Екатерина Шитова

Отвергнутая

© Екатерина Шитова, текст, 2024

© Юлия Миронова, илл. на обл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Разработка серийного оформления Екатерины Дубровской

Иллюстрация на обложке Юлии Мироновой

* * *

Кликуша

Глава 1

Купальская ночь

Дождь безжалостно хлестал Прасковью по лицу. Одежда её промокла насквозь, пропиталась дождевой водой и стала тяжелой, потянула к низу. Но она как будто этого не чувствовала – сидела на земле, прижавшись спиной к стене деревянной церквушки. Платье её задралось, обнажив голые ноги, руки безвольно раскинулись в разные стороны, светлые волосы повисли мокрыми сосульками вдоль лица.

– Прося… – послышался рядом с Прасковьей взволнованный голос.

Прасковья медленно повернула голову и увидела бегущую к ней под дождем женщину. Ночь была тёмная, но Прасковья сразу узнала её. Женщина тоже промокла насквозь, с седых волос, выбившихся из-под платка, капала вода.

– Мама, – хрипло выговорила Прасковья, – мама, опять он…

– Кто – он? – спросила мать.

– Нечистый!

Лицо Прасковьи сморщилось, и она разрыдалась в голос, уронив голову.

– Тише! – вскрикнула женщина и, боязливо оглянувшись по сторонам, прижала ладонь ко рту дочери.

– Мам, что же делать-то? – повторяла Прасковья.

– Тише, доченька, тише, – испуганно прошептала женщина.

– Мам… – Прасковья взглянула на мать дикими глазами, – Феденька! Я же убила его!

– Ну-ну, не ты это, Прося. Не ты! Да и обошлось всё, слава богу. Жив наш Феденька, – проговорила женщина.

А потом она прижала голову Прасковьи к своей груди и прошептала ей на ухо:

– Вот только если Алексей тебя сейчас найдёт, то не пожалеет больше, повесит на позорный столб, так он мне сказал, когда прибегал ко мне.

Прасковья горестно всхлипнула, и мать прижала её к себе ещё крепче.

– Уходи из села, Прося. Беги прямо сейчас! Моё сердце не выдержит, если я твои мучения воочию увижу, – начала причитать женщина, и на лицо Прасковьи упали её горячие слёзы. – Уходи, милая моя. Ты и так уже горюшка вдоволь хлебнула! Уходи, прошу!

– Нет, мама, – прошептала в ответ Прасковья, – не пойду, не уговаривай.

– Да что ты за дура такая упрямая! – в сердцах воскликнула женщина и стукнула дочь по лбу. – Уходи, говорю!

– Да не пойду я никуда, мама, – закричала Прасковья, – тут сыночек мой, тут ты, тут вся моя жизнь! Куда ж мне идти?

– Тише, тише! – прошептала мать.

Рядом раздались взволнованные мужские голоса. Мужчины услышали их и уже бежали к церкви, громко крича.

– Вон она!

– Стой, всё равно поймаем!

Мать взглянула на Прасковью таким горестным взглядом, будто видела её в последний раз.

– Прося… – прошептала она.

– Мамочка, не плачь обо мне, – еле слышно ответила Прасковья.

Они взялись за руки, словно прощались навсегда.

– Прасковья! – голос Алексея прогремел на всю округу. – Выходи, всё равно от меня не скроешься!

Мать сорвала с головы мокрый платок, прижала его к лицу и завыла. А Прасковья поднялась с земли и, скользя голыми ногами по сырой траве, пошла навстречу мужчинам, шатаясь, точно пьяная.

– Прасковья! – снова закричал Алексей.

– Здесь я, иду, – ответила Прасковья и вышла к мужчинам.

Увидев тёмный силуэт, группа мужчин притихла, потом от неё отделился один – тот, что был на голову выше остальных. Это был Алексей. Он подошёл к Прасковье, схватил её за волосы и поволок за собой. Она слышала, как где-то позади неё страшно завывает мать, проклиная Алексея на чём свет стоит. Из глаз Прасковьи тоже лились слёзы. Но она заслужила это наказание. Всё, что бы с ней ни сделали сейчас, – всё будет справедливым.

Мужчины приволокли её на большую базарную поляну. Дождь всё лил, Прасковья чувствовала, что по уши вымазалась в грязи. Когда её бросили на землю, она подняла голову и взглянула на высокий столб, темнеющий возле неё. Недавно к нему привязывали вора Витьку Дряблого. Он украл у соседа трёх кур. А до этого тут была привязана Анна Рыжая, она оклеветала бывшую подругу, и ту чуть не упекли в тюрьму на несколько лет. А теперь вот привяжут её, Прасковью. За то, что она…

– Всё, Прасковья! Не собираюсь я больше тебя терпеть, – закричал Алексей.

Она ничего не ответила и даже не взглянула на мужа – сидела на земле с опущенной головой. Когда мужчины подхватили её под руки и поволокли к столбу, Прасковья вдруг закричала, ей стало так страшно, что душераздирающий крик сам вырвался из её груди. Алексей схватил её за плечи и принялся яростно трясти.

– Что, страшно тебе стало, паскуда? А когда ты нашего ребёнка своими руками душила, не страшно было?

Алексей изо всех сил ударил Прасковью по лицу. Она упала на землю, и он принялся озлобленно пинать её ногами. Остальные мужики стояли и молча смотрели на происходящее. Прасковья сжимала зубы от боли, прикрывая руками голову.

– Тварь! Паскуда! Чуть ребёнка не угробила! Чем тебе Феденька помешал, а? Отвечай! Ну?

Алексей схватил Прасковью за волосы и стал изо всех сил тыкать её лицом в грязь.

– На, получай! За всё получай, тварь! За семью нашу, за Феденьку, за жизнь мою переломанную! За весь твой обман! Получай! Получай! – рычал он.

И тут вдруг откуда-то сзади, из темноты, раздался громкий рёв. Мужики обернулись, пытаясь рассмотреть, кто там. Алексей отпустил Прасковью, поднялся с земли.

– Это ещё что? – ошарашенно воскликнул он.

Мужики и сами разинули рты от удивления. Один из них пожал плечами и прошептал:

– Не знаю, Лёха, но что-то подсказывает мне, что нам лучше уйти отсюда подобру-поздорову.

– Эй! Ты кто? – прокричал Алексей в темноту.

Огромная, тёмная фигура тут же двинулась в его сторону, страшно рыча. Глаза у великана засверкали в темноте яростным огнём, на безобразном лице застыла жуткая гримаса. Один за другим, мужчины побежали прочь с поляны. Последним побежал Алексей, оставив жену на растерзание неведомому лесному чудовищу.

– Может, так даже справедливее будет, – пробубнил он себе под нос, – хоть греха на душу не возьму.

Обернувшись, он увидел, что чудище остановилось возле Прасковьи.

Женщина неподвижно лежала на земле. От последнего удара она потеряла сознание и не видела новой опасности, нависшей над ней. Великан склонился и какое-то время рассматривал её, с шумом втягивая ноздрями воздух. А потом схватил её руками, взвалил на плечо, точно мешок с картошкой, и понёс в сторону леса.

– Туда тебе и дорога, кликуша! – процедил сквозь зубы Алексей, смачно сплюнул на землю и пошёл прочь.

* * *

За пять лет до случившегося

– Прося, за водицей сбегай! – крикнула мать из кухни, – хлеб надо печь, а воды в кадке совсем нет!

– Бегу! – живо откликнулась Прасковья.

Она быстро сложила в берестяную шкатулку алые бусины и улыбнулась дряхлой старухе, лежащей на кровати.

– Сделаю вечером бусы и на свадьбу их надену. Эх, всего неделю мне в девках ходить осталось, бабушка! – прошептала Прасковья и улыбнулась старухе.

Та пожамкала беззубой челюстью и прошепелявила:

– Энто разве радость? Женитьба, что рабство для бабы.

Прасковья засмеялась, наклонилась к старухиному лицу и чмокнула дряблую, сморщенную щёку.

– Врёшь ты всё, бабушка! Было бы так, никто бы замуж не рвался! Мне все девки завидуют!

Старуха покачала головой, что-то неразборчиво пробубнила в ответ. Но Прасковья уже не слушала её, она любовалась на свое отражение в маленьком зеркальце.

Прасковья слыла в селе первой красавицей. Была она высокая, пышногрудая, курносая. Парни её провожали выразительными, тоскующими взглядами, вздыхали и томились по ней. Улыбка Прасковьи сияла на лице, как ясное солнышко, светлые косы блестели золотом и были толщиной с кулак. В неё, весёлую, озорную, дерзкую, невозможно было не влюбиться. Вот и влюблялись парни, теряли головы.

Но, несмотря на обилие ухажеров, Прасковья отдала своё сердце одному-единственному, высокому и статному красавцу Алексею. Они были хорошей парой, и молодежь завидовала их красоте и счастью.

– Проська! – вновь строго окликнула девушку мать.

Прасковья, замечтавшись, вздрогнула, быстро убрала зеркало под подушку и побежала на кухню.

– Недолго тебе командовать мной осталось, мамочка! – хитро подмигнув, прощебетала Прасковья, – выйду замуж, и всё, упорхну, как птичка из твоего гнезда! Не на кого будет кричать! Некому будет приказывать!

– Жаль, что отец не дожил до этого… – грустно проговорила мать. – Но ты не радуйся раньше времени! Ишь какая резвая! Не я, так муж будет командовать!

Девушка дерзко вскинула подбородок и воскликнула:

– Это мы ещё посмотрим!

Взяв ведра и коромысло, она пошла к колодцу, напевая песню. На улице стояло душное лето, синело небо, цвели травы, кузнечики отчаянно громко стрекотали в высокой траве. Прасковья шла, пела и улыбалась солнцу. И тут вдруг высокие кусты рядом с ней зашевелились, трава и ветви раздвинулись и оттуда, прямо из густых зарослей, на тропинку шагнул крепкий пучеглазый паренек. Он взглянул на Прасковью и молча раскинул руки, преградив ей путь. Девушка замерла вначале, а потом оттолкнула парня с дороги и проговорила строго:

– А ну, отойди, Ванька! Чего встал тут, как вкопанный? Чего глаза вылупил?

Ванька что-то промычал в ответ, но не сдвинулся с места.

– А ну, пропусти, дурак! А не то вот как дам тебе коромыслом, будешь знать, как девок в кустах караулить!

Прасковья не на шутку разозлилась, топнула ногой, нахмурила брови. Парень виновато опустил голову, отошёл в сторону. Прасковья стремительным шагом прошла мимо него, а назад пошла в обход с полными вёдрами. Вдруг Ванька до сих пор в кустах сидит!

Она и раньше замечала, что Ванька-дурак таскается за ней по пятам: то полевой цветок ей протянет, когда она идет мимо, то дикие ягоды или лукошко грибов на крыльцо поставит. Прасковья старалась не замечать его. Что ей за дело до местного юродивого? Он же безобидный – сирота, живёт где-то в лесу, местные его жалеют, подкармливают, кто чем может. А ей что до него? Пусть ходит, пусть смотрит, этого она ему запретить не может. Вот только таких выкрутасов, как сегодня, она точно не потерпит!

«Надо будет всё рассказать Алёше, пусть припугнёт его в следующий раз хорошенько, чтоб близко не подходил!» – решила Прасковья.

Алексей не давал другим парням даже смотреть на свою красавицу-невесту, и Прасковье льстила его ревность.

«Любит меня крепко, раз так ревнует», – думала она.

Алексей и вправду любил Прасковью. Он её ещё два года назад на селе присмотрел – юную, пышногрудую, дерзкую девчонку. Присмотрел и стал терпеливо ждать, пока она подрастёт. Едва девушке исполнилось восемнадцать лет, как он тут же посватался к ней.

Зое, матери Прасковьи, будущий зять пришёлся по душе. Алексей был трудолюбивым, хозяйственным, надежным. «Самое то для моей вертушки Проськи», – так думала Зоя. Семьи сговорились сыграть свадьбу ближайшим летом, сразу после праздника Купалы. Зоя после помолвки начала активно выстраивать семейные отношения. Она то и дело просила Алексея о помощи по дому. Муж её давно умер, и ей очень не хватало мужских рук в хозяйстве. А Алексей и рад был помогать, ведь это был повод лишний раз взглянуть на свою будущую жену.

В темноте узких сеней Прасковья ловила в объятия и бесстыдно целовала жениха в губы – нежно и чувственно, и с ликованием ощущала, как дрожит от страстного напряжения всё его тело. Когда она отталкивала Алексея, его лицо становилось глубоко несчастным. Прасковье нравилось чувствовать эту женскую власть над ним, сильным мужчиной. Поэтому она не верила, что после свадьбы он начнёт ею командовать, как пугала мать. Ей думалось, что Алексей всегда будет таким, как теперь, – ласковым, нежным, послушным, готовым луну с неба достать, если она попросит…

«Алёшенька меня любит. Расскажу-ка я ему про Ваньку. Пусть он его накажет, как следует», – подумала Прасковья, заходя во двор.

Поставив вёдра в прохладу сеней, Прасковья вышла на улицу и крикнула матери:

– Мам, я принесла воды!

– А к тебе Алёшенька приходил, – прокричала мать, высовываясь в окно.

– Что же он мне навстречу не пошёл? Хоть бы вёдра донёс! Устала тащить по такой жаре! – возмутилась Прасковья.

– Они с отцом в соседнее село поехали, он сказаться приходил. Ждать не мог – шибко торопился. Передал тебе, чтобы ты тут без него не скучала и до свадьбы дома сидела.

– Куда ж он, неугомонный? Ведь всего неделя до свадьбы осталась! – обиженно проговорила Прасковья.

– Дядька у него помер. Хоронить поехали, – тихо прошептала Зоя.

– Ух, вредный какой дядька, не мог после свадьбы помереть! – буркнула Прасковья, заходя в дом.

– Прося! – строго окликнула мать. – Ты за языком следи! Вот отцовского ремня-то на тебя нет!

Прасковья отвернулась и, незаметно для матери, скорчила недовольную рожицу.

– На Купалу я всё равно пойду. Вот ещё! Дело ли – последние свободные деньки просиживать дома? – крикнула она матери.

Зоя заохала, заворчала в ответ, но вскоре хлопоты на кухне увлекли её, и она на время забыла о дочери.

* * *

– Проська! Невестушка наша! А мы уж думали, что до свадьбы тебя не увидим! – весело закричали девушки, издалека увидев Прасковью. – Как же тебя жених-то на Купалу отпустил?

– А мне жених не указ! – ответила Прасковья и дерзко вскинула голову.

Девушки захохотали разом, их звонкие, молодые голоса разнеслись по лужайке возле реки, освещённой множеством горящих костров. Здесь было сегодня много парней и девок.

– Пошли с нами через костер прыгать?

Девушки помахали Прасковье и, смеясь, наперегонки побежали к кострам.

Прасковья довольно улыбнулась и оглянулась по сторонам. Вокруг толпились парни и девки – весёлые, нарядные, одетые в одинаково белые одежды. Головы девушек украшали красивые венки, сплетённые для того, чтобы пустить их ночью по воде. Купальская вода обязательно покажет, кто из них в этом году обретет любовь, а кто – семью. В прошлом году вода подсказала Прасковье, что скоро её сердце будет отдано парню. Так и случилось, всё сбылось, скоро свадьба.

Прасковья побежала к пляшущим девкам, и вскоре вихрь танца закружил, понёс её вместе с остальными в большом хороводе. Она смеялась, запрокинув голову. Вокруг неё мелькали такие же радостные, возбужденные лица. Кругом слышались крики и смех, где-то в стороне играли дудки и гармони. Прасковье было хорошо, она любила праздники, любила необузданно весёлую Купальскую ночь.

Но тут вдруг она наткнулась на пристальный и неподвижный взгляд огромных, круглых глаз – кто-то неотрывно смотрел на неё из тёмных зарослей рогоза. С отчаянно бьющимся сердцем Прасковья вышла из хоровода и всмотрелась во тьму. Кусты тут же сомкнулись. Прасковья тихонько подкралась ближе и резким движением раздвинула зелёные листья. В кустах сидел Ванька-дурак.

– Попался! – закричала она, схватила Ваньку за ухо и потащила его за собой. – А ну, выходи на свет, наглец!

Возле костра Прасковья отпустила парня и толкнула его на землю.

– Что ты, окаянный, всё ходишь за мной? Влюбился, что ли?

Ванька что-то промычал ей, затряс головой. Щёки его покраснели, а длинные светлые волосы упали на лоб. Вокруг Прасковьи сразу же собрались смеющиеся девки и парни, они окружили их с Ванькой со всех сторон.

– Влюбился Ванька-дурак в Прасковью!

– Сам дурак, а губа у него не дура!

– Самую красивую девку выбрал, молодец Ванька!

Смеющиеся голоса, доносящиеся отовсюду подзадоривали Прасковью.

– Ох, – вздохнула она, томно закатив глаза, – поцеловать тебя, что ли, в честь праздника?

Девки и парни засмеялись, завизжали от восторга.

– Целуй, Проська, на Купалу всё можно! Алексею не расскажем!

Прасковья склонилась к лицу дрожащего от волнения парня и звонко поцеловала его в лоб.

– Вот тебе поцелуй, Ванька, а теперь запомни, – строго сказала Прасковья, схватив парня за грудки, – перестань ходить за мной, и в мою сторону больше не смотри даже. У меня есть жених, и через неделю нам сыграют свадьбу! Если я ему на тебя пожалуюсь, он тебя на мельнице в муку сотрет!

Ванька смотрел в глаза Прасковье не моргая. У него было странное напряжённое и одновременно потерянное выражение лица. Прасковья не знала, что творится в голове у этого дурачка, не знала, понимает ли он её, поэтому она решила пригрозить ему как можно строже.

– Понял? – сквозь зубы прошипела она ему в лицо. – А если я ещё хоть раз тебя рядом увижу, точно всё расскажу Алексею. Тогда тебе не поздоровится! Уходи в свой лес и больше не появляйся тут!

Ванька что-то промычал в ответ, часто заморгав круглыми глазами. А когда Прасковья отпустила его, он поднялся на ноги и побежал прочь от шумной, смеющейся толпы, боязливо оглядываясь по сторонам. Его сгорбленные плечи вздрагивали, и Прасковье показалось, что он плачет.

– Ну ты Прасковья, девка-огонь! Повезло с тобой Алексею! Не соскучится! – восхищенно проговорил один из парней.

Прасковья взглянула на него, улыбнулась дерзко и пошла к костру. Задрав длинную юбку выше колен, она разбежалась и прыгнула. Алый огонь жадно лизнул её голые пятки. Она вскрикнула, побежала к реке, зашла в тёмную воду по пояс и закрыла глаза от блаженной прохлады. Кто-то обрызнул её водой с ног до головы, и Прасковья громко завизжала, закружилась, расплескивая мелкие брызги во все стороны.

Выбежав из воды, она со смехом упала в мягкую траву. Юбка задралась, оголив стройные ноги, но Прасковья даже не поправила её: на Купалу можно вести себя так вольно, как хочется – никто и слова не скажет. Это праздник молодости, любви и самой жизни. Всё равно огонь заберет себе всё плохое, а вода смоет все прегрешения. Прасковья закрыла глаза и улыбнулась.

«Вот бы сейчас Алексей был здесь! Так и хочется прильнуть к его широкой груди!» – подумала она, закрыв глаза.

Но тут кто-то присел на траву рядом с ней, и Прасковья вздрогнула от неожиданности.

– Проська! А мы с Матвеем только что в кустах целовались! Правда-правда! – взволнованно прошептала на ухо Прасковье Маша, одна из её близких подружек.

– Ну, Машка! Охмурила ты всё-таки парня! Сколько он сопротивлялся, – радостно воскликнула Прасковья, повернувшись к подруге.

– Да, Проська, я год за ним, как собачонка бегала, а он всё ни в какую! Осел упрямый! – засмеялась Маша.

– Ну всё, Машка, теперь его крепко в узде держи, чтоб никуда от тебя не делся!

Маша вся засияла, лицо её заалело от счастья, губы расплылись в улыбке.

– Крепко ты его любишь, подруга! Так и светишься вся! – пропела Прасковья, обнимая подругу за плечи.

Машка кивнула, покраснела ещё пуще, а потом наклонилась к Прасковье и зашептала ей на ухо:

– Я, Проська, сегодня в лес из-за него собралась. Вот как люблю! Да боюсь одна-то идти, нечисть на Купалу по лесам разгуливает.

Машка закусила губу, а потом схватила Прасковью за руку.

– Пойдем со мной, подруженька? Я знаю, ты не испугаешься, как другие трусихи!

– Да зачем же тебе в лес? – удивлённо спросила Прасковья.

– Я цветок папоротника хочу найти! – восторженно выдохнула Маша.

– Ой, дурная! Какой ещё цветок папоротника? Кто только не искал его! Выдумки это всё, Машка! Сказочки! – засмеялась Прасковья. – Пошли лучше венки на воду пускать. Вон, девки уже песню гадальную затянули.

Над рекой и вправду стихли крики и смех, влюблённые парочки разошлись по кустам, чтоб вдоволь намиловаться, а одинокие девушки присели в круг, расплели косы и запели песню. Песня была красивая, звуки нежных девичьих голосов неторопливо текли над тёмной рекой. На душе у Прасковьи отчего-то стало тоскливо.

– Ой ты, речка-реченька

Берега пологие,

Ты скажи мне, реченька,

Подскажи, родимая,

Найду ли сердцу милого,

Смелого и сильного,

Кто полюбит душеньку,

Душеньку-голубушку.

Ой ты, речка-реченька,

Воды во тьме плещутся,

Подари ты девице

Крепкую любовь.

Чтобы сердцу миленький,

Ко мне пришёл родименький.

Покажи мне, реченька,

Друга моего…

Девушки допели, а потом пошли к реке, загадочно улыбаясь друг другу. В глазах каждой из них теплилась надежда. Зайдя в реку кто по колено, кто по пояс, они по очереди стали класть венки на тёмную воду. Прасковья внимательно наблюдала за ними, ей было интересно, кому река сегодня покажет суженого. Но Маша всё теребила её за руку, шептала страстно в ухо:

– Цветок папоротника любое желание исполняет! Может неземным счастьем наделить, а может – любовью бесконечной. И самое главное! Он может сделать так, чтобы красота твоя не увядала! Красота не увянет, значит, и муж не разлюбит!

Прасковья строго взглянула на подругу, Маша смотрела на неё умоляющим взглядом.

– Красота, говоришь? – усмехнулась Прасковья.

– Угу. Красота-то, Проська, даже у тебя невечная. Бабий век ох как короток!

Маша взяла её за руку и слегка потянула на себя. И Прасковья не выдержала, махнула рукой.

– Ладно, пошли, Машка. Всё равно венок на воду мне пускать ни к чему – у меня жених есть, и свадьба на носу. А нечисти я и вправду не боюсь. Пошли!

Они взялись за руки и торопливо зашагали прочь от тёмной реки и от горящих костров. Когда их обеих обняла ночная тьма, Прасковья нахмурилась и сказала:

– Только имей в виду, Машка, мне от твоего папоротника ничего не нужно! Себе красоту и любовь проси, если найдёшь цветок. Тебе нужнее. А я просто из интереса схожу.

– Проська, правильно про тебя говорят, что ты огонь-девка! – восторженно выдохнула Маша.

Прасковья засмеялась и потянула Машу за собой в лес.

* * *

Прасковья бывала раньше ночью в лесу, но никогда прежде ей не было так страшно, как сейчас. Чего именно она боялась, она и сама не могла понять. Машке о своём страхе она ничего не говорила, но и справиться с ним не могла – шла вперёд, пробираясь через пни и спутанные ветви деревьев, и дрожала.

Не зря молодых девок мамки пугают, что на Купалу по лесам ходить нельзя – нечисть гуляет, простоволосых, беззащитных девиц губит. Даже сама лесная чаща была не такой, как всегда, так казалось Прасковье. Лунный свет разгонял мрачную тьму, но длинные, корявые ветви деревьев качались из стороны в сторону и натужно скрипели, словно хотели схватить Прасковью и Машу за длинные волосы. Ветер шептал девушкам что-то жуткое на непонятном языке, и всё кругом было наполнено стонами и странными шорохами. Прасковье то и дело мерещились скользящие между деревьями тени, и она боялась их, хоть и была не из пугливых.

– Маша, чего-то боязно мне. Пойдем обратно, – окликнула она подругу, – вон и луна, того гляди, за тучу зайдет. Ничего не увидим и заблудимся в темноте.

– Пришли уже, Проська, не бойся! – радостно прошептала Маша. – Вон он, папоротник-то.

Девушка указала рукой в сторону большого оврага, дно которого заросло папоротниками. Ажурные листья были до того пышными и густыми, что создавали видимость мягкого зелёного омута. Казалось, можно было прыгнуть и плыть по папоротнику. Оставив Прасковью, Маша побежала к обрыву.

– Стой, Маша! – крикнула Прасковья. – Стой! Обрыв очень крут! Сорвешься!

Маша резко остановилась, не добежав пары шагов до края.

– Тише, Проська! – обернувшись, шикнула она. – Теперь нужно ждать. Стой, где стоишь, да не шуми!

Какое-то время девушки стояли, не шевелясь, а потом где-то в чаще леса раздался вой, да такой жуткий, что Прасковья вся похолодела, задрожала.

– Всё, Машка, пошли отсюда! Не нравится мне всё это, – прошептала она, обхватив себя руками и оглядываясь по сторонам.

И снова ей почудилась чья-то чёрная тень, скользящая между деревьями.

– Машка! Пошли сейчас же, а не то я одна уйду! – яростно прошептала Прасковья и направилась к подруге.

Но тут на дне оврага зажглась ярко-жёлтая искра. Маша подпрыгнула, закружилась вокруг себя и прошептала восторженно:

– Вот! А ты не верила! Это же цветок папоротника распускается! Огнём сияет!

Маша подошла к самому краю и глянула вниз. И вдруг ноги её соскользнули с обрыва, и она с громким визгом кубарем полетела вниз. Когда тело её с глухим стуком ударилось о землю, крик оборвался, и над оврагом повисла странная, гнетущая тишина.

Прасковье показалось, что в эту секунду её сердце остановилось от леденящего душу ужаса, растекшегося по нутру. На согнутых ногах она подошла к обрыву и заглянула в овраг. Маша лежала на дне, неестественно раскинув ноги и руки, и смотрела на неё застывшим взглядом.

– Маша! – крикнула Прасковья. – Маша, ты жива?

Но Маша не шевелилась. Ноги Прасковьи подкосились, и она осела на землю, обхватив голову руками. И тут луна зашла за большую чёрную тучу, и лес тут же накрыла непроглядная тьма. Услышав рядом с собой шорох, Прасковья вздрогнула, вскочила на ноги, вытягивая перед собой руки.

– Кто здесь? – проговорила она дрожащим голосом.

Лица коснулось что-то липкое и холодное, и Прасковья закричала во весь голос:

– Ааааа!

Она бросилась бежать наугад, натыкаясь в темноте на деревья и кусты, запинаясь за торчащие из земли корни, сухие коряги и старые пни. Она падала, сдирая в кровь колени и локти, вставала и снова бежала. Ей всё время казалось, что кто-то гонится за ней по пятам, тянет к ней костлявые лапы, дышит смрадом прямо в затылок.

А потом что-то злое и тёмное прыгнуло на неё сверху, вцепилось в волосы и, шипя, поползло по телу гигантским пауком. Прасковья закричала, разум её помутился от ужаса. Ей показалось, что что-то большое и холодное заползло к ней в рот. Прижав руки к горлу, она стала захлёбываться в собственном страхе, словно в воде. И вода эта была чёрной-пречёрной, как сама Купальская ночь…

Глава 2

Две смерти

– Ну же, доченька, постарайся, милая! Вдруг ещё что-то вспомнишь? – Зоя гладила руку дочери и то и дело заглядывала ей в глаза.

Но Прасковья смотрела мимо матери пустым, безразличным взглядом. Это пугало Зою, дочь была непохожа сама на себя, сидела на кровати, как кукла. Но местный лекарь сказал, что это обычный испуг, и нужно просто оставить девушку в покое, тепле и не тревожить её – сама оклемается. А как же не тревожить, если только Прасковья могла рассказать, что на самом деле случилось в лесу на Купальскую ночь.

Когда дочь не вернулась с игрищ в назначенное время, Зоя переполошила всё село. Выяснилось, что ещё одна девушка, Маша, не пришла в ту ночь домой. Едва забрезжил рассвет, мужики и парни отправились на поиски пропавших девушек. Сначала искали у реки, потом двинулись к лесу. И тут Зоя, которая шла в первых рядах, увидела, как Прасковья сама выходит из леса и идет к ним навстречу.

– Прасковья! Доченька! – что есть сил закричала Зоя и со всех ног бросилась к дочери.

Только подбежав ближе, она заметила, что Прасковья белая, как праздничная скатерть, косы её растрёпаны, а одежда перепачкана грязью. У Зои к горлу подступил комок, нехорошее предчувствие сдавило грудь.

– Тебя кто-то обидел, доченька? – дрожащим голосом спросила женщина.

Прасковья устало взглянула на мать и покачала головой.

– Нет, мама, – ответила она.

Взгляд девушки был странным – пустым и отрешённым. Зоя осторожно взяла дочь за руку.

– Что же ты в лесу делала, Прося? Где Маша?

Вокруг них столпились мужики и парни, все внимательно слушали, что скажет Прасковья.

– Маша? – спросила Прасковья и задумалась, будто вспоминая, кто такая Маша. – Маша в лесу…

Прасковья осеклась и стала беспокойно оглядываться по сторонам.

– Что же ты Машу-то в лесу оставила, Прасковья? – крикнул кто-то из толпы.

– Где Маша, Прося? – тихо спросила Зоя, сжимая руку дочери.

Взгляд Прасковьи помутнел, лицо побледнело ещё сильнее.

– Маша попросила меня сходить с ней к лесному оврагу. Ей хотелось сорвать цветок папоротника.

Прасковья отыскала глазами родителей подруги и замерла…

– Говори, Прося, говори, не томи! – нетерпеливо воскликнула Зоя.

– Она поскользнулась и упала в овраг, – тихо выдохнула девушка. – Она… Она разбилась насмерть!

В толпе ахнули, зашептались. Мужики тут же побежали в лес, в сторону большого оврага. А Прасковья с матерью остались стоять, растерянно глядя друг на друга.

– Доченька, как же так? У тебя свадьба через неделю. Тебя-то зачем в лес понесло?

– Не знаю, мам! – всхлипнула Прасковья. – Маша просила сходить с ней, вот я и не смогла отказать.

Зоя укоризненно покачала головой.

– Ох, девки-девки! Молодые, беспутые, безголовые!

– Мам! Да если бы я знала, что так будет, разве я согласилась бы идти? Машка так просила, так просила! Что же мне делать-то теперь, мам?

Зоя обняла рыдающую дочь, прижала к себе и нащупала на её спине разорванную ткань платья. Обойдя Прасковью и взглянув на её спину, женщина вскрикнула от ужаса – вся спина дочери была в свежих, кровоточащих царапинах. Словно какой-то зверь драл её острыми когтями.

– Прасковья, кто же тебя так? – тихо спросила Зоя. – Вся спина изранена.

– Не знаю… Я по лесу бежала, ничего перед собою не видела, падала… – пролепетала Прасковья.

Взгляд её снова стал отрешённым; она нахмурилась, силясь вспомнить, что с ней случилось, но ничего не помнила, всё словно покрылось чёрной пеленой.

– Прасковья, милая, скажи правду. На вас с Машей кто-то напал? – еле слышно произнесла Зоя.

– Не знаю. Нет… – растерянно ответила Прасковья, и из глаз её непрерывным потоком потекли слёзы. – Мам, я не помню! Я ничего больше не помню!

– Ладно, всё-всё, успокойся, не реви, – строго сказала Зоя.

Она взяла дочь за руку и потянула её за собой. Прасковья послушно пошла за матерью, громко всхлипывая.

– Ничего-ничего. Сейчас баню затоплю, намою тебя, напарю, чаем травяным напою, и ты сразу в себя придешь, успокоишься.

– Что же делать-то, мам? Что теперь делать? – без конца спрашивала Прасковья, пока они шли к дому.

Зоя оборачивалась на дочь, смотрела с тревогой на синяки и ссадины на её теле и молчала. Она пока что и сама не знала, что делать.

* * *

Вымыв Прасковью в бане, Зоя уложила её в кровать и укутала тёплым одеялом. Девушка закрыла глаза, и вскоре дыхание её стало ровным, она уснула. Старуха, лежащая напротив, внимательно смотрела на внучку и беззвучно жамкала беззубой челюстью.

– Снасильничали? – тихо спросила она.

Зоя пожала плечами, вздохнула горестно.

– Типун тебе на язык, мама! Говорит, что не помнит ничего. С подругой пошла ночью в лес за цветком папоротника, и всё – всю судьбу себе обе переломали. Подруга в овраг упала, шею свернула, а наша, по-моему, умом тронулась от страха. Что теперь со свадьбой делать – не знаю.

– Молодая, отойдёт ещё к свадьбе, – спокойно ответила старуха и отвернулась к стене.

Зоя ещё немного постояла над дочерью, повздыхала, потом перекрестила её, пошептала молитву над её головой и пошла в кухню спать.

* * *

Прасковья поначалу спала крепко и спокойно. А потом вдруг резко проснулась от того, что кто-то толкнул её. Она открыла глаза, осмотрелась, но вокруг было темно и тихо, только бабушка, как обычно, стонала и кряхтела во сне.

Только Прасковья хотела лечь, как вдруг снова подскочила на кровати, как будто кто-то пнул её в бок. Испугавшись, она хотела сесть, но тело её не слушалось. Её внезапно всю затрясло, руки скрючились в судорогах, а спину выгнуло дугой. Прасковья упала с кровати и начала биться головой об пол, издавая страшные вопли. Проснувшись от сильного шума, Зоя прибежала в комнату. Она второпях зажгла керосиновую лампу и, увидев, что Прасковья вся почернела, и изо рта её идёт пена, закричала от страха, упала на колени рядом с дочерью, не зная, как ей помочь.

– Прасковья! Доченька! Да что же это такое? – закричала Зоя, обхватив ладонями чёрное лицо дочери.

И тут вдруг Прасковья затихла, тело её обмякло, судорога ушла. Она взглянула на мать, оттолкнула её, вскочила на ноги и забилась в тёмный угол.

– Это я Машку убила! – захохотала Прасковья, страшно округлив глаза.

Зоя сидела на полу перед дочерью бледная и напуганная. Она была уверена, что сердце её вот-вот разорвется от страха.

– Что ты такое говоришь, доченька? Что с тобой, моя Просенька? – тонким голосом проговорила Зоя, пытаясь сдержать рыдания, подступающие к горлу.

– Я! Я Машку убила! Она в овраге живая ещё была, а я её взяла и задушила! – Прасковья присела в углу, вцепилась растопыренными пальцами в волосы и закричала. – Дура она была. Зачем таким дурам жить?

Прасковья принялась хохотать, как сумасшедшая. А когда голос её охрип, она осела в углу и закрыла глаза. Зоя долго не решалась встать и подойти к дочери. Она тихо плакала, закрыв лицо руками. А потом услышала, как старуха завозилась на своей кровати. От испуга она совсем позабыла о ней! Она поднялась с пола и присела рядом с матерью, которая уже два года не вставала с кровати. Лицо старухи оставалось абсолютно спокойным. Она пожевала беззубой челюстью, а потом произнесла:

– Кликуша она.

– Что? – Зоя взглянула на мать непонимающим взглядом.

– Кликуша, – повторила старуха, – бес в неё вселился в лесу, разве не видишь? Теперь он внутри неё сидит и из неё кликает.

Зоя вытаращила глаза от удивления.

– Это что же, получается, Прасковья Машу убила?

– Бес врать не станет. Только это не Прасковья была. Это бес её рученьками Машку погубил, – прошепелявила старуха.

– И что теперь делать? Как этого беса прогнать? – тихо спросила она, склонившись над матерью.

– Никак ты его не прогонишь, – недовольно ответила старуха, зевнула, широко раскрыв рот, и снова, кряхтя, отвернулась к стене, – сколько кликуш видела, ни одна от беса избавиться не смогла.

Зоя осторожно подошла к дочери и, убедившись, что та уже крепко спит, подхватила её под руки и уложила обратно в кровать.

* * *

Три дня после случившегося Прасковья провела в постели. Она лежала на подушке, смотрела в потолок и не шевелилась, словно окончательно превратилась в тряпичную куклу. Мать кормила её с ложки, переодевала, заплетала ей косы. Но на четвертый день жизнь и сознание вернулись к девушке. Она поднялась с кровати и заправила её, потом подошла к бабушке и звонко поцеловала её в дряблую щёку.

– Говорила же, оправится. Что с ней, молодой кобылой, будет? – проворчала старуха.

Зоя вошла в комнату и ахнула, увидев, что дочь, улыбаясь, смотрится в зеркало.

– Алексей ещё не приехал? – спросила девушка, как ни в чём не бывало.

– Нет ещё. Сегодня обещался, – растерянно ответила мать, прижимая руки к груди и не веря своим глазам.

У нас свадьба послезавтра, а он всё ещё не приехал! – возмущенно воскликнула Прасковья. – Хорош жених!

Девушка строго взглянула на мать и нахмурилась.

– Мам, ты чего на меня уставилась, будто впервые увидела?

Зоя отвела глаза, махнула рукой на Прасковью.

– Уж и посмотреть нельзя, что ли? Скоро уедешь от нас с бабушкой. Хоть насмотрюсь на тебя напоследок! – прошептала она.

Прасковья закатила глаза и стянула с себя через голову сорочку. Надев яркое цветастое платье, она выпорхнула на кухню, словно легкая бабочка. Зоя смотрела на то, как дочь, пританцовывая, наливает себе полную чашку молока, и внутри у неё разливалось тёплое, приятное спокойствие.

«Может, всё обойдется, забудется… Может, ошиблась бабка и нет в Прасковье никакого беса…» – так думала Зоя, неотрывно наблюдая за дочерью.

* * *

Но той же ночью Зоя проснулась от громкого стука, доносящегося из комнаты Прасковьи.

– Прося, доченька, – сонно позвала она.

Шум стих на какое-то время, но вскоре до Зои вновь донёсся стук, а следом за ним она услышала жуткие, хрипящие звуки, за которыми последовал громкий и неестественный смех Прасковьи. Зоя вздрогнула и почувствовала, как по телу пополз липкий страх.

Хрипы слышались всё сильнее, и Зоя, пересилив себя, вылезла из-под одеяла и босыми ногами прошлёпала по холодному полу в сторону комнаты. Остановившись в дверном проёме, женщина замерла на месте. То, что она увидела, на мгновение лишило её рассудка. Её старуха-мать лежала на полу, а верхом на ней сидела Прасковья, сжимая пальцами тонкую, дряблую шею.

– Прося? – взвизгнула Зоя.

Она вцепилась дочери в волосы и хотела оттолкнуть её в сторону, но Прасковья схватила её за запястья и сжала их до хруста.

– Аааа! Что ты наделала, Прося? Что ты натворила? – завопила Зоя, вытирая крупные прозрачные слёзы, бегущие по щекам. – Ты же убила её! Чем тебе помешала дряхлая старуха? Чем не угодила родная бабка?

Прасковья отпрыгнула в угол, присела на четвереньки, опираясь на руки и стала похожа на огромного чёрного паука.

– Вредная старуха! Будет знать, как меня бесом звать!

Прасковья выпрямилась и закричала во весь голос:

– Я не бес! Не бес!

Лицо её почернело, опухло, губы искривились, глаза страшно выпучились, того гляди, выпадут из орбит. Зоя смотрела на Прасковью, открыв рот и не верила, что страшное чудище, сидящее на корточках в углу – её дитя, её красавица-дочь.

– Ладно-ладно, – тихо пробормотала Зоя, – успокойся, доченька! Уймись, родимая!

– Я не бес! – вопила Прасковья.

Тело её вдруг согнулось пополам, а потом выгнулось дугой в другую сторону, она рухнула на пол и начала трястись в судорогах. Глаза Прасковьи закатились, на губах выступила пена. Зоя завыла, обхватив голову руками. Умом она понимала, что должна как-то помочь дочери, но душу её сдавил такой нечеловеческий страх, что она не могла себя заставить подойти к ней.

Спустя несколько минут, которые показались Зое долгими часами, Прасковья затихла. Она осталась лежать на полу, вздрагивая время от времени. Зоя тоже сидела на полу, прижав ладони к лицу. Спустя какое-то время до ушей женщины донесся слабый шёпот.

– Мамочка…

Зоя боязливо подняла голову и увидела, что Прасковья очнулась. Она сидела на полу, бледная и растерянная, и в ужасе смотрела по сторонам.

– Мамочка, а что с бабушкой? Почему она не шевелится? – прошептала Прасковья.

Она взглянула на Зою, но та вместо ответа громко всхлипнула и снова закрыла лицо руками. Прасковья взглянула на свои дрожащие пальцы и побледнела.

– Это я её убила? – спросила она.

Зоя, не в силах вымолвить ни слова, яростно закивала головой. А потом из её груди вырвались громкие рыдания. Прасковья сидела на полу и, не отрываясь, смотрела на задушенную старуху. Как она могла сотворить такое? Ведь она очень любила бабушку. Ещё утром она целовала её морщинистый лоб, смеялась над её острыми шутками. А теперь бабушка лежит на полу с безобразно разинутым ртом, из которого вывалился синий язык. И мать уверяет, что виновата в этом она, Прасковья.

– Что со мной, мамочка? – снова прошептала она, взглянув на безутешную мать. – Я ведь не хотела. Клянусь, я не хотела. Я не знаю, как это вышло!

Зоя вытерла слёзы подолом ночной рубашки, шумно высморкалась и внимательно посмотрела на дочь.

– Это не ты её убила, Прося. И Машку тоже не ты в овраг толкнула, – тихо сказала она. – Бес в тебе поселился, доченька. Это его рук дело. И зачем ты только в Купальскую ночь в лес пошла?

У Прасковьи от изумления вытянулось лицо.

– Бес? Что же мне сейчас делать, мамочка? – жалобно спросила она. – Я ведь думала, что у меня впереди долгая счастливая жизнь. А теперь, получается, всё кончено, никакой свадьбы не будет. Я душегубка, мамочка! Меня или в тюрьму отправят, или палками до смерти забьют на поляне.

– Подожди реветь! – строго приказала Зоя, поднимаясь с пола. – Может, придумаем что-нибудь. Утро вечера мудренее, Прося. Иди ложись спать!

Зоя увела Прасковью на кухню, уложила её на своей лавке, а сама кое-как затащила мёртвую старуху обратно на кровать, вложила вывалившийся язык ей в рот и кое-как закрыла беззубую челюсть. Утром она скажет всем, что бабушка сама померла ночью, от старости.

Сев напротив старухи, она стала думать, как ей помочь дочери. Когда первые лучи рассвета заглянули в окно и коснулись растрепанных волос Зои, она встала, оделась, повязала на голову платок и тихо, чтобы не разбудить дочь, вышла из дома…

Глава 3

Ведьмин совет

– Мам, страшно! – прошептала Прасковья и крепко вцепилась дрожащими пальцами в руку матери.

– Пойдём, Прося, не бойся. Не убьёт же она тебя! Наоборот, поможет, – строго ответила Зоя и громко постучала в низкую дверь.

Когда дверь распахнулась, мать и дочь, склонив головы, вошли внутрь. В избе было душно, пахло горьким дымом и травами. Прасковья в потёмках не увидела пустое ведро, стоящее у порога, запнулась за него и чуть не упала.

– Ну, жаба неуклюжая! – недовольно проворчала хозяйка избушки.

– Извините, не увидела. Темно, – сказала Прасковья и испуганно взглянула на мать.

Зоя остановилась у порога и громко произнесла:

– Здравствуй, Марфа, мир твоему дому! Мы к тебе с подарками пришли да за помощью.

Из темноты избы к ним вышла толстая, некрасивая женщина. Её круглое недовольное лицо лоснилось жирным блеском и было сплошь покрыто бородавками, а над верхней губой росли чёрные усы. Женщина внимательно осмотрела своих гостей и указала рукой на деревянный стол, заваленный сухими травами.

– Начинайте с подарков. Это хоть поприятнее, чем те беды да заботы, которые вы с собой притащили.

Зоя торопливо кивнула и, заискивающе улыбаясь, подошла к столу, поставила на него корзинку, накрытую платком.

– Вот, Марфа, как я и обещала: всего тебе принесли, ничего не пожалели. Всё, что было у нас – всё тут. Сахар, соль, мука, яйца…

Зоя выкладывала на стол гостинцы – такую плату попросила у неё ведьма Марфа за помощь Прасковье.

– Вот ещё рыбный сочень принесла, очень вкусный, сама пекла. С поминок остался, – Зоя протянула ведьме пирог, – у нас бабушка на днях померла. Моя мать. Вчера схоронили. Помяни.

На этих словах Прасковья побледнела и без приглашения опустилась на лавку. Ведьма зыркнула на неё недовольно и стала внимательно рассматривать гостинцы. Сочень она поднесла к носу и долго принюхивалась к нему, с шумом втягивая ноздрями воздух.

– Покойником пахнет, – тихо и задумчиво произнесла Марфа, – мать-то сама померла, или помог кто?

– Сама! Старая уж была, два года лежмя лежала и померла вот! – быстро проговорила Зоя, и щёки её покрылись пунцовым румянцем.

– А пахнет так, как будто ей помог кто… – задумчиво проговорила ведьма.

Прасковья сидела ни жива ни мертва. Почувствовав, что всё тело ослабло и сознание вот-вот покинет её, она попросила у Марфы воды.

– Ишь ты какая, царевна-королевна, – проворчала Марфа, зачерпнула в чашку ключевой воды из ведра и поставила чашку перед Прасковьей, – привыкла, небось, к тому, что всё тебе на блюдечке достаётся? Вон и теперь мамка за тебя просит, а ты на лавке расселась, глазами хлопаешь.

Прасковья отпила воды, опустила голову, почувствовав, что её мутит от вида мерзкой ведьмы. Ей захотелось уйти отсюда как можно скорее, она встала с лавки и сделала несколько шагов по направлению к низкой двери.

– Сиди уж. Я гостинцы назад всё равно не отдам! – зло гаркнула Марфа, и Прасковья попятилась обратно к столу, укоризненно глядя на мать.

Откусив большой кусок рыбного сочня, ведьма прикрыла глаза от удовольствия и промычала что-то неразборчивое, повернув лицо к Зое.

– Чего говорите, не разберу? – прошептала Зоя, которая и сама уже была вне себя от страха.

– Вкусно, говорю, наготовила! – захохотала ведьма и засунула сразу полсочня себе в рот.

Прожевав, она вытерла губы рукавом своей замызганной рубахи. А потом взяла чашку, из которой пила Прасковья и залпом допила оставшуюся воду.

– Сплошная горечь после тебя, а не вода! Да и вид у тебя, девка, неважный. Ну, рассказывай! Больная ты, что ли? – спросила Марфа, грузно усаживаясь за стол напротив Прасковьи.

– Так кликуша она! Бес в неё вселился в Купальскую ночь, – тревожно зашептала Зоя, склонившись над столом, чтобы быть поближе к ведьме, – она, беспутная, в лес ходила. Там-то, видать, и случилось это. Кликает она теперь.

– Ты сама-то, девка, говорить умеешь? – усмехнулась Марфа, даже не взглянув на Зою.

– Умею, – угрюмо проговорила Прасковья.

– Тогда говори! Рассказывай сама, что с тобой случилось в лесу! А ты, мамаша, помолчи уже.

Марфа снова зло зыркнула сначала на Зою, потом на Прасковью, та вздрогнула и схватилась руками за лавку, словно боялась упасть.

– Я плохо помню, словно во сне было, – начала она, – помню, как с Машкой пошли в лес, как дошли до оврага с папоротниками. Помню, как Машка поскользнулась и упала в овраг. И всё, больше ничего не помню. Даже как из леса вышла – и то не помню.

– Косы распускали? Кресты с себя снимали? – насупившись, спросила Марфа.

– Конечно! Купальская ночь же! Как за цветком папоротника с крестом-то идти?

– Шёпот да шаги кругом в лесу тоже, наверное, слышала?

Прасковья кивнула, и взгляд ведьмы стал тёмным и строгим.

– Ой, дуры-дуры! Ночью в лес – простоволосые и без крестов! Пустоголовые дуры! Ты-то, мамаша, куда смотрела? Хоть бы предупредила её!

– Да кабы она меня слушала! – с досадой воскликнула Зоя. – Без спросу ускакала к речке, и ищи-свищи её!

Ведьма нахмурилась, лицо её стало напряжённым.

– И как часто кликает? – спросила она, повернувшись к Зое.

– Два раза уж принималась, – тяжело вздохнула женщина, – как сама не своя вдруг делается. Лицо чернеет, изо рта пена идет, тело в дугу сгибается. Страх да и только!

Марфа поднялась с лавки, подошла к Прасковье и обхватила своими пухлыми ладонями её лицо.

– Ну-ка глянь-ка мне в глаза, девка. Посмотреть я хочу на твоего беса, – сказала она.

Прасковья посмотрела в узкие, тёмные глаза ведьмы. Та неожиданно поднесла своё лицо так близко, что Прасковья почувствовала кислый запах её дыхания, и её снова замутило.

– Ничегошеньки не вижу в глазах. Ну-ка открой рот!

Прасковья послушно открыла рот. Марфа заглянула к ней в рот, и снова нахмурилась.

– Тоже нет. Давай там смотреть.

Прасковья непонимающе взглянула на неё.

– Где – там? – спросила она.

Марфа махнула рукой на её юбку и скомандовала.

– Ложись на лавку, юбку задирай!

Прасковья отпрянула ближе к матери, вцепилась в её плечо.

– Мам, я не дамся! Мам, прошу тебя, давай уйдем отсюда! – взмолилась она.

И тут ведьма громко захохотала.

– Всё понятно, там твой бес-то и спрятался. Боится!

Марфа снова тяжело опустилась на лавку, взяла трубку, набила её табаком и закурила. По комнате поплыл густой белый дым. Прасковья закашлялась, ей стало трудно дышать.

– Кашляй-кашляй, девка. Табак-то у меня непростой!

Ведьма смотрела на Прасковью, прищурившись.

– Марфа, скажите, что же нам делать-то? У Прасковьи свадьба скоро должна быть, жених у неё хороший. Как нам беса этого прогнать? Ведь жалко девку, совсем молодая она у меня!

Ведьма поднесла трубку ко рту, затянулась и выпустила дым в лицо Зое.

– Не бойся, мамаша. Дам я твоей девке колдовскую траву. Пропьет она её неделю, бес в ней подохнет и сам выйдет из неё.

– А как мы поймем, что он вышел? – спросила Зоя, теребя от волнения край своей кофты.

– Поймёте. Он выходит большим чёрным сгустком вонючей слизи, – снова захохотала старуха, увидев, какими испуганными глазами на неё уставились обе женщины.

Сунув в руки Зое пучок колдовской травы, ведьма скорее выпроводила их из избы.

– Устала я от вас. Уходите и не возвращайтесь больше, – сказала она и с грохотом захлопнула низкую дверь.

* * *

– Прося, милая, как же я жду нашу свадьбу! – прошептал Прасковье на ухо Алексей. – Старики будто против нас, мрут один за другим!

Девушка грустно улыбнулась, на её душе лежал огромный камень. Алексей ничего не знал о её припадках и об истинной причине бабушкиной смерти. Мать строго-настрого запретила Прасковье говорить ему о том, что она кликуша.

– Он тебя сразу же бросит, если узнает! Кликушу ни один нормальный мужик в жены не возьмет. Зачем нужна такая, когда кругом полно нормальных девок?

И Прасковья притворялась и врала. Она врала так умело, что у Алексея и в мыслях не было усомниться в том, что с любимой что-то не так.

Из-за внезапной кончины бабушки свадьбу перенесли, а потом Прасковья сказалась больной, чтобы поменьше встречаться с женихом. Но он приходил к ней почти каждый вечер, сидел возле кровати и держал её руку в своих горячих ладонях. А Прасковья считала минуты и гадала, когда же Алексей уйдет. Она каждый день пила мерзкие на вкус травы, которые ей дала ведьма Марфа, и ждала, что бес вот-вот выйдет из неё.

Зоя тоже переживала, что Алексей может увидеть внезапный приступ Прасковьи, поэтому через каждые пять минут заглядывала в комнату и поторапливала его:

– Ступай уже Алёшенька! Ей сил надо набираться. Больше свадьбу переносить нельзя – плохая примета!

Алексей послушно вставал и с тоской в глазах уходил домой.

– Ох и крепко он тебя любит! – как-то сказала Зоя, глядя в окно на удаляющуюся широкоплечую фигуру парня.

– Да, любит… – грустно вздохнула Прасковья. – Только толку-то? Вдруг этот бес из меня не выйдет никогда?

– Типун тебе на язык, Проська! – грозно проговорила мать. – Не болтай ерунду! Выйдет. И свадьбу сыграем, как порешили. И детей нарожаешь, как хотела. Будешь ты у меня самой счастливой!

Прасковья улыбнулась матери. И Зоя улыбнулась в ответ.

* * *

Всю неделю Прасковья, преодолевая отвращение, борясь со рвотными позывами, прилежно пила колдовские травы. Живот от них распухал и болел, иногда ей казалось, что кишки её скручиваются узлами. Почти каждый час она бегала в деревянный туалет за домом. Она сильно похудела и ослабла, но уверенность в том, что все эти мучения помогают изгнать беса, придавали девушке сил.

А на восьмой день припадок снова повторился. Матери не было дома, она ушла к соседке и заперла спящую Прасковью на замок.

– А то вдруг что! Всякие тут мимо ходят! Повешу замок – и ей, и мне спокойнее будет, – так сказала сама себе Зоя, запирая дверь.

И вот, спустя час после того, как мать ушла, Прасковья проснулась и почувствовала, что с её телом опять творится что-то неладное. Вначале она решила, что это бес из неё выходит, но потом руки и ноги снова скрутило судорогой. Она хотела встать с кровати, но не смогла, упала на пол и стала биться в страшных судорогах. А когда тело её обмякло и рухнуло на пол, Прасковья вдруг явственно ощутила, что она в своей оболочке лишняя, что кто-то чужой, более сильный, завладел её телом.

Какая-то неведомая сила подняла её на ноги, и Прасковья почувствовала, как её собственные руки принялись изо всех сил стучать по запертой двери. Она колотила без устали, царапала дверь ногтями, кусала зубами, вопила, словно одержимая и рычала, как раненый зверь. Очень хотелось остановиться, почувствовать своё тело, успокоиться. Но вместо этого Прасковья изо всех сил ударялась головой о стену.

– Открой дверь! Я убью тебя, жирная тварь! – закричала Прасковья против своей воли. – Вздумала травить меня своими жалкими травками? Ведьмишка поганая! Ничего у тебя не выйдет!

Прасковья обернулась, осмотрелась потемневшим взглядом и начала крушить собственный дом: стол перевернулся, посуда упала на пол и вдребезги разбилась, усыпав всё вокруг острыми осколками. Прасковья с ужасом смотрела на то, что творит бес, сидящий внутри неё, но сопротивляться ему она не могла, он забрал себе все силы. Она могла лишь подчиняться его воле.

* * *

Когда Зоя, наконец, вернулась от соседки, то громко вскрикнула, едва переступила через порог.

– Прасковья, что произошло? Что тут случилось? – закричала она.

– Не помогло, мам… Травы не помогли, – прошептала Прасковья.

Она лежала на полу и не могла заставить себя открыть глаза и посмотреть на мать, так ей было стыдно.

– Вот обманщица Марфа! Подлюка! Змея подколодная! Подарки захапала, а помочь не помогла! Ну я ей задам! – в сердцах закричала Зоя.

– Всё, мам, не видать мне свадьбы, – прошептала Прасковья, перебирая пальцами осколки разбитой посуды, которые так напоминали её разбившуюся жизнь.

– Я этого не допущу, Прося. Свадьба будет, и всё тут.

Голос матери прозвучал тихо, но твердо.

– Да кому я такая нужна? Кликуша… – всхлипнула Прасковья.

Зоя походила туда-сюда по комнате, шурша битыми стеклами, а потом схватила дочь за руку и потащила за собой из дома.

– Куда ты меня ведешь? – удивленно спросила Прасковья, убирая с лица выпавшие из косы волосы.

– Пойдем к Марфе, пусть отрабатывает наши гостинцы! У, ведьма хитрая! – зло прошипела Зоя, сжав кулаки.

* * *

– Не вышел, говоришь? – спросила Марфа и, прищурившись, взглянула на Прасковью.

– Не вышел, вот те крест! – яростно прошептала Зоя. – Что делать-то нам теперь? Свадьба на носу. Упустит девка счастье своё, что я с ней тогда делать буду?

Ведьма поднесла ко рту трубку, выпустила изо рта терпкий дым.

– Иди-ка ты к горным монахам, девка. Они смогут беса прогнать.

Зоя после этих слов оживилась, подошла поближе к Марфе, взяла ведьму за пухлую руку.

– Расскажи-ка, Марфа, что это за монахи и как они моей доченьке помочь смогут?

Ведьма высвободила свою руку, недовольно взглянула на Зою и, пригладив усы над верхней губой, заговорила:

– Это отшельники горные. Почти не едят, не спят, всё своему богу молятся, да над телесами опыты проводят. То к дереву себя привязывают, то в холодную воду окунают, то пальцы себе отрубают в знак истинности своей веры.

Прасковья, услышав это, вся напряглась от страха, и из глаз её на стол капнули две крупные слезинки.

– Так они поди там все полоумные? – округлив глаза прошептала Зоя.

– Может и полоумные, кто их разберёт, – усмехнулась Марфа, – да говорят, что бесов умело изгоняют.

Зоя посмотрела на дочь и пожала плечами.

– А что, Просенька, может попробуем, отправимся к монахам?

– Мамочка, я не хочу! – сквозь слёзы пролепетала в ответ напуганная девушка.

– А жить, как человек, ты хочешь? – воскликнула Зоя. – Жить-то хочешь? Тогда и не реви, а делай, как тебе мать говорит!

Зоя выпрямилась и прошлась по избе туда и обратно. Потом повернулась к Прасковье и сказала:

– Поехали, Прося, к монахам.

– Я тебе главное не сказала, – медленно проговорила Марфа, выпуская в воздух кольца табачного дыма, – монахи выгонять-то выгоняют бесов. Да только способы у них такие, что далеко не каждый от них живым уходит.

Зоя побледнела, а Прасковья выскочила из-за стола, упала перед матерью на колени и зарыдала в голос:

– Я не поеду, мамочка! Я не дамся!

Зоя обхватила руками свою рано поседевшую голову и застонала. Тяжело опустившись на лавку, она взглянула на ведьму вымученными глазами.

– Что же делать-то прикажешь? – отрешенно спросила она.

Ведьма потушила трубку, посмотрела на Прасковью, лежащую на полу и горестно всхлипывающую, и проговорила:

– Тогда пусть замуж выходит и беременеет поскорее. Бес в родах-то и выйдет из неё.

– Точно ли выйдет? – голос Зои прозвучал тоскливо и безнадежно.

– В родах-то такая натуга, что из некоторых собственный дух выходит, не то что уж бесовской! – захохотала ведьма.

Зоя подошла к дочери, помогла ей подняться с пола, а потом крепко обняла вздрагивающие плечи девушки. Марфа нетерпеливо поёрзала на лавке и махнула на них обеих рукой.

– Всё. Больше ничем вам помочь не могу, бабоньки. Собирайте свои слёзки с пола и ступайте-ка отсюдова. Надоели вы мне уже обе.

* * *

Через неделю Алексею и Прасковье сыграли свадьбу…

Глава 4

Роды

– Платье не жмёт, Просенька? В груди не давит?

Зоя суетилась, бегала вокруг дочери с красным от волнения лицом.

– Мам, успокойся. Не жмёт и не давит. Чего ты бегаешь, как ужаленная? – с улыбкой ответила Прасковья и взяла мать за руку, чтобы та остановилась.

– Да как мне не бегать-то? Сваты с минуты на минуту придут. Надо, чтобы всё по-хорошему было, честь по чести, – ответила Зоя, выглядывая через плечо дочери в окно, из которого виднелась дорога.

– И так всё хорошо, мам, – сказала Прасковья.

Она обняла мать за плечи и услышала, как та тихо всхлипывает.

– Прости, Просенька! Просто волнуюсь очень. Всё-таки не каждый день единственную дочь замуж выдаю! – Зоя вытерла глаза белым носовым платком. – Жаль, что отец не дожил до этого дня!

Прасковья подошла к окну, и лицо её засветилось счастьем. По дороге к их дому шёл Алексей со всей своей роднёй. Подружки Прасковьи, поджидающие сватов во дворе, оживились, щёки их раскраснелись. Жених был так красив, так высок и строен, что и у самой Прасковьи сердце забилось в груди отчаянно и сильно. Она судорожно вздохнула и прижала руки к груди.

– Помни, Прося, о чём мы сговорились. Не волнуйся, не переживай. А если всё же почувствуешь, что припадок начинается, беги из дома как можно скорее.

Прасковья обернулась к матери и кивнула.

– Я помню, мам, – тихо сказала она.

– Алексей не должен пока что знать о том, что ты кликуша, – Зоя вздохнула и поцеловала дочь в лоб. – Береги себя, моя доченька.

Прасковья обняла мать и почувствовала, что сама дрожит от волнения.

– Всё будет хорошо, Просенька! Всё будет хорошо, милая.

– Да, мамочка, – прошептала Прасковья.

Она села на табуретку, поставленную посреди кухни, расправила на груди складки светлого платья и закрыла глаза в ожидании.

* * *

Замужняя жизнь закрутила-завертела Прасковью в водовороте хлопот, дел и новых обязанностей. Поначалу она очень боялась, что припадок случится с ней в самый неподходящий момент, но дни шли за днями, а припадки больше не повторялись. В конце концов, Прасковья перестала думать о них и всецело сосредоточилась на своей новой роли жены.

После свадьбы молодожёны поселились в родовом доме Алексея. Свёкр был ласков и добр с молодой невесткой, а вот свекровь Акулина наоборот. С самого первого дня она изводила Прасковью своими придирками и многочисленными советами. Прасковья сначала молча глотала обиды, не смея перечить хозяйке дома, но потом каждый укор в её адрес стал больно ранить её, и однажды она не выдержала, резко огрызнулась на Акулину, когда та пробубнила ей под руку, что она, неумеха такая, неправильно щи варит.

– Что же вы, маменька, всё ругаете меня! Я не тонкая осинка, не сломлюсь! Вот как настрою Алексея против вас, будете знать, как пилить!

Женщина несколько мгновений молча смотрела на невестку, широко раскрыв от удивления глаза, а потом замахнулась и ударила её ладонью по щеке. Прасковья вскрикнула от звонкого удара, прижала руку к покрасневшему лицу.

– Посмеешь ли ещё дерзить мне, мерзавка? – прошипела Акулина на ухо Прасковье. – В своём доме будешь так себя вести. А в моем доме лучше молчи! Я тут хозяйка!

– Меня мама не била никогда! – обиженно воскликнула Прасковья.

– И зря!

Акулина страшно выпучила глаза, покраснела от ярости и вышла из кухни, задрав нос кверху.

– Коза старая! – зло прошептала Прасковья, оставшись одна.

Вечером, когда они с Алексеем уединись в своей спальне, Прасковья задёрнула шторку, отделяющую их комнату, и легла в постель рядом с мужем. Алексей притянул её к себе и стал страстно целовать.

– Поверить не могу, что ты моя жена, Прося! Большего счастья нельзя и представить! – прошептал он.

Прасковья отстранилась от него и нахмурилась.

– Давай сегодня просто ляжем спать, – сказала она.

– Что с тобой, душенька моя? Что случилось? – с беспокойством спросил Алексей, целуя молодую жену.

– Меня мама твоя не любит, Алёша, – грустно вздохнула Прасковья. – Я и так, и эдак стараюсь перед ней, но она всё только ругает меня. Тяжело мне в вашем доме жить. Как будто камень у меня на плечах постоянно лежит, и тянет он меня книзу. Тянет и тянет.

Алексей погладил Прасковью по голове.

– Мама у меня строгая, властная, это да… Ты потерпи, любимая. Вот ребёночка родим, она и отстанет от тебя, будет с внуком нянчиться. А там, глядишь, мы с отцом уж и дом для нас построим.

– Скорей бы… – грустно вздохнула Прасковья.

– Скоро-скоро, голубушка моя. Скоро-скоро всё будет…

Потом Алексей, шепча Прасковье на ухо любовные глупости, задрал кверху её ночнушку и, тяжело дыша, накрыл её своим телом. А Прасковья тоскливо смотрела через его плечо в белеющий потолок и ждала, когда Алексей обмякнет и уснёт, положив руки ей на грудь. Даже любовные услады ей были теперь не в радость. Она знала, что первое, что выскажет ей с утра свекровь, будет то, что они слишком громко скрипели кроватью ночью…

* * *

Зоя возвращалась домой, кутаясь в цветастый платок. Ветер на улице усилился и пробирал до самых костей. Зайдя в дом, она поёжилась и, наклонившись к печи, принялась бросать в неё поленья.

– Бррр… Холодно, будто осень уже! – тихо сказала она.

Увидев стоящую в дверях Прасковью, Зоя подпрыгнула от неожиданности.

– Просенька? Напугала до смерти! – воскликнула она с улыбкой. – Ты мамку решила навестить? Сейчас, милая, я печь растоплю да присяду с тобой.

Прасковья прошла в кухню и тоже поёжилась от холода. Плеснув в чайник воды из ведра, она поставила его на плиту и присела на лавку. Пока мать суетилась у печи, Прасковья молча смотрела на неё и на её губах играла лёгкая улыбка.

– Как твоё здоровье, доченька? Я за тебя каждую ночь молюсь, – сказала Зоя.

Подойдя к дочери, она погладила её по голове и звонко поцеловала в лоб.

– Всё у меня хорошо, мамочка! На здоровье, слава богу, не жалуюсь, – ответила Прасковья.

– Акулинка как? Все на тебя, поди, зубы точит?

– Ага, готова сожрать меня с потрохами моя свекровушка, – усмехнулась Прасковья.

Зоя покачала головой.

– Ох, доченька, как и помочь-то тебе – не знаю! Свекровки, они такие! У меня ещё хуже была – била меня как сидорову козу. Представляешь?

Зоя засмеялась, но её смех тут же стих. Внимательный взгляд дочери заставил её насторожиться.

– Мам, – тихо произнесла Прасковья, – я не просто так к тебе пришла. Я тебе весть принесла.

Зоя отошла от печи и повернулась к дочери.

– Говори, Просенька, что за весть?

Прасковья подошла к матери, обняла её и положила голову ей на плечо.

– В положении я, мам! – прошептала она.

Зоя удивлённо вскинула брови, прижала ладонь к губам.

– Услышал Господь мои молитвы! Просенька, умница моя! – проговорила она, крепко обняв дочь в ответ. – Значит, я скоро бабушкой стану? Ох, даже не верится!

– Я стану матерью, а ты – бабушкой! – радостно ответила Прасковья. – А ещё роды должны избавить меня… сама знаешь от чего.

Зоя закивала головой.

– Конечно, избавят, Прося, даже не сомневайся! Избавят, как пить дать! Всё будет хорошо. Ой, какая весть-то радостная!

Когда Прасковья ушла домой, Зоя села за стол и задумалась. Счастливая улыбка сошла с её губ, и лицо женщины потемнело, стало мрачным. Дурное предчувствие всколыхнуло её душу и осело внутри неприятным холодком. А что, если… Зоя потрясла головой, отгоняя от себя дурные мысли. Но смутное, нехорошее предчувствие нет-нет, да и возвращалось к ней снова.

* * *

Девять месяцев спустя

Прасковья сидела на лавке и, отложив в сторону рукоделие, гладила руками свой круглый, полный живот.

– Скоро свидимся с тобой, кровиночка моя. Если родишься мальчиком, то Егором тебя назову, а если девочкой, то Евдокией.

Ребёнок в ответ пнул Прасковью крошечными ножками под ребра. Ему уже было тесно в материнской утробе, но до родов было ещё несколько недель. Беременность Прасковьи проходила легко, ничто её не беспокоило, и она была счастлива, как никогда.

Свекровь, узнав о том, что скоро на свет появится долгожданный внук, умерила свой пыл и перестала придираться к молодой невестке, чему Прасковья была несказанно рада. Все пребывали в радостном ожидании, и только Зоя была сама не своя. Ей снились кошмары, она не находила себе места от волнения. Чем ближе были роды, тем сильнее она переживала, но дочери этого не показывала. Зачем её тревожить раньше времени? Припадков нет, и то хорошо.

Зоя вошла в комнату дочери как раз, когда та вслух примеряла имена для ребёнка.

– Евдокия? Хорошее имя, мне нравится! А с родителями Алексея вы сговорились насчёт имени? – спросила Зоя.

– Нет, свекровь всё равно мой выбор не одобрит, – вздохнула Прасковья, – а я считаю, что матери виднее, как ребёнка называть.

– Ну, родится, там разберётесь! Чего заранее придумывать?

Зоя села на лавку рядом с дочерью и осторожно приложила к животу свою ладонь.

– Пинается! – с улыбкой сказала она, глядя на дочь.

– Иногда так под ребра даёт, что не продохнуть! – засмеялась Прасковья.

Какое-то время женщины сидели молча, а потом Прасковья тихо прошептала матери.

– Мам, мне иногда так страшно становится. Вдруг в родах что-то не так пойдёт? Вдруг я умру? Вон, в прошлом году Катерина, соседка, в родах умерла. А ведь здоровая, крепкая была девка.

– Не помрёшь, Прося. Всё будет хорошо, – ответила Зоя, проглотив ком, подступивший к горлу.

– Всё равно страшно до жути! Страшно и одновременно радостно, вот как.

– Это потому что ты сейчас как бы стоишь перед закрытой калиткой. И не знаешь, что за жизнь тебя ждёт, когда эта калитка откроется. Рождение ребёнка многое меняет, новая жизнь за этой калиткой открывается. Вот и боязно тебе, доченька.

Зоя сама удивилась, как так у неё вышло складно сказать. Обычно она не мастерица была говорить. Но Прасковья как будто и правда успокоилась после её слов.

– Заболтала ты меня, дочка. А я ведь не болтать пришла, приданое для ребёночка принесла, – спохватившись, затараторила Зоя, – нашила, навязала ему на вырост. Пусть лежит.

Зоя протянула Прасковье куль с вещами для младенца, та прижала его к груди, улыбнулась.

– Спасибо тебе, мамочка, за всё. Успокоила ты меня.

У Зои защемило сердце. Она улыбнулась дочери через силу, и улыбка её вышла вымученной и кривой.

* * *

Той же ночью Прасковья проснулась от резкой боли в животе. Она села на кровати, испуганно прислушиваясь к собственным ощущениям.

– Что, Прося, началось, поди? – сонно спросил Алексей.

– Спи, Алёша, рано ещё. Просто живот тянет, – успокоила его Прасковья.

Она посмотрела в окно, за которым лил весенний дождь, и попыталась представить, что ребёнок родится сегодня. Они ещё и колыбель-то не подвесили.

– Нет-нет. Повитуха говорила, что ещё недели три ждать, – прошептала Прасковья себе под нос.

Но потом новая волна боли нахлынула на неё, и она, сжав зубы, тихо застонала, согнувшись, насколько позволил большой живот.

– Неужели и вправду уже началось? – взволнованно прошептала Прасковья.

Она приложила ладони к животу, как будто прикосновение могло унять боль. Боль и вправду стихла, Прасковья снова легла на подушку и уже почти заснула, но тут вдруг снова вся сжалась от боли, как будто невидимые нити туго стягивали её живот. У Прасковьи даже дух захватило от этого ощущения. Она потрясла Алексея за плечо, а когда он повернул к ней удивлённое лицо, прошептала:

– Началось! Беги за повитухой!

