнула старуха громко; в окошке порхнули шторы, и на свет показалось длинное, как у борзой собаки, лицо. Пожилой еврей улыбнулся, сверкнул золотым зубом и тут же исчез во тьме здания. – А я битюгов твоих пока подхарчу, а то жрут и серут они у тебя за четверых! И где ты таких убыточных раздобыл?

Старуха потащила с крыльца мешок, крякнула и большими, привыкшими к работе руками закинула его в корыто, насыпая овес. Битюги довольно заржали и принялись шумно чавкать.

– Грубая какая баба! – шепнул Федор Василю на ухо.

– Зато совестливая и сердечная, – ответил тот со своей неуемной веселинкой. – А ты в наш век поди поищи таких людей.

Внутри ждал уже накрытый стол: вспотевший штоф водки, тарелки с соленьями и тяжелый бронзовый канделябр. Рядом, натянув на лицо ласковую мину, уже маячил хозяин заведения.

– Посерьезнее кушать чего изволите? – Тон корчмаря был услужливым и заискивающим. – У нас из мяса, правда, на дворе только пернатое. Могу гуся предложить.

– Не, ели мы вашего гуся, – ответил Василь со знанием дела. – Как сапога пожевал. Цыплят штуки три зажарь – вот то дело!

– Вот то дело! – повторил корчмарь и скрылся в темноте своего заведения.

Цыган раскупорил штоф и разлил водку по рюмкам. По первой уронили в себя не чокаясь, закусили хрустящими огурцами.

– А платить ты им чем собрался, дорогой человек? – спросил Федор. – Откуда у мертвеца деньги?

Василь улыбнулся, порхнул рукавами своей рубахи, словно фокусник в цирке, и в руках у него оказалась золотая монета с профилем какого-то древнего царя. Он повторил трюк, и между пальцами другой руки в неверном свете канделябра сверкали уже три монеты.

– Грабежами сыт? – спросил Федор без всякого зла в голосе. – А все строишь из себя честного человека…

– Да ну не гони дурь, Федор Кузьмич, какой грабеж? Золото – металл мертвых. Сколько есть его на этом свете – столько на том и окажется. Раньше с ним хоронили, а теперь вот за него умирают. Скоро и сам научишься так же, ежели желание будет.

Но у Федора отчего-то желания не было.

Сутулый корчмарь внес в обеденный зал блюдо с тремя дымящимися тушками. Ловким движением одной руки он освободил место, а другой рукой сноровисто поставил блюдо.

Василь хрустко отломил крылышко и с аппетитом откусил.

– Как? – спросил Беня.

– Как будто мама любимому сыну! – ответил цыган.

– Как будто мама любимому сыну… – довольным голосом повторил Беня и скрылся где-то во тьмах трактира.

На кухне загремела посуда, послышались низкий, грудной голос Розы Абрамовны и звонкий, словной ручеек журчит, девичий. Вскоре из дверей выскочила молоденькая еврейка. Она на мгновение остановилась, зыркнула черными глазищами на гостей, а потом торопко застучала ногами по ступеням.

– И перины взбей! – крикнула ей вслед Роза Абрамовна.

Цыган проводил взглядом легконогую девушку, грустно вздохнул и принялся сворачивать цигарки. Он протянул одну Федору, вторую подкурил от канделябра и довольно пустил дым ноздрями. Федор, бросив жевать куриную ногу, тоже закурил и глянул Василю прямо в глаза:

– Ты ведь знаешь, что все равно спрошу, Василечек. Чего помогать мне решил? Возишься со мной, как с малым дитем, все мне свой опыт об этой паршивой жизнесмерти жуешь, заботишься. Зачем?

– Ха, ой-йею! – Цыган сначала засмеялся, потом закашлял. – А помнишь, я тебе говорил, что мы в Приюте – родня? Иногда седьмая вода на киселе, конечно, но из одного кровного узла. И ты, и отец Никодим, и племяннички его, и я: все мы одной крови. Матушкины потомки. А что до нас с тобой… Помнишь, ты молодой был, табор к вам на хутор приезжал?

– Ну…

– А цыганку Рину помнишь? Помнишь, как ночь с ней провел?

– Да когда ж это было, прости Господи?..

– А теперь в глаза мои погляди. Видишь, какие синие? Прямо как у тебя, Федор Кузьмич.

– Это что же выходит? Ты…

– Да!

Трясущимися пальцами Федор поднес самокрутку к губам и глубоко, до коликов в груди, затянулся. Он жадно разглядывал цыгана, будто видел того в первый раз, и, к ужасу своему, подмечал множество сходств.

– Не-е-ет, извини, но не получится теплого разговора. Я… Пожить надо с этой мыслью. Да тьфу ты! – Федор хлопнул себя по лбу. – Пожить, ишь ты чего сказал…

Василь налил еще водки. Чокнулись, выпили, закусили.

– А я, Федор Кузьмич, и не жду от тебя ничего. Сам всю жизнь другого человека за отца считал, а оно вот как оказалось. После смерти, ой-йею, все тайны тайнами быть перестают. Ничего мне от тебя не надо, ни в чем тебя не виню. Ты ведь и сам ничего не знал. Я просто хочу, чтобы у меня в проклятом несмертии этом был хоть один человек, чтобы родной по-настоящему. Хочу, чтобы и у тебя был, а то оно знаешь какое страшное – одиночество?

Настала очередь Федора разливать.

– Давай-ка переночуем, дела сделаем, а дальше будем мысли думать, как теперь вечность коротать. Доедай и пошли.

В утробе зашевелился зверский аппетит. Федор запускал в рот огурцы целиком, руками толкал в пасть жмени квашеной капусты, с жадностью обгладывал куриные останки. Только сейчас он понял, что при жизни не одолел бы и трети такого стола. Но даже такая великанская трапеза лишь заморила червячка.

На чердаке старинного деревянного трактира притаилась большая общая спальня. Десятка полтора грубо сработанных, но крепких кроватей, и только две застелены. На прикроватных тумбах заботливая хозяйка оставила по свечному фонарику.

Сразу же потянуло в сон. Федор улегся на свежие простыни прямо в пыльной одежде, уткнулся носом в подушку и сам не заметил, как уснул. Разбудил его страстный шепот впотьмах.

– Ой-йею, Цилечка! Ты моя самая любимая! – шептал цыган, прерывая неторопливую возню.

– Самая? Так я у тебя шо, не одна такая? – В девичьем шепоте Федор узнал хозяйскую дочь. – Ты погоди же ты со своими поцелуями! Там мужик в углу спит, я при нем не могу…

– Так это папка мой! – шепнул цыган весело. – Он с дороги ой как притомился, спит как мертвец.

– А шо он у тебя русский? Брешешь мне, коршун!

– Вот тебе крест!

Молодые едва слышно рассмеялись, вернувшись к своей страстной возне.

«Эх, Василечек, и я вот так же с твоей мамкой кувыркался… Разве я имею право твой грех осуждать? Сын… Весь в отца». Эта мысль вдруг страшно разозлила. У приличного человека, что всю жизнь своим трудом лямку тянул, сын вдруг цыган?! Какой стыд, с ума сойти можно!

Федор назло громко всхрапнул, молодые тут же притихли. Он еще покряхтел и покрутился, а потом притих и слушал до самого конца, пока Василь и Циля не наваляются по-всякому.

Наутро Роза Абрамовна позвала завтракать. Цили в комнате уже не было. Василь храпел, лежа поверх кубла из простыней и одеял.

Хозяйка отпотчевала постными щами и некрепким чаем, а после к самым дверям старый еврей подвел уже запряженную телегу.

Цыган плюхнулся задом в бурое сено и принял у Бени вожжи. Следом забрался и Федор.

– Ну и горазды они жрать у тебя, Василь, – хрипло сказал Беня. – Даже для битюгов многовато.

– Вот тебе сверху за труды, Беньямин Аронович, спасибо за все!

Цыган сунул золотую монету в сухонькую ладошку старика.

– Не пропадай, Василь, заезжай к нам.

На порог вышла Циля, отдала что-то матери и замерла как статуя, провожая мокрым взглядом телегу, уходящую в оранжевый степной рассвет.

* * *

Рыжая бесконечность проносилась верста за верстой. Кругом одна и та же картина: сухой ковыль да одинокие тощие деревца.

– Как село-то твое родное называлось? – спросил Василь.

– Ново-Михайловское.

– Знаю это место, ой-йею! Отсюда чуть больше тридцати верст. Часа за четыре доберемся.

– И все-то ты, собака, знаешь!

Василь улыбнулся и по привычному уже ритуалу скрутил две цигарки, подкурил обе, вторую отдал Федору.

– А я на собаку не обижусь, Федор Кузьмич. Я как помер, мне Матушка в колыбельной нашептала, что вот туточки, в длину лошадиных суток, есть мой родной человек. А я искал, бродил, выяснял. Знал, что есть ты на свете, а потом беда твоя с вагонами этими. Вот я черт его знает сколько времени потратил, чтобы вынюхивать! Сколько у тебя детей было, Федор Кузьмич?

– Двое. Дочке одиннадцатый год шел, сыну восемь было.

– Бра-а-а-ат с сестро-о-ой… – сказал цыган, довольно растягивая слова. – Экая роскошь!

– Ты себе много не придумывай, Василь! – ответил Федор со злостью. – Я, конечно, грешен как человек, но я тебе не отец и дети мои тебе не родня. Кто ж знал-то? Да и как мне было знать, ежели мамка твоя с табором укатила к чертям собачьим, да и ты сам говоришь, что был в твоей жизни другой человек, которого ты отцом считал! Спасибо, конечно, что помогаешь. Я тебе отплачу чем могу, но давай без вот этого вот всего…

– Ой-йею!

Цыган покачал головой, цыкнул зубом и дал кнута битюгам. Толстые крутобокие лошади, насколько им хватало прыти, потащили телегу быстрее.

Почти к закату добрались до Ново-Михайловского. Тяжелая глиняная тишина степи сменилась шумной сутолокой. На въезде стояли красивые, дюжие всадники-красноармейцы. Два мужика лет сорока, оба в буденовках и летних гимнастерках.

– А ну тпр-р-р! – крикнул один, рыжеусый, с закатанными рукавами гимнастерки. Он вскинул винтовку и крепко сжал цевье, да так, что предплечья, привыкшие к тяжелому труду, пошли мускульными буграми. – Кто такие? За каким хером к нам пожаловали?

Второй всадник, чернявый и смуглый, взял на прицел Федора; медленно и с ленцой, как человек, уставший от своей работы.

Цыган спрыгнул с телеги и, смиренно подняв руки, зашагал к всадникам. Он натянул на лицо приторную, подобострастную улыбочку:

– Ой-йею, достопочтенные! Ну зачем вы сразу стрелять? Мы с белой сволочью дружбы не держим, тут у товарища семья, он из Астрахани вот уж какую неделю катит. Война на работе застала. Нам бы хотя бы повидаться с его семьей-то.

– Мама твоя достопочтенная, – ответил рыжеусый. – Дубенко, обшукай этих хлопцев.

Чернявый спешился, закинул винтовку за спину, зашарил по карманам цыгана, расстегнул ворот его рубахи, поднял было руку, чтобы снять с груди Василя золотой крест, но почему-то передумал.

Дубенко внимательно, словно легавый пес, обыскал телегу, а следом уже перетряс Федора.

– Голые! Ни оружия, ни пороха. Трошки табаку, харчи, да и те так себе…

Рыжеусый задумчиво почесал грязными ногтями в отрастающей щетине, еще раз посмотрел на путников:

– Каналья! Эх, принесла вас нелегкая на мою голову! Председатель комбеда велел никого не впускать и никого не выпускать. Только по особым случаям!

– Так человек семью свою приехал повидать, – подал голос Федор. – Я местный, меня тут каждая собака знает! Разве не особый случай?

– Приказ есть приказ, – возразил рыжеусый. – Да и чего-то рожи мне ваши не нравятся… Будете допекать, приговор на месте как контрреволюционным элементам. Давайте, тикайте отсюдова.

Цыган порхнул рукавами, промеж его тонких пальцев появилась вдруг блестящая монета. Дал щелчка – монета тут же исчезла.

– Ишь ты! – удивился рыжеусый.

– Ой-йею, командир, нам только справиться о делах товарища, и мы тут же уедем обратно в Астрахань. Нам бы на полчаса всего, уважишь?

Василь, согнувшись и мелко семеня ножками, двинулся в сторону всадника. Играл старую цыганскую пьесу: казаться жалким и нелепым, как бы возвеличивая собеседника.

Он снова щелкнул пальцами и, склонив голову, вложил монету в ладонь рыжеусого. Тот попробовал металлический кругляш зубом, затем цыкнул и спрятал в карман.

– Дубенко… – разочарованно помотал головой рыжеусый. – Ты же его обшукал…

В ответ чернявый лишь лениво пожал плечами: мол, цыган, что тут поделаешь?

– Хер с вами, поехали, к председателю вас отведу. Дубенко – за старшего!

Комбед располагался в бывшем купеческом особняке – трехэтажной деревянной громадине с причудливыми резными наличниками на окнах. Внутри, однако, не оказалось и намека на подспудно ожидаемую роскошь. Простецкая деревянная мебель, на стенах агитационные плакаты и портреты Ленина. Среди этого коммунистического спартанства лишними казались только красные шелковые шторы на окне, рядом с которым стоял тяжелый деревянный стол. За ним сидел немолодой лысеющий человек в очках и с острой бороденкой.

– Кого привел, Вакуленко? – спросил человечек, не поднимая глаз от бумаг.

– Говорят, местные – из Астрахани домой возвращались.

Василь и Федор топтались на месте, словно нашкодившие ребятенки. Смотрели в пыльные половицы.

– Феденька, вай-вай! – раздался за спиной тяжелый бабий голос. Следом послышались звон и грохот, будто что-то уронили.

– Баба Валя! – крикнул председатель. – Руки твои из жопы, иди новый чай делать!

Федор обернулся и увидел перед собой Валентину Прокопьевну, соседку через два дома. Та смотрела на него, словно на какое-то чудо.

– Феденька! – громко шептала она, осеняя себя крестом. – Так ты ж помер! Вагонами тебе голову раздавило. Соня твоя на похороны ездила…

– Напутали, напутали, мать! Я в тюрьму попал, а раздавило сменщика моего, я ему свою одежду в карты проиграл…

Он на ходу лепил какую-то чушь, но момент был такой, что пожилая тетка легко все принимала на веру.

– Ох! Ну слава богу, а то Сонька так горевала, так горевала…

– Так! – крикнул председатель, напоминая о себе. – Что за вздорный треп? Я тут пока решаю, кто, с кем и когда говорить должен.

– Простите, Порфирий Борисович! – щебетнула старуха. – Просто не каждый день вот так человек из мертвых восстает, ох, Феденька, дай хоть обниму… Худой какой, холодный, болеешь?

– Туберкулезом переболел, – соврал Федор. – Тюрьма…

– Ох, ну я чаю пойду сделаю, на всех сделаю! У меня там кипятка еще полкастрюли. Ох, дура старая!

Задастая старуха, причитая себе под нос, исчезла в дверях. Порфирий Борисович переводил острый взгляд то на Федора, то на Василя, словно хотел в каждом дырок насверлить.

– Так. Федор, стало быть. Местный. А это что за субчик с тобой?

– Помочь вызвался доброму человеку, – ответил Василь. – Он мне помог когда-то, и я теперь ему помогаю.

– Мутная какая-то у вас там история, но меня она не касается, тут белые на сорок верст к северу, своих дел по горло. Родных ищешь, стало быть?

Федор молча кивнул. В комнате снова возникла Валентина Прокопьевна с тремя стаканами в подстаканниках, в которых плескался едва-едва желтый чаек. Она осторожно поставил поднос на стол и тут же отскочила.

– Ох, Феденька, поздно ты… Детки твои болели долго да истлели… Схоронили их в позапрошлом году. А Сонька прошлой весной в вашей хате повесилась. Ее за оградкой схоронили как руконаложницу. Не успел ты, Феденька…

Старуха хотела что-то еще сказать, да не смогла и разрыдалась. Она снова обняла Федора за худые плечи, через всхлип обозвала его ледышкой и исчезла где-то в глубинах особняка.

Порфирий Борисович долго собирался со словами, что-то бормотал себе под нос и прихлебывал слабый чай. Затем закурил, походил по комнате и, щелкнув выключателем, зажег в комнате рыжий электрический свет.

– Как коммунист я всего этого мракобесия не одобряю… С похоронами за оградкой. Но как человек я тебе сочувствую, Федор. Ну, стало быть, узнал что хотел?

– Шибче, чем нужно… – Федор тяжело вздохнул. – Дадите закурить?

Председатель протянул папиросу и спички. Федор подкурил и глубоко затянулся.

– Ну и что думаешь дальше делать? Вы с цыганом твоим какие-то оба слабые с виду, глаза у вас мутные, как у дохлой рыбы… Мне такие люди здесь не нужны, так что катитесь отсюда, держать не буду. Но если на кладбище думаешь ехать, ты и сам знаешь, что оно к северу от Ново-Михайловского, как раз под белыми… Чуют они, что скоро просрут войну, дерутся как черти и злые как черти. Они вот так с тобой беседы беседовать не станут, на свой страх и риск поедешь.

– Не успокоюсь, пока на могилы родных не схожу, – сказал Федор. – А там хоть белые, хоть серые, хоть черти из пекла.

Порфирий Борисович понимающе кивнул.

– Вакуленко! – рявкнул он. – Вак-у-у-ул-е-е-енко!

Долговязый всадник вошел, поправляя на рыжей голове буденовку.

– Порфирий Борисович, у них там это, харчи на телеге есть. Солонина, кадка капусты квашеной, сухари, буряка и морковки трошки и еще что-то по мелочи. Под продразверстку берем?

– Я тебе дам «продразверстку»! Это тебе что, кулаки какие-то? Зажиточных увидел?! Я тебе дам, скотина!

– Виноват, Порфирий Борисович…

– Не сметь пролетария обжирать! Ты эту телегу у меня на север до самого Старо-Михайловского будешь провожать, понял?!

– Понял…

– Все, идите, у меня дел по горло…

Федор напоследок хлебнул чаю, и они с Василем вышли вон в душную степную ночь.

* * *

Василь зажег фонарь, но его едва хватало, чтобы освещать пространство на аршин вокруг себя. Бледная рыжая точка в тоскливой черной бесконечности. Только отчаянному человеку захочется ехать ночью по русской дороге.

– Это вы ему в сердце со своей бедой попали, – сказал Вакуленко, равняя лошадь с телегой. – У него у самого жена с детьми от холеры умерли, вот он к вам с таким теплом. А так – кремень-человек, хер ты когда от него доброго слова добьешься…

– А ты сам какой человек? – спросил цыган. Глаза его горели зелеными светлячками. Под этим взглядом Вакуленко неуютно поежился.

– Да обычный я человек. Нет людей хороших или плохих. Я солдат, мне как сказали, я так и делаю. А вот Порфирий Борисович, он человек своей стихии: революция слабаков не терпит!

Еще версту-другую проехали молча. В степных травах пели невидимые сверчки, грустно выла вдалеке одинокая собака. Глядя в лица Василю и Федору, Вакуленко вспоминал старый погост у себя на родине. Однажды ночью он на спор залез туда и видел зеленые огоньки на свежей могиле. Точно так же светились глаза двух странных путников. Вакуленко никогда в жизни не видел людей, переболевших туберкулезом: больных видел, мертвых видел, а переболевших – нет. Посему все странности списал он на распроклятую болезнь. Уж больно много разных слухов про нее ходило…

– Все, братцы, дальше белые. Теперь вы сами!

Беспородный пегий конь недовольно всхрапнул, когда Вакуленко развернул его посреди дороги. Все дальше и тише становился стук копыт, пока совсем не растворился в песнях сверчков.

– Василь, что-то жрать охота… Слабею, – сказал Федор угасающим голосом. – Сейчас с телеги свалюсь…

Федор сам испугался этой мысли.

Господи, прости! Какое же я чудище! Только что была скорбь, только что были муки о семье моей, а теперь только и хочу, что жрать. Нет, лучше быть простым мертвецом, чем вот так… Не человек – одно лишь страшное подобие.

– Давай остановимся, ой-йею, – ответил цыган, смахивая со лба градины холодного пота. Верно, ему и самому поплохело. – А то что-то и кобылы наши погрустнели…

Василь остановил телегу и непослушными, деревенеющими руками распряг битюгов. С недовольным ржанием крутобокие кобылы принялись щипать тощие степные травы – жадно, оставляя за собой пятна голой земли. Федор откинул покрывало и снял крышку с кадки, зачерпнул грязной рукой жменю квашеной капусты и отправил в рот; сок брызгал в стороны, струями стекал по лицу, убегал за шиворот. Василь откусил от бруска копченого сала, затем взял в руку клубень немытого буряка и с жадностью захрустел.

Федор жрал. Этот исступляющий голод захватил его целиком. Не отставал и Василь: цыган, измазавшись в грязи и соке буряка, почти потерял человеческий облик, глаза его еще ярче горели безумием.

Вдалеке грохотнул выстрел, пуля просвистела над головой Федора и ударила в лошадь. Кобыла фыркнула, заржала и во весь опор понеслась в ночную степь.

– Руки, руки над головой, суки краснопузые! – крикнул кто-то в темноте. Слышались стук копыт и прерывистое лошадиное дыхание.

В слабом свете фонаря нарисовалась фигура всадника: крепкий жилистый человек в желтом кителе и фуражке. Он вскинул винтовку и приоткрыл рот, словно хотел что-то крикнуть, но промолчал. Сверля темноту нездешним зеленым огнем, на него уставились два безумных взгляда. По лицам страшных, отощавших людей текла багровая жижа, они слепо таращились на всадника и тяжело дышали. Но эта хрупкость показалась всаднику обманчивой, хищной – как у аиста.

– Дьявол вас раздери! – крикнул белоармеец и выстрелил в Василя. Он попал ему в живот.

Василь с криком повалился на землю. На животе по атласной ткани расцвел кровавый цветок раны, следом сами собой возникали и прочие алые кляксы, будто кто-то невидимый и бесшумный продолжал его расстреливать.

– Ты не бойся, Фе… Федор Кузьмич… – прохрипел цыган, харкая кровью. – Мы потом твоих родных откопаем! Не бойся, род… родной.

Василь перестал шевелиться и замер, глядя в ночное небо большими ласковыми глазами. Но лежал он так всего лишь мгновение: земля обняла его со всех сторон и утянула в свои недра. Точно и не было никого секунду назад.

– Чертовщина какая! – крикнул солдат. – Да что ж вы за упыри проклятые?! Нехристи!

На Федора накатило отчаяние. В мире живых он ощущал себя рыбой, выброшенной на берег. Он был крепко уверен, что даже если сейчас случится чудо и белоармеец его отпустит, самому найти кладбище не удастся. Обязательно нагрянет смертельный голод, или Федор ненароком нарушит какие-то правила мертвых в мире живых и в итоге только затянет возвращение родных. Нужно заканчивать поскорее, «обойтись без театров», как сказал бы Василь.

– А ты и в меня стреляй, проклятый человек! Ну!

Солдат удивленно захлопал глазами и самую малость опустил ствол.

– Стреляй в безоружного, собака! Ну! – Федор поднял руки, подставляя грудь под прицел. – Ну, стреляй!

Только когда Федор ударил всадника кулаком по ноге, с того сошла внезапная робость. Он выстрелил в сердце, почти в упор. Матерый солдат вскрикнул, но не от страха – от неожиданности: пуля пробила Федору грудину, но взорвалась отчего-то голова.

Земля зашевелилась под лошадью. Всадник громко крикнул: «Но!», однако же смертельное любопытство не давало ему ускакать прочь: и этого человека всосала земля! Будто жирные черные губы тянули в рот виноградину.

Всадник осекся, когда увидел во тьме еще одну пару зловещих зеленых глаз. То была ломовая лошадь, она обиженно заржала, фыркнула и понеслась в душную травянистую пустошь. Солдат, следивший за этой распроклятой телегой черт знает сколько, решил, что ничего не будет говорить сослуживцам и уж тем более офицеру. Остановил телегу с краснопузыми, убежали. Промазал в темноте, и всё тут! Он развернул коня и, пытаясь оправдать чертовщину плохой водкой и коротким сном, поскакал к своим. Вскоре на дороге остались только одинокая телега и слабый свечной фонарь. Черная южная ночь вновь слилась с тишиной.

* * *

Большие заботливые руки держали крепко, шершавый сосок щекотал небо; в мертвую утробу медленно текло горькое молозиво. Федор громко вздохнул и открыл глаза: все тот же кирпичный свод, все тот же топчан, все та же тесная комнатушка. Было ли в самом деле то путешествие? Может, снова приснился кошмар, один из тысячи тысяч? Федор очень не хотел думать, что помимо жизни он лишился еще и рассудка.

В дверь постучали.

– Пустишь, Федор Кузьмич?

На пороге стоял цыган, как всегда – с харчами и чаем.

– Заходи, Василек, заходи…

Молча сели за стол, Василь разлил чай по стаканам.

– Ой-йею, ну и дорожка вышла, – сказал он, запивая кипятком черствый ржаной хлеб. – И харчей не привезли, и родных не забрали. Паршивее по живых я еще, пожалуй, не ходил.

– Значит, это был не кошмар, все в самом деле…

Усталость и отрешенность сменились вдруг печальной злобой. «Не забрали родных»: цыган вдруг решил, что имеет отношение к его, Федора, семье.

– На нашу беду… Ну ничего, запасы у нас хоть и скудные, да на еще один поход хватит. Благо битюги мои вернулись. Они на той стороне без присмотра дичают, а если их голод схватит где-то по живых, начинают жрать и птицу домашнюю, и свиней, и коров… Такую лошадь хороший хозяин завсегда пристрелит, вот они там долго и не держатся. Так что давай, Федор Кузьмич, опять собираться.

За неимением прочего, в этот раз обошлись телегой поутлее; впрягли только одну кобылу, а вторую оставили на попечение Степана – Приютского конюха.

Когда приближались к Навьей засеке, Федор зажмурился и зачем-то задержал дыхание. Смерть или жизнь – черт его знает, где и что на самом деле, но больно было каждый раз.

– Василь! Василь!

Боль горячим обручем стянула голову, хлынул по телу жар. Федор почувствовал крепкую мозолистую руку в своей руке. Цыган сжимал пальцы отца до хруста, и отчего-то становилось легче. Голова разлетелась вдребезги, в ладони натекло крови, но даже вот так – безголовый и безмозглый, Федор ощущал крепкие Василевы пальцы.

Когда все кончилось, обоих обдало ледяным ветром; кусачая снежная крупа била в лицо и залетала за шиворот. Василь среди горы хлама и тюков с харчами отыскал сверток, ножом срезал веревку и выудил оттуда два шерстяных пальто.

– С размерами мог не угадать, но уж какими разжился, – виновато сказал Василь.

Пальто, оказавшееся великоватым, наверное, было теплым. Однако Федор из всех телесных чувств, что надлежит испытывать обычному человеку, ощущал только голод. Не хотелось снова бесславно подохнуть, хотелось поскорее забрать родных и покончить уже с этими мучениями.

Останавливаться у четы евреев-корчмарей не стали, а поехали к Старо-Михайловскому – на кладбище.

– А как быть нам, Василек, если опять белые? – спросил Федор, пряча в ладошке цигарку от ветра. – Опять какой-нибудь бешеный попадется…

– Да а что нам делать? Будем возвращаться, пока не получится. Только, ой-йею, в этот раз если не сможем, все-таки за харчами надо будет ехать. А то у нас на той стороне вечная нужда. Сам знаешь!

– Знаю…

Рассвело. На горизонте показались рваные очертания крыш Старо-Михайловского. Где-то за ним есть старинное кладбище, а там, лежа в своих утлых гробиках, уснули сном мертвецов жена и дети Федора.

Когда подъехали ближе, стало видно, что над бывшим барским особняком порхает красный флаг.

– Ой-йею! Взяли-таки свое, крепкие люди! – порадовался цыган.

Большак огибал село по дуге, но никто не увязался следом, дорога была пустая, лишь на пять верст впереди встретилась одинокая телега с сеном.

– Слышь, Василь, а если родня моя – кровь от крови Матушки, то чего они сами в Приюте не окажутся? Почему я не встретил их?

Цыган задумчиво почесал в затылке:

– Помнишь, как оно в нашей вере? Поминки на третий, девятый, сороковой день? На третий день душа еще не покинула тело, она как бы осознает свою смерть. Я, ой-йею, думаю так: если заперли в гроб и по церковному обряду проводили, то Матушка почему-то не может эту душу найти… Я ведь тебя тоже в гробу в Приют привез… Помнишь?

Федор закрутил головой, осторожно затянулся и выпустил бледное облачко дыма.

– Помнишь, как от Матушки пахнет? – спросил Василь.

– Да… Мокрым железом и жимолостью…

– Вот так же и от тебя пахло, пока ты не высмертился. Ой-йею, как же долго я тебя искал! Сколько кладбищ на юге России исходил, погостов… Все обнюхал, как пес бродячий! А мне ночами Матушка все шептала: ищи да ищи…

– И мне шептала, про детей моих песни грустные пела… А ты-то как сам в Приюте оказался? За тобой кто пришел?

– А меня и не хоронили… – грустно вздохнул цыган. – Ты, Федор Кузьмич, много не спрашивай, а просто будь, раз такую возможность дали. Все, тпр-р-р-р, дальше телега не проедет. Бери лопату и пошли.

Федор послушался, закинул на плечо инструмент, а другой рукой схватил старый свечной фонарик.

Снегу навалило почти по колено. Тяжело продираясь сквозь стужу, двое шагали в поисках родной крови. Василь, как собака, нюхал воздух и мотал головой. Федор находил такое поведение жутким, но вскоре сам по-собачьи пустил нос по ветру. Вздох – железо, вздох – жимолость, шаг – железо, шаг – жимолость.

Так они и добрели до заснеженной могилки: ни ограды, ни скамеек – лишь скромный деревянный крест и три имени: София, Василий и Лукерья.

– Х-ха, ой-йею! Сестру Лучка зовут, а с братцем мы тезки, стало быть! Ну дела… А ты не говорил.

– А ты и не спрашивал…

– Твоя правда! Ну, ой-йею, давай копать. Не терпится мне поговорить с ними, с родимыми. Х-ха, это ж надо – тезки!

Федора ужасно разозлило, что Василь для себя уже окончательно определил родство, что вот с этим плодом греха его, Федора, жене и детям придется делить вечность. Где-то в глубине души тлела здравая мысль, что неплохо бы цыгану ответить благодарностью, но обжигающий стыд перед собственным грехом, неприязнь к бродячему племени, отвращение к собственной беспомощности в посмертии – все это кипятило ярость.

Василь копал самозабвенно, на совесть, и все щебетал нежные глупости про брата и сестру. Старался не отставать и Федор, но сил ему придавала злость.

Мерзлый глинозем не хотел поддаваться, лопаты погружались дай бог на треть штыка. Но мертвецы не знают усталости, знают они только голод и скорбь.

Вот – металл ударил по дереву, и Федор убрал лопату в сторону. Он упал на колени и трясущимися руками разворошил куски бурой почвы.

– Василь! А ну-ка подсоби, давай ррраз-два!

Кряхтя и чертыхаясь, большой гроб вытянули из могилы, а следом и оба маленьких.

Василь по крепкой уже привычке свернул две самокрутки, подкурил обе и сунул одну Федору в зубы. Жест этот выдернул Федора из тягостных раздумий, он затянулся и осторожно, будто боясь потратить дыхание, выпустил облачко сизого дыма.

Когда вскрывали гроб Софьи, Федор не выдержал и заплакал. Он вытянул тело жены из отсыревших досок, такое легкое, почти невесомое. Оно почернело и высохло, от него дурно пахло, но Федор этого не замечал. Он прижимал тело к груди и все шептал:

– Сонечка, Сонечка, любимая моя…

Когда вскрывали детские гробики, у Федора случилась истерика. Он беззвучно плакал, целуя иссохшие трупики и поливая их слезами.

– Ну всё, всё, Федор Кузьмич… Самое страшное мы прошли, осталось домой отвезти…

Было что-то невообразимое жуткое в этом слове «домой». Какой же это дом, если обитатели называют его Приютом? Вынужденное пристанище, насильное бессмертие, мертвая жизнь… Все это так мучительно тоскливо…

«Я, ой-йею, думаю так: если заперли в гроб и по церковному обряду проводили, то Матушка почему-то не может эту душу найти… Я ведь тебя тоже в гробу в Приют привез… Помнишь?»

Эти слова нареза́ли круги внутри черепа. Родились нехорошие мысли…

Когда цыган повернулся к Федору спиной, тот подобрал лопату и с силой съездил по курчавому затылку. Цыган охнул и рухнул как подкошенный, но его одежда не расцвела кровавыми цветами. Значит, просто вырубился! Дело пойдет нужным ходом.

Федор не был уверен, что все сработает как надо, что не придется потом целую вечность сосуществовать с тем, кого предал. Но ужасно, ужасно, ужасно не хотелось быть обязанным этому приторно-доброму человеку, этому бескорыстному самаритянину… Федор утешал себя, что таил Василь какой-то недобрый план: ну не может быть способным на бескорыстие сын, брошенный отцом. Неспособен на добросердечие хитрый цыган, что в каждой крупице судьбы умеет найти выгоду. Федор уложил бессознательного Василя в гроб, накрыл крышкой и столкнул в могилу. Следом отправились детские гробики. Забросать яму было куда легче, чем долбить мерзлый грунт, и вот уже над ямой вырос холмик бурой земли.

Федор спрятал следы работы, закидав могилу свежим снегом. Он дотащил трупы до края кладбища, закинул их на телегу да и был таков.

* * *

Вот уже замаячила впереди полоса больного, уродливого леса. Он рос абы как: одно дерево закручено вокруг себя, как штопор, другое – один ствол без веток с жидкой растрепой вместо кроны, третье – лежащее на боку бревно, а из него тянутся свежие побеги. Все страшные, разные, отвратительные: такова граница Навьей засеки.

Кобыла перетащила телегу за черту, и немедленно, в сие же мгновение немилосердная метель сменилась горячим полднем.

Лошадь, чуя привычные края, потащила телегу быстрее – к родной уже конюшне. Спустя версту-другую под покрывалом зашевелилось. Федор откинул его в сторону и вскрикнул: тело жены рассыпалось в мелкий прах, как папиросный пепел. Прах просыпался сквозь доски. Телега пару раз подпрыгнула на куширях, и на сене остался лишь бледный след.

Дети же, наоборот, наливались соком, булькали и кашляли черной дрянью. Младший, Вася, распахнул пустые глазницы.

– Пфхапка… – прохрипел он.

– Мама, мхамфочка! – кричала дочь. – Где мы, где мы? Я нха, кхе-кхе, я на небушке была. Мамочка, где же ты?!

Ах, глупая моя башка! Цыган ведь ясно сказал, что только родные по крови люди могут в Приют войти. Это что же я, свою Сонечку зря потревожил? А как же детки мои без нее?..

Лукерья и Вася заметались вдруг быстрыми тенями, силуэты их словно стирались о душный воздух. Дети бились в истерике, громко кричали, будто их жгли заживо, а спустя мгновение они исчезли.

Федор знал, что сейчас случится: Матушка попирует вволю.

Коридоры теперь не путали – помогали. Федор шел в полутьме кирпичного лабиринта, опасаясь столкнуться с Василем.