Алексей соскочил с кровати, торопливо оделся, разбудил родителей. Свекровь зажгла керосинки и занесла их в спальню молодых, поставила на комод рядом с кроватью.

– Не время ведь ещё для родов! – строго сказала Акулина, пристально всматриваясь в лицо Прасковьи, покрытое испариной.

– Так ведь ребёнка-то уже не остановишь, мама! – воскликнул Алексей, стоя в дверях.

– Алёша, маму мою ко мне позови, – слабым голосом попросила Прасковья.

Когда Алексей выскочил из дома, хлопнув дверью, Прасковья опустила голову на подушку. Всё перед её глазами потемнело и закружилось, она едва различала силуэты свёкра и свекрови. Нехорошее предчувствие закралось в душу, она не знала, каково это – рожать, но была уверена, что с ней что-то не так.

– Мама, – жалобно прошептала Прасковья, обращаясь к свекрови, – боюсь, что не справлюсь!

– Все справляются, а она не справится! – недовольно фыркнула Акулина.

Она нагнулась к растрёпанной голове невестки и процедила сквозь зубы:

– Смотри у меня, Прасковья! Если узнаю, что ребёнок не от Алексея, я вас обоих сгною – и тебя, и дитя твоё!

Прасковья сжала зубы от подступающей схватки, вцепилась в руку Акулины и застонала. А потом голова её запрокинулась, глаза закатились, и тело затряслось в судороге.

– Прасковья! Эй, Прасковья! – испуганно вскрикнула Акулина.

Побледнев от страха, женщина стала метаться по комнате, не зная, что делать, как помочь роженице. Схватив со стола кружку, она плеснула водой в лицо Прасковье, а потом принялась колотить её по щекам. Но Прасковья не приходила в себя, её лицо почернело, а на распухших губах выступила пена.

– Да что же это такое? Прасковья! Очнись, милая!

Акулина остановилась возле Прасковьи и схватилась руками за голову. И тут глаза Прасковьи открылись, она повернула к свекрови чёрное, распухшее лицо и прохрипела жутким голосом:

– Берегись, тварь!

И тут же новая судорога выгнула её тело дугой. Акулина закричала, решив, что невестка сейчас испустит дух. И в эту минуту в комнату забежала Зоя.

– Господи-боже! Просенька! – воскликнула она.

Подбежав к дочери, она перевернула её набок и, ухватив пальцами распухший язык, вынула его изо рта, навалившись на Прасковью всем телом. Алексей, не знающий, что происходит, услышал страшные крики матери, неуверенно заглянул в спальню и, увидев жену в таком состоянии, кинулся к её постели.

– Что с ней? – закричал он.

– Не знаю, – соврала Зоя, – я вошла, а она чёрная вся, задыхается.

Тут тело Прасковьи обмякло, мышцы расслабились. Зоя выпустила язык дочери и аккуратно прикрыла ей рот. Акулина стояла у стены ни жива ни мертва от пережитого страха.

– Она хоть живая? – тихо спросила она.

– Типун тебе на язык, Акулина! – строго сказала Зоя. – Конечно, живая! Дышит вон.

В дверь постучали, и все резко обернулись на звук. Алексей поднялся на ноги и пошёл открывать.

– Повитуха пришла, – тихо сказал он.

Зоя с тоской посмотрела на дочь, и отчаяние, которое она так долго прятала на дне души, внезапно выросло, заполнило её всю изнутри. Она всхлипнула, прижала ладонь к пересохшим губам.

– Ой-е-ей! Голубушки! Чего это у вас родильница-то лежит, ровно неживая? – спросила старая повитуха, подходя к Прасковье. – Чего стряслось?

– Приступ у неё какой-то случился, плохо ей стало, – ответила Акулина, отводя глаза в сторону.

Она решила, что это она виновата в том, что Прасковья потеряла сознание. Зря она ей так про ребёнка сказала. Потом бы разобрались, Алексея это дитя или нет. А теперь вот как умрёт невестка, и дитя нерождённое за собою утащит. Что тогда делать? Акулина себя всю жизнь за это будет винить. Женщина отошла от стены и с надеждой посмотрела на старую повитуху.

– Приступ! Какой ещё приступ? – строго рявкнула старуха. – И как теперь рожать будем?

Она обвела всех собравшихся строгим взглядом, тяжело вздохнула, закатала рукава и резким движением задрала вверх ночнушку Прасковьи.

Алексей густо покраснел, отвернулся к окну, а женщины внимательно наблюдали за движениями повитухи. Она согнула в коленях ноги Прасковьи и, сунув руку в родовые пути, начала что-то прощупывать. И чем глубже уходила внутрь её рука, тем глубже становилась складка между её бровями. Спустя несколько долгих минут повитуха вынула окровавленную руку и мрачно сказала:

– На хороший исход даже не надейтесь.

Глава 5

Семейный разлад

Прасковья с трудом открыла глаза и увидела перед собой мужа. Она вымученно улыбнулась, но Алексей был бледен, под глазами его залегли глубокие тени. Первые мгновения после пробуждения Прасковья пребывала в блаженном неведении – ей не сразу удалось понять, где она и что с ней произошло. Но потом она вспомнила последние секунды перед тем, как потеряла сознание. Она судорожно вздохнула и хотела встать, но не смогла – тело пронзила острая боль. Прасковья вскрикнула, закусила губу.

– Лежи, не вставай. – прошептал Алексей. – Нельзя тебе сейчас вставать. Роды были очень тяжёлыми.

– Но я ничего не помню, Алёша! – ответила Прасковья. – Ничегошеньки!

Она обвела тревожным взглядом спальню и снова взглянула на мужа.

– Где мой ребёнок? – всхлипнула она.

– Успокойся, Прося, – голос Алексея стал строгим, – успокойся и послушай, что я тебе скажу…

Он положил руки жене на плечи, чтобы хоть как-то успокоить её, но у Прасковьи от этого всё внутри налилось тяжестью.

– С тобой во время родов случился припадок, ты чуть не умерла, Прося, – сказал Алексей. – Ты вся чёрная лежала… Я так напугался! Да что там я! Мы все чуть со страху не померли, так ты была плоха. Повитуха сделала всё, что смогла. Она несколько часов кряду вытаскивала из тебя ребёнка. Он шёл неправильно, не мог сам выродиться и к тому же был весь обмотан пуповиной.

– Он жив? Ребёнок жив? – дрожащим голосом спросила Прасковья.

Ей было страшно смотреть на Алексея. Ей казалось, что на лице мужа и так уже всё написано, поэтому она смотрела в стенку, кусая губы и глотая слёзы.

– Ребёнок… – выдохнул Алексей. – Ребёнка твоя мать унесла к ведьме Марфе.

Прасковья резко повернулась к мужу, и он не выдержал, разрыдался, вытирая слёзы крепко сжатыми кулаками.

– Это мальчик, Прося. Наш первенец – мальчик! Всё, как я хотел. Но он так слаб, что ведьма и та махнула на него рукой. Она сказала, что он не жилец, Прося. Надежды у нас нет.

Прасковья сжала кулаки, и лицо её сделалось серым, точно превратилось в камень.

– Я должна быть с ним. Что бы ни случилось, я хочу быть рядом с ним, – яростно проговорила она.

– Нельзя, Прося. Ведьма не велела тебе ходить туда, – возразил Алексей, – да и силы тебе восстановить нужно, слаба ты.

– Я всё равно пойду, мало ли что ведьма Марфа велела! – упрямо сказала Прасковья и, сморщившись от боли, скинула ноги с кровати.

Алексей отошёл от неё и вдруг стукнул кулаками по комоду изо всех сил. Прасковья вздрогнула от неожиданности, уставилась непонимающе на мужа.

– Мне ведьма наказала тебя туда не пускать. Говорит, держи её, вяжи верёвками, если вздумает пойти. Нельзя! Так что не доводи до греха, не пущу тебя никуда, Прося, – мрачно сказал Алексей, а потом вышел из спальни.

Прасковья снова попыталась подняться с кровати, но у неё не вышло – голова кружилась, а ноги были слабые, как травинки. Одной ей до Марфы точно не дойти. Она ткнулась лицом в подушку и завыла хриплым голосом. Плач этот был таким страшным, каким может быть только плач матери по потерянному дитяти.

* * *

На следующий день к Прасковье пришла Зоя. Она крепко обняла дочь и поцеловала в макушку. На лице женщины застыла скорбь, которую она не могла скрыть, как ни пыталась.

– Мамочка… – сквозь слёзы взмолилась Прасковья. – Скажи правду, что с моим ребёнком? Ты была у Марфы? Что там? Мне здесь никто ничего не говорит. Якобы жалеют меня, а я ни есть, ни спать не могу от неизвестности этой. Даже если умер он, всё равно скажи. Хоть знать буду.

Зоя взяла дочь за обе руки.

– Жив сынок твой. Да только плох он, Просенька. Была я давеча у ведьмы. Лучше не надейся, что свидишься с ним. Помрёт, скорее всего, так Марфа сказала. Крепись.

Прасковья сжала зубы, отвернулась к стене и ничего не ответила матери.

– Бес твой не вышел, Прося, – тихо проговорила мать, боязливо оглядываясь и переживая, что кто-нибудь её услышит, – припадок может повториться в любой момент.

Прасковья махнула на неё рукой, давая понять, что не желает разговаривать об этом.

– Если почувствуешь, что скоро… – начала Зоя, но Прасковья её грубо перебила.

– Начнётся и начнётся. Мне уже без разницы! – закричала она. – Уходи, мама!

Уголки губ Зои поползли вниз. Она изо всех сил сжала кулаки, чтобы не разрыдаться. Слегка замешкавшись в дверном проёме, она тяжело вздохнула и вышла из комнаты.

* * *

Следующие две недели Прасковья прожила точно в кошмарном сне. Она почти не ела, плохо спала и целыми днями смотрела в одну точку перед собой. Грудь её была каменной, полной молока. Прасковья молча сносила и физическую, и душевную боль.

– Поревела бы она лучше, облегчила бы душу, – прошептала как-то Акулина Алексею, стоящему в коридоре, и в её словах послышался укор.

Но Алексей покачал головой.

– Хоть сейчас к ней не лезь, мама! Видишь же, тяжко ей, страдает она.

– Хороши страдания! Ни слезинки не проронила за всё время. Кто же так страдает-то? – проворчала Акулина.

Но поймав на себе хмурый взгляд сына, она замолчала и ушла в кухню. Алексей ещё долго смотрел на бледное лицо жены, но подойти к ней так и не смог. На душе у него была двойная тяжесть – первая из-за сына, а вторая из-за того, что сегодня днём на ферме бойкая доярка Катька уж больно яростно утешала его в тёмном углу, а он бесстыже мял руками её полную грудь.

В последнее время Алексей чувствовал себя таким несчастным и одиноким, но никто на это не обращал внимания, всем было дело только до Прасковьи. А пышногрудая Катька его пожалела, приласкала, и он не выдержал, окунулся в её тёплые объятия, как в омут.

«Я Катьку брошу. Вот поправится Прасковья, и сразу брошу!» – так пообещал сам себе Алексей, глядя на застывшее, сильно осунувшееся лицо жены.

* * *

Спустя три дня к Прасковье пришла ведьма Марфа. В руках у неё был зажат кулёк. Ведьма строго посмотрела на Прасковью, лежащую в кровати и строго сказала:

– Чего разлеглась? Держи!

Она протянула Прасковье кулёк, та взяла его, но побоялась поднять край тонкого платка, который прикрывал лицо ребёнка. Он не шевелился в одеяле, не кричал, и в душу ей закралось горькое чувство.

– Мёртвый? – тихо спросила Прасковья, и губы её задрожали.

– Угу, – буркнула в ответ Марфа, – хоронить тебе принесла.

Подойдя к комоду, она стала торопливо запихивать в рот оладьи, которые свекровь принесла Прасковье на завтрак.

Прасковью словно окатило ледяной водой. Она беззвучно открывала и закрывала рот, взгляд её блуждал по комнате. Ей казалось, что в тот момент вся она поломалась на части.

– Забери, – прошептала она, протянув кулёк с ребёнком обратно ведьме, – забери его. Я не могу. Я не могу…

Марфа удивлённо взглянула на Прасковью и проговорила с набитым ртом:

– Дай хоть доесть! Больно вкусные у свекрови твоей оладьи!

Прасковья снова прислонила к груди кулёк, и вдруг услышала из-под платка странный скрипящий звук, как будто скрипнуло несмазанное колесо у телеги. Она замерла, и тут внезапно кулёк зашевелился, а через пару секунд спальню огласил громкий плач младенца. Прасковья дрожащей рукой подняла платок, и увидела перед собой красное, сморщенное личико. Младенец надрывался от плача, а Прасковья смотрела на него и не верила своим глазам.

– К титьке его приложи, дурёха! Взглядом-то ребёнка не накормишь! – усмехнулась Марфа.

– Так нет уже молока. Сгорело, – растерянно проговорила Прасковья.

– Ты мне голову-то не морочь. Мать своё дитя без молока не оставит. Прикладывай к титьке, пойдёт молоко само.

Прасковья развязала тесёмку на ночнушке, оголила грудь и неумело поднесла младенца к пухлому коричневому соску. Ребёнок начал жадно сосать. И вскоре Прасковья почувствовала приятное покалывание в груди – молоко и вправду пришло. Она широко улыбнулась, склонила своё счастливое лицо к ребёнку и с наслаждением вдохнула нежный, сладкий запах. Внутри неё забурлил восторг. Прасковья запрокинула голову и громко рассмеялась счастью, обрушившемуся на неё.

– Щекотно как! Ох, щекотно! – воскликнула она, рассматривая личико сына.

А потом она снова склонилась к нему и принялась целовать.

– Егорка мой! Мальчик мой родименький! Кровинушка моя!

Марфе надоело смотреть на их нежности, и она направилась к выходу. Прасковья подняла голову и сказала ей:

– Спасибо тебе, Марфа! Спасибо, что выходила моего сыночка. Одного только не пойму – зачем же ты меня обманула? Я же чуть с ума не сошла, поверила, что умер мой сыночек! Зачем ты так со мной?

Ведьма медленно обернулась, и лицо её исказила скорбная усмешка.

– Привыкай, бабонька. Горести-то твои ещё только начинаются.

Тяжело вздохнув, Марфа вышла из комнаты, а Прасковья пожала плечами и, улыбнувшись, снова склонилась к сыну, который уже сладко спал, прижавшись щекой к её груди.

– Всё будет хорошо, Егорка! Мы живы, мы теперь с тобой вместе, это значит, что всё у нас будет хорошо, – прошептала Прасковья и поцеловала сына.

Она закрыла глаза и почувствовала себя по-настоящему счастливой. Но спустя несколько часов её хрупкое счастье разбилось вдребезги.

Акулина вернулась домой и, едва увидев на руках невестки ребёнка, так разволновалась, что тут же выхватила внука из рук Прасковьи и унесла к себе в комнату. Прасковья, с трудом поднявшись с кровати, попыталась забрать сына, но Акулина отталкивала её и не давала пройти к младенцу.

– Ты ещё слишком слаба! Лежи, поправляйся. Мальчику здоровая мать нужна, а не калека немощная! – кричала на весь дом Акулина.

– Я вам его не отдам! Это мой ребёнок! Мой!

Алексей метался от жены к матери и не знал, как успокоить обеих. А ещё он не знал, кто из них прав. Вроде бы Прасковью можно понять – она мать и должна сама заботиться об их новорождённом сыне, но ведь Акулина более опытная, она родная бабушка мальчику, она хочет как лучше. Прасковья-то ведь ещё и вправду не окрепла. Поэтому Алексей растерянно смотрел на кричащих друг на друга женщин, но был не в силах остановить ссору. Тишину в доме восстановил его отец.

– А ну молчать, бабы! – рявкнул он.

Женщины замолчали, посмотрели на него испуганно. Свёкр строго взглянул из-под густых, кустистых бровей на Прасковью, держащуюся за стенку и прижимающую руку к животу, и громко произнёс:

– Пока на ноги не встанешь, за внуком пусть бабка следит. Будет тебе его на кормёжку приносить. Посмотри на себя – тощая и бледная, как смерть! Как собралась за ребёнком днями и ночами ходить? Не кукла это тебе!

Прасковья опустила голову, из глаз её на пол закапали слёзы. Она с тоской взглянула на мальчика, который спал на кровати свекрови, и поплелась в свою комнату. Упав на кровать, Прасковья зарыдала в голос. Алексей сел рядом и попытался обнять её за плечи, но она вздрогнула, повернулась и принялась бить мужа по груди и по лицу.

– Ты мог защитить меня перед своими родителями! Ты мог отстоять нашего сына! Трус! Видеть тебя не могу! – зло прошипела Прасковья.

Алексей ничего не ответил разъярённой жене. Он вышел из комнаты, а потом и вовсе ушёл из дома. Им всем сейчас не до него, каждый снова занят своими собственными переживаниями. Только Катька всегда ему рада. У Катьки мягкий живот и толстые бока, и ей всегда есть дело до него. К Катьке-то он и направился. И угрызения совести уже совсем не мучили его.

* * *

Ещё около месяца Прасковья восстанавливала своё здоровье. Потихоньку она возвращалась к своей привычной жизни и к домашним обязанностям. Вот только ребёнка ей возвращать никто не спешил. Свекровь приносила его несколько раз в день на кормление, а всё остальное время он был с ней.

Самым обидным для Прасковьи было то, что родители Алексея, не считаясь с её мнением, сами выбрали имя ребёнку. Прасковья мечтала назвать сына Егором, но они, не спросив её, дали ему имя Фёдор, в честь деда Алексея.

Когда Прасковью навещала мать, она плакала, уткнувшись ей в плечо.

– Я не могу так больше, мам!

Зоя гладила дочь по голове, по спине, по плечам, и шептала ей на ухо слова утешения.

– Доченька, милая, потерпи. Всё непременно наладится!

– Ничего не наладится, мам! Феденька уже к ней больше, чем ко мне, тянется. Скоро её мамой станет звать! Какая я несчастная, мам! Какая же я несчастная!

Сама Зоя нянчилась с внуком под зорким присмотром Акулины. Однажды она не выдержала и сказала ей:

– Хватит уже изводить мою дочь, Акулина! Отдай ей ребёнка. Она мать! Пусть сама его воспитывает.

– Она его выродить-то не смогла, а ты про воспитание говоришь! Никудышная мать вышла из твоей Прасковьи!

– А из тебя, старухи, неужто хорошая выйдет? – язвительно спросила Зоя, прижимая к груди спящего мальчика.

– Ой, сватья! – ехидно ухмыльнулась Акулина. – Уж я как-нибудь сама разберусь, кто в моем доме будет за дитём следить!

– Хороша мать! Вырастила сыночка, который от живой жены к потаскухе Катьке по ночам бегает. Всё село уж знает! – не унималась Зоя.

Акулина всплеснула руками и рассмеялась.

– И пусть бегает. От такой немощной жены только и остаётся, что бегать!

– Ах ты, змея подколодная! – выдохнула Зоя.

– Уж какая есть.

Акулина выхватила из рук Зои внука и вышла из спальни. Зоя прижала ладони к пульсирующим вискам. Снова на душе у неё было тяжело и темно, а это значит, что не к добру всё идёт. Ох, не к добру…

* * *

Прасковья всё чаще бывала у матери. В доме мужа ей было не по себе. Свекровь её избегала, маленького Фёдора к ней не подпускала. С Алексеем у них отношения вконец разладились, поэтому ей было спокойнее в своём родном доме.

Однажды она засиделась у матери допоздна и возвращалась домой по темноте. Пронизывающий осенний ветер и противная морось заставляли её ёжиться от холода и плотнее кутаться в платок. Извилистые улочки села были безлюдны и тонули в сером тумане. Прасковья вдыхала влажный воздух и думала, что вся её жизнь превратилась вот в такую беспросветную, мрачную и холодную осень.

Внезапно дорогу ей преградила высокая тёмная фигура. Человек замер неподвижно посреди дороги, Прасковья не могла разглядеть его лица, поэтому остановилась, тревожно оглядываясь по сторонам.

– Эй, ты кто? – крикнула она тонким голосом.

Человек склонил голову, а потом скрылся в придорожных кустах, исчез также загадочно, как и появился. Прасковья побежала к дому, дрожа от страха. Лишь оказавшись в тёмных сенях, она перевела дух, отдышалась. Дома она окончательно успокоилась и решила никому рассказывать об этом странном происшествии. Но спала она неспокойно, её мучили кошмары. Она металась по кровати, стонала и толкала Алексея в бока так, что он не выдержал и ушёл под утро спать на кухню, лёг там на лавке, свесив ноги. Но уснуть в неудобной позе у него не получалось. Поворочавшись, Алексей сел на лавке и закурил.

– Лучше бы к Катьке ушёл!.. – прошептал он. – Та хоть не выпинывает с кровати, наоборот, ютится на самом краю, чтоб мне хорошо спалось. Вот бабы! Пока не в жёнах ходят, все хорошие, добрые да ласковые, а как женишься на них, так сразу в волчиц лютых превращаются!

За стенкой послышался плач Феденьки, а потом Алексей услышал голос матери, она пела внуку колыбельную песню, чтоб тот скорей уснул.

«Хорошо, однако, Прося устроилась! Спит, как барыня, пока мать по полночи ребёнка качает!» – подумал он и осуждающе покачал головой.

И тут в спальне Прасковьи послышался глухой стук, словно что-то упало на пол. Алексей поднялся, заглянул к жене и округлил глаза от изумления. Прасковья лежала на полу, тело её выгнулось дугой, голова запрокинулась назад. Лицо её почернело, распухло, и вся она затряслась так сильно, что голова застучала об пол.

– Мать, отец! Сюда! С Прасковьей опять что-то неладное творится! – что есть сил закричал Алексей, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

Он попытался поднять Прасковью, но не смог – тело жены налилось неподъемной тяжестью.

– Прося! – закричал Алексей. – Да чего с тобой такое-то?

Он несколько раз ударил жену по щекам, но она не приходила в себя. Когда в комнату вошли встревоженные родители, Алексей вскочил на ноги и всплеснул руками.

– Что делать-то? Отец, мать, может, хоть вы ей поможете?

Акулина подошла к Прасковье, склонилась над ней, и в это время Прасковья обмякла на полу и что-то зашептала себе под нос.

– Всё ясно с твоей женой, Алёша. Так я и думала, что она у тебя никудышная! – зло проговорила Акулина.

Алексей непонимающе уставился на мать. Акулина взглянула на него и проговорила чуть тише:

– Чего вылупился? Кликуша она! Бес в ней сидит. Хорошо, что я ребёнка у неё забрала. Как чувствовала!

– Что ты такое говоришь, мама? – воскликнул Алексей. – Какой ещё бес? Это у неё после родов, наверное, не прошло. Болезнь у неё, поди, какая? К врачу ей надо!

– Глупый ты, Алёшка! Врачи бесов-то не выгоняют. Ей к горным монахам надо, вот они ей помогут.

Алексей топнул ногой, замахал на мать руками, подошёл к Прасковье и поднял её на руки. Положив жену на кровать, он прошептал матери:

– Веришь в какие-то бабкины байки!

И тут комнату огласил громкий вопль – Прасковья села на кровати, вытянула перед собой длинные чёрные руки и, страшно выпучив потемневшие глаза, закричала хриплым голосом.

– Вот и пришёл твой час, старая тупая овца!

Она сползла с кровати и в два прыжка преодолела расстояние, отделяющее её от Акулины. Повалив свекровь на пол, Прасковья зарычала и впилась в её шею зубами. Первым на помощь Акулине пришёл муж. Он схватил Прасковью за длинную косу и попытался оторвать от Акулины. Та отбивалась, яростно рычала и не разжимала зубов. Алексей суетился возле них, бегал туда и сюда, не зная, с какой стороны подступиться к Прасковье.

– Отпусти её, полоумная! – заорал во весь голос на Прасковью свёкр.

Он схватил её за шею, но она продолжала рвать зубами плоть Акулины. По полу потекла алая кровь, Акулина страшно захрипела, вцепившись ногтями в спину невестки. Алексей, не в силах вынести страданий матери, схватил табурет и с силой ударил им Прасковью по голове. Тело её обмякло, она повалилась на Акулину и, наконец, замерла неподвижно на полу.

– Я ведь не убил её? – испуганно спросил Алексей.

– Да лучше бы убил, тварь такую! – в сердцах ответил отец.

Он наклонился к Акулине, зажал ладонью рану на её шее и снова закричал:

– Чего ты, Лёша, как истукан стоишь? Вяжи эту тварь и беги скорее за лекарем! Помрёт ведь мамка наша!

Отец горестно всхлипнул, а Алексей взял старый ремень, связал им Прасковье руки и, накинув фуфайку, со всех ног побежал за помощью.

* * *

Следующим утром Прасковью против её воли повезли к горным монахам…

Глава 6

Обитель горных монахов

Год спустя

Прасковья куталась в шаль, сидя в открытой повозке. Алексей смотрел на жену и не узнавал в её худом, бледном лице ту прежнюю красавицу, которая вскружила ему голову своим бойким характером и озорным нравом. Перед ним сидела измождённая, уставшая от жизни женщина, поседевшая раньше времени. Куда исчезла смешливая, озорная хохотушка Прося? Видно, не сладко ей приходилось весь этот год, который она провела в обители горных монахов. Казалось, вместе с бесом они изгнали из Прасковьи её естество.

За год Алексей сильно истосковался по жене, понял, что любит всем сердцем. Глупая и недалёкая Катька ему быстро надоела, приелась, как всё доступное. А Прасковья, наоборот, на расстоянии стала казаться ему загадочной и притягательной. Алексей снова стал бредить по жене ночами, шептал во сне её имя, отсчитывал дни до их встречи, как тогда, когда ещё только ходил в женихах.

И вот, приехав за ней в монастырь, он ждал у каменной стены, рассчитывая на то, что Прасковья тоже истосковалась и будет рада его видеть. Но когда она вышла, сгорбленная, постаревшая за этот год на добрый десяток лет, лицо Алексея переменилось. Вместо радости на нём застыла растерянность. Взяв себя в руки, Алексей всё же обнял жену за плечи и проговорил:

– Ну здравствуй, Прасковья!

Она ничего не ответила ему, торопливо отстранилась и пошла вперёд, к повозке, озираясь по сторонам, как будто боялась, что из-за массивных камней кто-то выскочит и преградит ей путь. Алексей торопливо пошёл следом за женой.

Всю долгую дорогу домой он пытался заговорить с Прасковьей, но она не отвечала и никак не реагировала на его рассказы. Лицо её было неизменно суровым и напряжённым, в углах губ и на лбу пролегли глубокие морщины, которых раньше не было. Она не ответила ни на один вопрос Алексея, всё время отворачивалась от него и плотнее сжимала губы. Иногда всё же она странно смотрела в его лицо, но в её чужом, незнакомом взгляде не было ни капли любви, Алексей видел только холод, страх и отчуждение.

Когда они добрались до дома, на пороге их встретила свекровь с Феденькой на руках. Прасковья не ответила на приветствие Акулины и даже не взглянула на неё. Она поднесла руки к мальчику, и глаза её наполнились слезами. Но Феденька, не узнав мать после долгой разлуки, испугался, вцепился в Акулину и громко заплакал. Губы у Прасковьи задрожали, и она молча, без единого слова, вошла в дом, прошла через кухню сразу в спальню и повалилась на кровать.

Спустя какое-то время к ней подошёл Алексей. Он сел рядом и стал молча гладить её тусклые, давно не чёсанные волосы. Прасковья не оттолкнула его, просто лежала, уткнувшись лицом в стенку, и молчала.

* * *

Возможно, время не лечит боль, но оно облегчает её, отодвигает в дальние уголки памяти. Мало-помалу Прасковья обжилась дома, заговорила с родными, а иногда они замечали лёгкую улыбку, озаряющую на миг её бледное лицо. Прасковья изо всех сил пыталась сблизиться с сыном, но мальчик всё равно считал своей матерью Акулину.

К Алексею Прасковья стала относиться с добротой, иногда вечером, погасив в спальне свет, они долго разговаривали о чём-нибудь, и тогда казалось, что любовь вернулась в их союз. Но Прасковья по-прежнему не подпускала к себе мужа. Он то и дело тянулся, чтобы поцеловать её, обнимал, гладил по спине, но она всегда отстранялась от него.

Однажды Алексей не выдержал, повалил Прасковью на кровать и задрал ей ночнушку, страстно целуя в шею. Он думал, что тем самым пробудит страсть и чувства, уснувшие в жене, но не тут-то было. Прасковья подняла такой дикий крик, что все в доме переполошились, Феденька в соседней комнате проснулся и заплакал.

– Не подходи! Не трожь! – прошипела Прасковья, дико сверкая глазами.

Она оттолкнула Алексея и расправила ночнушку.

– Да что с тобой, Прося? – в сердцах воскликнул Алексей. – За что ты меня всё мучаешь? За Катьку? Так я её давным-давно бросил и забыл. Подумаешь, ну ошибся по молодости, с кем не бывает? Пока тебя не было, я хранил верность, вот те крест! Любая жена на твоём месте уже давно бы всё простила.

Прасковья молчала, сжав зубы, и неотрывно смотрела в стену.

– Прося… – прошептал Алексей и, встав на колени, осторожно обнял жену за ноги. – Ну прости ты меня!

– Давно простила, – тихо сказала Прасковья, – просто не трогай меня пока, Алёша.

Она посмотрела Алексею в глаза, и он кивнул, отошёл в сторону.

– Хорошо. Буду ждать столько, сколько прикажешь.

Тяжело вздохнув, он добавил чуть тише:

– Люблю я тебя, Прасковья.

* * *

Шли дни. Небо над головой Прасковьи кружилось, темнело и светлело, меняло и смешивало цвета. Всё постепенно вставало на круги своя, вот только сама она не могла стать прежней. Прасковья безвозвратно изменилась после года, проведённого в обители монахов. Она так никому и не рассказала, через что ей пришлось там пройти, но до сих пор по ночам она просыпалась с криком и в холодном поту от мучивших её ночных кошмаров.

Прасковья заново училась радоваться жизни и её обыденным событиям. Она устроилась работать на скотный двор и работала за троих, чтобы проводить дома как можно меньше времени. Феденька по-прежнему относился к ней настороженно, а Алексей одолевал своим вниманием – и то, и другое ей было в тягость. Поэтому она уходила из дома ни свет ни заря, а возвращалась уже затемно. Работа успокаивала её, приносила радость. А ещё Прасковья быстро уяснила для себя, что чем тяжелее работа, тем крепче сон. Поэтому она старалась хорошенько вымотаться за день, чтобы ночью не видеть снов.

Однажды по дороге домой Прасковья остановилась и засмотрелась на звёзды. Они светили ярко, рассыпавшись по чёрному небу сверкающими бусинами. Прасковья стояла, задрав голову кверху. Раньше они с подругами загадывали желания, увидев падающую звезду. А теперь? Какое желание ей загадать? Она уже и желать-то разучилась…

Прасковья грустно усмехнулась, а потом услышала рядом с собой шорох – как будто кто-то пробирался к ней сквозь кусты. Прасковья оглянулась по сторонам и крикнула в темноту:

– Кто тут ходит?

Никто не откликнулся на её зов. Тогда она отошла с тропки, прижалась к осине и спряталась за её серым стволом. Осина шелестела листьями при каждом, даже самом лёгком дуновении ветра, ветки хрустели. Казалось, что она что-то тревожно шепчет Прасковье. Притаившись, Прасковья всматривалась в темноту. И вот из густых зарослей на тропинку, где она только что стояла, кто-то вышел. Массивная, тёмная фигура остановилась, замерла на месте, оглядываясь по сторонам. Прасковья округлила глаза от испуга, зажала рот ладонью. А великан в это время с шумом втянул в себя воздух, словно принюхивался.

– Господи, это ещё что за чудище? – прошептала Прасковья одними губами.

Великан сделал несколько шагов в её сторону, и она сильнее прижалась к осине, мечтая, чтобы её тело срослось с серым стволом дерева, стало невидимым. Великан замер, громко сопя, а потом развернулся и снова скрылся в кустах. Еле живая от страха, Прасковья бросилась бежать к дому с отчаянно бьющимся в груди сердцем.

* * *

– Мамочка, оно ходит за мной.

– О чём ты, дочка?

Прасковья сидела за столом напротив матери. Перед ней стояла маленькая керосинка, её огонёк проливал мерцающий мягкий свет на лица обеих женщин.

– Кто за тобой ходит, Просенька? – снова спросила мать, положив свои руки на ладони дочери.

Прасковья тоскливо взглянула на мать.

– Не знаю… Что-то чёрное, большое. Может, это бес мой, а может, само зло. Мне так страшно, мамочка!

– Да может, померещилось тебе? Может, пьяница-забулдыга какой тебя в ночи напугал? Много у нас тут таких: ходят, шатаются, иногда ещё и песни горланят. Так что не выдумывай!

– Не пьяница это был, мама. И не человек вовсе. Чудище это было – огромное, чёрное, страшное.

– Ох, Просенька! Ну что за напасть! Какое чудище в селе? Мерещится тебе это. Как пить дать, мерещится!

Зоя тяжело вздохнула.

– Домой-то не собираешься? – настороженно спросила она.

– Не хочу домой, мамочка. Можно у тебя ещё немного посижу?

Прасковья вопросительно взглянула на мать, и та усмехнулась.

– Это тоже твой дом, Прося. Разве я посмею хоть когда-нибудь тебя прогнать отсюда?

Какое-то время женщины молчали, а потом Зоя тихо проговорила, глядя в окно, за которым синие сумерки незаметно превратились в чёрную тьму:

– С тех пор, как ты вернулась, Прося, я всё время спрашиваю себя: ты ли это? Почему ты такая стала? Ты ведь у меня была совсем другой – шумной, озорной, звонкой. А сейчас ты словно старуха. Ходишь еле-еле, говоришь тихим голосом. Даже глаза, и те потухли.

Прасковья сидела за столом неподвижно и слушала мать, сгорбив плечи и низко опустив голову.

– Ты такой вернулась от монахов, – Зоя прижала ладони к горящим щекам и заговорила тише, – я и спросить тебя про этот монастырь боюсь и не спросить-то тоже не могу.

В кухне повисло молчание. В растопленной печи потрескивали дрова, огонёк керосинки освещал лица женщин жёлтым светом. Прасковье было уютно здесь, в родном доме, рядом с матерью, в тёплой кухне. И этот уют открывал сердце и располагал к откровенности. И она заговорила – быстро-быстро, словно боялась передумать.

– Когда Алексей привёз меня обитель, меня сразу же переодели в жёсткую мешковину, дали в руки Библию и заперли в тесной холодной келье на неделю без еды. Давали выпить раз в день лишь несколько глотков воды.

Тамошний главный монах, весь седой и очень старый, приходил по три раза в день и проверял, сколько страниц Библии я прочла. Если мною было прочитано меньше положенного, то монахи, которые подчинялись ему, ставили меня коленями на горох или били розгой по спине. Я к концу недели уже так ослабла от голода, что ничего не видела, перед глазами стояла сплошная муть. А старик мне твердил, что это бес мне глаза застилает. Приходилось терпеть побои каждый день. Я всерьёз думала, что я умру от боли и голода.

Потом меня начали кормить: каждый день утром и вечером выдавали тарелку пресной каши. Иногда она была такой сухой, что в горло не лезла. За то, что я не могла съесть эту кашу, меня тоже наказывали – били по губам. Старик убеждал, что так надо, что это бес во мне противится есть простую, скромную пищу.

Из тесной кельи меня не выпускали, а мне так хотелось подышать хоть немного свежим воздухом. Я не мылась, нужду справляла в маленькую дыру в углу кельи, спала на соломе, брошенной на пол. Я чувствовала себя свиньёй, запертой в пропахшем мочой хлеву. Целыми днями и по полночи я должна была читать Библию. Это было моё единственное занятие на протяжении многих месяцев – читать Библию и пересказывать её старику-монаху.

Иногда мне казалось, что я сошла с ума. По ночам я смотрела на голую каменную стену, и мне казалось, что узоры на камнях движутся, переплетаются между собой, превращаются в живые фигуры. Не знаю, как я там не чокнулась!

Ещё одна пытка – это холод. Я постоянно мёрзла. Когда холод стал невыносимым, мне выдали тулуп и валенки. Зимой келья покрывалась инеем, и я не могла листать страницы Библии: пальцы так сильно замерзали, что переставали шевелиться. Я не могла спать от холода. Старик кричал, что меня должна согревать вера, но единственное, что согревало меня в те дни – эта противная постная каша. Тогда я съедала всё до последней крошки, потому что кашу приносили горячей.

Так прошло несколько месяцев моего заточения, я прочитала Библию не один десяток раз и думала, что на этом моё мучение закончится, меня отправят домой, и я наконец-то увижу своего сыночка. Но не тут-то было! Однажды в келью пришёл старый монах и сказал, что пора приступать к обряду изгнания. Я-то ведь всеми мыслями и мечтами была уже дома, поэтому меня страшно разозлили слова старика. Увидев моё разгневанное лицо, он сказал остальным монахам:

– Начнём с воды. Вон он, бес-то, показал себя! Вначале его остудить нужно.

Итак, сначала беса из меня решили изгонять водой. Меня вывели из кельи на улицу, и один из монахов стал стаскивать с меня рубаху. Я закричала, сопротивляясь этому унижению, но меня тут же со всех сторон схватили сильные руки, и уже через несколько секунд я стояла перед множеством мужчин совершенно голая. Как же мне было стыдно и страшно в тот момент, мамочка!

Меня посадили в огромную бочку, доверху наполненную водой, и накрыли сверху крышкой, оставив лишь небольшую полоску воздуха. Ноги выпрямить было невозможно – крышка не позволяла, но и присесть на корточки тоже было нельзя – голова уходила под воду. Так, в полусогнутом виде, по шею в воде, я провела в этой бочке несколько суток. Несколько раз засыпала от усталости, уходила с головой под воду.

Монах, охраняющий меня, тут же доставал меня из воды и приводил в чувство, колотя ладонью по щекам. А потом он снова накрывал меня крышкой. Невозможно объяснить, мамочка, каково это было. Каждая секунда, проведённая в бочке, тянулась для меня, словно целая вечность.

Я не знаю, сколько времени я провела в таком ужасном заключении и не помню сам момент освобождения. Очнулась я уже в келье. Через несколько дней пришёл старик и сказал, что бес мой упрям, не хочет выходить. И что, видать, сама я его отпускать не желаю.

– Будем изгонять твоего беса огнём. Готовься.

Я боялась представить, что со мной будут делать в следующий раз, и не знала, как готовиться. Я молилась, чтобы меня пожалели и отпустили домой. Но через несколько дней меня вывели на улицу и, раздев, привязали к столбу. Мне снова захотелось провалиться под землю, но, увидев в руках монахов горящие факелы, я страшно испугалась, забыла про свой стыд и стала просить мужчин пощадить меня. Но меня, как обычно, никто не слушал, словно я была пустым местом.

Ты не представляешь, мамочка, как мне было страшно! Я заглядывала в их лица, я плакала и молила сжалиться надо мной. Но никто из них не замечал моих чувств. Они все видели лишь беса, сидящего во мне. Монахи безжалостно опаляли мою кожу огнём, выкрикивая слова молитв так яростно, что, казалось, это не молитвы, а страшные проклятья. Я кричала от боли, несколько раз теряла сознание. Старик молча наблюдал за этой пыткой и лишь торжественно произносил время от времени, что это всё – мой бес, и что благодатный огонь уничтожит его.

Но бес из меня не вышел и в этот раз. На моем теле остались страшные ожоги, они навсегда будут со мной, как жуткое напоминание о монастыре.

После пытки огнём я долго приходила в себя. На следующий день у меня начался жар, и несколько дней я провела в лихорадке. Я лежала на полу и не могла согреться, всю меня трясло. Тело, покрывшееся волдырями от ожогов, разрывала невыносимая боль. Мне хотелось содрать с себя кожу, но я не могла к ней даже прикоснуться. За мной никто не ухаживал, я бредила, не понимая, жива я или умерла, сплю я или бодрствую. Когда однажды, преодолев эту тяжёлую мглу, я открыла глаза и увидела перед собой старика-монаха, я стала молить у него о помощи. Но он сказал, что не может помогать бесноватой, что это то же самое, что помогать самому бесу.

Не знаю, мамочка, как я выжила… Когда я приготовилась к смерти и мысленно попрощалась и с тобой, и с Феденькой, мне вдруг стало лучше, лихорадка отступила, меня перестало трясти, боль ушла. Но я долго ещё не могла встать на ноги: они подкашивались от слабости, и я падала.

После всего пережитого у меня было такое состояние, как будто мне уже всё равно, что будет со мной дальше. Я перестала реагировать на противного старика-монаха, не говорила с ним и не смотрела на него, когда он приходил. В те дни даже мысли покинули мою несчастную голову. Я как будто уже не соображала, кто я и где нахожусь. Вокруг была пустота, и во мне самой была пустота.

Тогда по приказу старика меня вынесли из кельи, снова раздели и положили на жёсткий бревенчатый выступ. Знаешь, мамочка, мне было уже даже не стыдно за свою наготу. Я знала, что, как ни моли о помощи, никто из этих нелюдей в монашеских одеждах мне не поможет. Они скорее убьют меня, чтобы уничтожить беса, на котором все они помешались. Поэтому я безвольно лежала на жёстких, шершавых брёвнах и смотрела в серое небо.

Я не могла понять, какое сейчас время года, не могла определить, холодно мне или жарко. Я ничего не соображала, ничего… Старик закричал что-то надо мной громким голосом, я не смогла разобрать его слов. Но когда один из монахов взобрался на выступ, скинул своё облачение и лёг на меня сверху как мужчина, я закричала и из последних своих жалких сил принялась колотить его по груди и по рукам. Остальные монахи схватили меня за руки и связали их над головой. То же самое сделали с ногами – их привязали к брёвнам, и я не могла пошевелиться.

– Вот он где, её бес! Где ж ему ещё быть! Более тёплого места он бы не нашёл! – зло проговорил старик и махнул рукой монаху, чтобы он продолжал выполнять своё грязное дело.

Ты, наверное, подумала, что через самые страшные муки я уже прошла, мамочка? Нет, самые страшные муки начались для меня именно в тот момент. Беса из меня стали изгонять мужской плотью.

– Ох и сильно бес в неё вцепился. Не выходит! – закричал старик, после того, как первый монах встал с меня и надел свои одежды.

Старик кивнул, и на меня лёг второй монах. На смену ему пришёл третий, а потом четвёртый… Знаешь, о чём я молилась в те минуты, мамочка? О смерти! Я хотела умереть прямо здесь и сейчас, под очередным насильником, стирающим в кровь моё нутро! Сколько их было? Десять? Двадцать? Я не знаю…

Один раз меня вырвало, но даже это не остановило старика – он приказал окатить меня ледяной водой и отправил очередного монаха изгонять из меня беса. Когда из меня хлынула кровь, старик махнул рукой – мои насильники встали рядами за его спиной, склонили головы и начали вслух читать молитву. Потом старик подошёл ко мне, впервые за всё это время прикоснулся своей сморщенной рукой к моему лбу и сказал:

– Вот и всё, Прасковья, теперь ты чиста. Твой бес вышел из тебя.

К тому времени я потеряла много крови, поэтому не смогла ничего ответить. На самом деле, мне хотелось плюнуть мерзкому старику в лицо, но мои глаза закрылись, и я погрузилась в забытьё.

Я очнулась в келье. Но это была совсем другая келья – она была похожа на просторную комнату: внутри были и стол, и лавка. Я лежала уже не на полу, а на деревянной скамье, а под головой я нащупала мягкую подушку. Увидев, что я очнулась, старик подошёл ко мне.

– Не бойся, Прасковья, всё позади. Ты идёшь на поправку, и мы уже отправили весточку твоим родным. Скоро они заберут тебя из монастыря.

Я облегчённо вздохнула, но ничего не ответила монаху. Он сел возле меня на табурет и взял мою руку в свои ладони.

– Я восхищаюсь тобой, Прасковья, – сказал он, и я впервые увидела в его глазах чувство сострадания, – ты невероятно сильна и телом, и духом! Мало кто может вынести изгнание беса и остаться в живых. А ты всё вынесла, не сдалась. Ты героиня, Прасковья, сильная, терпеливая. Молись, наполняй сердце верой, тогда никакой бес будет не страшен.

Старик поцеловал меня в лоб три раза.

– Я даже не знаю, как вас зовут! – охрипшим голосом сказала я.

– Старец Варфоломей, – ответил он.

Он смотрел на меня с восхищением, а я вместо облегчения чувствовала огромную тяжесть на душе. Я была раздавлена, искалечена, унижена, облита грязью с ног до головы. Поэтому даже то, что бес изгнан, не делало меня счастливой.

– Спасибо вам за всё, старец Варфоломей, – через силу выдавила я из себя.

Улыбка осветила его лицо. А я ведь думала, что он всегда суров и безжалостен! Но он оказался обычным стариком и смотрел на меня с добротой. Это было так дико после всего того, что он сотворил со мной!

Ох, мамочка, знала бы ты, как мне в тот момент хотелось схватить его тонкую морщинистую шейку руками и душить, душить, душить его! Но я была так слаба, что не смогла бы даже встать с постели.

– Простите меня, но я ещё чувствую слабость. Я, пожалуй, посплю, – сказала я старцу Варфоломею и отвернулась к стене, чтобы он не видел моих злых слёз.

Вот и всё, мамочка. Вот и всё…

Через несколько дней меня забрал Алексей.

* * *

Зоя сидела, прижав ладони к опухшему от слёз лицу. Пока Прасковья говорила, она без конца плакала: то тихо всхлипывала, прижав к дрожащим губам крепко сжатый кулак, то рыдала в голос, поднимая лицо к потолку и судорожно глотая воздух. А к концу рассказа её плечи совсем ссутулились, она сидела, покачиваясь взад и вперёд, не зная, как теперь, после рассказа дочери, ей жить дальше. Ведь она могла запретить Алексею отправлять Прасковью к горным монахам, она могла устроить шум, поднять всё село на уши и отбить дочь у тех, кто повёз её на мучения. Но она этого не сделала, она думала, что так и вправду будет лучше.

– Доченька, Просенька моя… Я так перед тобой виновата… Не уберегла! – прошептала Зоя, не отрывая ладоней от лица.

Он знала, что стоит только ей взглянуть в бледное, осунувшееся лицо дочери, как она не выдержит и снова разрыдается во весь голос. А может, и вовсе сойдёт с ума от горя.

– Ты ни в чём не виновата, мамочка, – ответила Прасковья, – я взрослый человек. Ты уже давно не в ответе за меня и не обязана меня беречь от всего.

Прасковья поднялась с лавки, обошла стол и села рядом с матерью. Легким движением убрав за ухо седую прядь с лица Зои, она прижалась щекой к мокрой от слёз щеке матери и крепко обняла её.

– Как же хорошо у тебя, как тепло, как беззаботно! Я у тебя словно в детство окунаюсь. И ни о чём другом думать не хочется, – прошептала Прасковья.

– А ты не думай, не думай ни о чём, доченька, – воскликнула Зоя, – я теперь за тобой, как за маленькой ходить буду. Все желания твои исполнять буду. Забалую тебя! Ты о своих муках-то вмиг и забудешь!

Мать и дочь, наконец, посмотрели друг на друга и улыбки озарили лица обеих. Они долго сидели так – рядом, прижавшись друг к другу тёплыми боками, взявшись за руки. А потом Зоя спросила, нарушив блаженное молчание:

– Ох, Прося… Легче ли тебе живётся без твоего беса?

Прасковья напряглась всем телом, отстранилась от матери и странно взглянула на неё. Голос её прозвучал в тишине кухни резко и тревожно.

– Не прогнали монахи из меня беса, мама. У них ничего не вышло, старец Варфоломей ошибся. Я по-прежнему кликуша…

Глава 7

Бегство от мужа

– Как не прогнали? Монах же ясно сказал, что бес из тебя вышел! – закричала Зоя.

Прасковья сидела возле матери, взгляд её был устремлён в окно, в чёрную тьму, облепившую стекла, пытающуюся проникнуть в дом и окутать, погрузить в непроглядный омут всё живое. С тех пор, как Прасковья вернулась из монастыря, в душе её царила такая же чёрная тьма. Но она изо всех сил боролась с ней.

– Прося, ответь мне! С чего ты взяла, что бес до сих пор в тебе?

На этот раз Прасковья взглянула на мать и ответила спокойным, безразличным голосом:

– У меня был припадок. Совсем недавно.

У Зои от этих слов скривилось лицо. Ей не хотелось верить в слова дочери. Неужели после всех её мук и злоключений Прасковья не заслужила самого простого человеческого счастья?

– Да какой бес? Какой ещё бес? – как ненормальная завопила Зоя.

Она схватила дочь за плечи и принялась отчаянно трясти её.

– Они из тебя чуть душу не вытрясли, Прося! Как после такого в тебе могло остаться хоть что-то, кроме искалеченного нутра?

Зоин крик перешёл в громкие всхлипывания. Она металась по тесной кухне и рвала на себе волосы от обиды, боли и негодования. Она могла сейчас убить за свою дочь, вот только не знала кого.

– Когда был припадок? – остановившись, спросила Зоя.

Она повернулась к Прасковье, некрасивая, растрёпанная, несчастная, с опухшим красным лицом. На неё было больно смотреть.

– Неделю назад. Это случилось поздним вечером в коровнике. Никто не видел, я одна там была… – тихо сказала Прасковья.

– Бес твой обычно вредил кому-то. А теперь что? – взволнованным голосом проговорила мать.

– Я убила корову! Мам, я даже не знаю, как я смогла, как у меня хватило силы и ловкости… Но когда я очнулась, всё вокруг было в крови, и мои руки были в крови.

Прасковья вымученно взглянула на мать и уронила голову на стол.

– Это не ты, дочка, не кори себя. Это была не ты! Это всё злой дух в тебе.

Зоя крепко обняла дочь, и они снова надолго замерли, не расцепляя объятий – так было проще сносить душевную муку, которая переполняла их обеих.

– Алексею не сказала? – тихо спросила Зоя, когда Прасковья отстранилась от неё.

– Нет! – воскликнула она. – Нельзя ему говорить! Он меня опять к монахам отправит. Второго раза я не переживу!

– И правильно сделала! Никому не говори, доченька! Никому ничего не говори, – прошептала Зоя.

– Вот только, мамочка, я не знаю, что мне сейчас делать, как жить. Я делаю всё возможное, чтобы поменьше бывать дома, загружаю себя работой, придумываю несуществующие дела, сижу у тебя допоздна – только бы не идти домой. Я очень боюсь за Феденьку, за Алексея, мамочка. Вдруг я наврежу им чем-то, если приступ случится дома!

Зоя задумалась. На душе у неё было тяжело. Она бы всё отдала за то, чтобы её дочь была здорова, но если ей не помогли даже горные монахи…

– Я схожу на днях к ведьме Марфе. Задобрю её, ненасытную, пирогами да булками, может, найдёт она, чем нам помочь, подскажет.

Зоя поцеловала дочь в макушку, поделённую ровным пробором на две части.

– А теперь ступай домой, Просенька, а не то потеряют. Не переживай, что-нибудь придумается. Утро вечера мудренее.

Она отправила Прасковью домой, а сама снова села за стол и стала смотреть в ночную тьму, пытаясь найти в ней ответ на мучающий её вопрос.

* * *

Прасковья шла к дому почти на ощупь. Темнота вокруг была такой густой и чёрной, что она не видела даже собственных вытянутых вперёд рук. Окна в домах не светились. Неужели все уже спят? Ночная прохлада окутывала её, заставляла ёжиться и идти быстрее. Прасковья была уверена, что ещё один поворот налево по узкой тропке, и она увидит дрожащий огонёк керосинки в окне своей спальни. Алексей не ложился без неё в последнее время – тосковал по ней, ждал, несмотря на то, что она отталкивала его снова и снова и ложилась на самом краю, чтобы, не дай бог, не затронуть его во сне.

Прасковья шла и шла, а огонёк впереди не светился, наоборот, на пути ей то и дело попадались кусты и деревья, ноги путались в высокой траве. В темноте она не заметила, как сбилась с узкой тропки, ведущей к дому. И теперь оказалась в перелеске за селом, блуждая между деревьями с вытянутыми руками.

– Да что же это? Сейчас беды вечно будут валиться на мою голову? – воскликнула Прасковья.

Она остановилась и топнула ногой, не видя ни зги в кромешной темноте. И тут возле неё зашевелились, зашелестели кусты, зашуршала трава, как будто кто-то подбирался к ней поближе. Прасковья замерла, даже дышать перестала. Смутная тревога закралась ей в душу. Она вытянула руку вперёд и, нащупав возле себя что-то тёплое и шершавое, вскрикнула, резко отпрянула и, оступившись, упала на землю.

– Аааа! – закричала Прасковья. – Сил моих больше нет! Если ты бес, то лучше убей меня, чтобы мои мучения закончились!

Рядом с ней снова послышались тяжёлые шаги, и в следующее мгновение Прасковья почувствовала на своём лице чьё-то тёплое кисловатое дыхание. Низ живота тут же свело от страха, она завизжала, но крик быстро стих, потому что тело её выгнулось дугой, и уже в следующую минуту она затряслась в судороге.

Но вдруг некто большой и тёмный прижал её к земле, шумно дыша ей в ухо и удерживая огромными ручищами ноги и руки. Прасковья не могла сопротивляться, тело её не слушалось. Но судорога вдруг прошла, дрожь утихла, и мышцы её обмякли. Она стала задыхаться под тяжестью чужого тела, и человек тут же вскочил на ноги и скрылся в кустах. А Прасковья лежала на земле и пыталась осмыслить, что только что с ней произошло и кто был этот человек, который сумел остановить приступ. А может, это и вправду не человек был вовсе?

Когда силы вернулись, Прасковья встала, отряхнула с подола налипшую траву и оглянулась по сторонам. На небе тонкой алой полосой забрезжил рассвет, и тьма постепенно становилась прозрачной. Она с трудом узнала место. Это был перелесок за северной частью села. Как можно было так заплутать, если к дому надо было идти совсем в другую сторону?

Прасковья вздохнула и побрела к дому. Нужно будет ещё как-то объясняться с Алексеем. Наверняка, он уже оббегал всё село в поисках её…

* * *

Феденька пил из чашки парное молоко. Акулина ходила возле него, недобро зыркая в сторону Прасковьи, которая то и дело подходила к сыну, гладила его тёмную кучерявую головку, целовала пухлые щёки.

– Разбалуешь его своими нежностями! – буркнула свекровь.

Прасковья уже открыла рот, чтобы высказать Акулине всё, что она о ней думает, но тут в кухонное окно постучали. Свекровь приподняла занавеску, а потом вышла из кухни со словами: «Соседка грибов принесла! Мигом заберу да вернусь!»

На несколько коротких минут Прасковья осталась с сыном наедине. Такого почти никогда не бывало – Акулина вечно тёрлась где-нибудь поблизости, когда Прасковья подходила к Феденьке. Всё время она чувствовала на себе тяжёлый взгляд свекрови.

Прасковья присела возле мальчика на корточки, заглянула в его светлые глазки, и губы её дрогнули от избытка чувств.

– Феденька, сыночек мой, – прошептала она.

Мальчик откусил краюшку хлеба и улыбнулся Прасковье. Внутри у неё что-то вспорхнуло вверх от этой открытой и искренней детской улыбки. Феденька всё время был с бабушкой, она ему была гораздо ближе, чем Прасковья. Акулина всецело завладела любовью ребёнка, целый год она растила его одна, может, надеялась, что Прасковья не вернётся больше в их дом. Но Прасковья вернулась.

Первое время Феденька не подходил к матери – смотрел испуганно издали большими глазами и не мог её вспомнить. Слово «мама» звучало для него пустым звуком. Прасковья улыбалась сыну, сидящему на руках Акулины, а потом рыдала в подушку от собственного бессилия.

– Она у меня не только сына, она у меня полжизни вместе с ним забрала! – жаловалась она мужу.

Алексей гладил Прасковью по худой вздрагивающей спине.

– Она как лучше хотела. Она о Феденьке заботится больше, чем о ком-либо. Да и целый год она его, совсем крохотного, нянчила, ночами не спала, когда он болел. Нам её благодарить надо!

Прасковья качала головой и отворачивалась от Алексея. Он, как всегда, не понимал её.

И вот теперь Феденька улыбался ей так, будто осознал, что она его мама, которая любит его больше всего на свете и способна на всё ради него.

– Иди ко мне, малыш! – прошептала Прасковья и протянула руки к сыну.

Тот замешкался, а потом отложил недоеденную краюшку, снова улыбнулся и протянул к ней свои ручонки. Прасковья схватила его, прижала к груди, жадно вдохнула его сладкий детский запах и проговорила:

– А хочешь, Феденька, мы с тобой убежим от всех! Побежим далеко-далеко – только я и ты! Хочешь?

Мальчик засмеялся, решив, что это игра, и радостно закивал головой. Прасковья же, обезумев от счастья, бросилась в свою спальню, распахнула настежь окно, опустила Феденьку на землю и вылезла следом за ним. Подхватив мальчика на руки, она выбежала со двора через заднюю калитку и бросилась бежать по узким улочкам, виляя между домами. Выбежав за пределы села, Прасковья присела в траву отдохнуть.

– Сейчас дух переведу, Феденька, и отправимся мы с тобой в соседнюю деревню. У матери там сестра живёт, переночуем у неё, а потом дальше побежим.

Она с улыбкой взглянула на сына и тут же переменилась в лице. Феденька плакал, вытирая кулаками слёзы с пухлых щёчек.

– Что же ты плачешь, сыночек? Мама же здесь, рядом с тобой! – воскликнула Прасковья и принялась целовать заплаканное личико ребёнка.

– Баба! К бабе хочу! – захныкал мальчик, рот его скривился, и слёзы хлынули из глаз.

– А как же мама? Мы же с тобой хотели убежать далеко-далеко? Ты и я! – попыталась уговорить сына Прасковья.

Но мальчик не слушал её, он плакал навзрыд, а потом принялся капризно колотить её ручками, пинать ножками.

– Нет, нет, нет! Баба! Хочу к бабе! – кричал он.

И Прасковья, видя искренние страдания сына, сдалась. Она встала, взяла его на руки и пошла к селу. Прижимая Феденьку к груди, она шептала ему на ухо:

– Не плачь, сейчас мы придём домой, и ты увидишь свою бабу. Уже почти пришли!

Слёзы катились у Прасковьи из глаз, она смахивала их рукой и шла вперёд. Ей было тяжело, но она держала спину прямо, гордо неся в душе своё очередное жизненное поражение.

– Куда ты его носила? – закричала свекровь, едва Прасковья переступила через порог. – Выкрасть хотела? А ну, признавайся!

– Хотела, да перехотела, – спокойно произнесла Прасковья, – тише, а то разбудишь! Уснул он на полдороге.

Она передала Акулине спящего Феденьку. Та аккуратно взяла мальчика, прижала его к груди, поцеловала в лоб, а потом отнесла его в свою спальню. Когда Акулина вернулась, то прошипела Прасковье в лицо:

– Тебя от беса-то избавили, а ума-то в пустой головёшке всё равно от этого не прибавилось! Я чуть умом не тронулась, пока вас по округе искала!

Прасковья ничего не ответила, ушла в свою спальню и дала там волю слезам.

* * *

Каждый день превратился для Прасковьи в мучительную пытку. Она всё время думала о том, когда ее внутренней кликуше вздумается выйти наружу. Она плохо спала, почти ничего не ела и думала лишь об одном – как уберечь сына и родных от беса, что живёт в ней. Она уходила из дома всякий раз, когда её одолевали смутные предчувствия. Если Феденька увидит мой приступ, то… Прасковья даже боялась представить, что будет тогда. Мальчик только-только стал звать её мамой и начал говорить с ней. Она не могла допустить, чтобы что-то в ней вдруг испугало или оттолкнуло его.

– Ведьма Марфа пироги-то мои забрала, а помогать не стала, – сказала Зоя Прасковье через несколько дней после их последнего разговора. – Говорит, если уж горные монахи тебе не помогли, то у тебя один выход.

– Какой? – равнодушно спросила Прасковья.

– В лес идти жить и народ не пугать.

Прасковья хмыкнула в ответ и отвернулась. Ничего другого она от Марфы и не ждала. Странно, что она не предложила ей утопиться в реке.

– Тьфу на неё, противную старуху. Ей бы лишь брюхо ненасытное набить! А помощи никакой!

Зоя негодующе всплеснула руками и обняла дочь.

– Поговори с Алексеем, поди он поймёт всё. Припадок начнётся, он и поможет, свяжет тебя верёвками, чтоб злой дух вреда никому не нанес. Что поделать, доченька? Так и придётся вам жить.

– Нет, – упрямо сказала Прасковья и отвернулась от матери.

– Ну нет, так нет. Тебе виднее, Прося, – тихо проговорила мать, а сама отвела глаза в сторону, и щеки её покрылись румянцем.

«Раз ты не можешь, я сама ему всё расскажу. Муж он или кто? Пусть помогает! Выхода у нас всё равно больше нету…» – решила Зоя.

* * *

Следующим вечером Прасковья, возвращаясь домой, увидела на дороге Алексея. Он стоял и пристально смотрел на неё, лицо его было суровым. Таким суровым Прасковья его никогда раньше не видела. Сердце тревожно забилось в груди. Может, с Феденькой что-то приключилось? Она остановилась рядом с ним и спросила:

– Почему ты встречаешь меня здесь, Алёша? Почему не ждёшь, как обычно, дома? Что случилось?

Алексей молчал с минуту, и Прасковья видела, как под его смуглой кожей нервно двигаются желваки.

– Ты почему мне не сказала про то, что в монастыре из тебя беса не смогли прогнать? – рявкнул Алексей.

Прасковья вздрогнула от неожиданности, сделала несколько шагов назад, но бежать было некуда. Она виновато опустила голову и тихо ответила:

– Я сама это лишь недавно поняла, Алёша.

– Матери успела сказать, а мне – нет? – закричал он. – Мы с тобой спим в одной постели, Прасковья! Могу я знать, что сплю рядом с кликушей? Ты лгунья! Ты мне с самого начала лгала!

– Не кричи, пожалуйста, Алёша, – испуганно прошептала Прасковья, – если кто про меня узнает, меня со скотного двора прогонят и больше никуда не возьмут.

– О работе думаешь? А обо мне ты хоть раз подумала? Когда замуж за меня выходила, думала обо мне? Каково мне будет житься с такой женой? Думала ты об этом? Лгунья!

Глаза Прасковьи налились слезами, губы задрожали. Казалось, что после ужасов, которые она пережила в монастыре, ей уже ничего не страшно, но, оказывается, это не так. Разочарование родных бывает страшнее всего.

– Алёшенька… – прошептала Прасковья и протянула к мужу дрожащие от волнения руки.

– Отстань!

Алексей замахнулся, но не ударил её, опустил сжатый кулак. Губы его скривились в злой гримасе.

– Правильно мне мать говорила, что с тобой всё не так, Прасковья! Не сможешь ты никогда быть хорошей женой и матерью. Предупреждала она! Почему я её не послушал?

– Я постараюсь быть тебе хорошей женой, Алёша! Я самой лучшей женой в мире стану, вот увидишь! Только не гони меня! – сквозь слёзы взмолилась Прасковья. – Мне просто нужна твоя помощь, Алёша! Я одна не справлюсь со всем этим…

Прасковья подбежала к мужу, бросилась ему на шею и принялась целовать его щёки. Но Алексей оттолкнул её, брезгливо вытер ладонью лицо и, взглянув ей в глаза, сурово сказал:

– Нет уж. Такой я тебя не приму. Завтра же едем в монастырь снова. Я этому старику-монаху в его наглую рожу плюну, чтоб он впредь честных людей не обманывал!

Услышав эти слова, Прасковья побледнела, как снег, и попятилась назад. Когда Алексей протянул ей руку, она яростно замотала головой.

– Нет, нет, нет! – шёпот её перерос в отчаянный крик. – Нет! Лучше убей меня прямо здесь и сейчас, Алёша, а в монастырь я больше не поеду!

– Поедешь! – рявкнул Алексей. – По-хорошему не поедешь, я тебя силой туда отвезу!

Прасковья развернулась и побежала прочь от Алексея. А он вместо того, чтобы догонять сбежавшую жену, стоял и смотрел, как её длинная, выбившаяся из-под платка коса болтается на бегу из стороны в сторону.

– Бежать-то всё равно некуда. Набегаешься, вернёшься, и сразу в монастырь поедем, – устало сказал Алексей.

После этого он развернулся и пошёл к дому.

Глава 8

Новая жизнь

– Я уже на всё согласен, мама. Хочет жить кликушей? Пусть живёт. Хочет мучиться с припадками всю жизнь? Пусть мучается. Только бы домой вернулась… Тоскую я по ней.

Алексей тяжело вздохнул, допил чай, который налила ему Зоя, и со звоном поставил пустую чашку на стол.

– Ты точно не знаешь, где она может быть? – спросил он, внимательно глядя на тёщу и надеясь прочесть в её глазах ответ на свой вопрос.

Лицо Зои было бледным и глубоко печальным.

– Не знаю, Алёша… Если б только знать! Я ведь тоже везде ищу её. На улице ночами уже холодно. А впереди суровая зима. Как моя доченька её на улице переживёт, если домой не воротится? Два месяца уж прошло с тех пор, как она убежала.

Зоя громко всхлипнула, прижала ладони к лицу. Алексей, не в силах вынести её слёз, встал из-за стола и принялся нервно ходить по тесной кухне из угла в угол.

– Я все окрестные леса оббегал, все сараи, амбары – всё обыскал! Нет её нигде! Как сквозь землю Прасковья провалилась.

– Но люди-то её видают, Алёша, – громко высморкавшись в платок, неуверенно проговорила Зоя, – то у церкви, то за селом, то возле леса… Давеча вон мне Глашка, соседка наша, сказала, что видала Прасковью у речки – на мостках она белье стирала. Мол, поздоровалась с ней даже.

– Что же ты, мама, молчишь? С этого и нужно было начинать! – воскликнул Алексей. – Раз она там вчера стирала, может, и теперь где-то там ходит, рядом с речкой.

Зоя тяжело вздохнула. Не хотела она говорить об этом Алексею, боялась, что он дочку её снова к монахам потащит. Но пришлось – Алексей побожился ей Прасковью больше не трогать, да и сама она её никак поймать не могла, та бегала от неё и даже слушать не хотела, что мать говорит.

Алексей выбежал из тёщиного дома и побежал сломя голову к речушке, что текла за селом. Раньше, когда полоскалки на роднике в самом селе ещё не было, сюда много кто из баб ходил стирать белье. А теперь мостки почти разрушились, никого здесь не было, летом только ребятня бегала плескаться.

Алексей остановился на пригорке и огляделся. Осенний день был ясным и морозным. Листва на деревьях опала, и они стояли голые, тонкие и ранимые. Небо синело между чёрными ветвями, и воздух был чист и кристально свеж. Алексей невольно залюбовался хрупкой, мимолётной красотой осени. А потом увидел Прасковью. Она шла к мосткам такая же, как эти деревья вокруг – голая, тонкая и хрупкая. Нежные груди были прикрыты длинными распущенными волосами, округлые бедра мягко покачивались в такт плавному движению. Прасковья была прекрасна…

Но, увы, это был лишь мираж, обман зрения истосковавшегося мужа. На самом деле Прасковья была закутана в какое-то заплатанное тряпье, волосы её спутанными колтунами торчали в разные стороны. Она наклонилась к воде, чтобы набрать в чугунок воды.

– Прасковья! – позвал Алексей.

Она замерла, склонившись к самой воде. А потом медленно повернула голову к берегу, увидела мужа и уже хотела бежать, но Алексей закричал:

– Стой! Выслушай! Я из-за сына пришёл!

Прасковья замерла, услышав это, но в лицо мужу смотреть не решалась.

– Феденька по тебе скучает, Прасковья. Плачет. Просит, чтобы ты домой вернулась. Подарок я тебе от него принёс.

Алексей вынул из-за пазухи камушек, он сверкнул в его пальцах зеленоватым блеском, и Прасковья открыла рот от изумления. Она узнала этот камушек. Феденька нашёл его когда-то на дороге и посчитал драгоценным. Он не расставался с ним даже ночью – клал под подушку перед сном. Камушек этот был любимой игрушкой Феденьки.

И вот теперь Алексей говорит, что мальчик решил подарить свою драгоценность ей, Прасковье. Неужели сын и вправду скучает по ней, любит её? Тягучая материнская тоска накрыла Прасковью с головой. Хитрость Алексея сработала. Он знал, что к нему Прасковья не вернётся, но просьбе сына не откажет. Поэтому он выкрал камушек у Феденьки, пообещав спящему сыну вернуть и его, и сбежавшую мамку обратно.

– Пойдём домой, Прасковья, – проговорил Алексей и медленно пошёл в сторону Прасковьи.

Она смотрела на него загнанными, полными слёз глазами и молчала.

– Обещаю, я не повезу тебя в монастырь. Не повезу, клянусь! Как-нибудь будем вместе бороться с твоими припадками. Верь мне, – прошептал Алексей.

Подойдя к жене, он осторожно взял её за руки, притянул к себе и крепко обнял. Прасковья была похожа на бродяжку: грязная, лохматая, худая. В эту минуту Алексей не знал, что он чувствует к этой женщине: всё ещё любовь или одну только жалость. Если бы знать заранее, что дурманящие чувства, которые кружат нам голову в молодости, вовсе не вечны…

– Пойдём домой, Прасковья, – повторил Алексей.

И Прасковья послушно пошла следом за мужем, крепко сжимая в кулаке маленький зелёный камень.

* * *

Под конец зимы от сердечной болезни умер отец Алексея. После похорон Акулина заболела и слегла, и Прасковья наконец смогла стать хозяйкой в доме и настоящей матерью своему сыну. Теперь она в одиночку управлялась и с материнскими обязанностями, и с большим хозяйством, доставшимся им с Алексеем от свёкров. Ей это было не в тягость, ведь никто не придирался к ней и не делал несправедливых замечаний. Припадки Прасковьи больше не повторялись, и вся она как будто расцвела – плечи распрямились, тело пополнело, щёки налились румянцем.

С Феденькой они наконец сблизились. Поначалу мальчик плакал и рвался к бабушке, но, убедившись, что та только лежит и больше не может нежить и нянчить его, как раньше, стал прижиматься в поисках ласки к матери.

Прасковью до слёз трогали крепкие детские объятия. Она впадала в жуткую панику, когда Феденька плакал или расстраивался. Но постепенно она привыкла ко всему, и на душе у неё поселилось такое спокойствие, какого она никогда не знала. Сердце Прасковьи в те дни было полно любви.

Единственный человек, на которого этой любви по-прежнему не хватало, был Алексей. Она всё так же отворачивалась от него по ночам, отвергала все попытки мужа сблизиться.

– Ты не любишь меня, что ли? – как-то ночью спросил её Алексей.

Прасковья повернулась к нему, и лицо её было грустным и растерянным.

– Наверное, нет, – честно ответила она.

Эти слова обрушились на Алексея, как гром среди ясного неба. Они были мужем и женой, а значит, должны любить и уважать друг друга, иначе что это за семья такая? Он ведь сумел справиться со своими сомнениями, почему же Прасковья не может?

Алексей вылез из тёплой постели, в сердцах пнул ногой табурет, на котором лежала одежда Прасковьи, а потом вышел из спальни. Прасковья не стала удерживать его, она не сказала ему ни слова.

Одевшись, Алексей вышел на улицу и вдохнул свежий, весенний, пахнущий навозом воздух. Он был возбуждён, его переполняла злость на жену. Выйдя со двора, он пошёл по темноте вперёд, не разбирая дороги. Опомнился уже тогда, когда подошёл к знакомой калитке. Калитка была открыта. Алексей прошёл во двор и остановился у окна, за которым дрожал маленький огонёк свечи. В доме было тепло, стёкла запотели, и Алексей не видел, что происходит внутри. Он громко постучал три раза, и вскоре скрипнула входная дверь, и на улицу высунулась Катька.

– Алёша? – удивлённо воскликнула она.

Алексей подошёл к ней, сжал в объятиях, жадно впился губами в мягкую, податливую шею и тут же почувствовал, что от Катьки пахнет крепкой рябиновой настойкой. Ему вдруг тоже страсть как захотелось выпить настойки, напиться допьяна, а потом уснуть в Катькиных объятиях. Он поцеловал мягкие, влажные губы, но женщина вдруг оттолкнула его, пьяно икнув.

– Уходи, Алёша. Не одна я, – прошептала она.

– Как это – не одна? – удивился Алексей. – Кто там у тебя?

– Мужчина, – прошептала Катька, толкая Алексея к калитке, – не всё же мне тебя дожидаться!

– Катюха! – раздался из дома голос Катькиного гостя.

– Иду! – крикнула она, обернувшись к дому, а Алексею снова прошептала: – Уходи скорее!

– Никуда я не уйду! – заорал Алексей. – Я к тебе пришёл и не уйду, покуда своё не получу! А ну показывай своего хахаля, я ему быстро морду-то разукрашу.

– Алёша! Алёша! Перестань! – испуганно запричитала Катька.

Но из дома на шум уже выбежал мужчина в одних портках.

– Ты чего припёрся, да ещё и орёшь на всё село? – с трудом выговаривая слова, спросил он.

– Ты, мужик, лучше по-хорошему проваливай. Это моя женщина. Сегодня я на её кровати спать буду, – прорычал Алексей, сжав кулаки.

Катька вцепилась в Алексея, пытаясь удержать его, но он грубо оттолкнул её в сторону.

– Беги, Володя! – закричала она.

Но Алексей уже бросился на своего соперника и принялся колотить его в бока и живот. Тот почти сразу повалился на землю, точно мешок с картошкой.

– Перестань, Алёша! Прекрати немедленно! Ты же убьёшь его! У него дома семья, дети! Кто их кормить будет, если ты его покалечишь? – кричала Катька, размазывая по щекам слёзы.

Алексей подхватил мужика за подмышки и оттащил за калитку.

– Вали давай к жене и к детям, небось, заждались тебя! – сказал он и сплюнул в сторону.

Потом он вернулся во двор, подхватил рыдающую Катьку на руки и с видом победителя понёс её в дом.

* * *

С тех пор, как Прасковья призналась Алексею, что больше не любит его, он перестал ночевать дома и переменился к ней. От былой нежности и заботы не осталось и следа. Он стал груб, невнимателен и относился к жене, как к обслуге. Когда Прасковье знакомые женщины рассказали, что шалашовка Катька ходит и всем хвастается, что скоро Алексей к ней насовсем переедет, она им ответила уверенно, что всё это враньё и муж её дома ночует.

Алексею в тот же день Прасковья сказала:

– Ты бы хоть людей постыдился! Всё село уже про вас с Катькой знает. Мне в глаза тыкают. Она, бесстыжая, всем говорит, что ты скоро к ней жить уйдёшь!

– Может и уйду! – огрызнулся Алексей. – Возле такой жены, как ты, ничего не держит!

– Да? А ребёнок как же? – воскликнула Прасковья.

– А я и Феденьку с собой заберу. Не с кликушей же его оставлять! Воспитаю как-нибудь без тебя!

Фёдор бросил ложку на стол и швырнул чашку с недоеденными щами об стену.

– Щи у тебя, Прасковья, кислые! Как и ты сама!

Прасковья смотрела, как остатки капусты и картошки стекают по стене, и из глаз её текли слёзы. Если Алексей и вправду уйдёт и заберёт с собой Феденьку, её жизнь будет кончена.

На следующий день Прасковья пошла за советом к матери.

– Не умеешь ты быть гибкой и изворотливой, как змея, Просенька, – вздохнула Прасковья, – ни один мужик с холодной бабой жить не станет.

– Ну не могу я, мам. Не хочу я, чтобы он ко мне прикасался!

– А ты глаза зажмурь, перетерпи и всё. Тебе не сложно, а мужу приятно.

Настал черед Прасковьи тяжело вздыхать.

– Он теперь по этой нужде к Катьке ходит. Как мне его остановить-то?

– А ты его после вкусного ужина-то обними, приласкай да в кровать уведи. Там уж всё само сделается! После этого к Катьке уже идти не захочется! – уверенно ответила Зоя.

Она поставила перед дочерью тарелку горячей похлёбки.

– Ох и искалечили тебя эти ироды! – прошептала она. – Но если ты в своей семье сейчас всё не исправишь, потом поздно будет. А если Катька понесёт от Алексея, то, считай, и вовсе всё пропало! Так что будь как змея доченька. Она тоже холодная, но гибкая. Опутает так, что не вырваться. Будь как змея…

* * *

Несколько дней Прасковья собиралась с духом, чтобы подойти к мужу с лаской. И вот в один из вечеров она уложила Феденьку спать пораньше, а сама распустила косу, накинула ажурную шаль на плечи и села ждать Алексея.

Он пришёл домой и, не проронив ни слова, съел свой ужин. Прасковья подошла к нему со спины и положила ладони на широкие плечи. Алексей весь напрягся от прикосновения, но ничего не сказал.

– Алёшенька, – проговорила Прасковья хриплым от волнения голосом и, склонившись к уху мужа, прошептала: – пойдём со мной в постель.

Алексей обернулся, подозрительно глянул на неё и усмехнулся:

– Чего это ты выдумала, Прасковья? Что на тебя вдруг нашло?

Прасковью трясло, но она выдавила из себя улыбку и прошептала:

– Я хочу, чтобы ты сегодня остался дома. Со мной…

Она встала перед Алексеем, развязала шнурок на длинной сорочке, и та соскользнула с плеча, обнажив одну грудь. Алексей даже не взглянул на грудь Прасковьи. Он отвернулся к окну, насупился и спросил:

– Не любила, не любила, а теперь взяла и полюбила меня снова? Или просто испугалась? Ты же вечно врёшь, Прасковья! Даже сейчас я по твоим глазам вижу, что врёшь!

Голос его прозвучал насмешливо, и Прасковья смутилась, покраснела до корней волос, неуклюже прикрывая голую грудь руками. Но Алексей крепко схватил её за руку и приказал:

– Раздевайся, коли уж начала.

Прасковья проглотила ком, вставший в горле и дрожащими руками стянула с себя ночнушку. Алексей какое-то время смотрел на жену, а потом его разобрала злость от того, что с ней, красавицей Прасковьей, всё у него с самого начала идёт наперекосяк. Вроде бы вот она – прямо перед ним стоит, но при этом она как будто не с ним. Так может, это она во всём виновата? Охмурила его, влюбила в себя. Он, как дурак, от любви сохнет, а ей его любви даром не надо.

Алексей подошёл к жене, резким движением развернул её лицом к стене, спустил штаны и грубо овладел ею сзади, точно она была кобылой. Прасковья зажмурилась и изо всех сил закусила губу, как учила её мать. А когда всё закончилось, и Алексей, подтянув штаны, вышел из дома, ничего ей не сказав, она повалилась на пол и завыла. Ей было больно, гадко и до ужаса стыдно. Она стерпела эту позорную близость ради Алексея, но он не оценил и всё равно ушёл к своей потаскухе Катьке. Прасковья чувствовала себя использованной, обманутой и грязной. Слёзы текли из её глаз непрерывным потоком. Ей было больно, и она долго смаковала свою боль.

Именно в ту неспокойную ночь в чреве Прасковьи зародилась новая жизнь…

* * *

Прасковья возвращалась с Феденькой от матери и, спускаясь с пригорка к дому, заподозрила что-то неладное. У дома стояла запряжённая телега, и Алексей переносил полные тюки из неё в дом. Рядом с телегой стояла Катька, она смотрела на Прасковью и злорадно улыбалась.

– Что это, Алёша? – побледнев, спросила Прасковья.

– Катя с нами теперь жить будет. Будет за Феденькой смотреть, за мамой ухаживать, хозяйство вести.

– А как же я? – голос Прасковьи предательски дрогнул.

– А что ты? Ты можешь оставаться, сколько захочешь. А если не нравится что-то, то можешь к матери возвращаться. Развожусь я с тобой.

Прасковья почувствовала, что ещё немного, и она бросится на Катьку и расцарапает в кровь её наглую, довольную рожу. Но она не могла испугать Феденьку, который стоял рядом с ней и прятался пугливо за её юбкой.

– Не по-людски это, Алёша. При живой жене ты в дом полюбовницу привёл. Что соседи скажут? – тихо спросила Прасковья.

– Не ихное дело! – захохотал Алексей, и глаза его сверкнули диким блеском.

– Ты пьян, что ли? – ахнула Прасковья, прижав ладонь ко рту.

– А если и пьян, то что? Прогонишь меня из моего собственного дома?

Алексей подмигнул Катьке, шлёпнул её по толстому заду, а потом схватил Феденьку за руку и потянул его за собой в дом.

– Пойдём, Фёдор! С новой мамкой будем знакомиться!

Мальчик захныкал, оглядываясь на мать. Такого Прасковья стерпеть не могла. Ярость мгновенно переполнила её. Она подбежала к Алексею, напрыгнула на него сзади и вцепилась зубами в толстую шею. Алексей вскрикнул и стал пытаться сбросить с себя взбесившуюся жену. Катька завизжала, схватила Прасковью за волосы и принялась оттаскивать в сторону. Феденька заплакал громко и отчаянно, с ужасом глядя на всю эту склоку. А потом Алексей ударил Прасковью – так, что она упала на землю.

И тут началось. Тело Прасковьи налилось тяжестью, голова запрокинулась назад, и вся она выгнулась дугой, затряслась.

– Что это с ней, Алёшенька? – испуганно вскрикнула Катька. – Помирает она, что ли? Искалечил ты её поди? Убил?

– Такую не убьёшь, – сквозь зубы процедил Алексей. – Веди, Катя, ребёнка в дом, да неси скорее из сарая верёвку самую крепкую!

Катька ещё пару секунд стояла с открытым ртом посреди двора, держа за руку ревущего Феденьку, а потом силой поволокла мальчика в дом. Вернувшись к Алексею с верёвкой, она помогла мужчине связать бьющуюся в судорогах Прасковью.

– Помогай! Утащим её в сарай, – сказал он Катьке.

Кое-как они подняли с земли в несколько раз потяжелевшее тело Прасковьи. Но пока тащили, она вдруг подняла голову, открыла глаза и взглянула на Алексея дикими, чёрными, как ночь, глазами. Жуткий смех, огласивший всю улицу, заставил Катьку вздрогнуть. Взглянув на Прасковью, она обомлела от ужаса. Лицо Прасковьи почернело, скривилось, тёмные глаза налились лютой ненавистью.

– Чего это с ней? – испуганно выдохнула Катька.

– Ах ты, грязная потаскуха! – злобно оскалившись, прошипела Прасковья. – Уж я лохмы-то твои сейчас все повыдергаю!

Она разорвала верёвку, которой были связаны её руки, и набросилась на Катьку, повалила её на землю и принялась рвать ей волосы и царапать лицо и шею. Катька визжала, отмахиваясь от Прасковьи, а Алексей, кое-как обхватив жену, прижал её к земле и заорал, что есть мочи:

– Беги, Катя! Беги, а не то она убьёт тебя!

Катька соскочила с земли и, не оглядываясь, побежала прочь со двора Алексея. Тот ещё какое-то время изо всех сил держал рвущуюся Прасковью – до тех пор, пока тело её не обмякло под ним.

– Дожил. Бабы из-за меня дерутся! – усмехнулся Алексей и вытер пот со лба.

Подхватив бесчувственное тело жены на руки, он отнёс её в сарай, положил на ворох соломы и запер там, а сам пошёл искать сбежавшую Катьку.

* * *

Той же ночью, когда Прасковья дрожала от холода в тёмном сарае, Катька удобно устроилась в её постели рядом с Алексеем. Феденька, которому ночью от избытка эмоций приснился страшный сон, прибежал из своего уголка на кухне, забрался по привычке в родительскую кровать и прижался к Катьке, решив, что это мать.

Но если Прасковья сама не могла выйти из запертого сарая, то злой дух легко помог ей это сделать. Она выбила дверь плечом и вскоре уже стояла в темноте спальни, возле их с Алексеем супружеской кровати. И вот уже её длинные чёрные пальцы сомкнулись на тонкой шее.

Вот только жертвой кликуши оказалась вовсе не Катька, а ни в чём не повинный сынок Феденька…

Глава 9

Лесной плен

Дождь безжалостно хлестал Прасковью по лицу. Одежда её промокла насквозь, пропиталась дождевой водой и стала тяжёлой, потянула книзу. Но она как будто этого не чувствовала – сидела на земле, прижавшись спиной к стене деревянной церквушки. Платье её задралось, обнажив голые ноги, руки безвольно раскинулись в разные стороны, светлые волосы повисли мокрыми сосульками вдоль лица.

– Прося… – послышался рядом с Прасковьей взволнованный голос.

Прасковья медленно повернула голову и увидела бегущую к ней под дождём женщину. Ночь была тёмная, но Прасковья сразу узнала её. Женщина тоже промокла насквозь, с её седых волос, выбившихся из-под платка, капала вода.

– Мама, – хрипло выговорила Прасковья, – мама, опять он…

– Кто – он? – спросила мать.

– Нечистый!

Лицо Прасковьи сморщилось, и она разрыдалась в голос, уронив голову.

– Тише! – вскрикнула Зоя и, боязливо оглянувшись по сторонам, прижала ладонь ко рту дочери.

– Мам, что же делать-то? – повторяла Прасковья.

– Тише, доченька, тише, – испуганно прошептала Зоя.

– Мам… – Прасковья взглянула на мать дикими глазами. – Феденька! Я же убила его!

– Ну-ну, не ты это, Прося. Не ты! Да и обошлось всё, слава богу. Жив наш Феденька, – проговорила женщина.

А потом она прижала голову Прасковьи к своей груди и прошептала ей на ухо:

– Вот только если Алексей тебя сейчас найдёт, то не пожалеет больше, повесит на позорный столб, так он мне сказал, когда прибегал ко мне.

Прасковья горестно всхлипнула, и мать прижала её к себе ещё крепче.

– Уходи из села, Прося. Беги прямо сейчас! Моё сердце не выдержит, если я твои мучения воочию увижу, – начала причитать женщина, и на лицо Прасковьи упали её горячие слёзы. – Уходи, милая моя. Ты и так уже горюшка вдоволь хлебнула! Уходи, прошу!

– Нет, мама, – прошептала в ответ Прасковья, – не пойду, не уговаривай.

– Да что ты за дура такая упрямая! – в сердцах воскликнула Зоя и стукнула дочь по лбу. – Уходи, говорю!

– Да не пойду я никуда, мама, – закричала Прасковья, – тут сыночек мой, тут ты, тут вся моя жизнь! Куда ж мне идти?

– Тише, тише! – прошептала мать.

Рядом раздались взволнованные мужские голоса. Мужчины услышали их и уже бежали к церкви, громко крича.

– Вон она!

– Стой, всё равно поймаем!

Зоя взглянула на Прасковью таким горестным взглядом, будто видела её в последний раз.

– Прося… – прошептала она.

– Мамочка, не плачь обо мне, – еле слышно ответила Прасковья.

Они взялись за руки, словно прощались навсегда.

– Прасковья! – голос Алексея прогремел на всю округу. – Выходи, всё равно от меня не скроешься!

Мать сорвала с головы мокрый платок, прижала его к лицу и завыла. А Прасковья поднялась с земли и, скользя голыми ногами по сырой траве, пошла навстречу мужчинам, шатаясь, точно пьяная.

– Прасковья! – снова закричал Алексей.

– Здесь я, иду, – ответила Прасковья и вышла к мужчинам.

Увидев тёмный силуэт, группа мужчин притихла, потом от неё отделился один – тот, что был на голову выше остальных. Это был Алексей. Он подошёл к Прасковье, схватил её за волосы и поволок за собой. Она слышала, как где-то позади неё страшно завывает мать, проклиная Алексея на чём свет стоит. Из глаз Прасковьи тоже полились слёзы. Но она заслужила это наказание. Всё, что бы с ней ни сделали сейчас – всё будет справедливым.

Мужчины приволокли её на большую базарную поляну. Дождь всё лил, Прасковья чувствовала, что по уши вымазалась в грязи. Когда её бросили на землю, она подняла голову и взглянула на высокий столб, темнеющий возле неё. Недавно к нему привязывали вора Витьку Дряблого. Он украл у соседа трёх кур. А до этого тут была привязана Анна Рыжая, она оклеветала бывшую подругу, и ту чуть не упекли в тюрьму на несколько лет. А теперь вот привяжут её, Прасковью. За то, что она…

– Всё, Прасковья! Не собираюсь я больше тебя терпеть, – закричал Алексей.

Она ничего не ответила и даже не взглянула на мужа – сидела на земле с опущенной головой. Когда мужчины подхватили её под руки и поволокли к столбу, Прасковья вдруг закричала: ей стало так страшно, что душераздирающий крик сам вырвался из её груди. Алексей схватил её за плечи и принялся яростно трясти.

– Что, страшно тебе стало, паскуда? А когда ты нашего ребёнка своими руками душила, не страшно было?

Алексей изо всех сил ударил Прасковью по лицу. Она упала на землю, и он принялся озлобленно пинать её ногами. Остальные мужики стояли и молча смотрели на происходящее. Прасковья сжимала зубы от боли, прикрывая руками голову.

– Тварь! Паскуда! Чуть ребёнка не угробила! Чем тебе Феденька помешал, а? Отвечай! Ну?

Алексей схватил Прасковью за волосы и стал изо всех сил тыкать её лицом в грязь.

– На, получай! За всё получай, тварь! За семью нашу, за Феденьку, за жизнь мою переломанную! За весь твой обман! Получай! Получай! – рычал он.

И тут вдруг откуда-то сзади, из темноты, раздался громкий рёв. Мужики обернулись, пытаясь рассмотреть, кто там. Алексей отпустил Прасковью, поднялся с земли.

– Это ещё что? – ошарашенно воскликнул он.

Мужики и сами разинули рты от удивления. Один из них пожал плечами и прошептал:

– Не знаю, Лёшка, но что-то подсказывает мне, что нам лучше уйти отсюда подобру-поздорову.

– Эй! Ты кто? – прокричал Алексей в темноту.

Огромная, тёмная фигура тут же двинулась в его сторону, страшно рыча. Глаза у великана засверкали в темноте яростным огнём, на безобразном лице застыла жуткая гримаса. Один за другим, мужчины побежали прочь с поляны. Последним побежал Алексей, оставив жену на растерзание неведомому лесному чудовищу.

– Может, так даже справедливее будет, – пробубнил он себе под нос, – хоть греха на душу не возьму.

Обернувшись, он увидел, что чудище остановилось возле Прасковьи.

Женщина неподвижно лежала на земле. От последнего удара она потеряла сознание и не видела новой опасности, нависшей над ней. Великан склонился и какое-то время рассматривал её, с шумом втягивая ноздрями воздух. А потом схватил её руками, взвалил на плечо, точно мешок с картошкой, и понёс в сторону леса.

– Туда тебе и дорога, кликуша! – процедил сквозь зубы Алексей, смачно сплюнул на землю и пошёл прочь.

* * *

Прасковья проснулась и тихо застонала от боли. Болело всё тело, и ощущения были такими, будто её пропустили через мельничные жернова. Подняв тяжёлые веки, она увидела вокруг бревенчатые стены тесной избушки, которые освещал слабый огонёк маленькой свечи. Её нос тут же уловил незнакомый запах – дыма и чего-то горелого. А потом до ушей донёсся странный звук: кто-то копошился за низкой закрытой дверью, громко сопя.

Где она? Кто стоит за дверью? Голова сильно болела, мысли были тяжёлыми, путаными. Прасковья снова закрыла глаза, вспоминая последние события, которые произошли с ней до того, как она потеряла сознание. Она помнила разъярённое лицо Алексея и толпу мужчин рядом с ним, помнила, как её волокли на поляну, чтобы повесить на позорный столб, помнила, как Алексей ударил её и удар пришёлся по виску. А потом воспоминания прерывались. Что с ней случилось? Где она находится сейчас?

Прасковья снова открыла глаза и осмотрелась внимательнее. Избушка была очень тесной: сама она лежала на лавке, рядом с которой располагались деревянный стол и печь. Больше ничего тут и не поместилось бы. Окон в избушке не было, а потолок нависал так низко, что, казалось, здесь невозможно выпрямиться в полный рост. Прасковье вдруг стало не по себе в этой тесноте, она приподнялась на лавке и судорожно втянула в себя душный, спёртый воздух.

– Эй! – крикнула она.

Сопенье за дверью тут же стихло.

– Эй, кто здесь? – снова прокричала Прасковья.

За дверью послышались шаги: кто-то торопливо уходил прочь от избушки.

Прасковья поднялась с лавки, подошла к двери, потянула её на себя, а потом толкнула плечом. Дверь не открывалась. Скорее всего, кто-то подпёр её чем-то снаружи, чтобы она не смогла выйти.

– Эй, откройте! – испуганно закричала Прасковья.

Она начала стучать в дверь сначала руками, а потом ногой. Но когда тяжёлое осознание настигло её, она села у двери и, обхватив голову руками, застонала. Её заточили в этой избушке, как пленницу, Прасковья была в этом уверена. Наверное, это дело рук Алексея. А значит, она больше никогда не увидит белого света и улыбки своего Феденьки.

Прасковья плакала и не могла остановиться. Что ей теперь остаётся? Только лечь и умереть. Она взглянула на лавку и только сейчас заметила еду, оставленную, вероятно, для неё. На столе лежали несколько запечённых картофелин. Прасковья подошла к столу и жадно надкусила одну картофелину, прожевала её прямо с подгорелой кожурой.

Потом она села на лавку и стала осматривать свои синяки и ссадины. К своему удивлению, она обнаружила, что все болячки на теле смазаны какой-то серо-зелёной мазью. Странно – её заперли, но предварительно позаботились о ней. Что бы это значило? Внутри Прасковьи вновь вспыхнул огонёк надежды. Может, не всё ещё потеряно, и у неё ещё есть шанс обрести свободу? Прасковья снова подошла к двери, прислушалась, а потом стала колотить по ней руками.

– Эй! Есть здесь кто-нибудь? Ау! Скажите хоть, что меня сейчас ждёт!

Устав стучать, Прасковья с безнадёжным лицом опустилась на скамью.

* * *

Она проснулась спустя какое-то время вся в поту, сердце бешено стучало в груди. Ей приснилось, что Алексей вместе с Катькой уносят от неё Феденьку всё дальше и дальше. Она бежала за ними из последних сил, но догнать не могла. Катька всё время оборачивалась и улыбалась своей гадкой белозубой улыбкой. Прасковья задыхалась от гнева, но поделать ничего не могла – из неё словно выкачали все силы.

Открыв глаза, Прасковья окунулась в кромешную темноту. Свеча, судя по всему, догорела, пока она спала, и теперь избушка погрузилась во тьму. Прасковья не знала, сколько она проспала, не знала, день сейчас или ночь – в избушке не было ни одной щели.

Встав на ноги, она сделала несколько шагов вперёд, и руки её коснулись стены. Она стала бороздить руками по шершавым брёвнам в надежде нащупать дверь. Но вскоре голова у Прасковьи закружилась, и ей стало казаться, что стены вокруг сужаются. Она испуганно закричала и вскоре снова почувствовала, как её позвоночник немеет и выгибается дугой. Прасковья повалилась на пол и, хрипя, забилась в судороге.

Дверь избушки натужно заскрипела, открылась, и внутрь проник дневной свет. В низком проёме показалась массивная, широкоплечая фигура. Громко кряхтя и сопя, великан протиснулся в избушку, опустился на пол рядом с Прасковьей, а потом навалился на неё всем телом, прижимая её, бьющуюся в судороге, к полу. И тут же мышцы Прасковьи расслабились, и она судорожно вздохнула, вытирая рукой пену, выступившую на губах. Припадок прекратился, не успев начаться. Прасковья попыталась сдвинуть с себя тяжесть, навалившуюся на неё, и руки её упёрлись в волосатую грудь великана. Она вскрикнула, затрепыхалась, прижатая к полу массивным мужским телом.

Великан, шумно кряхтя, поднялся. Прасковья, освободившись, села на полу, испуганно подтянув колени к подбородку. Она взглянула исподлобья на того, кто только что снова усмирил припадок, и замерла от удивления. Лицо её побледнело, глаза округлились, а рот изумлённо открылся…

– Ты? – прошептала Прасковья, прижав ладонь к губам.

Великан стоял, пригнув голову и упираясь плечами в низкий потолок. Он шумно дышал и кислый запах его дыхания долетал до лица Прасковьи, вызывая в ней чувство отвращения.

– Это ты? – снова спросила Прасковья. – Как такое возможно?

Великан глянул на неё исподлобья и замычал в ответ. Его лысая голова казалась маленькой по сравнению с огромным туловищем. Лицо было странным, непропорциональным – узкий лоб, огромный, мясистый нос, толстые губы. Одет он был в драную фуфайку, пуговицы которой не застёгивались, и в широкие штаны.

Великан тяжело дышал, и при каждом вздохе широкая, покрытая густой шерстью грудь вздымалась вверх, а потом оседала вниз. Он был страшен и мало похож на человека, но было в его лице нечто до боли знакомое Прасковье. Глаза… Едва она взглянула в круглые, как будто удивляющиеся, глаза великана, то тут же узнала его – это был Ванька, маленький деревенский дурачок, который бегал за ней, как собачонка, когда она ещё в девках ходила. Он ведь тогда, после купальской ночи, когда она прогнала его, ушёл в лес, и в селе больше не появлялся. Вот только что с ним стало в лесу, что он так увеличился в размерах?

– Ванька, это же ты? – снова прошептала Прасковья.

Великан встрепенулся, шумно засопел и промычал что-то нечленораздельное. А его толстые губы расплылись в подобии улыбки.

– Как же ты вырос-то! Во все стороны раздался! – вслух проговорила Прасковья, а про себя подумала, что от такого верзилы не сбежишь, если поймает, пальцем о землю размажет.

Ванька что-то промычал, глядя на Прасковью, и та кивнула в ответ, натянуто улыбнувшись. Потом он принёс в избушку котелок, в котором дымилась гречневая каша. От запаха горячей еды у Прасковьи потекли слюнки. Ванька поставил котелок на стол, достал из кармана деревянную ложку, зачерпнул каши и сунул полную ложку себе в рот. Тщательно облизав ложку языком, он снова зачерпнул кашу и на этот раз поднёс её ко рту Прасковьи. Та сжала губы. Есть одной ложкой с уродливым великаном ей было противно.

Ванька между тем продолжал упорно тыкать ложкой Прасковье в лицо. И тут вдруг губы его зло скривились, и он весь покраснел от негодования. В следующую секунду ложка полетела в стенку, горячая гречка рассыпалась по полу. Отвернувшись, великан что-то промычал себе под нос. Потом поднял ложку и уже хотел убрать её назад, в карман, но Прасковья опередила его. Она ловким движением выхватила ложку из его руки, зачерпнула горячую кашу и стала есть.

– Спасибо, Ваня! Ничего вкуснее я в жизни не ела! – с набитым ртом проговорила Прасковья.

Великан хрюкнул от удовольствия, и на его щеках выступил румянец.

* * *

Жизнь Прасковьи снова изменилась до неузнаваемости. Она стала пленницей дурачка Ваньки. Он держал её взаперти, выходить не разрешал. Но два раза в день он приносил еду и воду в избушку, которая оказалась добротной, проконопаченной сверху донизу землянкой, и дверь за его спиной оставалась открытой настежь. Прасковья, подметив это, приготовилась бежать.

Один раз, когда Ванька ставил на стол котелок с горячей похлёбкой, Прасковья проскользнула мимо него и выскочила на улицу. Она побежала куда глаза глядят, виляя между деревьями, перепрыгивая пни и коряги. Но вскоре позади послышались тяжёлые шаги – это великан догонял свою пленницу. Когда он повалил Прасковью на землю, уткнувшись лицом в её волосы и шумно дыша ей в ухо, она взмолилась:

– Отпусти меня, Ваня! Отпусти! Мне домой надо! Чего ты держишь меня тут взаперти, словно овцу? Ты же добрый, я знаю!

Голос её дрогнул, и из глаз покатились слёзы.

– Аааа! – грозно закричал Ванька и стукнул мощным кулаком по земле рядом с Прасковьей.

Та вздрогнула от страха, замолкла, и Ванька подхватил её на руки и понёс назад. Прасковья плакала, била его руками по широким плечам, по лицу. Но он как будто не ощущал её ударов. Он занёс её в землянку, посадил на лавку, сел с ней рядом и с силой прижал к себе. Когда Прасковья начала задыхаться, Ванька отпустил её и ушёл, подперев снаружи дверь землянки тяжёлым бревном. На шею женщины словно повесили огромный камень.

Но мысли о бегстве по-прежнему одолевали Прасковью. Она страшно тосковала по сыну, долгая разлука с ним разрывала её сердце на части. Ей хотелось забрать Феденьку и убежать с ним далеко-далеко – туда, где никто их не найдёт.

Вот только в последнее время Прасковья себя не очень хорошо чувствовала: по утрам её мутило и кружилась голова, ноги часто были слабыми, точно соломинки, а тело, наоборот, было тяжёлым и неповоротливым. Утром ей кусок в горло не лез, а по вечерам, наоборот, она нестерпимо хотела есть и жадно запихивала в рот всё, что приносил ей в котелке Ванька. Прасковья думала, что это всё от недостатка света и воздуха – днями напролёт она сидела в своей «тюрьме».

Как-то, когда Ванька принёс ей еду, Прасковья отодвинула от себя котелок с похлёбкой и заглянула в лицо великану.

– Мне плохо, Ваня. Я день и ночь здесь сижу, будто в подземелье! Сжалься, своди меня погулять.

На лице великана застыла растерянность. Прасковья улыбнулась, взяла Ваньку за руку и потянула к двери.

– Пошли, Ваня. Я не сбегу. Обещаю!

Она и вправду спокойно шла по лесу рядом с великаном, который крепко держал её за запястье. Он привёл её к лесному озеру, заросшему водяными лилиями, и Прасковье так сильно захотелось искупаться, что она потянула Ваньку за собой в воду. Вода была холодной, но Прасковья так давно не мылась, что ей было невероятно приятно прикосновение воды к телу. Чтобы помыться, нужно было снять платье, но Ванька стоял рядом и смотрел на неё своими круглыми, вечно удивлёнными глазами.

– Отвернись, Ваня. Я помою волосы и постираю своё платье.

Великан что-то недовольно промычал в ответ и всплеснул руками, обрызгав Прасковью с ног до головы.

– Бежать тут некуда. Плавать я не умею. Просто хочу помыться, слышишь? А ну, отвернись! – расхрабрившись, приказала Прасковья.

Ванька недовольно засопел, но послушно развернулся. Прасковья быстро скинула с себя платье, прополоскала его в воде, промыла спутанные волосы, а потом с трудом натянула обратно через голову сырую ткань. Ванька всё это время терпеливо ждал, а когда они вышли из воды, он, видя, что Прасковья дрожит от холода в сырой одежде, снял с себя свою фуфайку и протянул её пленнице. От фуфайки дурно пахло потом и затхлостью, но Прасковья, не желая обидеть Ваньку, накинула её на плечи.

– Спасибо, Ваня, ты очень добрый человек! – сказала она. – В селе таких, как ты, добрых, редко встретишь…

Великан разинул рот и что-то промычал, а потом его толстые губы растянулись в довольной улыбке.

С тех пор Ванька выводил Прасковью из землянки на прогулку каждый день. Иногда она порывалась бежать, но он догонял её и возвращал в землянку. Каждый раз великан впадал в ярость, стуча огромными кулаками по земле, оглашая рёвом лес. Но ни разу при этом он не обидел саму Прасковью, лишь смотрел на неё удивлённо и обиженно и громко сопел.

А потом Прасковья наконец поняла, что она на сносях. Сначала она не на шутку испугалась, но пришедшая на смену осени зима замела снегом лесные тропы, запорошила кусты, деревья и сухие травы. Снег накрыл боль и тоску Прасковьи плотной белой пеленой. И она уютно укуталась в этот зимний покров, успокоилась, спряталась в тёплой землянке Ваньки, точно беременная медведица в берлоге.

* * *

Прошла зима, а потом весна стала постепенно отогревать лес тёплыми солнечными лучами. Прасковья потяжелела. К концу зимы она уже едва переставляла ноги в высоких валенках по рыхлым сугробам. Ванька перестал запирать её, теперь она могла выходить на улицу тогда, когда ей вздумается. Она гуляла одна, без сопровождения великана.

Прасковья знала, что Ванька по-прежнему любит её. Узнав его, она сразу поняла, что все те годы, пока она жила с Алексеем, Ванька тайно следил за ней, ходил за ней по пятам. Любовь его была сильна и крепка. Здесь, в дремучем лесу, ничто не мешало ему овладеть ею силой. Поначалу она боялась этого, боялась оставаться с ним ночью в тесной землянке. Но шли дни, а Ванька вёл себя как обычно: целый день он проводил в лесу, а спать устраивался на полу у лавки Прасковьи, словно её верный пёс. Ни разу он не намекнул ей на то, что хочет близости с ней. Однажды в ночной тишине Прасковья сказала:

– Ты хороший человек, Ваня. У тебя чистая душа. Не у каждого мужика есть такая…

Ванька что-то промычал и повернулся на бок. Но Прасковья знала, что он понял смысл её слов.

За всё время, что Прасковья прожила в лесу, припадок повторился с ней лишь однажды, во время последнего побега. И снова Ванька не дал приступу случиться – он умело придавил Прасковью к земле, и, видать, бес задохнулся от такого напора.

– Ведьмак ты, колдун, не иначе! – сказала ему Прасковья. – Как я раньше-то без тебя жила, Ваня?

Больше Прасковья сбежать не пыталась.

Но вдруг как-то днём она не вышла на улицу. Ванька удивлённо заглянул в землянку и увидел, что Прасковья лежит на лавке. Он замычал, давая ей понять, что ждёт её, но она ничего не ответила и даже не повернула головы в его сторону. Громко кряхтя, Ванька вошёл в землянку, подошёл к Прасковье и неуклюже опустился на пол рядом с ней. Она не открыла глаз, а по щекам её покатились прозрачные слёзы. Ванька долго сидел возле неё, мыча и ковыряя пальцем доски пола.

– Уходи! Я никуда не пойду сегодня! – внезапно закричала Прасковья и с силой толкнула Ваньку в плечо.

После этого она повернулась к стене, придерживая руками большой живот. Ребёнок в это время пнул ножкой в ребра, и у Прасковьи перехватило дыхание. Великан послушно встал и, громко сопя, вышел из избушки.

Вечером Прасковья отказалась от ужина, и весь следующий день она точно так же проплакала, отвернувшись к стене. Ванька сидел возле её лавки с самого утра и до вечера. Он смотрел на неё круглыми глазами, но не понимал, что от него требуется. Когда на лес опустилась ночная тьма, Прасковья поднялась с лавки, зажгла свечку и поставила её на стол.

– Скоро у меня родится ребёнок, Ваня, – тихо сказала она, положив ладони на живот. – Этого ребёнка у меня никто не отнимет. Ни свекровь, ни муж – никто! Он будет только моим.

Прасковья смотрела не отрываясь на дрожащий огонёк свечи, глаза её были полны тоски.

– Но в селе у меня остался ещё один сыночек. Феденька… Это ведь из-за него я столько раз пыталась сбежать. Не могу я без своей кровиночки! Тоскую, сердце рвётся! Муж в дом другую женщину привёл. Поди уж её мой Феденька мамой зовёт, поди уж снова забыл меня мой мальчик, – всхлипнула Прасковья.

Видно было, что Ванька разнервничался – уголки его губ задрожали, он что-то беспокойно промычал, а потом похлопал Прасковью по голове, видимо, пытаясь её утешить таким образом. Прасковья взяла огромную, шершавую ручищу великана, поцеловала её и прижала к своему мокрому от слёз лицу.

– Как же я тоскую по моему сыночку! Как же я тоскую! – прошептала она, раскачиваясь из стороны в сторону.

Прасковья не видела как из глаз великана выкатились две крупные, прозрачные слезы.

* * *

Проснувшись следующим утром, Прасковья увидела, что Ваньки нет в землянке. Он отсутствовал весь день, а к вечеру вернулся и принёс на спине мешок. Поставив тяжёлую ношу к ногам Прасковьи, Ванька уставился на неё, нетерпеливо мыча. Прасковья удивлённо взглянула на великана, и вдруг мешок возле неё зашевелился.

– Кто там, Ваня? – испуганно вскрикнула Прасковья и отскочила в сторону. – Ты на охоте был?

Великан молча развязал мешок, и Прасковья побледнела и медленно опустилась на скамью. В мешке сидел её сынок Феденька…

Глава 10

Любовь, дарующая жизнь

Феденька смотрел на Прасковью испуганными, полными слёз глазами. А потом взгляд его упал на страшного великана, сидящего на полу. Этот великан выкрал его из родного дома, отнял у отца и матери, посадил в мешок и приволок в лес. Зачем? Чтобы съесть? Точно, чтоб съесть, так всегда в сказках бывает… Лицо мальчика тут же скривилось от страха, он громко и отчаянно заплакал.

– Феденька, сыночек мой! Не бойся, миленький! Ты что же, маму не узнал? – прошептала Прасковья, протягивая руки к сыну.

Но мальчик не слышал её. Лицо его покраснело от слёз, он отталкивал от себя руки Прасковьи, а потом и вовсе залез от страха под лавку, забился в угол и притих. Лишь время от времени до Прасковьи доносились его протяжные, горестные всхлипывания.

Придерживая обеими руками большой живот, она кое-как опустилась на колени и заглянула под лавку.

– Феденька, иди ко мне! Это же я, твоя мама! – сказала она, прикоснувшись рукой к плечу мальчика.

– Не пойду, не пойду! – всхлипнул мальчик. – Ты не моя мама!

Прасковья глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Сердце её обливалось кровью и разрывалось от боли. Родной сыночек, её кровиночка, говорил ей такие жестокие слова. А она ведь так сильно любила его!

– Феденька… Я твоя мама. Ты, наверное, просто позабыл меня? Но ты вспомнишь! Обязательно вспомнишь! – прошептала Прасковья. – Я невыносимо истосковалась по тебе!

– Я хочу домой! – снова заплакал мальчик. – Ты не мама! Моя мама осталась дома, а ты, наверное, ведьма лесная или лешачиха, которая детей ест!

– Да что ты, Феденька! – Прасковья задохнулась и покраснела от волнения. – Помнишь ли, мальчик мой, как мы с тобой вместе пирожки пекли? Счастливый-то пирожок с сахарком внутри помнишь? Он всегда тебе попадался! Помнишь, как кур вместе ходили кормить? Слепую-то нашу курицу Серку помнишь? Она самые крупные яйца несла, с двумя желтышами. А как купались с тобой на заросшем прудике – помнишь? Воды-то ты однажды сильно нахлебался, зато плавать в тот же день научился!

Мальчик затих и посмотрел на Прасковью. Губы её задрожали, и она сама тихо всхлипнула. А потом вытерла лицо ладонями и заговорила:

– Я так по тебе скучала, мальчик мой! Хочешь, прямо сейчас будем с тобой пирожки печь? Или по лесу погуляем? Что хочешь, то и будем делать. Ты и я, как раньше.

Феденька смотрел на неё, и во взгляде его читалось недоверие.

– Ты не моя мама! Ты ведьма, а мамой только притворялась! Ты меня убить хотела! Я хочу домой! Хочу домой! – изо всех сил закричал мальчик.

И Прасковья отпрянула от лавки, лицо её потемнело от боли.

– Хорошо, Феденька. Хорошо…

Она с трудом поднялась на ноги, села за стол и обхватила голову руками. Лицо её сморщилось, и вся она затряслась в беззвучных рыданиях. Чуть позже, немного успокоившись, она проговорила:

– Не волнуйся, Феденька. Будь по-твоему. Завтра Ваня отведёт тебя обратно в деревню. А пока, пожалуйста, не плачь.

Мальчик затих, но всю ночь так и просидел под лавкой, от еды отказался.

* * *

Утром Прасковья заглянула под лавку, позвала тихонько:

– Вылезай, Феденька. Ваня отведёт тебя домой.

Мальчик несколько секунд сомневался, но потом вылез из-под лавки и встал перед Прасковьей, опустив голову.

– Он меня по дороге не съест? – угрюмо спросил он.

– Нет, что ты! Ваня очень добрый, – ответила Прасковья.

Она прижала руки к груди, закусила губу и какое-то время молча смотрела на мальчика.

– Можно я хоть один разок обниму тебя? – наконец прошептала она.

Феденька глянул на неё исподлобья и, насупившись, покачал головой. Прасковья вздохнула, вытерла слёзы и с тоской посмотрела на великана.

– Отведи его домой, Ваня. Не признает он меня больше… Только смотри, к деревне не подходи, а то его там уже ищут.

Ванька взял мальчишку за руку, но едва они вышли из избушки, как Прасковья услышала снаружи громкие крики. Она выглянула за дверь и увидела, как к землянке идут сельские мужики с вилами и топорами в руках. Среди них был и Алексей. Прасковья похолодела от ужаса, в груди неприятно заныло.

Лицо Алексея было измученным и бледным, под глазами залегли тени. Видно, он не спал всю ночь, искал Феденьку. Увидев, что сына держит за руку огромный великан, Алексей не на шутку испугался. Но на плече у него висело ружье, и он тут же схватил его и навёл дуло на Ваньку.

– Папа! – закричал Феденька и стал вырывать руку, но великан слишком крепко держал его.

– Отпусти ребёнка, чудище лесное, и прощайся с жизнью!

У Прасковьи всё внутри сжалось. Ещё несколько мгновений она медлила в нерешительности, а потом распахнула настежь дверь землянки и закричала:

– Стой, Алексей! Не стреляй! Это я виновата! Я попросила выкрасть сына!

Голос Прасковьи прозвучал высоко и тревожно. Она не могла допустить, чтобы Ваньку убили из-за неё. Он ни в чём не виноват! Подбежав к великану, она схватила его за руку, и Феденька, высвободившись, с громким рёвом подбежал к отцу, прижался к его ноге. Тяжёлый взгляд Алексея остановился на лице Прасковьи, и она с достоинством вынесла его, не отвела глаз.

– Так я и знал. Вот и Кликуша наша нарисовалась! – ехидно проговорил Алексей, – да ещё и с пузом! Ну и ну… Неужто чудище лесное тебе ребёнка заделало, Прасковья?

Мужики дружно загоготали, Ванька сжал мощные кулаки, злобно мыча, но Прасковья схватила его за руку, с трудом удерживая на месте.

– Да, он мне сейчас муж. И скоро родится наш ребёнок, – высоко вскинув подбородок, ответила она и подошла к Ваньке ближе.

В лице Алексея мелькнуло недоумение, смешанное с ревностью, но уже в следующую секунду он презрительно скривился и смачно сплюнул на землю.

– Что ж, это по тебе, Прасковья. Хороша пара! Ты – кликуша, он – урод лесной. Представляю, какую неведомую зверушку ты ему выродишь!

Слова эти были словно плевок в лицо Прасковье. Она покраснела до корней волос, инстинктивно прикрывая руками выпирающий живот. Мужики снова громко засмеялись, разглядывая Прасковью и Ваньку. Алексей ехидно улыбался, даже не догадываясь о том, что ребёнок, растущий в чреве Прасковьи, – от него. Ванька вытянул вперёд руки, зарычал, словно дикий зверь, закрывая собой Прасковью, а потом бросился вперёд, в толпу мужчин, размахивая кулаками и нанося удары во все стороны.

– Ваня, стой! – закричала Прасковья, но её крика никто не услышал.

Возле землянки завязалась ожесточённая драка. Ванька стойко отбивался от вил и топоров, но Прасковья видела, что мужики наносят ему всё новые и новые удары. Их было много, а он был один против них всех. Увидев, что Феденька в страхе прижался к дереву, Прасковья подбежала к нему и укрыла своим телом. Мальчика трясло от страха, он плакал, вытирая слёзы крепко сжатыми кулаками. А Прасковья гладила его растрёпанные волосы и шептала на ухо:

– Не плачь, сыночек, мама с тобой!

Всё закружилось вокруг, Прасковья вдруг перестала видеть, слышать и понимать, что происходит. Ей было страшно, ноги подкашивались, но она заставляла себя быть сильной ради мальчика, который от страха прижался к ней и дрожал всем телом. Прошло немало времени, а потом вдруг Алексей подошёл к ним с Феденькой и грубо толкнул Прасковью. Забрав Феденьку, он вместе с мужиками пошёл прочь, не сказав ей ни слова. А Прасковья не сразу смогла подняться с земли – ноги отказывались её держать.

Когда силы вернулись к ней, она обернулась и с ужасом увидела, что Ванька весь в крови неподвижно лежит на земле, а их землянка пылает огнём, и дым от неё поднимается чёрным столбом высоко над лесом. Прасковья закричала, подползла к великану, положила голову ему на грудь в надежде услышать стук сердца. Но горящие бревна так сильно трещали, что она ничего не услышала.

– Ваня! Ваня! – позвала она, но великан не отзывался.

Впервые Прасковья видела его таким беспомощным и слабым. Она наклонилась к его лицу и принялась целовать закрытые веки, щёки и губы.

– Пожалуйста, не умирай, Ваня! Я без тебя тут одна не выживу! – рыдала Прасковья.

Она плакала и звала Ваньку до тех пор, пока пожар не утих. На месте землянки теперь было лишь дымящееся пепелище. Прасковью накрыла тяжёлая, гнетущая тишина, которая всегда накрывает человека после пережитого потрясения. Она снова положила голову на грудь великана и устало закрыла глаза. И тут вдруг до её ушей донёсся стук сердца. Тук-тук-тук – стучало в груди Ваньки, и для Прасковьи этот звук стал символом самой жизни.

* * *

Прасковья выхаживала Ваньку много дней. Когда она убедилась в том, что он жив, то первым делом сходила к ручью за водой и промыла его раны. Потом она разорвала подол своего платья и перевязала израненные руки и ноги великана. Под голову Ваньки Прасковья подложила сухие еловые ветви. А чтобы укрыть его от дождя и ветра, ей пришлось соорудить подобие шалаша. Она и сама ночевала там же, в этой кривой, неказистой хижине, прижимаясь к Ваньке всем телом, чтобы согреть его и согреться самой.

Днём Прасковья понемногу вливала в приоткрытые губы Ваньки чистую воду, а сама питалась запасами, которые великан хранил не в землянке, а в специально вырытой для этого яме неподалёку. Прошло десять долгих дней, прежде чем Ванька открыл глаза и тихо замычал. Прасковья тут же подскочила к нему и воскликнула:

– Ваня! Наконец-то ты очнулся!

Её переполнили радость и облегчение. Она посмотрела в круглые, удивлённые глаза великана и рассмеялась. Именно тогда Прасковья поймала себя на мысли, что смотрит на Ваньку не как на дурачка, а как на обычного человека, сильного мужчину, готового ради неё на всё. Ванька выкрал Феденьку из добрых побуждений, он думал, что и Прасковья, и её сын, будут счастливы воссоединиться. Но Алексей и его новая жена, паскуда Катька, видно, уже успели наговорить мальчику кучу гадостей о Прасковье. На месте былой любви в детской душе образовалась дыра от пережитого разочарования. За день такую дыру не заштопаешь! Но Ванька, в силу своей наивности, этого знать не мог. Он хотел, как лучше. Так думала Прасковья.

– Как же я переживала за тебя! Я думала, эти ироды тебя убили! Прости меня, это я во всём виновата! Я только о себе думала, Ваня. Но теперь всё будет по-другому. Я буду заботиться о тебе так же, как ты обо мне всегда заботишься.

Прасковья наклонилась к лицу великана и коснулась губами его лба. Потрескавшиеся губы Ваньки расплылись в улыбке. Казалось, большего счастья великан в жизни не испытывал. Он поднял руку, осторожно ткнул Прасковью в живот указательным пальцем и замычал.

– Всё в порядке, Ваня. И с малышом, и со мной всё в порядке. А теперь ты очнулся, и мне совсем спокойно.

Ей и вправду было спокойно, когда она смотрела на Ваньку. Поэтому, когда пришла ночь, она, не задумываясь, легла, как привыкла – рядом с великаном.

– Так теплее, Ваня, – сказала она и подложила под живот несколько еловых веток для удобства.

Закрыв глаза, Прасковья вдруг улыбнулась и запела. Мелодия колыбельной полилась серебристым ручьём в ночной темноте. Великан замер, птицы смолкли и весь лес затих, прислушиваясь к нежным звукам.

Говорила маменька:

Не ложися с краюшку,

Бродят возле краюшка

Горюшко с бедою.

Они вниз утянут,

В омуте утопят,

Останется маменька

Горевать одна…

Маменьку я слушала,

И ложилась к стеночке,

К стеночке бревенчатой,

Чтоб спокойно спать.

Не страшно мне горюшко,

Горюшко бедовое.

Пусть уходит прочь оно

Под мою кровать…

В ту ночь Ванька уснул с улыбкой на лице.

* * *

Прасковья с нетерпением и трепетом ждала того момента, когда она сможет прижать к сердцу своего ребёнка, который с каждым днём подрастал в её чреве. Но она не думала о том, что вторые роды будут такими же тяжёлыми, как первые. Когда-то давно мать пошутила, что это только в первый раз рожать больно, а в последующие разы младенцы чуть ли не на ходу из баб вываливаются. Так эта шутка врезалась в память Прасковьи, что она была спокойна насчёт предстоящих родов.

И вот, в одну из тёмных весенних ночей, у Прасковьи начались схватки. Она вылезла из шалаша и принялась ходить по поляне взад и вперёд, чтобы отвлечься от боли. Земля под ногами была влажная и холодная, голые ступни стыли и немели. Но Прасковье было всё равно – боль резко усиливалась, росла, как огромный снежный ком, и, когда терпеть её стало невмоготу, Прасковья упала на колени, глухо застонала, закусив зубами край своего и без того рваного платья.

Когда по её ногам потекло что-то тёплое, Прасковья решила, что это воды и что терпеть осталось недолго – ребёнок наверняка вот-вот родится. Но взглянув на землю под собой, она увидела, что всё вокруг потемнело от крови. Кровь текла по её ногам, капала на землю, боль пульсировала, накатывала сильнее раз за разом и разрывала тело Прасковьи. Она чувствовала, что и в этот раз всё идёт не так, как должно идти, но не знала, что делать, как помочь себе и ребёнку. В прошлый раз её кое-как спасли, а теперь что? Она умрёт?

Прасковью затрясло от этих мыслей. Наверняка, всему виной поганый бес, что сидит в ней. Это он держит ребёнка внутри, не даёт ему выйти наружу.

– Ваня! – закричала она.

Но крик прозвучал тихо, великан даже не пошевелился. Прасковья хотела доползти до него, но не смогла, тело не слушалось, ноги и руки словно онемели. Повалившись на землю, она взвыла от боли, закусив нижнюю губу до крови.

– Ваня! Ваня! – закричала Прасковья, вложив последние силы в этот крик.

Из глаз её хлынули горячие слёзы, кровь всё текла и текла по ногам. Она взглянула на серое предрассветное небо и начала шептать одними губами молитву. Но очередная схватка накрыла её такой мощной волной боли, что Прасковья задохнулась, а потом тело её напряглось, выгнулось дугой, глаза закатились, она затряслась, забилась в судороге, и вдруг вскочила на ноги и расхохоталась жутким смехом.

– Убью тебя, лысый урод! Тупица безмозглый! Мешок с дерьмом! Как же ты опостылел мне! Вздумал приручить меня, как собаку?

Прасковья пошла к спящему Ваньке, а по земле за ней потянулся кровавый след. Запрыгнув на великана, она вцепилась ему в горло и принялась душить. Ванька открыл глаза, удивлённо взглянул на Прасковью и захрипел. Кое-как сбросив её с себя, он яростно замычал, но, увидев потемневшее лицо Прасковьи и кровь на её руках, он напрягся, узнал беса, вырвавшегося наружу. Когда Прасковья снова набросилась на него, вцепившись зубами ему в плечо, он обхватил её обеими руками, повалил на землю, но хорошенько прижать не смог – мешал большой живот.

– Ублюдок! Выродок! Урод! Никогда ты моим хозяином не будешь! – кричала Прасковья не своим голосом.

Она выкрикивала всё новые и новые ругательства, снова и снова пыталась вырваться из Ванькиных рук. Откуда в хрупком женском теле взялось столько силищи? Это всё бес – он вытягивал из Прасковьи последние жизненные соки. Ванька крепко держал её за руки до тех пор, пока припадок не закончился. Когда тело Прасковьи обмякло, лицо её стало мертвенно бледным. Ванька замычал, стал трясти её за плечи, бить по щекам, но та лежала на земле, точно мёртвая.

Великан вскочил на ноги и стал растерянно метаться возле Прасковьи. Ступни его тотчас испачкались тёплой кровью. Он остановился, огляделся вокруг, потом запрокинул голову, разинул рот и закричал. Душераздирающий крик разнёсся над лесом, спугнул спящих зверей и птиц, запутался в густых кустарниках и спутанных ветвях. Великан кричал, и лес разносил его боль эхом в самые дальние и тёмные уголки.

А потом, подхватив на руки Прасковью, истекающую кровью, Ванька понёс её куда-то, продираясь сквозь густые заросли, перешагивая пни, кочки и бурелом. Он шёл в дремучую лесную чащу, куда вряд ли когда-либо ступала нога человека…

Глава 11

Избавление от нечисти

Старуха сидела на лавке возле своей древней, покосившейся избушки, и смотрела подслеповатыми глазами вдаль. Время от времени она вздыхала, сплетала между собой длинные, скрюченные пальцы, а потом опять клала руки на колени. Старуха ждала. Она, хоть и была глуха на одно ухо, всё же слышала крик, пронёсшийся не так давно по лесу. Она слышала крик, а значит, нужно сидеть и ждать. И старуха ждала.

И вот, наконец, между деревьями показалась высокая, широкоплечая фигура. Мужчина подошёл к избушке и, тяжело дыша, положил к ногам старухи свою ношу. Старуха даже не взглянула на окровавленную, бездыханную женщину. Она сверлила маленькими прозрачными глазками великана. Потом губы её ехидно скривились, и она прошепелявила беззубым ртом:

– Чегой-то? Неуж явился?

Ванька неподвижно замер напротив старухи, виновато опустил голову.

– А исхудал-то как, батюшки мои! Будто год не жрамши!

Старуха прищурилась и всплеснула руками.

– Да на тебе и места-то живого нет! Весь избитый, изрезанный. Как будто тебя через мукомолку пропустили.

Ванька нетерпеливо поёрзал на месте, взглянул исподлобья в злое старухино лицо и замычал, указывая взглядом на Прасковью.

– А зачем ты мне приволок эту бабёнку? Я помогать не буду, даже не проси! Напомогалась ужо, хватит.

Старуха, наконец, взглянула на Прасковью и снова всплеснула руками и цокнула языком.

– Ох, дак она ещё и на сносях! Забирай её и уноси прочь отсюдова! Уноси, уноси, я даже глядеть на неё не хочу! Где ты только подобрал её?

Старуха отвернулась и пошла к своей кривой избушке. Ванька снова замотал головой, замычал громче и стал бить себя кулаком в грудь.

– Чегой говоришь? Твой, что ль, ребятёнок у неё в животе?

Старуха остановилась, цокнула языком, взглянула на Прасковью, а потом подошла и склонилась над ней. Несколько раз шумно втянув в себя воздух, старуха нахмурилась.

– Ладно, коли твой ребятёнок, подсоблю ему из живота выползти. Но потом ты уведёшь их обоих отсюдова. Понял? Нельзя им здеся быть.

Ванька кивнул головой. Старуха склонилась к Прасковье, приложила ухо к её животу и пожевала беззубым ртом.

– Костёр разведи, да котелок с водой нагрей. А я пока схожу за снадобьями. Ох, не было печали, да тебя лешие примчали!

Старуха пошла к избушке, недовольно ворча себе под нос. Когда она вышла обратно, держа маленькую корзинку в руках, Ванька сидел на земле и, наклонив голову к Прасковье, слушал её дыхание.

– Давай отходи, хватит нюни распускать. Иди пока хвороста мне, что ль, набери, дальше ужо не мужская забота будет.

Ванька неуклюже встал и побрёл к лесу, ссутулив плечи. Старуха, кряхтя и охая, опустилась на землю, согнула в коленях ноги Прасковьи и задрала вверх рваный подол её платья. Прищурившись, она глянула туда, откуда должен идти ребёнок.

– Ой да, глаза-то ничегошеньки ужо не видят! Чай не молодка, сто двенадцать годков! – прошепелявила она. – Ну ничего, обойдуся руками, руки-то всё помнят.

Она стала ощупывать Прасковью рукой, шепча себе под нос:

– Перевёртыш перевернися-ка,

Перевернись, перевернися-ка.

Перевёртыш перевернися-ка,

Перевернись, да не вывернися-ка.

Она повторила это несколько раз, медленно и осторожно переворачивая ребёнка внутри Прасковьи. Затем, вытерев окровавленную руку ветхой тряпицей, старуха взяла из корзины пучок сухих трав, растёрла их в руках, капнула на ладонь тёмного масла и стала растирать получившейся смесью опустившийся книзу большой живот роженицы.

– Ничего, милая, сейчас ты у меня быстрёхонько разродишься! – прошептала старуха. – Уж в родах-то я кой-чего толкую!

Приподняв голову Прасковьи, она влила в её приоткрытые губы несколько капель снадобья, и вскоре Прасковья застонала, открыла глаза.

– Ну, милая, пошло? Давай-ка, сопли не жуй, а тужься! Ребёнка-то я поправила, сейчас выйдет как миленький. Ты, главное, тужься, что есть мочи. Уж расстарайся! – возбуждено заговорила старуха.

– Кто вы? – прохрипела Прасковья.

– Я-то? – усмехнулась старуха. – Я бабка этого дурака Ваньки, который тебя сюда притащил.

Прасковья зажмурилась, покраснела от натуги и закричала от боли. Она чувствовала, что изнутри её будто разрывает на части, но непонятно откуда взявшаяся старуха крепко держала её за руку и приказывала тужиться ещё и ещё.

– Я думала, что Ванька – сирота, – после очередной потуги сказала Прасковья.

– Давно он от меня убёг. Так что сирота и есть, – отведя глаза в сторону, произнесла старуха.

– Почему же он сбежал от вас? – прорычала Прасковья, чувствуя, как очередная схватка накрывает её непереносимой болью.

– Обижается на меня, дурак, – ответила старуха, гладя по часовой стрелке живот Прасковьи.

– На что? – закричала Прасковья, часто и тяжело дыша.

– А на то, что я в своё время жизнь ему облегчила, подсобила кой в чём. Ты давай-ка, бабонька, языком не болтай, а тужься что есть мочи!

– Ааааа! – закричала Прасковья, не в силах больше говорить.

Крики её звучали жутко. После нескольких сильнейших схваток она почувствовала, как её тело, наконец, извергло из себя дитя. И после этого наступила тишина. Старуха подняла на руках маленькое детское тельце, но рождённый младенец был безвольный, странно обмякший, как тряпичная кукла. Старуха несколько раз шлёпнула его по спинке, потом подула ему в нос и в рот, прошептала в лобик молитву, но ребёнок не зашевелился, не закричал.

– Девка… Это, девка, – задумчиво прошептала старуха, глядя на младенца.

– Что с моим ребёнком? Почему он не шевелится? – зарыдала Прасковья.

Она видела, что ребёнок мёртв, но не могла принять этого и надеялась на чудо. Но время шло, а ребёнок не подавал признаков жизни. Прасковья отвернулась и зарыдала ещё сильнее, кусая губы и пальцы до крови. В это время рядом с ней появился Ванька. Он видел всё, что случилось, и теперь с лицом, полным отчаяния, опустился на землю рядом с Прасковьей, но та оттолкнула его и принялась бить кулаками по лицу, по груди.

Ванька терпеливо сносил удары, но душераздирающий крик Прасковьи мучил его гораздо сильнее физической боли. Великан страдал вместе с ней. Старуха же не обращала на них внимания, она уложила младенца на крыльцо, обмазала его неприятно пахнущей чёрной мазью и принялась ходить вокруг и шептать заклинанья.

Прасковья притихла, прислушалась к тому, что бормочет старуха, а потом вдруг схватилась за горло и начала задыхаться. Лицо её почернело, она упала на землю, изогнувшись в мучительной судороге. Ванька, увидев это, громко замычал, придавил Прасковью к земле рукой. Старуха перестала шептать, замерла на месте, удивлённо глядя на них обоих.

– Теперича я дотумкала. Ты чего же, дурак, не сказал, что в ней нечисть? – зло закричала старуха, брызжа слюной. – Нарочно не сказал? Дурак! Она же помрёт сейчас! Хватай её скорее да ступай за мной.

Старуха завернула мёртвого ребёнка в платок, который сняла с головы и торопливо пошла по лесу. Длинные седые волосы рассыпались по сгорбленной спине, взмыли вверх от порывистого ветра. Ванька, взяв на руки Прасковью, пошёл следом за старухой, сжимая до скрипа зубы и тревожно мыча на ходу. Они шли долго, путь по густой чаще был не из лёгких. В ноги то и дело впивались острые сучья. Прасковья затихла и теперь лежала, точно мёртвая. Ванька смотрел в её лицо, дул на чёрные полураскрытые губы, тяжело дышал и хмурил брови. Время от времени по его некрасивому лицу текли крупные слёзы.

* * *

Старуха привела Ваньку на болото. Здесь было тихо, мрачно и пахло тиной. Друг за другом они зашли в мутную, зелёную воду по колено. Старуха махнула Ваньке рукой, а сама пошла по воде дальше, с трудом переставляя ноги, тонущие в трясине. Остановившись, она закричала:

– Болотник! Болотник! Болотник-батюшка!

Крик пронёсся над болотом тревожно и громко, разлетелся многократным эхом во все стороны.

– Болотник! Болотник-батюшка! Это я, Мизгириха. За помощью к тебе пришла! Выдь ко мне!

Болотные травы зашумели, пни и кочки заскрипели, зашевелились, по мутной воде тут и там пошли крупные пузыри. Из болотных вод медленно и грузно поднялось огромныое существо с зелёной чешуёй вместо кожи и прозрачными выпуклыми глазами. По мускулистому телу Болотника текла мерзкая зловонная слизь, вид у него был омерзительный и жуткий, но Ванька смотрел на него без капли удивления и страха, как будто уже видел его раньше.

– Мизгириха? – жутким, гортанным басом проговорило существо. – Столько лет тебя на болоте не было. Я уж думал, померла ты!

– Не дождёшься, батюшка Болотник! Я ишо долго жить у тебя по соседству собираюсь! – с хитрой улыбкой ответила старуха.

Болотник посмотрел на неё пристально, усмехнулся, в горле у него забулькала вода.

– Говори, что надобно тебе, Мизгириха! Не любоваться же ты на меня приволоклась! – пробасил он.

– Просьба у меня к тебе есть. Забери-ка, батюшка Болотник, у бабоньки энтой из нутра нечистого, – попросила старуха.

Лицо болотника скривилось брезгливо.

– Чего? – воскликнул он и захохотал. – Хитра же ты, Мизгириха! На что мне оно?

– А ей на что? – строго проговорила старуха. – Твоя нечисть, ты и забирай себе обратно!

Болотник взглянул на Ваньку недобрым взглядом.

– Знаешь же ты, Мизгириха, что людям на болото ступать нельзя. Я если нечистого заберу, то и её в болоте утоплю.

Ванька весь напрягся, прижал к себе Прасковью, не отрывая глаз от огромной фигуры болотного хозяинаа.

– Бабонька эта не вспомнит, что была здесь. Они обе у нас полудохлые – и она, и младенец её. А этот, – старуха махнула рукой в сторону Ваньки, – это внук мой, он тебя видал уже. Да к тому же он немой, не сможет рассказать, даже если захочет. Так что забери злого духа, Болотник! И уйдём мы отсюда.

Он недовольно зарычал, и с него в разные стороны полилась мутная вода.

– Больно мне нужен этот дух нечистый! Уходи-ка ты, Мизгириха, прочь прямо сейчас, пока я не рассвирепел!

– Ой, не пугай-ка! Я уж пуганая-перепуганая! – громко ответила старуха, изменившись в лице. – Должок за тобой водится, батюшка Болотник! Или забыл ты, как глаза-то свои ослепшие приходил ко мне лечить? Забыл? Дак я сейчас напомню, быстренько наговор-то начитаю, болото твоё посолю мёртвой солью, слепота и возвернётся к тебе!

Старуха начала яростно шептать молитву, прикрыв глаза, а Болотник закричал:

– Стой! Замолчи, Мизгириха, вредная ты ведьма!

Старуха замолчала, ухмыльнулась довольно:

– Сам ты тогда сказал, что в долгу у меня, вот и возвращай теперь свой долг.

Он свирепо глянул на упрямую старуху, потом на Ваньку и в конце концов его мутный взгляд остановился на Прасковье. Болотная жижа вокруг поднялась столбами и рухнула вниз, окатив всех вокруг грязными брызгами.

– Подавай сюда свою бабёнку! – рявкнул он.

Старуха толкнула Ваньку локтем в бок и прошептала:

– Кидай её в воду.

Ванька выпучил и без того круглые глаза, сдвинул брови и грозно замычал.

– Кидай в воду, говорю! Делай, что велено! – яростно закричала старуха, брызгая слюной.

Ванька насупился, сдвинул брови сильнее – так, что они сошлись в одну линию, крепче прижал к себе Прасковью. Тогда старуха вздохнула разочарованно:

– У, дурак-дураком! Не утопит ведь он её, не боись. Бес её изнутри рвёт, и несчастья к ней тянет тоже он. Если его не прогнать, то пропадут обе – и бабонька твоя, и дитёнок ваш, чью душу нечистый при себе держит. Тельце-то у дитёнка на свет выродилось, а душа-то внутри, у духа злого, в паучьих лапах его осталась. Дух этот только назад, в болото, может выйти, потому я тебя сюда, дурака, притащила.

Лицо старухи напряглось от волнения. Она протянула вперёд руки, в которых лежал маленький, неподвижный ребёнок.

По болоту полз серый туман, и небо здесь было таким же серым и беспросветными. Ванька задумался, тоскливо посмотрел на младенца, потом на Прасковью, замычал и аккуратно опустил её в воду. Окровавленное платье Прасковьи вмиг пропиталось водой, волосы намокли, потянули её вниз, на дно. Когда лицо её скрылось под водой, Ванька схватился за голову и застонал.

– Ну давай, Болотник, не подведи! – прошептала старуха, когда воды болота поглотили Прасковью и на поверхность вышли последние пузыри воздуха.

Вода вдруг стала прибывать, накатывая на берег мутными волнами, затапливая зловонной зелёной жижей окрестный лес. Ванька со старухой вынуждены были отступить на сушу. Болотник же, раскинув длинные руки в разные стороны, рос вместе с водой, возвышался над болотом, точно огромная зелёная гора, истекающая слизью.

– Выходи из тела человеческого, нечистый! Здесь твой дом, я твой хозяин! Освобождай живое тело, а не то изничтожу тебя вместе с ним! – закричал он и изо всех сил ударил по воде ладонями.

Ванька смотрел, как над бурлящим болотом клубится густой туман, и отходил всё дальше от подступающей к ногам воды. Сердце его глухо билось в груди. Он пытался рассмотреть под водой тело Прасковьи, но ничего не видел.

Старуха взглянула на Ваньку, который уже готов был броситься в воду, и торопливо сунула ему в руки свёрток с младенцем. Ванька взял крошечную девочку своими огромными, дрожащими от волнения ручищами и неуклюже прижал к груди. А старуха отвернулась и пошла по воде вперёд. И вдруг туманную тишину болот нарушило пение. Голос старухи был скрипуч, но песня лилась, извиваясь над водой прозрачной атласной лентой. Она заполняла всё вокруг мелодией, похожей на колыбельную. Только это была особая колыбельная – для нечистой силы.

– Ой-ли, зло болотное! Ой-ли, нечистый,

Злой дух, в болотце выродившийся,

Плешивый, паршивый, гнилой да нечистый!

Плакала от тебя девка долго и много, а выплакано мало.

Пусть не катятся больше слёзы её по чистому полю,

Пусть не несётся её вой по топкому болоту,

Не будь ты страшен для девки живой,

Не дам я больше тебе покоища,

Тебе – покоища, а ей – позорища.

Настрадалась девка, наплакалась,

Помрёт и замкнёт тебя в преисподнюю!

Выходи же, злой болотный дух,

Выходи же, злой болотный дух,

Возвращайся в своё болотце,

К батюшке Болотнику, чьё слово крепко и твёрдо.

И моё, ведьмы Мизгирихи, слово крепко и твёрдо век веком…

Пропев так один раз, старуха принялась повторять слова заговора. Она взмахивала руками на каждом новом куплете и рассыпала над болотом заговорённую соль.

– Перестань, Мизгириха! Жжёт огнём твоя соль! – завопил Болотник.

Но старуха пела, не останавливаясь и заходила в воду всё глубже. Воды вокруг неё снова заволновались сильнее, пошли крупными пузырями. А потом вдруг над болотом раздался страшный визг, и всё кругом затянуло чёрным дымом. Ванька подумал, что у него сейчас разорвётся голова от этого пронзительного звука. А когда визг стих и дым рассеялся, он увидел, что посреди болота рядом со старухой стоит странное существо – маленькое, худое, чёрное, с шестью длинными руками, напоминающими паучьи лапы, с круглым, сморщенным лицом, на котором виднелся лишь один-единственный выпученный зелёный глаз.

– Вот ты какой, дух нечистый, – прошептала старуха, – иди же сюда! Давай обнимемся.

Существо повернуло голову в сторону старухи и медленно побрело к ней, размахивая на ходу руками-лапами. Чем ближе паук приближался к ведьме, тем крепче она сжимала кулаки и снова пела. Песня прервалась лишь тогда, когда нечистый, поджав длинные волосатые лапы под себя, оттолкнулся от земли и напрыгнул на Мизгириху, накрыв её лицо своим тощим телом. Вцепившись в губы старухи, он широко раскрыл ей рот длинными острыми пальцами, желая проникнуть в неё. Тогда старуха разжала кулаки, и из них на спину нечистого духа посыпалась крупная заговорённая соль.

Бес зашипел, выгнулся дугой, и тут же худое тельце схватили огромные когтистые лапы – это был Болотник. Он стал рвать и трепать нарушителя его спокойствия, и над болотом снова раздался оглушительный визг. Вырвав нечистому сначала ноги, а потом руки, Болотник одним мощным движением оторвал волосатую круглую голову от тощего туловища.

Подбросив голову в воздух, он поймал её и зашвырнул за ближайшую кочку. Голова беса укатилась в безопасное место и замерла в густой болотной траве, тихо поскуливая. Ванька наблюдал за всем этим и вдруг почувствовал, что в его руках зашевелился, закряхтел ребёнок. Он отогнул край одеяла и увидел, что младенец весь покраснел, сморщился и собрался кричать. Ванька замычал, но никто не взглянул в его сторону.

– Ты убил этого пакостника? – спросила Мизгириха, обращаясь к Болотнику.