«Ой-йею, Федор Кузьмич, глупый ты человек!» – сам собой вспомнился голос цыгана. Но самого его не было, и хотелось верить, что уже не будет.

Федор брел на запах детей: железо и жимолость, но какие-то свойские, родные… За одним из многочисленных поворотов перед ним возникла приоткрытая дверь. Недолго думая, он вошел.

Внутри было много игрушек. Грубо сработанных, большей частью деревянных, но и они создавали уют. На широкой кровати с соломенным матрасом лежали дети. Боясь разбудить, Федор аккуратно сел на край матраса. С нежностью потрепал непослушные светлые вихры сына, погладил дочь по пухлой розовой щечке.

В мертвой груди поселилось странное чувство – смесь умиротворения и страха. Федор смотрел на своих воскресших детей и не мог налюбоваться. В уголках глаз, на козелках ушей, на кончиках губ все еще чернели жирные капли высмерти. Даже страшно представить, что пережили малыши при встрече с Матушкой…

Ах, надо бы харчей каких-никаких принести, а то, поди что, голодные будут, как проснутся!

Когда Федор встал с кровати и собрался идти за едой, в дверях уже стоял Василь со сверточком домоткани. Руки цыган сбил в кровь, на пальцах не было ногтей – словно он долго и с усердием царапал что-то твердое, в курчавых волосах застряли комья земли.

– А я тут, ой-йею, как раз с гостинцами… – Глядя на Василя, Федор едва сдерживал крик. Крупные градины слез побежали по щекам, он изо всех сил зажал себе рот. – Сочувствую тебе насчет жены, Федор Кузьмич. Ты не бойся, я тебе про дела наши на кладбище вспоминать не буду… Понимаю все, не дурак. Но ничего: стерпится – слюбится!

Юлия Саймоназари

Жемчустрицы

Тихая горечь – не то от жалости, не то от разочарования – накатила соленой волной, налипла водорослями, осела морской пеной. В детстве все виделось куда более притягательным, таинственным, героическим, словно в приключенческой книге про пиратов. В двадцать восемь сказочность и авантюризм смылись, остались только неприглядная иглобрюхая реальность и нечеткая фотография, сделанная в середине двухтысячных на мыльницу «Kodak»: внук и дед застыли в обнимку на фоне списанного рыболовного сейнера, переделанного под брутальный дом. И глядя на этот кадр – осколок счастливого лета, – Марк всегда ощущал ветер в волосах, вкус северного моря на губах, запах водорослей, тепло солнечных лучей; и что-то необъяснимое, давно позабытое и возбуждающее манило его на крошечный остров.

Теперь же он смотрел на проржавевшее жилище, засевшее между остроугольных камней, и не мог понять, зачем он так рвался сюда, на край света.

Днище дома-сейнера облепили молочные наросты – колонии морских желудей, – испещренные отверстиями, в которых будто притаились клювы. Между усоногих раков втиснулись плоские и спиральные раковины моллюсков. Вдоль темно-бурого окислившегося борта свешивались мотки веревок и сетей, похожие на снопы морской капусты. В носовой части ютилась облупившаяся рубка в рыжих подтеках, вместо мачты над ней поднималась чуть накренившаяся труба, выкрашенная копотью в матово-черный. Среднюю часть судна отъела небольшая будка (насколько Марк помнил, внутри был сход в машинное отделение и еще какие-то крохотные помещения) – на крыше громоздилась грузовая колонка, от которой тянулись три стрелы. Две были опущены, третья, промысловая, нависала над палубой.

С каменистым берегом дом-сейнер соединял просевший помятый трап-сходня. Марк поднялся на судно, стонущее от коррозии. Вытоптанные половицы протяжно скрипели и шатались, но на поверку оказались довольно крепкими. Треть палубы занимали бочки, ящики, канистры, части ржавого дизельного двигателя, разобранные насосы, компрессор и прочие железки. Из приоткрытого люка рыбного трюма высовывались брезентовые тюки.

Марк подошел к рубке и отворил одну из овальных дверей – пахну́ло сыростью, плесенью и бензином. Рубка резко контрастировала с тем, что он видел ранее, и выглядела так, будто сейнер готов был хоть сейчас отправиться на промысел. Взгляд зацепился за штурвал, Марк шагнул внутрь и застыл перед пультом управления судном. На ухоженном металлическом корпусе сохранились все кнопки, рычаги, тумблеры, лампочки, измерительные приборы со стрелками. Через исцарапанные окна, размером чуть больше форточки, открывался вид на нос сейнера и каменистый берег, упирающийся в отвесную стену зеленого холма. Марк положил руки на штурвал, покрутил его и грустно улыбнулся. Из бездны подсознания поплавками всплыли давно утерянные воспоминания: ему восемь, он лихо крутит штурвал и представляет, что лавирует средь бушующих волн.

Марк вышел из рубки, обошел ее и открыл другую дверь. За ней тесная лестница спускалась на нижнюю палубу в жилой отсек.

– Есть кто?! – Марк переступил порог, намереваясь спуститься в каюты.

– Стоять! – раздался за спиной грозный голос. – Ты кто такой?! Какого лешего здесь трешься?!

Марк обернулся. По трапу поднимался седовласый мужчина лет пятидесяти на вид, хотя ему должно быть не меньше семидесяти. Моложавый старик, выставив перед собой гарпун, остановился в двух шагах и свирепо глядел синими, как Марианская впадина, глазами. Мохнатые пепельно-сизые брови и собранные в хвост волосы отливали на солнце серебром. Ровная кремово-белая кожа едва заметно сияла. Прямой остроконечный нос, резко очерченные угловатые скулы и тяжелая выступающая челюсть подчеркивали угрюмую маскулинность старика. Между приоткрытых мясистых губ перламутром поблескивали крупные белые зубы. Под выцветшим истертым бушлатом топорщился растянутый свитер крупной вязки. Широкие замызганные штаны были заправлены в изношенные яловые сапоги.

– Я – Марк.

– Кто?!

– Марк! Меня зовут Марк!

– Какой еще, к черту, Марк?!

– Твой внук! Ты что, не помнишь меня?! Я сын Анны… Дочери твоей. – Марк грустно улыбнулся, на короткий миг взгляд его стал отрешенным и печальным. – Сейчас. – Он полез в рюкзак, достал книгу Беляева «Человек-амфибия», выудил из нее фотографию и протянул старику. – Я приезжал к тебе, когда был маленьким. Помнишь?

Не опуская гарпуна, нацеленного на Марка, дед долго разглядывал снимок, будто пытался вспомнить, а потом спросил:

– Ты как сюда попал?

– Мужик с материка привез. Павел, кажется…

– Петро – сучонок… – процедил дед, – Ну, я ему… Зачем пожаловал? Марк.

– Да так, погостить.

– Незваный гость, значит…

Марк растерянно смотрел на старика, не зная, что ответить.

– Уедешь, как только катер придет. – Старик опустил гарпун и вернул Марку фотографию. – Ничего не трогай! Никуда не лезь! Делай только то, что я скажу! Ходи только туда, куда я разрешу! Ослушаешься, накажу!

– Дед…

– Глеб! Зови меня Глеб!

– И когда придет катер? Глеб…

– Недели через три.

– Раньше никак?

– Нет. – Дед прошел мимо него, ступил за дверь и спустился на нижнюю палубу.

Марк достал из кармана телефон – сигнала нет.

– Фа-а-ак… – обреченно выдохнул он и уставился в безбрежную морскую даль.

– Чего там встал как истукан?! Сюда иди! – донесся раздраженный голос из глубины сейнера.

Марк послушно пошел к старику.

* * *

После двухдневного шторма море откатилось от берега, обнажив песчано-галечную почву, устланную рваными листьями ламинарии, гребешками, пучками мидий, палками, серцевидками, морскими червями и ежами, искалеченными крабами, разбитыми раковинами моллюсков. Под ногами чавкали водоросли. Вдалеке мягко шумели низкие волны. В чистом небе криком надрывались голодные чайки. Влажный воздух окутывал густой смесью запахов: мокрый песок, прелая древесина, йод, подводные травы, озон, ракообразные, известняк…

Марк припал глазом к видоискателю старенькой поцарапанной «лейки» и сфокусировал объектив на странном существе, похожем на огромную, величиной с ладонь, волосатую мокрицу. Оно лежало на боку, свернутое в полукольцо, – заходящее солнце удлиняло его тень, и с определенного ракурса морское создание выглядело крайне устрашающим. Марк нажал кнопку затвора, под корпусом фотоаппарата зажужжала пленка.

Он пошел дальше, оглядывая песок, камни и водорослевые навалы, намытые волнами. Марк остановился и присел у разбитой устрицы. В половинке раковины сохранилось тело моллюска. Он дотронулся до крохотных округлых бугорков в мантии, расцарапал их и извлек несколько небольших жемчужин.

– Жемчустрица.

Слово-гибрид выпрыгнуло со дна памяти, будто кит из-под водной глади. Марк вспомнил, что придумал его в то самое лето, проведенное с дедом на острове. Кажется, в тот день они вместе собирали устриц после отлива. Дед рассказывал о жемчуге, который создают некоторые виды двустворчатых, их еще называют жемчужницами. И Марк, смеясь, выпалил: «Жемчустрицы!» А может, все было не так, точно он уже не помнил.

Марк собрал перламутровые сферы, сунул в карман, поднялся и пошел к мысу, который во время отлива обнажился до подножия и походил на отвесный нос гигантского лайнера.

Обогнув выступ, он замер: новые смутные воспоминания проклюнулись через толщу прожитых дней. Или это были детские фантазии?.. В двух десятках шагов от него в каменной стене зиял низкий широкий вход в подземелье, словно кто-то невидимой рукой приподнял подол скалы, приглашая подглядеть тайны, сокрытые в недрах острова.

Марк поспешил к пещере, на ходу сунул «лейку» в кожаный рюкзак, достал из кармана смартфон и включил его. Скоро начнется прилив, вода затопит проход, и придется ждать следующего отлива, чтобы вспомнить, был или не был он в той пещере много лет назад. Марк пригнулся, нырнул под каменный свод и ткнул на иконку фонарика на экране телефона.

Свет огибал выступы, проваливался в ямки, подчеркивал асимметричность стен, проталкивал темноту вглубь широкого приземистого тоннеля. Иногда, забываясь, Марк распрямлял согнутую спину и бился головой о неровный потолок пещеры.

Под ногами хлюпали лужи, хрустели черепки ракушек. Лаз уводил все глубже, и с каждым шагом Марка, будто лодку с пробоиной, затапливали тревожные неясные ощущения, похожие на воспоминания без образов. Казалось, еще немного и страшная тайна откроется ему. Он чувствовал… знал! В детстве с ним что-то произошло в этой пещере. Но что?

Мышцы ныли от усталости. Марк присел на корточки, разогнул спину, размял шею. И, увидев подземный коридор на уровне глаз ребенка, вспомнил странные звуки, которые двадцать лет назад привлекли его, восьмилетнего мальчика, в пещеру. Они походили не то на вой, не то на стон или пение. И неведомый солоноватый запах, напоминающий море, скошенную траву и что-то еще волнующее и легкое, проникал в него, затуманивал разум и пробуждал яркое и пугающее ощущение, какого прежде он не испытывал. Позже, в старших классах, мастурбируя на журналы с обнаженными женщинами и порнофильмы, фантазируя о сексе с одноклассницами и любимыми актрисами, экспериментируя в постели с подругой детства, он узнал, что прилив жгучего желания и приятного напряжения в паху – это половое возбуждение. Но уже не помнил, когда и где впервые почувствовал сладострастное ощущение, оно будто всегда с ним было.

Воскресшие в памяти звуки и запахи обдали Марка жаром, по спине сошла штормовая волна мурашек, и он снова, как в тот далекий день, почувствовал сильную эрекцию.

Лужицы под ногами слились в ручеек – начинался прилив. Но порывистое вожделение затмило рассудок, Марк не хотел возвращаться, пока не узнает, что произошло здесь двадцать лет назад. И даже сигналы телефона, предупреждающие о скорой разрядке аккумулятора, не остановили его. Успею, решил он, поднялся и пошел в лоно пещеры.

Марк вышел в маленькую галерею, высотой чуть больше человеческого роста. Он распрямил спину, сделал несколько шагов вглубь и остановился, обводя светом округлые стены с плавными изгибами. Смазанные обрывочные воспоминания, подобно прибою, накатывали одно за другим и обрушивали на него давно забытый ужас…

…большие полупрозрачные руки тянутся к нему…

…огромные глаза люминесцируют синим цветом…

…широкий рот скалится, обнажая длинные изогнутые зубы-иглы…

…холодная слизь обволакивает его…

Свет погас. Темнота поглотила пещеру. В груди Марка гулко и часто забухало. Он стал судорожно давить на кнопку телефона. Безуспешно – батарея была на нуле. Тогда он сунул гаджет в карман, вытянул руки перед собой и осторожно пошел.

Вода быстро прибывала. Сначала она журчала у щиколоток, но через шаг-другой поднялась до середины голени. Ослепленный тьмой Марк, словно шестым чувством, ощущал ее пластичность, слышал, как она расходится по галерее, потревоженная его шагами, бьется о стены и всплесками разлетается в беспросветном мраке. Ужас присасывался ледяными щупальцами: а что, если он не выберется отсюда?

Марк брел в холодной, плюс шестнадцать градусов, воде, едва переставляя отяжелевшие ботинки. Спустя несколько шагов пальцы уперлись в шершавый камень, и, не отнимая от него рук, он пошел вдоль стены. В кромешной тьме неровности горной породы рождали в воображении пугающие картины, смешанные с туманными воспоминаниями: сейчас он прикоснется к чему-то живому; оно дрогнет, отделится от стены, уставится люминесцирующими глазами, набросится на него и утопит в ледяной воде. И снова страх и возбуждение водоворотом закрутили его.

Руки провалились в пустоту. Сердце екнуло. Течение в этом месте ощущалось сильнее. Марк нащупал пальцами низкий свод и с облегчением выдохнул. Затем пригнулся и ринулся в тоннель через журчащий тугой поток.

Он плелся в непроглядной черноте, проталкиваясь через напирающую толщу студеной воды. Зубы стучали, тело охватила крупная дрожь, пальцы рук окоченели. Вымокшая одежда замедляла движения. Рюкзак камнем тянул ко дну. Но бросить его Марк не решался – внутри лежал кулон матери, ставший для него оберегом. А искать этот кулон среди других вещей в полной темноте, стоя по пояс в стремительно прибывающей воде, было бы безумством. Каждая секунда промедления могла стоить жизни.

Грядущая скорая гибель не откликалась ни ужасом, ни отчаянием. Напротив, его разум сохранял кристальную ясность, лишенную эмоций, и Марк сам был немало удивлен неожиданному, нетипичному для себя хладнокровию, будто какая-то другая личность то ли родилась, то ли пробудилась в его теле.

Плотную темноту прорезал янтарный закатный луч, далекий и, казалось, недосягаемый. Обидно будет захлебнуться в каменной кишке, глядя на свет в конце тоннеля, подумал Марк.

Щурясь от плывущих золотых бликов-блесен, он медленно подступал к выходу. Волны колыхались в нескольких сантиметрах от его лица. Марк отворачивал голову в сторону, хватал урывками воздух и заглатывал воду, кривясь от иссушающего едко-соленого вкуса.

Медово-розовые чешуйки света погасли. Марка обступила непроницаемая тьма – пещеру затопило. Он в последний раз вдохнул и стал осатанело грести, отталкиваясь ногами от дна.

Грудь сдавливало, легкие распирало – кислород был почти на исходе. Широко раскрытые глаза разъедала морская соль. Марк крепко сжал губы, борясь с невыносимым желанием вдохнуть. Еще немного, и ручей хлынет в горло, выдавит из него последний глоток воздуха, наполнит тяжелым холодом, и Марк навсегда упокоится в северных водах.

Пещера оборвалась. Голова больше не упиралась в каменный свод. Пространство расширилось. Темноту пробил слабый рассеянный свет, словно где-то далеко, в соседней вселенной, умирала звезда. Марк рванул к поверхности, высунулся из моря, вдохнул воду вперемешку с воздухом и пошел ко дну – рюкзак тащил вниз.

Марк барахтался на середине глубины, опускаясь все ниже и ниже. Он пытался подняться вместе с рюкзаком, но сил едва оставалось, чтобы всплыть самому. Пред внутренним взором кристаллизовался образ покойной мамы, она так крепко обняла его, что он забыл, как дышать. За грудной клеткой росла давящая боль…

– Спасайся! – завопил мамин голос в голове Марка. Повинуясь ему, он сбросил с плеч лямки рюкзака и устремился к поверхности.

Вынырнув, Марк всей грудью втянул воздух, закашлялся, растеряно осмотрелся и поплыл к берегу.

Он еле держался на воде – одежда сковывала тело, ботинки, подобно кандалам, тянули на дно. Перед глазами то мельтешили пузыри в темной толще, то маячил берег в багряно-бронзовых лучах заходящего солнца – волны накрывали Марка с головой.

Нога ударилась о твердь. Он отчаянно бросился вперед, нащупал дно и встал.

Спустя минуту-другую Марк лежал на песке, смотрел в небо и дрожал от холода.

Живой!

* * *

Из рубки доносился шум. Марк подошел к раскрытой двери и спросил:

– Помощь нужна?

Дед повернулся и смерил внука грозным уставшим взглядом. За последние дни он сильно сдал, а вся его моложавость растаяла, как морская пена после отлива. Кожа посерела. Глаза потускнели. Нижние веки набрякли тяжеловесными мешками. Осунувшееся лицо сморщилось. Грудь тяжело вздымалась, с тихим сипом выпуская воздух.

– Генератор заправь, – сказал дед.

Марк вошел в дверь, взял в углу канистру с воронкой и подошел к генератору.

– Я тут пещеру нашел, – осторожно начал он, скручивая крышку с бака.

Дед молчал, протирая тряпкой пульт управления судном. Каждый день он по несколько часов начищал рубку, стоял за штурвалом, щелкал тумблерами и смотрел вдаль сквозь зеленые холмы.

– Кажется, я уже видел ее. В детстве. – Марк сунул в бак воронку, открыл канистру и стал заливать горючее. – Даже помню, что был в ней. И, по-моему, там что-то со мной произошло. Ты не помнишь, что?

– Нет! – резко отрезал дед и, смягчившись, добавил: – Не лезь в пещеру. В прилив там опасно.

– Не хотел тебя пугать, но я уже залез. – Марк поставил пустую канистру на пол, закрутил крышку на баке генератора. – И чуть не утонул. Пришлось бросить рюкзак.

– Поищи на пляже в отлив, – равнодушно сказал дед, словно все остальное прошло мимо его ушей. Он закашлялся и схватился за грудь.

– Тебе надо отдохнуть.

– Да, пойду прилягу. – Дед похлопал Марка по плечу и вышел из рубки.

Марк шел по берегу, рассматривал выброшенные морем дары и вспоминал то единственное лето, проведенное на острове с дедом. Он мало что помнил картинками, скорее, ощущениями: счастье, веселье, восторг, любопытство, удивление, страх… И дед был тогда совсем другим человеком: мягче, разговорчивее, жизнерадостнее (во всяком случае, таким его помнил Марк). А теперь бродит по сейнеру безмолвный мизантроп, сторонясь родного внука, будто прокаженного. Хотя чего еще ждать от человека, проведшего десятилетия наедине с северным морем?

Вода ушла не полностью: лежала прозрачным стеклом на камнях, водорослях, актиниях, моллюсках и крабах, словно эпоксидная смола, и казалось, будто подводный мир застыл в вечности. И лишь Марк нарушал недвижимую идиллию: распугивал морских обитателей, растаптывал растения, бередил воду.

Марк обогнул остроконечный мыс, нервно покосился на низкий вход в пещеру, вспомнив, как чуть не утонул в тесном тоннеле, и поспешил прочь.

На мелководье в большом мотке водорослей что-то сверкнуло. Марк подошел ближе, наклонился, раздвинул руками листья и улыбнулся, увидев до боли знакомую металлическую пряжку. Он поднял рюкзак – вода ручьем потекла в море, – отчистил его от ламинарий и понес к берегу.

На суше Марк вывалил содержимое рюкзака на песок. Разбухшая книга, футляр с солнечными очками, бутылка воды, пачка раскисших крекеров, влажные салфетки, зарядки, наушники, органайзер с лекарствами… Он отыскал среди вещей бархатный мешочек, развязал его и достал серебряную русалку, сидящую на жемчужине. Кулон принадлежал матери. Перед смертью она отдала его Марку со словами: «Всегда помни: я люблю тебя, мой мальчик». Он крепко сжал русалку в руке, словно святыню, без которой ему не жить, и на его глазах выступили слезы.

Воспоминания схлынули, оставив после себя светлую грусть. Марк убрал кулон в карман, отжал рюкзак, вытряхнул из вещей воду и сложил их обратно. Подхватил рюкзак за лямки и стал подниматься в гору. Возвращаться по берегу было небезопасно – море могло подступить к мысу быстрее, чем он успеет его обойти.

Марк одолел крутой склон до середины и стал задыхаться, давясь воздухом, напоенным ароматами трав и морского бриза. Сердце гулко и часто стучало. В висках пульсировало. В горле першило. Марк спотыкался о камни, прикрытые пышной травой, падал на колени, хватался за корни растений и продолжал взбираться все выше и выше. Голова кружилась от избытка кислорода. Мышцы ныли от усталости.

Взобравшись на вершину, Марк, влекомый сгустившимся солнечным светом, который утопал в синих водах, пошел к краю мыса.

В десятке шагов от обрыва возвышалась небольшая насыпь, поросшая травой и обложенная ракушками. Ее венчал громоздкий валун, на котором теснилось множество темных кластерных отверстий – скопление пустых раковин балянусов. Странное сооружение походило на могилу, но ни имя усопшего, ни годы его жизни не были указаны на камне-памятнике.

Марк обошел безымянное захоронение, приблизился к краю утеса и сел на землю, свесив ноги с обрыва.

Безбрежная синяя даль, объятая маслянисто-оранжевыми лучами большой звезды, безмятежно колыхалась. Колдовской градиент растекся по небосводу льдистыми, огненными и рдяными красками. С берега мягкими накатами доносился убаюкивающий шум волн – вода прибывала. Вкрадчивый холодный ветер путался во вьющихся волосах Марка, шептал на ухо шелестом трав, бережно касался его лица, остужая кожу.

Отстраненное бездумное состояние накрыло Марка – внутри поселилась вселенская пустота. Он наблюдал, как закатные цвета запекаются, превращаясь в киноварь, как меркнут на поверхности северного моря золотые блики, похожие на плавники сказочных созданий, как иссякает свет и наступает тьма.

Солнце скрылось.

Марк поднялся, подхватил рюкзак и пошел к сейнеру.

* * *

Изнуряющий зыбкий сон водоворотом затягивал в кошмары, в которых не было образов, только чернота морской бездны и чувство страха и вожделения. Марк пытался выплыть, но вяз на границе между сном и явью, не понимая, где находится. Он слышал звуки, те самые – из прошлого, из пещеры. Не то стон, не то вой, не то пение – такие ни с чем не спутаешь. Они прорывались издалека, и мороз шел по коже от их ледяного тягучего звучания, напоминающего игру на терменвоксе. И в то же время было в них что-то очаровывающее и манящее.

А потом наступила тишина, гулкая и плотная, подобная той, что лежит на дне глубоководного желоба. Она накрыла, оглушила, погребла под собой, и Марк растворился в ней, точно в небытие.

Сон отпрянул, словно волна, ударившаяся о скалу. Марк резко открыл глаза и сел в постели, глядя в глухую темноту. После протянул руку, нащупал провод с овальной шайбой и щелкнул кнопкой выключателя. По каюте разошелся тусклый зернистый свет, явив Марку два квадратных метра с аскетичной обстановкой: койка, ящик вместо стола, металлический сундук, табурет и ниша с полками. В этой каморке мало что изменилось с того далекого лета. Разве что жить в ней теперь было невыносимо: тесно, затхло, темно, сыро. В восемь лет все эти неудобства ничуть не смущали, напротив, Марку нравилось. Он представлял себя отважным пиратом, чей корабль потерпел крушение на необитаемом острове.

Марк встал, натянул кофту и штаны, сунул ноги в сланцы, вышел из каюты в коридор и включил свет. Крохотное пространство делили самодельная угольная печь, опреснитель и лавка с обеденным столом, прижатым к стене, за которой размещался камбуз. В углу висела потертая клеенка с маками, за ней пряталась душевая: табурет и два ведра с ковшом. Каюта деда находилась в шаге от каюты Марка.

– Глеб?! – позвал Марк, настороженный непроницаемой тишиной, и постучал в дверь.

Никто не ответил.

– Глеб?!

Он снова постучал, не решаясь войти. Старик сразу дал понять, что на сейнере есть два места, куда Марку входить нельзя ни под каким предлогом, – дедова каюта одно из них.

А если ему нужна помощь, подумал Марк. Вчера дед выглядел скверно, ушел к себе раньше обычного и больше не показывался.

Марк открыл дверь. Слабый свет, протянувшийся из коридора в темноту, едва очертил силуэты мебели.

– Глеб?!

Он вошел в каюту и дернул за веревку выключателя. Под потолком вспыхнула лампочка.

Деда здесь не было.

Марк огляделся. Идеально заправленная кровать, безупречный порядок на письменном столе, незапятнанное зеркало, привинченное к двери платяного шкафа, стеллаж с аккуратно расставленными книгами и парой фотографий в рамках, рядом с которыми красовались секстант, антикварный компас и морская раковина. Взгляд зацепил настенные часы, стрелки показывали восемь: время, в которое дед обычно готовил завтрак на камбузе.

Марк не спешил уходить, ему хотелось погрузиться в мир деда: больше узнать об отце своей матери. Он осмотрел корешки научных и художественных книг, почти все о морях и океанах. Потом стянул с верхней полки капитанскую фуражку, надел ее и с усмешкой поглядел в зеркало.

Выдвинув верхний ящик стола, Марк достал из него распухшую папку и заглянул под истрепанную обложку. Внутри хранились рисунки деда: бушующий океан; маленький мальчик с воздушным змеем на краю утеса; сейнер, замерший на волнах; берег в часы отлива; кракен, затаившийся на дне глубоководной впадины… Он сложил рисунки и сунул папку обратно в ящик. Затем взял со стеллажа одну из фотографий. На ней дед, молодой моряк, держал на руках маленькую девочку. Марк сразу узнал в милом детском личике мамины черты. Он грустно улыбнулся, глядя на счастливую маму, потянулся к полке, чтобы вернуть снимок на место, и тут за книгами приметил нечто бесформенное. Марк протянул руку, ухватился за неведомый предмет и подтащил его к себе – холщовый мешок оказался увесистым. В нем хранилось что-то рассыпчатое, оно тихо постукивало и перекатывалось.

Марк перенес мешок на стол, развязал его и обомлел. Внутри лежали жемчужины. Он зачерпнул горсть и зачарованно уставился на крупные идеальные перламутровые сферы, сияющие на ладони. В каждой словно были заключены лучи солнца, блики моря, сияние прибрежного песка, переливы рыбьей чешуи, искрящиеся брызги воды.

Откуда у деда столько жемчуга?!

Сверху донеся скрип. Марк вздрогнул. Одна из жемчужин канула с его руки на пол и исчезла в темных углах каюты. Он высыпал оставшиеся обратно в мешок, рухнул на колени и стал крутиться на месте, высматривая драгоценную бусину.

Скрип на верхней палубе обратился в тяжелые шаги.

Не найдя жемчужину, Марк вскочил, вернул мешок и фотографию на место и бросился к выходу. У двери он мельком глянул в зеркало и заметил на себе фуражку. Марк торопливо снял ее – шаги уже раздавались около лестницы, – подлетел к стеллажу, закинул фуражку на верхнюю полку и, покидая каюту, на ходу выключил свет.

В коридоре Марк упал на лавку и, стараясь не дрожать, сказал:

– Доброе утро, Глеб!

Дед, спускавшийся по ступеням, не ответил, даже не взглянул на внука. Прошел мимо и скрылся за дверью. Марк напрягся, в ужасе гадая, заметит или не заметит старик, что он был в его каюте.

Дом-сейнер снова поглотила тишина. Марк выдохнул.

* * *

Из-за стены доносились стук ножа, бурление воды, шкворчание масла. Аппетитные ароматы растеклись по нижней палубе, выбивая у Марка слюну. В животе болезненно урчало. Он сидел за столом и ждал ужин.

Дед вышел из камбуза с тарелкой жареной рыбы и миской салата из морской капусты. Он снова выглядел подтянутым, моложавым, словно окунулся в фонтан вечной молодости.

– Накладывай. – Старик поставил блюда на стол и сел.

Марк снял крышку с кастрюли и разлил по тарелкам суп из мидий. После взял ложку и стал есть. Необыкновенный вкус возвращал в то лето, когда дед был его лучшим другом, а не черствым отшельником со странностями.

– Вкусно. Как в детстве, – сказал он. И, не дождавшись отклика, продолжил: – Я тут гулял… и на утесе видел холмик, ракушками обложенный. На могилу похоже. Там кто-то похоронен?

– Не лезь не в свое дело! – грозно отчеканил дед. – И не ходи к ней больше.

В голосе прозвучали угроза и ревность.

– Извини. Не знал, что это запретная тема. – Марк немного помолчал и набравшись смелости снова завел разговор: – А помнишь, как мы с тобой устриц собирали? Ты еще рассказывал про всякую морскую живность, которую я находил на берегу.

– Нет.

Марк притих. Но спустя пару минут опять попытался найти общую тему для беседы:

– А что ты помнишь? Ну, с того лета, когда я здесь гостил.

Дед замер с ложкой у рта, словно тщился что-то вспомнить, а потом спросил:

– Ты зачем приехал?

– Сам не знаю. Меня сюда тянуло. – Марк задумался. – Может, из-за одиночества. У меня ведь никого не осталось, кроме тебя.

– Мне здесь никто не нужен.

– Я уже понял.

Разговор снова оборвался. Повисло тягостное безмолвие, наполненное жеванием, прихлебыванием и звоном тарелок.

– Ты даже не спросил о маме, – с обидой сказал Марк. – Тебе совсем не интересно?

Дед молчал.

– Она умерла от рака легких.

И опять ни слова в ответ.

– Да как можно быть таким бездушным?! – не выдержал Марк. – Она же твоя родная дочь!

Он в ярости схватил деда за плечо, развернул к себе и посмотрел в его холодные, как бездна океана, глаза.

– Убери клешню.

Марк сам испугался своей дерзости и отдернул руку.

Дед невозмутимо продолжил есть.

– К черту! – Марк встал из-за стола и ушел в свою каюту.

Неужели это тот самый человек, с которым он, будучи ребенком, провел целое лето на острове, думал Марк, сидя на койке и глядя на волнистую от воды фотографию, на которой внук и дед стояли в обнимку. Или кто-то другой ходит по дому-сейнеру и прикидывается его родственником? От этой мысли в груди похолодело.

– Ублюдок! – Дед влетел в каюту и тыльной стороной ладони влепил Марку размашистую пощечину. – Я же сказал: не заходить!

– Я… я… Прости… я не… хотел…

– Еще раз… – Дед показал, зажатую между большим и указательным пальцем жемчужину, видимо, ту самую, что укатилась. – Убью! – пригрозил он и ушел.

Марк держался за щеку, обожженную тяжелой рукой деда, и ненависть вскипала в его жилах.

* * *

И вот Марк снова здесь. Зачем он сюда приходит уже который день? Что собирается делать? Марк знал ответы, но боялся себе в этом признаться. Боялся, что и правда сделает то, что задумал. И еще больше боялся того, что найдет.

Солнце стояло в зените. Ветер гнал волны, трепал траву и смешивал запах соленой воды с запахом сырой земли. Снизу поднимался рокот моря, с неба слетали крики чаек.

Марк стоял на утесе и смотрел на холм под камнем-памятником. Он чувствовал… Нет! Он знал каким-то необъяснимым чутьем: здесь хранится ключ к тайнам острова, и, чтобы добраться до него, придется запачкаться, переступив через свои нравственные границы.

Сегодня или никогда, решил Марк. Через несколько дней он покинет остров, но как жить на Большой земле, не терзаясь вопросами и не гадая, что же там, мать его, было? Да и мучиться от угрызений совести за не совершенное злодеяние больше нет сил. Пора отрубить больной хвост.

Марк шагнул к безымянной могиле, покрытой плоскими ракушками двустворчатых, точно чешуей, опустился на колени и стал разгребать землю руками.

Он энергично копал, не останавливаясь ни на секунду, – страшился замешкаться, увязнуть в сомнениях и отступить.

Руки устали. Скорлупки моллюсков ранили пальцы и ладони. Футболка вымокла. Лицо и шея нещадно зудели из-за земляной пыли, налипшей на вспотевшую кожу. От нестерпимой жажды слюна стала вязкой, будто слизь миксины. Марк продолжал рыть, словно одержимый. В нем снова пробудился тот, другой: хладнокровный и решительный, который помог ему в прошлый раз выбраться из пещеры.

Могила опустилась ниже уровня земли. Углубив ее еще на полметра, Марк отпрянул и пригляделся к показавшимся останкам. После придвинулся ближе и стал осторожно их обметать: две невероятно большие руки, массивные ребра, длинная изогнутая цепь крупных позвонков… и все. Ни тазовых, ни бедренных, ни берцовых костей – скелет заканчивался крестцовым изгибом.

Марк смахнул землю с огромного черепа, раза в три превосходящего человеческий, и оцепенел. Вытянутая рыбья челюсть, длинные изогнутые зубы-иглы, похожие на те, из его страшных воспоминаний о пещере. Пустые глазницы, каждая размером с яблоко. Что это?! Человек с генетическими отклонениями? Или…

Высоко в небе гаркнула чайка. Марк вздрогнул и пугливо огляделся, ожидая увидеть над собой разъяренного деда с гарпуном. Но рядом никого не было.

Он торопливо выбрался из могилы, забросал нечеловеческие останки землей и побежал к сейнеру.

Взбежав по трапу на палубу, Марк бросился к рубке и рванул на себя дверь. Не найдя деда, поспешил к лестнице. Съехал по ступеням в жилой отсек, в три шага пересек коридор, заглянув по пути на камбуз, и влетел в дедову каюту. Никого.

– Гле-е-еб! – Марк снова выбрался на верхнюю палубу и стал метаться по ней. – Гле-е-еб!

Он не знал, что скажет деду, как заставит его рассказать об останках на утесе, но желание узнать правду об острове, старике и о том, что произошло в то лето, когда ему было восемь лет, клокотало буйной штормовой волной.

Между криками Марка пролилось тихое вытье, то самое, из воспоминаний о пещере, из сна, что терзал его неделю назад. Только теперь необъяснимо чарующая и отталкивающая песня-вой, похожая то на гулкие стенания, сродни китовому зову, то на высокочастотный вопль, будто идущий из-под воды, то на убаюкивающее журчание морских волн не была иллюзорной. Она действительно звучала, пробуждая в Кае животную похоть. И он шел через палубу, влекомый диковинным напевом, издаваемым нечеловеческим голосом.

Песня-зов привела его к будке, что возвышалась позади трюма для рыбы. Он отворил дверь, ведущую в машинное отделение – второе место на сейнере, куда дед не дозволял ему ходить, – и дух перехватило от чародейского звука, поднимающегося из глубин судна. Марк почуял тонкий аромат, ласкающий прохладой моря, пьянящий солоноватым мускусом и волнующий свежестью вербены. Он шагнул в тамбур, спустился по отвесной лестнице в темноту, растекшуюся по дну сейнера осьминожьими чернилами, и оказался по щиколотку в холодной воде.