Болотник грозно глянул на старуху и ответил:

– Такого невозможно убить. Нечисть живуча. Отрастит новые руки и ноги и снова отыщет себе хозяина.

– Ох и гадкое у тебя болото, батюшка! Кого только тут нет! – воскликнула старуха.

– Какое есть, ведьма Мизгириха! – отозвался Болотгик.

Мизгириха махнула ему рукой, и он стал медленно погружаться в воду. В это самое мгновение Ванька увидел, что тело Прасковьи всплыло и лежит на поверхности мутно-зелёной воды. Он громко замычал, передал ребёнка Мизгирихе и торопливо пошёл по болоту, с трудом переставляя ноги в топкой жиже. Ребёнок кричал изо всех сил, требуя материнского молока, и всё внутри Ваньки трепетало от страха. Жива ли Прасковья?

Подойдя к ней, он увидел, что глаза её открыты. Вздох облегчения вырвался из его груди. Прасковья равнодушно и безучастно смотрела в серое небо, а потом глаза её снова закатились. Ванька подхватил её из воды и понёс к берегу. Какое-то время они молча шли по лесу друг за другом: Ванька со своей драгоценной ношей на руках шёл первым, а за ним плелась старуха, прижимающая ребёнка к впалой груди.

Лицо Мизгирихи было измученным и усталым. Она брела по лесу всё медленнее, а когда она совсем выдохлась, окликнула Ваньку и села на землю перевести дух.

– Это ведь ты посадил в бабёнку нечистого? – скрипучим голосом спросила старуха, когда великан опустился на землю рядом с ней.

Ванька хмуро взглянул на Мизгириху и опустил голову.

– Молчи, я и сама знаю, что ты, – ехидно ухмыльнулась старуха.

Она хлопнула великана по спине и захохотала.

– Ну и правильно. Она сама с тобой в лес ни за что бы не пошла. Небось, добрая сотня женихов была у такой красавицы в селе, а тут ты, дурак немой…

Ванька натужно закряхтел, лицо его покраснело от стыда.

– Ничё, Ваня, ничё, – тихо проговорила старуха, – иногда к истинному счастью путь один – через боль и муку. Теперича она, эта бабёнка, будет с тобой счастлива, я и гадать не буду – нутром это чую…

Когда они дошли до избушки Мизгирихи, Ванька опустил Прасковью на мягкий ковёр из мха, нагретого солнцем. Только тогда Прасковья очнулась от забытья и с удивлением взглянула сначала на Ваньку, а потом на старуху Мизгириху. Губы Прасковьи задрожали, на глазах выступили слёзы. Ванька протянул ей кричащего младенца, и Прасковья прижала его к груди, капая на красное личико крупными горячими слезами. Успокоившись и вдоволь налюбовавшись на новорождённую дочку, Прасковья подозвала к себе Ваньку, прильнула к нему и крепко обняла.

– Не знаю, как ты это сделал, Ваня, но ты спас от смерти и меня, и мою доченьку! – прошептала она. – Я теперь тебя от себя ни на шаг не отпущу.

Девочка заплакала, требуя еды, и Ванька смущённо отвернулся, чтобы Прасковья могла без стеснения накормить её. Он уставился куда-то в небесную высь – туда, где верхушки самых высоких сосен и елей сплетались между собой. Лицо его было спокойным и серьёзным. Что было у великана в голове в тот момент? Раскаяние или радость?

Старуха Мизгириха сначала смотрела на Прасковью – грязную, лохматую, оборванную, но счастливую, а потом подсела к Ваньке и прошептала ему на ухо:

– Знала я, что всем спокойнее будет, если ты немым станешь. Тайны леса ты, внучок, все знаешь, но никому не расскажешь. Это правильно. Не надобно про такое людям знать. Ты на меня больше зла-то не держишь за то, что я язык-то у тебя отщёлкнула? Не держи! Другого выхода у меня не было. Я ведь предупреждала: выйдешь из леса только немым… Зато вон я тебе какую силушку богатырскую в телеса нашептала! Экий ты великан вырос.

Ванька молчал, он по-прежнему задумчиво и серьёзно смотрел в небо, и старуха так и не поняла, простил он её или нет.

* * *

Солнце ярко светило, пробиваясь сквозь кроны деревьев к земле, лаская её теплом. Мизгириха улыбалась некрасивой, беззубой улыбкой, глядя в нежное личико новорождённой девочки, которой Прасковья дала имя Весна. Когда они вернулись с болота, она грозила Ваньке, чтобы он уводил бабу с дитём подальше от её дома. Но Ванька медлил, давая Прасковье время, чтобы оклематься после всего, что она пережила. Мизгириха ворчала, но охотно возилась с младенцем. Дети дарят старикам жизненные силы и воспоминания о молодости.

Сейчас пришло время прощаться. Весна спала, посасывая во сне маленький кулачок, а старуха улыбалась, думая, что её никто не видит. Достав из кармана крошечный узелок, она нашептала на него несколько слов и надела верёвочку с узелком на шею младенцу. Она слышала, как сзади к ней тихонько подошла Прасковья.

– Ну всё, бабонька. Забирай свою Веснянку. Теперича моя молитва вместе с твоею полюбовью её хранить будут. Да не забывай наговоры от болезней, которым я тебя обучила!

Старуха помолчала, задумавшись, а потом снова заговорила:

– Ну всё, ступайте уже отсюдова, бабонька. Ты очистилась, кликать теперича не будешь, больше тебе здесь делать нечего. Вам жить пора, а мне – помирать уж скоро.

Прасковья обняла старуху.

– Спасибо тебе за всё, бабушка Мизгириха! Если бы не ты…

Прасковья замолчала, лицо её сморщилось, и по щекам покатились слёзы.

– Ой, всё! Полно! – недовольно воскликнула старуха. – Не меня благодари, а Ваньку. Это он с тобой тут, как с грыжей, носился по лесу!

Старуха небрежно махнула рукой, прощаясь, и Прасковья пошла к Ваньке, стоящему между деревьями. Старуха окликнула её на полпути.

– За внучка-то моего крепче держись, бабонька. Он хоть и сказать не может, но любит тебя крепко. С ним не пропадёшь теперь.

И уже тише, чтобы Прасковья не услышала, старуха добавила:

– Ох, любовь-полюбовь… Сначала на глупости подталкивает, потом на подвиги. Ладно хоть всё путём закончилося…

Прасковья ещё раз помахала Мизгирихе и, повернувшись к Ваньке, улыбнулась ему. Улыбка была искренней и счастливой. Она уже и сама всё это знала: знала, что Ванька вовсе не дурак, знала, что он добрый, сильный и заботливый, знала, что он настоящий мужчина – получше грубых и неотёсанных сельских мужиков. Она всё это знала – дотумкала, как выразилась бы Мизгириха. Прасковья не знала лишь одного – того, что именно заботливый и любящий Ванька когда-то давным-давно, на Купальскую ночь, в тёмном лесу подсадил в неё нечистого.

* * *

Спустя несколько лет, в течение которых лета и зимы сменяли друг друга точно так же, как трудные дни сменяются счастливыми, Ванька построил для Прасковьи добротный, просторный дом. Он располагался в лесу, в красивейшем месте – на берегу небольшого, живописного озера. У «немого дурачка», оказывается, был талант повсюду находить красоту.

И вскоре в большом лесном доме, помимо Ваньки, Прасковьи и Весны, один за другим, появились ещё четверо детей. Дом наполнился смехом и топотом детских ножек. Ванька был заботливым и добрым отцом, хоть и немым. Дети без труда понимали язык его взглядов и жестов.

Прасковья к людям не рвалась, она была вполне счастлива здесь, в лесу, в окружении своей семьи. День за днём она всё сильнее влюблялась в своего сильного, выносливого и надёжного мужа. После стольких родов Прасковья располнела, похорошела, её круглое лицо теперь почти всегда украшала спокойная улыбка. Она редко вспоминала о прежней жизни, но иногда всё же ходила в деревню, чтобы навестить могилку матери, которая умерла, не вынеся разлуки с дочерью, и посмотреть издали на Феденьку, своего первенца, который о ней уже и не помнил.

Освободившись от беса, мучившего её несколько долгих лет, Прасковья как будто заново родилась. Она почувствовала несказанную душевную лёгкость, к ней вернулся её весёлый нрав. А главное, Прасковья поняла, что наконец-то может быть по-настоящему счастливой.

Любой человек идёт по жизни к единственной цели – к счастью. Порой путь к нему долог, сложен и тернист. Порой люди принимают за счастье нечто другое – чуждое, навязанное по ошибке кем-то. Порой бед и испытаний на пути к заветной цели столько, что, кажется, счастья и вовсе не существует. А порой счастье случается по незнанию – так, как получилось у Прасковьи. Узнай она о Ванькином поступке, смогла бы ли она стать счастливой и полюбить его всем сердцем? Кто знает…

Но это была бы уже совсем другая история.

Утопленница

Глава 1

Жених и невеста

Маруся встала на цыпочки, ухватилась рукой за резной наличник и постучала в окно.

– Василинка, выходи! Парни уже на гармонях играют! Бежим скорее, а то всех нормальных женихов разберут! И останутся тогда нам с тобой кривой Савелий да хромой Алексашка.

В окне тут же показалась пышная рыжая шевелюра и сплошь усыпанное яркими веснушками лицо. Девушка радостно улыбнулась и прокричала подруге, стоящей под окном:

– Бегу, Маруська, бегу!

Выбежав на крыльцо спустя несколько минут, девушка покружилась, хвастаясь новым, алым в белый горох, платьем, и звонко рассмеялась. Маруся сначала удивлённо округлила глаза, а потом завистливо вздохнула.

– Чудо, как хорошо, Василина! – сказала она, не в силах отвести взгляда от подруги. – Откуда такое?

– Отец отрез с ярмарки привёз. Я всю ночь глаз не сомкнула, шила, – нежным голоском проворковала Василина.

– Счастливая ты! Балует тебя папаша. А мой всё только бражку пьёт, – снова грустно вздохнула Маруся.

Василина быстро спустилась с крыльца, взяла подругу под руку и прошептала ей на ухо, не обращая внимания на её горестные вздохи:

– Теперь-то Проша точно будет моим, Маруська.

– Так Проша без пяти минут муж Шурки! – воскликнула Маруся.

– Но не муж же ещё! – возмутилась Василина. – Уж я заставлю его забыть эту противную Шурку, серую мышь!

Маруся шутливо шлёпнула Василину по мягкому месту. Девушки засмеялись – громко, заливисто – так, как смеются лишь в молодости. У ворот Василина услышала строгий окрик отца.

– Василинка, долго не гулять! Завтра работы полно.

– Хорошо, батя! Я только на часок-другой и обратно! – весело прокричала в ответ Василина.

И вот уже длинные косы и яркие платья девушек мелькнули на тропинке за воротами.

* * *

Услышав весёлые звуки гармошки за окном, Прохор быстро натянул чистую рубаху, подпоясался, пригладил руками жёсткие чёрные волосы и выбежал из дома.

На поляне уже собрались девки и парни и было шумно: одни пели, другие плясали, третьи смеялись чьим-то шуткам. Сперва Прохор увидел на поляне Василину с подругами: они стояли кружком и о чём-то шушукались. Откинув назад рыжие косы, Василина взглянула на Прохора и, томно опустив ресницы, тут же отвернулась, щёки её при этом заалели от смущения. В груди у Прохора в тот же миг вспыхнул пожар. Рыжие кудри Василины сводили его с ума.

Когда к нему подошли парни, Прохор нехотя отвёл взгляд от девушки, поздоровался с друзьями и только потом заметил Шуру: большие карие глаза смотрели на него пристально и серьёзно. У Прохора неприятно похолодело в груди. Интересно, видела ли она, как он переглядывается с Василиной?

Ему не хотелось подходить к Шуре, но выбора не было. Шура была его невестой, их отцы сговорились об их женитьбе ещё тогда, когда сами Прохор и Шура были несмышлёными детьми. Когда они выросли, отец ещё раз спросил Прохора о том, будет ли он свататься к Шуре, и Прохор ответил, что будет. Ему, зелёному и неопытному юнцу, тогда и вправду нравилась Шура: она была спокойная, добрая, да и на лицо миловидная. Её портили только противные чёрные усики над верхней губой.

Но было и кое-что такое, что влекло Прохора к ней. Шура была послушная, как корова Зорька. Поэтому за сараями, там, где никто их не видел, она давала Прохору трогать грудь. Мягкая, пышная, тёплая упругость так манила Прохора, что он был рад жениться на Шуре в ту же минуту. Он думал, что это-то и есть любовь – дрожать от одного прикосновения к женской груди.

Тем не менее родители решили не торопить молодых и обождать ещё год-другой. И вот тут-то на беду Прохора появилась в деревне молодая рыжеволосая красавица Василина. Они с отцом приехали сюда после смерти матери из соседнего села. И едва Прохор увидал незнакомую девушку – тонкую, стройную, как деревце, с длинными руками, с пышной рыжей чёлкой, падающей на лоб, с яркими веснушками на щеках – сразу понял, что Шуру он никогда не любил по-настоящему и никогда уже не полюбит. И что любовь – это гораздо больше, чем низменная дрожь от прикосновения к тёплому женскому телу.

С тех пор все мысли Прохора заняла Василина. Он засыпал и просыпался, думая о ней: лицо, усыпанное веснушками, постоянно стояло перед его глазами. Он мечтал о встрече с девушкой. Сердце начинало трепетать раненой птицей в груди каждый раз, когда он видел её, пусть и издали.

Их познакомили на одной из вечёрок, но он не мог подойти к ней, поговорить, Шура всегда была рядом. Но однажды на Прохора обрушилась истинная удача: они возвращались с Василиной вместе с пасеки. Это были счастливейшие сорок минут. Прохор рассказывал девушке разные забавные случаи из своей жизни, и она звонко смеялась, глядя на него своими зелёными глазами.

– Ты чудный, Проша, – сказала она ему тогда.

Прохор покраснел от удовольствия и позвал Василину на субботнюю вечёрку. Он знал, что Шуры не будет, ей уже неделю нездоровилось. Плохо радоваться чужой болезни, но в тот момент Прохор и вправду искренне радовался тому, что Шура больна. Наконец-то он сможет побыть с Василиной.

Василина на вечёрку пришла, как и обещала. Она была самой красивой среди девушек – в платье цвета сочной травы, с горящими глазами, румяными щеками и алыми губами, которые так и манили Прохора. В рыжие волосы девушки были вплетены ленты и цветы. Словно диковинный цветок среди простых ромашек, она выделялась своей красотой среди деревенских девушек. Прохор смотрел, как Василина кружится под ручку с подругами, и не мог отвести от неё восторженных глаз. Сердце билось, ладони потели, тело наливалось огнём, тряслось от волнения.

Вечер пролетел, как одно мгновение, а когда Василина засобиралась домой, он вызвался её проводить. У ворот её дома, под старой раскидистой берёзой, Прохор не удержался – обхватив руками тонкую талию, он неуклюже впился ртом в пухлые влажные губы девушки. Василина сначала ответила на поцелуй, а потом, с запоздалым смущением, оттолкнула Прохора, прижала ладони к пылающему лицу и убежала за ворота, взмахнув волосами.

Но этот поцелуй решил всё, он стал началом перемен в жизни Прохора. Утром парень объявил отцу, что не женится на Шуре. Отец отреагировал бурно – залепил Прохору подзатыльник и запретил что-либо говорить невесте.

– Есть ещё время. Походишь, может, одумаешься, – строго сказал Фёдор сыну.

Прохор послушался отца, Шуре ничего о своих чувствах к Василине не рассказал, но с того момента стал избегать встреч с невестой, ссылаясь то на домашнюю работу, то на сильную усталость. Сам же везде высматривал Василину и весь пылал огнём, если хоть издали видел длинные рыжие косы и зелёные глаза красавицы.

* * *

Когда в тот вечер Василина и Маруся прибежали на поляну, парни и девки уже лихо отплясывали в общем кругу, притопывая ногами в такт музыке. Девушки подошли к подругам, которые делились друг с другом новостями, сплетнями и тайными секретами. Василина, вытягивая шею, всё высматривала среди парней Прохора и почти не слушала болтовни подруг. Но кое-что в их разговоре привлекло её внимание.

– А я вот замуж только через пять лет пойду, мне так нынче на святках нагадали, – вздохнула Маруся. – Неужели я такая некрасивая, что никто меня раньше замуж не позовёт?

– Ну что ты, Марусенька? Ты довольно мила! – стали утешать её девушки.

Василина повернулась к подруге и произнесла уверенно:

– Ты, Маруська, настоящая красавица! А гадания – это ерунда. Я тоже однажды гадала на суженого, а мне в зеркале такое привиделось, что я чуть со страху не померла!

– Что же? – в один голос воскликнули девушки.

Василина округлила глаза и прошептала зловеще, чтобы пуще напугать подруг:

– Чудище! Огромное, пучеглазое, всё в чешуе, а во рту зубов – не счесть!

Девушки ахнули, лица их вытянулись от изумления.

– Может, это леший был? – испуганно прошептала Маруся.

– Ага, как же! Я что же, по-твоему, лешачиха? – засмеялась Василина.

Девушки переглянулись между собой, но ничего не ответили.

– Мой вам совет, девки, нечего гадать! Зря только время теряете, – строго сказала Василина и отвернулась.

Увидев, что на поляну пришёл Прохор, она оживилась, захохотала громче обычного. Заметив, что парень подошёл к Шуре, Василина оставила своих скромных подруг и пошла плясать в центр круга. Она кружилась то одна, то под руку с девушками, смеялась, сверкала глазами налево и направо. Василина видела, как на неё засматриваются парни, но плясать с ними она отказывалась, её интересовал лишь один Прохор.

Прохор же, как истукан, сидел на бревне рядом с Шурой, лицо его пылало румянцем, взгляд был напряжённым. Он видел, как сверкает среди пляшущих девок алое платье Василины, слышал её звонкий смех, но в её раскрасневшееся, прекрасное лицо он даже взглянуть не смел, боялся, что тут же сгорит живьём от своей страсти.

Вихрь молодой радости, громкой музыки и лихой пляски закружил Прохору голову. Он уже хотел встать и пройтись, успокоиться немного, но тут Шура вскочила, схватила его за руку и потянула за собой. Сцепившись руками, они закружились вместе со всеми под весёлые звуки гармони. Всё смешалось перед глазами Прохора, слилось в единую яркую круговерть. А потом Шуру перехватили подруги, и она закружилась с ними.

А перед Прохором внезапно возникла Василина. Взяв его за руку и широко улыбнувшись, она побежала по кругу, провела его через «ручеёк» сцепленных над головами рук и вдруг побежала с поляны подальше от костров, в берёзовую рощицу. Незаметно скрывшись от всех за чёрно-белыми стволами, Василина и Прохор остановились друг напротив друга, тяжело дыша. А потом, не произнеся ни слова, слились в жарких объятиях.

Движения их были порывистыми, страстными, поцелуи – жадными, ненасытными. Прохор прижимал к себе девушку и не мог поверить, что всё это происходит с ним наяву. Василина лишь раз оттолкнула от себя Прохора – для того, чтобы одним движением скинуть с себя нарядное алое платье. А потом она замерла перед парнем – нагая, хрупкая, нежная, как едва распустившийся цветок. Даже пахло от неё сладко. Прохор протянул к девушке дрожащую от волнения руку, но прикоснуться не посмел.

– Я люблю тебя, Василина, – жарко прошептал он, – ни есть, ни спать не могу, все мысли в голове – о тебе одной.

– И я тебя полюбила, Проша. Всем сердцем, всей душой полюбила! – шёпотом откликнулась Василина. – Сердце из груди рвётся, послушай.

Василина взяла руку Прохора и положила его ладонь на свою грудь. Прохор задрожал всем телом, коснувшись белой, бархатистой кожи, почувствовав под ладонью маленький холмик девичьей груди. Это было не так, как с Шурой за сараями. Это было совсем по-другому. Теперь Прохор не сомневался в том, что он по-настоящему влюблён, но он не мог забыть о том, что связан обещанием, данным Шуре и её родителям.

– Невеста у меня есть, – прошептал он, не сводя глаз с манящих, пахнущих сладостью губ Василины.

Василина, не ожидав таких слов, нахмурилась.

– И что же, ты её любишь? – обиженно воскликнула она.

Резким движением она скинула с себя руки Прохора, схватила с земли платье и прикрылась им.

– Тебя одну люблю, – хриплым от страсти голосом проговорил Прохор, – от Шуры не знаю, как отвязаться. Вцепилась она в меня, точно клещ.

Прохор подошёл к Василине, обнял её, уткнулся лицом в густые волосы. Она улыбнулась, бросила платье на землю и обвила руками шею парня.

– Люби меня, Проша, – прошептала она, – про Шуру забудь. Отныне я твоя невеста.

После этих слов Прохор уже больше не мог ни о чём думать. Всё внутри него бурлило и взрывалось от страсти. Он бережно опустил Василину на землю и утонул в волнах её рыжих волос и в пучине своей любви…

* * *

Рано утром в доме Прохора раздался громкий стук.

– Хозяева! А ну, отпирайте! Ну? Долго ли ещё ждать? – кричал под окнами бородатый мужчина.

Отворив двери, Прохор узнал в нежданном госте Ивана, отца Василины. Но вместо приветствия мужчина с размаху ударил Прохора тяжёлым кулаком по лицу. От неожиданности Прохор потерял равновесие, повалился на пол. Иван рывком поднял его, схватив за грудки, и снова начал бить. На шум в сени выбежали Фёдор с Ираидой, родители Прохора. Ираида закричала во весь голос, увидев, что её единственного сына колошматит мужик, который ещё даже обжиться не успел в их деревне.

– Ты что же это, Иван, творишь? Напился, что ли, с самого утра? Если так, то иди проспись! – закричал Фёдор, хватая драчуна за грудки.

– Это я-то творю? – заорал в ответ Иван, брызгая слюной. – Это твой паскудник творит! А что творит, ты у него спрашивал?

Иван смотрел на Прохора, который прижимал ладонь к ушибленной челюсти и переводил растерянный взгляд с него на отца и обратно. Щёки парня моментально налились ярким румянцем. Он понял, о чём говорит Иван.

– Чего же он натворил? А? – гневно вытаращив глаза, спросил Феёор. – Чего такого сделал мой сын, что ты его по морде так безжалостно колошматишь?

– Дочь мою испортил, вот чего! – процедил сквозь зубы Иван и смачно сплюнул на пол. – Вчерась пришла Василина с вечёрки: рожа красная, в слезах, волосы растрёпаны, платье новое всё в грязи. Так, мол, и так. Прохор меня снасильничал. Так и сказала мне.

Ираида, как услышала последнюю фразу, сказанную Иваном, так и взвыла, а потом вцепилась в сына и начала хлестать его ладонями по щекам.

– Ах ты поганец, ты зачем девку тронул? – кричала она. – У тебя же у самого невеста есть! Говорила я отцу, надо было весной вас женить, так нет же, решили обождать! А чего было ждать? Того, когда он на девок других бросаться станет, как кобель?

Прохор не понимал, что происходит. Он пытался сказать, что не обижал Василину, что всё у них по общему согласию было, но его никто не слушал.

Пронзительный крик Ираиды, казалось, слышала вся деревня. Когда она начала задыхаться от слёз, Фёдор сгрёб жену в охапку и силой увёл в дом. Вернувшись в сени с пунцовым от стыда лицом, он, не глядя на Прохора, тихо спросил Ивана:

– Ну что, Иван? Не знаю, что тебе за сына сказать. Не ожидал я такого. Никак не ожидал.

– Отец, да выслушай же ты меня! – воскликнул Прохор и со всей силы стукнул кулаком по стене.

– Молчать! – рявкнул отец. – С тобой позже буду говорить, сукин ты сын.

Отец помолчал, а потом продолжил с мрачным видом:

– Случилось, значит случилось, назад ведь не воротишь. От вины своей не бежим. Говори, Иван, чего от нас ждёшь?

Тот сжал зубы, сдвинул брови.

– Знамо дело, чего жду, дураком-то не прикидывайся! Пусть Прохор на Василине женится, да как можно скорее.

Фёдор опустил голову, нервным движением пригладил торчащие в разные стороны редкие седые волосы и ответил:

– Будь по-твоему, Иван. Через месяц сыграем свадьбу.

Глава 2

Загадочное Невестово озеро

– Милый мой, хороший, любимый, – страстно прошептала Василина на ухо Прохору.

Она обняла его, положила голову на широкую грудь парня.

– Не сердись, Прошенька, я ведь всё это ради нас с тобой сделала.

Прохор смотрел на Василину и молчал, внутри него в эти минуты боролись два чувства – любовь и негодование. Василина сначала завлекла его, а потом оклеветала. Вся деревня сейчас смотрит на Прохора как на врага, обсуждают его за спиной, шушукаются, пальцем в него тычут. Шура плачет днями и ночами, по словам матери, которая к ней накануне ходила. Отец с ним теперь почти не говорит, Прохор для него сейчас хуже предателя. Но зато у них с Василиной скоро будет свадьба, и он до сих пор не мог в это поверить.

Василина коснулась тонкими пальцами ссадины на лице Прохора, и он поморщился от боли. Отец хоть и был стар, но кулак его по-прежнему был крепок. После того, как тогда утром Иван ушёл от них, отец устроил Прохору такую взбучку, после которой сам потом полдня лежал, схватившись за сердце.

Мать причитала и ругала Прохора на чём свет стоит до тех пор, пока не охрипла. А Прохор молчал, не знал, как себя оправдать. Что бы он ни говорил в своё оправдание – всё равно он был виноват.

Шуру он не видел, она не вышла, когда он пришёл извиниться. Сам бы он ни за что не пошёл, да отец заставил. Простояв полчаса у Шуриного дома, Прохор поставил перед её окном корзину ароматных пряников и ушёл восвояси. Он знал, что всё то время, пока он стоял, Шура смотрела на него, прячась за занавеской. Ему было горько от того, что он так сильно обидел её. Но, придя домой, Прохор вдруг выдохнул облегчённо: больше не надо будет ходить к Шуре, смотреть на её широкое, надоевшее лицо, на противные усики над верхней губой, ему больше не надо будет притворяться. Теперь его невеста – Василина, о которой он думает ежесекундно. Он вдруг почувствовал себя свободным и счастливым…

И вот теперь Прохор смотрел на Василину, считал её ярко-рыжие веснушки, любовался зеленью глаз, слушал её ласковые извинения и думал о том, какая она умница и как всё ловко устроила.

– Проша, милый, не мучь меня, скажи же хоть что-нибудь, раз уж пришёл! – взмолилась Василина, и из глаз её потекли слёзы.

Прохор вытер прозрачные капли и поцеловал мокрые щёки девушки. Знала бы она, как сильно он её желает. Знала бы, как бредит о ней ночами, тоскует, мечется в горячем бреду. Знала бы, как сердце его болит и рвётся от любви, как всё внутри него пожирает огонь, стоит ему её увидеть.

– Я тебя люблю, Василина. И свадьбу нашу больше всего на свете жду, – сказал, наконец, Прохор, и голос его был полон тоски и нежности.

Она вытерла слёзы, улыбнулась и прильнула мягкими губами к его рту. Поцелуй был коротким, за дверью послышались шаги, и вскоре отец Прохора нарочито громко закашлял. Заглянув к молодым, он сурово глянул на Прохора и буркнул недовольно:

– Ну что, наговорились? Дома работы невпроворот, некогда миловаться. Пошли уже.

– Иду, отец, – ответил Прохор.

Отец вышел, а Прохор порылся в кармане, а потом протянул Василине на ладони маленькое серебряное кольцо с чёрным камушком. Василина ахнула, прижала ладони ко рту, а потом взяла колечко, покрутила его в руке и надела на палец – колечко оказалось ей в пору.

– Ты теперь моя невеста. Носи кольцо, не снимай. До свадьбы вряд ли уж увидимся: тебя отец не выпустит, да и на меня родители злятся. Но помни, на тебе теперь моё кольцо, и ты теперь навек моя, Василина, – прошептал Прохор.

– Твоя, твоя, Проша! Жду не дождусь, когда свадьбу нам сыграют. Тогда я тебя из своих объятий не выпущу! – страстным шёпотом откликнулась девушка.

А потом, взмахнув рыжей косой, она убежала из девичьей комнаты, стыдливо опустив глаза перед отцом своего жениха. Фёдор метнул грозный взгляд в сторону сына.

– Пошли уже скорее домой! – позвал он, сурово сдвинув брови, и Прохор пошёл за ним, опустив голову, словно нашкодивший ребёнок.

– Договорились с Иваном о свадьбе в аккурат после Первого Спаса, – сказал Фёдор, не глядя на сына, когда они шли к дому по синим летним сумеркам, – так что скоро уже.

Прохор кивнул в ответ, свадьба его мало волновала, все мысли его были лишь о Василине. Он задумчиво смотрел, как от реки к деревне тянется белый туман и думал о том, что его жизнь до неё была таким же пустым, непроглядным туманом. В небе зажигались первые звёзды, и Прохору казалось, что это их с Василиной счастье загорается. Скоро, совсем скоро они будут вместе…

Проходя мимо дома Шуры, Прохор увидел её через забор. Она шла с вёдрами в руках. Наверное, только закончила убирать коровник. Увидев Прохора, Шура покраснела, с грохотом поставила вёдра на землю и убежала в дом.

Отец обернулся и изо всех сил стукнул Прохора по затылку.

– Такая девка – статная, мясистая! Такое приданое за ней было богатое! А ты, кобель, что вытворил? Променял на какую-то рыжую тощую поганку!

Фёдор сплюнул в сторону, отвернулся и зашагал к дому, яростно размахивая руками.

– Хватит уже, батя. Не мила она мне, я Василину люблю, – сказал Фёдор в спину отцу.

Тот ничего не ответил, только махнул рукой и ускорил шаг.

* * *

Василина смотрелась в маленькое зеркальце, доставшееся ей от матери. Глаза её блестели, щёки были бледны, а губы припухли от поцелуев. Вчера ночью Прохор тайно пришёл к её окну, и она высунулась к нему по пояс в одной тонкой, почти прозрачной сорочке. Прохладная, свежая летняя темнота обнимала их, и они целовались, пока у обоих не заболели губы.

А сейчас Василина смотрела в зеркальце и улыбалась своему отражению. Через несколько дней они с Прохором поженятся, её жизнь изменится, она будет жить со своим возлюбленным, будет ухаживать за ним, готовить ему еду, делить с ним постель. Представив последнее, Василина покраснела от сладостного предвкушения.

Рядом послышались тяжёлые шаги, Василина спрятала зеркальце под подушку и торопливо взяла в руки пяльца с незаконченной вышивкой. Отец подошёл к ней, грузно опустился на край кровати.

– Волнуешься? – спросил он.

Василина неуверенно кивнула, не глядя на отца.

– Не волнуйся. Твоя мамка моложе тебя была, когда замуж за меня пошла. Так что стерпится, слюбится, дочка.

Василина снова кивнула. Отец по-прежнему считал, что Василина выходит замуж не по своей воле, а потому что вынуждена это сделать, чтобы избежать позора.

– Если хочешь, сходи с подружками на последнюю вечёрку, так и быть, отпущу тебя, – сказал отец и похлопал Василину по плечу. – Навеселись, напляшись там вдоволь, дочка. Попрощайся с вольной жизнью. После свадьбы не до плясок уж будет.

Василина оживилась, поблагодарила отца и убежала переодеваться.

На вечёрке она и вправду плясала без передышки, как в последний раз. Когда ноги загудели от усталости, Василина отошла в сторону и присела на бревно перевести дух, и тут вдруг рядом с ней села незнакомая девушка, красивая, черноволосая, черноглазая. Василина не видала её прежде в деревне.

– Ты, что ли, та Василина, которая замуж за Прохора идёт? – спросила девушка, хитро улыбнувшись.

Василина обернулась и наткнулась на уверенный взгляд и ехидную усмешку незнакомки.

– Ну я. А ты кто такая? – спросила в свою очередь Василина, вытирая пот со лба и откидывая назад растрепавшиеся косы.

– Я та, кто тебе глаза раскрыть хочет. Ты, наверное, не знаешь, что Прохор всё ещё ходит к Шуре. Извиняется перед ней, подарки носит.

Василина побледнела, сжала кулаки, готовая вцепиться наглой незнакомке в волосы.

– Враньё! Проша меня одну любит! У нас свадьба через несколько дней. С чего бы ему к Шуре ходить? – Василина посмотрела на колечко с чёрным камушком, которое недавно подарил ей Прохор.

– Ты, видно, мужиков-то совсем не знаешь. Смотри-ка на Шуру. Что-то не похоже, что она сильно страдает.

Василина бросила беглый взгляд в сторону Шуры. Та и вправду сидела в кругу подружек и смеялась чьей-то шутке. И тогда, когда Василина только пришла на поляну, она тоже улыбалась. Василина ещё подумала, что она назло ей улыбается. Теперь же ей подумалось по-другому. Ещё минуту назад Василина была уверена в Прохоре, но, увы, в сердцах молодых и впечатлительных девушек так легко всходят брошенные туда семена сомнений! Василина снова перевела взгляд на лицо темноволосой незнакомки.

– Ты зачем мне всё это говоришь? – возмущённо спросила она и соскочила с бревна.

– Помочь хочу, – ответила девушка.

– Помочь? И чем же, интересно знать?

– Советом!

– Ну советуй. Послушаю, что за совет такой, – растерянно проговорила Василина и снова опустилась на бревно.

Девушка наклонилась к ней и прошептала на ухо:

– В лесу покойников есть Невестово озеро. Та, кто не побоится в нём искупаться при свете полной луны, обретёт вечную красоту и непобедимую женскую силу. Только представь, Прохор всю жизнь будет видеть лишь тебя одну, Василина, все остальные для него померкнут.

Василина нахмурилась. Про лес покойников она слыхала, там деревенские хоронили всех неотпетых. А вот о Невестовом озере услышала впервые.

– Кто же ты такая и почему мне помочь хочешь? – недоверчиво спросила она.

– Я Нина, сестра Шуры.

– Как это сестра? Шура одна в семье, нет у неё ни братьев, ни сестёр, – уверенным тоном ответила Василина.

– Родных нет, а вот сводная есть. Отец её по молодости мою мамку охмурил, обрюхатил и бросил. Видите ли, жениться на ней ему родители не разрешили. Меня он никогда своей родной дочерью не признавал, всю жизнь сторонился, хотя знал, хряк старый, что я его кровинушка. Всё у него было только для Шуры: и забота отцовская, и пряники сладкие. А я как была никем, так и осталась. Обидно мне. Вот я и хочу им всем отомстить.

Василина смотрела на Нину, широко раскрыв глаза от удивления. Неужели и вправду Нина – сестра Шуры?

– Ты, гляжу, девушка красивая, смелая. Пусть у вас с Прохором будет крепкая семья. А Шурка пусть локти кусает! – продолжила Нина.

– Думаю, и без этого семья наша будет крепкой, – ответила Василина.

– Как знать… Обиженки-то способны на всё.

Нина загадочно посмотрела на Василину, встала с бревна и перед тем, как уйти, сказала:

– Я на краю деревни живу, дом с петушком на крыше возле леса. Если надо будет к озеру провести, приходи, проведу, я дорогу знаю.

Василина кивнула и отвернулась. Увидев в толпе девушек Марусю, она улыбнулась ей. Маруся замахала руками, подзывая Василину к ним в круг, но плясать больше не хотелось. После разговора с Ниной, на душе было тяжело, как будто Василина случайно проглотила камень. Она оглянулась на Нину, но той уже и след простыл. Ушла также незаметно, как и появилась. Василина встала и вдруг заметила, что подол её платья промок от огромной лужи, которая растеклась по земле возле бревна.

– Откуда здесь сырость? Дождя-то ведь не было! – воскликнули девушки, которые хотели присесть на бревно.

Василина, не обращая на них внимания, отжала мокрый подол и побрела домой в растрёпанных чувствах.

* * *

На следующий день Василина встретила Прохора, когда он возвращался с поля. Поманив парня за собой, она скрылась в высокой траве. Укрывшись от посторонних взглядов, они сначала вдоволь нацеловались, а потом Василина спросила его тихим, вкрадчивым шёпотом:

– Проша, милый, скажи, ты правда ходил к Шуре с подарками?

Прохор, зарывшись лицом в волосы Василины, ответил:

– Ходил. Извиниться хотел, гадко я с ней поступил.

Василина разволновалась, сжала зубы, нахмурила брови.

– Так ты её ещё любишь, что ли? – спросила она, и голос её дрогнул.

– Глупая! Я тебя люблю и с ума схожу от этой любви, – засмеялся Прохор, – но Шурка, она же мне не чужая! Считай, выросли вместе. Она как сестра. Вот бы ещё простила, тогда бы груз вины с моих плеч сошёл.

– Как сестра, говоришь? – Василина подозрительно взглянула на жениха.

– Ну да, – Прохор улыбнулся, притянул к себе девушку, – ты ревнуешь меня, что ли? Перестань, Василинка! Ты одна у меня на сердце. Всё место в нём занимаешь.

Василина снова поцеловала Прохора. Ей очень хотелось верить ему, но слова Нины не выходили у неё из головы. Они засели где-то в груди и то и дело навязчиво звенели, напоминая о том, что можно разом избавиться от всех сомнений. Нужно только искупаться в Невестовом озере в полнолуние, которые выпадало в аккурат на сегодняшнюю ночь…

* * *

Вечером Василина прибежала к Марусе. Подруга мыла посуду, Василина помогла ей вытереть насухо и разложить по местам чашки и ложки. А когда Маруся сняла передник и села, Василина спросила, заглядывая ей в глаза:

– У вас тут недалеко есть Невестово озеро. Скажи, Маруська, а правда, что если в нём окунёшься, то обрётешь вечную красоту?

Маруся сначала прыснула, залилась звонким смехом, но потом, поняв, что Василина спрашивает всерьёз, с тревогой посмотрела на неё.

– Насчёт красоты не знаю, – сказала она, – но, говорят, у того озера дна нет, и в нём водяной живёт. А ещё там когда-то давно девушка утопилась. Так что нечистое это место, люди стороной его обходят.

Василина задумалась, а потом прильнула к подруге, взяла её за руку.

– Марусенька, миленькая, сходи на Невестово озеро вместе со мной сегодня ночью! Мне очень нужно, – взмолилась она.

– Ты что ещё выдумала, Василинка? – воскликнула Маруся. – Я туда ни за какие коврижки не пойду. Ночью идти через лес покойников? Да там днём-то жуть берет!

– Маруська, милая, сходи, пожалуйста! – Василина упала перед девушкой на колени, обхватила её ноги руками.

– Нет! Не пойду! – строго сказала Маруся. – И ты не смей ходить, дурная! Тебе красоты и без этого хватит. Кто вообще надоумил тебя на такое?

– Да так, никто, – Василина отвела глаза в сторону.

В это время хлопнула дверь и заскрипели половицы в сенях – это в дом вошли родители Маруси.

– Вставай скорее! Что отец с матерью подумают? Расселась тут на полу!

– Ладно, – вздохнула Василина и поднялась с пола, – пойду домой. К свадьбе ещё венок надо доделать.

– Не пойдёшь на озеро? Обещай! – строго сказала Маруся на прощание.

– Не пойду, – грустно улыбнулась девушка, убирая косы под платок, – так, пошутила.

* * *

Дома Василина не могла себе места найти от тех терзаний и сомнений, которые разрывали её душу на части. Она то снимала кольцо, подаренное Прохором, то снова надевала его на безымянный палец. Измаявшись, она легла в постель, накрылась с головой тонкой простыней, пытаясь скрыться под ней от назойливых комаров и своих тяжёлых мыслей, но сон никак не шёл к ней. Тогда она оделась и на цыпочках, чтоб не разбудить спящего отца, чей мерный, свистящий храп разносился по всему дому, прошла к двери и выскользнула на улицу.

Луна на небе была полная и сияющая, как счастливое девичье лицо. Её серебристый свет заливал спящую деревню, рассеивая тьму. Василина бежала на край деревни, где жила Нина. Светлое платье девушки белело пятном на фоне чёрных домов.

До крайнего дома Василина так и не добежала – Нина сама встретила её. Высокий тонкий силуэт девушки возник посреди дороги так неожиданно, что Василина отскочила в сторону, вскрикнув от страха. На Нине была лишь длинная белая сорочка, тёмные волосы её были распущены и гладко причёсаны. Лицо девушки было очень бледным, даже губы побелели, как будто она сильно замёрзла. Вид её смутил Василину, но она пыталась не поддаваться волнению.

– Ты что же, в одной сорочке в лес пойдёшь? – тихим голосом спросила Василина.

– Конечно! Я же из окна вылезла, чтоб мать не узнала, что я из дома посреди ночи ушла, – ответила Нина и улыбнулась.

– А как ты узнала, что я приду? – переведя дух, спросила Василина.

– Так я это ещё тогда, на поляне поняла по твоему взгляду. Слишком сильно твои глаза светятся, слишком крепко ты любишь Прохора. А те, кто крепко любит, не отступят, сделают всё ради своей любви.

Василина покраснела, опустила голову, покрутила на пальце колечко, подаренное Прохором. Здесь, на дороге, в ночной темноте, она вдруг поняла, что больше не может бороться со страхом. Как вообще она решилась на такое? Нина как будто почувствовала её волнение.

– Не испугаешься идти через лес покойников? Не свернёшь на полпути, если вдруг померещится что-нибудь? – с таинственным выражением на бледном лице спросила Нина.

Василина сжала кулаки, собралась с силами и ответила:

– Не испугаюсь.

Нина ещё раз измерила её оценивающим взглядом, вскинула подбородок.

– Ну что ж, идём.

После этого она развернулась и пошла вперёд, и Василина, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не идёт за ними, засеменила следом. Когда они шли мимо крайнего дома с петушком на крыше, за которым начинался лес, Нина вдруг прибавила шаг и потянула Василину за руку.

– Пошли быстрее, нечего медлить!

Василина побежала и не заметила, что дом Нины, откуда она, по её словам, только что вышла втайне от матери, весь потемнел, зарос густым кустарником, окна его были заколочены досками крест-накрест, а заросшая мхом крыша давно провалилась. В доме никто не жил, он был заброшен, но Василина, старавшаяся не отставать от своей загадочной проводницы, этого не видела…

Глава 3

Смерть

В лесу Нина внезапно остановилась, обернулась. Тёмные глаза проводницы сверкнули недобрым блеском, и сердце у Василины отчаянно заколотилось в груди от её тяжёлого взгляда.

– Вижу, что боишься, – сказала Нина и положила руки Василине на плечи.

Лес был наполнен туманной прохладой, наверное, потому ладони Нины были ледяными. По телу Василины побежали мурашки от её прикосновения.

– Тут любой может испугаться. Но помни, зачем мы идём на озеро! – проговорила Нина. – И, главное, не отставай, иди за мной по пятам. По сторонам не смотри, даже если что-то тебе померещится. На зов не откликайся, не оборачивайся. Иди вперёд, не останавливайся. Пусть даже покажется, что кто-то знакомый тебя зовёт, это покойники могут так шутить. Место сама знаешь какое… Всё поняла?

– Поняла, – ответила Василина.

После такого предупреждения она почувствовала, как страх заполняет её изнутри липким холодом.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросила Василина.

– Водила уже не раз туда невест. Так что я дорогу к озеру хорошо знаю, могу даже с закрытыми глазами провести.

– И что же? Хорошо потом у других девушек жизнь сложилась?

Нина кивнула с загадочным видом.

– Лучше некуда. Не жалуются.

Она развернулась и быстро пошла вперёд, перешагивая пни и коряги.

– Смотри! Отстанешь – потеряешься, – крикнула Нина через плечо.

У Василины всё внутри ещё сильнее похолодело от её слов. Она прибавила шаг, догоняя Нину. Василина не раз слышала от подруг страшные истории о покойниках, встающих из могил, но не верила в то, что всё это может быть правдой. Люди редко верят в то, чего не видели своими глазами. Сейчас же, стоя в ночной темноте посреди леса, Василина дрожала от страха и верила каждому слову Нины. Она мечтала о том, чтобы это поскорее закончилось, и она смогла бы залезть в кровать в своей маленькой комнатушке и накрыться с головой одеялом.

Луна освещала лес, обливала серебром могучие, широкие еловые лапы. Лунный свет проникал к самой земле, касался мха, стелющегося мягким ковром под ногами.

Василина перепрыгивала поваленные деревья, перешагивала пни и кочки. Она не смотрела по сторонам. А Нина шла впереди, на расстоянии вытянутой руки. Внезапно Василине померещилось, что справа от неё кто-то стоит. Она машинально обернулась в ту сторону и увидела тёмный, пугающий силуэт. Это был дряхлый, сгорбленный старик. Василина вздрогнула, отшатнулась, но, к несчастью, запнулась о корягу, лежащую на земле и упала. Несколько секунд она не могла пошевелиться, чувствуя, что не в силах отвести взгляда от пустых, чёрных глазниц покойника.

Старик протянул руку в сторону Василины и поманил её к себе. Она замерла, и ей показалось, что ещё чуть-чуть, и она сойдёт с ума, потеряет рассудок от страха.

– Василина! Ну, чего расселась? – прокричала, обернувшись, Нина.

Василина очнулась, затрясла головой.

«Нельзя смотреть по сторонам! Это всё мне лишь кажется», – напомнила она сама себе, быстро поднялась и, стараясь не смотреть на покойника, побежала за Ниной.

А потом они появились откуда-то все разом, как будто и вправду выползли из-под земли – жуткие мертвецы с чёрными дырами вместо носов, с пустыми глазницами. Тела их были едва прикрыты разорванными лохмотьями, сквозь которые виднелись остатки гниющей плоти. Василине в нос ударил смрад, заполнивший лес и словно вытеснивший весь воздух. Это был запах смерти, тлена. Василина видела боковым зрением, что мертвецы тянут к ней свои руки, пытаются схватить её. С трудом преодолевая жуткий страх, глотая слёзы, она бежала за Ниной, на ходу отбиваясь от лап покойников.

А потом Василина услышала шёпот. Кто-то звал её по имени.

– Василина! Иди сюда…

Шёпот звучал близко, как будто кто-то стоял рядом и шептал ей на ухо. Василина изо всех сил зажала уши, но шёпот всё равно доносился до неё, звучал внутри головы.

– Остановись! Присядь с нами, отдохни…

Василина не реагировала, она смотрела лишь на белую сорочку Нины, мелькающую впереди. Запнувшись за трухлявый пень, она снова упала, ободрала колени, вскрикнув от боли.

– Нина! – окликнула она свою проводницу, но та быстро шла вперёд и даже не обернулась на зов.

Василина неуклюже поднялась с земли, и тут её дыхание перехватило от звука до боли знакомого голоса. Это был голос матери, она не могла ошибиться.

– Ушиблась? Больно тебе?

Василина остановилась, замерла и не выдержала – обернулась.

– Мама? Ты где? – она смотрела по сторонам, но лес внезапно опустел, покойники исчезли.

А потом из темноты чащи вышла мама, умершая несколько лет назад.

– Я так соскучилась, доченька. Иди ко мне, дай обнять тебя!

Василина отчётливо слышала её слова, но при этом лицо женщины напоминало застывшую маску, а губы не шевелились, когда она говорила. Но это была она, мама.

– Мамочка… – сквозь слёзы прошептала Василина. – Я иду!

Она сделала пару шагов по направлению к матери и остановилась. Что-то удержало её на месте. А потом руки матери стали неестественно длинными, потянулись между деревьями к Василине, и вскоре чёрные пальцы коснулись её лица. Девушка испугалась, отступила назад и тут увидела, что перед ней вовсе не мама. На неё уставился пустыми глазницами оголившийся череп мертвеца. Василина в ужасе закричала, отскочила в кусты.

Оглянувшись, она поняла, что, поддавшись этому мороку, отстала: Нины нигде не было видно. Тогда у Василины всё внутри оборвалось, сердце застучало, выпрыгивая из груди, а жуткий страх сковал руки и ноги.

– Нина! Нина! – что есть сил закричала Василина, стараясь не смотреть по сторонам, где во тьме копошились многочисленные руки и ноги покойников, почуявших запах живой плоти.

Никто не откликнулся на её зов. Увидев, что со всех сторон к ней вновь ползут мертвецы, жуткие и гниющие, Василина бросилась бежать, не разбирая дороги. Её платье то и дело цеплялось за колючие ветви деревьев, которые ранили нежную кожу, оставляли на ней всё новые и новые кровоточащие царапины.

Василина кричала, звала на помощь, ей казалось, что со всех сторон её пытаются схватить цепкие пальцы. Голова закружилась, и она почувствовала, что больше не может бежать. Тогда она рухнула на землю, закрыв лицо руками и завыла от страха. Мертвецы подступали всё ближе и ближе, ещё чуть-чуть и они разорвут её своими ненасытными ртами.

– Почему я не послушалась Марусю? Зачем я пошла в этот лес? – плакала Василина, чувствуя, что сейчас умрёт от страха.

И тут кто-то властным движением взял её за плечо. Василина притихла, замерла и вскоре услышала голос Нины.

– Чего разлеглась тут? Я же говорила – не слушай, не оборачивайся! – она рывком подняла Василину с земли и с силой встряхнула её. – Иди за мной! Немного уже осталось.

Лицо Нины было бледным и злым. Василина, устыдившись своей слабости, вытерла слёзы и побежала за ней, не глядя по сторонам. Она по-прежнему слышала шёпот и зов мертвецов, чувствовала запах смрада, заполняющий всё вокруг, видела тянущиеся к ней чёрные руки со страшными крючковатыми пальцами. Но она больше не оглядывалась, не смотрела по сторонам, она бежала вперёд и видела перед собой лишь белую сорочку Нины, которая развевалась на ветру, словно флаг.

* * *

Когда лес расступился, Василина увидела перед собой большое озеро, раскинувшееся зеркальной гладью. В свете луны чёрная вода сверкала яркими серебряными блёстками. Здесь было нестрашно: квакали лягушки, звенели комары, почуяв тёплую кровь. В воздухе пахло тиной и то тут, то там плескались, выпрыгивая из воды, мелкие рыбёшки. От дуновения ветра по воде пошла рябь, как будто само озеро встрепенулось, приветствуя девушек, замерших на берегу.

Василина посмотрела на воду, и душу её отчего-то наполнила тоска – такая сильная, что всё внутри свернулось, сжалось в комок, а на глаза выступили слёзы. Она взглянула на Нину: та тоже неотрывно смотрела на воду, как будто чего-то ждала. Потом она медленно повернулась к Василине и сказала:

– Ну вот, наконец-то пришли.

– Да, наконец-то… – отозвалась Василина. – Я думала, умру от страха в этом лесу. Знала бы, что так будет, не пошла бы. А ещё обратно как-то идти.

– А ты не думай об обратном пути, Василина, – тихо проговорила Нина, и голос её прозвучал в ночной тишине зловеще.

– Как не думать-то, – ответила девушка, отгоняя от лица комаров, – не навсегда же я сюда пришла!

Нина ничего не ответила и лёгким движением скинула с себя сорочку. Нисколько не смущаясь своей наготы, она закинула руки за голову, потянулась, выгнув спину, а потом поманила за собой Василину.

– Вода, наверное, тёплая! Чего стоишь? Раздевайся, пошли!

Нина скрылась в высоких зарослях прибрежного рогоза, и Василина неуверенно стянула с себя платье. Аккуратно сложив его на земле, она раздвинула руками траву и ступила в воду. Тело её сразу же покрылось мурашками: вода была не просто холодная, она была ледяная. Видно, где-то на дне озера били подземные родники. Василина замешкалась, но Нина протянула ей руку, и она пошла дальше, ухватившись за неё.

Они остановились друг напротив друга по пояс в воде. Василина дрожала, губы её посинели от холода, зубы застучали.

– Дальше иди сама, а я на берегу подожду, – сказала Нина. – Когда зайдёшь по грудь, скажи озеру следующие слова: «Я невеста, к тебе пришла!» – окунись с головой и выходи на берег.

Василина кивнула, положила руки на воду и стала осторожно продвигаться вглубь озера. Ноги вязли в илистом дне, тело сводило судорогой от холода, но она шаг за шагом отходила всё дальше от берега. Волосы её намокли, стали тяжёлыми и тянули ко дну. Внезапно откуда-то послышался громкий всплеск воды. Василина вздрогнула, всмотрелась в туманную даль, и ей показалось, как будто что-то промелькнуло на тёмной глади озера. Василина испугалась, ей захотелось побыстрее выйти на берег. Сделав ещё несколько шагов вперёд, она почувствовала, как ледяная вода сдавила ей грудь. Втянув в себя воздух, девушка прошептала:

– Я невеста, к тебе пришла.

Задержав дыхание, Василина опустилась с головой под воду и тут же почувствовала, как её спины коснулось что-то холодное и скользкое. В ужасе она вынырнула, расплескав вокруг себя множество брызг, торопливо развернулась в сторону берега. Но вода как будто превратилась в тягучий, густой кисель, который делал её движения медленными и неповоротливыми. И вот под тёмной толщей что-то снова коснулось её тела. Василина закричала:

– Нина, тут что-то под водой! Помоги!

Но Нина словно не слышала её. Она стояла на берегу и, раскачиваясь из стороны в сторону, пела. Грустная песня разносилась над озером, словно тоскливый плач. По белому, стройному телу девушки стекала вода, волосы мокрым шёлком облепили пышную грудь и тонкую талию. Это была Нина, но что-то в ней изменилось после того, как она вышла на берег. Василина, с трудом приблизившись к берегу, взглянула в лицо своей проводницы и остолбенела – лицо Нины сильно распухло. Она улыбалась Василине почерневшими, вздутыми губами, а глаза её были круглыми, как у рыбы, и безжизненными.

Василина поняла, что Нина не человек, что она тоже покойница. Но было уже слишком поздно. Жуткий страх сдавил её горло.

– Ты что же, обманула меня? – с трудом выговорила она, обхватив себя руками. – И что? Что теперь со мной будет?

Нина подняла руку и указала длинным пальцем куда-то в темноту – туда, где воды озера серебрил лунный свет.

– Ты, как и я, станешь женой.

– Чьей женой? У меня уже есть жених – Прохор! Я ради него сюда пришла! – закричала Василина.

– Была невестой Прохора, а станешь женой Водника!

Василина открыла рот от изумления. Нина смотрела на неё безжизненным, безразличным взглядом. Выскочив на берег, Василина набросилась на обманщицу, вцепилась в её мокрые, пахнущие тиной волосы и повалила её на землю.

Но тут с озера послышался сильный шум, Василина замерла, а Нина произнесла, улыбаясь чёрными распухшими губами:

– Вот он.

– Кто? – прошептала побледневшая, как снег, Василина.

– Муж твой. Водник.

Василина поднялась на ноги и увидела, как по воде к ней приближается нечто тёмное и огромное.

– Нет! – закричала она, и голос её сорвался, превратился в визг.

Она бросилась бежать к лесу, путаясь в густой озёрной траве, но Нина догнала её, схватила за волосы и поволокла назад.

– Не надо, не губи меня! – взмолилась Василина.

Но Нина с безразличным видом толкнула её в воду. И тут же из тёмной глубины показались два огромных щупальца. Нечто огромное, тёмное схватило напуганную до смерти, отчаянно кричащую Василину, и уволокло под воду – во тьму бездонного озёрного омута. Туда, откуда ей уже не суждено было выплыть живой…

Глава 4

Возвращение Василины

Весть о том, что у Прохора утопилась невеста, разнеслась по деревне в мгновение ока. Но, округляя от ужаса глаза, люди больше говорили о том, что бедняжка утопилась, не вынеся позора, ведь её отец сам всем рассказал о том, что Прохор позвал Василину замуж лишь потому, что перед этим снасильничал её.

Люди косо смотрели на Прохора, но ему было всё равно – он не видел чужих взглядов, он вообще ничего вокруг не видел и не слышал.

После того, как пропавшую Василину за день до их свадьбы нашли на Невестовом озере, жизнь для Прохора словно остановилась, сузилась до размеров его узкой холостяцкой койки, померкла. Он не мог понять, почему она решилась на такое, ведь они оба так ждали свадьбу. Василина любила его, в этом он был уверен. А если любила, то почему утопилась?

В сердцах Прохор порвал новую рубаху, которую приготовил на свадьбу. Порвал, а потом бросил её на пол и принялся яростно топтать. Лицо его в ту минуту было красным от напряжения, а по щекам текли горячие слёзы.

– Василина, милая моя, любимая! Что же мне теперь делать? Как же жить без тебя? – шептал он позже, лёжа на койке и прижимаясь горячим лбом к холодной стене.

Прохор снова и снова вскакивал с постели и начинал метаться раненым зверем по комнате, круша всё на своём пути. Отец с матерью поначалу пытались утешить его, а потом оставили в покое.

– Пусть настрадается вдоволь. Когда он всю боль свою выплачет, ему тогда только полегчает, – сказала мать и скорбно поджала губы.

Она ничего не сказала Прохору о том, что накануне к ним приходил Иван, отец Василины, в стельку пьяный, убитый горем. Он проклинал Прохора и обещался убить его при встрече. Его тоже можно было понять – человек потерял единственную дочь, да ещё и так постыдно.

* * *

Через несколько дней на пригорке у леса покойников, где издавна хоронили неотпетых, собралась горстка людей. С самого утра над деревней нависли тяжёлые серые тучи, шёл мелкий дождь. Дорогу до пригорка развезло, и мужчины еле-еле доволокли до могилы гроб. Иван был очень пьян, его самого едва дотащили до места его собутыльники. Фёдор с Ираидой топтались в сторонке, они не хотели идти на похороны, но решили проследить за сыном – как бы он не напился с горя, взяв пример с Ивана.

Прохор, белый как мел, стоял возле гроба невесты. С его мокрых волос на лицо стекала вода, смешиваясь со слезами.

– Уберите крышку, дайте взглянуть последний раз, попрощаться хочу, – попросил он хриплым голосом.

– Убирайся отсюда, супостат! Василина, доченька моя, из-за тебя, ирода, и утопилась! – с трудом шевеля языком, выговорил Иван и смачно плюнул в сторону Прохора.

Парень сжал кулаки, весь напрягся, но смолчал.

– Не глядел бы лучше, сынок. Утопленница она всё-таки, сколько времени в озере пробыла, распухла вся уж поди, – тихо сказала мать, положив руку на плечо Прохора.

Прохор вытер лицо ладонью, опустился на колени перед гробом и сам сдвинул крышку. Стоящие вокруг ахнули – Василина ничуть не изменилась, как будто смерть не тронула её, как будто озёрная вода не наполнила её изнутри.

Она лежала в гробу, одетая в светлое льняное платье, в тонкие белые руки был вложен жёлтый цветок озёрной купальницы. Пышные рыжие волосы были тщательно расчёсаны и огненными волнами покоились на её плечах. На лице покойницы застыло умиротворение, словно она не умерла вовсе, а просто уснула. Прохор нежно поцеловал невесту в губы, потом прикоснулся к руке, на которой поблёскивало кольцо с чёрным камнем, подаренное им Василине на помолвку.

– Кольцо-то снять нужно, а то поди потянет тебя утопленница за собой, – прошептала Ираида на ухо сыну.

И тут же она решительно наклонилась и начала стягивать кольцо с пальца мёртвой девушки. Но все её попытки были тщетны, кольцо не снималось, как будто намертво приклеилось к тонкому белому пальцу утопленницы. Прохор оттолкнул мать от гроба.

– Оставь! Она моя невеста, пусть с кольцом и будет похоронена.

– Да как с кольцом-то? Нельзя, сынок, – испуганно прошептала Ираида.

Но Прохор лишь зло взглянул в ответ. Взяв крышку, он аккуратно положил её обратно на гроб.

– Всё бы отдал, чтобы вернуть тебя обратно, – едва слышно прошептал Прохор.

А потом он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь того, когда гроб опустят в землю и забросают наскоро землёй.

* * *

Со дня похорон Прохор не поднимался со своей койки. Мать с отцом пытались его растормошить, но он не слышал их, лежал лицом к стене и молчал, не ел, не пил. Когда Ираида меняла наволочки, она увидела, что подушка сына вся мокрая от слёз. Тогда взволнованная женщина сложила наволочку за пазуху, накинула на голову платок и побежала на пригорок, к могилке Василины. Там, встав на колени у свежего холмика, она проговорила в землю:

– Оставь Прохора, Василина, а то помрёт он от тоски. На вот, забери выплаканные слёзы, а новых у него не проси.

Она достала из-за пазухи наволочку, разгребла руками землю на могильном холме и, положив её туда, произнесла:

– Вода-водица, река-царица, заря-зарница, соймите с сына моего Прохора тоску-печаль, унесите на сине море, в морскую пучину, где люди не ходят, на конях не ездят!

После этого она ушла домой в надежде, что сын успокоится и вернётся к привычной жизни. Лето ещё не кончилось, работы было полным-полно, без его помощи им с Фёдором приходилось туго.

Прохор и вправду после этого горевать стал как будто меньше, занялся работой. Он понял, что, когда занят, меньше думает о Василине. Но тоска его по ней ничуть не уменьшилась. Наоборот. Едва Прохор ложился в постель, как тут же на него накатывали воспоминания, да такие яркие, что сердце его рвалось на части. А потом он говорил себе, что Василины больше нет. И каждый раз эти слова убивали его наповал.

– Хоть бы ты пришла ко мне, Василина! Хоть бы ещё один разок на тебя посмотреть, прижать к груди, – жарко шептал он, уткнувшись лицом в подушку…

* * *

И она пришла.

Как-то ночью, когда родители Прохора крепко спали, вдруг ни с того ни с сего тихонько стукнула входная дверь. Прохор не спал, он вздрогнул от этого звука, напрягся, но с кровати не встал, даже не повернулся от стены, как будто знал, что это не вор крадётся, а кто-кто другой. Скрипнули половицы, и Прохор услышал шаги, лёгкие, быстрые. Шаги приблизились к его койке и замерли. Кто-то остановился рядом с ним.

На Прохора будто дунуло сквозняком, стало холодно – он встрепенулся, поёжился. Воздух вокруг него наполнился странным запахом сырости и озёрной ряски.

Прохор весь затрясся, ему нестерпимо хотелось обернуться, посмотреть, кто стоит над ним. Он догадывался, но одновременно жутко боялся увидеть всё своими глазами.

– Василина? – шёпотом позвал Прохор.

Ответа не последовало. Прохор почувствовал, что тело его налилось неприятной тяжестью. Его как будто придавило к койке.

А потом снова послышались шаги. Лёгкие, невесомые, они удалялись от Прохора. Вот уже снова скрипнула входная дверь, и в доме всё стихло. Только спустя несколько минут парень осмелился обернуться, а после – встать с постели. Ноги его ступили в сырость, тянущуюся от его кровати до самой входной двери. Сырость эта пахла озёрной водой.

Прохор был уверен, что это она к нему приходила.

* * *

Следующей ночью утопленница снова пришла. Голые ступни прошлёпали по полу. Прохор хотел обернуться, но снова почувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Василина, ты? – хрипло выговорил он. – Я ждал тебя.

Несколько секунд в комнате было тихо, Прохор слышал, как за тонкой стенкой храпит отец, как под потолком скребётся мышь, как по окнам стучит мелкий дождь. А потом его плеча коснулось что-то мокрое, холодное. Прохор вздрогнул и почувствовал, что Василина легла рядом с ним в кровать, обняла его своими тонкими, ледяными руками.

Она прижалась к его спине, и рубаха тут же промокла насквозь. Прохор задрожал, когда упругая девичья грудь упёрлась ему в спину. Но дрожь его была вызвана вовсе не холодом – по его телу пошли жаркие волны, одна за другой, они заставляли его терять разум от любви.

Прохор перестал понимать, где он находится. Он застонал, когда на лицо его упали густые рыжие волосы, пропахшие озёрной водой, а мягкие губы возлюбленной коснулись его шеи. Страх ушёл, испарился, осталась лишь страсть, жгущая изнутри душу. Не в силах больше сдерживать её, Прохор обернулся и взглянул в лицо той, что вернулась к нему после смерти. Вернулась, потому что их любовь была сильнее смерти.

Прохор смотрел на Василину: это была одновременно она и не она, что-то изменилось в ней, когда жизнь безвозвратно покинула её тело. Она смотрела на него безжизненными глазами, её прекрасное лицо застыло неподвижной маской, кожа отдавала зеленью, некогда яркие веснушки поблекли, стали бесцветными. Но всё же это была его Василина – та, без которой он не мог жить.

– Василина… – прошептал Прохор, жадно впиваясь ртом в приоткрытые влажные губы мёртвой невесты.

Его руки заледенели от холода, идущего от тела любимой, но он не замечал этого. Он тонул в омуте собственной страсти, захлёбываясь холодной, равнодушной, пахнущей тиной любовью утопленницы…

Глава 5

Помешательство Прохора

Утром, едва открыв глаза, Прохор решил, что Василина и то, что между ними случилось ночью, ему приснилось. Слишком уж сказочно всё было. До того сказочно, что не могло быть реальностью. Но, поднявшись, он обнаружил, что вся его постель мокрая, а рядом с кроватью натекла целая лужа воды. Пока мать хлопотала по хозяйству и ничего не замечала, он быстро снял с себя рубаху, поменял простынь и вытер сырость на полу.

– Что-то ты бледен сегодня, сынок. Не захворал ли? – поинтересовался отец, садясь за стол.

Прохор тоже сел, взял ложку и стал ковырять кашу – есть совсем не хотелось, кусок не лез в горло.

– Всё в порядке, батя. Я здоров, просто спалось неспокойно. Аж вспотел весь, постель пришлось менять.

– Утопленница, поди, мучает? Не снится? – спросила мать, подойдя к столу, чтобы положить мужчинам хлеб. – Ты, если что, Проша, не молчи!

Прохор поперхнулся, закашлялся, вспомнив ночной визит Василины. Фёдор же укоризненно взглянул на жену.

– Вот ты, баба! Никогда у тебя рот не закрывается, – возмутился он. – Что за ерунду болтаешь? Дай нам поесть спокойно!

– А что? Бывает такое. Ещё как бывает! Вон у тётки-то моей сестрицу родную муж-покойник за собой на тот свет увёл, – тихим, зловещим голосом проговорила Ираида, разливая по чашкам топлёное молоко. – Две недели прошло с похорон, и иссохла вся баба! Хоронили кости, обтянутые кожей.

– А ну-ка, цыц! – прикрикнул на неё Фёдор, и Ираида обиженно замолчала, отвернулась к плите.

Еле осилив полтарелки каши, Прохор поблагодарил мать и вышел из-за стола, а Ираида взглянула на мужа многозначительным, полным тревоги взглядом.

* * *

Работа хоть и отвлекала Прохора от мыслей о Василине, но всё же остальное время он грезил о ней. Его жизнь стала похожа на огненную круговерть: ночами он почти не спал, лишь дремал пару часов до восхода, а днём, работая, только и ждал наступления темноты. Утопленница приходила к нему каждую ночь. И каждую ночь Прохор отдавался безумной страсти в её холодных объятиях.

Он сильно похудел, осунулся, тело его ослабло, мышцы стали дряблыми, бессильными. Бывало, что он не мог справиться в одиночку с тяжёлой работой, с которой раньше управлялся на раз.

Но, как ни странно, ночью силы возвращались к нему, он любил Василину страстно, неистово. Стоило ему увидеть возле себя её бледное, прекрасное лицо с глазами, которые сейчас стали прозрачными, как озёрная вода, стоило зарыться лицом в густые волосы, коснуться руками упругих округлостей, как он вновь терялся во времени и в пространстве.

Смерть не обезобразила Василину. В конце концов Прохору даже стало казаться, что зелень, которой всё сильнее окрашивалась её кожа, даже к лицу ей. Он привык и к запаху озёрной воды. Едва почуяв его, Прохор терял голову от счастья – Василина здесь, она уже рядом, скоро он заключит её в свои жаркие объятия, отогреет любовью её холодное тело.

Ослеплённый любовью, Прохор не замечал того, что с каждым днём на коже Василины появляется всё больше безобразных трупных пятен, что волосы её становятся всё реже, а их яркий цвет бледнеет, что некогда пышные локоны превращаются в сухие лохматые пряди. Он не замечал и того, что девушка, которая когда-то так страстно целовала его, теперь безразлична и холодна, она лишь принимала его любовь, но ничего не отдавала ему взамен. Василина хоть и отвечала на его поцелуи и ласки, но её прикосновения были леденящими, от них мороз шёл по коже.

Ослеплённый чувствами, Прохор смотрел на неё, любил её, дорожил каждой минутой, проведённой с нею. И каждое утро он, в тайне от матери, сушил простынь, пропитавшуюся озёрной водой…

* * *

Шли дни. Прохору казалось, что так, как сейчас, будет продолжаться вечно, но однажды ночью Василина не легла рядом с ним в постель. Прохор удивлённо взглянул на неё, взял за руку, потянул к себе. Но утопленница оттолкнула его и поднесла к его лицу свою руку, на которой в ночной темноте блеснуло кольцо, его подарок.

– Сними с меня кольцо, – попросила она.

Голос её прозвучал хрипло, незнакомо. В нём не было ни былой нежности, ни ласки, только холодное безразличие. Прохор замер от удивления. До этого Василина не говорила с ним, он думал, что после смерти она больше не может говорить. Оказывается, может. А ведь ему так о многом хотелось поговорить с ней!

– Василина, любимая! – страстно прошептал он. – Почему ты не говорила со мной раньше?

Прохор обнял девушку, но она оттолкнула его и снова поднесла руку к его лицу.

– Сними с меня кольцо! – повторила она.

– Зачем? – удивлённо спросил Прохор.

– Пока на мне кольцо, я не могу стать женой Водника.

– Что? – воскликнул Прохор. – Женой Водника? Но ты моя невеста!

Прохор сел на кровати, нервно взъерошил волосы, взял Василину за руку.

– Василина, я люблю тебя по-прежнему. Я без тебя не могу, – взмолился он, и на глазах его выступили слёзы.

– Ничего не поделать, – холодно ответила она, – я должна стать женой Водника.

Прохор посадил Василину рядом с собой и принялся целовать её лицо и шею.

– Нет, нет, нет, – страстно шептал он.

– Водник ждёт меня. Я утопленница, я должна стать его женой, – монотонно твердила она.

– Нет! – сказал Прохор и посмотрел ей в лицо. – Ты – моя! Ни Воднику, ни самому чёрту я тебя не отдам.

Она медленно поднялась с кровати, оставив после себя мокрое пятно на простыне. Зло взглянув на Прохора, она вдруг схватила его за шею и принялась душить. Прохор покраснел, стал хватать ртом воздух. Лицо Василины страшно искривилось, сморщилось, синие губы безобразно растянулись. Вот теперь она была похожа на покойницу. Прохор хотел закричать, но из горла вылетали лишь сдавленные хрипы. Откуда в мёртвом теле взялась такая сила, этого Прохор не знал.

– Сынок, что с тобой? – раздался за стенкой голос матери, и сразу после этого по коридору послышались её шаркающие шаги.

Утопленница расслабила хватку, а потом отпустила Прохора. Распахнув настежь деревянные створки, она выпрыгнула в окно. Прохор подбежал к окну, почувствовав, как его тело тут же окутала ночная прохлада, входящая в дом. Василина быстро шла к лесу, её длинное белое одеяние светилось во тьме.

– Проша? – испуганно позвала мать, заглядывая к нему. – Ты зачем же окно раскрыл?

– Душно, – недовольно буркнул в ответ Прохор, тяжело дыша и прижимая руки к шее.

– А чего же у тебя постель вся мокрая? – снова спросила она, заглядывая сыну в лицо.

– Кошмар приснился, пропотел весь, – ответил Прохор, отворачиваясь от матери.

Ему хотелось, чтобы мать ушла, оставила его одного. Сердце его рвалось от тоски по Василине, ему надо было перетерпеть эту боль в одиночестве, сжав зубы. Но мать в беспокойстве сновала по комнате, что-то бормотала себе под нос.

– Постель вся мокрая, на полу вода. Ты вскочил, как ужаленный! Что же это такое?

– Мама, уйди! Оставь меня одного, прошу тебя! – закричал Прохор.

Ираида замерла на месте, глянула в дикие глаза сына, и лицо её вытянулось, побледнело.

– Ладно-ладно, Прошенька, ухожу! Вот только бельё у тебя сменю на сухое, а то простудишься…

– Уходи сейчас же! – закричал Прохор, схватил мать за плечи и вытолкал из комнаты.

Потом он схватился за голову и упал на кровать, рыдая в подушку, яростно сжимая кулаками мокрую простыню, вдыхая запах Василины.

– Что там у вас? – спросил проснувшийся от шума Фёдор.

– Плохо дело, Федя, – ответила Ираида, присаживаясь на край кровати, – всё, как я и говорила.

Какое-то время она смотрела в стенку перед собой, шепча под нос молитву, а потом повернула голову к мужу и произнесла взволнованным шёпотом:

– Пора к ведьме Игнатихе бежать, если хотим сына живым видеть. Спасать надо Прохора, сам уже не спасётся…

* * *

Утром, отправив мужчин на работу, Ираида собрала в узелок гостинцы: горшочек масла, кринку сливок и румяный, тёплый ржаной каравай. Ведьма в деревне была вредная и без гостинцев к себе не пускала. Ираида не в первый раз шла к Игнатихе, но в другие разы она ходила с кем-то из женщин, да по всякой мелочи, а сейчас шла одна, по важному делу и сильно волновалась, прижимая к груди узелок и то и дело высматривая за рябинами маленький покосившийся домик ведьмы.

– За сына, что ль, пришла просить? – спросила ведьма, встретив Ираиду у калитки.

Та остановилась, поклонилась Игнатихе и взмолилась:

– Помоги, Игнатиха! Погибает сынок! Как утопшую невесту схоронил, так всё сохнет по ней. И ходит она к нему. Ходит и ходит, в покое не оставляет.

– Платок-то закапывала на её могиле? – сухо спросила старуха.

– Закапывала и наговор читала. Ничего не помогает. Вся надежда на тебя! – всхлипнула женщина и вытерла лицо кончиком платка.

– Подарки-то принесла? – снова спросила старуха, присматриваясь к узелку, который Ираида держала в руках.

– Принесла! И ещё принесу вдвое больше, если поможешь!

Игнатиха отворила калитку, впустила Ираиду и, с трудом переставляя ноги, повела её в свой маленький, почти развалившийся от старости, дом.

– Часто ль утопленница у вас бывает? – спросила ведьма, пряча гостиницы в шкаф.

– Каждую ночь приходит, окаянная.

Ираида прижала ладони к лицу, вытирая непрошенные слёзы.

– Мало тебе сырости в своём доме, так ты ещё у меня её разводишь, – недовольно проворчала старуха. – На, выпей, успокоишься.

Игнатиха протянула Ираиде чашку со сколотым краем. В чашке был свежий, ещё дымящийся травяной отвар, и женщина сделала несколько глотков.

– Хорошо, что пришла. Если не отвадишь утопленницу, то помрёт твой Прохор, и очень скоро, – сказала Игнатиха.

Она положила перед собой кусок мешковины, насыпала на него горсть соли и заговорила на соль тихим низким голосом:

– Заговариваю не соль, заговариваю женихову боль. Восстанет мой дух стеной, поднимется буйной волной, смоет покойницу в её раздольницу, в озеро глубокое, в омут тёмный, на дно липкое, илистое. Не шагнёт ни шага утопленница, пусть ноги её увязнут, пусть очи её иссохнут, пусть чрево её озёрные черви съедят…

Нашептав своё заклинание, ведьма завернула соль в мешковину и протянула кулёк Ираиде.

– На, рассыпай соль вокруг дома. Обожжётся утопленница, не пройдёт через неё.

Ведьма встала, сняла со стены пучок сухой травы, пошептала на него и тоже протянула женщине.

– Эту траву Прохору в питьё подмешивай. Спать будет с неё крепко, спокойным станет, в сон его будет всё время клонить, но то к лучшему. Пусть спит, ему оправиться надо.

Ираида сложила соль и траву за пазуху и уже собиралась идти, но ведьма снова заговорила:

– Куда торопишься? Самое главное теперь слушай. Только это может морок с Прохора твоего снять.

Ираида замерла, вся обратилась в слух, тогда ведьма наклонилась, обдав её горьким запахом трав, сказала:

– Женить его надо. Только живая жена сможет из сердца утопшую невесту выгнать…

– Да как его женить-то? Если он только об своей Василинке думает! – воскликнула Ираида.

– А ты ему под матрас какую-нибудь вещицу девушки положи и приворот прочитай. Я тебя научу.

Игнатиха подозвала Ираиду к себе поближе и на ухо прошептала ей приворотные слова.

– Запомнила? А теперь ступай. Устала я.

Ведьма выпроводила женщину и закрыла за ней дверь. А Ираида встала на крыльце, вздохнула, задумалась. Кто сейчас за Прохора замуж пойдёт? Весь исхудал, иссох, глаза впали. Из красавца в больного калеку превратился. Кому нужен такой? Если только…

У Ираиды вдруг загорелись глаза, и она скорее побежала к дому, по дороге обдумывая свой хитроумный план женитьбы сына.

Глава 6

Любовь к утопленнице

Утопленница вновь шла к дому Прохора. Но он её не ждал. В этот раз, стоя у окна за занавеской, её ждала Ираида. Кутаясь в шерстяную шаль, она пристально смотрела в ночную тьму, в которой ей то и дело мерещились мрачные тени и жуткие чудища. Прохор крепко спал, опоенный травой, которую дала Ираиде ведьма Игнатиха. Фёдор тоже спал, она ничего не сказала мужу ни про соль, ни про травы. Мужчины в таких делах не помощники.

И вот утопленница появилась – вышла из-за деревьев и пошла прямо по тропинке к их дому. Подол её длинного светлого платья трепал ветер, волосы взлетали в стороны, падали на лицо. Подойдя к забору, утопленница резко остановилась, видно, почуяла заговорённую соль, которую Ираида днём рассыпала вокруг дома.

Вид у утопленницы был жуткий: мокрые, растрёпанные волосы закрывали лицо, со спутанных прядей на землю стекала вода. Руки вытянулись, обвисли почти до земли, пальцы скривились, почернели.

– Страх-то какой! – ахнула Ираида.

Она прижала дрожащие руки к груди, отошла от окна. Глаза утопленницы горели в темноте, она неотрывно смотрела на Ираиду, как будто видела её, притаившуюся в темноте. Вытянув вперёд руки, утопленница прошептала:

– Прохор!

Шёпот разнёсся по округе, смешался с шелестом листьев. Ираида задрожала, затряслась всем телом. От страха она даже позабыла слова молитвы, подготовленной от нечистой силы.

– Прохор! – шептала утопленница, и от этого шёпота душу Ираиды пронизывал лютый холод.

Утопленница медленно пошла вокруг дома и, обойдя его кругом, снова остановилась напротив окна.

– Уходи, уходи, проклятая тварь! Я тебе сына не отдам! – сквозь слёзы шептала Ираида, заламывая руки. Так страшно ей никогда в жизни не было.

Утопленница стояла возле дома долго, до первых петухов. А услышав их крики, развернулась и пошла обратно к лесу.

Вскоре проснулся Прохор – соскочил с кровати и принялся ходить по комнате, опустив голову, будто искал что-то на полу. К тому времени Ираида уже упокоилась, напилась чаю.

– Как спалось тебе, Проша? – ласково спросила она у сына, когда он вышел на кухню.

– Давно так крепко не спал. Как убитый! – ответил Прохор и внимательно посмотрел на мать. – А ты, маманя, ночью ничего подозрительного не слыхала?

– Не слыхала, – как ни в чём не бывало, откликнулась Ираида, ставя перед Прохором на стол тарелку дымящейся каши, – ночь и вправду была спокойная.

Ираида заметила, что Прохор стал задумчив, и поспешила поскорее отправить его на работу.

* * *

Когда мужчины ушли, Ираида побежала к Шуре. Та работала на огороде. Поначалу она не хотела говорить с матерью своего бывшего жениха-изменника, но потом сняла с головы платок, присела на лавку в тени высокой яблони и вытерла кончиком платка пот со лба.

– Ты меня, Шура, слушай, да не перебивай, – строго сказала Ираида. – Плох мой Прохор, покойница Василинка его на тот свет тянет. Ведьма Игнатиха велела его женить как можно скорее.

– А я тут причём? – удивлённо округлив глаза, спросила Шура.

– Я хочу, чтоб Прохор на тебе женился. В твоих объятиях он быстро Василинку эту забудет. Ты лучше всех девок в нашей деревне. Уж как мы переживали, когда Прохор…

– Нет, – перебила её девушка, – Прохор меня на всю деревню опозорил! А я должна идти ему в ноги кланяться?

– Да почему же кланяться? Просто выслушай его, – проговорила Ираида, ласково гладя Шуру по руке.

– Нет, я на него в обиде, – сказала Шура и отвернулась.

– На обиженных воду возят! – в сердцах выпалила Ираида. – А те, кто похитрее, не обижаются, а смекают для себя, как впредь быть умнее. Ты думаешь, в семьях мужья не гуляют? Гуляют, ещё как. Вон мой Фёдор по молодости всё только на баб и заглядывался. Несколько раз я его из чужих коек вытаскивала! Вот те крест. Но я хитрая была, поэтому те-то потаскухи теперь одни свой век коротают, а я с мужем своим законным живу, горя не знаю.

Шура изучающе посмотрела на Ираиду, вздохнула шумно и горестно.

– Я же знаю, ты всё ещё любишь его, – вкрадчивым голосом снова начала Ираида.

– Нет, нет и ещё раз нет! – обиженно воскликнула Шура и насупилась. – Не стану я снова перед ним унижаться и перед людьми позориться.

– Милая моя, он к тебе сам придёт. На коленях приползёт! – не унималась Ираида, теребя кончики своего цветастого платка.

– Пусть ползёт. Я прогоню его взашей. Даже не посмотрю в его сторону! – ответила Шура резко и холодно.

Она встала и пошла работать дальше. Платок упал с её колен на землю, но взволнованная девушка этого не заметила.

Ираида быстро схватила платок и спрятала его за пазуху. Потом оглянулась по сторонам, поправила платье и, как ни в чём не бывало, пошла со двора. А вечером она нашептала на Шурин платок приворот, который ей подсказала Игнатиха, и положила платок под кровать Прохора.

– Не для того я тебя рожала, Проша, чтобы при своей жизни хоронить! Посмотрим теперь, как утопленница твоя будет локти свои гнилые кусать, – тихо сказала женщина, а потом пошла на кухню готовить мужчинам ужин.

* * *

Несколько дней Ираида жила, словно в страшном бреду: ночью ей было не до сна, утопленница приходила к их дому и бродила вокруг, звала Прохора до самого утра. Каждый раз Ираида стояла около окна, дрожала от страха в темноте и молилась, чтобы нечисть не проникла в дом.

Прохор же спокойно спал под действием трав, которые мать по-прежнему подмешивала ему в питье. От этих заговорённых трав он, как обещала Игнатиха, стал спокойным и сговорчивым. О Василине больше не спрашивал, как будто напрочь забыл о ней. И вот однажды Ираида решилась поговорить с ним насчёт женитьбы.

– Шура-то тебя по-прежнему любит, сынок. Ты бы сходил к ней вечером, извинился, – тихо сказала она, – вдруг бы получилось у вас что.

– Хорошо, схожу, – спокойно ответил Прохор и посмотрел на мать безразличным взглядом.

– Сходи-сходи, сын! – сразу же встрепенулся Фёдор, до последнего не веривший в то, что задумка жены исполнится. – Насчёт родителей её не волнуйся, я с ними сам переговорю. Думаю, они на тебя зла уже не держат. К Шурке всё равно никто больше не сватается.

* * *

Спустя месяц Прохор ждал Шуру на вечёрке, ходил взад и вперёд в стороне от пляшущих парней и девок. Когда он пришёл к ней тогда по наказу матери с извинениями и корзинкой яблочных пирогов, бывшая невеста поломалась-поломалась, да и сдалась, простила Прохору всё его былые прегрешения. Они прогулялись за деревней вдвоём, а потом долго сидели в поле за высоким стогом сена.

– Говорят, одиноко тебе после смерти Василины, в себя прийти не можешь, – тихо сказала Шура, склонив, как раньше, черноволосую голову Прохору на грудь.

– Да, но рядом с тобой получше, – без особых эмоций отозвался Прохор.

Он послушно сделал всё так, как велела мать, и теперь чувствовал, как будто ему и правда стало хорошо и спокойно рядом с Шурой. Вот только любви не было. Он убрал за спину тёмные косы, прильнул к мягкой, пышной груди девушки, обхватил её широкую талию и поцеловал в губы. Но ничего не дрогнуло, даже не встрепенулось у него внутри от этого поцелуя. Он не любил Шуру, но мать сказала, что без жены ему не выжить. Значит, он на ней женится. Шура, так Шура. Какая разница, какая жена?

– Будешь снова моей невестой, Шура? – спросил Прохор, заглянув в преданные глаза девушки.

Она зарделась от удовольствия, потупилась, а потом тихо проговорила:

– А ты сначала пообещай, что больше не обидишь меня.

– Обещаю, – без раздумий ответил Прохор.

Он снова прижался губами к Шуриным губам, и её ответный поцелуй был гораздо красноречивее слов. А потом она вдруг оттолкнула его.

– Я хочу, чтоб в этот раз ты точно моим мужем стал, Проша, – глядя в сторону, смущённо прошептала Шура, – поэтому отвернись.

Прохор непонимающе посмотрел на неё, но послушно отвернулся, рассматривая сухие травинки в стоге сена. А когда Шура вновь позвала его, он раскрыл от удивления рот – девушка стояла перед ним совершенно нагая. Платье, которое она скинула с себя, лежало возле ног.

– Хочу твоей стать прямо сейчас. Тогда у тебя выбора не будет, Проша. Женишься, никуда не денешься.

Прохор не знал, что ответить, он вскочил на ноги, нагнулся, схватил Шурино платье и протянул его ей. Но Шура схватила его за шею, властно притянула к себе и начала целовать. Девичья грудь манила Прохора, он обхватил ладонями пышные округлости, провёл руками по бархатистой коже, удивляясь тому, какая она тёплая и приятная на ощупь. Платье выпало из его рук, а вскоре и они с Шурой упали за ним в мягкую траву.

Страсть вовсе не кружила Прохору голову так, как когда-то кружила с Василиной, но он чувствовал, что Шуру ранит его отказ. Поэтому он стал её мужем до свадьбы – в тот тёплый вечер, за стогом сухого сена…

И вот теперь Прохор ждал Шуру, чтобы в последний раз перед скорой свадьбой поплясать с ней на вечёрке в общем кругу, «выплясать дурь молодецкую», как говорили родители. Они с Шурой договорились сходить ненадолго, поэтому родителям Прохор даже ничего не сказал – не успеют его потерять. Шура же всё не шла, видимо, долго прихорашивалась. Уже стемнело, и Прохору вдруг стало неспокойно от того, что её нет рядом.

О Василине он хоть и не думал, вспоминал её лишь изредка, как что-то далёкое, канувшее в прошлое, но в этот вечер у него внутри теребило и жгло, и он не мог понять, что именно его беспокоило. Вроде бы весь день на душе было спокойно, и вот теперь снова засвербило внутри.

Прохор отошёл в сторону и оглянулся по сторонам. Поляну по периметру освещало несколько костров, но за ними была кромешная темнота, которая накрывает землю по вечерам на исходе лета. Прохору вдруг показалось, что из темноты кто-то пристально смотрит на него. От этого неприятного чувства по телу побежали мурашки. А потом он услышал шёпот. Он звучал так, как будто это трава вокруг шелестела:

– Проша, иди сюда!

Прохор взглянул на стоящих неподалёку девушек, но те словно не слышали этого звука. Он развернулся и увидел в темноте две светящиеся точки – чьи-то глаза. От испуга Прохор попятился назад, поближе к кострам. Но шёпот повторился, и в этот раз он прозвучал громче и настойчивее.

– Проша! Иди сюда!

Вот он уже различил силуэт девушки. Она стояла в темноте в длинном светлом платье и тянула к нему руки. Белая кожа, рыжие волосы…

– Василина! – выдохнул Прохор.

– Что? Ты это мне? – улыбаясь, спросила темноволосая, румяная девушка, решив, что он обращается к ней.

– Не тебе, – тихо ответил он и медленно пошёл в темноту, навстречу утопленнице.

В ту минуту у Прохора было странное ощущение – он вспомнил о том, как Василина приходила к нему ночами, вспомнил, как жарко любил её, но воспоминания эти были размытыми, как будто всё это было очень давно. Как будто он не видел Василину не месяц, а несколько десятков лет.

Прохор ушёл с освещённой поляны, и сразу же его окутала густая, влажная темнота. Трава под босыми ногами была мокрая и прохладная от росы, небо над головой напоминало рассыпанный по чёрному шёлку мелкий серебристый бисер – так много на нём было звёзд. Луна, яркая, белая, бросала на деревья, кусты и травы свой слабый холодный свет, но он не мог рассеять чёрную тьму ночи.

Прохор шёл на зов Василины. И чем ближе он подходил к утопленнице, тем ярче всплывали в его голове воспоминания о ночах, проведённых в её объятиях, тем больший жар разгорался в его теле. Когда он остановился напротив неё, то вновь увидел ту прекрасную девушку, которая свела его с ума при первой встрече.

– Иди ко мне, Проша! – тихо проговорила Василина.

Прохор хотел подойти, но вспомнил о Шуре и о данном ей обещании.

– Ты мертва, Василина. Уходи и больше не возвращайся, а не то я сойду с ума, – с трудом пересиливая себя, хрипло проговорил Прохор. – Я женюсь на Шуре, скоро свадьба.

На красивом лице девушки мелькнула тень. Она подошла к Прохору и коснулась его пылающей щеки своими холодными губами, положила влажные руки ему на грудь.

– Как же так, Проша? С меня кольца своего не снял, а сам собрался жениться на другой? – ласково спросила она.

Он что-то нечленораздельное промычал ей в ответ, закрыв глаза, чувствуя, что его начинает трясти от близости той, которую он так безумно любил.

– Нет, Прохор, ты мой жених, – произнесла Василина.

Прохор открыл глаза, Василина стояла перед ним полностью обнажённая. Её белая кожа светилась мягким сиянием, глаза сверкали, полураскрытые губы манили влажным блеском. Прохор сделал навстречу лишь один маленький шаг, но этого было достаточно – его тут же закружил водоворот дикой страсти. Он прижался губами к тонкой шее Василины и начал покрывать поцелуями её тело. Он снова весь был в её власти – во власти утопленницы. Скажи она ему сейчас, чтобы он прыгнул в костёр на поляне, он бы не задумываясь это сделал.

– Прости меня, прости. Я только с тобой хочу быть. Я же умру без тебя, Василина, умру, если ты снова оставишь меня, – страстно шептал Прохор, теряя разум в объятиях Василины.

* * *

Когда всё закончилось, Прохор, обессиленный и счастливый, лежал в траве, тяжело дыша. Утопленница гладила его по голове холодными руками.

– Приходи завтра после полуночи на Невестово озеро. Водник там будет меня в жёны брать. Не отдавай меня ему, коли любишь. Не хочу на дне озера жить. Холодно там и мокро…

– И не отдам. Не отдам! – ответил Прохор, а потом задумался.

Завтра после наступления темноты нельзя будет людям из домов выходить – примета такая. Навья ночь, нечисть гуляет! К себе утаскивают всякого живого, кого встретят.

– Боишься? – Василина оттолкнула Прохора, взглянула пристально ему в глаза.

– Не боюсь, – яростно воскликнул Прохор, в голосе его прозвучало негодование, – скажешь – пойду!

– Если любишь меня, Проша, то не только покойников не испугаешься, но и самого чёрта.

Прохор закивал головой, потом обхватил руками холодное девичье тело, сжал в крепких объятиях. Поцелуи и ласки утопленницы были сильнее ведьминых заклинаний. Прохор, падая с Василиной в траву, вновь позабыл о Шуре и обо всех своих обещаниях.

* * *

– Захворал, значит? – прошептала Шура, присаживаясь на край постели Прохора.

Накануне она прождала его на вечёрке больше двух часов, но так и не дождалась. Парни сказали ей, что Прохор был, да куда-то ушёл. Раздосадованная девушка пришла к его дому и начала стучать в окно.

Ираида, услышав стук и увидев под окном будущую невестку, сразу поняла, что что-то тут не так, что-то плохое случилось с Прохором. Не успела она вечером дать ему питье с заговорённой травой, наверное, Василина его опять заманила в свои объятья.

– Скоро ли сгниёт эта тварь проклятая! – зло выругалась Ираида и пошла отпирать дверь.

Но, взглянув на Шуру, она печально и кротко улыбнулась ей.

– Здравствуйте, дома ли Прохор? – спросила Шура, нервно теребя в руках свою косынку.

– Шурочка, маковка, Проша-то дома, слёг с болезнью, лежит, мечется в горячке. Ты не серчай на него, он головы от подушки поднять не может. Приходи завтра.

Шура подозрительно посмотрела на Ираиду, но лицо женщины было таким взволнованным, что она вздохнула и кивнула в ответ, отходя к калитке.

И вот теперь она сидела возле Прохора и внимательно всматривалась в его бледное лицо, пытаясь увидеть в нём следы обмана, но ничего не видела. Прохор и вправду был болен.

– Хорошо, хоть жар спал. А то я всю ночь не спала – полотенцем его обтирала, – жаловалась Ираида, надеясь, что будущая невестка не заметит её вранья.

Накануне, дождавшись Прохора, Ираида сразу всё поняла по его дико горящим глазам и принялась что есть силы лупить сына мокрой тряпкой.

– Кобелина ты такой! На свою беду повстречал ты эту проклятую Василину! Я её из могилы-то достану и глаза-то ей повыколупываю, чтобы она сюда дорогу больше не нашла! – кричала Ираида.

Прохор не слушал её. Он так, как был, прямо в сырой одежде, пропахшей озёрной тиной, повалился на кровать. Бледный, худой, со сверкающими глазами, он вдруг сгорбился, как дряхлый старик, а в его чёрных, как смоль, волосах, Ираида с ужасом обнаружила седую прядь.

– Больше я тебя до свадьбы из дома не выпущу! – прошептала Ираида.

Потом она заварила Прохору заговорённую траву и дрожащими руками по капле принялась вливать отвар в губы спящему сыну. Утром Прохор не проснулся, спал он и днём, когда Шура пришла проведать его.

– Надеюсь, к свадьбе поправится, – грустно проговорила девушка и, поцеловав Прохора в горячий лоб, пошла к двери.

– Не переживай, голубушка. Мы его быстро поставим на ноги. Иди, ни о чём не волнуйся!

Затворив дверь за Шурой, Ираида снова стала поить Прохора отваром.

– Спи, родной, спи крепко, – шептала она, – сегодня ночь нечистая. Поди, как придёт опять твоя утопленница к дому. Уж я её тогда…

* * *

Ираида сидела возле свечки с шитьём в руках, но шить не получалось: иголка то и дело выскальзывала из дрожащих пальцев, а стежки выходили кривыми, небрежными. Когда стрелки часов приблизились к двенадцати, свечка на столе вдруг ни с того, ни с сего затрещала, а потом пламя её заплясало и потухло.

От окна на Ираиду словно дунуло холодным воздухом. Она отодвинула занавеску и посмотрела на улицу. Возле калитки стояла утопленница, и прямо над её головой в чёрном небе висела полная луна. Ираида перекрестилась, увидев эту картину, и затряслась, услышав знакомый шёпот, пробирающий до самого нутра.

– Прохор! Прохор! – позвала утопленница.

Из комнаты Прохора послышались стоны, и Ираида вздрогнула, побежала скорее к сыну. Тот метался по кровати, словно хотел проснуться, но никак не мог совладать с собой.

– Прохор!

Шёпот утопленницы оглушал Ираиду, звучал внутри её головы. Она изо всех сил прижала ладони к ушам сына, чтобы он не услышал, не проснулся, но тот оттолкнул её и сел на кровати. Глаза его бешено засверкали.

– Прохор! – позвала Василина, и он вскочил на ноги, осмотрелся по сторонам, выглянул в окно.

– Стой, сыночек! Она же мёртвая! Она тебя сегодня за собой на дно озера утащит! Ночь нечистая! – завопила Ираида, вцепившись обеими руками в рубаху сына.

– Фёдор! Да что же ты, старый олух, оглох, что ли? Помогай, держи его!

Но проснувшийся Фёдор, забежав в комнату, увидел лишь то, как Прохор прыгает в открытое настежь окно.

Ираида закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

– Всё. Не видать нам с тобой больше сына живым. Утащит теперь его с собой проклятая утопленница…

Глава 7

Договор с Водником

Василина быстро шла по лесу, Прохор шёл следом за ней, пытаясь не отстать. Лес покойников был наполнен уже по-осеннему холодным туманом. Сквозь него едва пробивался свет полной луны.

Прохор был готов к тому, что путь предстоит не из лёгких, но когда кто-то схватил его за рукав, он вскрикнул от неожиданности. А потом в его плечо вцепилась тощая, почерневшая рука. С трудом разжав иссиня-чёрные пальцы, Прохор оттолкнул от себя руку, не смея взглянуть на того, кому она принадлежит. А в следующую секунду он услышал рядом с собой жуткий смех.

– Женишок! Смотрите-ка, бабы! – тонкий, скрипучий женский голос заставил Прохора обернуться.

В паре шагов от него стояла женщина с короткой кривой шеей. На шее была туго затянута верёвка, конец которой свисал до самой земли. Из приоткрытого тёмного рта покойницы вывалился и свисал до подбородка фиолетовый язык. Это была висельница, он даже помнил её. При жизни женщину звали Аглая, она жила в их деревне и повесилась несколько лет назад, узнав, что её мужа убили в пьяной драке.

Прохор в ужасе попятился. И тут на него, растерянного и испуганного, напрыгнула другая покойница, распухшая, страшная, с кожей, сплошь покрытой струпьями и гнилыми пятнами. Её он узнать не мог.

– Мой женишок! – проговорила она ему на ухо чёрными губами.

В нос Прохору ударил тошнотворно-сладкий запах тлена. Он упёрся руками в обвисшую, мягкую, как кисель, грудь и с силой оттолкнул от себя покойницу. Она повалилась на землю со странными хлюпающими звуками, словно внутри у неё что-то лопнуло и расплескалась. А потом изо рта и носа женщины потекла мутная вода, она лилась на землю ручьём, заливая всё вокруг.

Не успел Прохор подняться на ноги, как на него со всех сторон набросились покойницы, пытаясь повалить на землю. Их пронзительные, противные голоса оглушили его.

– Мой жених!

– Нет, мой!

Прохор сжал зубы, пытаясь сопротивляться мощному натиску. Восставшие из своих могил женщины с дикими воплями рвали на нём одежду, впивались гнилыми зубами в его плоть, словно хотели съесть его. Прохору даже на долю секунды показалось, что нет никакой возможности выбраться живым из их лап. И тут над лесом раздался оглушительный визг. Покойницы замерли, повернули искажённые жуткими гримасами лица в сторону душераздирающего звука. Это кричала Василина.

– Чего орёшь, дура? Мы его первыми нашли! Убирайся отсюда восвояси! – прорычала одна из покойниц, толстая и дородная баба с синяками на лице.

Василина медленно повернула к ней своё бледное, строгое лицо и тихо проговорила:

– Я его к Воднику веду. А ну убрали прочь свои лапы! Или хотите, чтобы Водник сам за ним в лес пришёл?

Покойницы отпустили Прохора, кто-то из них сразу отполз в кусты, другие пригнулись к земле и зашипели злобно, обнажая чёрные зубы. Толстая баба убрала от Прохора руки последней.

– Ты батюшку Водника не тревожь! – испуганно сказала она Василине.

– Тогда пусть твои подруги свои гнилые руки не распускают на чужое!

Она зыркнула на толстуху, взяла Прохора за руку и быстро повела его за собой. Весь оставшийся путь тощие руки покойников отовсюду тянулись к Прохору, но ни одна из них до него не дотронулась.

* * *

Вода Невестова озера шла крупной рябью от налетающего ветра, который заставлял Прохора трястись от холода. Ночи уже стояли холодные, а он был в одной тонкой рубахе. Василина привела его на берег и исчезла, Прохор услышал лишь тихий всплеск воды неподалёку.

– Василина! Василина! – закричал он, чувствуя, как его окружает густой озёрный туман.

В эти места люди не ходили, но о Невестовом озере передавались из уст в уста страшные байки, то ли правдивые, то ли выдуманные. Поэтому Прохору было неспокойно. Он то и дело тревожно оглядывался по сторонам, вздрагивал от каждого шороха.

Когда до его ушей донёсся тихий девичий смех, Прохор обернулся, но не увидел никого вокруг. Смех между тем звучал всё ближе и ближе. А потом из зарослей рогоза выпрыгнула девушка с бледным лицом и круглыми выпученными глазами. Длинные мокрые волосы облепили её худое, обнажённое тело. На голове девушки был венок, искусно сплетённый из белых водяных лилий.

Девушка подбежала к Прохору и, смеясь, принялась щекотать, а потом обвила холодными руками его шею и поцеловала прямо в губы. Она пахла тиной, Прохору стало душно от этого запаха, от вкуса её солёных губ к горлу подступила тошнота, а грудь сдавило от нехорошего предчувствия.

– Кто ты? Где Василина? – спросил он хриплым голосом, оттолкнув от себя девушку.

Но она ничего не ответила, лишь засмеялась в ответ и юркнула в заросли рогоза. И тут по озеру пошли сильные всплески, и из тёмной воды, одна за другой, на берег побежали обнажённые, длинноволосые девушки. Они смеялись, брызгали друг в друга холодной водой и ничуть не стеснялись своей наготы. У Прохора закружилась голова, он понял, что всё это утопленницы, и ему показалось, что у всех них одинаковые лица.

Последней из озера вышла Василина. На ней, как и на её сёстрах, не было платья, она была голая, лишь венок из лилий украшал распущенные волосы, которые всё ещё были светло-рыжего цвета. Василина не веселилась, она шла к берегу, опустив голову, и Прохор готов был поклясться, что видел, как из печальных глаз девушки капают в озёрную воду прозрачные слёзы.

– Василина! – позвал Прохор, и тут же смех утопленниц стих, над озером повисла гнетущая тишина.

Она повернулась к нему, и её безразличный взгляд напугал парня. Василина была похожа на них – остальных утопленниц. Совсем скоро её глаза поблекнут, наполнятся озёрной водой, волосы окончательно выцветут, и от прежней Василины не останется ничего…

Девушки зашли по колено в воду, остановились ровным рядом, взялись за руки и затянули песню. Их пение было больше похоже на заунывные стоны, на плач по короткой и навсегда потерянной жизни. Василина стояла между двумя другими утопленницами и тоже раскачивалась из стороны в сторону. На Прохора она больше не смотрела, хоть он и звал её.

Через некоторое время вода озера забурлила, поднялась высокой стеной, и Прохор осел на землю, которая затряслась под ним ходуном. Из глубин Невестова озера на поверхность поднималось что-то огромное, тёмное, жуткое. Всё вокруг задрожало, даже утопленницы сбились в кучку на берегу.

Это был Водник – дух, живущий на дне озера. Его крупное зелёное тело было покрыто плотной чешуёй, переливающейся в лунном свете. По бокам круглой головы в разные стороны торчали наросты, похожие на плавники. Нос был широкий и приплюснутый, губы – толстые, тёмные, мясистые. Круглые глаза внимательно смотрели по сторонам. Он расправил широкие плечи, вытянул вверх длинные мощные руки, похожие на щупальца, и раскрыл рот, в котором виднелось множество острых зубов.

– Где невеста? – с трудом выговаривая каждое слово, произнёс дух.

Утопленницы засуетились, подтолкнули вперёд Василину. Она взглянула на Водника своими безразличными, пустыми глазами и вышла вперёд. Прохор замер, сжав кулаки. Он слушал шумное, булькающее дыхание водяного духа, смотрел, как по его лицу и телу течёт мерзкая, зловонная слизь, и ненависть капля за каплей вытесняла из его груди страх.

– Сняла кольцо? – прохрипел Водник и склонился над Василиной.

Он схватил её за руку, но, увидев блеснувшее на пальце кольцо, раскрыл огромный рот, обнажив зубы, и закричал. Его страшный вопль сотряс воздух, воды озера заволновались, пошли крупными высокими волнами. Прохора захлестнуло волной, и он в тот же миг оказался в ледяной воде. Утопленницы, желая помочь, подбежали к Василине и с яростными криками стали стаскивать с её пальца кольцо, но оно никак не снималось. Девушки визжали – то ли от страха, то ли от негодования.

Дальше тянуть было нельзя. Чем дольше ждёшь схватки, тем больше растёт страх перед ней. Прохор поднялся на ноги, чувствуя, как ступни вязнут в илистом дне.

– Эй, Водник! – прокричал он, грозно нахмурив брови. – Это моё кольцо! Василина – моя невеста. И я тебе её не отдам!

Утопленницы замерли, а потом завизжали и разбежались в разные стороны, прячась в прибрежных кустах. Прохор слышал тяжёлое дыхание Водника и чувствовал, как глухо бьётся в груди его собственное сердце. Василина обернулась к Прохору, и в её глазах промелькнуло что-то давно забытое – отголоски чувств, которые она испытывала при жизни. Всё внутри у Прохора затрепетало, когда он увидел взгляд любимой, наполненный смыслом, а не холодной озёрной водой.

Водник изучал объявившегося соперника, смотрел на него темными круглыми глазами несколько долгих секунд, во время которых ноги Прохора совсем окоченели.

– Так любишь, что пришёл за ней в нечистую ночь? – булькая, проговорил дух.

Прохор кивнул.

– Так любишь, что не побоялся покойников?

Прохор опять кивнул.

– Так любишь, что не чувствуешь запаха мертвечины, которым разит от твоей невесты?

И снова Прохор кивнул не задумываясь.

Лицо Водника скривилось в гримасе ярости. Зелёная чешуя его набухла, почернела. Он вскинул толстые руки и изо всех сил шлёпнул длинными растопыренными щупальцами по озёрной глади. Огромный водный столб поднялся в воздух, а потом рассыпался вокруг миллионами мелких брызг.

Прохор покачнулся, упал в воду, и тут же мощной подводной воронкой его закрутило и унесло на глубину, в тёмный омут. Он задержал дыхание, пытаясь не захлебнуться озёрной водой. Бешено работая руками, он стремился выплыть на поверхность, но его затягивало всё глубже и глубже. Казалось, у озера нет дна, и оно разверзлось, чтобы выпустить наружу зло, что живёт под холодной толщей воды.

Когда последние капли воздуха вышли из лёгких Прохора, его вдруг вынесло на поверхность. Грудь горела огнём, он шумно втянул в себя воздух, а потом вода вновь обхватила его, сжала, скрутила, потянула за собой. Так повторялось много раз, и когда дух почти окончательно покинул ослабевшее тело Прохора, Водник вытянул его из воды за шиворот, словно котёнка, и бросил к берегу.

– Я отдам тебе Василину. Она придёт к тебе снова, будет жить с тобой как живая, – прохрипел дух, сверкнув глазами.

Прохор, кашляя и сплёвывая воду, не верил своим ушам. Неужели этот жуткий озёрный хозяин не только сохранит ему жизнь, но и вот так возьмёт и вернёт к жизни Василину? Неужели такое возможно? Руки у него затряслись от волнения.

– Но ты должен будешь кое-что сделать взамен.

– Всё, что скажешь – всё сделаю! – воскликнул Прохор, взглянув на Василину, стоящую по пояс в воде. Она с тоской смотрела на Прохора, прижав руки к груди, волосы её спутанными прядями разметались по поникшим плечам.

– Приведи мне взамен другую невесту. Молодую и красивую. У которой под рёбрами бьётся живое сердце, а в венах течёт горячая кровь, а не холодная вода. Приведёшь, тогда и получишь назад свою Василину. Времени тебе даю до завтрашней луны. А коли не воротишься к луне, больше свою Василину не увидишь.

Сказав это, дух стал медленно опускаться под воду. А когда бурлящие тёмные воды озера сомкнулись над его головой, Василина медленно пошла за ним: шаг за шагом она уходила от Прохора всё дальше, а его сердце сжималось всё сильнее от безысходности и страха. Перед тем, как скрыться в воде, Василина обернулась, посмотрела на Прохора. Такой тоски в её взгляде он никогда не видал.

– Ты придёшь за мной? – спросила утопленница.

– Я приду. Непременно приду, – прошептал Прохор, сжимая кулаки.

А потом он, весь сырой и продрогший до костей, еле доковылял до дома, где мать уже несколько часов оплакивала его. Увидев его в окно, сгорбившегося, еле идущего по двору, но живого, она вскрикнула то ли от страха, то ли от счастья.

Зайдя в дом, Прохор, не раздеваясь, сел в сырой одежде на табурет и уставился в окно. Зубы его стучали от холода, но Ираида не могла заставить его снять одежду, пропитавшуюся озёрной водой. Тогда она накрыла плечи сына покрывалом, чтобы он окончательно не продрог.

Когда первые лучи солнца начали рассеивать густую, вязкую темноту этой жуткой, нечистой ночи, выгоняя её из деревни, Прохор встал с табурета, резким движением отбросил покрывало в сторону и вышел из дома, ничего не сказав родителям.

Он не знал, как завтра будет объяснять всем то, что утопленница Василина вдруг вернётся домой живая – придёт своими ногами, как будто и не хоронили её. Но зато он точно знал, какую невесту отдаст Воднику вместо неё…

Глава 8

Свадьба Водника

– Совсем ты меня с ума свела… Жизни без тебя нет! Целыми днями только и жду нашей встречи, минуты считаю! – страстно шептал Прохор, зарываясь лицом в тёмные волосы Шуры.

Девушка смотрела на него, приоткрыв рот от восторга. Сегодня Прохору были особенно противны её редкие тёмные усики над верхней губой, но он лгал, и сильное волнение добавляло его голосу нужных чувств. После бессонной ночи на Невестовом озере, Прохор не мог успокоиться, ему хотелось поскорее увести Шуру к Воднику и забрать у него Василину.

– Что же ты, миленький, утро же, какие нежности? Работать пора, – шептала Шура, чувствуя, как горячие руки Прохора пробираются к самым потайным уголками её тела.

Он подкараулил её в коровнике, когда она шла с чистым ведром на утреннюю дойку. Напрыгнул на неё из-за угла, зажал рот ладонью, чтобы она не закричала от испуга, а потом принялся целовать.

– Брось ломаться, мы почти муж и жена, нам всё можно, – сказал Прохор и потянул девушку за руку. – Тем более, было уже у нас.

Она торопливо запахнула расстегнувшуюся на груди кофту и остановилась в нерешительности в дверях коровника.

– Куда же ты меня ведёшь? Все уже встали, кругом люди ходят, нас же заметят! Стыдно!

Прохор обернулся, и его взгляд напугал Шуру, что-то необузданное и дикое мелькнуло в нём. Щёки парня пылали нездоровым румянцем.

– Не поправился ты ещё толком, Проша. Шёл бы лучше домой, отлежался бы хорошенько, молока с мёдом напился… – неуверенно пролепетала Шура.

– Меня любовь твоя вылечит получше любого молока, – сказал Прохор. – Пойдём со мной, Шура, не бойся. Знаю я одно место, там нас точно никто не увидит!

Шура потопталась на месте, но видя, как Прохор стремительно пересекает двор и выходит со двора на тропку, ведущую за деревню, поставила на землю пустое ведро и побежала следом за женихом.

Взявшись за руки, они быстро пошли по полю. Запыхавшаяся Шура едва поспевала за Прохором. Но когда она поняла, что он ведёт её к лесу покойников, то заволновалась.

– Я не пойду туда, Проша, – сказала она, пытаясь высвободить руку.

Но Прохор крепко держал её. Он как будто не слышал её слов, тогда Шура повторила:

– Я не пойду в лес покойников! Слышишь?

– Не бойся, там не страшно. Всё, что говорят об этих местах, – это всё выдумки, – не оборачиваясь, ответил Прохор.

Изо всех сил дёрнув руку, Шура вырвалась и остановилась, строго глядя на Прохора.

– Да что с тобой такое, Проша? Взбесился ты, что ли, сегодня? – недовольно воскликнула она. – Не пойду я в лес покойников!

Она развернулась и быстро пошла назад, к деревне. Прохор в несколько прыжков догнал её и схватил за плечи.

– Шура, милая, не дури. Ты нужна мне! Прямо сейчас. Не могу терпеть, пойдём! – взмолился он, пытаясь изобразить страсть.

– Не пойду! Отпусти! – закричала Шура и стала вырываться из его рук.

Тогда Прохор замахнулся и ударил её ладонью по щеке, а потом по второй.

– Сказал, пойдёшь! – рявкнул он. – Ты баба, вот и делай, что тебе велят!

Он снова схватил Шуру за руку и потащил за собой к лесу. Та упиралась, царапала его, кричала и плакала. Но Прохору были безразличны её слёзы. Он не любил Шуру, он готов был без капли сожаления отдать её Воднику, погубить её во имя своей любви к Василине. В глубине души он знал, что это неправильно, плохо, но ничего не мог с собой поделать, поэтому гнал эту чёрную тяжесть на самое дно своего сердца.

Когда перед ними высокой тёмной стеной встал густой ельник, Шура закричала:

– Нельзя мне туда! Я на сносях!

Её слова словно обухом по голове оглушили Прохора. Перед его глазами всё потемнело, закружилось, к горлу поступил болезненный комок. Он остановился и медленно развернулся к Шуре, согнувшейся пополам и прижавшей руки к животу.

– Что ты сказала? – глухо спросил он.

– Не знаю, что ты задумал, Прохор, но пожалей ребёнка, которого я ношу… Это же твой ребёнок, – всхлипывая после каждого слова, выговорила Шура. – Мне на сносях к покойникам нельзя, заберут они его…

– У нас с тобой будет ребёнок? Так говоришь? – Прохор подошёл к Шуре, обхватил её бледное лицо своими ладонями.

Увидев, что бешеный блеск в его глазах погас, девушка кивнула, вытерла мокрые от слёз щёки.

– Да, – тихо сказала она, – я сына твоего ношу, Проша.

Со стороны леса раздалось громкое, протяжное карканье. Прохор посмотрел в ту сторону, где за густой чащей скрывалось Невестово озеро, опустил голову, прижал вспотевшие ладони к лицу и глухо зарыдал. Шура встрепенулась, обняла его за плечи, прижала голову парня к своей груди.

– Ты весь горишь, Проша! Я же говорю: болезнь ещё не ушла, плохо тебе. Идём скорее домой, – с тревогой в голосе сказала Шура.

Прохор послушно пошёл за ней. Он оглянулся на лес покойников лишь один-единственный раз. И ему показалось, что среди деревьев стоит Василина, а потом её белое платье растаяло в воздухе.

* * *

До самой ночи Прохор спал. Ираида напоила его потогонными травами, натёрла ноги и грудь разогревающей мазью и уложила в кровать, накрыв двумя тёплыми одеялами. Прохора сначала бил озноб, потом он вспотел так, что Ираиде пришлось переодевать его, а потом он, наконец, уснул – крепко и спокойно. И только женщина, переделав все дела, собралась сама лечь спать, как услышала шум, доносящийся из комнаты сына. Войдя туда, она увидела, что Прохор встал и одевается.

– Проша, что же ты? Тебе нельзя вставать! Жар едва спал, а ну быстро ложись обратно в постель! – строго сказала Ираида.

Но сын не слушал её. Накинув на плечи рубаху, он оттолкнул мать в сторону и выбежал в сени.

– Ах ты, паршивец! Я сегодня с тобой измучилась, а ты вот так благодаришь меня за заботу? – прокричала Ираида в распахнутую дверь.

Прохор замер на пороге, потом вернулся и крепко обнял мать.

– Если мы с тобой больше не свидимся, мать, ты прости меня за всё, – сказал он и поцеловал Ираиду в морщинистый лоб. – И ещё. О ребёнке моём, которого Шура носит, позаботьтесь с отцом!

– Куда же ты, сынок? – тонким, визгливым голосом закричала женщина, приготовившись плакать.

Но Прохор уже выбежал из дома, пересёк двор и скрылся за калиткой.

– Фёдор! Фёдор! – закричала Ираида, а потом упала в сенях на колени и взвыла так, словно её только что ранили в сердце.

Ей вдруг вспомнилось, что в день, когда её единственный сын появился на свет, старая повитуха, глядя на её счастливое лицо, сказала:

– Радуйся, пока он тебя радует. Придёт время, и он заставит тебя пролить много слёз.

– Откуда ты знаешь? – спросила тогда Ираида.

– Так всегда бывает с детьми, – загадочно ответила старуха, – пока они маленькие, они тебя радуют, а когда вырастают – заставляют лить слёзы.

Ираиде тогда совершенно невозможно было такое представить – чтобы собственный ребёнок заставил её плакать. Она улыбалась от счастья, глядя в маленькое сморщенное личико сына. Теперь же, сидя в сенях на холодном полу, она наблюдала за тем, как её единственное дитя, повзрослев, губит ту самую жизнь, которую она давала ему, корчась в страшных муках. Поэтому Ираида плакала и не могла остановиться…

* * *

Прохор бежал по лесу покойников в кромешной тьме. Небо было затянуто низкими чёрными тучами – того гляди, хлынет дождь. Он уже чувствовал на своём лице отдельные крупные обжигающе-холодные капли. Прохор не видел ничего вокруг себя, его обступила со всех сторон густая, чёрная ночь. Он бежал на ощупь, как дикий зверь, опираясь лишь на собственное внутреннее чутьё.

Лес был снова наполнен стонами неупокоенных мертвецов, встающих из могил. Они тянули к Прохору костлявые руки, покрытые гнилой кожей, хватали его за одежду, цеплялись за волосы. Он яростно отбивался от них и бежал вперёд.

На озере было тихо, даже лягушки не квакали сегодня в этом нечистом, наводящем ужас месте. Только время от времени были слышны лёгкие всплески воды.

– Василина! – хриплым голосом позвал Прохор.

Над озером пронёсся ветер, и тёмная вода всколыхнулась, пошла рябью.

– Василина! – снова позвал Прохор.

Кто-то дотронулся до его плеча, и Прохор вздрогнул, обернулся. Темнота вдруг рассеялась, и он увидел перед собой Василину. Она пристально смотрела на него, и Прохору стало жутко от вида утопленницы: в ней уже почти не осталось ничего от той девушки, которую он полюбил. И он только теперь увидел эти перемены: зелёную кожу, покрытую слизью, круглые, прозрачные, будто стеклянные, глаза, длинные руки, облепленные тиной и водорослями.

– Где же подменная невеста? – спросила Василина.

В груди её булькала вода, а голос был наполнен смертельным холодом.

Прохор отвёл взгляд, сцепил руки в замок, напрягся.

– Понимаешь, Василина, – начал он, надеясь, что она поймёт его, – Я хотел взамен тебя отдать Воднику Шуру. Но Шура на сносях. Сам не знаю, как так вышло, но у неё будет ребёнок от меня. Не могу я собственное дитя на смерть обречь.

Василина усмехнулась, а потом лицо её стало печальным. Такая смертельная тоска промелькнула во взгляде утопленницы, что всё внутри Прохора перевернулось. Она протянула Прохору руку.

– Тогда сними кольцо, – тихо попросила она.

– Нет, не сниму, – ответил Прохор и сжал кулаки. – Ты не станешь женой Водника.

– Снимай, дурак! – Василина подпрыгнула к нему и вцепилась в плечо. – Водник погубит тебя!

– Пусть.

Прохор вошёл в воду. В этот раз он даже не почувствовал холода, хотя вода была ледяная. Он заходил всё глубже и глубже, чувствуя, что озеро вокруг него начинает бурлить и пениться.

– Водник! – что есть сил закричал Прохор. – Выходи! Я здесь!

Василина неожиданно вынырнула из воды прямо перед ним, ухватилась руками и повисла на его шее. По лицу её текли капли воды, они были похожи на слёзы. А может, это и были слёзы утопленницы?

– Уходи, Прохор! – строго сказала она.

И в тот же миг воды озера поднялись высоко в воздух, и над ними появился огромный чёрный силуэт водяного духа. Со страшным шумом Водник опустился в озеро, а когда вновь вынырнул на поверхность, то, увидев Прохора, прокричал булькающим голосом:

– Где невеста?

Изо рта Водника лилась озёрная вода, на чешуе, покрывающей мощное тело, висели водоросли.

– Не привёл. Хочешь, топи меня в своём болоте, хочешь – жри живьём! Только отпусти Василину.

Водник расправил мускулистые плечи и захохотал. Жуткий смех водяного царя разнёсся по округе, всколыхнул деревья, спугнул птиц, спящих в высоких кронах.

Он поднял руки, вытянулся во весь рост, и вода вокруг него забурлила, закружилась мощным водоворотом. Прохор почувствовал, как его снова затягивает в одну из водных воронок. Он пытался удержаться на плаву, изо всех сил грёб руками, но мощное течение тянуло его ко дну.

А потом огромные холодные руки схватили его, вытащили из воды и откинули к берегу. Почувствовав под ногами твёрдое дно, Прохор выполз из воды. Выплюнув изо рта озёрную воду и откашлявшись, он почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Открыв глаза, он увидел рядом собой Василину. Она наклонилась и поцеловала его в губы.

– Слишком поздно, Проша. Кроме тебя, меня там уже ничего не держит, – грустно сказала она и махнула рукой на лес, за которым располагалась деревня, – я останусь здесь, а ты уходи.

Прохор отчаянно затряс головой. Он хотел подняться на ноги, но тело перестало слушаться. Взгляд утопленницы пригвоздил его к земле. Водяной в это время закричал, и от его крика всё кругом содрогнулось, по земле прошла крупная дрожь.

– Обещай, что назовёшь свою дочку моим именем, – попросила Василина.

– А если сын родится?

– Нет, не сын. Дочка у тебя будет. Обещай, что назовёшь её Василиной, – утопленница схватила Прохора за плечи и рывком подняла его на ноги.

– Обещаю, – растерянно ответил он.

– А теперь уходи, – шепнула она ему на ухо, вскочила на ноги и с разбега нырнула в воду.

Во внезапно наступившей тишине, зловещей и гнетущей, Прохор вдруг услышал заунывное пение. По берегу из зарослей рогоза вереницей выходили утопленницы с венками из лилий на головах, с одинаковыми, застывшими лицами. Круглыми, безразличными глазами они смотрели на водяного духа, замершего в воде. Утопленницы тянули песнь, которую Прохор уже слышал накануне ночью. Одна из девушек наклонилась к воде и пустила по ней лишний венок, который поплыл по озеру в сторону Василины.

Василина взяла подплывший к ней венок и надела его на голову. Прохору показалось, что она даже засветилась в тот момент. Он вдруг снова увидел её не мёртвой и гниющей, а живой – нежной и прекрасной.

– Нет! Ты моя, Василина! Моя! – закричал он, вновь бросаясь в воду.

Но остальные утопленницы тут же преградили ему путь, схватили его тонкими, но сильными руками и повалили на землю, не прекращая при этом заунывно петь. А когда их песнь закончилась, Прохор увидел, как Василина поднесла руку ко рту и вгрызлась в собственную плоть. С громким хрустом она откусила свой безымянный палец, на который Прохор когда-то надел ей заветное кольцо, надел для того, чтобы его любовь всегда была с ней.

Выплюнув откушенный палец, утопленница скрылась под водой, а потом вынырнула рядом с Водником. Хозяин озера открыл глаза, разинул пасть и огласил всё вокруг протяжным, гортанным звуком. Потом он схватил Василину, поднял её высоко в воздух и тут же ушёл с ней в воду, которая сомкнулась над их головами чёрным зеркальным полотном. Озеро неподвижно замерло.

Утопленницы на берегу завизжали от радости и стали кидать свои венки на воду. А потом они принялись резвиться и играть, обдавая Прохора с ног до головы холодными брызгами. Он уронил голову на землю, чувствуя, как глаза наполняются жгучими слезами.

Прохор поднял тяжёлую, как чугун, голову только тогда, когда всё вокруг него стихло. Он посмотрел на озеро: серый рассвет безуспешно пытался разбить туманную дымку, повисшую над водной гладью. Этот густой, вязкий туман был похож на жизнь Прохора. Она сейчас ему именно такой и представлялась – серой, мрачной и беспросветно тоскливой…

Глава 9

Рождение ребёнка

– Хороша ты, Шурка, стала! Дородная, мясистая! И пузо тебе вон как идёт!

– Да что ты, батя! Пузо-то на лоб уж скоро полезет. В двери еле-еле вхожу.

Фёдор улыбнулся невестке, а та покраснела от внимания, опустила глаза в пол. Ираида толкнула мужа в бок:

– Ты, старый дурень, не смеши её. Нельзя ей смеяться, а то роды раньше времени начнутся.

– От смеха, что ли? – ухмыльнувшись, спросил Прохор, подливая отцу и матери рябиновую настойку.

– Знамо дело от смеха, – строго сказала Ираида, – а чего так вылупились на меня? У Аньки, вон, сноха хихикала всю пору, и родила на два месяца раньше мёртвого мальчика.

– Ну что вы, бабы, за народ такой? Разве можно про такое за столом болтать? – возмутился Фёдор, заметив, как вытянулось и побледнело после слов Ираиды лицо Шуры. – По мне так уж лучше смеяться, чем такие страсти слушать.

– Ох, мать, спасибо, предупредила! А то мы давеча с Шурой так хохотали над едва родившимся козлёнком, что я тоже подумал, кабы не началось у неё раньше времени!

Прохор встал, поцеловал жену в макушку и вышел в сени, чтобы взять там ещё одну бутылку настойки. Ираида в это время наклонилась к невестке и прошептала на ухо:

– Любит он тебя, Шурка! Крепко любит! Вот! А ты боялась, что несчастна с ним будешь.

Шура кивнула и снова покраснела, в этот раз от удовольствия. Тогда, девять месяцев назад, она и вправду не хотела замуж за Прохора – передумала, когда он её пытался силой в лес покойников увести. Много тогда мрачных мыслей передумала Шура, и решила к знахарке сходить, от бремени своего избавиться. Но не успела – Прохор снова пришёл к ней с извинениями, а Ираида уверила её, что всё это помутнение от его болезни было.

И Шура снова поверила Прохору, потому что любила его. Любящее сердце всегда прощает. Поначалу Шура подозрительно относилась к мужу, но потом привыкла к нему. Да и Прохор, сперва скупившийся на чувства, со временем начал проявлять по отношению к молодой жене и заботу, и любовь.

И вот теперь, перед самыми родами, он смотрел на Шуру совсем ласковым, почти влюблённым взглядом, и Ираида видела это и радовалась. Никто не знал, как она яростно молилась за сына каждый раз перед сном.

– Имя-то поди уж выбрали? – спросила Ираида, незаметно смахнув слезинки с глаз.

Прохор кивнул, и Шура, улыбнувшись, ответила:

– Если мальчик родится, то, как мой отец, будет Иваном зваться. А если девочка, то в честь вас, маменька, Ирой назовём.

– Мальчик у вас будет. Ты вон какая красавица, – Ираида ласково погладила Шуру по круглой щеке, – девка бы давно всю красоту твою забрала.

Ираида широко улыбнулась довольная тем, что совсем скоро станет бабушкой. Слёзы снова покатились из её глаз, но теперь уже можно было не скрывать их.

Никто не заметил, как Прохор при этом изменился в лице. Выпив рюмку настойки, он задумчиво посмотрел в окно – туда, где в ранних весенних сумерках таинственно темнел лес…

* * *

…Она никогда не приходила к нему больше. Василина, его любовь, его несбывшаяся мечта, его утонувшая невеста. Став женой Водника, она больше не могла ходить к нему. А ведь он звал, звал много раз. Сначала стоя у открытого окна, крича не своим голосом в темноту. Потом, уже будучи мужем, шепча её имя во сне, капая горячими слезами на подушку. Но она больше не приходила. Водник не отпускал её. Да и осталось ли в ней хоть что-то от прежней Василины? Вряд ли… Тем не менее Прохор по-прежнему горячо и крепко любил её. А потом как-то мать принесла ему заговорённой травы и сказала:

– Пей на ночь, если не хочешь окончательно сойти с ума!

И Прохор стал послушно пить заговорённую траву. С каждым днём образ Василины становился всё призрачнее, а потом наступил день, когда он проснулся с необычайно ясной головой и даже почувствовал себя вполне счастливым.

На улице стояла зима, мороз был крепок и трескуч, а Прохор шёл по улице и улыбался слепящему солнцу. И что ему не живётся спокойно? Он здоров, силён, молод, дома его ждёт хорошая, любящая жена, которая носит под сердцем его дитя. Остаётся лишь жить да радоваться. И Прохор так и поступил – стал жить и радоваться.

Лишь иногда, в редкие минуты, когда тьма проникала в его голову и накрывала своей чернотой все светлые мысли, Прохор вспоминал свою утопленницу, вспоминал её холодные руки и влажные губы, вспоминал, как страсть сжигала его в её объятиях. Тогда Прохор доставал из погреба бутылку самогона и напивался до такого состояния, что Шура, проснувшись утром, находила его спящим на полу. Это было стыдно, неправильно, но это помогало забыться. Потому что не так-то просто взять и вырвать с корнями из сердца ушедшую любовь…

* * *

– Проша, кажись, началось! – прошептала Шура и толкнула Прохора в бок.

– Спи, Шура, темно ещё, – сонно пробормотал Прохор и отвернулся к стене.

– Вставай, Прохор! – закричала она, когда очередная мощная схватка заставила её согнуться пополам.

Прохор вскочил с кровати, протёр глаза и кое-как натянул штаны трясущимися от волнения руками.

– Что делать-то, Шура? – закричал он.

– Что-что! Беги за Дарьей-повитухой! Приведёшь её сюда, а потом уж побежишь к родителям.

Прохор накинул тулуп и выбежал из дома. Повитуха жила через три улицы от них, но он так нервничал, что несколько раз падал на скользкой тропинке. А когда добежал до её дома, то не сразу смог выговорить, что ему нужно.

Когда же они спустя полчаса вместе с повитухой зашли в дом, Прохор услышал звук, похожий на звериный рёв. Он в ужасе взглянул на Дарью, но её лицо было спокойным. Она скинула свою накидку и повесила её на гвоздь.

– Да тут уж мне и работы-то почти не осталось! Вон, тужится уже! – радостно воскликнула женщина.

Прохор заглянул в спальню и увидел, что Шура стоит на четвереньках на полу и раскачивается из стороны в сторону. Опустив голову к самому полу, она время от времени не то рычала, не то натужно пыхтела, шумно втягивая в себя воздух. Что-то жуткое, звериное было в этом зрелище, но Прохор смотрел как заворожённый и не мог отвести взгляда. Почему-то он вдруг решил, что ему нужно быть рядом с женой в этот момент, что без него она не справится. Но повитуха дёрнула его за рукав и сказала:

– Иди пока предупреди родных. Тебе здесь делать нечего, только страху наберёшься.

После этого она задёрнула шторку, отделяющую комнату от кухни, и громким голосом обратилась к Шуре:

– Давай, милочка, дыши глубже. У тебя хорошо получается! Головка уже на подходе!

Шура закричала так, как будто с неё сдирают кожу. Прохор разволновался, прижал ладонь к дрожащим губам. Там, за шторкой, в эту самую минуту жена мучилась, давая жизнь его сыну, его кровинушке, продолжателю его рода. Сердце сжалось от этой мысли, а потом забилось быстро-быстро.

Прохор выбежал на улицу, судорожно втянул в себя воздух, густо пахнущий весной и со всех ног побежал к родительскому дому. От волнения он то и дело поскальзывался на тонком ледяном покрывале, которым за ночь покрылась растаявшая тропка. Добежав до дома родителей, он громко постучал в окно. Увидев сквозь стекло сонное лицо матери, которая второпях поправляла лохматые со сна волосы, он радостно прокричал на всю улицу:

– Отец, мать! Поднимайтесь, сони! Шура вам внука рожает!

– Уже? – удивлённо пробормотала Ираида, высунув голову в открытую форточку.

– Уже! – крикнул Прохор, выбегая со двора и направляясь к дому тестя и тёщи. Оповестив родных, Прохор, не дожидаясь, пока они соберутся, побежал обратно к дому, проверить, как там дела. Но как только он ступил в сени, сердце его дрогнуло – из дома слышались такие душераздирающие вопли, каких он в жизни не слыхал. Шура кричала от боли. Только боль её вряд ли была телесной. Что-то плохое случилось, пока его не было. Прохор быстро скинул в сенях фуфайку и вошёл в жарко натопленную избу. Голова закружилась от острого запаха крови, которая растеклась по полу.

– Я сделала всё, что могла. Не дышит. Мёртвую ты её выродила, – услышал Прохор слова повитухи Дарьи.

А потом Шура снова завыла – так, что у Прохора зазвенело в ушах. На ватных ногах он вошёл в комнату. Шура даже не взглянула в его сторону, она всё ещё лежала на окровавленных простынях, расстеленных на полу. Повитуха подняла на Прохора бледное лицо и указала рукой на маленькое синее тельце младенца, лежащее на столе.

– Шура мёртвую девочку родила. Крепись, Прохор, – сказала она и вышла на кухню.

Прохор подошёл к девочке. Она лежала на одеяльце, беспомощно раскинув по сторонам длинные худые ручки и ножки. Он сначала сомневался, но потом взял дитя на руки. Девочка была такая крошечная, что поместилась бы вся в его ладони. Он аккуратно прижал холодное тельце к груди. Из глаз его покатились слёзы.

Девочка была холодная, и этот холод пробудил в душе Прохора воспоминания, которые он похоронил на дне своей души. А ещё он вспомнил данное когда-то обещание, и внутри него всё вздрогнуло. Он склонил голову над младенцем и прошептал:

– Отдай мне её, Василина! Отдай, если я тебе был хоть немного дорог!

Он взглянул в синее сморщенное личико и коснулся губами холодного лобика своей новорождённой дочки.

– Я исполню своё обещание, я назову её Василиной, – сказал Прохор, глядя на ребёнка.

На несколько секунд он замер с девочкой на руках, а когда уже собирался положить её обратно на стол, понимая, что всё бесполезно, то вдруг почувствовал, как маленькое тельце вздрогнуло. Лёгкие младенца с булькающим звуком расправились, из маленького ротика вылилась вода, которая не давала ей дышать. Малышка тут же сморщилась от боли, покраснела и закричала.

Громкий крик наполнил дом жизнью, рассеял горестную тьму, которая уже поползла отовсюду, из всех углов и щелей. Шура сначала замерла, не веря своим ушам, а потом взглянула на Прохора, в чьих руках живая девочка краснела, надрываясь от крика, и отчаянно колотила ручками и ножками. Повитуха, подбежав к Прохору, схватила девочку, ловко запеленала её и поднесла к Шуре, чтобы та приложила дочку к груди.

В это время на улице послышался шум – это пришли родители Шуры и Прохора.

– Родила? – с порога спросила взволнованная Ираида.

Прохор кивнул, и обе новоиспечённые бабушки заохали, а Ираида вытерла слёзы, набежавшие на глаза.

– Ну что, крепок ли внук? – спросил Иван, хлопнув зятя по спине.

– Девочка, – ответил Прохор, пряча за спину дрожащие руки.

– Девочка – тоже хорошо. Тёзка мне, значит, будет. Ирочка! – воскликнула Ираида и строго взглянула на разочарованных мужчин.

Из-за шторки послышался очередной громкий крик новорождённой, и повитуха, бросив окровавленные простыни в печь, разрешила родителям зайти к Шуре.

* * *

Вечером Шура покормила и уложила девочку, а сама прилегла в постель рядом с Прохором, обняла его крепко.

– Как ты это сделал, Проша? Как спас её? Ведь она мёртвая была, я сама видела. Дарья как только не пыталась её оживить, всё без толку было.

Прохор пожал плечами, улыбнулся смущённо.

– Я ничего не делал, просто взял её на руки. А она как будто отогрелась от моего тела и ожила.

Шура положила голову на подушку и задумчиво посмотрела в потолок.

– Надо же, вчера ещё вдвоём были, а теперь уже трое нас: ты, я и наша Ирочка, – сказала она счастливым голосом.

– Шура, надо нам дочку другим именем назвать, – тихо сказал он.

– Это каким же ещё – другим? Всё же решили уже! – возмутилась Шура. – И родным уж сказали, что будет Ирочка.

– Подумаешь! Что нам родные? Поворчат да перестанут. Скажем, передумали, – ответил Прохор, пытаясь говорить с женой беззаботным тоном.

– И каким же именем ты её хочешь назвать? – недовольно спросила Шура.

– Василина, – ответил Прохор после некоторой задержки.

Шура поднялась с постели и взглянула на мужа убийственным взглядом. В комнате было темно, но Прохору показалось, что из её глаз посыпались искры.

– Василина? Ты хочешь, чтобы мою дочь звали Василина? Как ту, из-за которой ты был готов погубить меня?

Шура затряслась всем телом, а потом наклонилась к Прохору и принялась хлестать его руками по щекам и по груди.

– Не бывать этому! Не позволю! – закричала она.

Девочка проснулась от шума и принялась плакать, требуя внимания.

Шура бережно взяла из колыбели туго запелёнаную дочку и села на край кровати, обнажив грудь.

– Ирой назовём. Как раньше решили, так и будет, – тихо сказала она, качая девочку, и в голосе её было столько материнской силы и уверенности, что Прохор не посмел с ней спорить.

* * *

Молодые родители постепенно привыкали к переменам, которые приносят в семью новорождённые. Дочка Прохора и Шуры была на удивление спокойной и улыбчивой: днём она тихонько лежала в колыбели, агукала и болтала ножками, давая Шуре сделать все дела по хозяйству, а ночью спала крепким младенческим сном до самого утра.

Сама Шура, хоть и уставала с новыми материнскими заботами, но после родов очень похорошела: щёки её покрылись здоровым румянцем, а грудь налилась молоком. Прохор ловил себя на том, что иногда даже любуется ею.

– Ты не на меня любуйся, а на Ирочку нашу! – смеялась Шура, довольная вниманием мужа.

Семейная жизнь потекла мирно и спокойно. Но как-то среди ночи Прохор проснулся от того, что к нему прикоснулось что-то холодное и мокрое. Он открыл глаза, но вокруг никого не было. Тогда он решил пойти на кухню попить воды и внезапно ступил ногой в сырость. Сердце Прохора отчаянно застучало в груди, слишком уж было знакомо ему это ощущение. Он наклонился и обнаружил на полу мокрые следы, тянущиеся от их с Шурой постели к люльке Ирочки.

Прохор подошёл к люльке и увидел под ней целую лужу, пахнущую озёрной водой. Запах этот вмиг заполнил комнату, и Прохор начал задыхаться. Дрожа от страха, он наклонился к дочке, приготовившись к самому страшному. Но дочка дышала тихо и спокойно. Маленькое личико в темноте казалось молочно-белым, и Прохор вдруг явственно увидел в её лице черты Василины.

Она была здесь. Приходила в его дом. Только он уже не был рад этому, ему стало страшно от того, что утопленница приходила за его дочкой, потому что он нарушил их уговор. Прохор стал ходить по комнате взад и вперёд, нервно заламывая руки, а потом зажёг свечу и разбудил Шуру. При слабом, дрожащем свете свечи, он шёпотом, торопясь и сбиваясь, рассказал жене о том, что случилось с ним на Невестовом озере.

– Я ведь так любил её, Шура, что и сам хотел умереть за неё. Василина спасла меня от гибели, но взамен попросила дать её имя нашему ребёнку. И я пообещал ей.

– Ты с ума сошёл? Я не буду звать ребёнка именем разлучницы, утопленницы! – завопила Шура. – Чтоб моя собственная дочь всю жизнь была напоминанием о ней?

Прохор схватил жену за плечи и изо всей силы встряхнул. А когда она испуганно замолчала, показал ей на озёрную воду, которая растеклась по полу их комнаты неровным пятном.

– Смотри! Это следы утопленницы. Она была здесь. Следы тянутся от самой двери до колыбели. Она приходила, потому что я не исполнил своего обещания. И она придёт ещё.

Шура побледнела, уставилась на лужу, потом сбегала в сени, схватила тряпку и начала яростно затирать пол.

– Вот я ещё солью тут натру, ноги-то свои обожжёт, тогда и будет знать, как ходить! – ворчала она себе под нос.

А потом Ирочка проснулась и заплакала, и Шура села на пол, швырнула тряпку в сторону и заревела вместе с ней.

Прохор подошёл к жене и крепко обнял её.

– Я теперь тебя люблю, Шура. И всю жизнь буду тебя любить, никогда больше не обижу, – прошептал он. – Ты и дочка наша – вы для меня теперь важнее всего.

Шура подняла голову и посмотрела на Прохора заплаканными глазами.

– Хорошо. Пусть будет Василиной. Я как-нибудь привыкну, – тихо всхлипнула она, – вот только как мы родне это объясним?

Прохор встал, взял из колыбели кричащую девочку и поднёс её к Шуре. Та жадно присосалась к материнской груди.

– Как-нибудь объясним, – ответил он и обнял Шуру за плечи.

Так маленькая Ирочка стала Василиной. Больше утопленница в дом Прохора не ходила. Но ещё долго после того случая молодой отец вскакивал посреди ночи и в страхе бежал к колыбели, ожидая почувствовать под ногами холодную воду. Прохор был уверен, что когда-нибудь утопленница даст о себе знать. И он не ошибся…

Глава 10

Маленькая Василина

Девушка с тоской смотрела на своё отражение в зеркале. Чёрные кудри пышными волнами лежали на плечах, свисали до самой талии, бледная кожа была ровной и бархатистой, а в зелёных глазах застыла печаль. Она взяла гребень и начала причёсывать непослушные волосы, а потом заплела их в две тугие косы и уложила вокруг головы – так, как мать велела. Она взглянула на крупный цветок – украшение, которое мать искусно смастерила для неё из ткани, но отодвинула его подальше.

– Васюша, а я тебе платьице нарядное подшила, чтоб не длинно было, – Шура положила на кровать яркое, цветастое платье с белым воротничком.

– Я своё синее надену, – грустно ответила девушка и, отвернувшись от матери, украдкой вытерла слёзы, навернувшиеся на глаза.

– Василина! Да какое синее-то? Оно не нарядное вовсе! Ты в нём каждый день по деревне ходишь. Не простые же гости придут сегодня, а сваты! Надо раскрасавицей быть! – воскликнула женщина и широко улыбнулась.

– Мам, ну зачем казаться лучше, чем я есть? Если я всегда ношу синее платье, зачем надевать другое для сватов?

Голос девушки прозвучал упрямо, даже дерзко. Шура нахмурила брови, строго взглянула на дочь.

– Вот вечно ты поперёк делаешь! В кого ты такая вредная, Василина? – воскликнула она. – Ну почему не сделать хоть раз так, как мать просит? Почему тебе надо всегда спорить со мной? – она обернулась и крикнула в сторону кухни. – Прохор! Иди сам с ней говори!

Шура вышла из девичьей комнаты с недовольным видом, и вскоре к Василине заглянул отец. Добрая улыбка отца всегда вызывала у Василины ответную улыбку.

– Опять с мамкой споришь, бандитка? – весело спросил Прохор и поцеловал дочь в щеку.

– Ну чего она опять со своими платьями пристала?

– Эх, Василинка, с детства ты у меня такая – упрямая, своенравная! Разбаловал я тебя, вечно во всем потакал. А как будущему мужу не понравится твой характер? Вернёт тебя назад. Что тогда мы с тобой будем делать? – засмеялся отец.