Пение оборвалось.

– Кто здесь? – спросил Марк, доставая из кармана фонарик.

Из толщи мрака, совсем рядом, донесся мягкий смех. Следом – тихий хлопок.

Марк включил фонарик, и свет залил пустующее машинное отделение: трубы срезаны, провода оборваны, пол содран, стены обросли ржавчиной и морскими гадами. В днище корпуса зияла дыра, через которую приходила и уходила вода во время приливов-отливов. У противоположной стены лежала вытянутая глыба длиной в два человеческих роста, на ней гнездились колонии живых зубов – вездесущих морских желудей. Плоская покатая поверхность камня ребрилась наростами, похожими на слабые накаты волн у пологого берега в штиль. На боках глыбы обосновались анемоны и актинии, а нижняя выпуклая часть зарылась в песок, нанесенный в днище сейнера водой.

В камне, облепленном морской живностью и водорослями, Марку мерещились очертания чего-то до боли знакомого…

Склизкий ужас обездвижил его. Не в силах пошевелиться, он вытаращил глаза и наблюдал, как глыба с влажным хлюпом чуть приоткрылась, подобно шкатулке. В образовавшуюся щель пролезли неимоверно длинные полупрозрачные пальцы с перепонками, обхватили край верхней толстостенной створки и стали ее поднимать.

Манящий запах усиливался, одурманивал феромонами, взвинчивал либидо пораженного страхом Марка.

– Жемчустрица… – прошептал он, увидев женоподобное существо в раскрытой раковине. И вспомнил. Все вспомнил.

Внутри белоснежных стенок моллюска, переливающихся легкими радужными оттенками, нежно урчала и томно стонала хозяйка раковины. В сравнении с человеком она была огромной. Кожа ее сияла перламутром, тело пропускало свет, и все внутренности и кости женщины-устрицы легко просматривались со всех сторон. На большой гладкой голове вращались громадные глаза-яблоки, люминесцирующие желтым цветом. Задранные ноздри отмечали приплюснутый нос. Вытянутая и заостренная широкая пасть щерилась длинными стекловидными зубами.

Тело женщины-устрицы соблазняло дородной грудью и упругим животом, от которого по глубокому ложу, выстланному перламутром, растекались желеобразные складки жабр и молочной мантии с черной окантовкой по краю. Она тянула к Марку руки, и на предплечьях поднимались игольчатые гребни, похожие на рыбьи плавники.

Тогда, в детстве, Марк нашел в пещере такую же женщину-устрицу, только глаза у нее светились синим, а гребни на ее руках тянулись от ключиц до кистей, – теперь он понял, кто лежит в могиле на утесе. И понял, почему его всегда тянуло на остров. Не дед ему был нужен, а она – жемчустрица (это ее он так называл). Но его убедили: нет никакой женщины в раковине моллюска. Он ее выдумал, поверил в нее, облек в плоть. И так настойчиво взрослые требовали отказаться от фантазий, что мозг мальчика уничтожил почти все воспоминания о лете на острове в северном море.

Нестерпимое желание близости заставило Марка, затравленного благоговейным страхом, скинуть одежду и подойти к раковине. Женщина-устрица игриво дотронулась до его эрегированного члена. Он вздрогнул от холодного влажного прикосновения, и по телу скатилась волна мурашек.

Она взяла его за руку и потянула к себе. Марк сунул фонарик в обрезок трубы, торчащий из стены сейнера, забрался в раковину и лег на ослизлую мягкую мантию. Женщина-устрица нависла над ним и стала нежно гладить его по щекам, губам, лбу, волосам… Он смотрел в ее огромные выпученные глаза и тонул в их люминесцентном сиянии, словно рыбешка, парализованная ядом.

Женщина-устрица окутала Марка мантией, прижалась к его паху полными грудями и принялась елозить ими вдоль члена. Ее мягкие и невесомые движения постепенно набирали силу, пробуждая в Марке сладострастный жар, от которого тело покалывало мириадами иголочек, будто его облепили морские ежи.

Ее ласки становились грубее и быстрее, приближая Марка к пику наслаждения. И от предвкушения надвигающегося экстаза у него перехватило дыхание, онемели пальцы и глаза закатились под веки.

Марк выгнулся и замер. Мышцы скрутило судорогой, семя вплеснулось в мантию женщины-устрицы, и шквал невыразимых ощущений, каких он прежде никогда не испытывал, обрушился на него, подобно цунами. Он задрожал, стуча зубами, и обмяк.

В объятиях морской девы чувства Марка остыли, мысли заледенели, страхи канули в бездну, память притупилась, тревоги ушли. Он лежал, перемазанный ее слизью, равнодушный, холодный, апатичный.

Солнце подобралось к горизонту. Медные лучи золотили море, невозмутимое и равнодушное ко всему бренному. Безветрие словно лишило остров дыхания. Тишина раздулась куполом медузы и поглотила мир.

Марк сидел на палубе, привалившись спиной к стене рубки, и разглядывал свои руки. Бархатистая гладкая кожа отливала едва заметным перламутром и пахла морем и устрицами. Он чувствовал себя обновленным, сильным, несокрушимым и… отрешенным. Память выцвела, эмоции высохли, душа очерствела. Мир потерял смысл, да и жизнь потеряла смысл. Теперь он хотел только обладать Ею.

Послышались скрип металла и шаркающие шаги – по трапу поднимался дед. Походка его утратила твердость, лицо пожухло, прежний колючий блеск в глазах померк. Он весь скукожился, но все еще бодрился. Хотя ему явно не хватало объятий женщины-устрицы.

– Сходил тут, гребешков набрал, – примирительно начал старик, взойдя на палубу. – Ты, кажется, любил их маленьким?

Марк не ответил.

– А помнишь, как мы вместе сделали воздушного змея и запускали его на утесе?

Марк снова промолчал. Дед подозрительно сощурился и спросил:

– С тобой все в порядке?

– Лучше не бывает.

– Ты это… Давай не дуйся на старика. Ну повздорили… Всяко бывает.

Марк встал, схватил деда за руку, посмотрел в его тусклые глаза и сказал:

– Я знаю, как ты добываешь жемчуг.

Он выгреб из кармана горсть жемчужин и высыпал их в широкую старческую ладонь.

– Опять ходил в мою каюту?!

– Нет. Спускался в машинное отделение.

Дед, переменившись в лице, отбросил ведро с морскими гадами и замахнулся. Жемчужины выпали из его ладони и часто застучали по истертым половицам палубы.

– Сучонок!

Он попытался ударить внука, но Марк без труда перехватил его руку и намертво сжал ее:

– Слушай сюда. Я не уеду, нравится тебе это или нет. Хочешь – проваливай, хочешь – оставайся. Мне все равно. Но эта тварь внизу теперь моя!

Отпихнув деда, он пошел к машинному отделению.

Его догнал надрывный вопль:

– А-а-а-а!

Не успел Марк обернуться, как дед прыгнул ему на спину и крепкой рукой оплел его шею, зажав ее в сгибе локтя. Он закрутился, пробуя сбросить старика, но тот вцепился в него, точно спрут, не давая ни шанса. Отрезанный от воздуха, Марк засипел. Перед глазами расплывались темные круги. В ушах звенело. Тело наливалось слабостью. Он оступился, потерял равновесие и рухнул на спину. Дед крякнул – руки расцепились.

Резкий вдох обжег легкие Марка. Пошатываясь, он быстро поднялся и приготовился бить.

Дед распростерся на груде металла, срезанного в машинном отделении. Он тихо простонал:

– Она моя! – И попытался встать, опираясь на руки. Из его спины вылез окровавленный штырь. Не удержавшись, старик завалился на бок и замер.

Марк смотрел на растекшееся красное пятно на кофте деда, на рубиновые капли, что срывались с намокшей ткани, и, держась рукой за саднящее горло, выдавил:

– Сволочь.

* * *

Графитовые линии плавно ложились на бумагу, складываясь в мальчика с вьющимися волосами. Он сидел на краю раковины гигантского моллюска, и женщина-устрица гладила его по голове. Вокруг поднимались округлые своды пещеры, а их отражения рябили в тонком зеркале воды.

Хлопнула дверь, зачастили шаги. Глеб оторвал карандаш от бумаги и посмотрел на лестницу. Марк спустился на нижнюю палубу с полными ведрами угля. Он поставил их у печи, открыл топочную дверцу и закинул в пылающее жерло пару лопат антрацитовых камней. После снял тулуп и зашел на камбуз.

– Чай будешь? – предложил Марк из-за стены.

– Давай, – ответил Глеб. – Как там наверху?

– Штормит.

– Черт! – раздосадованно буркнул старик.

Марк сел за стол рядом с Глебом, поставил перед ним горячую кружку чая и спросил:

– Что рисуешь? Опять то же самое.

– Чаще других дней вспоминаю и проклинаю тот, роковой, когда ты вошел в эту чертову пещеру. Сам бы я в жизни туда не сунулся из-за…

– …из-за боязни подземелий, – повторил Марк в один голос с Глебом. – Помню.

– Прости, каждый раз пересказываю тебе одно и то же, будто в силах что-то изменить.

– Если тебе так проще, валяй. Меня не напрягает.

– Не проще. Просто бичую себя за то, что не уследил за тобой и ты нашел Синеглазку. Будь я тогда рядом, ты бы в жизни там не оказался. Увел бы тебя, и дело с концом. Ты ж ведь ее зов расслышал из самых подземелий, а мне с такого расстояния их песни что мертвому припарки – малость тугоух. – Глеб немного помолчал, потом тяжело выдохнул и спросил: – Она меня простила?

– Что?

– Аня… За то, что бросил их с матерью…

– Мама простила. А вот бабушка…

– Ну, та бы никогда не простила. Гордая.

– Даже в то лето, когда меня домой привезли чужие люди, а ты перестал выходить на связь, – с обидой сказал Марк, – мама тоже тебя простила. Я говорил ей, что ты спутался с жемчустрицей. А она решила, что у тебя тут женщина поселилась, и не хотела вам мешать.

– Бедная моя девочка. – На глазах Глеба навернулись слезы. – Уезжай. Иначе всю жизнь будешь прозябать здесь один. Как я.

– Я же сказал: это больше не обсуждается! – В глазах Марка вспыхнул гнев, на скулах заходили желваки.

– Извини. – Глеб отступил и чуть погодя сказал: – Поздно уже… спать пора. Отнеси меня в кровать, пожалуйста.

Марк поднялся, взял старика на руки и понес в каюту. Штырь, повредивший полтора года назад позвоночник Глеба, лишил его чувствительности ниже пояса.

Уложив старика на кровать, Марк дотронулся до пуговиц на его рубашке. Глеб остановил внука:

– Не надо, сам разденусь. Иди, отдыхай.

– Как скажешь.

Марк закрыл дверь. Каюта погрузилась во тьму. Глеб лежал и вспоминал, как потерял страх перед подземельем и мчался в пещеру к синеглазой женщине-устрице; как в ее объятиях стиралась память и он забывал свое прошлое, своих близких – оставались лишь нечеткие картинки; как годами жил и дышал Синеглазкой; как хоронил ее на утесе; как горевал по ней и не находил себе места, словно пес, потерявший хозяина, и сам не понимал, отчего так сильно плачет: то ли из-за жадности – остался без прекрасных жемчужин; то ли из-за похоти – ни с одной женщиной он не испытывал такого наслаждения. После смерти Синеглазки он обходил пещеру стороной, пока не вспомнил про гигантскую пустующую перламутровую раковину, которую можно было распилить и продать. Влекомый легкой наживой, он снова вошел в приземистый тоннель и по пути к подземной галерее нашел двустворчатого моллюска размером с колыбель, внутри которого маленькое человекоподобное существо, похожее на Синеглазку, хлопало желтыми очами, держало в ручонках рыбу и жадно поедало ее. Глеб отнес раковину на сейнер и забыл о своей скорби.

Когда все звуки в железном доме-судне стихли и слышны были только гул ветра и шипение волн, Глеб сел в кровати, спустил ноги на пол, сунул их в сапоги и встал. Чувствительность вернулась к нему несколько месяцев назад, но Марку он ничего не сказал. Знал, внук не обрадуется.

Ходил Глеб еще неуверенно, и сил пока хватало, чтобы самостоятельно перемещаться по жилому отсеку. Но сегодня он решил, что больше ждать не будет и пойдет дальше.

Глеб достал из шкафа заранее подготовленную сумку, перебросил ее через плечо и вышел из каюты.

В коридоре он замер у двери Марка и прислушался: вроде ни звука. После подковылял к вешалке, стянул тулуп и, согнувшись под тяжестью овечьей шкуры, стал на карачках взбираться по лестнице.

Наверху его встретили кромешный мрак и вьюга, обсыпающая колючей крупой. Рядом ревело скрытое тьмой море (здесь, на юго-востоке, оно никогда не замерзало), обрушивая лихие волны на скалы и сейнер. Он достал из сумки фонарик и включил. В пятне света мельтешили полчища снежинок, и дальше вытянутой руки не было видно ни зги. Глеб осторожно пошел вперед – палубу покрывала корка льда.

Проходя мимо трюма для рыбы, в котором теперь хранился уголь, он по-хозяйски проверил, хорошо ли Марк закрыл грузовой отсек.

Ветер толкал то в спину, то в грудь. Сапоги разъезжались на льду. И время от времени обжигающие соленые брызги окатывали с головы до ног. Глеб упрямо шаркал крохотными шажками, держась за хлам, приткнутый к бортам сейнера.

Поскользнувшись на обледенелых половицах, он рухнул и больше не поднимался. Ребра обдало нестерпимой болью – вдохнуть было страшно.

Собравшись с силами, Глеб встал на четвереньки и пополз. Главное – не останавливаться!

Он добрался до будки за рыбным трюмом и злобно выдохнул:

– Сучонок!

На двери, ведущей в машинное отделение, висел замок.

Глеб огляделся, подобрался к груде железок, нашел подходящую, не сильно вмерзшую в палубу и достаточно тяжелую трубу, выломал ее изо льда и вернулся к будке. Он сунул фонарик в карман сумки, крепко сжал обеими руками отпиленный кусок трубы и стал лупить им по дужке замка.

Несколько хлестких ударов, и дверь отворилась.

В нарастающем возбуждении Глеб сбросил намокший отяжелевший тулуп и спустился по лестнице в машинное отделение.

Он стоял по пояс в ледяной воде. Пробирающий жгучий холод сковал мышцы, тугой крепкой болью обвил кости, крупной дрожью вытрясал тепло из дряхлого тела. Обвисшая кожа вздыбилась пупырышками. Зубы выбивали звонкую дробь. Под ребрами лихорадочно стучало, легкие короткими частыми рывками хватали воздух.

Не сводя глаз с гигантской устрицы, лежащий у стены в свете фонаря, трясущийся Глеб сбросил сапоги, стянул мокрые штаны и трусы, снял рубашку вместе с футболкой и снова повесил сумку через плечо.

Он подошел к моллюску, протолкнул пальцы в щель между створками и изо всех сил потащил половину раковины вверх.

Жемчужница нехотя раскрылась.

Глеб вожделенно уставился на женщину-устрицу, спящую на перламутровом ложе. В глубине ее полупрозрачного тела, пронизанного светом, билось холодное сердце, тянулись бледно-фиолетовые ниточки сосудов, белели молочные кости. Крупные руки женщины-устрицы прятались в складках глянцевой мантии. Между пышных грудей лежала серебряная русалка с драгоценной переливающейся бусиной под хвостом. Глеб сразу узнал кулон, который много лет назад подарил дочери Анне.

Сверху донеслись шум и гневные крики Марка.

Глеб торопливо забрался под раковину моллюска и улегся на мягкую студенистую мантию. Женщина-устрица заворочалась, громадные веки задрожали, и низкий гулкий стон выскользнул из огромной рыбьей пасти, будто морской деве снилось что-то неприятное. Старик одеревеневшими руками достал из сумки нож, примерился и чиркнул лезвием по ее горлу.

Бледно-розовая водянистая кровь полилась широким потоком, заливая шею и грудь женщины-устрицы. Она распахнула удивленные глаза, схватилась за горло, посмотрела на окровавленную руку и закричала. Но вместо мощного голоса вырвались булькающие хрипы.

Женщина-устрица вскочила, отпрянула от дрожащего Глеба и вперилась в него люминесцирующими желтыми глазами. Кровь стекала по ее тугому животу, омывала жабры и мантию.

– Желтоглазка… – улыбнулся Глеб.

С клокочущим ревом она длинными пальцами оплела его голову, разинула пасть и вгрызлась в морщинистое лицо. Раковина захлопнулась.

Нестерпимая безумная боль впилась в Глеба, разошлась сокрушающей волной, оборвала дыхание, с громким хрустом раздробила череп. Он взвыл, чувствуя, как его глазницы, скулы, челюсть крошатся под ее бесчисленными тонкими зубами.

Снаружи кричал Марк, обсыпая затворенную раковину градом ударов.

Горячая человеческая кровь смешивалась с холодной кровью моллюска. Глеб умирал в объятиях бездыханной женщины-устрицы, и в угасающем сознании теплилась последняя мысль: и ни дня бы не исправил в этой чертовой жизни…

Дмитрий Лопухов

Моя Калерия

Ее звали Калерия. И среди подобранных приложением девушек она была самой некрасивой. Но мне все равно очень понравилась, и когда после короткой переписки Калерия назначила мне встречу в парке, я обрадовался.

С красивыми людьми мне не везло.

Моя первая привязанность была самой милой девчонкой в классе – она встречалась со мной три дня; хотела позлить бывшего. Меня тогда поколотили.

Победительница институтского конкурса красоты заняла у меня большие деньги, но так и не вернула. И прислала страшных мужиков, чтобы я забыл о долге.

Сослуживцы говорили, что наша начальница – «твердая восьмерка с плюсом». Она списала на меня растраты, и я вылетел с работы. Чуть под уголовное дело не попал. Спасла мама.

Моя красавица-супруга постоянно ездила в командировки, – оказалось, каталась по экзотическим странам с любовниками. Адвокат жены – она наняла адвоката по разводам, как в иностранных фильмах, – был чемпионом по бодибилдингу, попадал на обложки городских журналов и всеми признавался писаным красавцем. Они отсудили у меня квартиру. Папу уже отправили на пенсию, а мама заболела – помочь мне не смогли.

Еще меня предали и перестали слать фотографии пивнушек друзья.

Поэтому к красивым я относился плохо. И сам я не был, как говорила жена, Аполлоном: волосы жидкие, плечи узковатые, ноги кривые, худой (по мнению жены, как вобла), с огромным носом, лопоухий, еще и лицо все с детства изрыто оспинами. Но когда я хорошо зарабатывал и щедро на всех тратился, красивые люди вокруг так и увивались. Ну а едва переехал в разваливающуюся малосемейку и зажил на родительскую помощь, вся эта красота от меня тут же отвалилась, как потравившиеся клопы.

Про клопов – это папа придумал.

А еще он говорил, будто все беды от того, что я слишком доверчивый и бесхитростный, но я все-таки думал, что из-за подлости красивых.

По пути в парк я нашел две новые пивные вывески: «Пивзалей» и «Пивковая дама». Пиво я вообще не пил, но названия пивнушек коллекционировал много лет. Шел и думал, как обрадую Калерию своей подборкой. Начну с «Пивного гнома», потом будут «Тренер по пиву», «Луи Пивтон» и «Импивотрица», а закончу баром «Сосидр». Больше рассказывать было нечего – шутки запоминать у меня не получалось, в кино я плохо разбирался, музыкой не увлекался. Любил историю, но беседовать о ней не умел.

Я шагал по пустынной улице и систематизировал в голове, как, что и когда стану говорить. Но едва увидел Калерию, как все заготовки и пивнушки сразу позабыл.

Вживую она понравилась мне даже больше, чем на фото.

Калерия была невысокой. С короткими ногами и мощными икрами. Ступни были длинные, длиннее моих. На лицо как будто немножко сонная – про таких в моем детстве говорили, что их пчелки покусали. Коротко подстриженная. Юная, двадцати лет.

Мы сели на скамейку, и мне даже не пришлось ничего говорить. Она все сразу взяла в свои руки:

– Расскажи, ты слышишь такие, знаешь, еле уловимые звуки, которые другие не слышат? В картинах тебе интересует все изображение или только мелкие детали? Тебе легко вернуться к прерванному занятию? А в книгах тебе легко понять, какие у персонажей намерения?

Вопросов было много, и я отвечал честно. А зачем врать? Может, у молодежи так принято знакомиться, чтобы сразу все друг про друга понять.

Я только раз ввернул под случай пивнушку. Когда Калерия спросила, бываю ли я поглощен чем-то одним настолько, что теряю из виду остальное, я рассказал ей про питерский бар «Пивопоглотитель». Калерия улыбнулась, тут я совсем расслабился, и мы быстро все вопросы добили.

Потом пошли гулять. Посидели у фонтана и посмотрели на уточек (их было пять). Я собрал волю в кулак и спросил у Калерии, зачем у нее такое интересное имя.

– Так звали жену писателя Александра Волкова. Знаешь такого? – Я покачал головой. – «Волшебник Изумрудного города», «Урфин Джюс», нет? А я с детства обожала. Особенно «Желтый туман» – там про великаншу Архану. Она по сюжету плохая, но я за нее ужасно болела. И вот когда Архана в финале проиграла и спрыгнула с утеса, я так расстроилась, что неделю не могла ни есть, ни спать. – Калерия помолчала. – А потом я придумала новую концовку, где великанша победила и стала править Изумрудным городом.

Калерия вдруг как-то очень внимательно на меня посмотрела, будто хотела что-то вычитать в моем лице. Я не придумал, как реагировать, занервничал и просто кивнул.

– А еще, – продолжила она как ни в чем не бывало, – если в моем имени поменять местами две буквы, то получится самый таинственный регион России.

Я опять не понял, потому что плохо знал географию, и на всякий случай улыбнулся.

– Там есть загадочная гора Воттоваара, вокруг все деревья скручены в узлы. А еще много камней, лежащих на странных ножках. Люди давно не могут понять, что за великан их так положил. – Калерия снова помолчала. – А у некоторых камней совершенно гладкая поверхность, словно их десятки или даже сотни тысяч лет назад кто-то огромный порубил исполинским лезвием.

– А в Кирове есть бар с названием «Пивная рубка», – сказал я.

– Дедушка шутил, что если в центр меня добавить «ва», то я стану любимицей Буденного. До сих пор понятия не имею, кто это.

Буденного я знал. Поэтому мысленно встроил «ва» в центр «Калерии», получил «Кавалерию» и посмеялся от души.

Мы немного погуляли, потом стало холодать, и мы расстались, уговорившись встретиться еще.

По дороге домой я зашел в библиотеку и взял «Желтый туман». Весь вечер наводил порядок в своей крошечной квартирке – я это делал каждый день, хотя там и пачкаться было особенно нечему, – а потом прочитал книгу.

Она мне показалась детской, но все равно заставляла о многом подумать. Я представил великаншу Архану с лицом Калерии и попробовал вообразить, как бы она правила Изумрудным городом. Так и заснул.

Мне снились желтый туман и бродящие в нем гигантские фигуры. Еще – что я плаваю в этом тумане, ищу Калерию, а с неба гремит страшный голос. Калерию я так и не нашел и проснулся со слезами на глазах.

* * *

Мы снова встретились в парке. Калерия опять задавала мне вопросы, на этот раз сложнее:

– Бывало ли такое, когда тебе говорили, что ты сказал невежливые слова, хотя тебе казалось, что ты вежлив? Кажутся ли тебе красивыми длинные числа? Когда ты беседуешь по телефону, ты четко знаешь, что настала твоя очередь говорить?

Я радовался повысившейся сложности вопросов – это означало, что Калерии я становился интересен. Когда опрос закончился и мы опять погуляли у фонтана, я съел сахарную вату, а Калерия – яблоко. Мы посмотрели на птиц (их было семь), и я попытался завести разговор про Архану и «Желтый туман». Но сегодня Калерии это почему-то оказалось не очень интересно.

– Японский поэт и эссеист Камо-но Темэй описывал землетрясение одна тысяча сто восемьдесят пятого года как величайшую катастрофу в истории мира, – сказала она. – Он писал, что разверзалась земля, рассекались скалы, не устоял ни один дом и храм, все разрушилось.

– Страшно.

Я представил себе, что рушатся здания и под нами трещит земля.

– Нет, – качнула головой Калерия. – Сейчас мы знаем, что это землетрясение было совсем не грандиозным, а урон от него оказался небольшим. Просто сознание поэта соответствовало эпохе: упадок государства и буддийского учения, междоусобица. Катастрофа в головах преувеличила силу природного катаклизма.

Она рассказывала про японского поэта немного отстраненным и каким-то механическим голосом, будто вкручивала знания в мою голову. Мне это не нравилось. Но мне нравилась Калерия, так что я слушал и терпел.

– Я думаю про все это, и мне кажется, что то, о чем нам рассказывают эссеисты, ученые, историки – особенно историки, – пропущено через фильтр, искажено и переврано.

Калерия подняла на меня взгляд. Ее покусанное пчелками лицо было без косметики, волосы лежали очень просто – мне такая естественность показалась непривычно честной.

– Люблю историю. Нет, – поправился я, – не люблю, а иногда про нее читаю.

Хотелось сказать, что упорядоченность и неизменяемость событий прошлого меня успокаивают, но я вспомнил про этого ее японского эссеиста и задумался.

Мимо нас, держась за руки, пробежали два малыша в разноцветных курточках. Я улыбнулся, потому что знал: детям всегда следует улыбаться. А Калерия не удостоила их взглядом.

– Хорошо, что любишь историю. – Она положила мне руку на плечо, и я затрепетал: это был наш первый тактильный контакт. – Тогда, может быть, ты знаешь, что на картах до шестнадцатого века нет пирамид? Только маленькие, вроде пирамиды Цестия в Риме. Есть крепости, башни, даже животные, а великих африканских пирамид нет.

– А почему? – спросил я. Мне опять стало тревожно.

– Кто знает. Может, такой странный огромный объект почему-то не привлек никого из средневековых картографов и путешественников. А может, потому что их построили уже после того, как нарисовали эти карты. Построили для совсем отличных от хранения мумий целей.

Калерия опять, как и днем ранее, посмотрела прямо на меня, и я затрепетал: она точно знала ответ, в ее глазах было чудовищно много мудрости. Я не понял, как такое возможно. Ей ведь всего-то двадцать.

Никто и никогда так на меня не смотрел, ни бывшая жена, ни родители.

Вечером я навел порядок. Потом лежал на кровати и рассматривал полки с книгами. Это были энциклопедии, сохранившиеся с детских лет, и книги по истории войн.

Неужели, думал я, в них сплошная ложь? А потом понял: почему нет? У них красивые обложки, а за красотой всегда прячутся подлость и обман.

Ночью мне снились занесенные песками пирамиды. Мимо них шли, кутаясь в плащи, солдаты Наполеона. Сперва апатичный, сфинкс вдруг как будто почуял меня, невидимого для окружающих, повел своим безглазым лицом, и я проснулся, задыхаясь.

* * *

Это было наше третье свидание с Калерией.

Мне не нравилась цифра «три», ощущал в ней лживость. Дорисовать пару линий – и это уже восьмерка. А еще она не отличается от буквы «З». Тройка среди честных цифр выглядела плохо маскирующимся шпионом, и меня это тревожило. От третьего свидания я ожидал подвохов.

Вопросов Калерия на этот раз не задавала, и я забеспокоился: вдруг она потеряла ко мне интерес?

Мы прогуливались вдоль реки. Я купил у старушки кулек с сухарями, и мы бросали крошащиеся кусочки проплывающим мимо уткам (их было восемь).

– Хорошо, что они могут есть. Было бы грустно, если бы просто сидели и умирали от голода, – сказала Калерия.

Я кивал.

– Ты, кстати, знаешь, что на человека влияет его кишечная микрофлора? На все – на его поведение, здоровье, даже характер. – Слова Калерии стали для меня неожиданностью. Я-то думал, что мы опять поговорим про пирамиды, японских историков или хотя бы про книгу «Желтый туман». – Есть гипотеза, что так и было задумано. Знаешь, как фермер по-особому откармливает стадо, чтобы получить идеальную мраморную говядину.

Мимо прошла женщина с коляской. Младенец агукал, и я ему, как меня в детстве научили, улыбнулся, сделал пальцами «козу». Калерия никак не реагировала и продолжала:

– Может, и людей так спроектировали, чтобы, изменив микрофлору, менять по необходимости и их самих. Это же так просто: культивируешь с детства у группы одни бактерии, и эти люди – идеальные помощники. Другие бактерии – и люди перекормленные рохли с избытком жира. Кстати, о бактериях…

– Да, кстати о бактериях! – перебил я Калерию. – У меня на компьютере есть фото бара «Пивная бактерия», папа из командировки присылал. Я могу тебе потом ее как-то передать.

– Очень интересно, – улыбнулась Калерия. Я только сейчас заметил, что у нее желтые и немного кривые зубы. От этого она понравилась мне еще сильнее – у моей предательницы-жены была идеальная белая улыбка.

А еще я увидел, что в большом нагрудном кармане Калерии лежит фломастер.

– Так вот, мы всегда полагали, что бактерии – крошки, тысячные доли миллиметра. Однако совсем недавно нашлись совершенно гигантские типы. Тиомаргарита магнифика – просто исполинша, достигает двух сантиметров, видна глазом. Она обошла все ограничения на размер прокариот и распределила по клетке десятки тысяч копий своего генома. Она буквально царица всех бактерий.

Калерия опять говорила этим своим отстраненным, зачищенным от эмоций голосом. Мне снова было от этого дискомфортно, но теперь уже поменьше. Я понял, что почему-то лучше усваиваю сказанное таким образом. Подумал, что Калерия как будто занимается моим обучением. Словно в школе.

«Но что это за учитель такой, не знающий Буденного?» – это я чуть не сказал вслух и сразу испугался своей дерзости.

Мимо нас промчались два бегуна – девушка и юноша. Очень красивые, в ярких кроссовках, с длинными мускулистыми ногами и идеальными телами. Они были в кепках и солнцезащитных очках, но я все равно отметил их прекрасные лица. С ненавистью посмотрел им вслед.

– Чего это ты? – обратилась ко мне слегка озадаченная Калерия.

Я впервые видел ее удивленной, поэтому растерялся и честно ответил:

– Ненавижу красивых.

– Напрасно. – Калерия выглядела расстроенной. – Ладно, мне пора.

Она отвернулась и пошла вдоль реки. Все внутри меня заболело и задрожали ноги. «Это все, это конец, ты все испортил, ты мусор, ты мразь, ты напрасный, ты пустота», – забились в голове слышанные ранее слова.

Калерия вдруг остановилась, развернулась, подошла ко мне, взяла за шелушащуюся сухую руку и написала на ней фломастером адрес электронной почты.

– Жду твою пивную бактерию.

Она улыбнулась и пошагала прочь.

По дороге я купил водостойкий маркер. Когда маме делали лучевую терапию, мы с папой все время их покупали, чтобы подновлять стирающиеся метки.

Маркером я обвел на руке адрес почты Калерии.

Дома я навел порядок, перекусил, а потом отправил фотографию «Пивной бактерии». Калерия ответила сразу – прислала клип незнакомой мне певицы Алсу. В нем мужчина примерно моего возраста приезжает в дом к девушке. Алсу была очень красивая, и меня это злило, но видео прислала Калерия, и я должен был себя перебороть.

Клип я посмотрел двадцать четыре раза. Чуть не остановился на двадцати трех, но тройка была ужасной цифрой, поэтому я довел до двадцати четырех. Алсу носила шерстяной свитер и носки белого цвета, и мне в конце концов это понравилось. Мужчина в клипе казался не очень красивым – не похожим на любовника моей бывшей жены и на сегодняшнего бегуна, – и это мне тоже нравилось.

Потом я лежал и думал, понять предстояло многое: гигантские бактерии, управляющая поведением микрофлора, бычки на откорм, пирамиды, историки-вруны, порубленные исполинским лезвием камни и великанша Архана. Все это было загадочным и разрозненным, но почему-то казалось, что нужен один шажок, и все упорядочится.

Я посмотрел на корешки стоящих на полках книг по истории, и меня затошнило. Понял, что хочу их выбросить. Уже полез на стул, когда задребезжал мобильный телефон.

Это был папа. Я рассказал ему про Калерию.

Он молча выслушал, а потом сказал:

– Знаешь, сын, эта девушка задавала тебе очень плохие вопросы. – Он снова помолчал. – Не сейчас и не так, наверное, надо это говорить, но боюсь, что попадаешь в беду. Понимаешь, когда ты родился, таких… Ну, вот таких, диагнозов еще не ставили. Да это и не совсем диагноз, потому что и не болезнь в широком смысле, а как бы спектр. Мы позже узнали, когда ты подрос. И мама решила не говорить никому, даже тебе. То ли сама придумала, то ли вычитала где-то…Ну, что сразу инвалидность, а это такое пятно, жизнь поломана.

Я молчал и с растущим раздражением рассматривал корочки лживых книг.

– Ну, видишь, мама была права. Тебе, смотри, сорок, и все почти нормально, мы справились. Не без эксцессов, но такие бывают и с нормальн… здоровы… ну, со всеми. И то, ну вот то, оно ведь давно уже не повторялось, верно? Не повторялось? А жена-сволочь, предатели-друзья – это почти норма же, не надо из-за этого… Знаешь, как-то нам позвонили: ты очень долго стоял у реки и считал, с каким интервалом под мостом проходят баржи. Кортеж не мог проехать, ты отказывался уходить, пока не досчитаешь. И кто-то тебя тогда назвал ненормальным. Мать страшно орала, обещала этого сгноить и снять погоны… Ох и крутая она была, правда могла снять и сгноить. Работу тебе тогда выбила. Ну, вот мамы уже нет, и я, думаю, что нужно поговорить, чтобы ты не попал в… Понимаешь, эти вопросы твоей, хм… твоей девуш…

Я сбросил звонок и добавил папин номер в черный список. Потом сгрузил с полки книги, сложил их в две хозяйственные сумки и вынес на помойку.

* * *

В следующий раз мы с Калерией встретились на лавке возле ее дома. Он мне сразу понравился – старый, с облупившимися стенами, отделанными вразнобой балконами, обклеенной полусорванными объявлениями ржавой дверью. Очень этот дом был некрасивым, а значит, честным.

Калерия все время молчала, и я запереживал: вдруг ее обидела фотография? Может, надо было отправить «Счастье пить»?

Перед лавкой паслось маленькое стадо голубей (их было пять). Я долго за ними наблюдал, а потом спросил:

– Калерия, а чем ты занимаешься?

Она как будто ждала этого вопроса:

– Я помогаю тем, кому нужна помощь.

Я подумал: а не нужна ли помощь мне? Спросил.

– Нет, тебе не нужна. Наоборот, ты сам мог бы помогать, – ответила Калерия. – Иногда ко мне заходит бабушка. Она срывает со столбов объявления, знаешь, вот эти – «Работа студентам!» или «Работа, без опыта!» – и приносит. Смешно.

Мы посидели еще чуть-чуть. А потом она сказала:

– Один из изобретателей радио, Маркони, считал, что в природе не исчезает ни один звук. И мечтал на основе своего радио собрать прибор, которым можно уловить голос Христа – услышать Нагорную проповедь. Знаешь почему?