– Хоть бы вернул, – пробубнила Василина, – не больно-то охота быть женой этого зазнайки.

Отец положил ладонь на узкое девичье плечо.

– Всё будет хорошо, доченька. Мы с мамой уверены в том, что выбрали для тебя лучшего жениха в деревне.

– Пап, а может ну её, эту свадьбу? Скажите, что больная я, немощная… Не хочу я замуж, – прошептала Василина и схватила отца за руку.

Прохор посмотрел в светлые глаза дочери и увидел всю тоску, которую она носит в своём сердце. Они всегда с ней были очень близки, с самого детства Василина больше тянулась к отцу, с матерью у них были натянутые отношения.

Удивительное дело, но Василина совсем не походила на Шуру – ни характером, ни лицом. Они были разными, как огонь и вода, как зима и лето. Шура была спокойная, сдержанная на чувства, строгая, а Василина с детства вела себя, как непоседливый чертёнок и чувств своих никогда не скрывала. Если смешно – смеялась, если грустно – плакала. Единственное, что было между ними общего, – цвет волос. В остальном же Василина была больше похожа на отца.

Прохор, в свою очередь, любил дочь до безумия, потакал её прихотям и капризам, исполнял малейшие желания. Ему нравилось смотреть, как глаза Василины светятся от счастья. И сейчас он тревожился оттого, что уже много дней его любимая доченька бледна и грустна. Это всё из-за того, что они с Шурой решили выдать её замуж. Точнее сказать, это была идея Шуры. Прохору ничего не оставалось, как поддержать её, так уж у них в семье повелось.

– Тебе уже девятнадцать, Василина. Не малое дитя. Самое время обзаводиться семьёй и рожать детей. Ты просто пока не знаешь, как здорово качать на руках собственного ребёнка, – с доброй улыбкой сказал Прохор. – Да и мы с матерью тебе, наверное, уже надоели. Всё учим, учим, лезем к тебе с советами.

Василина вздохнула, покачала головой, вытерла мокрые щеки.

– Послушай отца, я тебе плохого не желаю. Николай – хороший парень, работящий, весёлый. Лучшего мужа не сыскать, – продолжал Прохор.

– А как по мне, он выскочка и задира. И взгляд у него хитрый. Я его не люблю. И никогда не полюблю, – тихо проговорила Василина и, закрыв лицо ладонями, громко всхлипнула.

– Ну, ну. Всё уже сто раз обговорено, дочка, не реви! – взволнованно сказал Прохор. – Стерпится, слюбится! Иди-ка умойся и выходи уже, сваты на подходе.

Когда отец вышел, Василина легла на свою узкую девичью койку и зарыдала, уткнувшись лицом в подушку. Лицо её будет распухшим и заплаканным – тем лучше. Может, этот дурак испугается и сам передумает жениться…

* * *

Свадьба Василины и Николая была назначена на начало осени, до неё оставался ещё целый месяц, но с каждым днём Василина была всё печальнее, и отец не находил себе места от беспокойства.

– Может, и вправду, отменим свадьбу? Пусть Василинка в девках ещё погуляет, – как-то перед сном сказал Прохор Шуре.

Та резко повернулась к нему и нахмурила брови.

– Ты что, головой об косяк ударился, Проша? Сколько можно в девках гулять? Да и что про нас с тобой люди скажут? – голос её прозвучал недовольно.

– Поболтают и перестанут, нам ли с тобой не знать, – попытался перевести всё в шутку Прохор.

– Нет уж! Ты когда-то меня посмешищем сделал, вся деревня мне кости перемывала. Дочь свою на смех поднять я тебе не дам. Выйдет замуж, как положено. Коля – хороший парень, и родня у него хорошая. Нашей Василине очень повезло с женихом.

Прохор промолчал, отвернулся к стене. Ему стало горько. Он вдруг остро ощутил, что он и сам никогда Шуру не любил по-настоящему. А сейчас, когда она располнела и обрюзгла, перестала следить за собой, она и вовсе стала ему противна. Ему даже не хотелось ложиться с ней в одну постель, потому что от неё всегда пахло чем-то неприятным: то луком, то потом, то прокисшим молоком.

Иногда Прохору снились сны, в которых он видел себя молодым, и всегда в этих снах к нему приходила Василина, его утонувшая невеста, чувства к которой он давно похоронил в самых дальних уголках души. После этих снов Прохор просыпался весь в поту, и толстая неопрятная жена, лежавшая рядом и громко храпевшая, казалась ему просто омерзительной.

Но Прохор привык подавлять свои истинные чувства, с возрастом это умение оттачивается. Только в молодости душа нараспашку и невозможно держать чувства в себе, зрелость запирает душу и держит всё внутри под семью замками. И Василина научится со временем душу свою запирать на замок. Так думал Прохор.

* * *

– Сходи на вечёрку, дочь! – ласково сказал Прохор и погладил Василину по голове. – Поплясать даже для здоровья полезно. Вон сосед Акимка – седина в бороде, а ни одной вечёрки не пропускает, всё пляшет. И здоров, как бык.

– Не хочу, – грустно улыбнувшись, ответила Василина.

Она подошла к столу и собрала грязную посуду.

– Раз отец отпускает, сходила бы, – внезапно поддержала Прохора Шура, – станешь женой, не до веселья будет. Работы навалится невпроворот. Потом не успеешь оглянуться – дети пойдут.

Василина ничего не ответила. Она принялась мыть посуду, яростно натирая каждую чашку. А когда закончила, пошла в свою комнату, с минуту подумала и надела цветастое платье, в котором была на помолвке. Потом она быстро переплела косу и, сказавшись отцу, что вернётся с вечёрки через час, вышла из дома.

На поляне было шумно и весело. Гармони играли, парни и девки весело плясали в общем кругу. Василина, переборов своё смущение, подсела поближе к гармонисту, молодому светловолосому парню Илье. Тот, увидев её, покраснел, улыбнулся и вскоре заиграл медленную, грустную мелодию. Это была любимая песня Василины, и Илья знал об этом.

Вокруг молодого гармониста сразу собрались девушки, кто-то пел, кто-то вытирал слёзы от переполняющих чувств. Василину тоже растрогала мелодия. Она с трепетом смотрела на Илью, который, закрыв глаза, старательно растягивал меха гармони, а его длинные пальцы плавно скользили по блестящим кнопкам.

Они не были знакомы с Ильёй, только переглядывались каждый раз при встрече, смущаясь и краснея от волнения. Наверное, Илья мог бы стать первой любовью Василины, если бы… Если бы не её скорая свадьба с Николаем, которого выбрали ей в мужья родители.

Василину вдруг кто-то тронул за плечо, прерывая её девичьи мечты. Она вздрогнула, обернулась. Возле неё стоял Николай. Он внимательно смотрел на Василину, а потом медленно перевёл взгляд на Илью.

– Ты не говорила мне, что пойдёшь на вечёрку, – строго сказал парень.

– Я и не собиралась, но отец уговорил сходить, – нехотя ответила Василина.

– Прежде чем идти, надо было спросить разрешения у меня.

– Я же ещё не жена тебе, – огрызнулась Василина.

Взгляд Николая стал злым, но он сразу же попытался скрыть свои истинные чувства под маской заботы. Василина отвернулась, в надежде, что Николай отойдёт от неё, но не тут-то было. Парень подсел ближе и прошептал на ухо:

– Пойдём отойдём ненадолго, мне с тобой переговорить надо. Это насчёт свадьбы.

Василине не хотелось говорить с ним, но она знала, что так просто он не отстанет. Она встала с бревна и пошла за Николаем. Они дошли до берёзовой рощицы и остановились. Николай обернулся, обнял Василину. Она попыталась высвободиться, но объятия парня были крепкими.

– О чём ты хотел поговорить? – спросила она.

– Так, ни о чём, – ответил Николай и дерзко улыбнулся.

– Так ты обманул меня? – возмутилась Василина.

– Я хотел побыть с тобой вдвоём, у нас никогда не получается уединиться, ты вечно занята. Свадьба почти на носу, а мы с тобой совсем друг друга не знаем.

Николай пристально посмотрел на Василину, а потом прижался горячими губами к её шее. От него пахло чесноком, у Василины к горлу подступил комок.

– Знаешь, многие женихи и невесты тайно делают это ещё до свадьбы… – пропыхтел Николай, уткнувшись Василине в шею. – Так вот, я тоже не могу больше терпеть.

До Василины дошло, зачем он на самом деле позвал её уединиться, и на душе стало тяжело и мерзко.

– Нет, я не позволю тебе! – воскликнула она, отталкивая его от себя.

Николай был силён. Василина начала отчаянно сопротивляться, но он не отступал от своих гнусных намерений, пытаясь задрать подол её нарядного платья. Тогда она изо всех сил пнула его. Он зарычал, согнулся пополам, и Василина, пользуясь моментом, побежала прочь что было сил. Николай, держась за живот, бросился догонять её.

– А ну, стой! Всё равно будет по-моему! – кричал разъярённый парень.

Василине хотелось остановиться и высказать этому ублюдку всё, что она о нём думает. Но это было слишком опасно. В ту минуту она окончательно решила для себя, что никакой свадьбы не будет.

Василина побежала не на поляну, откуда слышались крики и смех, и не в сторону деревни. Она побежала через поле, заросшее высокой травой, к лесу покойников.

– Стой, дура! Да не трону я тебя! Так и быть дождусь до свадьбы! – кричал ей вслед запыхавшийся Николай.

Но Василина бежала, не останавливаясь. Когда она скрылась за деревьями, парень остановился.

– В лес покойников я точно за тобой не пойду, дура! – сказал он вслух, сплюнул на землю и пошёл на поляну продолжать веселье.

* * *

Василина бежала по лесу покойников. Глаза ей застилали слёзы. Она не видела, как вокруг из-под земли лезут на поверхность страшные, корявые руки, ей было не до этого. Она не слышала хрипов и стонов покойников, потому что сама громко всхлипывала. Василина плакала и не могла остановиться. Она плакала о том, что жизнь так неправильна и несправедлива. Она плакала и о том, что влюблена в одного, а замуж должна идти за другого. Почему её никто не слышит? Почему с её мнением никто не считается?

Задаваясь бесконечными вопросами, Василина добежала до Невестова озера. Она знала, что об этих местах рассказывают много жутких историй, но сейчас самым страшным для неё была предстоящая свадьба и дальнейшая семейная жизнь с Николаем. Василина села на берегу и невольно залюбовалась закатом, который отражался в спокойных водах озера.

– Уж лучше утопиться, чем быть женой Николая! – воскликнула Василина, громко шмыгнув носом.

– Так утопись, – раздался позади неё насмешливый женский голос, – если ты утопишься, мне не придётся идти в деревню и заманивать сюда кого-нибудь другого.

Василина вздрогнула, обернулась и увидела стоящую рядом длинноволосую девушку. У неё были круглые, как у рыбы, глаза, белая кожа и бесцветные, растрёпанные волосы, с которых на землю капала вода. На длинное, бесформенное платье, больше похожее на ночную сорочку, налипли водоросли и озёрная тина.

– Кто ты? – тихо спросила Василина.

– Та, кем ты хочешь стать. Утопленница, – ответила девушка и скривила губы в подобии улыбки, глаза её при этом ничего не выражали, в них застыла пустота.

Василине стало страшно. Она рассматривала утопленницу: её некрасивое, мёртвое лицо, длинные руки, – и страх смерти становился всё сильнее и сильнее.

– А что со мной будет, когда я утоплюсь? – спросила Василина, голос её прозвучал растерянно.

– То же, что со всеми. Станешь женой Водника. Он, кстати, уже почуял тебя, – утопленница показала рукой куда-то вдаль, туда, где озёрная вода казалась глубокой и чёрной. – А пока его нет, расскажи-ка, из-за чего решила утопиться. Я двадцать лет с живыми людьми не говорила.

– Замуж меня выдают. А я не хочу, – хрипло выговорила Василина и отвернулась, не в силах больше смотреть в пустые глаза покойницы.

– Эх ты, страдалица! Я вот, наоборот, пока была живая, хотела замуж. Так сильно хотела, что поверила обману, которым меня сюда заманили. Заманили и утопили… – девушка вздохнула горестно. – Теперь я точно так же поступаю с другими. Что поделать, Воднику нужны новые и новые невесты… Так что, девка, если ты утопишься сама, то сильно облегчишь мне задачу. Ты ведь не передумала?

Утопленница вопросительно взглянула на Василину, и та неуверенно пожала плечами.

– Тогда пошли. Водник уже близко. Видишь, как озеро волнуется.

Василина взглянула на озеро и раскрыла рот от удивления: ещё минуту назад вода была спокойной и ровной, как зеркальная гладь. Теперь же от центра озера шли огромные, высокие волны, которые пенились и бурлили.

Пока Василина смотрела на озеро, которое искрилось серебристыми брызгами в опускающейся на землю темноте, утопленница подталкивала её всё ближе и ближе к воде.

– Ну всё. Пора. Иди же! – воодушевлённо воскликнула она и толкнула Василину в воду.

Василина, едва не упав, пошла вперёд, дрожа от холода, страха и волнения. Тёмная, ледяная вода впитывалась в её одежду, тянула книзу, сдавливала грудь. Утопленница шла рядом.

– Как хоть зовут тебя, красавица? – ласково спросила она.

– Василина – стуча зубами ответила девушка.

Утопленница внезапно остановилась, медленно обернулась и склонила голову набок. Она смотрела в лицо Василины так, как будто впервые увидела. Она словно выискивала в её чертах что-то знакомое, но давно забытое. Холодной белой рукой утопленница коснулась лица Василины, но сказать ничего не успела – их обеих с головой накрыла огромная волна.

Василину тут же подхватила озёрная вода, и мощный подводный водоворот потянул её за собой, в бездонную чёрную глубину. Она выпучила глаза от боли, разрывающей грудь, – воздуха в лёгких не было совсем. Ещё мгновение, и она погибнет в этой чёрной, холодной воде. Ничего в этом мире от неё не останется. Сердце сжалось от мысли, что она не успела попрощаться с отцом. Что с ним будет, когда он узнает о её гибели?

Но Василину вдруг схватила за руку сама утопленница, она вытянула её на поверхность, и девушка стала жадно хватать ртом воздух.

– Наверное, передумала топиться? – смеясь, закричала утопленница.

Василина кашляла, выплёвывала воду изо рта. Она промокла насквозь, замёрзла, нахлебалась мерзкой на вкус, озёрной воды. Ей было очень страшно и хотелось домой. С одежды и волос на землю стекали холодные потоки. Она обхватила себя руками, но всё равно тряслась всем телом от холода.

– Ты ведь дочка Прохора? – спросила утопленница.

Василина не могла говорить, она лишь кивнула в ответ, вопросительно уставившись на свою новую знакомую.

– В таком случае, рано тебе помирать, красавица, – сказала утопленница, и на лице её появилась такая тоска, что у Василины сжалось сердце.

– Почему рано? – с трудом выговорила Василина.

– Потому что ты должна кое-что сделать для меня…

Эти слова утопленницы напугали Василину. Но раздавшийся со стороны озера страшный шум заставил обеих девушек, и живую, и мёртвую, вздрогнуть и обернуться. Василина поднялась с земли. Ночную тьму прорезали крупные сверкающие капли, летящие во все стороны. Воды озера разверзлись, и оттуда, из самых чёрных глубин, показалось нечто огромное, чёрное, страшное…

Василина не могла разглядеть лица появившегося существа – оно всё истекало водой и мерзкой слизью, но всё равно внушало ей ужас и отвращение.

– Это и есть Водник? – прошептала Василина и попятилась назад, чувствуя, как ноги её налились тяжестью, а перед глазами от страха пошли разноцветные круги.

– Он самый, – мрачно отозвалась утопленница.

И тут же отовсюду: из кустов и из воды – стали появляться обнажённые девушки с длинными распущенными волосами. Затянув заунывную песнь, они окружили Василину и стали водить вокруг хороводы, не спуская с неё круглых глаз.

– Времени на долгие разговоры нет, красавица. Поэтому на, держи. Да крепко держи, не потеряй!

Утопленница положила на ладонь Василины маленькое колечко с блестящим чёрным камнем.

– Что это? – спросила Василина.

– Отдай это кольцо отцу и скажи так: «Утопленница велела свадьбу против моей воли не играть и ничего другого против моей воли не делать. А коли не послушаетесь, она придёт к вам и в этот раз точно заберёт самое дорогое, что у вас есть!»

Василина непонимающе уставилась на утопленницу, и ей показалось, что её мёртвые глаза цвета озёрной воды на миг зажглись живым теплом.

– Запомнила? А теперь уходи. А я задержу Водника.

– Почему ты мне помогаешь? – удивлённо воскликнула Василина.

Утопленница замерла на миг, потом губы её дёрнулись в лёгкой улыбке.

– Имя у тебя красивое, – ответила она.

После этих слов она протолкнула Василину через утопленниц, бесцеремонно и грубо разбив их хоровод. Девушки, сбившись с ритма, не знали, в какую сторону им теперь идти и растерянно хлопали круглыми глазами. Водник раскрыл рот, наполненный множеством зубов, и откуда-то изнутри его чрева донёсся булькающий звук:

– Где невеста?

Василина от страха бросилась бежать к лесу, но вспомнив просьбу утопленницы, остановилась и закричала.

– Скажи, а что я буду должна для тебя сделать?

Утопленница обернулась, взглянула на неё пустым, холодным взглядом и крикнула в ответ:

– Стань счастливой. Проживи свою жизнь так, как сама хочешь. Я не смогла этого сделать, сделай это за меня, Василина!

Водник, почуяв предательство, завопил диким воплем, от которого озеро пошло волнами, захлестнуло и смыло всех утопленниц с берега. Но ему не нужны были мёртвые девушки. Гигантские руки потянулись над тёмными водами, норовя ухватить за волосы убегающую всё дальше и дальше от озера живую девушку.

Утопленница, спасшая Василину, оказалась в воде вместе со своими сёстрами. Подплыв под водой к мощному телу Водника, она ловко забралась по выступающей, жёсткой чешуе к нему на плечи и впилась острыми зубами в его шею. Из раны брызнула густая зелёная слизь. Водник завопил, руки его тут же сдулись, уменьшились в размерах. Он схватил предательницу за шею и, широко раскрыв огромную зубастую пасть, откусил ей голову.

Василина, бегущая в это время по лесу покойников, не видела того, что её спасительница наконец-то растворилась без остатка в этом мире. Девушка бежала вперёд не оглядываясь, до смерти напуганная всем, что с ней произошло. За какой-то час у Невестова озера она переосмыслила всю свою жизнь.

Василина крепко сжимала в кулаке заветное кольцо с чёрным камнем, оно как будто придавало ей сил и указывало путь. Она снова не заметила, как в лесной темноте к ней тянутся отовсюду чёрные руки мертвецов, как ползут за ней по пятам безногие, полусгнившие покойники с чёрными зияющими дырами вместо глаз.

Ей было не до них…

* * *

Добежав до дома, Василина без сил опустилась на деревянное крыльцо. Дверь сразу же распахнулась и оттуда выбежали отец и мать, оба с опухшими от слёз лицами.

– Что случилось, Васюша, дочка? Где ты была? Мы тебя обыскались! Всю ночь глаз не сомкнули, – взволнованно заговорил отец. – Если тебя кто обидел, не молчи, скажи нам с матерью!

Василина молча покачала головой.

– Василина, что же это у тебя вся одежда сырая насквозь? – мать потрогала её спину, а затем голову. – И волосы тоже мокрые. Где ты была? От тебя пахнет тиной, как будто ты всю ночь в озере купалась!

Василина взглянула на отца и заметила, что он сильно побледнел. Плечи его ссутулились, взгляд поник. Весь он как будто резко постарел и стал меньше ростом.

– Где ты была, дочь? Отвечай! – строго приказал он.

Василина дерзко вскинула голову, и в её горящих глазах Прохор увидел то, чего раньше не замечал или не хотел замечать, – уверенность и непокорность.

– Сначала я, как положено, пришла на вечёрку, – заговорила Василина, – потом Николай попросился на разговор, увёл меня в берёзовую рощицу и стал задирать мне платье.

– Василина! – закричала Шура, лицо её покраснело, словно его обдало огнём. – Зачем ты это нам рассказываешь? О таких вещах невесты не говорят!

Она замахнулась на дочь, намереваясь дать ей пощёчину, но Прохор остановил её.

– Скажи, дочь, Николай воспользовался твоей доверчивостью до свадьбы? – мрачно спросил он.

– Нет, – ответила Василина, – он хотел, но я ударила его и убежала.

Прохор напрягся, стиснул зубы, и желваки на его лице заходили ходуном.

– Он бежал за мной, и мне пришлось бежать в лес покойников. А потом… Я сама не знаю, как оказалась у Невестова озера.

Прохор и Шура переглянулись между собой, и во взглядах обоих родителей Василина увидела нескрываемый ужас.

– Я смотрела на воду и решила утопиться… – прошептала она, теребя от волнения подол своего испачканного в песке и тине платья.

– Но почему, доченька? – воскликнул Прохор, и в голосе его прозвучала такая боль, что у Василины из глаз брызнули слёзы.

– А как ты думаешь, папа? – закричала она. – Я много раз вам говорила, что не хочу замуж за Николая, что не люблю его. Но вы заладили своё: «Так будет лучше!» Не будет так лучше, я это точно знаю.

Вытерев с лица слёзы, Василина продолжила:

– Меня отговорила топиться девушка.

– Что за девушка? – прошептал отец, прижав руку к груди – туда, откуда было готово выпрыгнуть в эту минуту его сердце.

– Не знаю, – задумчиво проговорила Василина, – она сказала, что она утопленница, а ещё сказала, что ты знаешь её. Попросила передать тебе вот это.

Василина разжала кулак и протянула отцу серебряное колечко. Тот ахнул, взял кольцо, поднёс к глазам, а потом закрыл лицо ладонями. Василина никогда не видела, чтобы отец плакал, но теперь он стоял возле неё и рыдал в голос, а мать стояла рядом и с тоской смотрела вдаль, на первые занимающиеся в небе рассветные полосы.

– Странно, что она отпустила тебя назад, – задумчиво сказала Шура.

– Но она отпустила, – сказала Василина, вскинув подбородок, – вот только велела передать вам, что, если вы выдадите меня замуж против воли, она придёт к вам и заберёт самое дорогое, что у вас есть…

После этих слов в воздухе повисло долгое молчание, но затянувшуюся тишину, которая парила над деревней в предрассветный час, нарушило громкое пение первых петухов.

– Хорошо, доченька. Отменяем свадьбу. Гуляй в девках, сколько захочешь, – тихо сказал отец.

Он накинул на плечи дочери свой стёганый жилет и ушёл в дом. Мать потопталась ещё какое-то время рядом с Василиной, а потом сказала:

– Не сиди в сыром, иди переоденься, а не то простынешь!

– Иду, мама, – тихо ответила Василина.

Утреннее солнце осветило в это время двор и девушку, сидящую на крыльце с растрёпанными косами. Она подставила ласковым солнечным лучам своё бледное лицо, закрыла глаза и впервые за долгое время широко и радостно улыбнулась…

Эпилог

Спустя полгода вся деревня гуляла на свадьбе красавицы Василины и гармониста Ильи. Весёлые гулянья, как и положено, длились три дня. Но люди есть люди – даже на свадьбе бабы в сторонке судачили о том, как родители Василины отказали предыдущему жениху, красавцу Николаю, перед самой свадьбой. Столько тогда ругани между родными было, и без драки не обошлось! Но ко всяким сплетням людской интерес рано или поздно угасает.

Спустя год в молодой семье родился первенец – крепкий, здоровый мальчишка. А ещё через год Василина родила Илье прелестную дочку. Дети в семье прибывали, но и любовь супругов с каждым годом только росла и крепла.

Ещё через несколько лет вся деревня заговорила о том, что загадочное и жуткое Невестово озеро вдруг высохло: исчезло с лица земли, как будто его и не было никогда. Лес покойников вскоре тоже перестал быть пугающим и жутким местом – через него протянули автомагистраль. Она представляла из себя широкое асфальтовое полотно, сквозь которое у мертвецов не было ни единого шанса выползти на поверхность.

А ещё через несколько десятков лет реальная история утопленницы Василины и её любящего жениха Прохора превратилась у местных жителей в обычную волшебную сказку, которая передавалась из уст в уста и которую, кстати сказать, вы только что (надеюсь, с удовольствием) прочитали…

Община

Глава 1

Правда

В языческую общину, расположенную в густых сибирских лесах и скрытую от цивилизации, я попала случайно.

Мой отец умер десять лет назад, но его письмо я нашла лишь недавно, когда собралась выбросить из антресоли его старые вещи.

Бывают ли в нашей жизни случайности? Кто-то утверждает, что нет, и что то или иное событие происходит в жизни именно тогда, когда должно произойти.

Так или иначе, тетрадь в потёртой кожаной обложке не привлекла бы моего внимания, если бы из неё не выпало письмо с моим именем на конверте. В письме была история моего рождения, которая отличалась от той, которую я знала.

По словам отца, моя мать, с которой мы никогда не были особенно близки, но которая меня вырастила и воспитала, не приходилась мне родной.

Письмо в некоторых местах было настолько непонятным и сбивчивым, что мне пришлось перечитать его несколько раз, чтобы понять суть.

Отец писал, что я должна найти свою тётку, родную сестру своей настоящей матери, и узнать тайну своего рождения.

«Ты родилась в очень странном и необычном месте. И, возможно, именно там ты, наконец, поймёшь своё истинное предназначение, доченька. Твоя родная мама хотела, чтобы ты непременно вернулась туда…»

«Поймёшь своё истинное предназначение». Эта фраза, написанная отцом десять лет назад, была так актуальна сейчас, что я не сдержалась, заплакала от переизбытка чувств, уткнувшись лицом в старый диван.

Дело в том, что меня постоянно, с самого детства, мучает ощущение неизвестности. Я не знаю, кто я, зачем живу, куда иду и чего хочу от жизни. Мне как будто нет места в мире, повсюду я лишняя.

Перед тем, как найти отцовское письмо, я несколько недель пребывала в состоянии сильной апатии. Вся моя жизнь рушилась, а строить новую не было сил. Я понимала, что, если я что-то не поменяю в самое ближайшее время, я просто-напросто потеряюсь навсегда…

Поэтому я без долгих раздумий аккуратно вырезала из письма координаты поселения, откуда была родом моя мать, собрала вещи в рюкзак, достала из шкафа самую тёплую куртку и отправилась на поиски своей родной тёти со странным именем Всемира, надеясь найти в сибирских лесах и саму себя.

…Я сидела на лавке в маленькой деревянной избе и дышала на замёрзшие руки. Мужчина с густой бородой, покрытой инеем, довёз меня из ближайшей деревушки Агеево в Общину на санях и высадил посреди леса, опасаясь ехать дальше.

– Нельзя нам туда, дальше сама топай, немного уже осталось, – сказал он, развернул сани и поехал обратно в деревню.

Мне повезло, по пути к Общине я встретила молодого парня, который усадил меня на своего коня и довёз до поселения, а потом указал на дом, где живёт Пророчица Всемира. Я поблагодарила его, а он в ответ широко улыбнулся и, вскочив на коня, сказал:

– Меня зовут Добромир! Если понадобится помощь, обращайся!

Я улыбнулась в ответ, кивнула, а потом поднялась на крыльцо и постучала в дом. По-видимому, тёти не было дома. Дверь мне открыла молодая девушка в длинном сарафане.

Меня переполняло волнение, а от привычной жизни отделяли сотни километров. Попав в Общину, я словно перенеслась в сказочный мир, окружённый со всех сторон непроходимыми лесами.

Молодая девушка в сарафане, запустившая меня в дом, не разговаривала со мной. Она что-то готовила на очаге, то и дело помешивая кипящую жидкость.

– Ты меня даже не спросила, кто я… – начала было я, но она перебила меня.

– Молчи. Нельзя говорить, когда еда на плите. Духи дома могут разгневаться, и пища будет пересолена или несъедобна.

Я решила, что она не в себе. Через некоторое время, вытерев руки о фартук, девушка подошла ко мне и прошептала, наклонившись к моему уху:

– Посиди покамест. Тётушка давно поджидала гостью. Наверное, это ты и есть. Вот вернётся она, тогда и расскажешь, кто ты и зачем пожаловала. А пока молчи.

Я взглянула на неё: при свете пылающего очага она казалась миловидной, хоть и не была красавицей. У неё были тонкие, изящные пальцы, и от неё приятно пахло душистыми травами. Светлые волосы девушки были заплетены в тугую косу.

Когда я уже устала ждать и не знала, чем себя занять, внезапно скрипнула дверь и на пороге появилась высокая, статная женщина в тёмном платке. Она пристально посмотрела на меня, и её суровый взгляд потеплел, а губы дрогнули в едва уловимой улыбке, которую она сразу же попыталась скрыть, отвернувшись к порогу. Я поздоровалась с ней, и женщина приветственно кивнула мне.

Сняв полушубок и платок, она прошла на кухню. На ней была серая юбка и кофта с золочёными пуговицами. Меня, пожалуй, больше всего поразила одежда местных жителей. Я не ожидала здесь увидеть изысков моды, но чтобы старинные рубахи и сарафаны… Эта одежда для меня, привыкшей к джинсам и свитерам, была похожа на театральные костюмы.

Волосы высокой женщины тоже были заплетены в косу, а коса – аккуратно уложена вокруг головы. Несмотря на пробивающуюся седину, женщина была очень красива. Неужели это и есть моя тётя?

Я встала со своего места и хотела заговорить, но женщина сама подошла ко мне и крепко обняла:

– Вот Община и дождалась твоего возвращения! Много чего держало тебя и сбивало с пути, но теперь ты там, где и должна быть.

– Вы – Всемира? – робко спросила я, заворожённая звуком её приятного голоса.

Женщина кивнула, улыбнувшись мне, и, сняв с огня котелок, поставила его на деревянный буфет. Порезав хлеб толстыми ломтями, она разлила похлебку в три деревянные чашки. Со светловолосой девушкой они присели за стол и одновременно посмотрели на меня.

– Я приехала к вам, чтобы узнать о своей матери… – начала было я, но мне снова не дали договорить.

– Не убежать от того, что неизбежно, да и не время сейчас для разговоров. Иди поешь.

Перед едой женщина прочитала что-то вроде молитвы, я не разобрала слов, так как она говорила еле слышно. Похлебка оказалась очень вкусным и ароматным овощным супом. Я с удовольствием поела и окончательно согрелась.

Потом светловолосая девушка налила мне большую кружку травяного чая. То ли чай так расслабляюще на меня подействовал, то ли огонь от очага был слишком жарок, но я задремала с тем ощущением, что я действительно попала в сказку.

Я проснулась от того, что тётя села рядом со мной на лавку, поправила руками мои волосы, провела кончиками пальцев по моим щекам, словно хотела увидеть в моих чертах свою погибшую давным-давно сестру.

– Я долго ждала этой минуты, дитя моё. Мне многое тебе нужно рассказать. Готова ли ты слушать? – спросила она, внимательно заглянув мне в глаза.

Я кивнула в ответ. Девушка со светлой косой пряла напротив нас с Всемирой. Она делала вид, что не слышит нашего разговора, а, может, и вправду думала о чём-то своём. Я смотрела на её ровный пробор, на тонкие пальцы, из-под которых тонкой струйкой вилась ровная шерстяная нить, и слушала тётин рассказ…

* * *

Мы жили в Общине с отцом. В тяжелых муках я появилась на свет, забрав жизнь у своей матери. Мне не довелось узнать её.

Маму мне заменила старшая сестра. Наши имена были схожи, но звучание их ткало совершенно разные нити судеб: Всемила и Всемира.

Сестра была прекрасна, как утреннее солнце. Высокая, тонкая, гибкая, как ивовый побег, но при этом очень сильная. В наших краях рождаются сильные люди: и телом, и духом.

Сила Всемилы была особенной. Духи избрали её Пророчицей, сам лес шептал ей тайные знания. А Всемила, в свою очередь, учила этим знаниям меня. Сестра передала мне всё то, что знала сама: древний, тайный язык природы-матери, который мы называем языком духов. Я сильна, но я не ведаю и половины того, чем ведала она. Лишь избранные рождаются истинными пророчицами.

У Всемилы была сильная связь с природой. Я не раз видела, как она что-то шептала птицам, а те приносили ей в клювах травы и цветы. Она поднимала взглядом пыль в воздух, могла согнать с неба тучи, навлечь ненастье, просила деревья указать ей правильный путь, разговаривала с травами и лечила раненых животных.

Я считала это колдовством, но она говорила, что тот, кто открывает матери-природе свое сердце, доверяется ей полностью, получает в ответ её древние, сокровенные тайны.

Всемила заменила мне мать, заботилась обо мне, воспитывала, оберегала. Я хотела быть похожей на неё, с детства перенимала её поведение. Она была загадочна, порой молчалива. Но при этом жизненные силы били из неё ключом.

Сестра никогда не сидела на месте, всё время была занята разными делами. Любила что-то делать на земле: сажать, копать, полоть сорняки. У нас всегда был самый ухоженный огород.

Всемила часто повторяла мне, что наша родная мать умерла, но есть ещё другая мать, которая никогда не умрет и не оставит нас – это мать-природа. Мать-природа всегда защитит, если её попросить об этом.

Всемила излучала свет, была наполнена им до краев. Но я видела и другую сторону её души: печальную, задумчивую. Я спрашивала, что она скрывает, о чём думает в подобные минуты. Но она не делилась со мной, а только целовала в макушку, когда я садилась рядом с ней, нарушая её одиночество.

Она была строга в воспитании, но любила меня больше, чем кто-либо. Светлая, добрая душа! Она помогала людям, лечила скот, старалась быть полезной в Общине. За это её любили, уважали и немного побаивались: знали, что она ведает тайными знаниями предков.

Не сыскать было в округе девушки краше нашей Всемилы. Рыжие волосы её были небрежно раскиданы по плечам, словно языки пламени праздничного костра. Она никогда не заплетала их в косу. Незамужним девушкам это позволяется.

Глаза Всемилы горели зелёными огнями, руки, словно ветви, тянулись к солнцу на рассвете, когда она молила Зарю подарить ей вечную молодость и красоту.

Все молодые парни в Общине были влюблены во Всемилу, но у них не было ни единого шанса завоевать её сердце, потому что у неё уже был жених – сын старейшины Мирослав.

Всемила и Мирослав были красивой парой, любили друг друга. По крайней мере, мне так казалось. Любовь, предначертанная духами, неоспорима и сильна. Так было всегда. Не могут не любить друг друга такие красивые люди, так мне казалось.

Но как наивны были мои домыслы! Жизнь не бывает спокойной всегда, как лето не бывает всегда солнечным… И вот однажды в Общине появился чужак – вихрастый рыжий парень Григорий.

Григория привела из леса сама Всемила, точнее притащила на себе. Отец потом часто говорил, что Всемила на своих плечах принесла себе погибель. А люди в Общине до сих пор считают, что это был Змей в человеческом обличье.

Григорий жил в то лето в деревеньке Агеево, что недалеко от нашей общины. Он называл себя художником и рассказывал, что в здешних местах проводит какие-то учебные работы, ищет вдохновения и рисует местную природу. Однажды он ушёл далеко от деревни и заблудился.

Много дней бродил Григорий кругами по нашим лесам без еды и не мог найти путь. Есть в лесах такие проклятые круги, из которых обычный человек выйти не сможет, как ни пытайся.

Как и выжил городской парень в лесу – непонятно. Но что-то уберегло его и от дикого зверя, и от жадности тёмных лесных духов. С некоторыми людей такое бывает – они словно отпугивают от себя беды.

Всемила нашла его, когда ходила на дальние луга через Северный лес за целебными травами. Наткнулась на него, лежащего без сознания, испугалась, но потом подошла, наклонилась к лицу, проверила дыхание.

И пожалела его, умирающего, волокла на себе огромное расстояние по лесу до Общины. Мы не пускаем чужаков, но не имеем права прогнать того, кто нуждается в помощи. Община не любит чужаков, потому что они все время приносят с собой беду…

Долго Всемила выхаживала Григория, но постепенно он оживал в маленькой избушке бабки-знахарки Жданы. Изба знахарки стояла на отшибе у леса, Всемила приходила к больному каждый день, первое время кормила из своих рук, давая ему отхлёбывать из глиняной чашки наваристый бульон.

Она полюбила его, я сразу же это почувствовала. Что-то в ней неуловимо изменилось: она стала ещё красивее, словно сама Луна наполнила её серебристой, сияющей красотой. Я бегала за сестрой, словно хвостик, и замечала, как меняется её лицо, когда она находится рядом с чужаком. Никогда она с такой нежностью не смотрела на своего жениха Мирослава.

Григорий ей много чего удивительного рассказывал: про городскую жизнь, про людей, отличных от нас, про их обычаи, одежду, про машины, управляющие жизнью.

Мы тоже были обучены грамоте и письму, но Григорий был гораздо умнее нас, он учился в университете. Само это слово звучит очень умно.

Григорий часто говорил с задумчивым видом о том, что нигде не видел такой красивой природы, как в наших местах, рассказывал, что объехал большую территорию сибирских лесов. А ещё с горящими глазами читал Всемиле складные строчки о любви, которые он называл стихами.

Всемила слушала стихи, приоткрыв рот, жадно впитывая в себя какие-то истины, открывающиеся ей одной. Свечи придавали её непослушной шевелюре золотое сияние, а глаза горели огненной страстью. Чувства росли и вскоре заполнили весь её разум.

Григорий расспрашивал Всемилу о наших духах и богах, не боялся высмеивать язычество как религию. Он говорил ей о том, что она не видит истинный мир, ограничивая себя этим лесом, рассказывал ей про далекие страны и огромные города, про ту жизнь, которую проживает он и огромное количество других людей.

Меня эти разговоры только пугали, а Всемила задавала Григорию множество вопросов. Он улыбался мягкой улыбкой, брал её за руку, рассказывал, как красками можно описать на листе бумаги состояние своей души. Страдания, боль, страсть, страх, любовь – все эти чувства можно нарисовать, смешав краски и взмахнув кистью.

Григорий, казалось, окружал Всемилу со всех сторон, опутывал её словами, словно тонким кружевом. Она сияла от счастья, а у меня в душе росло и крепло нехорошее предчувствие беды. Нельзя идти против природы, против духов, нельзя идти против своей судьбы. Это всегда заканчивается бедой.

Бабка Ждана тоже чувствовала неладное, и говорила мне шепотом, оглядываясь на Григория:

– Змей сущий. Не веришь? А я вот тебе скажу так: каждую ночь его на лавке нет, как нет. А в окно выглянешь – он в небе ночном летает. Изгонять его надо, погубит он нашу Всемилу!

Как ни допытывался у меня Мирослав о том, почему Всемила не смотрит на него при встрече, как раньше, не улыбается, не привечает, я ничего не рассказывала ему об истинных причинах перемены в поведении сестры.

Не могла же я признаться, что Всемила подарила свою любовь чужаку. Я даже подумать об этом не смела – боялась гнева духов и отца.

Всемила и Григорий стали близки в ночь, когда луна была круглая, словно полная до краев жёлтой горечи. Отца и других мужчин в Общине не было, они охотились.

Я следила за Всемилой и Григорием, видела их на берегу озера, слившихся в одно единое существо. Испугавшись гнева духов, я убежала домой, но так и не смогла уснуть до самого утра, предчувствуя близкую беду…

Когда отец вернулся, он приказал немедленно отправить Григория обратно в Агеево. Всемила загрустила, перестала есть, стала бледной и тоненькой, как тростинка. Бабка Ждана шептала мне на ухо:

– Сохнет по Змею. Приворожил он её. Долго не проживёт!

Часто, проснувшись среди ночи, я видела, как сестра смотрит в маленькое оконце около кровати и что-то шепчет. Женщине полезно поговорить с Луной, выплакаться ей. Луна выслушает, мудро промолчит в ответ. Она такая же печальная, как женская душа. Женщины любят поплакать, а Луна в этом деле – лучшая помощница. Всемила плакала, а утром скрывала от отца свои покрасневшие глаза под низко надвинутым на голову платком.

Днём я часто находила её на берегу озера, где они виделись в Григорием в последний раз. Они сидели на земле, под ветвями ивы. Казалось, обе плакали, роняя слёзы в озеро…

– Сходи в Агеево, Всемира. Узнай, как там Григорий, не уехал ли… Я не могу уйти из Общины, а ты можешь, – просила меня сестра, но я только качала головой, боявшись отцовского гнева.

Но в конце концов, я не выдержала. Мне стало жаль сестру. В одно утро я сказалась дома, что буду весь день помогать тетке-пастушке следить за стадом, а сама побежала в Агеево.

Да, их любовь была невозможна. Да, у этих сильных чувств не было будущего. Но я была ребёнком, и я не знала, что мне делать с сестрой, страдающей и сохнущей от сердечной тоски.

Григорий рисовал на крутом склоне холма, с которого открывался прекрасный вид на лес, поднимающийся к небу разноцветными рядам. У нас поистине прекрасная природа, дарующая жизнь и оберегающая от бед. Её надо видеть, чувствовать, ей надо жить, в неё надо верить.

Григорий как будто видел и понимал её силу, а ещё он совсем не боялся духов, управляющих нашими лесами и всем миром. Для меня и Всемилы он был настоящим бунтарем, опровергающим истину нашей веры.

Когда Григорий увидел меня, лицо его сделалось печальным. Ветер трепал рыжие кудри. Я рассказала ему о Всемиле и замолчала, боясь поднять глаза, чувствуя, что сердце сейчас выскочит от волнения из моей груди.

Он стал бледен, серьезен, даже угрюм. Теребил в руках светлую тряпицу, сидя на складном стульчике перед деревянной доской. Я исподлобья посмотрела на испачканную краской доску: на ней был прикреплён листок, а на листке была Всемила.

Я подняла голову и открыла рот, испугавшись. Никогда раньше я представить себе не могла, что можно вот так нарисовать человека, что он живым взглядом взглянет на тебя с листа бумаги. Я в изумлении провела пальцем по рисунку.

В тот момент я поняла, почему Всемила полюбила его. В нём была жизнь – чувственная, горячая, трепетная. Он обладал особенной силой, которая, как я потом узнала, называется талантом. Тот, кто наделен талантом, может очаровывать им других людей. Талант – это тот же самый магический дар. Этим даром Григорий и покорил Всемилу.

– Я пытался попасть в Общину, несколько раз подходил очень близко, но собаки меня не пустили. Хоть бы один раз издали взглянуть на неё… Я очень скучаю по ней, Всемира.

Мы стояли друг напротив друга некоторое время. А потом он подошёл ко мне, взял мои холодные руки в свои тёплые ладони и взволнованно сказал:

– Передай ей, что если она захочет уехать со мной отсюда навсегда, ослушаться своих родных, отречься от своих духов… Если она сама захочет покинуть свой лес, то я буду самым счастливым мужчиной на свете. Я возьму её с собой. Так и передай ей. Я буду ждать Всемилу через два дня на рассвете на этом же самом месте.

– А ты… Ты не змей? – робко спросила я.

– Что? – переспросил он, а потом грустно рассмеялся и отвернулся к своей картине.

Все слова Григория я передала Всемиле. Она сидела, не шевелясь, а потом соскочила с лавки и затанцевала вокруг меня, улыбаясь от счастья. Оба дня она тайно собиралась в дорогу, складывая в небольшую котомку бельё и платья.

Сестра была такая счастливая, что я тоже волей-неволей начинала улыбаться, глядя на неё. Но несмотря на это, я обе ночи не могла спать и перед моими глазами рисовались страшные картины того, что может случиться с сестрой и со всеми нами, когда обо всём узнает отец и когда духи разгневаются.

И я не выдержала… Испугалась потерять её навсегда. Я побежала перед рассветом к дому Мирослава и рассказала ему всё. Побег Всемилы не удался. Она даже не успела пересечь ближайший перелесок.

Я снова стала всему свидетельницей: видела, как Мирослав схватил её за талию, как сестра вырывалась, кусалась и царапалась. Поднялся сильный ветер, как будто сама природа защищала свою блудную дочь. Мирослав наотмашь ударил Всемилу по лицу своим огромным кулаком, видимо, чтобы успокоить её. Или чтобы проучить?

Я вздрогнула, задрожала, как осиновый лист, видя, как сестра обмякла, осела в его руках. Я видела, как после он долго целовал её лицо, шептал что-то на ухо, а потом посадил перед собой на лошадь и повез к дому. Мне было очень страшно, ведь я взяла и в один миг разрушила чужую жизнь.

Сначала я бросилась на землю и отчаянно зарыдала. Всемила возненавидит меня, когда узнает… Но это было не главное. Главным было то, что я сделала свою сестру несчастной.

Потом я подумала о Григории и со всех ног побежала в Агеево. Опустив заплаканные глаза в землю, словно рассматривая свой мокрый от росы сарафан и босые ноги, я прошептала ему, что Всемила не придёт. Он тоже опустил голову, а потом отвернулся. Я думала, что он плачет, но он достал из-за пазухи свёрнутый листок бумаги и протянул мне. Глаза его были серьёзными и сухими:

– Сохрани это. Там написан мой адрес.

– Зачем? – удивленно спросила я.

– Вдруг пригодится, всё в жизни когда-нибудь пригождается, Всемира, – сказал он, отвернулся и пошёл прочь быстрым шагом, держа в одной руке небольшой чемодан, а в другой – толстую папку со своими рисунками.

Днём к нам пришёл отец Мирослава, и за обедом была назначена дата свадьбы. Всемила сидела за столом с каменным лицом. На все вопросы отца она отвечала сбивчиво и рассеянно.

– Захворала, наверное, – ласково сказал отец и погладил Всемилу по голове. – Иди, дочка, поспи, если нездоровится. И не бери на себя впредь много работы. Сестра уже большая, её заставляй помогать. Невеста должна быть здоровой.

С того дня Всемилу начали готовить к будущей семейной жизни, собирать приданое. В этом ей помогала знахарка Ждана. Всемила была ко всему равнодушна, лишь иногда ходила из угла в угол, словно сама не своя, ни с кем не разговаривала. На меня она совсем перестала обращать внимание, но однажды ночью, я не выдержала и сказала ей, сидящей у окна:

– Тебе некуда деваться. Скоро ты станешь женой Мирослава и забудешь о Григории. Не плачь, Всемила, дорогая сестра. Пожалуйста, не плачь.

Она повернулась ко мне, бледная, измученная, с лицом, залитым слезами.

– Откуда Мирослав всё узнал? Это ты? Ты сказала ему?

– Я испугалась. Гнев духов всё равно настиг бы тебя, – сказала я, не поднимая на неё глаз.

– Григорий говорил, что не существует никакого гнева духов, всё это выдумки. Есть только люди, жизнь и любовь, – вздохнула Всемила.

– Ты знаешь, что это неправда. Потому что сама умеешь говорить с духами, – сказала я сквозь слёзы, мне очень хотелось, чтобы всё у нас стало так, как раньше, до появления Григория.

Всемила помолчала, а потом добавила, внимательно посмотрев на меня:

– Мирослав сказал, что убьёт меня, если выяснится, что я не чиста… Я жду не свадьбы, Всемира, а своей смерти.

– Может быть, попросить о помощи Ждану? Она всё умеете делать. Напоит его так, что он ничего и не заметит.

И тут сестра резко поднялась с лавки, вцепилась мне в плечи и прошептала с отчаянием в голосе:

– Как же ты не понимаешь, Всемира. Не будет так, как должно быть. Я понесла от Григория. До свадьбы ещё далеко, а у меня уже скоро живот будет заметен…

От удивления и страха я не могла вымолвить ни слова. Всемила носит ребёнка от чужака! Чем это может обернуться для нашей семьи – сложно представить. В лучшем случае отец прогонит нас обеих из Общины, и нам придется скитаться по лесам.

Я задрожала от страха. А сестра отвернулась. Глядя в тёмное окно, она произнесла, еле слышно:

– Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Всемира. Не волнуйся, я не допущу, чтобы ты пострадала из-за меня.

Все три месяца, которые оставались до свадьбы, Всемила учила меня обрядам и языку духов. Мы общались, как будто бы ничего и не произошло минувшим летом. Что самое удивительное – она словно и не злилась на меня вовсе за то, что я сделала.

Я молчала и старалась не думать о том, что знала. По-детски верила, что если не говорить об этом, то всё пройдет само собой, исчезнет.

Однажды я спросила её:

– Зачем ты меня учишь, Всемила? Ведь Пророчицей Общины станешь ты.

– Чтобы ты могла заменить меня. В тебе столько же силы, сколько и во мне, сестра, а, может быть, и больше, – ответила Всемила, немного поколебавшись, и в мою душу снова закрались нехорошие предчувствия, и не зря…

Вскоре Всемила исчезла. Отправилась с утра в лес и не вернулась. Её искали всей Общиной чуть ли не месяц. Но не нашли ни её саму, ни её следы. Она словно сквозь землю провалилась.

Я не представляла, куда она могла уйти. За Григорием? Может быть, он вернулся за ней? Нет, этого не может быть, я бы заметила. Она плакала до последнего дня.

Куда же она ушла? Леса у нас жестокие, непроходимые, а тёмные духи не терпят людского присутствия. Мне снились кошмары о том, что сталось с Всемилой в лесу, сцены её мучительной смерти преследовали меня. Но утром я утешала себя тем, что лесные духи знают и любят Всемилу.

В Общине все переживали огромное горе. Отец был безутешен: он не только потерял свою любимую-красавицу дочь, он потерял наследницу, Пророчицу Общины и жену будущего Старейшины.

Всю надежду сейчас возлагали на меня, а я и двух слов не могла связать от горя, которое обрушилось на всех нас. Тайна, которую я хранила, не давала мне спокойно спать. Я не могла поверить, что Всемила загубила и себя, и нерождённого ребёнка Григория.

Я часто доставала из тайника под кроватью бумажку с его адресом, мне хотелось написать ему письмо, но для этого нужно было снова бежать в Агеево, а за мной сейчас постоянно смотрели. Отец боялся, что духи уведут и меня. Да и на улице уже стояла зима. В наших краях она долгая, лютая.

Отец отправил меня на учение к бабке-знахарке Ждане. Я немного отвлеклась, учила всё то, что она мне рассказывала, применяла знания на практике. Это немного отвлекало меня от горестных мыслей. Бабка Ждана удивлялась моим способностям, а вскоре торжественно объявила отцу, что способности мои возросли и что я вполне могу стать Пророчицей Общины.

Я и сама чувствовала в руках силу, замечала, что иногда читаю чьи-то помыслы. Я постоянно мысленно звала Всемилу. И если бы она ответила мне хотя бы раз, я бы успокоилась, знала бы, что она мертва, что всё закончилось. Но она молчала, это значило только одно: что дух её не был свободен. Но где в таком случае была моя сестра?..

Мои предчувствия не обманули меня. Всемила была жива. Она пришла в Общину весной, когда в свои права вступал Ярило: тающий снег ручьями бежал по склонам, на дорогах была грязная каша, а в воздухе чувствовалось мягкое весеннее тепло.

Как-то на заре к нам в дом прибежала знахарка Ждана и зашептала отцу, выпучив глаза, что ночью к ней в избу постучалась покойница… Сама Всемила вернулась в Общину, да не одна, а с ребёнком на руках.

– С нечистью в лесу жила, за версту это чую. И ребёнка родила, наверное, от самого лешего! Гони её отсюда, пока Старейшина не узнал. Гони, беду она принесёт.

Отец, бледный, как снег, накинул фуфайку и побежал к избе знахарки. Все окна в избе были задёрнуты плотными занавесками. Внутри царил мрак. Всемила сидела на краю лавки с ворохом тряпья в руках: бледная, худая, измождённая. Волосы её были не рыжими, а грязно-серыми и спутанными.

Отец схватился за сердце при виде её и не мог вымолвить ни слова. А она, казалось, не узнавала ни его, ни меня. Или не хотела нас узнавать.

– Всемила… Сестра… Где ты была всё это время? – спросила я, но она молчала в ответ.

А потом из вороха тряпья раздался слабый писк. Я подошла ближе – в рваные тряпицы был завёрнут живой ребёнок, бледный и жалкий, с ярко-рыжим вихром над бледным личиком.

Всемила умирала. Отец запретил Ждане помогать несчастной и лечить её. Но обратно в лес всё же не прогнал, пожалел.

Коварный женский недуг быстро съедал сестру изнутри. Никакие лечебные травы и заговоры старой знахарки, сжалившейся над ней, не имели силы в борьбе с подступающей смертью.

Всемила сильно страдала. Не знаю, что мучило её больше: физическая или душевная боль. Забываясь тяжелым сном, она то и дело звала Григория…

Нам после своего возвращения она не сказала ни слова, ни на кого не смотрела, не реагировала на вопросы, которые я или Ждана ей задавали. Только со своей малышкой она разговаривала шёпотом на языке духов. Укачивая её, она то и дело шептала ей что-то на ухо, отчего крошка улыбалась во сне беззубой улыбкой.

Когда Всемила могла сидеть, то держала ребёнка на руках. Тогда она казалась спокойной и счастливой. Она смотрела на своё дитя и не могла насмотреться. Она знала, что жить ей осталось недолго. Каждый новый день приносил новые муки.

Отец в избушку Жданы не заходил и приказал старухе молчать о Всемиле. Мне он задал только один вопрос:

– От чужака?

Я опустила голову и призналась во всём. Меня выпороли розгами, и месяц после этого я сидела на хлебе и воде. Но в сложившихся обстоятельствах и так кусок в горло не лез.

Дальше стало ещё хуже: отец решил, что после смерти Всемилы ребёнка следует отнести в лес и оставить его там на суд Святобора, бога-отца всех лесов.

Я ползала на коленях и молила у него разрешения не губить невинную жизнь, просила отдать младенца Григорию. Отец долго сопротивлялся, но потом сжалился надо мной. Он любил нас, своих дочерей, всей душой. Но не мог ради нас отступить от законов Общины и своей совести. То, что мы посмели ослушаться их, делало его глубоко несчастным.

Отец разрешил мне связаться с Григорием. Я достала припрятанный адрес, написала письмо и стала ждать…

Каждый день я шла к Ждане якобы учиться знахарскому ремеслу, но на самом деле целыми днями сидела возле сестры и нянчилась с малышкой. Девочка окрепла, щечки её немного округлились. Ждана кормила её тёплым козьим молоком, кутала в мягкие пелёнки.

– Это необычный ребёнок, Всемира, – как-то сказала мне Ждана, когда Всемила спала, – я вижу на ней печать духов. Нельзя её отдавать из Общины.

Но отец не поверил словам Жданы. Даже слушать её не стал, думал, что мы его обманываем для того, чтобы оставить девочку у себя. Он был непреклонен насчёт малышки. Даже великие люди ошибаются, попадая под власть чувств и переставая слушать свой разум. Мой отец тоже ошибся…

Перед смертью Всемила попросила меня:

– Сбереги моё дитя, Всемира.

Я долго молчала, перед тем, как ответить ей.

– Отец не может оставить её в Общине, но я написала письмо Григорию.

Из глаз Всемилы покатились крупные слёзы.

– Её место здесь, сестра. Ты должна оставить её с собой. Не отдавай её Григорию. Он оставил меня, оставит и её… – сестра тяжело дышала, каждое слово давалось ей с трудом. – Ей будет сложно среди чужих людей, в чужом мире. Она запутается, заблудится… Пусть живёт здесь, с тобой. Она особенная, ей передалась моя сила…

Я промолчала. Могла ли я соврать ей в этот момент, когда на её лице уже лежала тень смерти?

– Я не могу в очередной раз, по твоей прихоти, идти против воли отца, Всемила. Но я сделаю для твоего ребёнка всё, что смогу. Обещаю.

Слёзы текли и текли из некогда зелёных глаз Всемилы. Сейчас они казались бесцветными, потухшими от долгих страданий.

– Как же мне оставить её, Всемира? Как же мне теперь оставить мою девочку одну, если она никому не нужна? Она заблудится там. Заблудится… – она вдруг начала задыхаться, лицо стало мертвенно белым.

Я подскочила к ней, взяла её холодную ладонь и прижала к своему мокрому от слёз лицу.

– Ассира… Имя ей Ассира…

Это были её последние слова. Она произнесла их тихо, спокойно, покорно отпуская от себя все земные муки и страдания. Потом дыхание её остановилось, и остановилась жизнь, которая когда-то била ключом.

А для меня словно остановилось время. И всё заполнила бесконечно чёрная пустота. Я заплакала, и заплакал младенец в люльке. Девочка с волосами цвета солнца. Маленькая Ассира.

Григорий приехал за дочкой через два месяца. Он казался старше и серьезнее, возможно, потому что сильно похудел и отрастил за это время густую бороду.

Мы встретились с ним в Агеево, куда я ночью тайно принесла Ассиру. Мы до сих пор скрывали её у знахарки, делать это было всё труднее и труднее. Я рассказала ему о Всемиле, после чего Григорий взял малышку на руки, нежно посмотрел на неё и сказал, что девочка будет расти в его семье.

Григорий рассказал, что женился, и жена тоже не так давно родила ему дочь. Мне стало горько от этой новости. Пока Всемила страдала и мучилась, вынашивая его ребёнка, рожая его в землянке посреди леса, перегрызая пуповину зубами и заворачивая истошно кричащего младенца в кусок старого тряпья, снятого с себя, Григорий жил в удобстве с другой женщиной и строил семью, рисовал портреты и гулял по городским улицам. Вспоминал ли он тогда о Всемиле?

– Моя жена – хорошая женщина. Мы вырастим малышку как родную. Всё будет хорошо, не переживай, Всемира. Мы не из тех, кто боится трудностей. Тем более, это моя родная дочь. Я сомневался в этом, когда ехал сюда. Разные мысли лезли в голову… Но теперь я вижу, что она моя. Даже чувствую это.

Он широко улыбнулся, но я не разделяла его радости. После всего, что произошло, мне казалось, что я никогда уже не смогу смеяться и радоваться. Вся моя жизнь приобрела сдержанно-серый оттенок. Я сухо ответила ему:

– Это необычный ребёнок, Григорий. Будь готов к тому, что девочке суждено будет вернуться назад, в Общину, когда придёт время.

Он странно посмотрел на меня, но ничего не ответил. Я не придала этому особого значения, потому что едва сдерживала слёзы. Я боялась признаться себе, что расставание с маленькой Ассирой делало меня глубоко несчастной.

За два месяца ожидания я сильно привязалось к малышке, её улыбка была так похожа на улыбку сестры, что у меня всё внутри сжималось, когда я смотрела на неё в последний раз. Я будто бы отрывала в тот момент от себя целый кусок плоти, так было больно…

Перед тем, как уйти, я сказала Григорию:

– Её имя на языке наших духов означает «сильная».

* * *

После этих слов тётя Всемира внезапно замолчала. За окнами стояла глубокая ночь. Мороз сегодня был лютый, маленькие окна покрывал лёд.

Элементы огромного пазла складывались в моей голове в единую картинку, но я боялась посмотреть на неё целиком. Всё, что я сейчас услышала, казалось невероятным, неправдоподобным, выдуманным. Но слишком много совпадений я нашла в этой истории и в своей жизни.

Всемира приложила белый вышитый платок к глазам и прошептала:

– Тогда я видела тебя в последний раз, Ассира. Тебе было около полугода.

Потом она повернулась ко мне, сидящей неподвижно, и снова крепко обняла меня. Я чувствовала, как её тело сотрясают рыдания и не знала, что мне ответить. Вытерев слёзы, я молча обняла её.

– Сейчас ты всё знаешь. Не отказывайся от своей судьбы, как это сделала твоя мать. Бегство от судьбы не заканчивается ничем хорошим.

Я сидела молча, смотрела на тётю и не имела ни малейшего представления о том, что меня ждёт впереди, о какой такой судьбе она говорит.

– Какой же должна быть моя судьба? – тихо спросила я.

– Ты должна стать Пророчицей Общины и родить наследницу. Впереди тебя ждёт множество трудностей: ты должна будешь обучиться всему, что знаю я. Но я вижу в тебе силу и верю, что ты справишься.

– А если я захочу уйти? Вернуться в город, в свой привычный мир? – я посмотрела в окно, мне стало страшно и неспокойно от слов Всемиры.

– Ты уже не уйдешь отсюда, Ассира. Не сможешь. Духи не отпустят тебя из родных лесов.

Я лежала на узкой кровати и не могла уснуть, смотрела в темноту. Жизнь моя, словно непокорная речка, так случайно и неожиданно сменила русло.

Но бывают ли в жизни случайности?..

Ассира… Оказывается, Ассира – это я. Оказывается, во мне живёт неведомая сила, доставшаяся мне от моей матери. И моя истинная жизнь так долго ждала меня в глухих лесах, среди людей, которые пока что кажутся мне странными и чужими.

Смогу ли я найти здесь себя?

Смогу ли стать такой, как моя мама?

Не знаю.

Но я попробую. Ведь Ассира на языке лесных духов означает «сильная»…

Глава 2

Жена старейшины

Я сидела напротив деревянного комода и смотрела на свое отражение в старинном зеркале: лицо было красным и распаренным.

После жаркой бани меня заставили облиться ледяной водой.

Марьяна, помощница моей тёти Всемиры, молоденькая девушка со светлой косой, сказала, что вода эта целебная, набрана из незамерзающего источника. Я недоверчиво улыбнулась ей в ответ, но после того, как меня обожгли тысячи ледяных кнутов, я, действительно, почувствовала необычайный прилив сил и энергии.

– Ты ещё ничего не знаешь про Озеро Жизни! Его воды живого человека могут убить, а мёртвого – оживить.

– Как же обычная озерная вода может убить или оживить? – я в очередной раз недоверчиво посмотрела на Марьяну.

– Вода в том озере необычная, в ней живёт великая сила духов, – Марьяна понизила голос и продолжила рассказывать, – что случись – Всемира сразу же с ведёрком бежит к Озеру Жизни или просит нести страдающего прямо туда. Но Озеро не всех исцеляет, лишь избранных… Прошлым летом на охоте медведь задрал насмерть молодого парня, его брат кинулся ему на помощь, медведя одолел, но сам сильно пострадал. Так вот, Озеро исцелило лишь одного. Старший брат умер, а страшные раны младшего на глазах затянулись, лишь шрам на щеке остался.

Марьяна грустно вздохнула, замолчала и продолжила аккуратно расчёсывать мои спутанные рыжие кудри.

* * *

Я жила в Общине уже неделю и почти всё время проводила с Марьяной. Сначала девушка относилась ко мне холодно и недоверчиво, но, когда узнала о том, что я остаюсь в Общине, стала разговаривать со мной гораздо дружелюбнее, а потом и вовсе начала ухаживать за мной, как за родной сестрой. И я сразу же прониклась к ней взаимной симпатией.

– Ты словно дочь Ярилы, Ассира. Ни у одной девушки в Общине нет таких волос, как у тебя, – восхищённо произнесла как-то вечером Марьяна, сидя возле меня и перебирая мои рыжие пряди.

– Отец называл мои волосы «золотом». Но почти всех детей, с которыми я росла в городе, раздражал их цвет. Один раз меня даже побили из-за волос, хотели заставить обрезать их. Но не смогли, я хорошо дерусь.

– Ты умеешь драться? – проговорила девушка, от удивления растягивая слова.

– Хочешь, научу тебя? – сказала я и тут же засмеялась, увидев испуг на лице Марьяны.

Она с минуту помолчала, но потом любопытство вновь заставило её заговорить:

– Вот ты приехала к нам из города, а меня пугает даже одно это слово – город. Такое оно грубое, холодное…

– Ты очень точно описала городскую атмосферу, Марьяна! – улыбнулась я. – Город, на самом деле, бывает груб и холоден. Но к этому можно привыкнуть. Человек ко всему привыкает.

– А к Общине ты уже привыкла? – тихо спросила девушка, с любопытством заглянув мне в глаза.

Я взяла с тумбы гребень и стала задумчиво расчёсывать волосы.

– Нет, не привыкла. Тебя пугает город, а меня пугает Община. До сих пор не могу поверить в то, что я решила остаться здесь. Как будто в прошлый век попала, оказавшись в вашем поселении. А когда увидела тебя в сарафане, то и вовсе подумала, что сошла с ума, и мне всё это кажется.

Мы с Марьяной улыбнулись друг другу.

– Тебе понравится здесь, Ассира. Мы живём просто – по велению сердца, соблюдая тот путь, что выбрали нам духи, ведь духи не ошибаются. Когда человека ведут духи, он спокоен, – уверенно сказала Марьяна, перебив меня.

Я посмотрела в заледеневшее окно, на улице снова поднималась метель. Меня переполняло чувство волнения от того, что со мной сейчас происходит. Но тепло избы и доброта Марьяны и тёти Всемиры согревали моё одинокое сердце, которое так сильно замёрзло и зачерствело в городе…

* * *

Прошла ещё пара недель. Я запуталась в днях, которые пролетали здесь незаметно. Всемира часто повторяла мне:

– Успокойся Ассира, прими все происходящее. В тебе пока что слишком много того, что ты должна отпустить из своего сердца. Много тяжести, которую ты носишь с собой. Избавься от неё и от всего чужого, напускного. А уже после этого ты узнаешь, какой путь избрали для тебя духи. Всему своё время. Запомни это на всю жизнь. Когда ты поймешь, что твоя душа пуста и свободна от груза ошибок и разочарования, то получишь ответы на свои вопросы.

Мне и вправду с каждым днём становилось спокойнее. Я прекрасно себя чувствовала, физическая работа ничуть меня не утомляла. У меня улучшился цвет лица, исчезли тени под глазами, а щёки засияли румянцем. Из тела ушла слабость и вялость, я была полна сил и энергии. Груз, который я носила на душе, становился легче, как будто таял с каждым днём.

В городе я оставила свою пустую, бессмысленную жизнь и разбитые отношения. Когда я ехала сюда, то в глубине души надеялась, что немного развеюсь, а когда вернусь в город, то смогу всё исправить, и, возможно, верну мужчину, которого сильно любила.

Но здесь всё отошло на задний план, я думала об этом, как о чём-то давно минувшем, и с каждым днём моя душа всё больше освобождалась от тех былых проблем.

«Будь, что будет. Если бы я сейчас была там, это ничего бы не изменило. Наоборот, я, скорее всего, сошла бы с ума от самокопания. Нужно считать это отпуском от земных проблем. Здесь легко, сказочно, красиво», – так думала я каждый раз перед сном, глядя в маленькое оконце на звёзды в чёрном небе, после чего крепко засыпала.

* * *

Я общалась преимущественно с Марьяной, которая учила меня готовить еду на очаге, ухаживать за скотом, соблюдать здешний распорядок жизни. Мы обошли с ней всю Общину и ежедневно ходили на капище. Марьяна рассказывала мне о богах, которым поклонялись люди, живущие в Общине, а также о духах, которые живут повсюду: в лесу, в реках и озёрах, в доме.

У Всемиры было большое хозяйство: свиньи, козы, куры и корова. Я с большим удовольствием заходила в тёплый хлев, где пахло сеном и навозом. Животные слушали мой голос, клали головы на мою тёплую ладонь, смотрели умными глазами. Я кормила их, чистила стойла, относила навоз на задворки. Марьяна удивлялась моему трудолюбию и говорила, что я работаю так, как будто родилась и выросла здесь, в Общине, а не в городе, где лишь дома и машины.

Чёрный пёс Всемиры, у которого, как выяснилось, даже имени не было, особенно уважал меня. У нас с ним сложились душевные отношения. Он ходил за мной по двору по пятам. Если мы с Марьяной отправлялись в лес за дровами, он тоже шёл и лаял на прохожих, охраняя нас. Я обнимала его перед тем, как уйти в дом. А с утра первым делом выходила с полной миской еды для него.

* * *

Как-то в лесу мы с Марьяной встретили толпу молодых парней-лесорубов, возвращающихся из леса в Общину с повозками дров. Среди них был и мой знакомый Добромир – улыбчивый парень с добрым взглядом.

С Добромиром мы познакомились, когда я добиралась из соседней деревни Агеево до Общины. Деревенский мужик высадил меня из саней посреди леса, сказав, что дальше ему ехать нельзя. Поэтому мне пришлось идти пешком по лесу. Добромир тогда появился между деревьями, как прекрасный принц на коне, усадил меня, замерзшую и уставшую, рядом с собой и довёз до дома тёти Всемиры.

Сейчас я сразу узнала его, улыбнулась и помахала рукой. Он подошёл к нам и помог уложить дрова в сани. Марьяна села править, а мы не спеша пошли за санями.

– Что же ты не попросила меня помочь, Ассира? – спросил Добромир, заглядывая мне в глаза.

– А откуда ты знаешь, что я Ассира? – удивлённо спросила я.

– Так все уже знают. Вся Община судачит о том, что дочь Всемилы вернулась в родные земли.

Я помолчала, не зная, что сказать ему на это. Потом махнула рукой на сани:

– С дровами мы с Марьяной и сами управились, ничего сложного. Но спасибо тебе за доброту! – ответила я.

– Надолго ты к нам пришла? – Добромир внимательно смотрел на меня, и мне льстило его внимание.

– Пока не знаю, – я повернулась к нему, улыбнулась и стряхнула снег с его меховой шапки. Он вздрогнул, отшатнулся в сторону, как будто испугался меня.

На щеке у него был большой шрам, тогда, в лесу, я даже содрогнулась от его вида, но сейчас он меня уже не пугал. Я видела лишь то, что глаза у парня голубые-голубые, как летнее небо. Он смотрел на меня серьёзно и внимательно. Я вспомнила, как добр он был ко мне в пути, и мне захотелось как-то отблагодарить его.

– Приходи завтра после полудня к капищу. У меня есть для тебя подарок, – сказала я ему и побежала догонять сани Марьяны.

* * *

На следующий день я прибежала к капищу и остановилась, запыхавшись, напротив Добромира. Видно было, что он уже давно ждет меня здесь. Отдышавшись, я заправила растрепавшиеся волосы под шерстяной платок.

– Ну, что смотришь, пошли скорее, – я взяла его за руку и повела в сторону леса.

– Кто же дарит подарки в лесу?

– У вас, может быть, никто. Но я не местная. А значит, у меня всё по-другому. Тем более, уверена, что ты ни за что не догадаешься, что именно я хочу тебе подарить.

Я усадила Добромира на поваленное дерево и приказала ему не шевелиться. Потом достала из-под пальто сложенный вдвое лист бумаги и несколько кусочков угля. Добромир непонимающе смотрел на меня, но не говорил ни слова. Я села напротив него на пень, подложила под листок небольшую дощечку, которую принесла с собой и принялась рисовать.

– Ты колдунья, Ассира? Ты так колдуешь что ли? – его глаза округлились, казалось, он даже испугался.

– Нет, что ты, Мир! Сиди смирно, обещаю, что с тобой ничего не случится, – засмеялась я, – нет в мире более далёкого от колдовства человека, чем я!

Через двадцать минут он подошёл ко мне и заглянул через плечо: с эскиза прямо и решительно смотрел молодой, мужественный мужчина. Цвет его глаз я не могла передать с помощью угля, но черты лица и даже шрам на правой щеке – всё это нарисовала.

– Это ты только что нарисовала? – на лице Добромира было неподдельное изумление. – Сама? Вот этим углем?

Я кивнула в ответ. Видно было, что он более чем доволен собой на портрете. В жизни он был ещё слишком молод, но я знала, что вскоре он станет именно таким – сильным, уверенным мужчиной с открытым, смелым взглядом.

Внезапно Добромир подхватил меня на руки – легко, как пушинку, и закружил по поляне. Я закричала от неожиданности, а потом засмеялась, положив руки ему на плечи. Он резко остановился и внимательно посмотрел на меня.