Я помотал головой. Про Маркони и проповедь я не знал. А к Христу меня в детстве пыталась привести тетя, но ничего не вышло.

– Однажды он действительно услышал голос из прошлого. Только он все неверно понял, говорил не Иисус.

Голуби (их уже было семь) вспорхнули врассыпную. Мимо проехала велосипедистка, весело лязгнул звонком и обдала нас брызгами.

– В четвертом тысячелетии до нашей эры случилась Великая битва на поле Куру. В главном древнеиндийском эпосе Махабхарата, написанном на санскрите, говорится, что в этой битве применили оружие невероятной силы, похожее на смесь ядерного и химического. В переводе с санскрита есть ошибки – в войне участвовали великаны. Невиданным оружием был их крик. Эхо крика через шесть тысяч лет и услышал по радио изобретатель Маркони.

Мы помолчали.

– Ладно, мне пора. До завтра.

С этими словами Калерия спрыгнула с лавки, поцеловала меня в щеку и пошла к подъезду.

Лязгнула ржавая дверь, взметнулись листочки с объявлениями, а я сидел, притихший.

Дома я сделал уборку и обновил маркером на руке адрес почты Калерии.

Потом написал «Махабхарата» на одиннадцати листах бумаги. На одиннадцати, потому что букв одиннадцать. После этого слова Калерия поцеловала меня в щеку, значит, оно было важно для нас.

От папы и из телевизора я много раз слышал, что историю все время переписывают. Теперь я в это верил и сам. Японский человек все переврал. Пирамиды построили недавно. Про гигантских бактерий никто раньше не слышал, а они были. Как были и великаны – они рубили камни, кричали из радио изобретателя и сражались на непонятном поле Куру в таинственной Махабхарате.

Мир всегда казался мне странным противоречивым местом, лишенным логики и нормальных взаимосвязей. Никогда ничего не следовало друг за другом нормально. Единственное, в чем жили логика и порядок, – в войнах. А еще взаимосвязи были в движении барж, и мне нравилось на них смотреть.

И сейчас, переводя взгляд с одного листочка с надписью на другой, я чувствовал радостное возбуждение от наконец найденной логики. Бумажки были баржами. Они везли великаншу Архану, изрубленные тысячелетия назад гигантские камни, исполинские бактерии и все остальное.

А на моей щеке горел и сладко жегся поцелуй Калерии.

* * *

Калерия пригласила меня в гости.

Я не очень волновался – еще в детстве мама научила меня: если к себе зовут знакомые люди, значит, они настроены дружелюбно.

Моя бывшая жена не звала меня к себе в гости, ни разу. Я даже не знал, где и как она жила до брака.

Друзья тоже никогда не звали.

А Калерия позвала.

Я не понимал, какой купить подарок. Когда я устроился на первую работу, мама научила меня дарить мужчинам алкоголь, а женщинам цветы. Я противился: не видел в этом логики и порядка. Но мама объяснила, что мужчины – они как бутылки, крепкие, с широкими плечами, без излишеств на головах. А женщины, наоборот, как цветы, – с пышными прическами и красивые. Все, объясняла мама, тянется к похожему.

С Калерией такое сработать не могло! Волосы у нее были короткие, и сама она некрасивая. Значит, требовалось совсем другое.

Я купил ей пять пачек сухого кошачьего корма. И подобрал две пивнушки из моего собрания: «Пивеликан» и «Пивной гигант». Корм был разной формы: в виде кошечек, лапок, кружков и рыбок. С ним можно было здорово развлечься – насыпать в вазу, выбирать и сортировать. Я знал, что Калерии это понравится больше бессмысленных цветов.

Квартира Калерии оказалась маленькой, лишь чуть больше моей.

– Смотри, твоя почта цела, – показал я руку с надписью. А потом подарил Калерии кошачий корм и пивнушки. – Заметила, что оба названия с великанами?

Калерия заметила, ей все понравилось.

Она была сегодня одета непривычно – в шерстяной свитер и носки белого цвета. Я уже научился понимать, как все работает: она словно певица Алсу, а значит, я будто мужчина из клипа.

И я опять поразился, как Калерия умело со мной обращается. Она словно высыпала все важное в огромную вазу, позволяя мне самому вынимать и упорядочивать элементы подходящей формы.

Со мной никто так не делал. Я подумал, что если бы учителя, начальники с работы, жена, даже мама с папой все объясняли точно так же, то меня бы никогда не обманывали, не обзывали и не предавали.

Потом мы сели на диван, Калерия положила руку мне на бедро и рассказала, что великаны упираются головами в звезды и что их пальцы крючковатые и острые, как будто для ловли рыбы. Но на самом деле они не для рыбы, а чтобы проще рвать мягкого человека. Великаны есть почти во всех культурах и преданиях – и неслучайно, потому что они действительно существовали еще со времен зари Земли. И это они создали и культивировали человека, так же как сам человек потом вывел собак и свиней. Великаны управляли людьми голосом и добивались у них нужных качеств через кишечную микрофлору.

Она спросила, знаю ли я, что такое «Скучный миллиард». Оказалось, что это миллиард лет, когда на Земле вообще ничего, по мнению ученых, не происходило. Но на самом деле это был период расцвета великанов, заселивших суперконтиненты Колумбия и Родиния. Великаны покрыли земли пирамидами – потому что только в них накапливалась биоэнергия, позволявшая выживать без озонового слоя и кислорода.

Калерия рассказывала и поглаживала мою ногу. Другой рукой она разминала мне шею и плечи – было приятно и тепло. Я иногда осторожно касался краешка рукава ее свитера – он был колючий, и я думал, как, наверное, он кусает ей все тело. Ее короткие ноги с мощными икрами смотрелись в толстых носках очень правильно и честно.

Я знал, что историю планеты узнают через раскопки, и спросил: почему никто никогда не находил костей этих великанов? Она по-доброму рассмеялась и сказала, что люди – идиоты, они все путают и перевирают. Напомнила мне про японского поэта. Рассказала, что первооткрыватели микроволнового фонового излучения очень долго принимали его за помехи, вызванные обгадившими антенну голубями.

– Через миллионы лет, – сказала Калерия, – от человечества, от всех его космодромов и небоскребов останется слой оксидов железа и пластмассы толщиной в указательный палец. Раскопки! Ха.

А потом она рассказала, что некоторые великаны пережили свой род и тысячелетиями существовали среди людей, и скрытно, и нет. Я подумал, что это очень обидно – быть пережитым и поверженным своими творениями.

– На протяжении всех времен люди сталкивались с ними. Александр Македонский хотел сразиться с великанами, искал их по всей земле. Библейский Голиаф был жившим среди людей великаном. Святой Христофор до обретения собачьей головы был великаном. Однажды он перенес через реку Христа…

И вдруг Калерия поцеловала меня прямо в губы.

Я шел по улице, и в голове моей словно гулял ветер. Бледные многоэтажки с пустыми глазницами окон казались мне черепами вымерших великанов.

Я принялся подсчитывать окна, и тут в меня влетел крупный мужчина.

Он ел шаурму, млел и был пьян.

– Моя сладкая, какая же ты сочная, – говорил он шаурме и даже не заметил, что из-за него я свалился в грязь.

Мужчина был очень красивый. Я его узнал – любовник жены.

И меня заполнила ненависть: это ведь просто еда. Он сам как эта шаурма, его создали и культивировали с помощью бактерий непостижимые великаны. Зачем он такой красивый, что еда себе позволяет?

Я поднялся из грязи и крикнул ему вслед:

– Еда!

Он повернулся, и я понял, что это не любовник жены, а другой, чуть-чуть похожий на него накачанный мужик.

Он махнул мне рукой со свертком – из шаурмы вывалилось что-то длинное, – а после пошагал неверной походкой.

– Еда, – повторил я. – Ты еда.

* * *

Мы с Калерией лежали в кровати, за окном на откосе курлыкали голуби. Их было трое, и мне это очень не нравилось – хотелось либо разогнать, либо дождаться четвертого.

Калерия рассказывала, что великаны, как черви, и у них гидростатический скелет, то есть форма тела основана на сжатии полостной жидкости через сокращение мышечных волокон. Но голова – с большим и истинно костяным куполом. И она могла существовать отделенной от туловища. И со временем отрастить себе новое тело.

И иногда, говорила Калерия, люди встречались с оторванными, но функционирующими головами великанов. Так появлялись легенды: гигантские статуи острова Пасхи, каменные головы ольмеков, живая исполинская голова из славянских сказок.

А потом Калерия сказала:

– Представь, что ты приходишь в магазин купить колбасу…

– Я не ем колбасу, у нее страшная текстура. Я люблю гречку, картошку и хлеб.

– Я тоже не ем колбасу, только полезную сытную еду, чтобы долго быть идеальным помощником. Но это просто пример. Хорошо, ты хочешь купить хлеб. Его испекли специально для тебя, он твой по праву человека. Преступница ли продавщица, которая принесет тебе этот хлеб?

– Нет.

– Если бы я работала в магазине, ты бы считал меня плохой за то, что я продаю тебе хлеб?

– Нет.

Калерия опять поцеловала меня в губы.

Один из голубей спорхнул с откоса, их осталось двое, и мне стало спокойнее.

– Люди как будто сами понимают, что они созданы едой. Ты знал, что кости с полей сражений времен Наполеона перемалывали в муку? Для удобрений, но в голодных краях ее использовали в готовке. Миллионы тогда ели муку из сородичей и хуже себя от этого не чувствовали. Каннибализм обычен для множества культур, ведь в генетическом коде людей записано, что они еда.

Калерия запустила руку в мои волосы и начала кончиками пальцев массировать затылок. Я повернулся на бок, чтобы ей было удобнее. И вдруг увидел между стеной и кроватью мои коробки кошачьего корма. Калерия их даже не открыла.

– Как ты считаешь, кто должен править Изумрудным городом? – спросила она.

– Может быть, великанша Архана?

– Ты поможешь мне ее покормить?

– Да.

* * *

Она сказала, что нам нужно три человека. Очень обычных, простых и случайных. Мне было тяжело, потому что «три» – отвратительная цифра. Но как я мог спорить с Калерией, ведь она знала все, а я пока что ничего.

Я целый день ходил по городу – был там, где мы впервые встретились с Калерией. Шел мимо дома родителей. Посчитал проходящие под мостом баржи (пять). А потом нашел бар «Пиво».

Просто «Пиво».

У бара было три небольших окна, рядом с ним стояли три скамейки с тремя урнами.

Над баром горели зеленым светом электронные часы.

Я убил вышедшего из бара «Пиво» человека, когда часы показывали два ночи – как мы с Калерией и договаривались. Он шел с пакетом, завернул к аллее, и там я ударил его кухонным ножом в живот. Ударил и заткнул человеку рот.

Он попытался отодвинуть мою руку, и я испугался, что размажется почтовый адрес Калерии. Поэтому мне пришлось бить еще и еще. Человек выронил пакет – на землю посыпались пластиковые бутылки.

Над нами внезапно пролетели, хлопая крыльями, несколько птиц. «Шестьдесят семь, шестьдесят восемь, шестьдесят девять…» Числа меня успокоили.

Мама в детстве научила меня варить гречку, потому что это самая полезная еда и у нее нет своего вкуса. Она может стать какой угодно, все зависело от соуса и мяса. Когда я бил человека в живот ножом, не чувствовал ничего. Будто совал ложку в безвкусную гречневую кашу.

У гречневого человека было старушечье лицо. Безбородое и безусое, сморщенное, как сваренная в мундире картошка, которая долго лежала на воздухе. Меня расстроило, что человек некрасивый.

Я твердо решил, что следующим добуду красивого.

Калерия приехала на большом внедорожнике, мы погрузили тело в багажник и закидали его хламом.

– Тебя никто не видел? Ты оставил дома телефон? Ты был в перчатках? Ты молчал? Ты не снимал медицинскую маску? Ты надевал на обувь бахилы?

Калерия спрашивала, а я кивал, обиженный.

Мы ведь столько раз все оговорили, а я никогда не нарушал данного слова. Папа считал меня доверчивым, бесхитростным и, кажется, больным, но я просто был честным и ненавидел лжецов и предателей.

– Хозяин машины давно умер, – пояснила Калерия, когда успокоилась. – Я помню, как ты кормил уток, ты добрый. Знала, что на тебя можно положиться. Но все равно волновалась, понимаешь.

Она поцеловала меня, но что-то в этом поцелуе было холодное и бесчестное.

И тут я увидел, что Калерия накрасила глаза и обвела помадой губы.

* * *

– Почему решил добывать человека именно здесь? – спросила Калерия.

Мы сидели в скверике у дома, где я прожил много лет с предательницей-женой. Я сыпал из кулечка крошки на асфальт, вокруг них прыгали воробьи (их было семь). Рядом с нами возвышалась громадина Центра ракетного двигателестроения, со всех сторон с него свисали блоки кондиционеров.

Я указал на здание.

– А, вижу, поняла, – кивнула Калерия. – Умирающего великана облепили уродливые грибы. Пойдет. Во сколько?

– Пока не знаю, – ответил я.

Калерия странно на меня посмотрела. Сегодня она смыла косметику и стерла помаду. Стала обычной, заспанной и покусанной пчелками Калерией.

Но что-то в ней все равно неисправимо поломалось.

– Когда мне подъезжать?

– Я наберу из вон того таксофона.

Протянул руку, чтобы показать. И испугался, что Калерия заметит, что ее электронный адрес стерся, ведь я перестал его подновлять.

Она не заметила.

– Может, лучше по-старому? – спросила она и потянулась к моим волосам. Я помотал головой.

– Ну, как хочешь, – сдалась Калерия.

Любовника жены я ударил, когда он выходил из машины. Его красивое лицо на мгновение сделалось звериным, глаза налились кровью. Мне стало неприятно, и пришлось ударить еще.

Кроме гречки мама научила меня готовить картошку. И сейчас ощущения были такие, словно я протыкал клубень ножом – проверял, доварился ли он до конца. Проверок вышло три – из-за этого ударил и в четвертый раз, хотя человек уже умер.

На соседней машине сидел и смотрел на нас жирный голубь. «Семьдесят четыре».

Я с трудом подтащил тело к мусорке и закидал кусками картона. Потом дошел до автомата и позвонил Калерии.

Добытый человек ей очень не понравился.

– Я же говорила, что должны быть случайные, никчемные, ненужные люди. А этот, посмотри, он же Аполлон. Боже, да его на обложку журнала можно, такого точно сразу хватятся!

Калерия кричала, и слова ее были мерзкими.

Я не мог поверить, что она так быстро испортилась. Я пытался вспомнить, как мы сидели в парке и на лавочке, как она встречала меня в вязаном свитере и носках, как мы гуляли и как она меня учила. Но перед глазами всплывало накрашенное лицо, и мне делалось больно.

* * *

Бывшую жену я зарезал, когда она шла через лесополосу. Маску и капюшон надевать не стал.

– Прости-и-и… – провыла она и затряслась.

Нож я воткнул пять раз: в живот, в грудь, в шею, еще раз в живот и в глаз. Из-за глаза она наконец перестала быть красивой.

В кустах громко закричала невидимая ночная птица. «Семьдесят девять».

Калерии я позвонил со своего телефона.

Она была очень недовольна тем, как я добыл этого человека. Но потом успокоилась и сказала, что уже без разницы.

Мы положили тело к двум другим – они уже плохо пахли – и поехали.

– Куда? – спросил я.

– В Карелию, – ответила Калерия.

Ехали мы очень долго. Успел наступить день, потом началась новая ночь.

Мы проезжали через маленькие города, и в одном я видел пивнуху «Вечерний пивосос». Думал сфотографировать, но Калерия не захотела останавливаться.

Мы много еще чего видели. Я считал поезда, заброшенные остановки и поля.

Иногда я засыпал, просыпался, а Калерия упрямо вела машину, не прерываясь на отдых. И говорила.

Она рассказывала, что пирамиды построили, когда Наполеон вторгся в Африку – полководец мечтал исцелять в них умирающих великанов, чтобы потом использовать их голос. Пирамиды пытались возвести такими же, как те, что покрывали суперконтиненты протерозоя. Не получилось.

Калерия говорила и про другие пирамиды – всегда и везде это были попытки исцелить великана. И всякий раз они терпели неудачу.

– Миссионер Джон Чау полагал, что на Северном Сентинельском острове живет Сатана, – сказала она, когда мы проезжали по длинному автодорожному тоннелю. – Сентинельцы столетиями оберегают свои земли от чужаков – осыпают стрелами, убивают всех, кто приближается к границе. На спутниковом снимке остров выглядит как небольшой зеленый плевок. Считается, что под ним может быть скрыта пирамида.

Я считал сидящих на проводах птиц. Их было очень много, я уже досчитал до двухсот сорока.

– Несколько лет назад сентинельцы убили Джона Чау, когда он пытался высадиться на берег. Тело миссионера не нашли. – Она помолчала. – Я думаю, что аборигены прячут на острове вовсе не дьявола.

Птиц было двести пятьдесят пять.

– Гибель даже миллиона человек с космической точки зрения ничто. Никак не повлияет на жизнь Вселенной. Как не повлиял бы взрыв на птицефабрике. Потому что мы корм. Мы придумывали богов, которые за нами наблюдают, нас любят, воспитывают и награждают, а на самом деле боги нами питались, и теперь почти все они мертвы. – Калерия всматривалась в дорогу. Птиц стало двести девяносто девять, я решил не доводить до трехсот и перестал считать. – Мы едем к горе Воттоваара. Под ней – пирамида. Там живет Архана.

* * *

Мы носили добытых людей к входу в пещеру. Теперь я понял, зачем Калерия меня приручила – одной ей было бы всех не дотащить.

– По всему миру, – рассказывала Калерия, тяжело дыша, – находят сети борозд в скальной породе. Борозды очень глубокие, многим под десять тысяч лет. Ученые не знают, как их делали.

Я молчал.

– Мисрах Гар Ил-Кбир на Мальте, Апшеронская каменная колея в Азербайджане. Их прорубали великаны, чтобы люди потом могли о них позаботиться. Перемещать на колесницах, подвозить еду. Неизвестно, кто и как построил тут, под горой, пирамиду, но это было чудовищно давно. Раньше, чем в Мальте прорыли борозды, раньше, чем появились статуи острова Пасхи и каменные головы ольмеков.

Мы несли тело моей бывшей жены. Черный целлофан возле ее лица расползся, мясистая дырка на месте глаза полнилась чем-то коричнево-желтым. Я никогда не видел мою жену настолько некрасивой.

– Огромные разрезанные камни и сейды – это все остатки стройматериалов. Вообще я думаю, что иногда великаны сами строили пирамиды впрок, потому что у людей не получалось правильно. Ну, знаешь, как дети делают для игры фанерный домик – в нем нет электричества, нет водопровода, канализации и отопления…

Три тела лежали рядышком, и это было просто отвратительно. Поэтому, когда Калерия нагнулась зашнуровать ботинок, я достал нож и ударил снизу вверх. Попал в мягкое под нижней челюстью. Калерия захрипела, я придержал ее за волосы и ударил еще несколько раз. И только тогда она наконец навалилась на мою руку всем весом.

«Восемьдесят два».

Я завязал шнурок, который она не успела дошнуровать, – у меня, как всегда, не получился бантик, поэтому просто сделал комок. Взял Калерию за толстые ноги, подтащил и положил рядом с другими телами. Теперь их было не три, а четыре – на сердце сразу полегчало, и я смог спокойно оглядеться.

Птицы (две), деревья (восемь), камни, вход в пещеру.

Я пошел внутрь, там оказалось неинтересно и сыро. Шагал и ужасно расстраивался, что не сфотографировал «Вечерний пивосос», – я не умел водить, плохо понимал географию, шансов снова попасть в город с этой пивнушкой было мало.

Узкий проход вывел меня в большой зал. Калерия предупреждала, что это грот. Огромную часть грота занимала голова – видимо, ее Калерия и звала Арханой.

Голова походила на воздушный шар, из которого ушла часть воздуха. Лоб напоминал костяной купол. Глаза затянуло бельмом. Ни носа, ни губ, вместо рта – просто ведущая в коричнево-красное нутро полоса. Из шеи проклевывалось длинное, мягкое и мясистое – словно росточек из фасолины. Мы проращивали такой в школе на природоведении. Я решил, что это зачаток нового туловища.

Калерия говорила, что великан может голосом сжигать города, обрушивать скалы и управлять течением рек. Но пока нет тела, он способен только на шепот – и шепота достаточно лишь, чтобы заставить людей служить.

Я не понимал, полюбила ли Калерия голову из-за приказов, или бескорыстно, как великаншу Архану из детской книги.

Я обошел голову и понял, что у нее три глаза.

Когда папу еще не отправили на пенсию, он служил полковником в полиции. Мама до болезни работала заместителем прокурора области. Они били меня, они умоляли, переводили из школы в школу, они давали мне таблетки в красивых упаковках (восемь штук на блистер), они меня запирали. Однажды я не мог выходить из комнаты целый месяц и прочитал все четырнадцать томов Всемирной истории войн.

Я приблизился к третьему глазу. Голова зашептала, невидимые ладони обхватили мои мозги и попробовали что-то из них слепить – что-то такое, что должно было получаться у меня с девочкой из класса, однокурсницей, женой, друзьями, Калерией. Голова пыталась собрать в моем мозгу пирамиду из ярусов: корми, служи, сделай меня лучше, я самое красивое.

Тогда я достал нож и ударил прямо в огромный глаз. На меня брызнуло белесым, и я ударил еще.

Это были ножевые удары номер восемьдесят три и восемьдесят четыре.

Номер один я нанес в кабинете тридцать три однокласснице, которая встречалась со мной три дня, чтобы позлить другого мальчика. Номера четырнадцать и пятнадцать – укравшей деньги однокурснице. Двадцать один и двадцать два – начальнице. Я помнил точно номера каждого из друзей. Хотя удары сорок четыре, сорок пять, сорок шесть, сорок семь и сорок восемь немножко перепутались, потому что я резал тогда сразу двоих.

И за каждый из моих ударов папа и мама сажали подвернувшихся уголовников, наркоманов и бомжей.

С двумя глазами голова стала лучше. Она открывала и закрывала безгубый рот, сделалась похожей на глупую птичку. Семь тысяч лет назад во время Великой битвы Куру этот великан, возможно, голосом воспламенял города и обращал вспять реки, а теперь жалобно клянчил еду.

Я пошел к выходу из пещеры. Вскоре вернулся и притащил Калерию. Сейчас она была без косметики, ее волосы запачкались кроваво-красным, с подбородка свисали лоскуты кожи, обнажились желтые зубы. Такой она мне нравилась. Но я помнил, как она предала, как после всего, что мы делали и о чем говорили, специально стала отвратительно красивой.

Я подтащил тело к голове – беззубая пасть медленно раскрылась. Дохну́ло затхлостью, вечностью и лживыми книжками по истории. Я положил ноги в тяжелых туристических ботинках прямо в гигантский рот, и голова втянула Калерию, как спагеттину.

Потом я сидел на камне у входа – переводил дыхание. Умылся в ручье, закопал залитую кровью одежду и пошел, надеясь, что рано или поздно выйду на дорогу. Я все-таки решил попробовать найти город, который мы проезжали четырнадцать часов и двадцать одну минуту назад. Меня потряхивало – так сильно хотелось сфотографировать «Вечерний пивосос» и добавить в собрание еще одно название. Потому что сейчас в моей коллекции было четыреста шестьдесят пять вывесок. Из них следовало вычесть те две, что я подарил Калерии. Значит, оставалось четыреста шестьдесят три.

А три – это отвратительно.

Павел Давыденко

Кейсинчон

Тогда

– Я просто тебя посажу. Подкинем наркоту. На шесть лет сядешь. Или на восемь там. Хочешь?

– Н-нет… – одними губами выдавил Витя.

Голова кружилась, пот струился по лбу. В пыльном кабинете не хватало воздуха. Мент задумчиво покусывал ноготь на большом пальце, шевеля губами-червяками. Светлые волосы, глаза по-детски ярко-голубые, но колючие и недобрые.

– Тогда подписывай! – Губы его скривились. – Компенсация тебе будет. Дальше заживете. Молодой ты… Сколько лет, тридцать же? Еще одного ребенка заведете.

Витя бросился через стол на Мента, но тот встретил его ударом кулака в челюсть. Витя упал на пол. Спустя пару мгновений он вскрикнул. Мент сперва ловко и без раздумий прописал Вите в пах, а после присел рядом и схватил за волосы.

– Еще разок рыпнешься – на зону уедешь. И жена никаких денег не увидит. – С каждой фразой Мент оттягивал Витю за волосы все сильнее. – Но если согласишься… Все понимаю… Эмоции, погорячился…

– Больно…

– Я сейчас отпущу тебя, а ты встанешь и подпишешь бумаги. Ну что, добро?

Витя беспомощно завыл. А когда Мент оставил его, скрючился на полу, обхватив голову.

Сейчас

Хрупкая Ханна прижималась к Вите, и он гладил ее твердеющий сосок, пребывая в томной неге. На самом деле вьетнамку звали так, что и не выговоришь: Хаэйен, или Хуаейн, или еще как-то. Поэтому она и представилась попроще. Сейчас она водила пальчиком по его шраму на плече.

– Эксидент, эксидент?

– Йес…

– У-у-у! Со пэйн?

– Вери пейн… Очень больно.

– Очин-очин, – поцокала Ханна, на удивление быстро запомнившая с десяток русских слов. Она поведала историю, как однажды упала с мотоцикла из-за «бэд драйвер» и сломала ключицу.

Обычное дело во Вьетнаме. Витя впервые серьезно шлепнулся с байка спустя пару месяцев езды по Фукуоку. Вроде бы уже чувствовал себя в сумасбродном потоке как родной и вот на тебе, подрезали. Хорошо еще, что сгруппироваться успел, байк на бок положил. Легко отделался, лишь содрал кожу.

На телефон пришло пуш-уведомление из телеги. Витя открыл пост целиком.

«Тропическая депрессия перерастает в шторм, который, возможно, выйдет в Восточное море 5 октября».

И фотка: голубые пятна, море, стало быть, и зелено-красно-желтые завихрения сбоку, предшественники тайфуна.

Также уведомление из нового чата. Какая-то Хиен Данг, очевидно, хочет предложить бум-бум, то есть секс. Постоянно пишут, находят через «Люди рядом». Заблокировать, очистить чат, пометить как спам.

Витя отложил телефон. Как быть, если у тебя самого давно уже тропическая депрессия?

Как быть, если у тебя завихрения в кишечнике уже третий день?

Витя даже не сказал бы наверняка, когда он полноценно ел. После снорклинга в тот день? И вроде как тогда уже себя чувствовал хреновенько. Но списал это на эмоции после ныряния с трубкой.

Еще бы! Ведь все пошло совсем не так, как он воображал.

Только что он восхищался диковинными рыбками и подводным ландшафтом со сталагмитами, пещерами и водорослями, погружался все глубже. Как вдруг в трубку хлынула вода.

Витя захлебывался, дышать стало нечем, и он пытался всплыть, но почему-то не получалось…

А после он увидел шевелящиеся в толще воды тени. Вспомнил разные видео с акулами из Египта. Хотел закричать, но не мог.

Что было потом, Витя плохо помнил. Его вытащили на берег, и он ворвался в реальность, кашляя и хватая ртом воздух ровно в тот момент, когда вьетнамец без двух передних зубов склонился над ним, собираясь делать искусственное дыхание. Вовремя в себя пришел, получается.

Ему что-то там говорили и успокаивали. Мол, даже с клапаном трубки все было нормально, просто он запаниковал и нафантазировал там чего-то себе. И естественно, никаких акул не было в помине.

Проработал пережитое с психологом, угу. Иногда Вите казалось, что в целом посторонний человек знает о нем даже больше, чем следовало бы.

После как раз и начались проблемы с кишечником… Напугался до усрачки, ага.

Задорные девчонки из аптеки сперва продали Вите лоперамид, который убирал симптомы, но не причину диареи. Впрочем, Витины страдания лекарство никак не облегчило.

Когда он вновь приехал в «фармаси», девчонки покачали головами, поцокали языками, выдали ему блистер антибиотиков и капсулки россыпью в двух пакетиках. Во Вьетнаме так принято: выдают лекарств ровно столько, сколько нужно.

– Кейсинчон, кейсинчон, – твердила одна из провизорш.

Эти таблетки вроде бы сработали: во всяком случае, Витя наконец-то смог отойти от унитаза дальше пяти метров.

Между тем Ханна перестаралась с засосами. Витя выпростал из одеяла руку и потрогал шею: кожа горит. Ханна и сейчас липла к нему. В туалет бы сходить сперва… А ладошка азиатки уже ласкала его опять, умело и проворно.

– Уан мо тайм? – улыбнулась Ханна и, обдав его жаром дыхания, поцеловала.

– Вэйт… – Витя отстранил ее. – Стап… Да подожди ты.

– Вай, хани?

Витя побрел в туалет, почесывая голый зад.

Зайдя в туалет, он прикрыл дверь. Глянул в зеркало – челка прилипла к вспотевшему лбу, губы распухли… Зеркало все в мелких капельках, надо бы протереть. Хотя гостьям, которых он водит, в общем-то, фиолетово на чистоту и порядок. Лишь бы трахал как следует.

Едва успел прикрыть дверь, как кишечник скрутил спазм. Витя уселся на белый трон и сморщился… Звуки слышны, сто процентов. Ну так и что? Ханна вечером улетает в Хошимин, он же Сайгон, – и хорошо.

На пляже загорала, и он подкатил, конечно же. На автомате, уже привычно, начал диалог, позабыл про живот сразу же. Навскидку трудно было сказать, откуда она. Глаза голубые, как потом выяснилось, линзы. И не особо-то узкие и раскосые. Короткий диалог, и вот он уже мажет Ханне спинку и плечи кокосовым маслом, чтобы не обгорела. Хотя большинство вьетнамок солнечные ванны не жалуют. На байках ездят даже в самую жару замотанные в тряпки, с масками на лице, в перчатках…

Но вот такие «столичные штучки» позагорать любят.

Потом – тур по барам. А после пьяные гнали на байке по ночной дороге, и Ханна прижималась к нему и кричала: «Слоу, слоу! Плиз, слоу!» А потом Витя впотьмах наступил на бесячую коротконогую дворняжку, с которой у него и так были натянутые отношения. Псинка с заливистым лаем бросилась на них, скалясь и рыча, и Ханна верещала, а Витя запустил в собаку бутылкой воды.

Дрянная псина и сейчас на кого-то лаяла. Едва слышно, но все-таки звук пробивался в комнату.

Витя помрачнел. Сколько еще нужно времени, чтоб забыть прежнюю жизнь? Что нужно сделать и куда поехать?

Забыть Даню. Забыть Иру. Забыть того ублюдка… Мента. Именно так, с большой буквы.

Сколько нужно еще сменить баб, сколько времени нужно провести за семь тысяч километров от дома?

Сколько нужно сессий с психологом?

Раньше Витя лишь посмеялся бы над сегодняшним собой. И вообще не понял бы даже, как это возможно – быть мрачным и грустить в тропическом раю среди пальм и кокосов.

Собственно, он как раз и следовал одному из советов психолога. Как можно больше новых впечатлений и положительных эмоций. Раньше Витя только скептически поморщился бы от любых упоминаний психотерапии: новомодное веяние, хипстерское какое-то – вываливать грязное белье на незнакомого человека в надежде, что тот его отстирает и выгладит.

Правда, он врал сам себе. Он ведь и не пытался забыть. И продолжал отслеживать Мента в соцсетях. Точнее, аккаунт жены Мента – Рыжей Суки. Снимки из отпусков. Сторисы. Видео. Семейные фотосессии с ребенком и, конечно, этим белобрысым выродком, таким улыбчивым и приторно-сладким. Витя знал, что за тварь скрывается под глазурью примерного семьянина.

Рыжая Сука всегда подробно описывала все путешествия. Куда поедут, насколько, когда, какой отель. Мент мог себе позволить отдыхать несколько раз в год… Притом не только на курортах Краснодарского края, но в Европе, Дубае, Таиланде, Шри-Ланке. Рыжая сука описывала все до мельчайших деталей, в том числе и про поездки.

А еще она даже не удалила те-самые-посты. Они до сих пор висели. И куча комментариев: мол, да, умница, – туда ее, черт с ней.

Поэтому, если уж говорить начистоту, Витя жаждал отнюдь не забвения. Иногда он плакал от злости и собственной… трусости? Ведь он продолжает жить, хотя его семьи больше нет. Он мог бы поехать обратно, выследить Рыжую Суку, похитить ее. Мог бы просто убить… Один раз Витя озвучил свои фантазии психологу и по вытянувшемуся лицу, квадратичному немного из-за низкого качества картинки, понял, что сболтнул лишнего.

Про тиски. Про ножи, лезвия, молоток. Про электричество.

Внутри живота резануло, и Витя охнул. Тыльной стороной ладони вытер испарину со лба. Он уже больше года гоняет по Азии. Да, пару раз ловил расстройство, но чтобы такое…

Начитавшись в местных чатах про паразитов и глистов, Витя теперь после каждого похода в туалет «по-большому» с опаской заглядывал в унитаз.

Последние три дня вся еда выходила практически в том же виде, в котором была изначально. Сейчас вообще жижа бурая… Витя поскорее вдавил кнопку слива, передернувшись. Кровь? Или от таблеток цвет такой, может.

– А ю окей, хани? Харащё-харащё?

– Ес… Хорошо, бэби.

Он лег на нее, поцеловал в шею, и Ханна тут же тяжело задышала. Какая же у нее грудь потрясная все-таки, молочная, а ареолы и соски шоколадные… Жалко, что сегодня улетает. Еще бы на пару дней задержалась – в самый раз было бы. Но не дольше – там уже работы и так накопилось.

Возбуждение распаляла и пустота голода, ноющего в желудке. Витя спустился поцелуями ниже, от груди к пупочку с пирсингом, к кустику волос… Ханна раздвинула бедра.

С кем бы Витя ни был, он представлял Иру. Она жива, и все хорошо, и Даня сейчас в садике. Витя не где-то в тропиках, где чужой воздух, чужие горы, неправильные и ненастоящие, с непривычными растениями. Как будто все это лишь голограмма, за которой плещется морская бездна, и там обитает в безвременье тот, кто сожрал прежнюю Витину жизнь.

Витя отлепился от Ханны, ощущая странноватое шевеление в желудке. Однако отметил он все это краем сознания, шаря пальцами по тумбочке в поисках очередного квадратика презерватива и одновременно подползая к Ханне, чтоб поцеловать.

– Ват из ит?! – вдруг воскликнула азиатка. Она тыкала в него пальцем и глаза ее расширились, как у персонажа аниме. – Ват…

Витя улыбнулся. Решив, что это какая-то очередная шальная игра, и потянулся к Ханне с поцелуем, но она вскрикнула, полоснула его ногтями по лицу и отползла к спинке кровати, не спуская с него безумного взгляда. Щеку обожгло огнем, его ладонь размазала горячую влагу.

– Ш-шука… Вата фак, Ханна?!

– Инсайд ер мауф! Зис террибл… очин!

Она одевалась, тыкала в Витю пальцем и продолжала кудахтать что-то про его рот. А Витя от боли вообще забыл и английские, и русские слова и сидел на полу, морщась.

«Ничего не курили, не принимали… Черт их разберет, азиатов».

– Гет аут, – пробормотал Витя. Он не понимал, что она там несла и хотел, чтоб Ханна поскорее свалила. – Гет аут хир! Вали нафиг отсюда.

– Крейзи, со крейзи… – чирикала Ханна, семеня в ванную. – Очин очин крейзи мен!

А Витя так и стоял с пульсирующей от боли губой и разодранной щекой. «Сама ты крейзи сумасшедшая, овца, блин!»

Ханна ушла, хлопнув напоследок дверью. Живот очнулся первым и заурчал: Витя даже вздрогнул. Есть хотелось жутко.

Надо продезинфицировать раны. Принять все лекарства, которые есть… И поспать.

Во дворе опять залаяла псинка.

Тогда

Вчера, в воскресенье, они отмечали годовщину. Витя подарил Ире беспроводные наушники. Не бог весть как праздновали: поели роллов и открыли шампанское.

Они договорились встретиться в его обеденный перерыв. Полдня жена писала ему, как удобно и прекрасно слушать музыку и хозяйничать и как она довольна подарком. Вот и сейчас Витя шел, слушая Ирин щебет, и улыбался: она проверяла, хорошее ли качество звука при разговоре на улице, работает ли активное шумоподавление. Говорила, как она его, Витю, любит, и вплетала между делом «Даня, погоди!», «Даня, дорога!».

Витя подошел к перекрестку и увидел их как раз тогда, когда сменялся красный сигнал светофора.

Ира выпустила его ладошку лишь на пару секунд. А малыш увидел его, вскрикнул: «Папа!» и шагнул вперед. Загорелся зеленый свет, можно идти – мама так учила.

Всего мгновение, и передок «ауди» смел маленькую фигурку. От удара тело подкинуло, как тряпичную игрушку, прокрутило в воздухе и шваркнуло об асфальт. Едущие позади машины затормозили. Кто-то дальше недовольно гудел клаксоном. Красная шапка с помпоном мокла в луже возле ливневой решетки.

Ира застыла. Потом вскрикнула, побежала к сыну, подхватила его на руки, прижимая к груди. Витя на ватных ногах сделал несколько шагов, надеясь, что это лишь кошмарный сон.

– Даня, Данечка… – Она всхлипнула, оглядываясь по сторонам. – Вызовите «скорую»… Вы-ыыы-ыы-ыыз…авиииииыы…

Голова малыша запрокинулась, слетевшая шапка упала в лужу. Из трещины в расколотом черепе сочилась губчатая желтоватая масса, напоминающая пчелиные соты. Изо рта ребенка потекла бордовая кровь, марая курточку. Ира затряслась и завыла.

Да, Витя хотел бы проснуться. Но не мог.

Сейчас

Организм Вити не принял суп фо га. Все та же водичка на выходе, с кусками курицы и рисовой лапши.

Как и банан, как и овсянку. С горя Витя даже «сникерс» заточил, но все зря.

Он попробовал работать, но сконцентрироваться на задачах толком не получалось. Так, проверил метрику, ключевые слова поправил, но скорее, для самоуспокоения. Если все работает и не сломалось – то и трогать не стоит. Однако есть еще пара горящих проектов, к которым он даже не притронулся пока…

Ему и сидеть-то было тяжко. Голова пульсировала болью, во рту постоянно пересыхало, и сил едва хватало, чтобы кликать мышкой.

Температура, ломота в костях и мышцах…

И жрать он хотел безумно. И просыпался от кошмаров всю ночь. В одном из них опять в панике тонул, а в горло через трубку проскользнуло что-то мерзкое, медузоватое.

На него вдруг навалилась бессильная злоба.

Он сполз с постели и, пошатываясь, пошлепал на кухню. Налил стакан воды, но даже не пригубил: побежал в туалет и едва успел поднять крышку унитаза.

Нутро скрутило так, что он сморщился и закусил губу. На лбу выступила испарина, предплечье покрылось мурашками.

Витя уехал сюда, в максимально не похожие на родные декорации, главным образом для того, чтоб излечиться и начать другую жизнь. Но, кажется, стал лишь плохоньким актером в этом спектакле. Говорил на чужом языке с безучастными статистами массовки. А если с кем и знакомился, то это все так, ненадолго и несерьезно. Понарошку будто.

Иногда он видел во снах Иру и сына. Иногда они вместе купались на пляже, и он учил Даньку плавать.

Они бы хорошо жили тут. Загорали бы, потягивали смузи… Пили бы кокосы, которые Ире бы точно понравились, хотя, на взгляд Вити, еще та дрянь. Ира точно заценила бы красоту рассвета на сапах (в открытом море, как гласила реклама). И еда азиатская Ире зашла бы, жена всегда морепродукты трескала за обе щеки. А тут и креветки дешевые, и устрицы копеечные. Да, все было бы совсем иначе.

Если бы Витя больше времени проводил с ней, если бы больше разговаривал, то, может, она и не сделала бы этого. И, может, у них действительно получилось бы все перезагрузить.

Хотя вряд ли. Оставались те самые посты жены Мента, оставалось сжигающее изнутри чувство вины, помноженное на горе.

В своих постах Рыжая Сука писала, сколько она нервов потратила и как переживала.

Еще она писала про дуру, которая нажралась таблеток, приправила их алкоголем и не уследила за ребенком. Большая трагедия по вине нерадивой идиотки, которая вдобавок болтала по телефону. А малыш… Так сложно было его увидеть, когда он внезапно выскочит на дорогу… И так сложно среагировать и затормозить.

И куча комментариев, где эту тварь поддерживали ее подписчики.

Таблетки «дуры» – это фенибут. И еще что-то гормональное, по рецепту. Алкоголь в крови – бокал шампанского на годовщину.

Да, он хотел бы убить их обоих. Он мог бы это сделать тогда, в тот день. Рыжая Сука сначала заперлась в машине и не выходила. Но потом-то приехал Мент и разговаривал с Витей так спокойно и сухо, как будто речь шла о смерти хомячка. Отмотать бы время назад… Он бы просто перегрыз Рыжей Суке горло прямо там, на улице. Да, потом его посадили бы. Ну так и что!

Он помнил последнее заседание суда, ухмылку Мента и помнил, как бросился на него, осознав, что совершил ошибку, подписав бумаги. Проиграл и семью, и жизнь, и чувство собственного достоинства.

Витя вскрикнул и закусил губу сильнее. Из него словно ползли раскаленные струны, вспарывая задний проход. А вот тяжесть из живота не уходила. Он стек на пол и замер, и стало как будто легче. Утер лицо, оперся на край унитаза, заглянул внутрь. Теперь уже нет сомнений – кровь. И что-то шевелится там, что ли?.. Или показалось. Витя поскорее нажал на слив.

Нужно двигать в госпиталь. Какой же он придурок… старался обойтись таблеточками хрен пойми от чего, но явно не от такой ядреной дизентерии.

В глубине души Витя понимал, что все не стало бы как раньше. Ира тоже знала. Они могли бы просто разойтись, перестать напоминать друг другу о прошлом. Но она решила иначе.

Он надел джинсовые шорты и полусвежую футболку, подцепил шлем и сумку.

Спустился по лестнице, боясь, что кишечник передумает. Когда выходил под навес, где были запаркованы байки, в глазах потемнело. Витя споткнулся обо что-то и упал. Услышал сперва лай, а потом рычание. Шлем откатился в сторону. Ладонь прошила боль. Собачонка вцепилась между большим пальцем и указательным, и в этот момент Витя почувствовал, как из пищевода что-то пошло наружу и будто выплеснулось изо рта.

Это было похоже на то, как он глотал «кишку» на гастроскопии. Он словно со стороны услышал собственную отрыжку и увидел перед собой тугую косичку белесо-красных жгутов с прожилками, которые проворно облепили голову собачки.

Сперва она прижала уши от злости и вцепилась в руку еще сильнее, а потом заскулила и разжала челюсть. Из хитросплетения жгутов показались полупрозрачные трубочки. Они проникли в уши скулящей псины.

Витя задыхался, продолжая издавать квакающие звуки. Потом до него дошло, что можно дышать носом. Боль в кисти не ощущалась, хотя из места укуса сочилась краснота. Он попытался отползти назад, но уперся спиной в байк.

Псинка взвизгнула и затрясла лапами, заскребла когтями по асфальту.

Ниточки пульсировали. Скосив глаза, он видел, как по ним бежит что-то вязкое, желтое, с комочками. Втягивается в него, как смузи по соломинке. Теплое горьковатое «манговое» смузи.

* * *

Витя вспомнил, как однажды спросил у одной хорошенькой туристки из Сеула: правда ли у них едят собак. Она посмеялась, но в глазах у нее промелькнуло возмущение пополам с негодованием. Кореянка ответила, что да, но либо гурманы, либо всякое отребье. И сама она никогда не пробовала. В тот вечер секса у Вити не случилось, увы.

И вот сейчас он сам стал своего рода корейцем. Гурманом или отребьем, вопрос оставался открытым, но после «собачьего» перекуса он чувствовал себя намного лучше. Без труда нашел силы избавиться от тушки: выбросил с обрыва в море.

Потом замешкался и ощутил навязчиво-отрешенное желание шагнуть следом. Благо что наваждение быстро отступило.

Нервно усмехаясь, Витя бродил по комнате. Оставались открытыми и другие вопросы: что за дрянь в нем засела? Как от нее избавиться и возможно ли вообще это? Надолго ли улучшилось самочувствие?

Обычную пищу тело по-прежнему отвергало, и нетрудно было догадаться, что совсем скоро ему нужно будет… что? Искать еще одну псину?..

Впрочем, страхи и тревоги по поводу трубочек, вылезших у него изо рта, размылись в памяти, почти исчезли. Что было очень странно. В другой ситуации он бы просто сходил с ума от паники. Возможно, организм отощал настолько, что готов был принять как должное любую жуть в обмен на еду.

Был, конечно, у всей этой жести плюс: Витя совершенно забыл про жену, сына, Мента и Рыжую Суку.

Не дожидаясь возврата болей и температуры, он поехал в госпиталь.

– Кей-син-чооон, – покачал головой доброжелательный седоватый доктор, выслушав жалобы.

– Ват?..

Доктор сказал тоже самое в гугл-переводчик и показал Вите экран: «Паразиты».

Витя опешил и сразу почувствовал холодок в желудке. Внутри будто бы что-то шевельнулось. Ладони тут же вспотели.

Вьетнамец вгляделся в его лицо и похлопал по плечу, улыбаясь. Потом еще что-то наговорил в телефон и показал перевод: «Это не страшно не переживать сильно».

После он выписал еще парочку лекарств, лопоча чепуху на ломаном английском. Никого из соотечественников, чтобы спросить, бывало ли у кого такое, Вите не попалось. Да он и сомневался, что мог бы спокойно первому встречному выложить про кровавый понос… и про жгуты с трубочками.

Витя растерянно кивнул, взял пакетик с лекарствами и уехал.

По дороге домой бросал взгляд на синюю морскую гладь. Немного штормило, но ему вдруг захотелось нырнуть в волну и плыть, пока хватит сил. А потом будь что будет.

Дома сразу принялся гуглить про различных «кейсинчон». Нашел статьи про споры плесени, которые, прицепляясь к носителю, рулят его сознанием, поведением.

Про водяных червей, которые живут внутри кузнечиков и сверчков до тех пор, пока не приходит время становиться взрослой особью. Некоторые твари даже заставляют своего носителя совершать суицид, дабы «вылупиться» в естественной среде обитания.

Прочитав статью о том, как черви выделяют специальные молекулы белка, чтоб управлять нервной системой кузнечика, Витя закрыл ноутбук.

Он лег на диван и закрыл глаза. Вспомнил, как раньше, бывало, начинал гуглить какие-нибудь симптомы и в конце концов находил у себя рак.

Но сейчас-то все более чем реально. Еду организм не принимает, в мышцах уже появилась слабость. И если лекарства не помогут, ему придется… искать кого-то еще.

Голова вновь раскалывалась, живот вздулся, мышцы ныли, кости выкручивались из суставов. Витю бросало в холод, бросало в жар. Он пил воду, и она тут же выходила с потом. Работать он не мог. Сидеть тоже. Только лежать на холодном кафеле, в ванной, периодически поливая себя прохладной водой.

Спать толком тоже не мог: опять донимали кошмары. Про паразитов внутри, про Иру и Даню.

А потом ему казалось, что он растекается слизистой амебой по плитке, смешивается с водой и уходит в сток… А после попадает в открытое море, где так спокойно и свободно.

Спустя сутки мучений некая Мэй Нгуен прислала сообщение в телеграме. Написала, что может обслужить его.

Витя пригласил проститутку к себе. Сам он уже вряд ли мог куда-либо доехать, так как едва стоял на ногах. Валялся голый под душем, изредка шевелился, точно слизняк, ныл, скрежетал зубами и ненадолго проваливался во влажное, душное и не приносящее облегчения забытье.

Он даже не задумался о последствиях. У шлюхи наверняка есть родственники, друзья. Ее же будут искать.

Едва бедняжка Мэй переступила порог, Витя принялся за нее. Успел отметить, что проститутка выглядит лет на пять старше, чем на фотках. Видимо, в профиле старые.

Мэй отпихивалась и кричала. Подросшие и окрепшие жгуты оплели и зафиксировали ее голову, трубочки проникли ей в уши, и Витя услышал треск разрываемых барабанных перепонок и хлюпанье. Смузи, по-прежнему с комочками, но немного отличающееся по вкусу от «собачьего», – конечно, было мозгом. Витя не задумывался, как вообще может это различать, если трубочки идут откуда-то изнутри, не касаясь языка.

После Витя лежал на полу, рядом с бездыханной азиаткой и хохотал: она приехала, чтоб отсосать, но они поменялись ролями.

Пошатываясь, он доплелся до дивана и упал на подушки. Боль из мышц уходила. Никакого озноба и приятное ощущение наполненности. И расслабление накатывало, куда более глубокое, чем в прошлый раз. И эйфория.

С телом можно разобраться потом. Только как? Тоже в пакет… Скотчем замотать… Но не на байке же его везти. Хотя вьетнамцы перевозят на багажниках мебель и холодильники, и вообще, кажется, нет того, что они не смогли бы транспортировать на мопеде.

Все эти будущие проблемы казались Вите размытыми. Он провалился в сон и опять был с трубкой во рту, придавленный толщей воды… Он плыл, и вокруг двигались рыбки – большие и малые.

Одна подплыла к маске, уткнулась в стекло Данькиным лицом и затараторила: «Папамнестрашнотутхолодноитемногдетыпапочка».

Следом в толще воды появилась обнаженная Ира. Она улыбалась и манила его пальчиком, перебирая ногами, а когда он подплыл – обвила его шею руками, приоткрыв рот для поцелуя…

Витя открыл глаза. Он лежал в луже пота, сердце колотилось в груди. Он вскрикнул, когда увидел в вечернем сумраке фигуру, стоящую в углу лицом к стене. Она медленно повернулась.

Синюшное одутловатое лицо, треснувшая губа. На волосах сидел геккон. Он соскользнул на пол, когда фигура шагнула вперед.

Примерно такой Витя и запомнил жену, когда нашел ее, наглотавшуюся таблеток, мертвую. Витя осознал, что не дышит, вцепившись руками в подушки. Но в сознании все еще стоял образ живой Иры, которая его целует.

Потом она поплелась к Вите.

– Сгинь, – пробормотал он, отползая к спинке дивана.

Мэй наклонилась, вытягивая губы для поцелуя.

– Прочь, стоп…

Теперь она смотрела сквозь него своими раскосыми глазами, темными, как надкрылья жука, глазами. От ушей по шее спускались две дорожки крови.

В кино это не работает. Герой может сколь угодно долго упрашивать тварь. Сколь угодно долго кричать.

Но Мэй Нгуен выпрямила спину и замерла. Витя глядел на ее безучастное лицо.

– Иди домой.

Он почувствовал странное напряжение в голове, словно боль грозила вернуться. Мэй поморщилась. Затем развернулась и прошлепала к двери. Подобрала сумку и брелок с ключами. Пошарила руками, справилась с замком. Вышла. Спустя пару минут Витя услышал, как звякнуло что-то внизу и затарахтел мопед.

Только утром Витя отважился проверить, действительно ли Мэй Нгуен уехала.

Что она будет делать, когда вернется к себе? Заметят ли родные, что она уже не такая, как прежде? И что предпримут? И будет ли Мэй писать еще кому-то с предложением обслужить… Почему вообще Мэй его послушала?

Он задумался насчет той псины. Попытался вспомнить, не подавала ли она признаков жизни. Хотя он ее просто запихнул в пакет, да и был тогда в диком состоянии.

Вздувшийся живот заурчал. Витя вдруг вспомнил доктора из госпиталя и фразу в окошке переводчика: «Это не страшно не переживать сильно».

* * *

Волны шипели, разбиваясь о берег. Ветер трепал загривки пальм. Одиночные редкие многоэтажки возвышались на первой линии, разливая в ночное небо медный свет.

Висела луна, надкушенная сверху, а не сбоку. Еще одна деталька сюрреализма в декорациях.

Голод выгнал его на улицу в который раз. Вите теперь хотелось только, чтобы в кишках перестали ворочаться раскаленные спицы, чтобы из головы ушла боль и чтобы перестало выкручивать кости и жечь мышцы.

Таблетки он уже не пил и лишь ради приличия иногда пробовал запихнуть в себя рис. За все время тут Витя съел его больше, чем за всю жизнь, но теперь даже от комочка воротило.

Дорога до пляжа далась с трудом. Сегодня как-то по-особенному окутывала влага, подменяя собой воздух. Футболка тут же вымокла от пота, а тяжесть в животе как будто давила на легкие снизу, мешала вобрать достаточно кислорода. Ломота в костях, боль в мышцах спустя пару дней после очередной «кормежки» – привычно.

Он сидел на сыроватом песке. Волны шли каскадом, одна за другой, шумел прибой. Шлепки снял и бездумно елозил пятками, надеясь хотя бы немного отвлечься от рези в распухшем животе. Если так пойдет дальше, то он превратится в какого-нибудь борца сумо, весом в полтора центнера.

Витя давно уже стал замечать, что ему хочется нырнуть и больше не выходить на берег. Правда, не мог понять: это его личное желание или то, что он кормит, хочет выбраться наружу? Например, оказаться в естественной среде обитания, как те водяные черви из кузнечиков.

Издалека доносились басы музыки, там же мелькали прожектора на крыше высотки: клуб «Парадайз», в котором Витя как-то раз познакомился с разбитной австралийкой.

Боковым зрением он уловил движение за сложенными штабелем лежаками. Повернулся и увидел тощую фигурку бездомного, улегшегося впритирку к лежакам в подобии спального мешка. Во рту тут же собралась слюна. Боль отступила.

В прошлый раз это был такой же безымянный бродяга. Витя нашел его ночью на рынке, спавшего в коробках среди мусора.

До этого была морщинистая бабуля лет восьмидесяти. Подпитки от нее не хватило надолго: то ли мозг усох с возрастом, то ли его изначально было не очень-то много. Но, как и остальных бедолаг, Вите было ее жалко. Он утешал себя, что раз они живут на улице, то, быть может, за них никто не переживает. И что, наверное, он даже в каком-то смысле облегчает их участь.

Чушь собачья. Он просто их убивал. Скольких уже «высосал»? Многих. Витя отвел взгляд и опять посмотрел на волны.

От высосанных веяло жутью и скрытой угрозой. И хотя они покорно всё выполняли, Витя не повторял ошибки с Мэй Нгуен, домой не отсылал и приказывал им утопиться в море.

Когда «ставил задачу», всегда чувствовал, как напрягается что-то в голове. Так бывало после двух пар высшей математики в универе.

Обнаружил, что ему не обязательно произносить команду вслух. Достаточно лишь представить.

Естественно, он провел с одним гуком тест-драйв. Сперва это было забавно, но от заданий «поприседать» и «попрыгать» Витя довольно быстро пришел к «выдавить себе глаз».

Телефон засветился от пуш-уведомления. Рыжая Сука опубликовала новый пост.

Витя прочел лишь первую строчку: «Мы едем отдыхать во Вьетнам!» А потом встал и пошел к бродяге.

* * *

Он приложил к замку ключ-карту.

– Анлок! – сообщил автоматический женский голос.

Витя вошел в прихожую виллы. Мент, развалившийся на кожаном диване в гостиной, повернул голову. Влажные блондинистые волосы ниспадали на глаза.

– Вы что, с ума сошли? Для кого картонку повесили? Не беспокоить!

Витя примиряюще поднял ладони, улыбаясь самым доброжелательным образом. Он чувствовал себя неуютно в униформе. Неделю назад, когда он приехал в отельный комплекс «Винайленд», она сидела идеально, несмотря на выпирающий живот. Сейчас ткань чуть ли не рвалась на пузе.

– Поступил звонок на ресепшен. Ваша жена сказала, что видела скорпиона в номере.

– Скорпио-она?!

Мент встал, поправил полы белоснежного халата, растерянно окинул Витю взглядом с головы до ног, посмотрел в сторону ванной. Витя слышал за дверью шум и плеск воды. В распахнутую дверь вошли работники резорта.

– Анлок! – повторил автоматический женский голос.

В глазах Мента мелькнула тень сомнения:

– Вас не много ли? На одного скорпиона-то.

– Сейчас увидите, – улыбнулся Витя.

Вьетнамцы, действуя слаженно, как один, схватили Мента за руки и накинули ему на шею петлю. Он задергался и, казалось, должен был просто раскидать вьетнамцев как детей, но тут же захрипел: веревка сдавила горло.

– С-сука… Вы попутали! – Лицо его тут же покраснело. – Вам не жить, падлы! Отпустите меня, твари узкоглазые!

Держите Мента семеро. Витя испустил смешок и тут же взял себя в руки. Чувствовал, что если начнет смеяться, то остановиться будет уже невозможно.

Витя заселился по соседству заранее и успел подготовиться. Благо что персонала тут было намного больше, чем постояльцев. Несколько изысканных вилл были расположены на приличном удалении друг от друга.

Вьетнамцы вцепились Менту в руки и ноги, а он рычал, сопротивляясь. Витя ударил его в пах. А после впечатал кулак в челюсть. Вложил в удар всю силу и злость.

– Я вас… Я тебя… С-суки!.. – пыхтел Мент, выплевывая зуб. Однако глаза его расширились, когда он увидел паяльную лампу, гудящую, пованивающую бензином. Язычок огня с голубым кончиком жадно подрагивал.

Зажужжала и смолкла дрель.

Витя ударил еще и еще. Мент обмяк. Кровь залила халат, капала на пол.

Высосанные стащили с Мента халат, под которым оказались трусы. Поясом от халата они связали Менту руки сзади, заклеили рот скотчем: просто обмотали кругом, прямо по волосам. После усадили на диван, дергая веревку, как собачий поводок.

– Анлок! – настойчиво твердил автоматический женский голос.

Щелкнула дверь, из ванной показалась Рыжая Сука. Закутанная в полотенце, с мокрыми волосами. Она уперла руки в бока и вытаращилась на Витю:

– Что происходит?! Мирон, Мироша-а-аааа…

«Вот как его зовут, точно», – подумал Витя, шагая к ней. Он по-прежнему широко улыбался, а потом раскрыл рот еще шире. Рыжая Сука закричала громче. Витя ударил ее наотмашь, потом схватил за волосы и впечатал лицом в стенку несколько раз. Отпустил, и Рыжая Сука упала на четвереньки. Витя захлопнул дверь, оборвав женщину-автомат на полуслове.

Мент зарычал и рыпнулся, но петля на шее тут же стянулась еще жестче, заставив взбугриться вены. Лицо у Мента покраснело, губы распухли.

– Что… вам надо?.. – промямлила Рыжая Сука. – Кто вы…

– Отец мальчика, которого ты убила.

– Я не…

Витя оборвал ее ударом ноги по лицу, и она распласталась по полу, подвывая.

Скотч отклеился, и Мент взвыл и попытался встать, но его осадили вновь.

– Деньги, много… Сколько он вам заплатил?! Я больше дам! – Мент вглядывался в безучастные лица высосанных. Их пустые тараканьи глаза ничего не выражали.

– Ты и мне-то так ничего и не выплатил, – усмехнулся Витя.

– Ты… Я тебе даже больше сейчас сбросить могу. Через крипту могу! Добро?!

– Простите… – бормотала Рыжая Сука. Она уже сидела, обхватив голову и раскачиваясь. – Простите меня… Простите, простите…

Высосанные сорвали с нее полотенце.

Она отбрыкивалась и взвизгивала, но азиаты рывками сломали ей руки в запястьях и запихнули тряпку в раззявленный воплем рот.

Рыжая Сука мычала с тряпкой во рту, но ее крепко держали двое азиатов. А третий опять зажужжал дрелью. Женщина извивалась и выла, принимая в себя сверло-десятку, которое раздирало плоть и забрызгивало кровью «работников». Мент рыдал и что-то бормотал, глядя на все это.

Кажется, Витя держался сейчас только на гневе. Движения давались все хуже, одышка не проходила. Конечно, он пока не дотягивает размерами до борца сумо, но… в весе изрядно прибавил. Не он, а то, что внутри.

Крякнув и наклонившись, Витя подхватил лампу. Бензин плеснулся внутри, омывая стенки. Огонь подрагивал, будто от радостного предвкушения.

– Не надо… – пробормотал Мент. – Стой, стоооооааааааууууууаааааа…

Витя поднес горелку к башке Мента. Волосы вспыхнули соломой, расплавились. Кожа потемнела, волдыри возникали и тут же лопались, сдабривая ожоги сукровицей.

Он направлял огонь. Видел, как сгорели брови и ресницы, как обуглились веки. Словно зажаренные в костре виноградины, лопнули и выплеснулись глаза, орошая месиво щек. В левой скуле возникла дыра, в которой белели зубы и шевелился язык. Вспыхнула веревка на шее, и кожа под ней раскрылась, обнажая желтоватую кость кадыка.

Витю мутило, но он не отводил взгляда. Крики Мента лезвиями вспарывали мозг.

Вите было достаточно представить образ… Остальное происходило как бы само собой. А его «слуги» просто действовали, как те кузнечики или сверчки.

Лишь вообразил картинку – и вот уже высосанные вгрызлись в плечи и кисти, в живот и грудь, в бедра и голени… Мент трепыхался, как живая креветка, закинутая на раскаленный гриль. Кровь брызгала на стены, на диван, на пол. Ляпнула на отделанный под мрамор столик. Попала на плазму. Кожа отрывалась пластами, обнажая слои белесого жира.

Рыжая Сука сидела, привалившись спиной к стене. Смотрела на все расширившимися глазами: бледная, разбитые губы распухли, как после уколов гиалуронкой. Она выкладывала такие сторис после визитов к косметологу: мол, пожалейте-ка, лайков накиньте-ка.

Между ног у нее блестела красным просверленная дыра.

Топовый контент сейчас бы вышел.

Когда Вите лишь на миг приходила мысль, что он борщит, он вспоминал Даню. Не ту раскрашенную гримером куклу в костюмчике-двойке, что лежала в гробике, совсем непохожая на его мальчика. А тельце с проломленной головой и вытекшим глазом, распластавшееся на дороге.

Мент продолжал жить даже без кожи. Высосанные сделали свое дело и покорно ожидали, стоя полукольцом. Витя присел, схватил Мента за обгоревшее ухо и спросил:

– Ну как? Добро?

Мент булькнул и обмяк. Рыжая Сука хныкала.

Мертвых Витя высасывать не пробовал. Оживают ли они после этого? Если да, тогда открываются еще более широкие перспективы.

Хотя сейчас он впервые почувствовал, что не хочет «есть», несмотря на слабость. Боль тоже не спешила просыпаться в суставах и мышцах. Все, что ему требовалось, – это окунуться в море. Смыть грязь…

Он закрыл глаза, задумался на миг. Солнце, бриз… Когда выходил на террасу, залитую ярким светом, услышал позади себя возню, жужжание дрели и крик, который тут же оборвался.

Ему вдруг страшно захотелось окунуться в море. И ноги сами вели его по нужной дорожке. Вообще-то надо было решать, что дальше делать, куда уезжать… но проблемы эти казались бесконечно далекими и эфемерными. Словно чужими.

В самое пекло на пляже никого не было. Лишь песок, голубая водичка, спокойствие и умиротворение.

Он зашел в воду, задержал дыхание и, когда накатила волна, нырнул в нее. Дальше и дальше, глубже и глубже, заработал конечностями. Раньше и на минуту дыхание задержать не мог, а сейчас легкие не горели и не протестовали.

Он поплыл в толще воды, теперь уже в привычной среде обитания.

Александр Рубцов

Подарок

Заваленная хламом, слегка приплюснутая коробка была втиснута под острый угол чердака. Кира давно приметила ее, но оставила напоследок, решив, что ничего важного в ней нет. Все нужное для подарка она уже нашла: старые фотоальбомы, мамины вещи, письма, папин блокнот со стихами и мамиными комментариями к ним, рисунки.

Кира достала нож и провела затупившимся лезвием по полосе клейкой ленты. Отогнула картон и застыла. Внутри лежали глянцевые футляры для кассет. Сначала Кира подумала, что это аудиокассеты, но тут же сообразила: слишком толстые. Она выудила один из футляров. Тяжелый. Не пустой.

На черном параллелепипеде с одной катушкой аккуратным почерком была выведена надпись: «1999 г. Октябрь – декабрь». Кира механически посчитала. До ее рождения оставалось четыре месяца. Она вытащила следующую кассету с надписью «2000. Январь – Февраль». Всего на дне коробке лежало полтора десятка футляров.

Ей пришлось повозиться, чтобы расчистить путь. Папа не выкидывал ее игрушки, а бережно складывал на чердаке. С крышек бесчисленных коробок смотрели куклы, плюшевые и пластиковые животные: тигры, львы, коровы. Мерзкий плюшевый медведь, которого Кира боялась в детстве. Безучастно глядели пустыми глазницами окна игрушечных домиков. Все они покрылись пушистым слоем пыли и паутины, и внимание им уделяли разве что пауки.

Кира потянула коробку и остановилась в метре от квадратного люка в бетонном полу.

– Так… – улыбнулась она.

Если это то, о чем Кира подумала, то кассеты станут отличным дополнением к подарку. Хотя… Нет, они и станут главным подарком.

Она спустилась в прохладу пустующего дома. Растерла рукавом толстовки липкий пот по лбу и зашла в зал. С тоской посмотрела на DVD-плеер, который можно было выбросить вслед за видеомагнитофоном. Кира прикинула, к кому бы обратиться. Достала телефон и набрала подругу.

* * *

Кира нажала на звонок и натянуто улыбнулась линзе дверного глазка. Из квартиры послышались грохот и топот детских ножек. Через мгновение дверь открылась, и на Киру набросился ребенок. С трудом удержав равновесие, она подняла мальчишку.

– Ну куда?! – прикрикнула Юля. – Убьешь ведь тетю Киру!

– Привет. – Кира чмокнула ребенка в лоб. – Это кто такой большой? Я скоро тебя и поднять не смогу.

– Заходи. Привет. Не пугайся. У нас тут апокалипсис.

– Не переживай. Я и сама только из руин. – Она передала ребенка матери и расставила руки в стороны, демонстрируя серые пятна пыли на рукавах и животе.

– Ремонт?

Кира сняла кеды и зашла в зал. Пробежав взглядом, обнаружила свободный уголок, не заваленный игрушками, и уселась.

– Не совсем. Разбираю папин чердак.

– Я звонила Андрею. Тебе повезло. – Юля поставила ребенка на пол, и тот мгновенно исчез в темноте коридора. – Наверное, повезло. – Она пожала плечами, будто извиняясь за что-то. – Я сейчас.

Юля вышла из зала и вернулась через минуту, держа в руках огромный пакет. Из него кудрились кабели. Она достала кассету в картонной упаковке и протянула Кире:

– Адаптер. Не знаю, работает он или нет. Сама понимаешь: мы им лет пятнадцать, а то и дольше не пользовались. С видиком сама разберешься. Кабели там есть. «Расчески». Не знаю, есть ли у тебя выход. Другого предложить не могу.

– Другого не надо. – Кира улыбнулась. – Огромное тебе спасибо.

– Ой, да брось ты! Давно хотела выкинуть этот хлам. Назад не приму. Сама утилизируй.

– Хорошо.

– Что за кассеты?

Кира пожала плечами:

– Не знаю. Думаю, что мамины. У нее ведь была камера. Папа рассказывал, что она с ней не расставалась.

– Мама – это хорошо.

– Да, – кивнула Кира.

– Что-то на тебе лица нет, – заметила Юля. – Все в порядке?

– Как-то страшновато, если честно, – призналась Кира. – Я ведь и не помню ее почти. Так, образы.

– Вот и познакомишься. Как отец?

– Плохо, – мрачно ответила Кира. – Врачи дают ему полгода, но думаю, он и их не протянет.

Она замолчала. Память нарисовала искаженное гримасой боли отцовское лицо – с кожей цвета сваренного вкрутую желтка. Сумасшедший взгляд, тонущий в серых ямах под надбровными дугами, лишенными всякого волосяного покрова. За год отец скинул килограммов двадцать и стал похож на обглоданную кость. Временами во взгляде его мелькала ясность, но глаза тут же тускнели. Приближающийся день рождения, скорее всего, станет последним. Именно поэтому Кира и затеяла все это. Ей хотелось дать папе понять, что его жизнь не прошла впустую, что после него останется то, ради чего стоило ее прожить.

– Может, помочь тебе? – спросила Юля. – Мы ведь можем сделать это вместе. Подключим тут, посмотрим.

– Нет, – покачала головой Кира. – Там кассет пятнадцать, если не больше. Мне придется поселиться у тебя. Но я отдам на суд окончательный вариант. По рукам?

– Договорились. Если нужна помощь, ты звони. Кофе?

– Я думала, что ты не предложишь!

– Ах ты, зараза!

* * *

Ей понадобилось два дня, чтобы разобраться и подключить все правильно. Горизонтальный прямоугольник приемника проглотил адаптер с кассетой, и Кира услышала, как спускается лифт видеоплеера. Загудели катушки, хрустнула задняя крышка, механизм оттянул пленку.

Она перемотала кассету на начало и нажала на кнопку «Play». На экране появилась полоса со снегом. Изображение дублировалось на экран лэптопа. Кира поставила на паузу, открыла программу для записи и включила.

На экране появился шкаф с зеркалом. Кира помнила его. Папа заменил его лет десять назад, так как он жалобно стонал стыками от каждого прикосновения. В отражении стояла двуспальная кровать.

– И?.. Работает?

Несмотря на искажение, Кира узнала папин голос. Бодрый, молодой, полный уверенности в том, что вся жизнь впереди. Счастливая и беззаботная жизнь.

– Не знаю. – Женский голос. – Лампочка горит. А, да! Запись идет.

Камера повернулась вокруг оси и выхватила молодого папу. Кира улыбнулась. Лицо его закрыла полоса помех.

– Скажи: «Привет».

– Привет! – помахал рукой папа.

– Скажи: «Привет, Кира». Это для нее. Чтобы она знала, когда вырастет, что мы не всегда были такими дряхлыми.

Кира засмеялась и поймала себя на том, что плачет.

– Но мы ведь еще не решили точно. Насчет Киры, – сказал папа.

– Не слушай его, милая.

С этими словами мама встала перед зеркалом. На ней был сарафан в цветочек. Кира нажала на паузу и всмотрелась в лицо. Мама была красивой. Очень красивой. Кире от нее достались лишь каштановые кудри. Она не унаследовала ни тонкого носа, ни пухлых губ, ни огромных глаз, ни правильного овала лица. Кира нажала кнопку «Play». Мама встала в профиль и провела тонкой ладонью по округлившемуся животу.