Показалось, что ещё немного и он меня поцелует. Не стану скрывать, я чувствовала, что он относится ко мне по-особенному. Мне льстило это, но я не могла давать этому молодому парню пустые надежды, ведь я даже не знала, сколько ещё я пробуду в Общине. Я опустила голову, а потом тихо сказала:

– Мне пора домой, Мир. Меня потеряют.

Он неохотно выпустил меня из объятий, бережно сложил листок с портретом за пазуху, взял меня за руку, и мы пошли домой. Я подумала о том, что ни с кем ещё не ходила вот так – за руку. Это было волнительно и приятно.

На прощание я снова стряхнула с его шапки снег, задержала руку у его лица, а потом приложила ладонь к щеке. Он стоял, не двигаясь: то ли боялся спугнуть меня, то ли ждал, что произойдет дальше. Но я быстро отдёрнула ладонь, как будто могла обжечься, и убежала в сторону дома Всемиры. Оглянувшись через какое-то время, я увидела, что Мир стоит на том же месте и смотрит мне вслед.

* * *

Если бы мы могли логически объяснить каждый свой поступок, жизнь была бы гораздо проще, чем она есть на самом деле. Но некоторые веления сердца объяснить невозможно. Зачем я позвала Мира на встречу? Зачем дала ему мимолетную надежду на взаимные чувства?

Мы с ним из разных миров, я совсем недавно рассталась с мужчиной, которого сильно любила…

Что же меня тянуло в тот момент к этому мальчишке? Одиночество и тоска? Желание вновь почувствовать себя любимой? Или же истинные чувства, медленно, но уверенно рождающиеся в глубине моего оживающего сердца?

От Добромира шло то трепетное тепло, которое я всегда искала, мне даже не требовалось смотреть на его ладони, чтобы понять, что между нами уже существует незримая связь. Ещё на самой первой встрече я почувствовала, что нравлюсь ему. Женщины всегда это безошибочно чувствуют.

* * *

– Странно, но ты не похожа на дочь Мары, как говорила Всемира. Ты истинная дочь Макоши, – сказала мне Марьяна.

– У вас каждая женщина – дочь какой-то богини?

– Да, – серьезно ответила Марьяна, сделав вид, что не заметила моей усмешки. – При рождении это определяют духи. Всю свою жизнь девочка должна почитать свою богиню, молиться ей, приносить дары, просить у неё защиты. Так заведено.

– А ты какую богиню почитаешь? – Марьяна зарделась, помолчала, а потом прошептала мне на ухо, что она дочь Лады, богини любви и красоты.

– Ваши боги очень наблюдательные! Ты и вправду, красавица, Марьяна. В городе у тебя бы отбоя от поклонников не было.

Марьяна покраснела ещё сильнее и пшикнула на меня, так как в избу вошла Всемира…

Я, как Марьяна, ходила в вышитом сарафане до пят. Поначалу мне было некомфортно в нём, но зато не так жарко, как в джинсах и свитере. Изба всё время была натоплена. Печи зимой топились утром и вечером.

Было странно в отражении старинного зеркала видеть незнакомую девушку с туго заплетённой косой, без грамма косметики на лице, в сарафане. Я ли это?..

* * *

Как-то после ужина Всемира сказала мне, что через два дня она представит меня старейшине Общины. И если он даст разрешение, то она мне расскажет, какая судьба меня ждет в Общине, какой путь избрали для меня духи. Мой истинный путь. Мурашки пошли по коже от одной этой мысли.

– Он совсем плохо себя чувствует, но непременно хочет увидеть тебя перед смертью, – сказала тётушка, опустив глаза.

– Да, я слышала, что он очень стар и долго не протянет, – ответила я, чтобы поддержать разговор, но Всемира строго взглянула на меня.

– Не смей так говорить! – пшикнула она. – Старейшина Витибор уйдёт в землю, но место Старейшины займёт его сын Ярослав. Жизнь идёт по кругу. Ничего удивительного нет в том, что человек, отжив своё, становится частью природы.

Я замолчала. Остаток вечера я провела, осваивая прялку. Это монотонное занятие успокаивало меня. Но полное спокойствие мне и не снилось, ведь у меня до сих пор было больше вопросов, чем ответов.

* * *

На следующий день мы с Марьяной ходили за водой к колодцу. Я дышала полной грудью. Воздух был морозный и кристально чистый, он пьянил, превращал действительность в сказку. Не хотелось думать о своей реальной жизни, хотелось слиться с природой, по крайней мере сегодня.

Мне нравилась простая и добрая Марьяна. Когда мы с ней оставались наедине, она всё время рассказывала мне об Общине что-нибудь интересное. Её жизнь так сильно отличалась от моей, что, казалось, у нас не может быть общих тем для разговоров и интересов. Но всё было наоборот. Мы легко нашли общий язык и отлично поладили друг с другом.

– Марьяна, а почему ты живёшь с тётей Всемирой? Кем ты ей приходишься? – спросила я девушку по пути к колодцу.

– Никем, Ассира. Я просто помощница. Мои родные папенька и маменька погибли при пожаре, я сирота. Не знаю, почему духи дома на нас так сильно разгневались, чем мы их обидели, но наша изба полностью сгорела. Братья, сёстры, бабушка – все погибли. Только косточки их обугленные остались… – Марьяна всхлипнула, вытерла варежкой слёзы, опустила ведро в колодец. – Всемира меня тогда пожалела, оставила у себя. С тех пор она мне как мать. Я ей благодарна за каждый день моей жизни.

– Именно за это ты ей говоришь «спасибо» перед сном?

– Да, Ассира. Благодарность – это всё, что я могу отдать ей взамен той жизни, которую она мне дала. Она, вон, и жениха мне уже выбрала. Свадьба у нас будет весной на Красной горке. Яромиром его зовут, – щёки у Марьяны вспыхнули от радостного предвкушения.

– Красивые у вас имена, – задумчиво сказала я.

– Так наши предки звались. Так и мы зовёмся.

Я смотрела по сторонам: Община жила. Люди занимались делами, дети резвились на улице. Кажется, никто и никогда не сидит тут, скучая без дела.

– А что такое Красная Горка? – спросила я.

– Как же вы там в своих городах живёте? – улыбнулась Марьяна. – Это праздник начала весны. В этот день сами духи наших предков пируют вместе с нами. Много свадеб играют в этот день. Говорят, кто на Красной Горке женится, тот вовек будет вместе.

Я засмеялась. Но Марьяна только нахмурила брови, а сама продолжала:

– Не только играют свадьбы, но и много другого веселья бывает. Огненные колеса катаем с горы, бога Ярилу чествуем. Поём песни, водим хороводы. Даже медовуху в этот день пить можно!

– А в другие дни нельзя?

– Нельзя, – Марьяна удивилась моему вопросу.

– И что никто не пьёт?

– Никто. А если кто-то в подобном будет замечен, Старейшина его сильно накажет… После пятидесяти ударов плетьми медовухи до конца жизни не захочется!

Законы и порядки в Общине были строгими и жестокими, об этом и Всемира мне много рассказывала. Особенно много ограничений и запретов было придумано для женщин, что казалось мне совсем не справедливым. Чем женщины хуже? Ответа на этот вопрос мне никто не давал, но ясно дали понять, что здесь издавна царит патриархат и перемен не предвидится.

– Расскажи мне лучше о Добромире, – с улыбкой попросила я.

– Понравился тебе, что ль? – Марьяна снова хихикнула, но я строго взглянула на неё, опуская второе ведро в колодец.

Подняв ведро из колодца, я поставила его на землю и с ожиданием посмотрела на Марьяну. Та закатила глаза, но на вопрос ответила.

– Парень, как парень. Служит при доме Старейшины Витибора, сыну старейшины помогает во всём. Брат у Добромира старший был, погиб на охоте прошлым летом – медведь его разодрал, и сам Добромир чуть не погиб тогда, спасая брата, его Озеро Жизни спасло, это про него я в прошлый раз тебе рассказывала. У Добромира след с того страшного дня на всю жизнь остался.

– Шрам на щеке? – спросила я.

– Да. Он этого медведя тогда убил. Никто не знает, как, и сам он не помнит. Община несколько месяцев этот случай обмусоливала. Матушка его после случившегося умом тронулась и вскоре померла, – Марьяна помолчала, потом добавила тихо, – тебе нельзя с ним говорить, Ассира. Ему уже невеста выбрана – Алёна, дочка кузнеца, очень красивая девушка. Всё уже давно обговорено их отцами.

«Так значит, у него есть невеста?» – подумала я, и тут же душу наполнило неприятное ощущение. Вдруг позади раздался стук копыт, мы оглянулись, Марьяна склонила голову к груди и строго сказала мне:

– Опусти голову. Опусти, говорю!

Но я не слушала её, а смотрела на наездника. Марьяна ущипнула меня за руку, и я покосилась на её опущенную голову. Я слегка поклонилась мужчине и сказала:

– Здравствуйте.

Он резко осадил лошадь – так, что она встала на дыбы прямо передо мной. Я вздрогнула, отступила назад от неожиданности и в недоумении сжала зубы, приготовившись сказать мужчине что-то дерзкое, но Марьяна снова ущипнула меня, уже сильнее.

Я не слушалась её и уверенно смотрела на мужчину, наши взгляды на секунду пересеклись, и меня, словно обдало холодом. Что-то жуткое было в его глазах. Я сглотнула и наконец опустила голову. Мужчина постоял с минуту, потом развернул коня и поехал дальше.

– Кто это, Марьяна? – спросила я, когда топот копыт смолк, и мы снова остались одни.

– Дурочка ты, Ассира! Нас могли сильно наказать за такое. Высечь плетью за дерзость! Разве ты не знаешь, что это Ярослав, будущий Старейшина Общины?

Я действительно не знала о том, что это был сам Ярослав. Тогда я увидела его впервые.

Он не был красавцем. Черты его были резкими, суровыми. Взгляд зелёных глаз казался холодным и угрюмым, чёрные брови сливались в сплошную линию. Тёмная борода прибавляла ему возраст и делала образ ещё более властным и суровым. От него исходила какая-то мощная, животная энергетика, которую я чувствовала даже на расстоянии.

Я максимально спокойно улыбнулась, подмигнула Марьяне и спросила:

– Марьяна, а это правда, что Ярослав держит в рабстве женщину из Агеево?

– Ты откуда про Дарью знаешь? – удивилась Марьяна.

– Старик, который привёз меня сюда из Агеево, рассказал мне.

Марьяна зарделась, как маковый цвет, схватила коромысло и быстро пошла к дому, так и не ответив на мой вопрос.

Дома она рассказала мне об этом, когда мы уселись вместе на лавке у печи. Марьяна вязала, а я перебирала в корзине клубки шерстяных ниток.

– Увидел Ярослав как-то в лесу, что мужчина женщину бьёт. Да не просто бьёт, а убивает, – Марьяна округлила глаза и продолжила ещё более зловещим шёпотом, – то были муж с женой из Агеево. Муж заподозрил жену в неверности и решил увести подальше в лес и там убить. Ярослав мимо проезжал на её счастье, разбойника этого побил хорошенько, а женщину привёл в Общину. Вся в крови была! Здесь её бабки-лекарки вымыли, вылечили, выходили. А домой она не поехала. Слёзно вымолила у Ярослава, чтобы он позволил ей остаться рядом с ним. С тех пор живёт эта женщина в доме Ярослава. Дарьей звать.

– Что-то ты мне не договариваешь! Любовница его, наверное? – спросила я, наклонившись к самому уху Марьяны и хихикнув.

Но в этот момент в дом зашла Всемира, и Марьяна отсела от меня на другой край скамьи. Щёки её пылали, а на меня она не смотрела.

* * *

Утром следующего дня, после того, как были накормлены все животные в хлевах Всемиры, я надела валенки, цветастый платок и тяжелый тулуп из овчины поверх сарафана. Вот уже несколько недель я ходила в этих необычных для современной девушки нарядах. И если сначала я пыталась сопротивляться, то сейчас зов предков звучал в моей голове, и мне было комфортно в таком облачении.

Мы пошли к старейшине. Изба Всемиры стояла у самого леса, а другие избы Общины теснили друг друга и тянулись до самых предгорий. Я любовалась природой, простотой и красотой этих мест.

Тут и там поднимался дым из труб, а снег ярко блестел на солнце. Я никогда не видела такого кристально белого снега. В городе снег грязный, и его очень мало. Здесь же суровая зимняя красота просто завораживала днём, а вечером звёзд было так много, что казалось, что они медленно спускаются с неба прямо в руки.

На улице, несмотря на мороз, играли дети, лаяли собаки, кричали петухи. Община жила полной, шумной жизнью. Невзирая на то, что я волновалась и ноги путались в подоле длинного сарафана, а плечи ломило от тяжести тулупа, я вдыхала морозный воздух с праздничной легкостью и смотрела по сторонам. Мне казалось, что здешний воздух сам по себе способен исцелять больные души – такие, как моя.

Всемира шла быстрым шагом по узкой тропинке, я семенила за ней. Здесь не было транспорта, только лошади, запряжённые в сани, на которых мужчины и женщины ездили в лес за дровами.

По пути с нами здоровались все встречные прохожие. Молодые парни с большим интересом заглядывали мне в лицо. Все уже знали, что у Всемиры живёт приезжая девушка. А также о том, что у приезжей ярко-рыжие волосы, что здесь редкость – так сказала Марьяна. Поэтому я здоровалась и улыбалась всем встречным людям, как будто каждого из них знала лично.

* * *

Дом старейшины был больше, чем все другие дома и напоминал двухэтажный резной терем. Кто бы мог подумать, что среди непроходимых лесов можно увидеть такую красоту!

Всемира тихонько постучалась в дверь, которую сразу же распахнула молодая черноволосая девушка, похожая на Ярослава. «Наверное, сестра», – подумала я. Она широко улыбалась, показывая кривые зубы.

– А батюшка заждался вас, тётушка Всемира. Проходите. Скидывайте с себя телогрейку да оставляйте на лавке, я тотчас уберу, – девушка суетилась, было видно, что она взволнована и расстроена одновременно, несмотря на широкую улыбку, глаза её были красные от слёз. – Не помогает ему ваш отвар. Всю ночь промучился, простонал. Ох, тётушка Всемира, что и поможет ему, не знаю.

– Не плачь, дитя, ты и сама знаешь, что ему поможет. Скоро уже придёт время – остались часы… Вам с Ярославом нужно быть сильными.

Девушка всхлипнула, потом внимательно посмотрела на меня.

– Это она?

Всемира кивнула и, не сказав ни слова, прошла в соседнюю комнату, показав мне жестом на скамью рядом со входом. Из комнаты послышался тяжёлый кашель. Всемира еле слышно заговорила, я пыталась уловить нить разговора, но мне было плохо слышно.

Через какое-то время Всемира выглянула и поманила меня за собой. Я робко, на цыпочках вошла в комнату. Здесь пахло смесью сухих трав и чем-то затхлым.

Посреди широкой кровати с пологом лежал старик в нарядной льняной рубахе, лицо его было белым и почти прозрачным. Он посмотрел на меня внимательно и серьёзно. Это был Витибор, старейшина Общины. Первый по важности человек здесь после языческих богов.

«Хозяин здешних мест», так называла его Марьяна. Я представляла его себе суровым, мрачным, могучим человеком, но передо мной лежал сухонький, маленький старичок. Власть его, казалось, была сосредоточена во взгляде.

Мне стало не по себе, и я опустила глаза, склонила голову, как учила меня Марьяна. Этого преклонения перед мужчинами я не понимала и не одобряла, но здесь было принято, я не могла нарушать традиции.

Да и мужчины здесь были другими: более сильными и мужественными. На них лежала ответственность за жизнь Общины. Они были настоящими. Другого слова не подобрать.

– Так вот ты какая, мне уже много про тебя рассказывали, – проговорил, наконец, Витибор, и голос его оказался на удивление приятным и мелодичным.

– Отец Витибор, – Всемира встала на колени рядом с постелью Старейшины, взяла его сморщенную руку в свои ладони, поднесла к губам, – с вашего позволения, я бы хотела рассказать девушке всё, о чём она должна узнать.

Я непонимающе смотрела то на Всемиру, то на старика и не понимала, о чём идёт речь. Но Всемира не дала мне слова, она снова отослала меня в сени, где я села на широкую деревянную лавку. Ожидание было мучительным.

Мне казалось, что, если сейчас же мне не расскажут все, о чём я должна знать, я просто-напросто взорвусь от негодования и любопытства. Мне не нравилось, что Всемира говорила какими-то загадками, от этого мне было неспокойно.

Лестница, возле которой я сидела, заскрипела. Я посмотрела вверх: тяжелыми шагами по ней спускался Ярослав. Тот же тулуп, та же меховая шапка, те же сдвинутые в одну сплошную линию, чёрные брови, суровый взгляд, плотно сжатые губы.

Он как будто ожидал увидеть меня здесь: посмотрел пристально и строго. Этот взгляд, видимо, перёдается в их семье по наследству. В этот раз я поспешно опустила голову, не стала дожидаться его гнева. Он задержался в дверях кухни.

– Братец, не уезжай далеко. Тётушка Всемира сказала, что уже скоро… – тихо сказала Ярославу черноволосая девушка, также склонив голову перед братом. Она уже не улыбалась, и на лице её была такая скорбь, что у меня к глазам подступили невольные слёзы.

Ярослав ничего не ответил, только сильнее сжал зубы и вышел на улицу, запустив внутрь большое облако холодного воздуха. Я услышала, как на кухне раздались сдержанные рыдания. Мне хотелось пойти и утешить девушку, которая была ещё совсем девчонкой, но тут Всемира снова позвала меня в комнату Старейшины.

– Подойди ко мне, дитя. Дай руку, – прохрипел он.

Я подошла и, немного поколебавшись, аккуратно положила ладонь поверх его белой, прозрачной руки. Она была холодная, как лёд. Он закрыл глаза, долго молчал, а потом уголки его губ дрогнули в улыбке. Лицо его озарилось едва уловимым светом.

– Да, Всемира, это она. В ней есть жизнь, любовь и сила. Я чувствую. Её покровительница – Макошь, рядом с ней даже мне, почти холодному, становится тепло. Она такая, как твоя сестра. Точь-в-точь… – Витибор помолчал, видимо, утомившись от долгой речи, но потом продолжил. – Я разрешаю тебе всё, о чём ты просишь. Если ты обучишь её жизни в Общине, она будет достойной женой моему сыну…

* * *

Мы шли обратно теми же тропинками, но все они сливались передо мной в один непроходимый и бесконечный лабиринт. Они окончательно меня запутали и напугали, все эти люди. Или, может быть, я сплю, и это всё мне снится?

Я должна стать женой Ярослава? Так сказал Старейшина? В голове не укладывались эти слова. С какой стати? Что вообще здесь происходит?

Всю дорогу я торопливо ковыляла за Всемирой на ватных ногах и пыталась спросить её, что всё это значит, на что она строго отвечала, что сейчас не время разговаривать – духи могут разгневаться.

Но пока мы шли до её дома в полнейшем молчании, не на шутку разгневалась я сама: у меня тряслись руки от того, что я не могу даже задать вопрос и получить на него внятный ответ.

Едва переступив порог, я скинула с себя тяжелый тулуп, и закричала Всемире:

– Отдай мне мою одежду, я уйду отсюда!

– Не беги от самой себя и от своей судьбы, Ассира! Тебе не убежать. Твоя мама хотела убежать, но у неё ничего не получилось. И у тебя не получится. Твоё место здесь. Твой путь – стать женой Старейшины и родить ему наследника. Такова твоя судьба, таков твой путь. И раз уж ты добровольно пришла к нам, ты не сможешь уйти.

– Отдай мне мою одежду! – завопила я так, что Марьяна подскочила ко мне и принялась успокаивать, гладить по волосам, шептать мне что-то на ухо.

Я оттолкнула её от себя и раскрыла комод, в котором лежали мои джинсы и свитер. Надев свою одежду, я стала метаться по избе в поисках куртки и рюкзака, в котором лежали давно разряженный телефон и деньги.

– Хорошо, уходи, – Всемира спокойно протянула мне куртку с рюкзаком, – но, когда пойдешь, вспомни о том, как несчастна ты была в городе, какую боль ты там пережила, как ты запуталась в своей жизни и с каким облегчением ты сюда ехала.

– Откуда ты это всё знаешь? – дрожащим голосом спросила я, точно зная, что я никому в Общине этого не рассказывала.

– Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты думаешь, я Пророчица, – ответила Всемира и отвернулась, – и знаю, что ты не сможешь уйти от той судьбы, которая предначертана тебе духами.

Я накинула куртку, сунула ноги в свои кроссовки и выбежала из избы, хлопнув дверью.

– Не смогу, говоришь? Это мы ещё посмотрим! Уйду и забуду всё, как сумасшедший кошмар! – бубнила я себе под нос.

Это действительно напоминало мне сейчас какой-то бред, странный, нелепый сон, больное забытьё, которое поглотит меня, если я не буду сопротивляться. Я бежала вперёд, в лес, не обращая внимания на холод и ветер.

Это не Община, это самая настоящая секта. Меня тут одурманили, заколдовали, хотели полностью подчинить мою волю. Но я не стану их рабыней, не дождутся. Пусть найдут другую дуру! Я бежала вперед, вытирая на ходу злые слёзы. Бежала долго, не видя ничего вокруг – слёзы застилали глаза. Потом снег стал глубоким, вязким, и я уже не могла бежать – брела, еле-еле передвигая замерзшие ноги.

Сколько я так пробиралась между деревьями в поисках дороги к Агеево? Как я свернула с тропы и оказалась в глубоких сугробах? Этого я не знала. Внезапно в голову мою пришло страшное осознание, что я заблудилась. Я стала кричать и звать на помощь, но кто мог мне помочь в этом густом зимнем лесу?

Обессилев, я села прямо в снег, накинула на голову капюшон и закрыла глаза. «Сейчас, посижу буквально минуту, а потом пойду дальше», – подумала я и внезапно провалилась в глубокий сон.

Снился мне отец. Мы сидели с ним на нашей кухне, пили чай и разговаривали – так, как будто он жив, а не умер много лет назад.

– Ты всегда была недовольна своей жизнью, с самого раннего детства. Казалось, твоя душа рвется туда, в Общину, несмотря на то, что ты ничего не знала об этом месте. Даже если сейчас ты сбежишь и вернёшься в город, ты всегда будешь жалеть об этом решении. Твоя жизнь будет несчастной.

– Но я не хочу выходить замуж против своей воли, папа! Это пережитки прошлого, никто не может меня заставить быть с тем, кто мне не мил!

– Никто. Кроме тебя самой…

Тут лицо отца стало туманным, расплылось дымкой, а вместо него оказалась Всемира. И сидели мы уже не на моей кухне, а в её избе. Точнее, она сидела, а я лежала на кровати. Рядом со мной стоял Добромир.

– Спасибо тебе, Добромир! Непростое дело я тебе поручила в этот раз, но знала, что ты справишься, – сказала Всемира.

– Для меня это было несложно, Пророчица, – сухо ответил Добромир и отвел взгляд в сторону.

Перед моими глазами пронеслась картинка: чьи-то сильные руки поднимают меня из сугроба и садят рядом с собой на лошадь. И это опять был Добромир.

– Получается, ты снова спас меня, – сказала я хриплым голосом.

Он посмотрел на меня странным взглядом и ничего не ответил. Кивнув Всемире, парень надел шапку и вышел из избы.

– Что это с ним? Всегда был таким весёлым! – спросила я у Марьяны, подсевшей ко мне с чашкой горячего отвара.

– Он только что узнал, что ты невеста Ярослава, – тихо прошептала Марьяна, убедившись, что Всемира нас не слышит.

Перед сном Всемира подошла к постели, поцеловала меня в лоб и сказала:

– Я же предупреждала, Ассира, что духи тебя не отпустят отсюда, – она подоткнула моё одеяло, – стань одной из нас, делай то, что велят тебе духи. Только так ты сможешь почувствовать себя на своём пути. Это не так сложно, как кажется.

Я кивнула ей, а потом лежала и думала лишь о блаженном тепле, которое окутало меня со всех сторон. Моя мама хотела, чтобы я осталась в Общине. Она хотела, чтобы я не совершала её ошибок – не бежала туда, где невозможно найти счастья.

Пусть же будет так. Зачем бежать от того, от чего убежать невозможно?

* * *

Через несколько дней мы с Марьяной ходили на Капище. По пути она много чего рассказала мне о семейной жизни в Общине. Мне сложно было смириться с тем, насколько здесь переоценивают личность мужчины. Общиной, порядком, семьёй – всем управляют мужчины. И главный из них – Старейшина, мой будущий муж.

По пути домой я увидела Добромира. Он запрягал коня, чтобы ехать в лес. Улыбнувшись, я поприветствовала его, но он лишь кивнул мне в ответ.

– Ты сердишься на меня, Мир? – спросила я и положила руку ему на плечо. – Я думала, мы с тобой друзья.

– Неужели ты ничего не поняла, Ассира? – Добромир резко развернулся ко мне, взгляд его был ледяным, таким я его ещё не видела.

– Чего не поняла? – переспросила я, хотя догадывалась, что он имеет в виду.

Добромир быстро вскочил на коня и ответил:

– Неважно. Ты скоро станешь женой Ярослава, а я через год-два женюсь на прекрасной Алёне, дочери кузнеца. Какая между нами может быть дружба? У нас так не положено – мужчине дружить с женщиной! Так что прощай, Ассира!

Он пришпорил коня, а я осталась стоять на дороге. На сердце было тяжело от того, что я понимала, что мне и самой нравится этот молодой и храбрый парень. Но в этих местах любовь выбирают не люди, а бестелесные духи и властные отцы, и спорить с их выбором нельзя, неправильно, не положено.

Я пнула ногой сугроб, отчего искрящийся на солнце снег фонтаном брызнул во все стороны.

– Прощай, Добромир…

* * *

Я стала женой Ярослава.

Это случилось в день всех свадеб в Общине: когда Ярило, весенний и молодой Бог язычников, вступил в свои права. В этот день пять пар Общины связали себя брачными узами, в том числе и мы с Ярославом.

Со склона Красной горы покатилось огромное горящее колесо. Люди здесь, как и их далекие предки, верили в то, что, если призывать весну, она наступит быстрее. Огненное колесо – символ смены времён года, символ обновления и жизненных перемен, так сказала мне Всемира. Я наконец-то увидела этот образ наяву. Но страха при этом не испытала, только крепче сжала руку Ярослава, который с этого дня приходился мне мужем.

Восторженные крики заставили меня на секунду оглохнуть. Вереница возбуждённых человеческих лиц закружилась вокруг меня, увлекая в праздничный, дикий круговорот. Мне вдруг стало страшно от того, на что я себя обрекла, горло сдавил спазм, я начала кашлять.

Я не помню, как вырвалась из движущегося двойного хоровода, как на ватных ногах обогнула холм, на котором круговертью шёл шумный весенний праздник.

Скользя по подтаявшему снегу, я спустилась в низину и скрылась от всех в небольшой рощице. Прислонившись к стволу осины, я закрыла глаза, ощущая её терпкий, древесный аромат. Наконец-то можно спокойно вздохнуть. Я набрала полные лёгкие воздуха, и мне показалось, что дерево наполнило меня своими силами. Я медленно опустилась на землю, прижалась спиной к стволу и закрыла глаза.

Спустя какое-то время кто-то легонько тронул меня за плечо. Неужели Ярослав пришёл за мной? Не хотелось его видеть сейчас. Я нехотя обернулась и вздрогнула, встретившись с небесно-голубым взглядом.

– Добромир? Как ты здесь оказался? – спросила я и почувствовала, как сердце наполняется теплом.

После нашего последнего разговора мы больше не общались. Я несколько раз видела его в Общине, но лишь издали, не решалась подходить близко. А Добромир делал вид, что не замечает меня.

Сейчас он смотрел мне в глаза внимательно, и во взгляде его читалась забота и нежность.

– С тобой всё в порядке, Ассира? Мне показалось, что тебе стало плохо, – ответил он.

Я удивилась, что он заметил, как я ушла с праздника. Я даже не видела его в общей толпе.

– Спасибо, Мир, со мной уже всё хорошо. Просто я с детства не люблю большие скопления людей, да и отвыкла уже от сильного шума, – я немного помолчала, потом добавила, – не волнуйся, иди… Девушки в хороводе, наверное, уже заждались тебя.

Он смотрел на меня, как тогда в лесу, когда я рисовала его, – преданно, заботливо, с едва уловимой тоской. Совсем юный мальчишка, но такой добрый, заботливый, сильный и мужественный. Ему всего девятнадцать. Через год его невеста достигнет возраста совершеннолетия и их поженят на этой же Красной горке. Всё это мне рассказала Марьяна.

И тут совершенно неожиданно Добромир наклонился ко мне и поцеловал в губы. У меня перехватило дыхание, в груди вспыхнуло что-то горячее, пламенное.

Поцелуй был неловким и несмелым. Но я, вместо того, чтобы оттолкнуть от себя Добромира, снова нежно приникла к его губам.

Потом я отстранилась от него, и мы ещё долго молча сидели рядом, сохраняя тепло объятий и не зная, что сказать друг другу и стоит ли вообще что-либо говорить.

Вдруг поблизости хрустнула надломленная ветка. Я вздрогнула, оттолкнула от себя Добромира и прошептала, чтобы он уходил. Мы быстро разошлись в разные стороны, так и не поняв до конца, что же между нами произошло.

Марьяна в тот день стала женой молодого парня Яромира с чёрными усами и озорными зелёными глазами. Яромир был вне себя от счастья и гордости. Он то и дело брал молодую жену за руку, кружил её в танце. На них было приятно смотреть.

Глядя сбоку на суровое лицо своего мужа, я тайком глотала слёзы. За весь праздник Ярослав не сказал мне ни слова, лишь пару раз взглянул на меня отчужденным взглядом. Что же ждет меня в его доме сегодня? А завтра? Не хотелось думать.

* * *

После окончания праздника, Ярослав привёл меня в свой дом и показал, где расположена моя спальня, а сам ушёл. Я сняла с себя свадебный наряд – красный сарафан с вышитыми птицами на подоле. Дрожащими от волнения руками надела на себя чистую льняную сорочку, расплела волосы.

Глядя на себя в зеркало, я покраснела, вспомнив, как днём целовалась с Добромиром. Не знаю, что на меня нашло. Я ещё раз поправила кровать, стараясь не думать о том, что я натворила со своей жизнью и что назад пути нет.

По рассказам Марьяны, Ярослав был отчаянный. «Буйная голова» – так звали его в Общине. Он был вспыльчив, своенравен, горд и силён.

– С чего вы решили, что он захочет жениться на мне? – спрашивала я после того, как дала Всемире понять, что согласна на тот путь, который предопределили мне духи.

– У него, как и у тебя, нет другого выбора, Ассира. Вас выбрали друг для друга духи. Вместе вы будете жить и править Общиной. Вместе родите наследника, который займёт потом место Старейшины. Не переживай, всё будет так, как должно быть. Ты привыкнешь, – отвечала Всемира.

– Ты ведь видела, как он смотрит на меня. Такое ощущение, что он уже сейчас ненавидит меня.

– Не придумывай. Ты просто переживаешь, вот и лезут в голову ненужные мысли. Сходи поутру на капище, помолись Макоши. Она великая богиня, она поможет тебе, направит на нужный путь, избавит от тяжелых дум.

С тех пор я каждое утро ходила на капище, смотрела на деревянное изваяние, похожее на женщину, но разговаривала больше сама с собой…

И вот я сидела на краю кровати в льняной сорочке и ждала, что же будет дальше. Ярослав зашёл в спальню, хлопнув деревянной дверью. Он посмотрел на меня и стал молча раздеваться. Я затушила лучину около своей постели и забралась под одеяло, натянув его подбородка. Щёки мои пылали. Мне было неуютно до такой степени, что к горлу подкатывала тошнота.

Ярослав лёг рядом со мной и отвернулся. Комнату заполнила тягучая тишина. Я боялась вздохнуть, но душу мою заполнило облегчение от того, что он не прикасается ко мне. И тут он, по-видимому, передумал, повернулся ко мне и сорвал с меня сорочку, которая треснула по швам…

Когда всё закончилось, я подумала, вытирая слёзы крепко сжатыми кулаками, что то, что со мной происходит – это злая шутка. Но огненное колесо прокатилось накануне для меня. Я сама так захотела. Назад пути нет.

* * *

Каждый день стал для меня мукой. Днём я что-то делала по хозяйству вместе с помощницей Дарьей. А ночью страдала, разделяя ложе с нелюбимым мужчиной. Всемира повторяла, что я привыкну, но к такому, по-моему, невозможно привыкнуть.

Снег совсем сошёл, у Ярослава было много работы, и днём я его почти не видела. Переделав все дела по хозяйству и огороду, я уходила в лес и там наслаждалась единением с природой, изучала новые места, гуляя всё дальше и дальше, не слушая предостережений Дарьи.

Я не знала, как общалась с природой моя покойная мама Всемила, о которой столько всего рассказывала мне тётя, но мне казалось, что мать-природа понимает и меня. Меня завораживала красота здешних мест, от самой земли исходило ощущение силы и тепла.

Я часто снимала с головы платок, распускала волосы и ложилась на землю. Смотрела сквозь траву в небо на плывущие белые облака. В траве летали насекомые, жужжали шмели, пищала мошкара. Лес жил, и посреди деревьев, рек, озер, холмов и гор я тоже чувствовала себя живой.

Перед тем, как идти домой, я снова заплетала волосы в тугую косу. Ярослав не разрешал ходить с распущенными волосами и с непокрытой головой. Как-то он увидел меня без платка и влепил пощёчину. Я еле сдержалась, чтобы не залепить ему пощёчину в ответ. Но Дарья одёрнула меня и сказала шёпотом, что я сама виновата в этом.

Иногда я приходила к Всемире. Но я не рассказывала ей о том, как идёт моя семейная жизнь. Мне было стыдно рассказывать ей о том, что с каждым днём я всё больше и больше ненавижу ту жизнь, на которую добровольно обрекла себя.

Всемира знала о том, какой Ярослав на самом деле. Получается, она изначально понимала, на какую участь обрекает меня. Тем не менее ей было меня ничуть не жаль. Она ни разу не спросила, откуда синяки на моих руках, словно бы и не замечала их вовсе.

Только Марьяна жалела меня всей душой. Их союз с Яромиром был счастливым. Марьяна уже ждала ребёнка и сияла от счастья, словно начищенный до блеска самовар. Я радовалась тому, что моя единственная подруга нашла своё счастье и в глубине души завидовала ей.

* * *

– Тебе надо понести от него, – как-то сказала мне Дарья, – тогда он отстанет от тебя. Беременных мужья не трогают. Продолжение рода – это священный женский долг перед Общиной.

Время шло, но ничего не менялось. Дарья вечером, проверив скотину, уходила к себе в каморку на первом этаже, я же на ватных ногах поднималась в свою спальню, где с тяжёлым сердцем ждала Ярослава.

Мне не у кого было попросить помощи, потому что Ярослав сейчас был в Общине вторым по важности после богов и духов – он был старейшиной, и перечить ему запрещалось.

В нашем доме царили не любовь и мир, а мрак и ненависть друг к другу. Это угнетало и меня, и его самого. Но этот союз был определён духами, как говорили все вокруг, в том числе и Всемира. У него тоже не было выбора.

Дарья косо смотрела на меня по утрам. Она ревновала меня к Ярославу. Но к середине дня обычно настроение её менялось, и она начинала болтать без умолку. Мне казалось, что она бы стала Ярославу хорошей женой: полная, цветущая блондинка.

Дарья научила меня готовить, стирать, правильно штопать бельё. Она была добра ко мне, интересовалась моей прошлой жизнью, и я понемногу рассказывала ей про себя и про свою прежнюю жизнь, в которую уже и сама не верила.

Однажды Дарья ставила тесто на пироги и напевала себе под нос грустную песню о любви. У неё был красивый высокий голос. Песня была о безответной любви, и я спросила у неё:

– Ты же любишь его?

– Кого?

– Ярослава.

Дарья залилась румянцем, отвернулась к окну и стала усердно мять руками тесто.

– Марьяна мне рассказывала твою историю. Он спас тебя. И в твоем взгляде я вижу не только благодарность. Ты любишь его, Дарья.

– Зато ты не любишь! Ни капли! По глазам твоим вижу…

Дарья взглянула на меня – смело, в упор. Но потом её взгляд потух, и тут я увидела слезинку, покатившуюся по щеке и капнувшую прямо в тесто. Я подошла к ней сзади и обняла её полную фигуру. Я не знала, что ей сказать, как утешить, но я прекрасно понимала её чувства.

* * *

Добромира я больше не видела, но он часто снился мне по ночам. Иногда я осмеливалась спросить о нём у Всемиры, но она сухо отвечала, что у Добромира всё в порядке, всё так, как должно быть.

Как-то, заварив нам травяной чай, Всемира сказала:

– Как же ты любишь всё усложнять, Ассира! В Общине нужно жить просто – так, как указывают духи… Пойми, Добромир, этот молодой парень, не для тебя. И ты не для него. Поэтому не изводи себя, не думай о нём. Не поддавайся обманным чувствам. Лучше присмотрись хорошенько к мужу…

«Куда уж ещё лучше присматриваться!» – подумала я и тяжело вздохнула.

– Скоро твоя жизнь изменится, я это чувствую. Ты уже готова, пора бы важному случиться… А пока живи и принимай всё с благодарностью, – после этих слов тётя подошла ко мне и обняла меня за плечи, – живи просто…

* * *

В один день я не могла встать с постели: кружилась голова, и к горлу подступала тошнота. Предсказание Всемиры сбылось, я ждала ребёнка, долгожданного наследника.

Об этом событии объявили всей Общине. Я стояла на деревянном помосте рядом с Ярославом, бледная и измученная. Его же лицо сияло от гордости.

Внезапно я увидела, что от толпы отделился мужской силуэт и стремительным шагом направился прочь. Это был Добромир. Добромир, который, видимо, так же, как и я, не мог принять тот путь, который избрали для него духи…

* * *

С наступлением беременности, жизнь моя, как ни странно, изменилась в лучшую сторону. Ярослав наконец оставил меня в покое. Он вообще перестал подниматься наверх в мою спальню. При этом отношение его ко мне стало другим: уважительным, порой даже ласковым. Его холодный взгляд потеплел.

Сейчас Ярослав говорил со мной, часто спрашивал, как я себя чувствую, не нужно ли мне чего. Он стал приносить мне подарки: то новый просторный сарафан, то платок, а один раз накинул мне на плечи тёплый полушубок из овчины. Я не знала, как реагировать на его внимание, и скромно благодарила.

Шли дни, и сердце моё как будто успокоилось, из него ушло волнение и беспокойство. Я перестала думать о Добромире и сосредоточилась на ребёнке, которого ждала и которого уже любила всей душой.

Как-то я сказала Всемире, что наконец приняла тот путь, который предопределили мне духи и что теперь я готова идти по нему, никуда не сворачивая.

Внимательный взгляд Всемиры задержался на мне дольше обычного, но потом она крепко обняла меня и ответила:

– Надеюсь, всё так, как ты говоришь, Ассира…

Тогда я действительно была убеждена, что у нас с Ярославом отныне всё наладится, а с рождением ребёнка в нашу семью придут мир, понимание и, возможно, любовь. Всё будет так, как указали духи.

Но, как выяснилось, даже всемогущие языческие духи могут ошибаться…

Глава 3

Наследник

Я тихо пела, придумывая на ходу и слова, и мелодию. Нежно и трепетно прижимала обе ладони к животу, ощущая, как внутри меня растёт новая жизнь, она дарит тепло, наполняет всё внутри светом и любовью.

Никогда раньше я не чувствовала себя такой спокойной, наполненной и счастливой. Жизнь, которая зародилась и росла внутри меня, открывала во мне такие силы, о которых я раньше и не догадывалась.

…Любовь моя путь осветит,

По которому ты пойдёшь.

Сыночек, свет мой небесный,

Я жду, когда в мир ты придёшь.

Подрастай, в руках моих сила,

Что излечит любую боль.

Скоро-скоро тот день настанет,

Когда встретимся мы с тобой…

* * *

С наступлением беременности всё изменилось, но сильнее всего изменилась я сама. Теперь, приходя в лес, я слышала голоса деревьев, разговаривала с птицами, и они как будто понимали меня. То, что было во мне от моей матери Всемилы, наконец, начало прорастать сквозь толщу холодного, ненужного мусора, навязанного когда-то городом. Сейчас внутри меня бились два горячих и живых сердца: сердце малыша и моё собственное, и это было похоже на чудо.

Все ждали этого ребёнка – наследника Общины, сына Старейшины. Я же просто ждала появления на свет тёплого, мягкого, живого младенца, который сможет согреть мою израненную и одинокую душу. Только сейчас я поняла, как мне самой нужен этот ребёнок, как сильно я уже люблю его…

Ярослав переменился по отношению ко мне, но я по-прежнему старалась не попадаться ему на глаза. Днём его не было дома и мы с Дарьей занимались домашними делами вместе. Вечера я проводила в своей комнате: шила и вязала одежду для своего малыша.

Лето подходило к концу, ночи уже были тёмные, холодные, но я всё равно открывала окна и смотрела перед сном на луну и звёзды, вдыхая полной грудью ночную свежесть. Только с луной я могла поговорить по душам, излить ей всю ту нежность, которая наполняла меня до краев.

Однажды ночью, потушив свечу и открыв ставни, я присела на деревянный подоконник, подняла голову вверх и стала смотреть, как беспрерывно мигают и падают в ночи звёзды – одна за другой. Их словно проглатывает ненасытная тьма. Я подумала, что люди похожи на звёзды: сияют то ярко, то тускло, а в один трагичный и короткий миг их свет прерывается, и они бесследно исчезают в темноте. Тьма точно так же проглатывает их.

Вдруг возле дома послышались какие-то шорохи. Я замерла и прислушалась. Массивная входная дверь распахнулась, и во двор выбежали две тёмные фигуры. Я не видела в темноте лиц, но по голосам определила, что это Дарья и Ярослав.

– Не ходи ко мне больше, Ярослав! Не мучай меня! Я тоже живой человек и хочу получить свою крупицу счастья. Мне и так нелегко пришлось в жизни, тебе ли этого не знать! – Дарья говорила шёпотом, но ночь хорошо передаёт звуки, я слышала каждое слово, произнесённое сквозь слёзы.

– Глупая, как же ты не понимаешь, что эта чужая городская девка мне не нужна! – голос Ярослава был наполнен какой-то звериной тоской, которой я никогда раньше не слышала.

Внутри у меня всё похолодело от его слов. Они говорили обо мне.

– Не нужна, говоришь? Ты же её задарил подарками! Она у тебя как гордая гусыня по Общине ходит: каждый день новый платок на голову повязывает… Обо мне-то ты только ночью вспоминаешь!

– Дура! Замолчи! Мне нужен от неё лишь наследник, и ты знаешь об этом… Подожди немного, Даша. Ребёнок родится, и ты больше не увидишь здесь этой девки. Только ты останешься в моем доме… А теперь пойдем, пожалуйста, не томи меня, – Ярослав подошёл к Дарье, и две тёмные фигуры слились в долгом поцелуе.

Я соскользнула с подоконника на пол и приложила ладони к пылающим щекам. Я подозревала, что Ярослав любит эту женщину, но не знала, что сейчас между ними что-то есть. Как же это мерзко!

Что имел в виду Ярослав, когда сказал, что после рождения ребёнка я исчезну? Что он намерен со мной сделать? Убить? Меня стал бить озноб, я тихо закрыла окно и легла в кровать, хотя знала, что до утра уснуть уже не получится…

* * *

Еле дождавшись рассвета, я умылась и сказала Дарье, что плохо себя чувствую. Я не могла сейчас спуститься и смотреть на них обоих, как ни в чём не бывало. Мне нужно было успокоиться.

Дождавшись того момента, когда Ярослав ушёл из дома, я надела поверх платья вязаный свитер, повязала на голову белый платок и сказала Дарье, что иду к Всемире за травами от тошноты. Дарья странно посмотрела на меня, но ничего не ответила. Выдавив из себя подобие улыбки на прощание, я вышла из дома.

Всемира работала на огороде: снимала зелёные помидоры с кустов и раскладывала их в деревянные ящики. Увидев меня, она радостно улыбнулась, отряхнула руки и раскрыла объятия. Я с облегчением положила голову ей на плечо и только после этого позволила себе расплакаться.

– Не плачь, дитя моё, – сказала Всемира и приложила ладонь к моему животу, – дай я послушаю, как сердце младенца бьётся в твоей утробе. Мне становится тепло от этого звука. Этот ребёнок послан нам всемогущими богами. Он принесёт всем нам счастье, я чувствую это…

– Всемира, мне нужно срочно поговорить с тобой. Пройдём скорее в дом.

Тётя внимательно посмотрела на меня и без единого вопроса пошла по направлению к дому. Я пошла за ней.

Дома она налила мне чай с травами и шиповником, а я рассказала ей всё, что слышала ночью. А потом уронила голову на руки, и сквозь слёзы, взахлёб, рассказала ей о том, как мне жилось до беременности в доме Ярослава.

Всемира выслушала меня, но, к моему удивлению, осталась абсолютно спокойна. Лицо её не выражало ни одной эмоции. Казалось, она меня не понимала, и уж тем более, не жалела. Она погладила меня по голове, как маленькую девочку, а потом ласково сказала:

– Ты должна успокоиться. Твои слёзы – это боль для ребёнка в утробе, – Всемира вытерла платком моё заплаканное лицо. – Вот что я думаю, Ассира. Ты всё не так поняла. Возможно, преувеличиваешь слова Ярослава от обилия собственных эмоций.

– Что? Преувеличиваю? – я задохнулась от возмущения. – Я своими ушами слышала ночью, как Ярослав говорил Дарье о том, что хочет избавиться от меня после рождения ребёнка. Они любовники, Всемира! Он обещал Дарье, что меня скоро не будет в доме, может быть, он хочет меня убить, а ты говоришь, что я преувеличиваю? Что с тобой, Всемира? Ты глухая, что ли?

– Ты слишком остро воспринимаешь все слова, обращённые к тебе. Всё будет хорошо, послушай меня, Пророчицу. Ничего плохого с тобой не случится, иначе я бы давно это почувствовала, – Всемира помолчала и продолжила, посмотрев мне прямо в глаза. – А насчёт ваших отношений – у нас все так живут. И никто не жалуется. Ты привыкнешь к тому, что мужчина главный и ему нужно во всём подчиняться. Так уж тут заведено, Ассира.

– То есть я должна молча терпеть унижения и измены? Это ты хочешь сказать?

– Да, дитя моё. Ярослав слегка вспыльчив, но при этом он мудрый и справедливый мужчина. И, к тому же, по нашим законам, ему можно делить постель со многими женщинами, Ассира, ведь он Старейшина.

– Почему же раньше, до свадьбы, мне никто ничего не говорил об этом? Даже Марьяна, которая была мне как сестра, и та молчала! Почему, тётя?

Всемира гладила меня по спине, в надежде, что я успокоюсь. Но я всё больше впадала в отчаяние. Мне казалось, что я ещё могу исправить эту нелепую ошибку – нужно лишь уйти из Общины, уехать обратно в город, сбежать из этого общего помешательства на языческих богах и их законах…

– Дай мне уйти, Всемира! Дай мне исчезнуть из Общины. Помоги! – мой страстный шепот смешивался со всхлипами, лицо было мокрым от слёз, но мне казалось, что это мой последний шанс вернуться к обычной жизни. – Помоги мне, Всемира! Умоляю тебя! Я хочу уйти.

Я кричала, рыдала, захлёбывалась своими слезами и колотила руками по столу. Может быть, бессонная ночь на меня так подействовала, а может быть, вся боль, которую я копила и силой держала в себе, вырвалась наружу.

Я ревела в голос от ужаса, страха, ненависти, непонимания и не могла остановиться. Всемира тем временем приготовила какие-то травы на очаге, прошептала над отваром молитву, подошла ко мне и поднесла глиняную чашку с отваром к моим губам.

Испугавшись, что она хочет меня чем-то опоить, я оттолкнула от себя её руку, чашка упала на пол и разбилась. Всемира вскрикнула от неожиданности, а я выбежала из дома, хлопнув дверью.

Отдышалась я только на капище. Оглядев деревянные изваяния, я услышала позади себя голоса. Боясь оглянуться, я побежала дальше в лес.

Казалось, что сейчас меня догонят и вернут к Ярославу. Силой приведут и запрут навеки в этой узкой тёмной спальне. И этот кошмар будет продолжаться бесконечно.

Я бежала и бежала, куда глаза глядят. Теперь я умела общаться с лесом и могла попросить у него помощи. Но, как я ни пыталась услышать голоса леса или птиц, сегодня ничего не получалось. Лес словно замер в безмолвии – не было слышно ни единого звука, ни единого шелеста листьев. Неужели даже духи леса отвернулись от меня?

Тогда я побежала вперёд, решив, что когда-нибудь лес всё равно закончится и я выйду к людям. Сначала бежала, потом шла шагом, а потом ползла на коленях, впиваясь от злости ногтями в землю. Когда сил совсем не осталось, я легла на землю, уткнулась лицом в мягкий мох и замерла.

* * *

Наверное, я умерла. По крайней мере, сначала мне так показалось. Я лежала с закрытыми глазами, подо мной был мягкий ковер из мха. Кто-то ласково гладил мои волосы и напевал незнакомый славянский мотив.

Мотив был грустный, а голос был мужской и очень приятный. Мне не хотелось открывать глаза, но, видимо, ресницы мои задрожали, и мужчина понял, что я его слышу.

– Ну и куда же ты так торопилась?

– Просто бежала, – прошептала я, не открывая глаз.

– От кого, если не секрет? Я не видел погони за тобой. От кого ты бежала?

– От себя самой…

Я открыла глаза и пристально посмотрела на Добромира. У него были мягкие руки и добрые глаза. Он улыбнулся мне широкой улыбкой, обнажив ровные белые зубы. И только сейчас я смогла себе признаться в том, что я по нему безумно скучала. Что это было: любовь или просто симпатия – я пока не поняла, но лишь в его присутствии я непроизвольно покрывалась мурашками. Они и сейчас предательски побежали по рукам и шее.

Казалось, мимо пролетали годы, а мы тем временем сидели на земле и смотрели друг на друга. И каждый видел то, что хотел видеть…

А потом я встала и резко оборвала эту невидимую глазу связь между нами, сказала холодным голосом:

– Уходи, Мир. Со мной всё будет хорошо. Я посижу тут немного, успокоюсь, а потом пойду домой.

Он тоже встал, взял моё лицо в тёплые, мягкие ладони и сказал:

– Ты не любишь Ярослава. Я по глазам твоим это вижу. Ты страдаешь, мучаешься. Ради чего, Ассира?

– Ты и вправду хочешь узнать об этом?

– Да, хочу. Расскажи, – он, как задиристый мальчишка, посмотрел на меня с вызовом, заставив меня улыбнуться.

Я рассказала ему о своей жизни, о том, как искала, но не могла найти счастья, о том, что запуталась настолько, что готова была покончить с собой. А потом пришла сюда, в Общину, где жила моя мать и где родилась я сама, и решила прожить ту жизнь, которую должна была прожить Всемила.

– Зачем? Чтобы убедиться, что это вовсе не путь к счастью, как тебе твердят все вокруг, и что Всемила была права, выбрав истинную любовь? – Добромир улыбнулся, и в улыбке его мелькнула холодная сталь.

– Моя мама умерла из-за этой любви! – закричала я.

– Но она умерла, познав счастье. Она сама выбрала смерть вместо жизни с нелюбимым человеком, подчиняться которому нужно было бы всю свою жизнь. А вот ты…

Я замолчала, по щекам потекли слёзы. Сколько слёз я сегодня выплакала? Неужели они могут литься бесконечно?

– Ассира, я готов уйти из Общины вместе с тобой. Куда скажешь, туда и пойдем, – вдруг сказал Добромир.

– Что? – я отодвинулась от него.

– Не делай вид, что не слышала, – Добромир взял меня за руку, – давай уйдем отсюда вместе. Сегодня же! Я хочу помочь тебе, Ассира. Тебе и твоему ребёнку.

– Но почему? – шепотом спросила я.

– Потому что люблю тебя. Ты заполнила всю мою душу с самой первой встречи. Все мысли мои – только о тебе, никого больше мне не надо. А сердце рвётся на куски от того, что ты принадлежишь другому и что ты с ним глубоко несчастна, – Добромир сделал паузу, словно подбирая слова, а потом быстро проговорил. – Давай сбежим вместе, Ассира.

Я по-прежнему молчала. Смотрела в его глаза, сияющие голубыми огнями, и не могла поверить в то, что он говорит. Мы были так близко друг от друга, что уже один этот факт по законам Общины можно было бы считать изменой.

Я представила на секунду, что бы было, если бы сейчас нас увидел Ярослав, и спина моя покрылась холодным потом. Отстранившись от Добромира, я сказала ему:

– Уходи, Добромир. Если нас здесь кто-нибудь увидит, то худо придётся и тебе, и мне.

– Нас здесь никто не увидит. Это лес покойников. Сюда так просто не ходят. Только чтобы рассыпать пепел умершего человека. Так что не переживай по этому поводу.

Тогда я прошептала ему:

– Вот почему тут так тихо… – я села и потянула Добромира сесть рядом с собой, – Тогда посиди со мной ещё немного здесь, пожалуйста. Я очень устала, Мир. Очень устала…

* * *

Из леса я возвращалась долго, ноги не шли по направлению к дому. Мы с Добромиром просидели вместе, плечом к плечу, ещё около часа. Он пытался шутить, рассказывал мне забавные истории с охоты, я сначала грустно улыбалась, но потом не выдержала и захохотала так громко, что, казалось, мой смех был слышен даже в Общине.

А потом я опомнилась, встала с земли, отряхнула платье и свитер от хвои, поправила растрёпанные волосы. Всё это время он не отрываясь смотрел на меня.

– Ну мучай меня, Ассира. Если ты не уйдешь со мной, то я уйду отсюда один. Не смогу жить рядом с тобой.

Я поцеловала его в последний раз – страстно и отчаянно. Как будто бы от этого прощального поцелуя зависела вся моя жизнь. Он обнял меня, и от ощущения его мужской силы закружилась голова.

– Я не такая, как моя мама. Она была сильной, а я слабая. К тому же я жду ребёнка от Ярослава, – голос мой предательски задрожал. – Прости меня, Мир. И прощай. Больше нам не стоит видеться. Я… Я не люблю тебя.

А потом я побежала не оборачиваясь в сторону Общины. Щёки пылали, сердце бешено колотилось в груди, а душу переполняли противоречивые чувства. Всемира даже не стала слушать меня, а этот мальчишка, даже не представляя всех ужасов моей жизни, понял, что я страдаю.

Только что я была в одном шаге от того, чтобы сбежать от ненавистного мне мужчины, покинуть Общину, затаиться на время в каком-нибудь селе, но я добровольно оттолкнула руку помощи, которую мне протянули.

Я не могла повесить на Добромира заботу обо мне и о чужом ребёнке, как бы сильно он меня не любил. Это было бы несправедливо по отношению к нему.

На выходе из леса я всё же обернулась, но никто не преследовал меня. Видимо, мои последние слова метко попали в цель.

Дома я почувствовала, что все беды и горести обрушились на меня разом. Я сказала Дарье, что мне не стало лучше и поднялась к себе в спальню, не ужиная. Позже ко мне зашёл Ярослав. У меня замерло сердце от страха.

– Где ты была весь день? – рявкнул он.

– У Всемиры.

– Не ври мне! Всемира сама приходила сюда, мы вместе искали тебя. Где ты была?

Он подошёл ко мне вплотную, схватил за волосы, намотав их на кулак. Я взвыла от боли, и сказала, едва сдерживая слёзы:

– На капище, а потом гуляла по лесу. Там меня не тошнит. Отпусти, Ярослав! Умоляю тебя!

– С кем гуляла? – завопил Ярослав. – Уж не с этим ли щенком Добромиром?

– Одна! – слёзы брызнули из моих глаз.

Ярослав склонился прямо к моему лицу. Я чувствовала его дыхание на своей коже, и внезапно мне стало так противно, что к горлу подкатила тошнота. Я зажала рот рукой.

– Без моего ведома ты больше не посмеешь сделать и шага. Поняла? – рявкнул он.

– Поняла, – прошептала я, сил бороться с ним у меня не было.

– Когда жена ведёт себя подобным образом, её надо строго наказывать! Я ещё слишком добр к тебе, Ассира!

Он толкнул меня на кровать и вышел из спальни, хлопнув дверью изо всей силы.

«Добр! – горько усмехнулась я. – Ты и доброта – это понятия несовместимые!»

* * *

Ночью мне стало плохо, я чувствовала, что и вправду больна, но спускаться вниз за помощью не хотела. Меня бил озноб, было тяжело дышать, горло разрывалось от боли.

А потом я забылась тяжёлым сном, в котором убегала от Ярослава, а он гнался за мной не отставая, с кинжалом в руках. Я бежала из последних сил, заранее зная, что мне всё равно не спастись…

Я пролежала в горячке несколько дней. Приходя в себя, я видела Всемиру, сидящую возле моей кровати. Мне не хватало воздуха, и я умоляла её открыть окно.

Когда болезнь начала отступать и мне стало немного лучше, я холодно сказала ей, чтобы она шла домой, что я не хочу её здесь видеть.

– Ты чуть не погибла, дитя мое, я не могу оставить тебя, – спокойно возразила она.

– Мне всё равно осталось жить только до февраля. И ты прекрасно это знаешь, Всемира. Теперь мне кажется, что ты с Ярославом заодно.

Тётя укоризненно посмотрела на меня, покачала головой, но ничего не ответила.

В это время в спальню зашёл Ярослав. Он услышал мои последние слова, и лицо его окаменело от изумления. Всемира попыталась переменить тему, но я внезапно выкрикнула, заглушая её голос:

– Не ожидал, что глупая городская девка посмеет подать голос? Катись к своим духам и богам, неотёсанное животное! Меня тошнит от тебя!

Всемира соскочила со своего места, схватила меня за плечи, желая остановить поток оскорблений, вырывающихся из меня, но я кричала хриплым голосом, как сумасшедшая:

– Ну же, иди, придуши меня, ты же не человек, ты животное! Уж лучше и вправду умереть, чем жить с тобой и спать в одной постели, – я плюнула в сторону Ярослава и уставилась в его красное от ярости лицо.

Слова могут бить, как удары, ранить, словно стрелы. Я долго копила этот гнев внутри себя, но сейчас он выплеснулся наружу, и мне стало легко, не пугало даже то, что теперь меня непременно ждёт физическая расправа.

Нет, я не слабая. Я совсем не слабая. Глупая – возможно. Наивная – да. Но не слабая. Я не собиралась больше терпеть неподобающее отношение к себе, даже в Общине, даже от Старейшины, которому, судя по всему, можно всё.

Наверное, разговор с Добромиром и перенесённая болезнь помогли мне в одну секунду понять, что терпеть и ждать в моём случае – бесполезно. Всемира быстро-быстро заговорила, почувствовав, что сейчас случится что-то страшное.

– Послушай, она до сих пор бредит! Горячка, видно, ещё не прошла! Не слушай её, Ярослав, уходи, пожалуйста, я всё улажу, я успокою её!

Но он оттолкнул Всемиру так, что она отлетела к стене, а потом медленно подошёл ко мне, снова схватил за волосы, вытащил из кровати, схватил за горло, и прошипел:

– Что ты сказала, Ассира? А ну-ка повтори…

Я чувствовала, что сейчас потеряю сознание от волнения и слабости, но не от страха. Страха не было. Пусть убивает меня! Сжав кулаки, я плюнула ему в лицо и прохрипела:

– Я ненавижу тебя! Ненавижу! Я проклинаю тот день, когда стала твоей женой.

Перед глазами как будто вспыхнули тысячи молний, и только спустя доли секунды меня пронзила боль от удара. Ярослав ударил меня по лицу. Я упала и, лежа на полу, не в силах поднять головы, вдруг услышала голос Добромира, звуки борьбы, глухие удары, крик Всемиры и отчаянный визг Дарьи. А потом сознание покинуло меня…

* * *

Всю осень я жила у Всемиры. После случившегося, мне запрещено было ходить куда-либо, Всемира не отпускала меня даже на капище. После той страшной ссоры в доме Ярослава я чудом осталась жива, так мне сказала тётя. Ярослав бы убил меня, никого бы не послушал, ослеплённый своей яростью. Но, на моё счастье, в дом ворвался Добромир. Что его туда привело именно тогда, когда мне нужна была помощь? Какие силы привели его мне на помощь? Непонятно.

Мой Добромир… Он снова стал моим спасителем. Только в него я сейчас верила, а не в каких-то бестелесных духов и богов, которые, кажется, способны только вредить мне.

Но как я не выпытывала у Всемиры, где сейчас Добромир, жив ли, всё ли с ним хорошо, она ничего мне не говорила. На вопрос о том, что будет со мной после рождения ребёнка, Всемира также не отвечала.

– Духи разгневаны на тебя, Ассира, – как-то сказала она шепотом, – много раз я пыталась узнать у них твою дальнейшую судьбу, но я не вижу её… Духи молчат. Ты зря пошла против их воли, это всегда приводит к беде…

– Я уже давно в беде, с тех пор, как пришла сюда. Помоги мне уйти, тётя. Ты можешь, я знаю. Эти ваши духи не выпускают меня, водят по лесу кругами, но ты можешь сделать так, чтобы они меня не заметили. Помоги мне… – умоляла я, но Всемира лишь качала головой.

– Один раз я уже навредила таким образом твоей матери. С тобой я так поступить не могу. Здесь твоё место. Здесь твой дом. Я буду молиться Макоши, чтобы она помогла все исправить. И ты молись, Ассира… Проси духов навести тебя на истинный путь.

* * *

Я долго восстанавливалась после болезни и пережитого потрясения: лежала в кровати и пила куриный бульон. Есть я ничего не могла, потому что меня постоянно тошнило.

К тому же у меня началась какая-то странная апатия. Я предполагала, что Всемира тайно опаивает меня своими зельями, чтобы я не сбежала. Я лежала целыми днями, как бревно, а в голове не было ни одной мысли. Иногда я думала о Добромире, но спрашивать про него у Всемиры не было толку, она ничего мне не говорила.

Когда Всемира разрешила мне вставать с постели, я, первым делом, вышла на улицу. Шёл мелкий дождь, листья на деревьях были блеклыми, грязно-коричневыми. Ветер трепал мой платок.

Ребёнок уже шевелился в утробе. Мне вдруг стало страшно от того, что я не ощущаю ничего: внутри меня как будто не было больше никаких чувств ни к ребёнку, ни к чему бы то ни было. Только безразличие.

Я смотрела по сторонам пустыми глазами, пытаясь понять, что я делаю в этом странном месте, как меня угораздило стать пленницей там, где я хотела найти свободу.

Всемира заботилась обо мне, но она как будто не замечала моих душевных мук. Или не хотела замечать?

– Ты должна покориться, Ассира. Скоро ты поправишься, и тебе предстоит вернуться к Ярославу.

– Я не вернусь к Ярославу, – холодно ответила я.

Всемира подошла ко мне и погладила по голове:

– Ты такая же, как твоя мать. Только я не дам тебе загубить свою жизнь, как сделала это она.

Я отвернулась от неё, с горечью подумав, что она уже давно её загубила…

* * *

Шли дни, мой живот полнел, округлялся. Я полностью оправилась после болезни, лицо налилось румянцем, глаза заблестели. Пришло время возвращаться назад.

В доме Ярослава, в своей маленькой спальне, я стала постепенно приходить в себя: ко мне возвращались привычные эмоции, чувства, восстанавливалась адекватная реакция на происходящее вокруг. Видимо, всё же Всемира поила меня какими-то зельями, от которых я превращалась в бесчувственную куклу. Хотя она отрицала это.

Главным переживанием для меня сейчас стал Добромир. Куда он ушёл из Общины? Где он? Вопросы мучили, не давали спокойно спать.

Ярослав разрешил мне ходить на капище, чтобы молиться Макоши. К моему удивлению, его уговорила Дарья:

– Она женщина, ей необходимо молиться. Пусть ходит вместе со мной, я пригляжу. От меня со своим животом она точно не сбежит.

Так мы каждое утро стали ходить на капище. Встречные мужчины и женщины пристально смотрели на меня: кто с пониманием, кто с осуждением. Слухи по Общине разносились быстро, и все всегда знали подробности чужой семейной жизни.

Я была уверена, что все знают и о том, что между Ярославом и Дарьей есть любовная связь, ведь даже Марьяна покраснела, когда я впервые спросила её об этом.

Я ни на кого не обращала внимания, ходила, гордо подняв голову, давая понять всем в округе, что меня не волнуют их сплетни и домыслы. Пусть довольствуются чужим стыдом, а я головы не опущу.

Погода стояла сырая, холодная. По утрам грязь замерзала, а днём снова превращалась в сплошное месиво.

– Скоро ли снег всё покроет? Долго нынче испытывает нас Авсень, – жаловалась Дарья.

Я тоже ждала снега. Как будто бы белый покров мог укрыть не только грязь, но и мою чёрную тоску.

Дойдя до капища, мы клали дары к деревянным изваяниям, а потом Дарья уходила молиться богине Весте, дочерью которой себя считала, а я подходила к Макоши, но не молилась, а лишь смотрела в пустые глазницы деревянной богини и задавала один и тот же вопрос: «Где же мой Добромир?»

Я смотрела на лес вокруг, на голые поля, простирающиеся в стороне от капища, и на глаза наворачивались слёзы от того, что я всё-таки стала причиной его бед. Может быть, Ярослав убил его?

Мы возвращались назад тем же путем. Дарья принималась хозяйствовать по дому, а я слонялась по двору, проверяла скот, заходила в конюшню и гладила мягкие, теплые бока лошадей.

Так проходил день за днём. Жизнь в Общине уже не казалась мне такой прекрасной и свободной от городских предрассудков. О какой свободе может быть речь, если я стала пленницей собственного мужа-деспота?

Сейчас я думала о том, что лучше вечно искать смысл и счастье, вечно быть одинокой, чем находиться среди людей, но не иметь возможности выйти из своей клетки.

В одно утро по дороге на капище я спросила у Дарьи:

– Когда я рожу ребёнка, что он со мной сделает, скажи?

Дарья сперва опешила, но быстро сообразила, что ответить. Голос её звучал ровно и спокойно.

– Успокойся, Ассира, ничего он с тобой не сделает. Ты его жена и будешь жить с ним до глубокой старости. Родишь первого, забеременеешь вторым. Вот и всё. Так все здесь живут. А ты – одна из нас, прими это. А насчёт меня – не переживай. Я своё место знаю. С тех пор, как ты заболела, у нас с ним ничего больше не было. Я просто служанка. Да и стара я уже для любовных страстей, правильно Всемира говорит… Но он всё равно будет делить постель с другими – не со мной, так с другой девушкой. Все Старейшины так живут.

– А если я не хочу больше рожать детей?

– Об этом тебя никто не спросит. Ты женщина. Всем в Общине заправляют мужчины, а главный из них – твой муж. Его слово и желание – закон.

Я замолчала, подняла лицо к небу, затянутому беспросветными серыми тучами.

– Где же вы ищете счастье? – голос мой был полон отчаяния.

– А что это такое – счастье? Ты сама-то его видела? Трогала руками? Или, может, пробовала на вкус?

Дарья помолчала, замедлила шаг, а потом совсем остановилась.

– Мы не ищем счастья, Ассира. Мы радуемся, печалимся, молимся, работаем, создаём семьи, воспитываем детей, празднуем наши праздники. Просто живём каждый день. Может быть, это и есть счастье?

Я промолчала. В словах Дарьи сейчас прозвучала истина, но меня она не устраивала. Она не произнесла то заветное слово, которое наполняло жизнью остальные слова. Любовь. Без неё все теряло смысл…

* * *

В один из декабрьских дней Всемира собралась в лес. Перед этим она заглянула проведать меня, и я, мучаясь от скуки, напросилась идти вместе с ней. Ярослав разрешил. Мы шли быстро, я поддерживала руками живот, и всё равно не успевала за Всемирой.

– Куда ты так спешишь? – окликнула я Всемиру, остановившись, чтобы перевести дух.

– Лес меня тянет. Кто-то ждёт там, или духи леса что-то хотят сказать, – Всемира указала рукой вверх.

Я взглянула в ту сторону и увидела, что вдали серое небо вспыхивает время от времени разноцветными искрами. Это было похоже на зарницу.

– Я вижу… – шепотом сказала я.

– Конечно, видишь, ты же дочь Всемилы, – Всемира улыбнулась и, немного помолчав, добавила, – это духи леса, они зовут нас, указывая место. Идём, Ассира.

Мы шли долго. На улице было морозно, земля, прихваченная первыми заморозками, была твердой и холодной. Иногда Всемира прикасалась к ней ладонью и шептала что-то.

– Я говорю с матерью-землёй, чтобы она помогла нам и указала более короткий путь.

Когда деревья расступились, мы увидели лежащего на земле мужчину. Мне стало очень страшно. Взглянув на небо, я обнаружила, что загадочные всполохи стихли. Духи леса вели нас к нему.

Потянув мужчину на себя, мы вместе со Всемирой аккуратно перевернули его. И тут я в ужасе ахнула и закрыла рот ладонью: лицо мужчины было в крови. Рубаха и штаны были порваны в нескольких местах и забрызганы кровью. Под густой бородой не видно было губ. Я провела рукой, чтобы убрать длинные волосы с лица, и только тогда поняла, что это Добромир. Мой Добромир…

– Бог Громовержец, кто же с ним такое сотворил? – прошептала Всемира.

Я взяла с земли котомку, которую Всемира бросила рядом с собой, достала оттуда фляжку с водой. Приподняв голову Добромира, я смочила его губы водой, он застонал и начал жадно пить. Потом на секунду открыл глаза, взглянул на меня и проговорил с отчаянием:

– Прочь, Ассира. Уходи прочь.

Его слова больно кольнули меня. Он успел возненавидеть меня за всё то время, которое скитался по лесу. Неудивительно! Сердце сжалось, на глаза навернулись слёзы. Я до сих пор не понимала, какие чувства испытываю к Добромиру, но точно знала, что он стал очень дорог мне и, если с ним случится что-то плохое по моей вине, я себе этого не прощу.

– А ведь я предупреждала тебя, Добромир, говорила: не смотри на неё. Говорила не раз, что она беду тебе принесет, – ворчала Всемира, осматривая и ощупывая больные места, наклоняясь над ним низко, слушая дыхание.

Было видно, что она волновалась не меньше, чем я: лицо её побледнело, а руки едва заметно дрожали.

– Один раз духи уже вернули тебя к жизни, так нет же, ты испытываешь их терпение снова и снова. Несносный мальчишка! Говорила я тебе, что твоя любовь не угодна ни духам, ни Общине…

«Откуда она узнала про нас? Неужели Добромир ей всё рассказал?» – подумала я, но времени задавать вопросы не было, так как Добромир застонал от боли.

– Чем тебе помочь, Всемира? – спросила я.

– Сейчас мы подадим ему снадобье, чтобы унять его боль.

Всемира достала из своей котомки маленькие стеклянные пузырьки. Я в это время сняла с себя платок и накрыла им Добромира. Полив из фляги воды на конец подола, я осторожно обтёрла его распухшее от ран лицо.

Что с ним произошло в лесу? Кто так покалечил его? Сейчас он казался мне таким родным, таким дорогим моему сердцу, что из глаз непроизвольно покатились слёзы.

Всемира влила в рот Добромиру немного снадобья и сказала:

– Это должно снять боль. У него сломаны ребра, но внутри все цело. Не реви, он будет жить. Спасибо духам, мы вовремя его нашли. У него сильный покровитель, Белобог… – Всемира повернулась ко мне. – Будь здесь, с ним. Я побегу за помощью. Одним нам его отсюда не вынести.