– Мама выглядит не лучшим образом, милая, но это ненадолго.

Она улыбнулась, обнажив ряд безупречно ровных зубов. Кира механически провела кончиком языка по своим, немного кривоватым.

– Ты выглядишь прекрасно.

Папа подошел сзади, обнял маму и звонко чмокнул в шею, отчего та смешно сморщила нос:

– Врунишка.

Папа начал танцевать и что-то напевать маме в ухо. К лицу Киры прилила кровь. Имеет ли она право смотреть эти записи? Она тут же вообразила себе дочь и поставила ее на свое место, а себя – на место родителей. Вряд ли ей понравилось бы, сделала она вывод.

И все же она продолжила.

– Она икает, – сказала мама, схватила папину руку и положила на живот. – Чувствуешь?

– Нет.

* * *

В палате, несмотря на распахнутые окна, резко пахло лекарствами и моющими средствами. Занавески пузырились от сквозняка. С улицы доносились гул двигателей, редкие сигналы проезжающих автомобилей.

Отец спал. На прикроватной тумбочке стояли несколько букетов цветов, корзина с фруктами и стопка открыток.

Кира посмотрела на медсестру – дородную женщину хорошо за сорок с неприветливым лицом. На самом деле вся эта ее мрачность была наигранной или же надуманной самой Кирой. Женщина ухаживала за больными очень старательно.

– Кто-то приходил? – спросила Кира.

– Были, – махнула рукой женщина. – Целая делегация. Человек восемь.

– А кто?

– В форме люди. Подчиненные.

– Давно он спит?

– Лекарство он в два принял. Думаю, что часик и спит. Вы бы не будили его, милочка, а?

– Не буду. Скажите ему, что я завтра заеду.

Она протянула пакет с фруктами медсестре.

– Ну куда вы все несете? Сгниют ведь. Он и это-то не съест, – указала та на корзину на тумбочке.

– Может, отдадите кому-нибудь?

– Я в детское отнесу. – Медсестра заговорщически подмигнула Кире.

– Кира… – прохрипел отец.

– Ну вот! – возмутилась женщина. – Чего вам не спится, товарищ генерал-полковник?

Генерал-полковником отец не был – болезнь сожрала его слишком рано, – но возражать не стал.

– Привет. – Кира улыбнулась, села рядом и положила руку на запястье комнатной температуры, совершенно безволосое, на ощупь похожее на сухой кусок мыла. – Как ты?

– Бывало и лучше.

– Прогуляемся?

– Только недолго! – вставила медсестра. – К вам врач через сорок минут придет.

– Пойдем, – немного бодрее сказал отец.

Он шел медленно, сгорбившись и пошатываясь, как дряхлый старик, и Кире приходилось поддерживать его. Отца одолевала одышка. Время от времени он останавливался, просил дочь отойти на несколько метров, а затем заходился в тяжелом кашле, прикрывая рот когда-то белоснежной салфеткой, уже окропившейся багровыми родинками крови.

Они дошли до лавочки и уселись.

– Полжизни отдал бы за сигарету, – признался отец.

Кира покачала головой:

– Накурился уже.

– Поэтому и не вижу смысла бросать сейчас.

– У тебя еще операция. Не нужно опускать руки раньше времени.

– Пустое, – отмахнулся он. – У меня там паштет вместо легких.

– Вот и посмотрим. Обещаю, что сама куплю тебе целый блок, если операция не поможет.

Какое-то время они молчали, изучая узор каменной кладки тропинки. Наконец Кира произнесла то, из-за чего пришла:

– Я знаю, что ты не любишь говорить на эту тему, но мне хотелось бы узнать побольше о маме.

– С чего вдруг такой интерес?

– Хотелось бы, – она закатила глаза, понимая, насколько глупо это звучит, и развела руки в стороны, – познакомиться с ней поближе. Она все же моя мама.

– Что именно тебя интересует?

– Мне хотелось бы знать… – Кира замолчала, вдруг осознав, что понятия не имеет, о чем спрашивать. – Я нашла ее кассеты.

– Где?

– У тебя дома. Искала старые фотоальбомы и наткнулась на полную коробку. Она… она не создавала впечатления… эм… сумасшедшей.

– Она и не была сумасшедшей.

– Почему она сделала это?

Помолчав минуту, отец ответил:

– Потому что не выдержала.

– Чего не выдержала?

– Всего этого. Замужества, семьи… Ребенка.

* * *

– Ну, привет, милая моя, – поздоровалась мама, глядя в глазок видеокамеры, отраженный в зеркале. – Папа на работе. Мы с тобой снова вдвоем. – Она погладила живот. – Папа говорит, что нужно привыкать. А я все никак не соберусь. Немного страшно.

Она замолчала и стояла какое-то время, собираясь с мыслями. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но не стала. Перевела взгляд на камеру и выключила запись.

В следующем кадре она появилась в той же одежде, но с чистым, без макияжа, лицом, отчего Кира решила, что мама плакала.

– Привет, Кирочка! – Мамино лицо растянулось в широкой улыбке. – Это снова я. Мне кажется, что я кое-что придумала. Оль, – она перевела взгляд, – ты, главное, не испорти сюрприз. – Какое-то время мама делала вид, что внимательно слушает. Кира только сейчас поняла, что Олей она называет себя. Воображаемую себя, сидящую рядом с маленькой дочуркой. – Но ты ведь еще помнишь, что это подарок от нас обеих? Пока я должна все как следует обдумать. Но поверь мне: будет очень интересно.

Мама приставила палец к губам и хитро подмигнула.

Видео закончилось, и через несколько секунд магнитофон загудел, отматывая пленку на начало. Кира выключила запись с экрана и уставилась на блокнот. Да уж, не густо. На кассете длительностью в час она выделила лишь несколько секунд, которые перекочуют в подарок. Папы постоянно не было дома. Все короткие ролики сводились к замечаниям мамы, обращениям к будущему ребенку. Радостные моменты менялись грустными и наоборот.

– Оля, – сказала Кира вслух.

Конечно, она знала мамино имя, но, кажется, ни разу не произносила его. В воспоминаниях жила женщина, которую следовало называть «мамой». Стандартный набор штампов, выдуманных ею самой, подсказанных папой. Имя, произнесенное вслух, неожиданно для Киры сделало маму живой, что ли. Сделало человеком. Человеком, который жил, у которого были свои мысли, свои страхи и страсти, свои чувства.

Следующая кассета ввела ее в ступор. Ровно час мама то и дело, включив запись, подходила к зеркалу и разглядывала живот, увеличившийся теперь до огромных размеров. Все это сопровождалось редкими комментариями в духе «А ты будешь большой девочкой» или «Тебе все мало места?»

Кире пришлось смотреть в ускоренном режиме.

На последних минутах мама поставила камеру на комод и долго смотрела на распухшее от отеков лицо. Расстегнув полы халата, рассматривала разрывы на животе. Затем, повернувшись к объективу, она произнесла пустым голосом:

– Ну давай уже быстрей. Я не могу так больше. У меня все болит.

После этого она разревелась.

Папа не появился ни в одном из эпизодов.

Кира посмотрела на оставшиеся кассеты с опаской. Всякое желание продолжать пропало. Она рассчитывала сделать видеоролик со светлыми воспоминаниями, а получила признаки угасания рассудка молодой матери.

Возможно, она найдет ответ на вопрос, заданный папе, и поймет наконец, что заставило маму залезть в петлю. Но хочет ли она этого – вопрос открытый.

Через минуту колебаний Кира выключила лэптоп, телевизор, видеомагнитофон и, зевая, поплелась в спальню.

* * *

– С днем рожденья тебя… С днем рожденья те– бя… – У мамы в руке был кекс со свечой. Пела она красиво и очень грустно. На голове торчал картонный конус с шариком и цифрой «пять». – С днем рожденья, наша Кира, с днем рожденья тебя!

Она задула свечку и улыбнулась в камеру.

– Как тебе праздник? Мне кажется, что твоя мама… Нет! Мне кажется, что я из будущего устроила отличную вечеринку. Как дела в детском саду? Думаю, что у тебя много друзей. Мама испекла торт? Я раньше очень любила шоколадный. Думаю, что мама сделала именно такой, как я люблю. Что? – Мама перевела взгляд на воображаемую собеседницу. – Ах да! Как же я забыла? Смотри, Кира.

Мама вышла из-за кухонной стойки, повернулась боком.

– Ты еще тут. Внутри. Но скоро ты выйдешь, и мы сможем наконец увидеться. Знаешь, у меня для тебя сюрприз. Я думала сделать то же самое и на твои четыре года, и на три, и на два, и на годик, но решила, что лучше всего будет, если мы начнем сразу с пяти. Мама – твоя мама из будущего – все знает, так что можешь спросить у нее, если тебе станет сложно.

Она подняла со столешницы листок.

– Это наш дом, – указала мама пальцем на квадрат, расположенный по центру рисунка. – Я не очень хорошо рисую, но думаю, что вдвоем вы разберетесь. А вот тут… – Палец передвинулся к жирному кресту у края. – Тут тебя ждет подарок. Я его уже спрятала. Думаю, за это время ничего с ним не произойдет. Тем более что я его очень хорошо замотала. Мама знает, где карта. Спроси у нее. Я люблю тебя, малышка. Скоро увидимся.

Кира отмотала назад и остановила на том месте, где мама показывала карту. Сделала снимок экрана на лэптопе. Мама действительно неважно рисовала, но лучше и не требовалось. Кира поняла, где спрятан подарок: прямо у забора, в нескольких метрах от небольшого деревянного домика с садовыми инструментами.

На пятилетие Киры мамы уже не было три года. Она повесилась, когда девочке едва исполнилось два.

– Бред… Не может быть.

Кира включила запись, но не смогла сконцентрироваться. Мама что-то весело рассказывала папе, в кои-то веки появившемуся в кадре. Не выдержав, Кира встала и пошла к выходу.

* * *

Съехав от отца, Кира редко навещала его. Постоянно занятый, тот приглашал ее в различные кафе, отговариваясь тем, что и сам дома почти не бывает. Одно время даже думал продать пустующий особняк, но решил все же подождать: вдруг дочка захочет вернуться.

Кира знала, в какой комнате повесилась мама, но никогда не придавала этому значения. Сейчас же, познакомившись с ней поближе, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она просто проверит бредовую идею, и все. Однако зайти пришлось – ключи от домика с инструментами были внутри.

В доме пахло пылью и сыростью. В уши ввинчивалась тишина. Кира представила себе, как папа входит в дом и обнаруживает жену, качающуюся жутким маятником в петле, и вопящую дочку. Да, Кира была дома, когда мама сделала это. Память не оставила и следа трагедии, поэтому никакой травмы не было. Остались лишь осколки. Папины друзья из полиции успокаивают ее на улице. Хотя, может, и это она себе вообразила. Она не помнила, чтобы ее мучили эти воспоминания до того, как она все узнала, уже будучи подростком.

– Как ты решилась-то? – бросила Кира в пустоту.

Схватив ключи, она поспешно вышла. По пути к домику снова едва не передумала. Постояла, глядя на проржавевший навесной замок, и открыла дверь.

Кира подошла к нужному месту и воткнула полотно штыковой лопаты в иссохшую землю. Еще раз… Еще… После нескольких остервенелых движений она вдруг услышала стук по железу.

– Да брось ты!

Она невольно улыбнулась. В носу защипало.

Жестяная банка проржавела насквозь. Удар лопаты помял ее. Кира бережно стряхнула остатки почвы и вытащила банку наружу. Потом зашла в дом и взяла нож, чтобы вскрыть приржавевшую крышку.

Внутри лежала коробка, обмотанная клейкой лентой. Кира разрезала несколько слоев. Вода все же просочилась, картон размяк и превратился в дурно пахнущую кашу.

– Мама…

Она растерла слезы по щекам.

На нее смотрела кукла. Грязная. Платьице, когда-то розовое, стало коричневым.

Кира села на землю и прижала куклу к груди.

* * *

Пятна ржавчины вывести не удалось, несмотря на то что Кира стирала с кипячением. Кукла сидела рядом. Отмытая, но без нескольких клочков искусственных волос, выпавших из отверстий в макушке.

На экране пела «С днем рожденья тебя!» мама. Правда, на этот раз папе. В руках у нее была небольшая коробочка, обернутая в подарочную бумагу. Папа счастливо улыбался. Кира тут же записала таймкод – один из тех моментов, которые будут отлично смотреться в коротком клипе. На тумбочке стояла корзинка с ребенком. Мамины живот и отеки исчезли. На губах вновь искрилась улыбка. Папа поцеловал ее сначала в губы, затем в шею. Мама ускользнула, покраснев.

– Откроешь? – спросила тихо.

– Конечно.

Папа сорвал верхний слой. В руках у него оказался небольшой футляр. Он раскрыл его, посмотрел на маму:

– Это ведь дорого.

– Ну, не каждый ведь день тебе исполняется двадцать пять.

– Спасибо… – прошептал он.

– Покажи в камеру.

Она взяла футляр из папиных рук и показала. Внутри лежала золотая печатка.

Из корзинки послышалось детское кряхтение.

– Ой, а кто это у нас проснулся? Кирочка?

* * *

– Привет.

Юля нахмурилась. Кира, вопреки обыкновению, не предупредила ее о визите. В придачу наведалась вечером, когда муж дома, а малышу уже пора идти в кровать.

– Привет. Что-то случилось? – Юля оставалась в проеме.

– Извини, что как снег на голову. Надо было позвонить, но я какая-то рассеянная с этими кассетами стала. Я хотела поговорить с Андреем. Если ты не против, конечно. – Кира неуклюже засмеялась.

Юля пожала плечами и пропустила гостью.

– Андрей! – крикнула она. – Что случилось? – Это уже Кире.

– Даже не знаю. Ничего. Просто хотелось уточнить кое-что.

В прихожую вошел муж Юли с ребенком на руках.

– Привет.

– К тебе гости.

– Я на минутку. Буквально, – стала оправдываться Кира. – Просто мимо проезжала. Думаю, зайду, раз уже здесь.

– Что случилось? Да ты проходи! Чего ты встала в пороге?

– Кофе? – спросила Юля.

– Нет, спасибо. Есть вопрос к тебе как к юристу.

– Ого! У тебя проблемы?

– Нет! Нет! – усмехнулась Кира. – Это насчет матери. Насчет уголовного дела…

– Так там ведь суицид. Нет никакого дела.

– Да, но в доме было много полицейских.

– Ну, обнаружен труп. Ясно ведь, что явилась полиция. Тогда еще милиция. И следователь был. Тогда еще прокуратуры. – Он закатил глаза.

– А зачем?

– Ну, чтобы понять, нужно ли заводить уголовное дело.

– Значит, ничего не было?

– Вскрытие наверняка провели. А для чего тебе это?

– Да так… – протянула Кира. – А мне можно как-то увидеть результаты?

– А когда это было?

– Две тысячи второй.

– Вряд ли. Мне нужно порыться. Но сроки хранения, учитывая, что это суицид, – минимальные.

– Хорошо. Спасибо.

– Ну, могла бы и позвонить, – пожал он плечами.

– Ну да, – согласилась Кира. – Наверное. – Она попятилась к выходу. – Спасибо еще раз. И извините, что так внезапно.

Она не стала дожидаться лифта и побежала по лестнице.

* * *

Кира бросила лопату рядом со свежей ямкой и встала на колени. Третий подарок снова оказался на месте, как и говорила мама. Вторым был набор цветных карандашей, который даже не промок за все эти годы. К нему прилагалась записка:

«С днем рождения, милая. Я боюсь оставлять тут что-то ценное, поэтому пусть это будет что-то маленькое и милое. А мама из будущего подарит тебе уже что-то большое. Надеюсь, что ты любишь рисовать.

Люблю тебя.

Мама из прошлого».

Кира срезала толстый слой клейкой ленты с небольшого футляра. Внутри лежал красочный дневник с анкетами для школьных друзей. От влаги страницы разбухли.

Солнце уже распаляло едва начавшийся день. В воздухе пахло травой и плавленым асфальтом. Кира положила «сокровище» на деревянное крыльцо в надежде, что за день оно высохнет.

Она вышла со двора и подошла к машине. За последние несколько дней Кире приходилось трижды приезжать сюда, поэтому она решилась на временный переезд. Достала с заднего сиденья тяжелую коробку и поволокла во двор.

Просмотрев больше половины записей, она поняла, что идею с клипом для папы придется оставить. Папы попросту не было на видео. Если он и появлялся в кадре, то лишь мимолетно и оставался безучастным к происходящему.

Зато было много мамы и Киры. Мама поет песенки. У нее изумительный голос. Мама рассказывает полугодовалой дочери истории, а девочка слушает, затаив дыхание. Мама моет Киру в пластиковой ванне. Мама гуляет с дочерью по осеннему парку. Мама учит Киру ходить. Мама учит ее разговаривать. Мама… Мама плачет. Уставшие глаза безразлично сверлят пустоту, пока ребенок карабкается по ее руке и пытается встать. Под ними набухают серые мешки. Прическа требует парикмахера. Мамина кожа долгие месяцы не видела макияжа. Платья меняются все реже. На них пятна, посаженные еще на прошлых записях. Мама… Мама стареет на глазах.

– Неудивительно, что ты… что все это случилось, – пробормотала Кира.

Она наблюдала, как тоска пережевывает мать, а затем проглатывает без остатка. Включила для сравнения первое видео и поразилась разнице. Перед ней были два разных человека: одна – счастливая будущая мать, красивая, остроумная, веселая, вторая – утонувшая в бытовых мелочах, неопрятная, похудевшая, постаревшая женщина с болезненным взглядом.

На следующей записи мама, судя по всему, забыв, что камера включена, сидела на полу, прижав к себе спящую дочку. Она тихо напевала какую-то до боли знакомую мелодию, вонзив взгляд в точку на стене. По щекам ее катились слезы.

Кира нажала на кнопку «Stop» и перевела взгляд на блокнот. На странице она оставила лишь четыре таймкода. Посмотрела на часы. Нужно было собираться в больницу, к папе.

– К черту, – выдавила Кира. – Не сегодня.

Она встала и пошагала к спальне родителей. Прошла мимо детской. Воспоминания исказились. Раньше она не замечала этого, потому что не знала другой жизни, но теперь вспомнила, как часами ждала отца с работы. Представила себе, каково было бы, если бы мама не сорвалась.

Кира зашла в комнату с двуспальной кроватью. Стрельнула взглядом в потолок и тут же отвела его. Еще до ее рождения отец ввинтил огромный крюк, чтобы подвесить кроватку. Крюка на месте не осталось, но замазанное пятно бросилось в глаза. Воображение нарисовало маму, раскачивающуюся в петле. Интересно, она сделала это прямо на глазах у дочери?

Она бросилась назад, стремительно прошла в коридор и остановилась у одноногого столика у самой двери. Раньше на нем стоял телефон. Сейчас осталась лишь записная книжка отца. Кира пролистала несколько страниц, нашла нужный номер.

Когда ей было пятнадцать, дядя Саша рассказал, как сидел с ней несколько дней после маминой смерти, потому что папа не мог.

– Да? – отозвались с той стороны.

– Дядя Саша? Здравствуйте. Это Кира. Еще помните такую?

– Кира? Что-то случилось?

– Нет! – Она глупо усмехнулась. – Я не сильно вас отвлекаю? Хотела задать вопрос. Это не срочно. Только если у вас есть время.

– Конечно, Кира. Что случилось?

– Я не хочу спрашивать об этом папу. Ему сейчас не до того.

– Это уж точно, – согласился дядя Саша. – Спрашивай. Ты можешь звонить мне в любое время.

– Спасибо. Ну, в общем… Мне бы хотелось знать… Мама… Она сделала это у меня на глазах?

На той стороне повисло молчание.

– Дядя Саша?

– Да. Я тут. Извини. Мы не знаем этого, Кира. Надеюсь, что нет, но исключить этого не можем.

– Отец ничего об этом не рассказывал?

– Наверное, рассказывал. Но не мне. Сама ведь понимаешь: это не то, о чем треплются направо и налево. А что случилось?

– Ничего. Просто я разбираюсь со старыми вещами. Тут много маминых фотографий. Мне хотелось бы узнать, почему она это сделала.

– Она была больна.

– Да, но… – Кира не решилась закончить. Выдержала паузу и сказала: – Спасибо, дядь Саш. Отцу не говорите только. Не хочу, чтобы он волновался.

– Не скажу. Но ты звони, если что. Как он? Что говорят врачи?

* * *

– Сегодня у меня для тебя особый подарок, – сказала мама, глядящая в камеру, не моргая. Ее глаза распухли от слез. Под ними нависли натертые до красноты мешки. – Я… Нет – мама, мама из будущего не сможет тебе помочь. Надеюсь, что и не придется.

Кира нахмурилась. Она схватила блокнот и написала таймкод и номер кассеты на чистой странице.

– Господи! – простонала мама.

Она облокотилась на столешницу, подперла подбородок ладонью и снова расплакалась. Спохватившись, подошла к камере и выключила ее.

В следующем кадре она улыбалась.

– Так… На чем я остановилась? Ах да! Особенный подарок. Чтобы его найти, придется постараться. Помнишь, где мы с тобой любили гулять?

Кира, конечно, не помнила.

– Там, перед входом в парк есть заброшка. Старый частный дом, в котором никто не живет уже лет пять.

Мама подняла рисунок и показала в камеру. Кира сделала снимок экрана, поставила на паузу. Она поняла, какое место имела в виду мама, и обреченно вздохнула. Заброшку давным-давно снесли. На ее месте вырос коттедж.

– Я зарою его глубже, чем обычно.

Мама достала из шкафа что-то вроде тубуса, вытащила крышку, схватила газету, скрутила ее в рулон и стала проталкивать внутрь. Потом долго и тщательно перематывала тубус клейкой лентой.

– Что? – нахмурилась Кира.

– Надеюсь, что меня не поймают. Будет странно, если люди увидят мамашу с коляской на заброшке.

Кира перемотала запись на несколько минут назад. Если что-то и было между страницами газеты, то на записи рассмотреть этого не удалось.

А что, если?..

Она стала просматривать запись с экрана на лэптопе. Через несколько минут записала в блокноте название газеты, номер и дату выпуска. Она зашла на сайт издательства, но архива там не было.

– Черт! – пробормотала Кира и схватила сумочку.

Уже у двери она развернулась и вошла гостиную. Вдруг есть еще что-то?

Однако она ошиблась. Остаток пленки занимали мамины обычные дела: игры с дочерью, которая уже не умолкала, готовка, прогулка по парку. Как поняла Кира, приключение на заброшке осталось за кадром, где-то между готовкой и прогулкой.

* * *

Недовольная библиотекарша – совершенно стереотипная худощавая женщина в тонких очках, в клетчатом костюме, с копной огненно-рыжих волос, собранных в тугой пучок на затылке, – проводила ее в темный зал. На длиннющем столе лежали переплетенные стопки газет.

Кире понадобилось несколько минут, чтобы сориентироваться. Она нашла стопку за 2002 год и раскрыла на середине. Сердце стало дробить перфоратором. Осталось выяснить, что имела в виду мама, если речь вообще шла о газете, а не завернутом в нее письме.

Она сделала снимки каждой страницы. Пробежалась по заголовкам, но так и не сообразила, о чем речь.

Уже собравшись уходить, замерла. Пролистала на месяц вперед и оцепенела, увидев свою фотографию. Громкий заголовок гласил: «Три часа ада».

Пробежалась взглядом по тексту:

«… Девочка провела несколько часов, наблюдая, как ее мама качается в петле…»

Сфотографировала статью.

Она села и стала искать дальнейшую информацию, но больше самоубийству не посвятили ни одной заметки.

– Скажите, а можно их с собой взять?

– Газеты? Конечно же, нет. – Библиотекарша неприятно улыбнулась, словно говорила с умственно отсталой. – Но вы можете зайти к нам на сайт. На нем есть все отсканированные газеты. Для этого все же придется оформить билет.

– Ну хорошо. Давайте оформим.

* * *

До вечера она сидела за компьютером, погрузившись в статьи и объявления.

– Что там было? – спрашивала она, глядя на видеомагнитофон.

На первой странице – резонансное убийство. Целая семья, вырезанная бандой неизвестных. Отца семейства долго пытали. Мать и старшую дочь изнасиловали. Девочку десяти лет задушили.

Пожар на складе. Погиб один человек. Здание ремонту не подлежит.

Арест криминального авторитета, который с конца 1980-х возглавлял местную ОПГ.

Губернатор обещает инвалидам пандусы.

Интервью с владельцем игрового салона: «Почему за игровыми салонами будущее?»

Анекдоты. Рецепты. Интересные факты. Книжные новинки. Мир кино. Программа шести телеканалов.

Историческая заметка.

«Восемь умных ног» – статья об осьминогах.

Кира пробежалась по объявлениям, но и там ничего не обнаружила.

Телефон пискнул. Она посмотрела на дисплей. Пришло напоминание о том, что у папы день рождения через три дня. Значит, о сне можно забыть. Она заказала пиццу на дом и вернулась в зал.

Ей не хотелось досматривать последние записи. На них мама была совершенно другим человеком. Волосы, прежде всегда аккуратно уложенные, торчали в разные стороны. Платья она уже не меняла, и на нем появлялось все больше грязных пятен. Руки женщины покрывал черный налет. Земля?

Маленькая Кира боялась ее и не слезала с папиных рук, когда тот удосуживался появиться в кадре. Папа кричал, бил посуду, доводя ребенка до истерики. Девочка вопила, захлебываясь кашлем.

– Кирочка, иди к маме.

Она сидела на полу. От ее улыбки у взрослой Киры поползли по спине мурашки. Лицо мамы лоснилось от слез и соплей.

– Кира-а! – протянула она. – Иди к маме. У меня для тебя подарок.

Она засмеялась, но лицо тут же исказилось в очередном приступе.

Девочка шла медленно. Боялась.

– Иди сюда, милая.

Мама протянула руки. Девочка обняла ее.

– Смотри, что у меня для тебя есть.

Она указала за спину. Там, на прикроватной тумбочке, сидел уродливый плюшевый медведь.

Сейчас он собирал пыль на чердаке. Единственная из ее игрушек, которую девочка даже в десять лет обходила стороной.

Кира-ребенок восторженно взвизгнула и побежала к подарку. Внезапно мама зарычала. Она вскочила, подбежала к дочке, вырвала игрушку и завопила:

– Нельзя! Нельзя! Нельзя!

Она схватила ручку Киры и стала бить по ней. Сначала слабо, затем с остервенением.

Девочка испуганно закричала, попыталась вырваться. Мама спустила с дочери колготки и продолжила бить ее.

– Верни на место!

Взрослая Кира сидела, оцепенев. Она не могла оторвать взгляда от экрана. Ей и самой хотелось зареветь от нахлынувшего ужаса.

Кира-ребенок посадила медведя назад. Мама улыбнулась и вкрадчиво прошептала:

– Бери, Кира. Это твоя игрушка.

Девочка приблизилась к тумбочке, но, увидев, что мама вновь замахнулась, попятилась.

– Возьми игрушку, – холодно сказала мама.

Растерянная Кира стояла, не двигаясь.

– Возьми игрушку!

От вопля девочка снова разревелась. Мама схватила медведя, сунула в руку девочке, и наказание повторилось.

Взрослую Киру тошнило от увиденного. Она отвернулась и долго смотрела в окно, а когда вновь взглянула на экран, мама лежала на полу и ревела. Истерика продолжалась несколько бесконечных минут. Затем она схватила дочь и крепко обняла. Поцеловала в ухо, в шею, в щеки, в лоб, в губы.

– Прости меня, умоляю.

Мама встала, подошла к камере и выключила ее.

Кира посмотрела на последнюю кассету с надписью «Август 2002».

– Нет, – покачала она головой. – Нет, я не буду.

В середине августа мама повесилась.

* * *

Ей снилась женщина, висящая в петле. Кира – взрослая Кира – ходила вокруг жуткого маятника, чьи посиневшие ноги, покрытые сетью вздувшихся вен, едва достигали половиц, и пыталась заглянуть в лицо. От дикого ужаса, сковавшего тело, она с трудом двигалась. Черные с проседью волосы женщины торчали во все стороны. Серая в пятнах блевотины ночнушка сверкала багровым глянцем в районе паха.

Кира проснулась на рассвете с гадким предчувствием. В глаза бросились ноутбук на полу, коробка из-под пиццы, видеомагнитофон и черный квадрат телевизора. Осадок от вчерашнего не растворился за ночь, и она шла к коробке с кассетами, будто на эшафот.

* * *

Мама сидела на полу. Рядом с ней ревел ребенок. Из-за их спин уже взрослую Киру сверлил глазами-пуговичками плюшевый медведь.

– Я надеюсь, что ты никогда не увидишь этих записей. – Мама отстраненно смотрела в одну точку. – Но если все пойдет… иначе, то у меня для тебя еще один подарок.

Мама надолго замолчала. Затем перевела уже осмысленный взгляд на объектив.

– Он во дворе. Придется потрудиться. Я закопала его метра на полтора. Боялась не успеть. Выскочила из-под душа, когда он пришел. Я бы обратилась к кому-нибудь, если бы понимала к кому.

Она встала и вышла из кадра. Вернулась через минуту с листком в руках. Развернула его перед камерой и продержала несколько секунд.

Кира потянулась, чтобы сделать скриншот, но тут же поняла, где спрятан подарок: под полом домика для инструментов.

Мамино лицо вновь показалось на экране. Она устало улыбалась.

– Сегодня семнадцатое августа. Если все пройдет хорошо, то я просто сожгу их все. Прости меня, милая. Прости, пожалуйста. Ты все поймешь, когда увидишь подарок.

Запись закончилась, и сердце Киры замерло.

Семнадцатое. День смерти мамы. Через несколько часов она залезет в петлю.

* * *

Это была еще одна кассета.

Мама постаралась на совесть. Закопала очень глубоко, замотала клейкой лентой в несколько слоев. Кроме того, засунула кассету в десяток пластиковых пакетов, чтобы влага не просочилась внутрь. Все это она поместила в жестяную коробку.

Молясь, чтобы запись сохранилась, Кира зашла в дом. Она вставила кассету в адаптер, затем в видеомагнитофон.

На экране появилась плюшевая морда медведя. Живот скрутило от страшного предчувствия.

– Да, – сказал мужской голос за кадром. – Что-то вроде вашей, только гораздо компактнее. Качество, конечно, куда хуже, но вы ведь и не собираетесь снимать на нее фильм.

– А насколько хватает карты памяти? Сколько времени он будет снимать? – Это уже голос мамы.

– Около часа.

Мужская рука сняла медведя с полки и указала на черный нос:

– Это настоящий шпион. Если не знать, что сюда встроена камера, то никто никогда не догадается. Игрушка – и все тут.

В следующем кадре мама была дома. В том же платье, но с чистыми руками, без огромных пятен. Впрочем, лицо опухло от слез. Рядом с ней на столе лежала газета. Она резко встала, скрипнув ножками стульев, и схватила камеру. В кадр попала статья с жестоким убийством семьи.

– Это он, – сказала мама. – Теперь я уверена.

Она повернула камеру к себе и поставила на стол. Долго молчала. Затем выдавила:

– В ту ночь он пришел весь в крови. Он потерял печатку, но на его пальцах остался порез. Думаю, он бил этого мужчину. Потом снял и забыл. Когда я спросила у него, он накричал на меня и ударил. Не в первый раз – я бы не стала из-за этого паниковать, но он бил меня так, будто собирался убить.

Горло Киры сдавило.

– Нет… – прошептала она.

– У него, кроме проклятого пальца, никаких ран не было. Он сказал, что кровь его, но солгал. Неоткуда было ей взяться. А потом он позвонил. Думал, я не слышала. Напрямую ничего не говорил, но было и так понятно. Оправдывался за девочку, скотина. Говорил, что не хотел, но она видела его лицо. Я не знаю, к кому обратиться. Если написать заявление, он убьет меня.

К маме подбежала маленькая Кира.

– Не сейчас, милая. Мама придет через пять минут… Написать анонимно, но что толку? Я не знаю, как это работает. Попросить Сашу? Но он его друг. Хотя… Он как-то раз жаловался, что его тошнит от Сашиной маниакальной тяги делать все правильно. «Слишком честный». – Она усмехнулась. – Ублюдок. Как же я раньше не поняла, какой он ублюдок?!

Мама разревелась и выключила запись.

– …В любом случае он должен за все ответить. Сама я сделать ничего не смогу. Думаю, нужно обратиться в прокуратуру. Нет. На день рождения пришел следователь. Какая-то важная шишка. А Саша не пришел.

– …Как бы все ни закончилось, я хочу, чтобы ты знала: мама очень любит тебя.

Она стояла у телефонного столика, прижав трубку к уху.

– Саша? Да. Привет… Как ты?.. Плохо на самом деле. Очень плохо. Ты не мог бы приехать? Нам срочно нужно поговорить… Нет, он не знает. Он и не должен знать. Пообещай мне, что ничего ему не расскажешь. – Мама зашлась слезами и долго не могла успокоиться. Наконец, растерев сопли по щекам, выдавила: – Просто приезжай, Саша.

В следующем кадре она зашивала медведю спину. Потрясла игрушку, прислушалась и удовлетворенно кивнула.

Поставила медведя в угол коридора. Накинула сверху кофточку маленькой Киры, отошла на несколько метров, чтобы рассмотреть.

На этом запись закончилась.

* * *

Горло сдавливала жуткая тоска. Кира не могла заставить себя подняться на чердак. И все же она подошла к люку в коридоре и уставилась на грани прямоугольника в потолке. Схватила шест с крюком на конце и потянула за железную петельку.

Медведь смотрел на нее озлобленно, будто в чем-то винил. Кира схватила игрушку и стала вертеть. Пуговка носика действительно оказалась объективом. Шов на спине был едва заметен.

Кира спустилась, держа медведя за лапу.

У мамы не было времени, чтобы отучить дочку от игрушки, поэтому она прибегла к радикальным мерам.

Шов расползся, стоило разрезать один стежок. Кира выпотрошила медведя и вытащила небольшую коробочку, повисшую на пуповине провода. Открыла ячейку сбоку и достала карту памяти.

* * *

От нее не ускользнуло беспокойство во взгляде Юли. Кира и правда чувствовала себя не лучшим образом. Кровь отлила от лица, а сердце бешено стучало в груди. Она, извиняясь, неловко улыбнулась и остановилась в прихожей.

– SD? – спросил Андрей. – Нужно глянуть. Где-то валялся адаптер. Такие давно уже не используют. Боюсь расстроить тебя, но вряд ли там что-то осталось. Я не специалист. Даже не знаю, смогу ли восстановить, если файл битый. Все-таки я адвокат, а не программист.

Кира же думала о том, что помощь юриста ей понадобится больше, нежели помощь программиста.

Он исчез в комнате и какое-то время гремел там. Юля стояла, скрестив руки на груди. Они молчали.

– Я сейчас уйду. Мне просто нужен адаптер.

– Ты как? – улыбнувшись, осторожно спросила подруга. – На тебе лица нет. Может, кофе?

– Нет.

Андрей наконец вышел с лэптопом и гордо показал коробочку адаптера.

– Ну чего ты встала-то на пороге? Проходи. Будем смотреть.

Ей захотелось убежать, пока не поздно. Перед глазами стояли лицо мамы и плюшевая морда. Кира только сейчас поняла, что ничего уродливого в игрушке не было. Обычный медведь. Такие продаются в каждом магазине.

Андрей уселся за стол и воткнул адаптер в разъем.