Всемира сняла с себя фуфайку и накрыла ей Добромира, а сама побежала к поселению. Я проводила взглядом её удаляющуюся фигуру и присела рядом с Добромиром, положив его голову к себе на колени.

* * *

Я гладила спутанные, грязные волосы так же, как он гладил когда-то мои в Лесу Мёртвых. Ничего не происходило. Но при этом мне казалось, что именно сейчас возникает незримая крепкая связь между нами. Невидимые нити сплетают души и тела.

Этот мужчина меня искренне любит, и во мне в этот момент расцветало пышным цветом ответное чувство. Я нежно смотрела на его бледное лицо, мысленно убеждая себя, что с Добромиром всё будет хорошо. Всемира же сказала, что его защищает сам Белобог…

* * *

Прошло уже довольно много времени, Всемира уже должна была вернуться. Но пригорок, ведущий к поляне, был пуст. Я смотрела то на Добромира, то на небо. С одной стороны, мне хотелось, побыть с ним подольше. С другой – сердце замирало от страха за его жизнь. Кто знает, сколько он пролежал тут, прежде чем мы его нашли.

– Я люблю тебя, Добромир, – тихо сказала я.

Внезапно веки Добромира затрепетали, и он открыл глаза. Взгляд его остановился на моём лице. Откашлявшись, он хрипло произнёс те же самые слова, что говорил до этого:

– Уходи, Ассира. Прочь!

Я попыталась его успокоить, приложила палец к губам, другую руку прижала к его горячему лбу:

– Тише, Мир, успокойся. Я уйду, но сначала дождусь Всемиру. Тебе нужна помощь, она ушла за ней. У тебя сломаны рёбра, ты очень слаб, дай нам помочь тебе, не гони меня…

Он повернул голову и осмотрелся вокруг.

– Где мы?

– Мы в лесу, не очень далеко от Общины. Духи леса нам указали, где ты, – ответила я. – Но как же ты сам здесь оказался?

– Я шёл к тебе, Ассира. Тебе нужно срочно уходить из Общины. Слышишь? Тебе грозит большая опасность, – лицо Добромира покраснело от волнения, он стал задыхаться.

– Тише, тише, милый мой. Успокойся, – шептала я, склонившись к его лицу, не зная, что делать, чем ему помочь.

– Ты не понимаешь, глупая! Тебя хотят убить – принести в жертву Чернобогу…

Я замолчала, отпрянула от его лица.

– Откуда ты это знаешь, Добромир?

– Когда я ушёл из Общины, то не знал, в какую сторону держать путь и пошёл туда, где мы охотимся каждое лето. На том пути расположено несколько хижин-времянок. В одной из хижин я и устроился. Сначала жил как дикарь, но потом решил, что нужно что-то делать, иначе зимой замёрзну. Я утеплил хижину, сделал дверь, заготовил немного припасов. Думал: остыну немного, а потом вернусь к людям. Не в Общину, так в какую-нибудь деревню… – Добромир внимательно смотрел на меня, было видно, что слова давались ему с большим трудом. – Потихоньку я начал охотиться, а один раз зашёл в лес слишком далеко – в северную сторону. То, что я там увидел, заставило меня похолодеть от ужаса, Ассира. В Северном лесу, у подножия Медвежьей горы, выстроены жертвенник и алтарь. Они выстроены для тебя, Ассира.

Я побледнела от услышанных слов. Неужели, тот разговор, между Ярославом и Дарьей, который я случайно услышала, всё-таки был правдой?

– Мир, с чего ты взял, что эти сооружения построены для меня? Может быть, ты ошибся?

Добромир тяжело дышал, каждое слово приносило ему боль, но, несмотря на это, он продолжал рассказывать:

– Я следил за постройкой жертвенника день за днём. Превратился в тень, ходил туда и сюда несколько месяцев, скрывался от глаз, выслеживал… И вот что я тебе скажу: Ярослав лишь прислужник в этом деле. Истинный твой враг живёт в Северном лесу, и он жаждет твоей смерти ради своей вечной жизни.

– Кто же это? – спросила я, чувствуя, как всё моё тело буквально окоченело от тяжелого, холодного ужаса.

– Чёрный колдун Велимир. Ярослав лишь слепо подчиняется ему. Велимир пообещал щедро наградить его после совершения обряда.

Я не могла поверить в его слова. «Добромир, вероятно, не в себе, и всё это ему приснилось. Разве может такое быть на самом деле?» – думала я, пытаясь успокоить себя. Но страшные предчувствия уже прочно обосновались в моей душе, наполнив её ощущением беды.

– Там Ярослав и обитает целыми днями – в Северном лесу. Я вернулся, чтобы предупредить тебя, защитить. Велимир заметил меня на пути к Общине и хотел убить, но кто-то оберегает меня в этом лесу – какая-то неведомая сила отвела от меня тёмные чары колдуна, когда он послал в погоню за мной свору волков. Лес вокруг закрутило мощной воронкой, всё смешалось в сплошную круговерть: деревья, земля и воздух… Я ведь думал, что я умер. Как оказался здесь, на этой самой поляне – не помню.

Добромир замолчал, его распухшие веки сомкнулись от усталости. Меня переполняли одновременно страх и ненависть…

– Что же это за негодяй такой… Страшный человек!

– Велимир – это не человек, Ассира. Это чёрный ворон Северного леса. Из Общины иногда исчезают молодые девушки… Такое бывает раз в несколько лет. Они уходят в лес и не возвращаются больше. Всемира всегда говорила, что так угодно лесным духам, что девушки эти выбраны в невесты богам… Но оказывается, все эти девушки передаются старейшинами Велимиру. А он приносит их в жертву Чернобогу, чтобы тот даровал ему ещё несколько лет жизни, – Добромир сделал паузу, чтобы отдышаться. – Ассира, ты его следующая жертва… Велимир уверен, что после того, как он совершит древний тёмный обряд и принесет тебя в жертву, Чернобог дарует ему вечную жизнь.

– Почему? Что во мне такого особенного?

– В тебе течет кровь Всемилы, сильнейшей пророчицы.

Мне показалось, что грудь мою сдавило стальным кольцом – от страха я не могла даже вздохнуть. Казалось, передо мной простерлась бездонная пропасть, шаг вперед – и я упаду в неё, стремительно полечу в страшную пустоту.

Моё тело сковал смертельный ужас. Куда я попала? Что за дикий зверь собирается лишить меня жизни в этом глухом краю? Что внутри у человека, который способен убить другого человека? Что внутри у человека, который добровольно помогает ему? Что за жестокое безумие здесь творится?

Под маской строгих и справедливых правителей скрываются злые, беспощадные и коварные люди. Какая нужна жестокость и какое безразличие, чтобы отдавать ни в чём не повинных девушек на растерзание какому-то ненормальному колдуну? Кто дал этим людям право распоряжаться чужими жизнями?

– Всемира тоже с ними заодно? – спросила я и удивилась тому, как холодно прозвучал мой голос.

– Не знаю, – устало ответил Добромир.

Моя голова была готова разорваться от переполняющих её мыслей. Всемира… Вот змея! Это же она одурманила меня предсказаниями духов, это она толкнула меня, запутавшуюся, слабую, к Ярославу против моей воли – якобы, потому что так решили духи. Это она каждый раз не давала мне уйти из Общины, водя меня по лесу кругами!

Я не знала, что нам делать дальше. Чтобы бежать, нужно, чтобы Добромир встал на ноги.

– Пока молчи, Добромир. А ещё лучше – притворись, что ты ничего не помнишь. Когда ты встанешь на ноги, мы уйдём из Общины вместе.

– Тебе нельзя ждать. Как ты не понимаешь, Ассира! – он сильно сжал мою руку. – Чем дольше ждёшь, тем тяжелее будет потом исчезнуть. Скоро наступят морозы, леса утонут в глубоких снегах. Бежать будет некуда.

– Мы побежим вместе. Это моё последнее слово. А теперь закрой глаза и притворись, что ты по-прежнему без сознания. Всемире ничего не рассказывай, – прошептала я едва слышно, увидев, как из леса вышла Всемира с двумя крепкими мужчинами. Добромир вздохнул и покорно закрыл глаза, а я опустила холодную и дрожащую руку на его голову.

* * *

Ярослав запер меня в спальне после того, как узнал, что случилось в лесу. Он так стукнул кулаком по столу, когда я вернулась домой, что деревянная столешница треснула, а Дарья вздрогнула всем телом. А я будто не слышала ничего – стояла перед ним, бледная, измученная долгой дорогой назад. У меня ноги подкашивались от усталости, и я, опершись рукой о стену, стояла с безнадёжным видом перед ним.

– Отведи её наверх и не спускайся с неё глаз, – рявкнул он, и Дарья, схватив меня подмышки, повела наверх. Я легла на кровать прямо в одежде и перестала обращать внимание на Дарью, которая присела в изножье кровати.

Перед моими глазами стояло бледное, распухшее от ударов, лицо Добромира. Казалось, ближе него в Общине у меня никого не было. Я переживала, как он там без меня, хотелось быть с ним, сидеть возле его кровати, наблюдать, как силы постепенно возвращаются в его крепкое тело.

А потом пришёл Ярослав и прибил к двери наружную щеколду. Дарья вышла из комнаты и закрыла за собой дверь на засов. У меня от этого глухого звука сердце ушло в пятки.

«Всё кончено», – пронеслось в голове. Я закрыла глаза и заревела навзрыд, уткнувшись лицом в подушку.

* * *

Время шло. Моя комната превратилась в тюрьму. Ночью я лежала, не смыкая глаз, а днём ходила из угла в угол. Иногда смотрела в окно, но в нём был виден только двор и крыша общинной конюшни. Очередной день сменяла ночь, а потом вновь наступало утро. Я перестала ориентироваться во времени, часто плакала и стучала руками по деревянным стенам – никто меня не слышал, никто не откликался. Казалось, ещё немного, и я сойду с ума.

За окнами падал снег, зима быстро вступала в свои права. Иногда ночью за окнами так выли ветра, что, казалось, что дом не выдержит, сорвётся в воздух, и ветер закружит его в своём диком танце.

Дарья заходила ко мне по три раза в день: приносила еду, питьё и меняла ведро, в которое я справляла нужду. Я умоляла её выпустить меня, но она только молчала. Она бы никогда не ослушалась Ярослава, я это прекрасно понимала.

Я мучилась и переживала, не зная, что с Добромиром, в Общине он до сих пор, или Ярослав давно расправился с ним? Меня терзали страшные мысли. Каждый новый день был похож на пытку…

* * *

Однажды ночью я услышала слабый свист за окном. Как будто где-то рядом запела птица. Но какие птицы поют зимой? Я подошла к окну, постояла немного, всматриваясь в темноту. Никого не было.

И вдруг что-то стукнуло – кто-то кинул в стекло снегом. Сердце моё бешено забилось в груди. Я открыла ставни, стараясь не шуметь, и выглянула наружу настолько, насколько позволял большой живот. В темноте я увидела, что кто-то забирается наверх, цепляясь за деревянные выступы избы. Тёмная фигура была всё ближе и ближе. Я не испугалась. Только один человек был способен на такое.

Едва фигура мужчины достигла моего окна, я схватила его руки и помогла влезть внутрь. А потом жадно прильнула к его холодным губам. Это был Добромир. Мой Добромир… Живой и невредимый! Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди от наполнившего его счастья.

Я прижалась к нему и целовала, не давая сказать что-либо. Пока он сам не вырвался из моих объятий и не прошептал:

– Любимая моя, милая моя! Как же я тосковал по тебе, – он взял моё лицо в свои ладони, – не бойся, я здесь, с тобой, я никому не позволю тебя обидеть.

– Мир, я чуть с ума не сошла от страха и волнения, я думала, тебя убили, – по моим щекам покатились слёзы. – Я не знаю, что происходит за стенами этого терема. Ярослав держит меня здесь, словно пленницу. Даже Всемире запрещено навещать меня.

– Я знаю. Поэтому и пришёл за тобой. Надо бежать, Ассира. Времени нет, одевайся.

– Как же мне выйти отсюда? Я не смогу спуститься по стене!

– Я приготовил лестницу. Она лежит под окном. Спустишься по ней.

Добромир снова залез на окно и быстро соскользнул вниз, в темноту.

Я прикрыла ставни, быстро скинула ночнушку, надела свитер, шерстяные чулки, сарафан. Повязала одну шаль на голову, а другую на плечи. Тулупа у меня в комнате не было, он висел в сенях. К счастью, в комнате были валенки. Я надела их и залезла на подоконник, нащупала ногами лестницу, которую уже установил Добромир, и осторожно начала спускаться вниз.

Едва я ступила на землю, Добромир схватил меня за руку и потянул за собой. Мы побежали к задним воротам, а оттуда – дальше по дороге. Там Добромира ждал его конь. Он отвязал его и помог мне забраться в седло.

Внезапно острая боль пронзила моё тело. Я охнула, схватилась руками за живот. Добромир посмотрел на меня с тревогой, и практически в тот же миг мы услышали голос Ярослава:

– Остановись, щенок! Ты не понимаешь, что делаешь. Я же убью тебя!

Живот снова скрутило, и эта боль была так сильна, что я согнулась пополам.

– Беги, Добромир. Похоже, роды начались.

Добромир осторожно ссадил меня с коня, и через минуту к нам подбежал Ярослав. В руках у него сверкнул кинжал. Со страшным, искаженным яростью лицом, он занёс кинжал над Добромиром, но тот успел перехватить его руку, кинжал выпал на землю, и мужчины, сцепившись, кубарем покатились по земле, нанося друг другу удар за ударом. Я закричала, что было сил, упав на колени:

– Ребёнок! Ребёнок уже идет! Я рожаю, Ярослав!

Но он не обратил внимания на меня, они сцепились с Добромиром в смертельной схватке. Я выла от страха за Добромира и от раздирающей моё тело боли. Вдруг чьи-то сильные руки подхватили меня и повели к дому. Это была Дарья.

Кое-как я дошла до ворот, опираясь на Дарью, но дальше идти сил уже не было. Дарья с трудом заволокла меня в конюшню и положила на сено…

* * *

Говорят, что предела боли не существует. И что каждый из нас может вынести столько страданий, сколько ему предначертано судьбой. Это звучит как призыв опустить руки и покорно сносить всё, что обрушивается на голову.

Но после всего, что уже выпало на мою долю, я не могла опускать рук, потому что в какой-то момент поняла, что только от меня зависит страдать дальше, или всеми силами стараться изменить ситуацию, которая причиняет душевные и физические муки.

* * *

Той страшной ночью я родила крошечную, слабенькую девочку. Община во главе с Ярославом ждала сильного и крепкого наследника, а родилась маленькая девочка… Я снова не оправдала надежд Ярослава.

Когда из конюшни меня перенесли в спальню, Дарья хлопотала возле меня, а я как будто находилась где-то в другом измерении. Мне ни до кого не было дела: я смотрела на сморщенное личико ребёнка, на её маленькие кулачки, на светло-рыжий пушок на головке, и мне казалось, что никого прекраснее этой малютки я в жизни не видела.

Девочка была такой маленькой, так сильно нуждалась в моей защите, что из глаз непроизвольно лились слёзы. «Если меня убьют, ей будет сложно выжить…» – думала я и крепче прижимала девочку к своей груди.

– Дарья, скажи мне, что с Добромиром? – спросила я, когда женщина затащила в мою спальню старинную деревянную люльку.

Дарья странно посмотрела на меня, а потом на ребёнка и ответила:

– Ярослав убил Добромира. Всё кончено, Ассира.

После этих слов она вышла из спальни и закрыла за собой дверь на засов.

Я вздрогнула от этого звука. Слова Дарьи зависли в воздухе, я боялась впустить их в себя, боялась осознать, что моего любимого больше нет, что больше никто не сможет мне помочь… Я склонила голову, вдыхая тёплый, сладкий запах новорождённой дочки, и закрыла глаза.

Всё кончено. Всё кончено. Всё кончено?..

* * *

Любовь моя путь осветит,

По которому ты пойдёшь.

Доченька, свет мой небесный,

Где же ты счастье найдёшь?

Подрастай, в руках моих сила,

Что излечит любую боль.

Я тоскую от мыслей печальных,

Что расстанемся мы с тобой…

Глава 4

Обряд

Я назвала свою маленькую рыжеволосую дочку Всемилой, в честь мамы. Мне хотелось, чтобы память о ней жила и никогда не угасала. Я не знала её лица, голоса, не помнила ласковых прикосновений и нежных поцелуев, которые она дарила мне в первые дни моей жизни…

Но я была уверена, что мама любила меня больше всего на свете. Мне хотелось, чтобы она продолжала жить: в моей душе и в душе моей дочери, которой я непременно расскажу в будущем, какой сильной и красивой была её бабушка.

Если останусь жива…

Я очень часто сейчас думала о маме, снова и снова пыталась понять мотивы и причины её поступков и каждый раз приходила к выводу, что она всё сделала правильно – не по законам общины, но по законам собственного сердца. Обрекла себя на страдания и боль, но не согласилась терпеть то, что вытерпеть невозможно.

Она не боялась. А вот мне часто бывает страшно. Теперь, когда Добромир убит, а у меня на руках спит крошечная, беззащитная девочка, я боялась вдвойне: за себя и, в тысячу раз сильнее за неё.

Но ведь даже самым отважным людям бывает страшно – так мне говорил отец. Никогда не поздно брать себя в руки и переступать через свой страх. Ведь неслучайно мама дала мне имя Ассира, возможно, она уже тогда знала, какой страх мне придется преодолеть.

* * *

Узнав о том, что вместо наследника я родила девочку, Ярослав рассвирепел, но, к счастью, я этого не видела, так сказала мне Дарья. Он так и не пришёл посмотреть на малышку, но я была даже рада этому. Я считала её только своей. Каким отцом может стать этот деспот? Строгим, жестоким и, соответственно, деспотичным.

В одиночестве мне было спокойно. Я восстанавливалась после родов, приходила в себя после пережитого стресса, пыталась свыкнуться с мыслью, что Добромира больше нет.

Я привыкала к тому, что теперь я мать и на мне лежит большая ответственность за крошечного человечка. Я училась правильно кормить, качать и пеленать свою новорождённую доченьку.

Надо сказать, что Дарья мне сильно помогала с младенцем. Она показывала, как правильно обращаться со Всемилой, давала советы, к которым я, неопытная, как ни странно, прислушивалась. Делала она всё это с большой нежностью и заботой. Как будто у неё самой был материнский опыт.

– Откуда ты знаешь, как управляться с детьми? – спросила я как-то.

Дарья в это время раздела девочку и ловким движением рук разминала ей ручки и ножки, предварительно смазав ладони тёплым маслом. Услышав мой вопрос, она смутилась, покраснела, но потом всё же ответила:

– В Агеево у меня осталась маленькая дочка. Когда Ярослав спас меня, она была не со мной, а в деревне у моих родных. После случившегося забрать её в Общину не получилось, Ярослав не разрешил. Я много раз просила его об этом, но он оставался непреклонен. Каждый раз на капище я молю богиню Ладу, чтобы она сжалилась надо мной, чтобы помогла образумить Ярослава. Но всё бестолку.

По полным, гладким щекам Дарьи внезапно покатились слёзы. Мне показалось, что я впервые вижу её истинную сущность: мудрую женщину, любящую и страдающую мать.

– Может быть, когда-нибудь он всё же разрешит мне забрать её… Хочется в это верить.

– За что же ты так любишь его, Дарья? – внезапно спросила я её. – Он чудовище, деспот, зверь… Ты же совсем другая.

Дарья помолчала, вытерла слёзы.

– Он спас меня от смерти, от ещё более жестокого человека, приютил, отогрел своей любовью. Если бы не эти законы Общины, мы бы давно уже были мужем и женой, ведь он меня тоже любит… Со мной он другой, Ассира.

Я горько вздохнула.

– Если бы ты помогла мне сбежать отсюда, я больше бы не стояла у вас на пути, – сказала я, и глаза мои загорелись от мысли, что, возможно, у меня ещё есть шанс.

Но Дарья быстро завернула ребёнка в пелёнки и передала мне маленький свёрток. На пороге она тихо произнесла:

– Нет, Ассира. Всё гораздо сложнее, чем ты думаешь. Если я помогу тебе бежать, то Ярослава убьют.

– Кто? – спросила я.

– Скоро узнаешь, – тихо ответила Дарья и вышла из комнаты, заперев за собой дверь.

* * *

Ярослав пришёл в мою спальню лишь спустя две недели после родов, приказал одеться самой и хорошенько укутать ребёнка. На мой вопрос «куда мы идем?» он не ответил, но рявкнул так, что я вздрогнула, а Всемила проснулась и громко заплакала в своей люльке.

– Молчи и делай, что тебе велено!

Сборы были поспешными. Я завернула дочку в тёплые пелёнки и в тулуп из овчины, оделась сама и стала ждать. В спальню вошла Дарья, она уже тоже была одета в шубу и валенки. Я сидела на кровати с ребёнком в руках и слёзы текли из глаз. Из окна было видно, что Ярослав запрягает лошадь и готовит сани. Вскоре послышались его тяжёлые шаги. Он вошёл в комнату и сухо сказал:

– Передай ребёнка Дарье.

– Нет, Ярослав… – тихо прошептала я.

Ярослав выхватил у меня из рук Всемилу и, не глядя на ребёнка, передал сверток Дарье. Потом он крепко связал мне руки за спиной и надел на голову мешок. Не в силах больше сдерживаться, я зарыдала, осыпая его проклятиями. Я ненавидела его и кричала об этом на весь дом, пока он под руку тащил меня по лестнице вниз. Он как будто бы не слышал. Тогда я сказала:

– Пусть твои боги тебя оставят, Ярослав. За то, что ты собираешься сделать, за одни твои скверные мысли, ты будешь гореть в огне. Никто из людей не имеет права делать рабами других людей. А тем более – лишать жизни. Ты не человек. Ты животное.

– Ассира! – громко сказал Ярослав и внезапно расхохотался. – В твоём мире происходит то же самое, только делается это под большим секретом, под маской доброты и благочестия. Вы думаете, что свободны в своих больших городах, но на самом деле вы тоже рабы. Мы не покрываем свои помыслы масками, а значит, живём более честно.

Он вытащил меня на улицу, придерживая за локоть и толкнул в сани. Я ничего не могла поделать, только беззвучно плакала.

Сани стремительно несли нас в Северный лес. Путь был неблизкий, на улице стоял мороз, сани быстро катились по свежему крепкому насту. Я слышала, как рядом Дарья качает Всемилу, как поёт ей еле слышно.

– Скучаешь по своему ребёнку, говоришь? – спросила я безжизненным голосом, и сама же ответила. – Нет, не скучаешь. Ты бессердечная, жестокая. Ненастоящая… Как ты можешь петь Всемиле колыбельную, если знаешь, что Ярослав задумал погубить эту ни в чём не повинную душу?

– Успокойся, Ассира, всё будет хорошо, – ответила Дарья после некоторого молчания и отвернулась от меня.

* * *

Дарья сняла мешковину с моей головы, когда мы подъезжали к месту. Кругом стоял заснеженный лес, вековые сосны покачивали ветвями, по ним то и дело сновали белки. Но в этот раз красота природы меня не завораживала, я не отрываясь смотрела на сверток в руках Дарьи, оттуда всё чаще доносился плач, терзающий моё сердце. Всемила хотела есть.

Сани остановились перед красивым деревянным теремом. Нас встретил высокий, широкоплечий мужчина. Длинные седые волосы обрамляли худое, вытянутое лицо, морщины придавали его образу статный и благородный вид.

Дом в Северном лесу был небольшой, но крепкий, построенный на века. Само место было завораживающим – гора, с видом на склоны, заросшие густым лесом.

Когда мы зашли в дом, Ярослав приказал Дарье уйти в комнату. Она быстро скрылась, унося с собой плачущую Всемилу. Моё сердце разрывалось, и по щекам текли слёзы. Руки по-прежнему сдавливал тугой узел. Если бы не он, я бы сейчас набросилась на Ярослава и выцарапала ему глаза.

Седовласый мужчина подошёл ко мне, пристально посмотрел в глаза. Сложно было не поддаться подавляющей силе прозрачного, бесцветного взгляда, не опустить головы, но я выдержала, не покорилась. Он провел рукой по моей щеке, заставив меня вздрогнуть и отшатнуться.

– Гордая. Такая же, как мать, вот только смелости её в тебе нет, – он засмеялся, а потом сказал громко и торжественно. – Здравствуй, Ассира! Я Велимир, колдун Северного леса.

Я молчала. К чему было здороваться с ним? Я сжала зубы и проклинала про себя их обоих. Велимир нахмурился, резко повернулся к Ярославу, взмахнув подолом своего чёрного облачения.

– Ярослав, веди её в погреб. Пусть посидит там немного. Может быть, гордости поубавится.

Ярослав волоком потащил меня в сени, а оттуда вниз по узкой деревянной лестнице – в сырую темноту погреба. Он бросил меня на землю, а потом дверь за ним захлопнулась, и я вздрогнула от этого звука.

Здесь было почти так же холодно, как на улице. Тепло дома сюда не проникало. Я долго стояла, пока глаза привыкали к темноте. Но внутри всё равно было очень темно. Я нащупала позади себя стену, прислонилась к ней, а потом села на пол, положив голову на согнутые колени.

* * *

Я не знаю, сколько я так просидела. Несколько часов, а может быть, суток. Тело затекло, казалось, я превратилась в безжизненную статую. Переполненная грудь сильно болела, я чувствовала, как молоко вытекает и бежит по животу.

От волнения и страха я не чувствовала голода, все мои мысли были заняты Всемилой. Я не знала, осталась ли с ней Дарья, накормила ли она её. Может, моей доченьки уже вовсе нет в живых. Что на уме у этого сумасшедшего старика? Страшные картинки проносились перед моими глазами, и противная тошнота то и дело подкатывала к горлу.

Внезапно я услышала шум наверху, дверь в подвал открылась, я почувствовала резкую боль в глазах и зажмурилась от ослепившего меня света.

– Выходи, Ассира, – услышала я голос колдуна.

Я немного поколебалась, но потом с большим трудом встала и, сгорбившись, стала взбираться по лестнице наверх. Тело болело, ног я не чувствовала. Кое-как преодолев подъём и оказавшись в доме, я первым делом спросила:

– Где моя дочь?

Велимир невыносимо долго смотрел на меня, пока я разминала онемевшие ноги, а потом крикнул:

– Дарья, принеси ребёнка! Пусть посмотрит.

Из комнаты вышла Дарья, на руках она держала Всемилу. От сердца у меня отлегло: с дочкой все было в порядке. Наклонившись, я поцеловала тёплую головку. Сразу же после этого Велимир отослал Дарью обратно в комнату, а мне приказал сесть, указав жестом на деревянный табурет.

– Зачем вы нас здесь держите? Хотите убить? – голос мой был хриплым, чужим. Колдун громко рассмеялся, и я вздрогнула.

– Никто не собирается тебя убивать, Ассира! Ты говоришь страшные вещи, режущие слух.

– Да? А как же жертвоприношение? Дикий и бесчеловечный обряд? Убийство ради собственной прихоти? Эти слова не режут тебе слух, Велимир? – голос задрожал, сорвался посередине фразы, но я выплюнула последние слова Велимиру в лицо, наполнив их жгучей ненавистью, которая разрывала мою душу на части.

Лицо Велимира стало серьёзным и даже озабоченным. Он подошёл ближе, наклонился надо мной и тихо сказал:

– Да кто тебе такое сказал, девочка? Молодой дурачок Добромир? Нашла, кого слушать. Да, тебя привезли сюда для проведения великого Обряда. Время для него наступит ровно через семь слабых лун, в языческий праздник Змея. Но при этом ни ты, ни твой младенец не пострадаете. Вас никто не собирается убивать. Твоё дитя всего лишь передаст свои силы другому человеку – своему отцу. А ты отдашь свою силу мне.

Велимир встал и начал ходить из угла в угол. Глаза его горели, уголки губ подрагивали от возбуждения.

– Дар, которым были наделены твоя мать, ты, а теперь и новорождённая девочка – это не благодать, Ассира. Для женщины это настоящее проклятие. Огромный груз, который женщина должна нести на своих хрупких плечах всю жизнь. Ты должна быть счастлива, что избавишь себя и своего ребёнка от этого.

– Я не верю тебе… скажи мне, зачем Ярослав убил Добромира? – прошептала я.

– Добромир – это другая история. Просто парень из-за любви к тебе пошёл против законов Общины, зная при этом, чем это может закончиться.

Я опустила голову, сердце моё разрывалось от боли.

– Мы сможем уйти из Общины с моей дочерью, когда вы проведёте Обряд? – обречённо спросила я.

– Нет, Ассира. Вы обе останетесь здесь…

Сердце упало куда-то в пятки. Я не могла поверить своим ушам, не знала, что ответить на такое заявление. Я не верила ему. А Велимир продолжал:

– Увы, Ассира, вся твоя жизнь – это расплата.

Велимир подошёл ко мне и внезапно достал клинок из-за пазухи. Я подумала, что он прямо сейчас убьёт меня и зажмурила глаза от страха. Но он обошёл меня и одним резким движением разрезал верёвки на моих руках. Я вздохнула облегчённо и тут же начала растирать запястья и онемевшие кисти.

– Сними тулуп, проходи в кухню.

Сарафан промок от молока и пота, я накинула на плечи платок и прошла за ним в кухню. Здесь стояла русская печь, стол и две деревянные лавки. Стены были увешаны полками, на которых стояли разные баночки и пузырьки со снадобьями. На узком деревянном подоконнике сидел чёрный кот, щурил глаза от яркого солнца, а на столе стояли тарелки с едой: похлёбка, пареный картофель и свежий лук, порезанный кольцами.

– Ешь.

– Моя дочь сытая? – строго спросила я.

– Да, сытая. Дарья заботится о ней, как о родной.

От этих слов всё внутри у меня сжалось от боли и ревности.

– А меня ты потом снова бросишь в подвал?

– Ты провела там два дня. Я думаю, этого достаточно.

Два дня! Подумать только. Я сидела в холоде и темноте два дня. И он даже не удосужился проверить, жива ли я. О каких благих намерениях может идти речь? По моей спине прошёл неприятный холодок. Я взяла ложку и стала есть.

* * *

После обеда мне разрешили проведать Дарью и Всемилу. Дочка спала, и лицо её выражало ощущение безмятежности. Я улыбнулась и осторожно, чтобы не разбудить её, положила ладонь на её голову, а потом сидела так до тех пор, пока Велимир снова не позвал меня.

Я прошла за ним в просторную комнату, где стоял деревянный стол с принадлежностями для письма и несколько полок с книгами. Я остановилась посмотреть на книги.

– Это магические учения наших предков, Ассира. Если бы твоя мать пожелала, она могла бы постичь все тайны древней магии и получить поддержку и защиту тёмной богини Мары. Но у Всемилы на уме была только природа, духи. Видите ли, она называла природу своей матерью, и не хотела знать, какие тёмные силы ей доступны и какую власть они могут ей дать.

– Откуда ты знаешь мою маму?

– Община маленькая. А Всемила была самой красивой девушкой из всех, живших здесь когда-либо.

Велимир долго смотрел в окно. На этот раз на нём не было его чёрной мантии, и он был похож на обычного деревенского мужчину в льняной рубахе в тонкую красную полоску и чёрных шароварах. Несмотря на возраст, он был строен, крепок и силён. И, что самое удивительное, он выглядел гораздо моложе, чем показалось мне при первой встрече. Или закатное солнце просто мягко сглаживало его морщины?

– Я не знаю своих родителей, – произнёс колдун с тоской в голосе, – я не знаю, была ли у меня такая мать, как ты – которая волновалась, сыт ли я… Меня вырастил здесь, в лесу старик-отшельник. Раньше на этом самом месте стояла его маленькая хижина, которую он делил со мной. Я благодарен ему за всё, что он мне дал.

Именно он рассказал мне о тёмных силах и тёмных богах. И когда он спросил, какую сторону я хочу выбрать: тёмную или светлую, я не задумываясь ответил: тёмную. Ведь именно на тёмной стороне сосредоточена вся сила и власть этого мира.

Старик выбрал мне в покровители Чернобога, и всю жизнь я чувствую его защиту. Я воспитал в своём характере силу, выносливость и беспощадность. И никогда не переставал учиться новому. Когда старик умер, мне казалось, что одному даже лучше. Но вскоре одиночество стало грызть меня изнутри, и я захотел выбрать себе жену.

Всемила была первым человеком, которого я полюбил. Она была словно полевая полынь: горькая, тонкая, притягательная. Я впервые увидел её когда она была ещё совсем ребёнком, и уже тогда понял, что не спасусь от этого наваждения.

То, что сейчас ты видишь вокруг себя, – всё это было построено только для неё. Я терпеливо ждал, пока она вырастет и окрепнет. А когда пришёл, чтобы увезти её с собой, твой дед прогнал меня со двора, даже поговорить с ней не дал. Сказал, что для Всемилы выбран жених и что никогда он не отдаст свою дочь в жёны лесному колдуну. Сердце моё было разбито, но любовь всё равно продолжала точить его изнутри.

Я начал следить за ней. Ходил по пятам, а она меня не замечала. Потом не выдержал, поймал её как-то в лесу, возле болота, заключил в жаркие объятия, стал целовать. Кровь стучала в висках, в глазах темнело от её близости и цветочного запаха, исходившего от неё.

Всемила царапалась, как дикая кошка, вырывалась из моих объятий. Но я был крепок и силён. Я знал, что иду против её воли, но не смог преодолеть своего желания, которое так долго сдерживал. Только тёмные болотные духи и нави знали, насколько счастливым я стал в тот день, овладев ею силой.

– Ты отныне моя жена, – сказал я ей.

А она встала, посмотрела на меня заплаканными глазами, отряхнула платье и пошла прочь неровным шагом.

В следующий раз я подкараулил её в малиновых рощах. Она собирала какую-то траву и пела вполголоса. Я подкрался бесшумно сзади и схватил её. Она испугалась, задрожала, как осиновый лист, впилась пальцами в мои руки, но ей не под силу было высвободиться. Тогда я уже не чувствовал себя виноватым, ведь она уже принадлежала мне.

Но что-то страшное вдруг стало твориться в лесу: небо потемнело, словно наступила ночь. Огромная стая чёрных птиц налетела на меня. Птицы хлестали меня крыльями по голове, лицу, плечам. Острыми клювами они раздирали мне кожу, и кровь заливала глаза горячими струйками.

Я выпустил Всемилу, и она побежала прочь от меня. А её чёрные птицы летели за ней, готовясь снова вступить в бой, если я брошусь в погоню. Поцелуй, взятый силой, полынной горечью жёг мне губы. Всемила добежала до вершины пригорка, обернулась и замерла на мгновение.

– Никогда больше не бывать этому! – прокричала она, и голос её эхом разлетелся по лесу.

Взгляд её выражал ненависть и силу. Она стояла, как настоящая лесная богиня, волосы развевались на ветру, глаза сияли огнём. Потом она резко подняла руку вверх, и чёрные птицы взвились высоко в небеса, а затем исчезли, как будто их и не было.

Я мог тогда заставить её остановиться, наложить на неё одно из своих заклятий, но не сделал этого. Мне хотелось, чтобы она сама меня полюбила.

А потом случилась эта история со Змеем, когда она сама пришла в мою хижину в лесу, попросила помощи: бледная, беспомощная. И я помог: приютил, обогрел, дал ей пищу и кров. Я просил её любви, умолял, падал в ноги, но твоя мать была непреклонна. Она растоптала меня, словно гадкую жабу. Видите ли, она любила только одного-единственного человека и больше никого не могла полюбить.

– Веришь, что этот Змей, бросивший тебя, достоин твоей любви? – кричал я ей.

– Каждый достоин любви, даже если он Змей, – отвечала она сквозь слёзы.

Полынь, а не женщина! Я готов был убить её за то, что она такая неприступная, гордая, горькая. Мечтал схватить её за тонкую шею и задушить, но от этого моя страсть становилась всё сильнее и сильнее. Я возненавидел её. Душу наполнила адская смесь чувств: больной любви и неистовой ярости.

И тогда я сказал, что позволю ей остаться в моём доме при одном условии: она станет мне женой. Она не согласилась, и мне пришлось прогнать её назад, в лес…

Позже я раскаялся в этом, хотел вернуть её, думал, что она привыкнет ко мне, смирится, но, сколько не искал, не мог найти в лесу её следов. Мать-природа надёжно укрывала её от посторонних глаз, защищала её.

Я хотел забыть её, ушёл с головой в учения, отправился ещё дальше в леса, искал истину в таких местах, куда не ступала нога человека. А когда вернулся, узнал от знахарки Жданы о том, что Всемила вернулась в Общину, родила ребёнка и умерла.

Горю моему не было предела. Я любил её, Ассира. Пусть любовь моя была горькой, пусть она меня не любила, но это единственное счастье, которое было в моей жизни.

* * *

Странно слышать истории любви от людей, которые, на первый взгляд, не способны любить. Но каждому есть что сказать о любви. Велимир совсем не был похож на человека, которому чувство может затуманить разум, но он с такой страстью рассказывал о Всемиле, что она начала мне казаться неземной, недосягаемой, очень далёкой.

– Ты на неё очень похожа, Ассира. Но, одновременно, ты её противоположность. Ты земная и доступная. В тебе заложены силы, но ты не умеешь их использовать, они лишь тяготят тебя, мучают. Я хочу, чтобы ты передала их мне, вот и всё, что от тебя требуется.

Велимир немного помолчал, пригладил широкими ладонями седые волосы, а потом пристально посмотрел на меня. У меня мороз прошёл по коже от его взгляда. Он стал похож на чёрного ворона, готовящегося растерзать свою жертву.

– Всемира? Это она всё устроила? – спросила я.

– Можешь считать, что она. Твоя тётка – не истинная Пророчица. Она верит всему, что говорят ей духи, но даже не задумывается о том, что за духи с ней разговаривают.

Велимир засмеялся, а у меня все внутри оборвалось. Где найти веру в людей, если раз за разом они предают тебя?

– Всё-таки, мне иногда жаль тебя. Ты не виновата в том, что твой отец – Змей, – сказал Велимир, встал и положил свою ладонь мне на голову. И тогда я сбросила его руку и тоже встала:

– Мой отец – обычный человек. Он никого не брал силой, никогда не был подлецом. А вот ты истинный Змей. Я даже вижу чешую на твоей коже.

Велимир побледнел, а я вышла из комнаты, резко откинув тканую занавеску, висевшую в проходе.

* * *

Дни снова полетели, как птицы. Сменяли друг друга алые закаты и рассветы. Лютая зима нехотя уступила дорогу робкой весне, которая постепенно окрепла, расправила руки, взмахнула подолом яркого сарафана, согнала остатки снега с полей и лесов и украсила всё вокруг ароматными цветами и травами.

Всё это время я жила в доме колдуна Велимира в Северном лесу. Жила словно во сне, но при этом старалась запомнить каждое мгновение пробуждения природы.

У меня было такое чувство, что это я сама только-только родилась и вижу в первый раз мир вокруг себя. Хотя, правильнее сказать – в последний раз. И то, и другое добавляет остроты в жизнь. Здесь, на лоне нетронутой дикой природы, я уже вторую весну ощущала собственное перерождение, наблюдала, как жизнь наполняется мудростью и смыслом.

Моя дочка подрастала и становилась похожей на меня. Или я просто не хотела видеть в ней черты Ярослава. У неё были кудрявые рыжие волосы, их сладкий запах я вдыхала снова и снова. Она была худенькая, совсем, как я в детстве: длинные ручки и ножки тоже были похожими на веточки. С грустной улыбкой, я вспоминала, как отец в детстве называл меня деревцем, и звала её точно так же. Как ни вглядывалась я в её светло-карие глаза, не видела в них ничего колдовского. Она была обычным младенцем.

Весна выдалась дурманящей и нежной, я почти всё время проводила с Всемилой на улице. За нами присматривала Дарья. День и ночь она была рядом. Я привыкла к ней, и сама Дарья, казалось, настолько привыкла к Всемиле, что часто я замечала, как на её глаза наворачиваются слёзы, когда она смотрит на девочку.

У Велимира был работник, молодой немой парень Ясень. Ему тоже было велено следить за мной. Он всё время ходил около нас, бросая в мою сторону косые, подозрительные взгляды.

Ярослав к нам не заходил, но я знала, что он приезжает к Велимиру. Меня это не тревожило, потому что он не посмел бы обидеть меня и ребёнка в доме Велимира. Но всё же жизнь у Велимира нельзя было назвать безоблачной, ведь я по-прежнему была пленницей, ожидающей своей участи.

Обряд был назначен на июньский день. Велимир называл тот день праздником Змея. Я ждала эту дату с неприятным чувством. На душе было тяжело. Сердце уходило в пятки, когда я сквозь открытые ставни слышала доносившиеся до меня обрывки разговора Ярослава и Велимира.

У меня не было пути к бегству. Всемира оказалась предательницей, Добромир убит… Я до сих пор оплакивала его и винила себя во всех бедах, которые с ним случились. Любовь ко мне погубила его.

Велимир время от времени звал меня в свою комнату, показывал руны, старинные рукописи, говорил, что обозначают какие-то конкретные слова, мягко, но настойчиво убеждал, что я поступаю правильно, подчинившись тому, что неизбежно.

Он говорил, как важно в моём случае плыть по течению и не тревожить свою душу лишними волнениями. Он рассказывал мне о том, что я, как дитя Пророчицы и Змея, никогда не найду своего счастья, пока не избавлюсь от сил, которые во мне заключены. Его голос гипнотизировал, успокаивал, дарил надежду на то, что после Обряда я и вправду стану другой – счастливой и свободной.

– Скоро ты переродишься и станешь самой собой, перестанешь искать то, что найти невозможно. Силы твоего рода будут изгнаны из тебя, и тебе будет легко и хорошо, Ассира…

Я слушала его, и мне казалось, что, возможно, и вправду лучше смириться и плыть по течению. Это же так просто.

* * *

Но за несколько дней до обряда мутная, тяжёлая пелена, которой накрывал меня Велимир, внезапно рассеялась. Я перестала спать. Меня мучили нехорошие предчувствия. Пока маленькая Всемила смотрела сны, посасывая во сне кулачок, я вглядывалась в темноту за окном и перебирала способы бегства. На душе снова было тяжело.

Как бы все вокруг не убеждали меня в том, что ничего плохого ни со мной, ни с моей дочерью не случится, я сомневалась в этих словах. И никому не верила.

Я знала, что дух моей матери где-то рядом со мной. Чувствовала её присутствие кожей. Мне чудились прикосновения, легкие, словно дуновения весеннего ветра. Часто за моим окном кружили чёрные птицы, мне казалось, что это те самые птицы, что защищали когда-то мою маму Всемилу.

Наконец, я решилась бежать. С трёх до четырёх утра на улице было ещё темно и тихо, но именно в это время Дарья крепко спала за тонкой шторкой, которой занавешивала свою постель. Ясень громко похрапывал в сенях.

Я осторожно встала, оделась, завернула в одеяло Всемилу и бесшумно выскользнула из комнаты. Пробравшись к выходу на цыпочках и аккуратно обогнув лавку, на которой спал Ясень, я слегка замешкалась на пороге. Сердце на секунду замерло от страха. Я медленно открыла тяжелую дверь и вышла в сени.

Оказавшись на улице, я пшикнула собаке, которая уже привыкла ко мне, покрепче прижала к себе дочку и побежала к лесу. Но собака предательски залаяла, оповещая всех о моём бегстве. Сзади почти сразу же послышалось хлопанье двери. Я не оглядывалась, знала, что сейчас Велимир отправит в погоню за мной Ясеня, и он, словно цепной пес, по нюху, в два счёта найдет нас.

Занималась заря, небо светлело, но между деревьями ещё стоял густой утренний туман, делавший меня невидимой. Я бежала со всех ног, не останавливаясь. Лес был благосклонен ко мне: под ногами стелился мягкий мох, ветви деревьев пропускали меня вперед, смыкаясь за моей спиной непроходимыми дебрями.

Но сзади всё ближе и ближе слышался шум погони и треск ломаемых веток – это Ясень догонял меня. Шаги его были широкие, тяжелые. Я чувствовала, что не могу больше бежать – ноги не слушаются, дыхание перехватывает, грудь горит огнём от нехватки кислорода.

Почувствовав неладное, истошно закричала Всемила. Я остановилась, села в изнеможении на мягкий, влажный мох. Ясень догнал меня, выхватил из моих рук тёплый сверток, и большими шагами побежал обратно, к дому Велимира, унося от меня мою плачущую девочку.

Я легла на землю, уткнулась в мох лицом и сама заплакала навзрыд. Ничего не выйдет! Мне не справиться самой с этими людьми. Я всего лишь кукла в их руках. И мой ребёнок тоже.

В подобные моменты жизнь начинает казаться чередой сплошных неудач…

* * *

Меня снова посадили в погреб. Я сидела там, как и несколько месяцев назад, закрыв глаза, прислонившись спиной к холодной деревянной свае, покрытой плесенью и старалась ни о чём не думать.

Я слышала звуки шагов над головой, вздрагивала от частого плача Всемилы, которая остро переживала разлуку со мной. Сердце обливалось кровью от того, что нас разлучили.

А ведь я могла оставшиеся дни провести вместе с ней. Если бы смирилась, как говорил Велимир, и просто ждала своей участи. Во Всемиле в последние месяцы была вся моя жизнь, и сейчас меня как будто её лишили. Никогда я не думала, что можно так сильно и самоотверженно любить ребёнка.

* * *

И вот день обряда настал. День Змея, в которого я, дитя города, не верила. Между тем, Велимир рассказывал, что Змеи – хранители человечества, связующее звено между человеком и природными стихиями.

С утра меня вывели из погреба и отправили в баню, выдав чистую одежду и белье. Я помылась в жарко натопленной бане, привела себя в порядок, причесала спутанные рыжие кудри.

Из маленького тусклого зеркала на меня смотрела бледная, осунувшаяся женщина, глаза которой были наполнены страхом. А ведь я редко боялась по-настоящему. С появлением ребёнка женщина меняется: я боялась не за себя, а за малышку Всемилу. Дарья вымыла её в бане, а потом я с упоением приложила её к груди. В моей голове промелькнуло, что, возможно, я делаю это в последний раз. На глаза навернулись слёзы, голову наполнил липкий туман.

День был пасмурный, серый. Я качала Всемилу, пока она не уснула, а потом села к окну. Ясень ходил по двору взад и вперед, посматривая то на двери, то на окна.

Ему сильно попало от Велимира, когда он проспал моё бегство. Сидя в погребе, я слышала, как Велимир колотит его палкой во дворе. Сейчас Ясень следил за мной, как злобный коршун.

У меня на душе лежал камень необъятных размеров – моя вина перед дочерью за то, что я не могу её защитить. Я опустила голову, вытерла слёзы, а потом услышала за окнами странный шум. Открыв створки, я увидела огромную стаю чёрных птиц, они заслоняли собой всё небо и неистово кричали.

– Мама? – прошептала я.

Сегодня я готова была поверить в любое чудо, лишь бы оно могло спасти меня и мою маленькую дочку.

* * *

Ясень вёл меня по лесу. Я шла за ним со Всемилой на руках. Жертвенник находился в глухом месте Северного леса, чтобы попасть сюда, нужно было обогнуть Рогатую гору по влажной низине, заросшей мхами и папоротниками.

Добромир рассказывал, что от Общины у Ярослава была проложена сюда тайная дорога. Сначала я не понимала, зачем ему нужно идти на такие ухищрения и таиться от всех. А потом поняла: он был жаден и не хотел делить желанный дар с другими людьми.

Я была одета, как невеста: в белый льняной сарафан и кокошник, расшитый бисером. Распущенные волосы взлетали от каждого порыва ветра, запутывались в бисере. Идти в длинном сарафане было тяжело, я поднимала его подол, оголяя босые ступни.

Мы дошли до круглой поляны. На каменных пьедесталах по кругу стояли деревянные фигуры языческих богов. Справа располагался причудливый, вырезанный из дерева трон, а в центре были столы, заставленные странной едой: выпеченными хлебами, вином и сырым мясом. Вокруг всего этого стаями вились мухи и осы.

То, что открылось моим глазам, было невообразимым, жутким зрелищем. Люди в страшных звериных масках сидели за огромными столами и поедали сырое мясо, над которым вились стаи мух. А в центре жертвенных столов были места, выложенные цветами – вероятно, для нас со Всемилой.

На каждом месте были разложены языческие руны, а сбоку лежали аккуратно сложенные ножи. Сомнений не оставалось, нас убьют. Заколют, как животных, чьи разделанные туши разложены по столам. А потом съедят, чтобы обрести вымышленную силу Змея, в которую все они слепо верят.

Может ли неразумная вера разрушать чьи-то судьбы, губить жизнь невинных? Я смотрела на жертвенные столы, на всё это сумасшествие вокруг и понимала, что может. Это не пережитки далёкого прошлого, это происходит здесь и сейчас…

По знаку Велимира Ясень надел мне на голову полотняный мешок, и я перестала видеть, что творится вокруг. Вдыхая пыльный запах мешковины, я шептала без остановки:

– Мама… Помоги нам…

Велимир начал читать текст на старославянском. Я разбирала некоторые слова, обращённые к Чернобогу: про жизнь и смерть. Потом кто-то подхватил меня на руки и положил на деревянные доски стола. Руки и ноги привязали к столу несколько проворных рук. Через плотную ткань я почувствовала приторный цветочный аромат, резко ударивший в ноздри. А также тошнотворный запах сырого мяса.

– Мама, помоги мне и моей девочке! – закричала я.

Люди, сидевшие за столом, принялись петь. Слова текли мягко и плавно, словно хотели усыпить меня. Нестройный хор голосов вскоре сложился в единую мелодию.

Голос Велимира сначала слышался далеко, а потом стал ближе. Он стоял прямо надо мной и читал, повышая голос, постепенно переходя на крик. Слова его были наполнены страстью и отчаянием, они звенели у меня в ушах. Велимир призывал Чернобога принять его дары и дать ему вечную жизнь.

А потом я услышала душераздирающий крик моей дочери, и сердце бешено забилось от ужаса, охватившего всю меня. Я задергалась всем телом, пытаясь избавиться от верёвок, но не могла, тело билось в бесполезных конвульсиях. Я набрала воздуха в легкие и закричала, что было сил:

– Мамаааа! Мамаааа! Помоги мне!

Я кричала так, что в конце концов голос сорвался. Я редко молилась нашим богам, да и никаким языческим богам вообще, не знала заклинаний, но сейчас я готова была поверить в то, что чудеса существуют, добро всемогуще, а природа способна помогать тем, кто открывает ей свое сердце. Глубоко вздохнув, я стала шептать:

– Матушка-природа. Услышь меня и помоги. Я Ассира, дочь Пророчицы Всемилы. Помоги мне пресечь зло, которое вот-вот произойдет со мной и с моим ребёнком. Помоги мне, матушка-природа.

Плач Всемилы не прекращался. От боли, которая рвала душу на части, от этой страшной безысходности, я впивалась ногтями в деревянные доски жертвенника и скребла их, загоняя острые занозы в мягкую плоть.

– Матушка-природа, помоги, они не ведают, что творят. Тщеславие и несбыточные мечты помутили их разум.

Пение становилось громче, слова перемешивались, сливались в однообразный заунывный вой. Всемила кричала где-то справа от меня, душа разрывалась на тысячу частей.

– Мама… Помоги моей девочке. Я готова умереть прямо сейчас, но сохрани её жизнь, молю!

Вдруг на поляне кто-то истошно завопил, пение прервалось и вокруг началась какая-то суета. Я замерла от страха, слыша, как люди-звери повскакивали со своих мест, что-то крича. Я не могла разобрать слов. С ужасом я поняла, что не слышу больше плача Всемилы.

«Её убили, разорвали эти дикари», – мысли огненными вспышками взрывали воспалённый мозг. Мне казалось ещё немного, и я выйду из собственного тела и уничтожу всех вокруг, словно тот Змей, в которого все они верят.

И тут кто-то вскочил на стол, сорвал с моей головы мешок. Свет ослепил меня, я зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела, что чёрные птицы и грозовые тучи затянули небо. Всё вокруг вмиг потемнело, то тут, то там небо рассекали яркие молнии. И вот уже оглушительный раскат грома сотряс небо и землю.

В этой сумасшедшей круговерти надо мной стоял Ярослав с кинжалом в руках. Он быстро-быстро шевелил губами, читая наизусть выученную старославянскую молитву. В этой молитве я услышала произнесённое им слово «ассира». Моё имя, сила. Я, как сумасшедшая, громко расхохоталась.

– Ассира? Какой же ты дурак, Ярослав! – зло закричала я. – Мне жаль тебя! Ты подчиняешься спятившему старику, а вся твоя сила – это кулаки, которыми ты только и можешь что бить слабых. Нет в тебе ни капли ассиры, и никогда не будет!

Я хохотала как безумная. Рыжие волосы взлетали от сильного ветра. Ярослав сбился, злобно глянул на меня и отвёл глаза в сторону. Потом повторил последнее предложение снова и занёс клинок высоко над своей головой.

Я ждала смерти без страха. Потому что видела в глазах своего палача жуткий страх. Его страх был такой огромный, что, казалось, этот изверг не выдержит, заплачет и упадёт ко мне на грудь в поисках утешения. И вправду, из глаз Ярослава покатились крупные слёзы. Они падали на мой льняной сарафан и таяли на нём. Кинжал задрожал, он опустил его, кулаком вытер глаза, зарычал, словно раненый зверь.

И тут что-то вспыхнуло в небе над нами – огонь или молния, не разобрать. Я посмотрела вокруг: деревья склонялись к земле от сильнейшего ветра, тяжелые, чёрные тучи, казалось, касались земли, молнии озаряли тёмное небо.

Буря бушевала и сметала всё на своём пути: вот уже полог жертвенника, обвитый цветами, не выдержал и рухнул на землю. Ветер срывал цветы и кружил их в воздухе. Мой белый сарафан от ветра надувался пузырем.

И тут снова появились птицы. Огромные, чёрные, они налетали на разбегающихся в разные стороны людей: клевали их в головы, били крыльями, царапали плечи и спины. Люди в звериных масках кричали, природа вокруг бесновалась. Казалось, что в лесу наступил апокалипсис. Мои молитвы были услышаны…

– Вот она, ассира, Ярослав! Не твоя, а моя ассира. Моя сила!

Ярослав истошно закричал, повторно вознёс кинжал над головой и всадил его в этот раз по самую рукоять…

* * *

Нежная мягкость перин.

Сумеречный свет.

Дрожащие огоньки.

Тонкие блестящие ветви, сплетающиеся в причудливый узор на потолке.

Если бы после смерти люди попадали в подобный сладкий сон, умирать было бы не так страшно.

Я умерла…

Умерла…

Ощущения были необычными. Я двигала кончиками пальцев, не открывая глаз, ощущала мягкость перины под собой, прощупывала складки смятой ткани ладонями.

Звуков не было. Кристальная тишина звенела в ушах сотнями маленьких колокольчиков.

Не было боли. Тело казалось невесомым, расслабленным, у меня не было ни рук, ни ног. Только сон, утопающий в мягкости и нежности.

Думать не хотелось. Хотелось раствориться в этой мягкости. Под закрытыми веками проносились странные узоры, похожие на лесные дебри.

Я снова и снова падала в облака и тонула в мягкости сна.

Смерть оказалась приятным сном…

* * *

Я открыла глаза. Но от неожиданности сразу же закрыла их и крепко зажмурилась. Что со мной? Где я? Медленно и осторожно я снова открыла один глаз и услышала его смех. Низкий, глубокий, бархатный. Увидела глаза напротив моего лица: голубые, до боли знакомые, близкие и далёкие одновременно.

Волна нежности и любви накрыла меня, возвращая с собой уже забытые ощущения и эмоции. Это был Добромир. Мой Добромир… Теперь сомнений не оставалось, я умерла…

Но тут Добромир вдруг сказал:

– Проснулась наконец! Почти неделю проспала.

Я округлила глаза от удивления. Добромир улыбнулся, но глаза его были печальными.

– Не ожидала меня увидеть? – Добромир ласково погладил меня по щеке. – А я здесь, живой. Я же тебе обещал, что никогда тебя не оставлю.

Он живой. Получается, и я живая? Как?.. Как такое возможно?

Я смотрела на Добромира, как на чудо. Что со мной? Где я? Что произошло? Я внезапно остро и отчётливо вспомнила, как кинжал Ярослава вошёл в мою грудь, вспомнила отвратительный звук разрываемой плоти и сломанных костей. Вспомнила оглушительную боль, вкус крови, заполняющей рот и чёрную пустоту после всего этого…

Добромир же смотрел на меня и улыбался, держал мою руку в своих тёплых ладонях. Я то открывала, то закрывала рот. Голоса не было, из горла поначалу вырывались какие-то непонятные, сдавленные хрипы. Он провел по моей щеке ладонью, а потом приложил палец к губам:

– Молчи и не волнуйся. Я тебе сейчас всё расскажу.

Я закрыла рот, стала дышать ровнее.

– Во-первых, с малышкой всё в порядке. Она сейчас спит на веранде, Дарья следит за ней. Нет, нет, не волнуйся! Выслушай сначала всё, – прервался Добромир, когда увидел, что я снова засуетилась, услышав имя Дарьи.

Добромир немного помолчал, подбирая слова, во взгляде его читалась грусть:

– Мне удалось одолеть Ярослава и Велимира. Но тебя в этот раз я не сумел спасти… Тебя спасла Всемира.

Глаза мои округлились от удивления. А Добромир продолжил свой рассказ:

– Сначала Всемира спасла меня. Второй раз Озеро Жизни даровало мне спасение. Всемира вымолила его у духов…

Когда я пришёл в себя, то увидел сидящего перед собой старца в светлых одеждах с венком на голове. Я спросил у него, кто он такой, но он не ответил. Только сказал, что я должен изгнать из этих мест всё зло. Изгонять зло, бороться с ним – в этом моё предназначение, и время возвыситься над врагом и одолеть его пришло.

Я признался старцу, что не могу одолеть Ярослава. Что уже не раз пытался, но как только приближаюсь к нему, тело моё костенеет и перестает слушаться. На что он ответил мне, что Ярослав заговорен тёмным колдуном, поклоняющимся Чернобогу. Ещё он сказал, что поможет мне одолеть их обоих.

Старец положил руку на мою голову и долго читал молитву на старославянском. Я чувствовал, как в это время тело моё, сантиметр за сантиметром, напитывается силами и энергией. После этого Старец вложил в мои руки кинжал. Этим кинжалом я и одолел наших врагов, Ассира…

Добромир замолчал, только сейчас я заметила, как он возмужал. Рядом со мной сидел уже не юноша, а крепкий, сильный, красивый мужчина. Прежнего Добромира в нём выдавали лишь шрам на щеке, голубые глаза и добрая улыбка.

Добромир поднялся и достал кинжал из ножен.

– Это оружие справедливого возмездия, защиты, оружие правды. Сейчас кинжал служит мне, а потом я передам его своему сыну… – произнёс он с гордостью. – Община теперь под надёжной защитой.

– Кто же был этот старец? – прошептала я, слушая рассказ Добромира, словно заворожённая.

– Это был мой покровитель, Белобог, – ответил Добромир, – я избран им с самого рождения, об этом знала лишь Всемира, поэтому она всегда так беспокоилась обо мне, оберегала от бед и возвращала к жизни…

– Но я была уверена, что Всемира в заговоре с Ярославом и Велимиром, именно она толкала меня на всё, чего мне делать не стоило, – задумчиво сказала я и нахмурилась.

– Увы, всему виной колдовство Велимира… Ты ведь действительно умерла тогда на жертвенном столе – я не успел спасти тебя, прости, – уголки губ Добромира еле заметно подрагивали, было видно, что даже воспоминание о случившемся, доставляет ему сильную боль. – Всемира вымолила тебя у духов Озера Жизни. Но…

– Что «но»? – взволнованно и нетерпеливо спросила я.

Добромир встал и подошёл к окну. Лицо его было бледным и серьезным: – Взамен Всемире пришлось отдать духам свою собственную жизнь… Она не задумываясь сделала это, стала частью Озера Жизни.

Я закрыла ладонями лицо, из глаз потекли слёзы. Добромир подошёл ко мне и крепко обнял.

После того, как я вдоволь наплакалась, Добромир попросил Дарью принести ненадолго Всемилу. Я увидела свою доченьку, и слёзы снова непроизвольно потекли из глаз, на этот раз от счастья.

Дарья пристально смотрела на меня.

– На Дарью зла не держи, – сказал Добромир, – она регулярно сообщала нам все новости о вас со Всемилой. Это она прибежала в день Обряда, чтобы поторопить нас, ведь Ярослав повел вас к жертвенникам гораздо раньше, чем было запланировано.

– Как же ты решилась предать свою любовь, Дарья? – недоверчиво спросила я, глядя в глаза женщины, которая, пожалуй, была единственной, кто любил Ярослава.

– Не смогла по-другому, Ассира, – Дарья с нежностью посмотрела на Всемилу, которая теребила завязки её блузки, – сердце моё ведь не каменное… После того, как мы переехали в Северный лес к Велимиру, на душе у меня было неспокойно. Я пыталась выведать у Ярослава истинные намерения Велимира, но Ярослав только огрызался в ответ, а потом и вовсе стал избегать меня.

А ещё я увидела, с каким презрением он относится к собственной дочери, и поняла, что он никогда не позволит мне забрать в Общину мою доченьку… И сердце моё как будто разбилось на сотню осколков. Ты ведь понимаешь, Ассира, что материнская любовь во сто крат сильнее любви к мужчине. А когда я случайно услышала разговор Ярослава и Велимира и поняла, что во время обряда и ты, и Всемила, будете убиты, я окончательно поняла, что должна во что бы то ни стало предотвратить это. Я не знала, что делать и побежала к Всемире… Вот и всё.

– Если Ярослав убит, наверное, сердце твоё разрывается от боли. – сказала я тихо, заметив слёзы у Дарьи на глазах.

Она вытерла ладонью лицо и сказала:

– Сердце болит и плачет… Но я рада, что и ты, и Всемила живы. Это главное. Я бы не смогла жить с такой виной на душе…

– Спасибо тебе, Дарья, – прошептала я и протянула к ней обе руки.

Дарья наклонилась ко мне вместе со Всемилой, и я крепко обняла их обеих.

Люди иногда кажутся нам хуже, чем они есть на самом деле. Хорошо, когда все их истинные добрые качества вовремя выходят на поверхность, когда ещё не совсем поздно…

* * *

Той ночью мне приснилась Всемира. Мы сидели на лавке в её доме у горячей печи. Прямо как в тот вечер, когда я только пришла в Общину. Всемира смотрела на меня, улыбалась, держала за руки. Мне было тепло то ли от печки, то ли от её улыбки. Мы смотрели друг на друга довольно долго, а потом она сказала:

– Всё сложилось так, как должно было сложиться. Всё переплелось и закрутилось в крепкий узел, который невозможно было развязать, можно было лишь разрубить…

Возможно, ты считаешь меня виноватой в том, что тебе пришлось пережить, но я хочу попросить, чтобы ты не держала на меня зла.

Ты должна была остаться в Общине, девочка моя. Мне нужно было удержать тебя здесь любыми путями. Потому что Община вдохнула в тебя жизнь, я ясно вижу это. Ты пришла сюда потерянной, слабой девочкой, а стала сильной женщиной. Все испытания выпали на твою долю неслучайно, Ассира. Ты поймешь потом, а теперь отдохни немного, ты ещё слишком слаба.

А когда отдохнешь, начинай наконец жить по-настоящему – так, как подсказывает сердце. Цени людей, которые желают тебе добра. Не отказывайся от помощи тех, кто любит тебя всей душой…

Править Общиной теперь придется вам с Добромиром. Это непросто, но теперь как никогда я спокойна за свой народ.

Вот он, твой истинный путь, Ассира. Больше ты не потеряешься в жизни.

Чтобы полностью раскрыть в себе силы, которые ты унаследовала от своей матери, иди в лес, в его южную сторону, к Медной горе. Там живёт бабка Акулина, она сможет тебе помочь. Жаль, что не я обучу тебя всему…

Но я верю в то, что ты сможешь стать сильной Пророчицей – такой, какой была твоя мать. И ты поверь в это, поверь в свою силу, в свою ассиру, она огромна…

С каждым словом Всемила становилась все более прозрачной, как будто таяла на моих глазах.

Вскоре я осталась на лавочке одна. Я сидела возле горячей печи, и слёзы текли и текли из моих глаз.

– Спасибо тебе за всё, Всемира…

* * *

Что же случилось тем страшным днём в Северном лесу, когда я и маленькая Всемила чуть не погибли от рук выжившего из ума старика и потерявшего голову от жажды власти Ярослава? Моя мама Всемила и сама мать-природа вступились за нас, обрушившись мощной бурей на головы тех, кто посмел творить зло на священной земле. Сильнейший ураган внезапно начался и так же внезапно стих потом.

Когда я лежала с мешковиной на голове и обливалась слезами от нечеловеческого ужаса, охватившего моё тело, к жертвенникам подоспели Добромир, Дарья и Всемира.

Когда раздались первые удары грома и молния озарила надвигающиеся со всех сторон чёрные тучи, Добромир выстрелил из лука в Ясеня, охраняющего Велимира.

Отчаянно завопив, тот навёл среди собравшихся на поляне людей – колдунов и старейшин – сильный переполох. Страшные и нелепые, в звериных масках, они повскакивали со своих мест, прикрывая своими телами фигуру Велимира. Но колдун не смог скрыться от кинжала Добромира, которому покровительствовал сам Белобог.

В этой суматохе Дарья подбежала к жертвеннику и сгребла в охапку Всемилу, которая в одной льняной рубашке надрывалась от плача. Со всех ног Дарья побежала с ребёнком к лесу, Ярослав, видя эту картину, пришёл в бешенство и кинулся за ней, но поднялся сильнейший ветер, который сбивал его с ног и не давал двигаться вперёд. Тогда он вернулся ко мне и занес надо мной свой кинжал.

Ветер неистовствовал, деревья раскачивались, хлестали наших врагов по спинам ветвями, вырывали из рук тяжелые палки и острые колья. Среди густого дремучего леса развернулось целое сражение – война, в которой одолеть врагов, превосходящих нас по силам, помогли те духи и боги, в которых я никогда не верила. Люди в звериных масках разбежались по лесу, как жалкие муравьи.

Чернобог, которому всю свою жизнь поклонялся Велимир, от которого он ждал наивысшего дара вечной жизни, не смог противостоять светлым силам во главе с самой природой-матерью.

Чёрные птицы, защитницы моей мамы Всемилы, летали и били своими мощными крыльями недругов. Мать-природа неистовствовала. Буря, бушевавшая над лесом, вырывала вековые ели с корнем, стирала всё тёмное и неприглядное на своём пути, чтобы после великого разрушения возрастить на этих землях чистое и светлое.

Я не видела, как ветви опутали Ярослава после того, как он пронзил меня своим кинжалом. Тонкие, гибкие побеги проросли из деревянного жертвенного стола, опутали ноги, руки, шею. Ярослав кричал, разрывал руками ветви, но новые и новые побеги всходили и обвивали его, словно тысячи змей.

Добромир, расправившийся с Велимиром, ловко запрыгнул на жертвенник и вонзил кинжал Белобога Ярославу в грудь.

– Никогда ты больше не сможешь подчинить себе ни женщину, ни Общину! Не бывать этому! – закричал Добромир, лицо его покраснело от волнения и напряжения.

Когда Ярослав повалился замертво на землю, Добромир посмотрел на моё бледное, бездыханное тело с кинжалом Ярослава в груди, посмотрел на кровь, пропитавшую ткань платья и деревянные доски жертвенника и без сил осел на землю. Из груди его вырвались глухие рыдания, которые, казалось, заглушили всё вокруг. А после лес наполнился зловещей, мёртвой тишиной.

Её нарушали лишь большие чёрные птицы, сидевшие на верхушках деревьев и хлопающие крыльями. Они не смогли уберечь меня и заунывно каркали, оплакивая мою гибель…

* * *

Все это рассказал мне Добромир. Мы шли с ним к Озеру Жизни. Мне хотелось своими глазами взглянуть на место, обладающее такими чудодейственными силами, место, которое подарило мне вторую жизнь. А ещё мне хотелось поблагодарить Всемиру.

– И попрощаться с ней? – грустно спросил Добромир, когда я сказала ему об этом.

– Нет, прощаться не буду, она всегда будет жить в моём сердце так же, как моя мама.

Добромир улыбнулся, взял малышку Всемилу из моих рук и подбросил её в воздух, отчего та весело засмеялась.

* * *

Вскоре мы с Добромиром стали семьей, скрепили наш союз на Красной горке. Община ликовала при виде счастливых лиц её новых правителей. Старейшина, хоть и был совсем молод, но уже доказал людям, что он силён и отважен, мудр и терпелив, справедлив и добр. Я смотрела в светлое лицо Добромира и понимала, что лучшего правителя просто не может быть. А ещё я понимала, что безумно люблю этого мужчину.

Вечером я впервые вошла в дом Добромира, который отныне должен был стать и моим домом. Всемила была в тот день у Дарьи, которая по-прежнему помогала мне с ней. Дарья не переставала благодарить Добромира, ведь недавно он забрал из Агеево её родную дочку, по которой она так сильно тосковала все эти годы. Сейчас материнское сердце её было на месте и ей жилось спокойно и счастливо…

Добромир бросил несколько поленьев в очаг, и мы сидели у огня на медвежьей шкуре, держались за руки и смотрели друг на друга. Обоим не верилось, что всё наконец закончилось. Точнее, всё плохое закончилось. А хорошее – только начиналось.

– Я люблю тебя, Ассира… С первой нашей встречи в лесу полюбил тебя. Раз и навсегда, – сказал Добромир, прервав блаженную тишину.

Осторожно наклонившись к моему лицу, он нежно коснулся моих губ.

– И я люблю тебя, Добромир. Я долго не хотела себе признаться в этом, душила всеми силами зарождающиеся в душе чувства. Но любовь сильнее. Любовь победила. Любовь всегда побеждает.

Мы заключили друг друга в объятия, полностью отдавшись во власть чувств. Та ночь была особенной для нас обоих…

После мы сжимали друг друга в объятиях и были счастливы от того, что такое огромное счастье вдруг накрыло нас с головой. Когда Добромир заснул со счастливой улыбкой на лице, было уже утро.

В моей душе царило удивительное спокойствие – оно звенело тысячами хрустальных колокольчиков. Не хотелось шевелиться, чтобы случайно не расплескать то, что переполняло мою душу.

Я посмотрела в окно: рассвет алыми полосами рассекал тёмное небо, разрушал ночную темноту. Так и добро всегда разрушает своей силой любое зло, даже самое страшное.

Начинался новый день. И новая жизнь. В которой я больше никогда не позволю себе быть слабой и несчастной.

Потому что я сильная. Потому что я – Ассира…

Content

Екатерина Шитова
Отвергнутая

Кликуша

Глава 1 Купальская ночь

Глава 2 Две смерти

Глава 3 Ведьмин совет

Глава 4 Роды

Глава 5 Семейный разлад

Глава 6 Обитель горных монахов

Глава 7 Бегство от мужа

Глава 8 Новая жизнь

Глава 9 Лесной плен

Глава 10 Любовь, дарующая жизнь

Глава 11 Избавление от нечисти

Утопленница

Глава 1 Жених и невеста

Глава 2 Загадочное Невестово озеро

Глава 3 Смерть

Глава 4 Возвращение Василины

Глава 5 Помешательство Прохора

Глава 6 Любовь к утопленнице

Глава 7 Договор с Водником

Глава 8 Свадьба Водника

Глава 9 Рождение ребёнка

Глава 10 Маленькая Василина

Эпилог

Община

Глава 1 Правда

Глава 2 Жена старейшины

Глава 3 Наследник

Глава 4 Обряд