– Запись есть. Нужно конвертировать.

На это ушло минут двадцать. Кира сидела рядом с Андреем, Юля стояла позади мужа, обняв его. В кружках дымился кофе, к которому никто не прикоснулся.

– Есть! – победно улыбнулся Андрей и включил запись.

Она оказалась беззвучной, да и качество картинки было ни к черту, но Кира, полтора десятка часов смотревшая старые кассетные записи, не жаловалась.

Все вокруг исчезло. Остались картинка на мониторе лэптопа и дробь сердца.

Тук-тук… Тук-тук… Тук-тук… Тук…

По коридору мимо камеры то и дело пробегала маленькая Кира. Мама ходила взад-вперед, скрестив руки на груди. Она сильно нервничала. Замирала временами и стояла, грызя ноготь большого пальца. Садилась на пол, вновь поднималась и мерила коридор шагами. Несколько раз переставляла медведя. Подвела к нему Киру-ребенка и долго объясняла что-то, грозя тонким сухим пальцем. Дошло до того, что малышка снова расплакалась.

На десятой минуте в кадре появился мужчина. Кира сразу же узнала еще молодого дядю Сашу. Он долго разговаривал с мамой. Вскоре та исчезла и вернулась с газетой, показала статью. Затем исчез и дядя Саша. Минут пятнадцать ничего не происходило.

Андрей скучающе ерзал на стуле, а Юля потеряла к видео всякий интерес. Кире больше всего хотелось, чтобы ее оставили наедине с компьютером, но хозяева не уходили, а попросить она постеснялась.

Внезапно мама пробежала по коридору к спальне. В руке у нее был кухонный нож. В кадре появился папа. Мама остановилась у двери и развернулась, выставив нож перед собой. Папа пытался в чем-то убедить ее. Он несколько минут кряду что-то объяснял, оживленно жестикулируя. Мама ревела. Она посмотрела за спину отцу и что-то крикнула. В кадре появилась маленькая Кира. К ней подошел дядя Саша. Улыбаясь, он поднял ребенка на руки и вышел.

Мама бросилась вслед за ними. В это время папа схватил ее. Вывернул руку так, что нож упал, толкнул. Женщина распласталась и отползла. Она вопила.

Хотя Кира ничего не слышала, воображение справилось с этим. Она будто сама оказалась в коридоре. И теперь сидела в углу вместо плюшевого медведя с камерой.

Мама завопила. Папа оттолкнул нож ногой, и тот лязгнул о стену.

– Кира! – крикнула мама, захлебываясь слезами. – Не тронь ее! Не тронь!

Мама продолжала ползти назад. Вскоре она оказалась в спальне. Папа вошел за ней. Треснул дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. Дверь медленно открылась. Папа наматывал простыню на кулак.

Мама поднялась и попробовала выбежать, но ее свалил страшный удар в живот, нанесенный обмотанной рукой. Мама задыхалась, корчась от боли, перебирая ногами. Папа обошел ее сзади. Он смотал простыню в веревку и забросил под мамин подбородок. Стал тянуть. Краснел. Мама долго била ногами, хватала простыню, но через несколько минут руки обмякли и безжизненно повисли. Папа продолжал тянуть. На шее и лбу у него выступили толстые провода вен. Наконец он отпустил, и мама легла.

Папа сел рядом, немного посидел так, а затем встал и захлопнул дверь – на этот раз та осталась закрытой.

Следующие двадцать минут стали для Киры настоящей пыткой. Она вернулась в реальный мир опустошенной. Взгляд Андрея застыл на мониторе. Юля встала и попятилась к окну, прикрыв рот ладонью. Звуков в реальном мире тоже не существовало.

– Я выключу, – сказал Андрей и потянулся к лэптопу, но Кира остановила его:

– Нет.

Спустя вечность дверь спальни на экране отворилась. Папа вышел и, шатаясь, прошел мимо плюшевого медведя. Мамы на полу больше не было. Кира не сомневалась, что она уже висела в петле.

Кира застонала.

* * *

– Может, переночуешь у нас? – спросила Юля.

Кире наконец удалось прийти в себя. Битый час она сидела оцепеневшая, куря сигарету за сигаретой на балконе. Слез не было. Что-то оборвалось внутри, смялось, рыссыпалось на крохотные частицы, оставив внутри черную пустоту. Что-то жизненно важное. То, без чего было невозможно дышать.

– Нет, – покачала головой Кира.

– Ну куда ты в таком состоянии?

– Не знаю… Не знаю. Домой.

Юля схватила ее, прижала к себе, разревелась. Кира не ответила на неуклюжие объятия.

– Я… Я поеду, Юль. Спасибо. Я еще не сделала подарок папе.

Юлино лицо скривилось от недоумения:

– Что?..

– Подарок папе, – повторила Кира.

В комнату, говоря с кем-то по телефону, вошел Андрей.

– Я дал им твой номер. Сегодня ты остаешься тут. Пройдет время, пока они разберутся. А пока тебе нужна защита. У них связи. Если сейчас засветимся, нас раздавят. Но ничего. Мы их нагнем. Просто нужно быть осторожными.

– Сделай мне копию видео.

– Зачем?

* * *

Папа не отводил взгляда от почерневшего экрана даже после того, как видео закончилось.

Кире хотелось плюнуть ему в лицо. Ладони вспотели, сердце молотило по грудной клетке, а живот скрутило.

– С днем рождения, папа, – выдавила она и протянула пачку сигарет. Он механически взял подарок, посмотрел на дочь, но тут же отвел взгляд. – Надеюсь, ты умрешь еще до операции. Тогда тебе не придется переживать этот позор.

– Не надо… – прохрипел отец. – Кира…

Она встала, выдернула флешку из проигрывателя и стремительно пошла к выходу.

– Кира!

Она остановилась и оглянулась. Внезапно напыщенный монолог показался ей совершенно пустым. Вылизанным пластиком. Кира стиснула зубы и, сдерживая слезы, сказала:

– Надеюсь, это стоило того. Кури, папа.

Она развернулась и вышла.

Кира не стала заводить двигатель, оказавшись в машине. Долго безотчетно смотрела в окно папиной палаты и пыталась подавить эмоции, рвущиеся наружу сквозь тонкую мембрану самоконтроля.

Вдалеке зарокотал гром. По лобовому стеклу застучали тяжелые капли. Мембрана лопнула, и из глаз Киры хлынуло жгучее горе.

Елена Щетинина

В этой истории все кошки и коты остались живы

В первую секунду, когда дочь оглушительно завопила в своей комнате и послышался удар, как будто что-то рухнуло – или было с силой брошено в стену, – в моей голове пронеслись десятки самых ужасных предположений. Она упала? На нее что-то упало? Взорвался телефон? Или пауэрбанк? Лопнула лампа?

Эти предположения сдавили мне горло и одновременно швырнули вперед – так, что я даже и не поняла, как оказалась в Васиной комнате.

Ничто не пылало, не шел черными клубами едкий дым, не зиял дырой натяжной потолок, не валялся на полу комод, расщеперившись выдвижными ящиками, – последним из моих панических видений было то, как он накрывает собой привставшую на цыпочки и пытающуюся что-то нашарить на нем Васю. В комнате царил лишь легкий хаос – какой и бывает к вечеру в детском царстве.

Дочь бросилась ко мне, обняла и затряслась в том самом искреннем и безысходном отчаянии, которое свойственно только детям.

– Мама! – рыдала Вася, цепляясь за меня дрожащими руками. – Мама, Томасина умерла.

Я присела на корточки и погладила ее по голове.

– Какая Томасина? Тебе прислали какое-то видео на телефон?

Вася помотала головой и указала пальцем на валявшуюся у стены книгу. Судя по лопнувшей обложке и мятым страницам, – именно ее швырнули с тем грохотом, который так напугал меня.

Я протянула руку и кончиками пальцев подвинула к себе книгу. Пол Гэллико. «Томасина». Странно, я не покупала ее. Разве она для шестилеток?

– Откуда это у тебя? – спросила Васю.

Та, кажется, даже не слышала меня, продолжая трястись в рыданиях.

– Тома… Тома… сина… у… у… умерла-а-а-а-а-а-а!

Ну конечно, умерла.

Продолжая прижимать к себе Васю, я одной рукой открыла книгу – от ее страниц еще пахло острой свежестью новизны – и быстро пролистала к финалу. Не скажу, чтобы я помнила его наизусть – эта история никогда не входила в ряд моих любимых, но и забыть его напрочь я так и не смогла за все двадцать лет. Именно из-за того, из-за чего она не входила в ряд моих любимых.

Мертвая кошка.

Все вскинули голову – и Лори, и Эндрью, и заплаканная миссис Маккензи, и распухший от слез Вилли с обвисшими усами.

Снова раздался крик – долгое, жалобное, пронзительное «мяу!». И кто-то в комнате сказал: «Томасина».

– Кто сейчас говорил? – крикнул Эндрью.

Тишина была ему ответом. Когда же все еще раз взглянули на Мэри, на ее бледном лице навеки застыла улыбка.

Наутро, когда отец Энгус ушел, под окном обнаружили бездыханное рыжее тельце. По свалявшемуся мокрому меху и холодным лапкам, все поняли, что прошлой ночью их покинули сразу две живых души.

И теперь они вместе.[3]

– Откуда у тебя эта книга? – снова спросила я Васю.

Я никогда не верила, что в детях нужно воспитывать сострадание именно таким образом: впихивая в них литературу, смакующую смерти животных. Я слишком хорошо помнила, как рыдала над «Белым Бимом Черным Ухом», чтобы не желать своей дочери такой же судьбы: недоверчиво открывать каждую книгу, где упоминается кошка или собака, и уже заранее готовиться к тому, что автор их убьет. Иногда сделав это достаточно милосердно – если смерть животного должна пробудить в главном или второстепенном герое что-то там из сострадания, любви к ближнему или осознания бренности мира. А иногда – если это хоррор – кишки бедного кота расплескиваются по десяткам страниц, а головой собаки жонглируют еще пару абзацев. К тому моменту, как я поняла этот принцип – животное и его смерть как инструмент воздействия на читателя, – я уже изрядно очерствела. И не хотела того же для Васи.

– П-па… Па-а-а… – выдавила она, всхлипывая.

Ну конечно. Кровь застучала у меня в висках. Игорь. Постоянно говорит: «Я бывший муж, но настоящий отец». И так же постоянно – постоянно! – делает все мне наперекор. Конечно, это он купил ей эту книгу. И скорее всего, именно три дня назад, когда я сказала ему: «Ничего покупать не надо, мы будем расхламляться».

Я отцепила от себя все еще всхлипывающую Васю, взяла книгу и пошла на кухню за телефоном.

– Зачем ты подарил ей эту книгу?! – прокричала я в трубку. – Я же просила тебя – не вмешиваться в мое воспитание!

Игорь издал какой-то странный звук – то ли вздох, то ли кряхтение, – но не произнес ничего, и поэтому я продолжила:

– Она и так у тебя почти полмесяца проводит, но ты решил и на мою территорию залезть? С чего ты взял, что я тебе это позволю!

– Оль… Оль… – мягко сказал Игорь. – С чего ты взяла, что Вася – твоя территория?

– А чья? – Я начала впадать в белую, слепую ярость. Бывший муж всегда знал, как меня довести до ручки. – Твоя, что ли?!

– Нет. – Все тот же вводящий в бешенство мягкий тон. – Своя, разумеется.

– Игорь! Ты… кончай философию!

– Оль, она увидела в магазине книгу, увидела кошку на обложке. Ты же знаешь, как она любит кошек. Попросила купить – я и купил. В чем проблема? Это же книга для детей.

– Но не для шестилеток! Ты бы еще ей «Белого Бима» купил!

– Она не любит собак, ты же знаешь.

– А ты знаешь, о чем я! Игорь, ей даже Колобка было жалко, зачем ты купил ей книгу, где кошка – а она любит кошек, обожает кошек! – УМИРАЕТ! Зачем?!

В трубке воцарилась тишина. Мне показалось, что я слышу какое-то клацанье.

– Оль… Ты про какую книжку говоришь? – наконец осторожно переспросил Игорь. Судя по приглушенному голосу, сейчас он прижимал телефон к уху плечом. – Я купил ей это… как ее… «Тумасину».

– «Томасину», – поправила я. – Ты хоть пролистал ее?

– Ну-у… нет. Но сейчас погуглил краткое содержание.

– Где? В своем воображении?

– Нет, в «Википедии». И тут пишут, что кошка в конце жива.

– Ты идиот, да?! Или меня держишь за идиотку? Я сейчас тебе прочту, чем там все заканчивается. У твоей дочери нервный срыв был, ты понимаешь это?!

Прижав трубку к плечу, я схватила книгу. Она показалась мне странно теплой.

– Слушаешь, да?! – прошипела я.

И начала читать:

Снова раздался крик – долгое, жалобное, пронзительное «мяу!». И кто-то в комнате сказал: «Томасина».

– Кто сейчас говорил? – крикнул Эндрью.

Усы у Вилли Бэннока взметнулись кверху, глаза сверкнули.

– Она! – закричал он. – Она сама!

Молния сверкнула так, что лампы и свечи обратились в незаметные огоньки. Все увидели в окне мокрую рыжую кошку.

Я осеклась.

– Ну? – неторопливо переспросил Игорь. – Ну?

Я не отвечала, лихорадочно пробегая глазами по строчкам:

– Талифа, – заглушил шум ливня нежный голос Лори, – иди сюда! Иди ко мне!

Кто-то мягко шлепнулся на пол. Мокрая кошка подошла ближе, открыла рот, молча здороваясь с людьми, отряхнулась как следует, подняла одну лапу, другую, третью, четвертую и отряхнула каждую. Практичный Вилли ловко обошел ее и закрыл окно.

– Что за черт… – прошептала я.

– Мама, не ругайся! – возмутилась Вася.

Как давно она тихонько подошла сзади? Как давно слушает мою истерику?

– Да-да… – рассеянно сказала я, легонько похлопав себя пальцами по губам: принятое у нас с Васей наказание за грубость. – Да…

– Что там? – прозвучал в трубке голос Игоря.

Я медленно убрала ее от уха и сбросила вызов.

– Ты что-нибудь понимаешь, Лори? – спросил Эндрью.

– Да, – просто отвечала она, нежно улыбнулась и глаза ее засветились мудростью. Она встала и положила в постель девочку с кошкой. Томасина принялась мыться. Ей много предстояло сделать – из лапы шла кровь, два когтя болтались, но она сперва вылизала шею и щеки своей хозяйки, а потом без прежней ненависти посмотрела на рыжеволосого и рыжебородого человека с мокрым лицом.

Я пробежала глазами дальше. Еще полстраницы. Кошка на них не умирала. А я их читала в первый раз. Я бы подумала, что это другое издание, – если бы только что, десять минут назад, своими глазами не видела бы на этих страницах другой текст.

– Мама, что-то случилось? – звонко спросила Вася.

– Томасина жива, – сказала я и захлопнула книгу. Потом открыла снова. Текст оставался тем же. И, как мне показалось, теперь навеки.

Вася расплылась в улыбке:

– Я знаю. Я попросила, чтобы она осталась жива.

– Кого попросила?! – тряхнула я головой.

Вася не ответила. Она просто взяла из моих рук книгу, залезла с ногами в кресло – и открыла ее на последних страницах.

И я готова поклясться, что той иллюстрации, которую начала рассматривать Вася, до этого тоже не было.

Половину ночи я провела в интернете. Я скачала все доступные электронные версии «Томасины», кинула клич на паре форумов, чтобы те, у кого есть эта книга дома, глянули бы у себя последние страницы. Я нашла английскую версию – и даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: это больше не та книга, которую я помню. И более того, никто не помнил ту, что помнила я. Для всех существовал лишь единственный вариант – там, где все заканчивалось хорошо. Где кошка оказывалась жива.

В глазах у меня потемнело, в висках снова начала стучать кровь. Неужели так и начинается сумасшествие? Манифестация шизофрении, или как это там? С галлюцинации, с ложной памяти?

– Мама, ты плохо спала? – спросила Вася наутро, ковыряясь ложкой в каше.

Всю оставшуюся половину ночи мне снилась рыжая кошка, которая сидела у меня на груди и молча пялилась куда-то. Я не могла повернуть голову, но точно знала: там, куда направлен взгляд кошачьих глаз (я надеялась, что у существа под личиной кошки, что давит мне на грудь, все-таки есть глаза), стоит кроватка Васи.

– Да, – честно ответила я. И соврала: – Голова болела.

– Бедная мама, – сообщила Вася. – Мне тебя сегодня не отвлекать?

Я потерла виски. Во мне что-то зрело – что-то мутное, непонятное, странное.

Это была плохая мысль – я поняла свою ошибку уже через пару страниц. Сетон-Томпсон был откровенно скучен для Васи – она зевала, ерзала на месте, заглядывала мне через плечо, словно пытаясь понять, долго ли до конца. В какой-то момент даже встала и, уйдя на ковер, начала собирать пазл. Однако в истории была кошка – и это удерживало ее внимание.

Наконец, я добралась до финала:

Это означало голод, и киска, потерпев несколько дней, была вынуждена отправиться на розыски своего другого дома, на Пятой авеню. Она застала его запертым и пустым. Прокараулив там целый день, она поссорилась с высоким человеком в синем пальто и на следующий вечер возвратилась в свою переполненную трущобу.

Прошел сентябрь, за ним и октябрь. Многие из кошек околели с голоду или попались, по слабости, в лапы своих врагов. И нашей киске, пусть даже крепкой и молодой, тоже выпала такая судьба.

Морозным ноябрьским утром негр-мусорщик вытащил из-под своей тележки околевшее пятнисто-полосатое тельце.

– Справная шапка получилась бы, эх! – покачал он головой, сожалея о напрасно пропавшей шикарной шубке.[4]

Рассказ закончился. Я замолчала. Увлеченная пазлом, Вася не сразу поняла, что это все.

– Мама, конец? – подняла она голову через минуту.

Я кивнула.

Вася наморщила лоб, пытаясь вспомнить последние фразы книги. Конечно, она понимала их через одну – но все равно общую суть уловить ей удалось.

– Королевская Ана… станка… умерла от голода? – спросила.

Я снова кивнула:

– Да, кошечка Королевская Аналостанка умерла. От голода и холода. И ее выкинули на помойку.

И тут произошло то, на что я и рассчитывала – и что заставило меня почувствовать себя невероятной тварью. Губы у Васи задрожали, а глаза наполнились крупными слезами.

– Подожди, подожди! – Я подскочила к дочери и обняла ее. – Ты же можешь сделать так, чтобы Аналостанка не умирала, верно? Как ты сделала с Томасиной, правда?

Вася кивнула, начиная всхлипывать.

– Тогда давай. – Не отпуская дочь, я потянулась за книгой и крепко схватила ее. Как якорь во всем этом безумии. – Давай, Вась.

– В этой истории… – Рыдания душили Васю, но она упорно твердила: – В этой истории… все кошки… и все коты… остались живы… Все кошки и коты остались живы!

Мне показалось, или книга действительно стала теплой? Теплее, чем тогда «Томасина»? Почти горячей?

«Ну конечно, – мелькнула у меня в голове дурацкая мысль. – Ведь здесь умирает куда больше кошек и котов… Несколько десятков».

Заметив, что Вася пристально смотрит на меня, я раскрыла книгу.

Пробежала глазами последнюю страницу.

И закрыла ее.

– Она жива, – медленно сказала я. – Они все живы. Приехал фургон с мясом, и все коты и кошки наелись и согрелись. А еще Аналостанка встретила своих выросших котят, которых не убили, а просто отдали другим людям.

В отличие от «Томасины» новый финал «Королевской Аналостанки» оказался слишком слащавым, слишком восторженным – и каким-то… неестественным? Словно из него на меня выглянули не живые кошки, а какие-то существа, натянувшие кошачьи шкуры и разыгравшие дурную пьеску.

Просто так, чтобы проверить – но уже заранее зная, что́ увижу, – я нагуглила текст повести. Да, именно так. Теперь на страницах сборников Сетон-Томпсона в одном из рассказов вместо суровой – и болезненной – правды жизни и рвущей душу на клочки истории оказалась слащавая банальность, словно картину мастера дорисовал ребенок.

Хотя разве это и не было именно так?

Я глубоко вздохнула и впервые пожалела, что бросила курить. И алкоголя в доме не было.

Потому что я не знала, что хуже: сходить с ума или знать, что твоя дочь… меняет литературную реальность?

«А что будет, когда она начнет изучать классическую русскую литературу? – Меня стало пробивать на истеричный хохот. – „Шинель“ с выжившим Акакием Акакиевичем? Раскольников не дорубит старуху-процентщицу с сестрой – и… что тогда? Онегин с Ленским помирятся на дуэли, бросят Ольгу и Татьяну и уедут кутить на воды? Или они не котики? А Вася действует только на котиков?»

В моей голове набухали и оглушительно разрывались пузыри мыслей. То, что происходило с Васей…

Вернее, что происходило по воле Васи, было так ненормально, так странно и так… Я не могла даже сформулировать все, что входило в это «так».

Нужно ли мне поделиться этим с кем-то? Но что я скажу? «Моя дочь меняет литературную реальность. Она делает так, чтобы кошки и коты в книгах не умирали». А если только я могу помнить ту реальность, реальность до Васиных изменений? Что, если все остальные, кому мы с Васей покажем ее умения, будут «перекатываться» в реальность новую? И не поймут, что же произошло? А если поймут, что тогда? Эксперименты? Проверки? Испытания? Статьи в интернете? Неадекватные поклонники и хейтеры? Не испорчу ли я Васе жизнь?

Мне почему-то вспомнились все эти истории про Нику Турбину, про прочих детей-вундеркиндов, которых пичкали повышенным вниманием, к которым относились как к зверькам на цирковой арене, – и их сломанные судьбы, болезни, отчаяние, смерть… Я не хотела этого для дочери.

И я решила молчать.

Более того, я стала давать ей только те книги, где ни одно животное точно не умирало. Да и вообще решила пока перейти на всякие энциклопедии: «Замечательный мир опытов», «Эксперименты для самых маленьких», «О чем говорят звезды на небе». Никто не будет горевать над растворившейся в воде солью и сгоревшей в атмосфере кометой.

Моя уловка сработала. Вася больше не переживала из-за животных. А я больше не переживала за Васю и свою психику. Честно говоря, я стала думать, что мне все просто померещилось и Томасина действительно всегда была жива, а Сетон-Томпсону и правда однажды отказал литературный вкус.

– А что там у вас за игра? – вдруг спросил Игорь через пару месяцев.

– Какая? – рассеянно сказала я, прижимая трубку телефона плечом к уху.

Я отправила Васю на день к отцу – если уж Игорь так хочет быть настоящим отцом, пускай не возражает против дополнительного дня с дочерью, – а сама стала намывать дом. Я не очень любила генеральные уборки, точнее, ненавидела их, но кто-то же должен это делать, пока Вася не выросла. Одной рукой я отмывала столешницу, другой смахивала пыль со шкафчиков. Я напоминала себе какую-то многорукую богиню-паучиху, которая не плетет паутину, а наоборот, разрывает все невидимые связи, которыми она прикипела к этим старым вещам, грязным местам, запыленным углам.

– С книгой, – ответил Игорь.

Я пожала плечами, совсем забыв, что он не может меня видеть. Телефон со скользнул с плеча и задорно поскакал по полу. Я услышала лишь обрывки фраз Игоря: «…улыбается… говорит… остались живы… читает всегда…» На последнем ударе о пол крышка телефона отскочила в сторону, аккумулятор вылетел, и экран потемнел.

Я громко выругалась – пока дочери не было дома, я могла позволить себе это.

Вася вернулась вечером – веселая и болтливая. Она тараторила о мороженом, о котенке, которого вынесла во двор какая-то девушка и разрешила погладить, о новой компьютерной игрушке, которая появилась у папы… Мне не было ни завидно, ни обидно: при всех своих недостатках Игорь честно не пытался перетянуть Васю на свою сторону, не корчил из себя обеспеченного и предобрейшего «воскресного папу», не старался противопоставить себя – такого веселого и щедрого – мне, такой скучной и требовательной.

– Папины соседи делают ремонт там все время что-то жжжжж жжжжж жжжж трррр трррр… – тараторила Вася с набитым ртом, уплетая котлету. – А еще папа повесил кормушку на балкон сказал что для воробьев но там только голуби прилетают один голубь такой толстый был что застрял в кормушке крыльями хлопал хлопал чуть кормушку не оторвал и вниз с нею не свалился папа голубя достал и выпустил…

Я слушала дочь краем уха, рассеянно кивая. Идея с кормушкой, к слову, неплохая – в моем детстве у нас на балконе стоял скворечник, и мне очень нравилось наблюдать, как по весне скворцы хлопотали, таская туда пух, веточки, щепочки и траву. Правда, через месяц просыпаться от истошного ора голодной толпы мне нравилось уже чуть меньше.

– …а еще папа решил сварить мне кашу как мы видели по телевизору но у него не хватило молока поэтому он пошел в магазин а когда он вернулся ему позвонили с работы и он стал разговаривать мне было скучно я почитала папину книжку а потом папа вернулся и стал варить кашу а потом мы ушли играть папа забыл поставить таймер каша подгорела было много дыма и вони соседка пришла и звонила дверь она сказала…

Тут Вася выдохлась и полезла в холодильник за соком.

– А что за книжка? – спросила я, смутно припоминая, о чем меня сегодня спрашивал Игорь. Что-то про то, что бормочет Вася, приступая к чтению?..

Дочь выволокла из холодильника две пачки – апельсинового и яблочного – и принялась сосредоточенно раздумывать над ними.

– С черной и красной обложкой, – сказала она.

– Интересная?

– Не очень, – пожала плечами Вася, решительно скрутила крышку у пачки апельсинового сока и набулькала половину чашки. Потом подумала, так же решительно вскрыла упаковку яблочного – и долила чашку доверху.

– Ну а про что там?

Вася сделала глоток, скривилась, отодвинула чашку и вышла из-за стола.

– Да там тете вначале ногу отрезали и в рот засунули, – сказала она. – Мне стало неинтересно, и я закрыла.

И ушла в комнату.

Я нервно сделала глоток из ее чашки, даже не ощущая вкуса, – и тут же набрала Игоря.

– Ну? – Судя по его голосу, он уже предполагал, что его ждет выволочка.

– Что у тебя за книга с черной и красной обложкой? – я решила обойтись без лишних предисловий.

– Эмн… – Что бы он ни предполагал, этот вопрос застал его врасплох. – Вообще-то у меня не две книги – эта и букварь. Можно поточнее? И с чего она тебя интересует?

– В этой книге тете в начале ногу отрезали и в рот засунули, достаточно «поточнее»?

– А, ну это Марк Нэмис, новый роман. А что?

– А то, что какого черта ты раскидываешь свое хоррорное говно по всему дому, где его может увидеть дочь?

– А, вот в чем дело… Черт! Ой, блин. А Вася что, прочла ее?

– Ну, ей хватило первых страниц. Надеюсь, у тебя порнушка в свободном доступе не валяется?

– Нет, Оль, ну ты что… Ну конечно, нет!

Сказав, что, так и быть, на этот раз поверю ему – и, конечно же, соврав, – я отключилась.

Отпила еще глоток из Васиной чашки и скривилась. Действительно, получилась мерзкая смесь.

Как там он назвал автора? Марк… Нэвилл? Немон? К счастью, поисковик подкинул верную фамилию после того, как я вбила «марк автор хоррор новый роман».

Действительно, русскоязычное издание «Игры в кости» получило обложку в черных и красных тонах. Что-то щерилось в полуоткрытую дверь, которую тщетно пытались удержать тонкие женские руки. На правой руке не хватало указательного пальца. Дверь уже пошла трещинами, выгнулась и выпучилась, одна из петель предательски висела на одном шурупе. Верхний косяк был изъеден кровоточащими язвами и гнойными угрями, сочился сукровицей, которая капала на женские руки, покрытые волдырями.

«Как Вася вообще решилась взять эту пакость в руки?» – недоуменно подумала я. Нет, обложка была сделана весьма талантливо, она одновременно и вызывала тошноту, и будоражила воображение – но уж скорее у взрослого человека, чем у шестилетки! Что вообще заставило Васю хотя бы попытаться прочесть… это?

Я доскроллила до аннотации.

Игры с потусторонним не доводят до добра. А незнание не освобождает от ответственности. Хелен понятия не имела, что ее случайная необдуманная фраза выпустит на волю жуткую тварь… И когда мир искажается, а демоны играют человеческими костями, остается только искать другую фразу. Пока у тебя не вырвали язык.

Ясно. Что-то на бодихоррорном. Не сказать чтобы я была поклонницей ужастиков вообще. Вот Игорь – да. Еще в детстве он подсел на Кинга, а потом стал прицельно собирать хоррор-библиотечку. Конечно, большая часть хранилась на читалке, ведь ни одна квартира не вместила бы такой книжный шкаф, а две трети зарплаты пришлось бы спускать на книги – но какие-то особо заманчивые экземпляры Игорь все-таки покупал.

Я вздохнула. Кажется, Вася унаследовала отцовскую психику – во всяком случае, совершенно не заметно, чтобы жуткая обложка и явно не менее жуткий эпизод с ногой во рту как-то повлияли на нее. Возможно, сегодня ночью она будет кричать во сне и писаться в постель… Но я почему-то была уверена, что нет.

И оказалась права. Вечером Вася примерно почистила зубы, поцеловала меня – и спокойно утопала спать. Я смотрела сериал на планшете и прислушивалась к звукам из ее комнаты, но слышала лишь размеренное сопение. Если ей что-то и снилось, то явно не почерпнутое из книги.

В сериале детектив шел по следу убийцы – шел в прямом смысле этого слова, углубляясь дальше и дальше в зимний лес. Звуковая дорожка состояла из тишины, которая перемежалась сиплым дыханием и скрипом снега под ногами. Мой опыт подсказывал, что вот-вот будет скример: шепот из-за плеча, оглушительный рык, шум чужих шагов – а может быть, наоборот, добавится нотка трагизма: громкий одинокий крик в отдалении, который молит о помощи, но мы и детектив точно знаем, что помощь не успеет…

Сквозь тишину, сиплое дыхание и скрип снега под ногами до меня донесся странный звук. Словно что-то скрежетало по дереву. Тонко-тонко, будто пила шла в одном направлении, не возвращаясь назад. Я вытащила наушник, приглушила звук планшета, прислушалась. В квартире молчала ночь. Даже Вася уже не сопела в своей кроватке, погрузившись в глубокий спокойный сон. Наверное, брак звуковой дорожки, подумала я. Артефакт.

Я попыталась вставить наушник обратно – но не успел он коснуться моего уха, как звук повторился. И шел он не из динамика. А от входной двери.

Я мгновенно притушила планшет. Вытащила второй наушник. Прислушалась.

Что-то двигалось по двери туда-сюда, мерно и аккуратно – там, со стороны подъезда. Это не было похоже на то, как подбирают ключ к замочной скважине, – то происходит чуть хаотично, с легким металлическим скрежетом. Не похоже было и на то, что просто сосед на ночь глядя решил вынести мебель и случайно задевает мою дверь, – кроме звука странного движения, в подъезде царила тишина.

Я замерла, во рту у меня пересохло.

Звук тоже прекратился.

Я наклонила голову, чтобы лучше слышать. Может быть, сейчас раздадутся шаги? Сопение? Бормотание? Хоть что-то, что даст понять, что за дверью – человек, а не молчаливое нечто.

Но в кромешной тишине звук возобновился.

Теперь я даже сумела бы указать, где именно по двери идет это… пиление?

Где-то сверху, на уровне горизонтального косяка, оно двигалось вправо-влево, размеренно и спокойно. Даже не пиление, нет, – я наконец-то подобрала верное слово: заточка. Словно что-то точит другое что-то о мою дверь.

«Дети», – вдруг догадалась я. Конечно же, дети. Каким-то хулиганам показалось мало просто написать пакость баллончиком, они решили вырезать, выцарапать ее на двери. Поэтому звук и прерывается – переходят на другую букву.

Я решительно, но тихо – чтобы не разбудить Васю и не спугнуть хулиганов раньше времени – встала и на цыпочках прошла в коридор.

Затаив дыхание, приблизилась к глазку и заглянула в него. Площадка перед квартирой пустовала. Глазок давал хороший обзор, захватывающий и лифт, и дверь соседней квартиры. И там совершенно точно никого не было. Да и звуки уже пару минут как прекратились.

«Сбежали», – подумала я с некоторым облегчением. Мне совершенно не улыбалось решать, как поступить, если я действительно обнаружу там хулиганов. Выглянуть и ором прогнать их? Вызвать полицию? Ничего не делать, ждать, когда они сами уйдут? Груз необходимости принимать решение спал с моих плеч.

И тут звук возобновился.

Все так же пустовала площадка, все так же даже не шелохнулась соседская дверь, все так же молчал и не двигался лифт. Лишь что-то точило другое что-то о мою дверь. О горизонтальный косяк над головой.

«Насекомые», – поняла я. Не жук-точильщик, нет, он издает просто тиканье. Какая-то гусеница? А может быть, какой-то подвид сверчка? В конце концов, тараканы пытаются свить гнездо? Эта мысль чуть успокоила меня и придала здравый смысл происходящему.

«Нужно будет вызвать дезинсектора». Жидкий туман или еще что. Поживем пару дней с Васей у Игоря, уж не прогонит. Хорошо, что животных в доме нет, не отравятся…

Звук точения усилился. И неуловимо изменился. Если до этого мне казалось, что он доносится с той стороны двери, то теперь он точно проявился с этой. Став резким, звонким и каким-то… требовательным?

Я подняла взгляд на верхний косяк.

Там, между дверью и стеной, из щели торчало три пальца.

Длинные, тонкие, многосуставные – я увидела четыре или пять фаланг только на том, что торчало из стены, – они извивались и шкрябали бетон. Заостренные желтые ногти были обломаны, под ними скопились грязь и известковая крошка.

Я хрипло ахнула и отшатнулась к стене. Горло словно сдавил ком льда – и единственным, что я могла выдавить из себя вместо крика, был сиплый писк.

И пальцы… услышали? Почуяли? Почувствовали меня? Как они, сизые, гладкие, без ушей и усиков, смогли понять, что я перед ними? Они дернулись, замерли – а потом обратились в мою сторону, будто троекратно указывая на меня.

А затем первые фаланги дрогнули и согнулись, выставив желтые пластинки ногтей. И я была готова поклясться, что эти щербатые костяные наросты смотрели на меня, чуть поворачиваясь и покачиваясь – словно внимательно изучая меня со всех сторон.

Затем пальцы затрепетали, повернулись друг к другу, будто обсуждая то, что увидели, стукнулись друг о друга ногтями – и втянулись в подъезд, чуть шурша и поскрипывая.

Минут через пятнадцать я заставила себя встать и на ватных ногах подойти к двери. На площадке царила тишина, картинка в глазке была статичной и умиротворенной, как если бы кто-то поставил перед ним искусно сделанную фотографию.

* * *

Утром события ночи покрылись мутной пеленой. Я была уверена, что все мне приснилось. Тем более что когда я, – разумеется, вооружившись тесаком для мяса, – осторожно выглянула в коридор, с внешней стороны двери не было ничего. Ни царапин, на стружки, ни даже каких-нибудь подозрительных пятен. Завидев меня с тесаком, стоявший у лифта сосед испуганно отпрянул – а я, что-то смущенно пробормотав, вернулась в квартиру. Да, это был просто удивительно реальный сон.

– Ну как Вася спала?

Звонок бывшего мужа застал меня врасплох. Игорь явно чувствовал вину за прошляпленную книгу и теперь пытался ее загладить.

– Нормально. – Я решила не врать и не манипулировать этой виной. – Кажется, ей не снились кошмары. А если и снились, то она ими наслаждалась.

– Уффф! – выдохнул Игорь. – Ну, может быть, она тоже с этой книгой поиграла, как обычно. И серьезно ничего не восприняла.

– В смысле «поиграла»? – В моей памяти проскользнуло что-то, о чем мне он уже говорил, но я никак не могла припомнить, что.

– Ну я же рассказывал, – терпеливо ответил он. – Хотя нет, ты же трубку почему-то бросила…

– Я не бросила! – возмутилась я, вспомнив. – Телефон просто на пол упал!

– А. Вася, прежде чем открыть книгу, говорит: «В этой книге все кошки и коты остались живы». И… – он вдруг осекся.

Повисла тишина. Нехорошая тишина, которая мне очень не понравилась. Потому что я знала ее. И знала, от чего она бывает.

Одной из причин, по которой мы с Игорем расстались, была его тотальная невнимательность. Он мог делать что-то, совершенно не раздумывая, автоматически, бессознательно, – и потом, конечно же, совершенно не помнил об этом. Это не особо мешало его работе – он умел сосредотачиваться, когда надо, – но в быту иногда приводило к катастрофе. Именно после того как он однажды забыл Васю на улице в коляске, пришел домой, приготовил ужин, набрал в ванночку воды – и только потом сообразил, что купать-то некого, – я и задумалась о разводе. Забавно, что именно этот случай сделал из Игоря образцового отца – во всяком случае, я так думала все эти шесть лет. Но повисшая сейчас в трубке тишина свидетельствовала: я ошибалась.

– Что?.. – хрипло выдавила я.

– Вася… – виновато прошептал Игорь. – Я ведь видел, что она берет книгу… Но не обратил внимания… и забыл. Черт, Оль, прости! Я был так занят и даже не сообразил!

– На что ты не обратил внимания?

– Понимаешь, мне позвонили с работы, у них там сервер упал, ну и я… И тут Вася что-то спрашивала, я пытался понять, что мне говорят и чего она хочет…

– И чего она хотела?

– Она показывала эту книгу и что-то спрашивала, про кого она.

– И?

– И я ответил, что про чудовище. А потом ушел в другую комнату, мне ноут был нужен…

Я вздохнула. Ничего не изменилось.

– И что, Газунов… – я всегда обращалась к нему по фамилии, когда нужно было дать понять, что шутки кончились. – И как теперь к тебе дочь отпускать? А если ты снова что-то не заметишь или забудешь? Мне что, с ней приходить?

– Ну я был бы не про… Блин, Оля, ну я правда случайно. Просто там столько всего было, мне нужно было понять, а я…

– Ладно, хватит. Но если ей начнет сниться всякая срань, то ты сам будешь водить ее по психотерапевтам. И платить за них тоже сам будешь.

– Да блин, Оля, я и так все для нее сделаю!

Я ничего не ответила и положила трубку.

На улице утром прошел мелкий, но противный дождь. Вася не хотела надевать резиновые сапоги и куртку и, весело хохоча, уворачивалась от меня – словно ей было не шесть лет, а три года. Я поддерживала игру, демонстративно громко охала и возмущалась, махала руками, словно пытаясь ее поймать, – разумеется, в тесном коридоре ей было бы некуда бежать, если бы не моя нарочитая неловкость. Она понимала, что я поддаюсь, я понимала, что она понимает, что я поддаюсь, – но разве смысл игр не в том, что все принимают какие-то на первый взгляд глупые правила?

В какой-то момент то ли Вася увильнула слишком резко, то ли я перегнула палку со своей неловкостью – но я качнулась, не удержала равновесие и чуть не упала спиной в уже приоткрытую входную дверь. Лишь в последнюю секунду вывернулась – «как кошка», мелькнуло в голове – и уперлась рукой в косяк.

– Ой! – С Васи схлынул весь азарт. – Мам, извини. Пошли гулять.

– Ты уверена? – уточнила я, в глубине души жалея, что эта беззаботная и дурацкая игра завершилась так внезапно.

– Угу, – кивнула Вася. И напомнила: – Сначала за киндером, а потом гулять.

Киндер она заслужила тем, что уже третий день не разбрасывала игрушки, а вчера неожиданно помыла за собой посуду – и даже не разбила тарелку.

Уже в лифте я обратила внимание, что моя ладонь выпачкана в чем-то липком и слизистом, и с отвращением стерла это влажным платочком.

Вася задумчиво бороздила лужу, которая собралась около бордюра. Мутная вода доходила ей до щиколоток, сапоги утробно чавкали в грязи на дне – и я гадала, оставит ли Вася один там или все-таки вернется ко мне с полным комплектом обуви.

Киндер-сюрприз лежал рядом со мной на скамейке – Вася почему-то обрадовалась только самому факту покупки и не выразила ни малейшего желания открыть его прямо сейчас. Мне даже показалось, что она уже забыла о нем – просто поставила в голове мысленную галочку «мама купила» напротив «мама пообещала», и на том все и закончилось.

Я толкнула шоколадное яйцо пальцем. Оно качнулось и чуть провернулось на мокрой древесине скамейки. Мне вдруг вспомнился эксперимент из Васиной книжки про опыты – про Колумбово яйцо. Как поставить вареное яйцо торчком, чтобы оно не упало? Слегка раздавить скорлупу. А можно ли поставить торчком шоколадное яйцо? Ведь, по идее, в нем капсула с игрушкой, которая может влиять на центр тяжести. Есть ли какой-то шанс, что совпадение мельчайших нюансов приведет к балансу?

Я поставила яйцо торчком и разжала пальцы.

Конечно же, оно упало на бок.

Немного прокатилось по дуге и остановилось, покачиваясь.

Я протянула руку, чтобы сделать еще одну попытку – скорее всего, конечно, совершенно бесполезную, но…

…тут яйцо прыгнуло на меня.

Конечно, мне это лишь показалось. Разумеется, это была какая-то причудливая игра физики – сочетание мокрой фольги, лужи на влажной деревяшке, тепла от моей руки – диковинная вязь причин, из-за которых яйцо вдруг дернулось и скакнуло вверх. Но в то мгновение почудилось – как там говорят, «у страха глаза велики»? – что оно прыгнуло на меня. Целясь мне в лицо. Рефлексы из прошлого, где был КМС по спортивной гимнастике, дали о себе знать – я отклонилась в сторону прежде, чем вообще успела сообразить, что произошло.

Яйцо ударило меня в плечо, отскочило и шлепнулось в грязь.

– Мам, ну зачем ты его уронила?

Вася стояла передо мной. Конечно же, лишь в одном сапоге. Второй резиновым «Титаником» медленно тонул в луже.

– Ветер… – хрипло сказала я. – Ветер его сдул, я не успела поймать.

Вася вздохнула и подобрала киндер.

– Я его все равно съем, – предупредила она.

– Давай посмотрим: если сильно испачкалось, то ты заберешь игрушку, а я куплю тебе новое, – предложила я, вставая.

Вася, подумав, кивнула.

Я пошла к луже, вытащила сапог, вернулась к дочери, которая задумчиво крутила в руках яйцо.

– Оно тяжелое, – сказала Вася. – Как ветер его сдул?

– Это был очень сильный ветер, – пояснила я, присаживаясь на корточки и натягивая сапог ей на ногу. Удивительно, но в этот момент я сама себе верила. – Сильно дунул, скамейка скользкая, оно укатилось.

Вася недоверчиво посмотрела на меня, но снова кивнула.

Киндер она так и не успела съесть. У нас был уговор, что сладости только после обеда, – но едва Вася успела прикончить суп, как позвонил Игорь с новостью, что ему дали два билета на детское шоу мыльных пузырей. Конечно же, Вася захотела пойти, и, разумеется, она тут же забыла про киндер.

Это яйцо в слегка подсохших потеках грязи так и осталось лежать на столе до самого вечера. Вася осталась ночевать у отца – сама не захотела тащиться домой через несколько пересадок, засыпая у него на руках.

– Торжественное открытие выставки «Сто ликов Сальвадора Дали» состоялось сегодня… – тихонько бубнил выпуск новостей на планшете.

Я протянула руку к яйцу, взяла его, взвесила на ладони. Оно действительно казалось тяжелее, чем те, что я трогала раньше. «Наверное, какая-то новая серия игрушек-вкладышей», – мелькнула мысль.

Вспомнились игрушки, которые были в моем детстве: веселые синие бегемоты, забавные перевертыши – полумашинки, полутотемы. Конечно, назавтра Вася вспомнит об этом яйце – но не отличит его от другого, которое я куплю уже утром, пока она еще не вернется домой.

Грязноватая фольга снялась легко, с едва слышным шуршанием. Гладкие шоколадные бока поблескивали под светом лампы. Разделительный шов призывно белел, приглашая подковырнуть его ножом.

– …таким образом, это будет уже десятый детский сад, чье строительство было завершено с начала года, – выпуск новостей взял торжественную ноту.

Плоть и дух человеческий слабы, так что я поддалась зову шоколадного яйца и достала из кухонного ящика нож. Шов, однако, оказался достаточно крепким – возможно, шоколад переморозили в магазине, – и лезвие никак не могло попасть в него, то и дело соскальзывая.

– …информация о том, что убитой в рот была засунута конечность, категорически не соответствует действительности, – сообщили в планшете.

Нож соскочил, полоснув по суставу указательного пальца. Ранка мгновенно раскрылась, на столешницу брызнула кровь. Сунув палец в рот, давясь соленым и железистым, я лихорадочно листала список новостей и пыталась понять, что же услышала.

Везде утверждалось, что в доме на Ленинском проспекте произошло обычное бытовое убийство. Информация о том, что убитой в рот была засунута конечность, категорически не соответствует действительности. Как не соответствует и то, что кишки покойной были развешаны на балконе, дверь выломана с корнем, а паркет – содран до бетонной основы. Настоятельно просим не распространять слухи.

Я поперхнулась, выплюнув сгусток крови, – та никак не останавливалась, рана была слишком глубока, чтобы ее зализать. В ванной я нашла бинт, наложила несколько витков, предварительно залив место пореза хлоргексидином. Руки у меня тряслись, полфлакончика пролилось на пол, бинт то съезжал, то скручивался жгутом, словно не желая ложиться ровно.

«Не соответствует действительности», – стучало у меня в ушах. Значит, это правда. Значит…

Я решительно вернулась в кухню, намереваясь позвонить Игорю и… что? Пока я сама не знала что. Не успела сообразить, прежде чем увидела стол.

Яйцо раскрылось само. Ровно по шву, аккуратно и чисто.

Только вместо желтого контейнера из него выплеснулась багровая лужа. Густая жижа залила весь стол. Как могло столько – литр? – поместиться в таком маленьком яйце?

В нос ударил густой запах свежей земли.

Я попятилась.

Скатерть под лужей стала съеживаться, стягиваться, как шагреневая кожа. Она вспучилась, вздыбилась, собралась комом, а потом запульсировала – словно была огромным коконом, из которого что-то собиралось вылупиться.

Я сделала еще шаг назад – и уперлась спиной в стену.

И оно вылупилось.

Багровый скатертный кокон набух и лопнул, залив кухню липкой, терпко пахнущей грязью жижей. А на столе во весь рост встало что-то пока еще бесформенное, извивающееся – но на глазах набирающее плоть и мощь. Ножки стола подогнулись, поползли в стороны – и он рухнул, сметая стулья, рассыпав осколками посуду.

Рожденное из шоколадного яйца встало и сделало первый шаг. У него не было ни глаз, ни рта, ни носа, ни ушей – лишь трепещущие прорези в массе плоти. Только руки были тщательно вылеплены – словно искусно выделанные перчатки, натянутые на бесформенные конечности. Длинные многосуставные пальцы с острыми щербатыми желтыми ногтями.

Существо выставило вперед руки и согнуло первые фаланги пальцев.

Ногти посмотрели на меня.

И тогда я закричала.

Трепещущие прорези в массе раскрылись и вернули мне мой крик.

Я что-то швырнула в тварь – даже не знаю, что попало мне под руку в коридоре. Какая-то банка? Васина обувь? Ее же игрушка? Предмет попал прямо в середину сочащейся сукровицей плоти – и потонул в ней.

Я не стала ждать, что будет дальше. Потому что знала: ничего хорошего. Выскочила из квартиры – без телефона, без денег. Захлопнула дверь и судорожно прокрутила ключ в замочной скважине.

Игорь жил на другом конце города.

Через час я была уже там.

– Давай, давай… – шептала я, слушая трель домофона. – Ну давай же…

Никто не открывал.

Я обернулась, пытаясь разглядеть Игоря с дочкой на детской площадке – хотя что они могли делать там в сгущающихся сумерках?

И увидела, как на фоне сизого неба от железной горки неслышно отделилась бесформенная фигура. Она шла крадучись, выставив вперед то, что заменяло ей руки, – будто зомби из старого дешевого фильма. Вот только она не выла: «Моззги-и-и!» И своими ногтями смотрела на меня.

– Давай! Давай! – заколотилась я в дверь, продолжая раз за разом набирать номер квартиры Игоря.

Никто не открывал.

Я быстро оглянулась через плечо. Фигура стояла, покачиваясь, одной рукой наблюдая за мной, а второй – вытянувшейся до самой земли – загребая грязь и закидывая ее в себя. Набухая на глазах, вытягиваясь выше и раздаваясь вширь. Она не торопилась. Она знала, что мне не откроют.

Я вбила другой номер квартиры, наугад.

– Кто? – спросил мрачный мужской голос.

– Скорая! – отрывисто сказала я. – Из вашего подъезда вызвали! Подозрение на инсульт! Сейчас не открывают!

– Как устроен диаскинтест? – спросил голос.

– Что?.. – опешила я.

Мне показалось, что за спиной у меня тихо забулькало от сдерживаемого смеха.

– Задолбали, наркоманы сраные, – сказал голос. – То скорой, то газовщиками прикидываетесь.

– Я не…

Но в квартире уже положили трубку домофона.

Я лихорадочно обернулась. Тварь сделала движение, которое можно было бы принять за кивок одобрения, и двинулась ко мне. Я окинула взглядом дома, окружающие двор: неужели никто не видит, что происходит внизу? Неужели никто не смотрит из окон? Но свет в них – во всех двух-трех десятках – моргнул, и двор погрузился в темноту.

Я повернулась к двери и дернула ее. Уперлась ногой в соседнюю створку – и потянула всем весом.

В ноздрях защекотали резкие запахи земли и грязи. Позади зачавкало. В спину уперся внимательный взгляд. Тварь играла со мной – но, кажется, сейчас наступил последний этап этой игры.

В отчаянии я пнула вторую створку, одновременно дернув ручку на себя.

Что-то хрустнуло, щелкнуло – и магнит поддался, отпустив дверь.

Я влетела в подъезд, захлопнув ее за собой.

И в ту же секунду что-то шлепнуло и расплескалось по металлу там, с той стороны.

Через минуту я уже трезвонила в квартиру Игоря.

– Кто там? – раздался из-за двери тоненький голос.

– Это я, Вася! – закричала я. – Это мама.

– Сейчас…

Послышался щелчок замка – и дверь отворилась. Я не стала ждать, когда она распахнется полностью, и просочилась в щель, плотно захлопнув дверь за собой.

– Вась, где папа?

Дочь, уже одетая в пижаму, указала пальцем куда-то за окно:

– В магазин побежал, кукурузные хлопья закончились, – сказала она. – Мам, а что случилось? Ты заберешь меня?

– Нет… – забормотала я, скорее чтобы успокоить Васю, чем говоря правду.

А потом схватила дочь и потащила ее в комнату.

– Вася… – осторожно спросила я, присаживаясь на диван. – Помнишь ту книжку, что ты у папы читала?

– Какую? – наморщила дочь лоб.

– Ну, где тете ногу в рот засовывали.

– А! – махнула рукой Вася. – Я не читала. Это было противно и неинтересно. Поэтому я ее закрыла.

– Да, – закивала я. – Ты молодец. Не нужно читать, особенно если противно и неинтересно. Но скажи: ты, прежде чем ее начать читать, что-нибудь говорила?

Вася внимательно посмотрела на меня.

– Ну, папа сказал, что ты, перед тем как открыть книгу, всегда просишь, чтобы все кошки и коты остались живы.

– А, да, – Вася улыбнулась. – И они никогда-никогда не умирают.

– А для этой книги ты тоже так сказала?

Вася нахмурилась и замотала головой.

– Не совсем. Иногда я читаю книги, а в них нет кошек и котов. А есть, например, мышки. И они умирают. А я не знала о них, тогда бы попросила, чтобы они тоже остались живы. Поэтому я спросила, о ком эта история. Папа сказал, что о чудовище.

– И ты… – медленно прошептала я, чувствуя, как у меня немеют руки и ноги.

– Попросила, чтобы в этой книге чудовище осталось живым, – пожала плечами Вася.

– Но… почему? Зачем?! – Если бы руки и ноги слушались меня, я бы схватила дочь и затрясла ее. Но все тело было ватным и холодным, и я не могла даже пошевелиться от осознания того, что сделала Вася. – Это же чудовище! Оно должно умереть! Чудовища должны умирать! Потому что они… потому что они чудовища!

– А в «Аленьком цветочке» и «Красавице и чудовище» чудовища хорошие, – парировала Вася. – И это тоже могло быть хорошим! Просто я не стала читать дальше!

– Это не могло быть хорошим, – тихо сказала я. – Оно не хорошее.

– Жалко… – вздохнула она.

– А ты можешь его… убить? – с надеждой спросила я. Когда вокруг творится безумие, нужно играть по его правилам.

Вася покачала головой:

– Нет.

– Ну если сказать… как ты там говоришь… «Я хочу, чтобы чудовище в этой книге умерло…» А? Попробуешь? Давай!

– Не получится, – упрямо сказала Вася. – Я хотела, чтобы умер злой визирь в сказке, но это не вышло. Я пока не умею этого делать. Только чуть-чуть… Злой визирь пока только заболел, но не умер. Но я могу научиться, мама!

– Черт…

– Мама, не ругайся, – поморщилась Вася.

– Да, прости… – Я похлопала пальцами себя по губам.

Из коридора донесся громкий удар, потом еще один и еще. Словно что-то било гигантским кулаком по стене, ища пустоту, слабое место, возможный вход.

– Что это?.. – вздрогнув, прошептала Вася.

– Это соседи, – быстро нашлась я. – Ремонт, ты же сама говорила. Так, надень наушники и ложись, мама сейчас разберется.

Вася послушно надела наушники. Я не хотела, чтобы она слышала то, что будет происходить. Я не хотела, чтобы она слышала… как идет смерть?

А потом я вышла в коридор.

Что-то во мне тщетно надеялось, что это все-таки соседи. Но это была глупая надежда – из тех, что бывают в детстве, когда ты веришь, что братика и сестру можно не только купить в магазине, но и вернуть их туда.

Косяк двери вздулся гнойниками и нарывами, испещрился язвами и лишаем. Словно это было не дерево, а чья-то зараженная плоть.

Потеки этой плоти уже просочились в квартиру, выплеснулись на придверный коврик, затекли под обувницу. Плоть пульсировала и вздрагивала – и в такт этой пульсации что-то бухало за стеной.

Рана на пальце заныла в такт общему ритму – словно призывая тварь, словно крича: «Они тут! Тут! Сюда!»

– Вот же мразь… – прошипела я то ли твари, то ли ране.

Плоть замерла, а потом с удвоенным усердием стала вплывать в коридор. Мне представилось, как она заполняет всю квартиру, а потом переваривает нас, будто в огромном желудке.

Я думала об этом отстраненно – лишь как сильно вовлеченный зритель или читатель, но не как человек, с которым все это происходит здесь и сейчас. Психика милостиво уберегала меня от осознания того, что действительно в мою жизнь и жизнь Васи сейчас вторгается нечто, созданное из грязи, земли, крови и мяса, нечто, что оторвало у женщины ногу и засунуло ей в рот, нечто, что очень хочет добраться до меня – и, наверное, до Васи. Созданное чьей-то безумной фантазией – чужой и чуждой, – оно живет по своим законам, которых я не могу постичь.

И тут меня осенило.

– Игорь, – кричала я в Васин телефон, – как убить то чудовище из книги?!

– Какое? – не понял он. На фоне были слышны вопросы кассира: «Пакет брать будете? Расплачиваетесь по куаркоду?» – Из какой книги?

– Из той, где в рот ногу! Ну, той, что чуть не прочла Вася!

– А-а-а… Я не знаю. Я не дочитал. Не успел. А что?

– Где она у тебя? Где она лежит?

– На столе, рядом с ноутом. А что?

Я не ответила.

К счастью, книга была именно там, где он сказал. И обложка вживую выглядела еще более отвратно, чем на сайте. Я схватила книгу и быстро перелистала. Бумага была дешевой – сероватой и шершавой, страницы склеивались вместе, словно не желая раскрывать свои секреты. Монстров же обычно убивают в самом конце, верно? На самых последних страницах – или чуть раньше, давая выжившим возможность еще несколько абзацев порадоваться своему счастью.

Я листала.

– Как здорово, что рассвет наступил, – сказала Маргарет, опуская голову ему на плечо.

Я листала.

Сваи подкосились, с утробным чавканьем уйдя в болото, веранда вспучилась, и по ней зазмеилась трещина. С крыши посыпалась черепица, рассыпаясь в труху.

Я листала. Туда и обратно.

Длинные когти вонзились Хелен в живот, как клешня автомата-«хватайки», из которого можно вытащить игрушку. Только вместо мягкого мишки или плюшевой гусеницы сейчас эта лапа вытягивала из нее комок сизых кишок. Хелен захлебнулась болью.

Туда и обратно.

Тварь зашипела, словно на раскаленные камни плеснули ледяной водой. А потом раздался визг, от которого заложило уши.

Оно!

Я лихорадочно пробегала глазами строчки.

Свесившись с балкончика, Маргарет вытянула руки, насколько могла. Она затаила дыхание, и тварь не слышала ее. Она висела в темноте – и тварь не видела ее. Она была перепачкана чужой кровью – и тварь не могла почуять ее.

Досчитав до восьми, Маргарет взмахнула рукой и накинула твари на шею – туда, где должна была располагаться шея, – петлю из кишок Хелен.

И что-то лопнуло в изнанке мира.

Я захлопнула книгу.

Нет.

Это не поможет.

Во-первых, потому что у меня нет петли из кишок Хелен. Во-вторых, кажется, вместо Хелен в этом варианте развития событий кто-то иной…

Я потерла виски пальцами.

Другую фразу… Там, в аннотации, что-то говорилось про фразу… Судя по тому, как убили в итоге чудовище, это не сработало, но…

Но вдруг?

Я снова открыла книгу.

– Свесившись с балкончика… – громко начала я, обращаясь к кускам плоти, которые заполняли коридор. – Маргарет вытянула руки…

Плоть вздрогнула, напряглась.

И стала отползать назад, втягиваясь в дверные щели, покидая квартиру.

Оно помнило. Оно помнило, как его убили, – и сейчас я воскрешала в его памяти тот момент, мгновение за мгновением.

– Досчитав до восьми! – В коридоре было уже пусто – и я видела в глазок, как тварь сформировала жуткую, человекообразную, слегка покачивающуюся фигуру на площадке за дверью. – Маргарет! Взмахнула рукой!

Наверное, меня было плохо слышно, потому что тварь больше не отступала. Казалось, она терпеливо ждет, когда я же закончу читать, чтобы… что? Снова приступить к попытке превратить квартиру Игоря в огромный желудок?

Я провернула замок и решительно открыла дверь.

В нос мне ударили запахи земли и грязи.

– …и накинула твари на шею… – угрожающе прошипела я.

Оно попыталось убежать – сделало несколько неверных шагов, но его ноги подкосились, как у плохо слепленного колосса. Оно рухнуло, забрызгав стены багровым и липким, и там, где жижа попала на известку, вспучились волдыри и гнойники.

– И что-то лопнуло в изнанке мира! – закончила я.

Тварь зашипела, словно на раскаленные камни плеснули ледяной водой. А потом раздался визг, от которого заложило уши.

Кусок слизистой плоти извивался на площадке, пузырясь волдырями и исходя язвами. Он пульсировал, то сжимаясь в ком, то расплескиваясь лужей. Лишь когти оставались неизменными – острыми и длинными. Они взметались вверх в безысходной попытке достать меня. Но я отступила вглубь квартиры, и они лишь скрежетали по бетону и известке стен и металлу двери.

Брякнула кабина лифта, останавливаясь на этаже. С тихим шорохом раскрылись двери.

– Что тут происхо… – сделал шаг из нее Игорь.

Договорить он не успел.

Длинные когти вонзились ему в живот, как клешня автомата-«хватайки», из которого можно вытащить игрушку.

– Игорь! – завопила я. Перед глазами у меня оживали строчки со страниц из сероватой бумаги.

Наверное, он ничего не успел понять. Его взгляд помутнел, из краешка рта вытекла струйка крови. Ноги подкосились, и он рухнул навзничь, раскроив череп об угол входа в лифт.

С тихим шорохом двери кабины попытались закрыться, но наткнулись на голову Игоря и раскрылись снова.

Тварь засыхала на полу багровой лужей. Когти лежали в ней опавшими лепестками диковинных цветов.

Двери кабины тихо шуршали, открываясь и закрываясь.

Через неделю я принесла Васе листок бумаги.

– Скажи: «В этом тексте никто не умер»! – полупопросила, полуприказала ей я.

– В этом тексте никто не умер, – покорно повторила дочь.

– А теперь читай.

– Справка о смерти гражданина… – начала она. – Мама, а что такое «справка о смерти»?

– Читай! – оборвала я ее.

– А что это, мама? – спросила Вася, прекратив читать.

– Рассказ, – ответила я. – Такой странный рассказ. Экспериментальный.

Вася посмотрела на меня, разумеется, ничего не поняв. А я просто обняла ее и стала ждать.

Через пятнадцать минут я взяла телефон и набрала номер Игоря.

– Оль, погоди, – отрывисто произнес в трубке такой знакомый голос. – У меня тут на второй линии опять все упало.

– Игорь, – вдруг зачем-то сказала я. – Давай снова поженимся.

Конечно, я читала Стивена Кинга, его историю о кладбище домашних животных. И помню леденящий ужас от невысказанного и непоказанного в старом рассказе про обезьянью лапку. Конечно, я не сразу поверила, что это тот самый, прежний Игорь. Конечно, я была всегда начеку и наготове, держала под рукой что-то тяжелое и острое, а ночью просыпалась от малейшего шороха.

Но Игорь не разлагался на ходу, не приволакивал ноги, не забывал слова, имена и лица. Он не стал жестоким или безжалостным, его не обуревали вспышки злобы, в его глазах не сверкал нехороший отблеск, а губы не искажались в кривой ухмылке. Никаких признаков того, что Игорь вернулся не тем, не было.

С другой стороны, он ведь и не возвращался. Вася просто переписала историю, изменила прошлое, сделала так, что Игорь и не умирал, – а не оживила разложившийся труп. И я поверила в то, что все наладилось.

А еще через месяц я снова услышала эту фразу.

– Я хочу, чтобы в этой… – начала Вася нараспев в своей комнате.

В моей голове застучала кровь, перед глазами все помутилось – и, прежде чем смогла себя остановить, я ворвалась к дочери.

– Хватит! – заорала, выдернув у нее из рук теплую книгу. – Хватит! Прекрати! Я не хочу больше этого дерьма в доме!

Вася молча смотрела на книгу, хлопая глазами. Это только раззадорило меня.

– Хватит! – прошипела я, отшвыривая книгу в сторону. – Никаких больше оживлений кошечек, котиков и всякой хрени! Это всего лишь выдумка писателей, понимаешь?! Они не живые! Им не больно! Они никогда не жили – и поэтому им плевать, если они умрут! Ты понимаешь?

Вася молчала, все так же хлопая глазами. А на меня накатывали волны чистейшей ярости. И я не могла им противостоять.

– Ты пойдешь в школу, и там вы будете читать про утопленных собачек, про собачек, умерших от тоски, про сдохшего от грусти льва, про мертвую черепашку, про убитых зайчиков, про пристреленную лошадь! И ты не сможешь, не сможешь, не должна все время оживлять их!

Вася молчала.

– Людей надо жалеть, а не выдуманных зверюшек! – провизжала я. – Люди умирают каждый день! Живые люди! Вот им больно и страшно!

Вася наклонила голову набок – словно птичка, которая прислушивается к знакомым фразам.

– Люди?.. – эхом повторила она.

– Люди! – огрызнулась я. – Каждый день, всегда, всю историю!

Ярость сошла такой же быстрой волной, как и пришла. Мне стало безумно стыдно перед дочерью – и я позорно сбежала, захлопнув за собой дверь.

С тех пор Вася больше не читала художку. Сказки, рассказы, повести – книги оставались нетронутыми, даже те, что она когда-то перечитывала десятки раз. «Замечательный мир опытов», «Эксперименты для самых маленьких», «О чем говорят звезды на небе» – и эти она перелистывала как-то вяло, без интереса, чисто механически, словно по старой привычке читать, но не более.

Игорь не замечал этого. Он был так рад, что мы воссоединились, что не замечал половины того, что происходило вокруг него. Он фонтанировал идеями семейного отдыха, подготовки Васи к школе, свежего ремонта. Даже предложил завести собаку, кошку, хомячка, попугайчика, крысу, улитку – кого-то одного или всех сразу. Он показывал десятки загородных домов отдыха, заваливал Васю энциклопедиями по истории и географии, показывал самолично смоделированные примеры новой расстановки мебели, изучал особенности содержания домашних питомцев… Часть из всего этого была совершенно не нужна – но Игорь был рад, Вася не протестовала – и я тоже не ставила палки в колеса.

А потом случилось это.

Не было ни крика, ни звука удара. Просто Вася медленно вошла ко мне в комнату. В ее руках была книга. Лицо – белое и пустое. В глазах – решительность и упрямство.

– Нет! – отрезала я, мгновенно поняв, в чем дело. – Нет, я же сказала тебе.

Вася швырнула в меня книгу. Я повернула ту обложкой вверх. «Всемирная история», одна из энциклопедий, купленных Игорем.

«Людей надо жалеть, – всплыли в памяти мои собственные слова. – Люди умирают… всю историю».

– Нет… – прошептала я.

– Я хочу, чтобы все в этой истории остались живы! – зло выкрикнула Вася.

Раскалившаяся в единый миг книга обожгла мне пальцы.

И я закричала тоже.

* * *

Мир, в котором люди никогда не умирали, сильно воняет. Смрад гнили, пота, выделений накрывает все кругом плотным одеялом.

Разумеется, никто этого не чувствует. Никто, кроме меня. Потому что я помню, как выглядел мир, в котором была смерть. Остальные уже родились в этот смрад, в это небо, затянутое мглой человеческих испарений, в эту землю, которую не видать под слоями тел.

Люди не умирают – они лишь стареют, слабеют, болеют. Так же прокатываются эпидемии, оставляя после себя обезвоженные, покрытые струпьями и волдырями, пятнами и гноем, едва шевелящиеся оболочки. Так же распадается от старческой деменции мозг, так же высыхают мышцы и мускулы. Изменились и войны. Теперь мало выстрелить или проткнуть ножом – что за прок в этом, если тело все равно через минуту снова пойдет на тебя, пусть и подвывая от боли? Картечь и дробь, пушки и пулемет Гатлинга (только изобретенный не Гатлингом и гораздо раньше), секиры и алебарды – все то, что может изрубить, нашинковать, разметать, обратить в мясное рагу, кашу из плоти. Которая, конечно же, будет шевелиться и, если ей не повезет, даже осознавать – но будет уже безопасна.

Здесь тоже есть похороны. Как я узнала, еще три тысячи лет назад люди поняли, что рано или поздно неумирающее человечество заполонит весь мир. Так и получилось – только оно уже было к этому готово.

Слои. Людские слои на земле. Мы в буквальном смысле живем на предыдущих поколениях. Эти люди уже давно сошли с ума и потеряли всяческий человеческий облик – но они шевелятся, дышат и что-то бормочут. Последние сто лет тем, кого пора хоронить, вырезают язык – но слои тех, кто был упокоен раньше, наполняют города и деревни своим невнятным бормотанием.

А еще здесь нет рядом со мной Васи. Да, я надеюсь, что ее просто нет рядом со мной. Ведь она сотворила этот мир – и раз здесь есть я, то и Вася должна быть. Где-то. Просто родилась в другой семье. Потому что в семьях есть лишь один ребенок.

А у меня до Васи был выкидыш. И он тоже жив. Просто я убежала от него. Убежала от этого существа без кожи и глаз, которое тянуло руки ко мне – орущей в ужасе – и не понимало, почему его мама этим вечером вдруг отшатнулась от него.

Наверное, мне должно быть жаль его. Он должен был носить имя Володя. А может быть, и носит в этом мире. Мне плевать – Белый Бим, верный Рекс и Варежка закалили меня. И я не хочу задерживаться здесь.

Я надеюсь, что Вася помнит меня. И тоже скучает. И тоже хочет вернуть все, как было. Я надеюсь, что она хочет вернуть все, как было – и вместе со мной. Было бы слишком жестоко оставить меня тут одну со всем грузом воспоминаний, в бездне отчаяния и сожалений, из которой нет выхода – потому что в этом мире нет смерти. Васе уже давно не шесть, и она вообще может выглядеть иначе – ведь у нее другие родители, другой коктейль генов. И я молю всех богов – всех, ведь в этом мире, наверное, и боги тоже бессмертны, – чтобы ген, отвечающий за ее возможность творить чудо и одновременно проклятие, сохранился.

Я надеюсь, что найду свою дочь – или она найдет меня. И я узнаю ее – или она узнает меня. А потом я попрошу – или она сама это предложит – сказать лишь одну фразу:

«Я хочу, чтобы в этой истории все умерли».

Но если она захочет добавить: «Кроме кошек и котов», – я не буду возражать.

Примечания

1

Слендермен (от англ. Slenderman, «тонкий человек») – персонаж городской легенды, созданной в Интернете. Неестественно худ и высок, с очень длинными руками. Приобрел известность в качестве интернет-мема.

2

«Иж» – советская и российская марка мотоциклов, выпускавшихся в 1929–2008 годах в Ижевске, на заводе «ИЖМАШ».

3

Текст цитируется в переводе Н. Трауберг.

4

Текст цитируется в переводе Н. Чуковского.

Content

Сборник
Самая страшная книга 2025

Важное уведомление

Владимир Сулимов Корголгон

Станислав Миллер Мертвая свадьба

1

2

3

4

5

6

Максим Кабир Несгораемая сумма

Сергей Возный Червебородый

Герман Гиреев Гнус

Артем Гаямов Оранжевая мама

Оксана Росса Бука

Антон Темхагин Забери богов своих

I

II

III

IV

V

VI

VII

Дэн Старков Полуденные дочери

Оксана Ветловская «Радио последнего дня»

Павел Давиденко, Дмитрий Лазарев Для острастки

Антон Темхагин А те помре?

Оксана Заугольная Хищнец

Александр Дедов Стерпится – слюбится

Юлия Саймоназари Жемчустрицы

Дмитрий Лопухов Моя Калерия

Павел Давыденко Кейсинчон

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Александр Рубцов Подарок

Елена Щетинина В этой истории все кошки и коты остались живы

Примечания