Сергей Ульев

Поручик Ржевский или Дуэль с Наполеоном

Посвящается 200-летию победы над Наполеоном

Напрасно думаете вы,

Чтобы гусар, питомец славы,

Любил лишь только бой кровавый

И был отступником любви.

Денис Давыдов. «Гусар»

Глава 1. Знамение

В эту морозную ночь под одеялом у баронессы фон Кляйн было жарче, чем под Аустерлицем в 1805 году.

— Сабли наголо! Заряжай! Пли! — оглашали спальню бравые гусарские выкрики. — Пленных не брать!

В подобных обстоятельствах столь грозные команды мог отдавать только поручик Ржевский. И хотя сейчас он оголял вовсе не сабли, заряжал не пушки и палил не картечью, — в спальне баронессы бушевало настоящее сражение.

Багровый балдахин трепетал над ложем, как полковое знамя. Дубовая кровать скрипела, как мортира, и в постукивании ее выгнутых ножек чудилось цоканье конских копыт. По стенам в отблеске свечей скакали, дрожали, извивались неистовые тени. Сабельным звоном гремела посуда в шкафу. И даже сама баронесса стонала и повизгивала, как задетая шальной пулей маркитантка.[1]

Грохот, скрипы, звоны, стуки, стоны, крики нарастали, приближая грандиозное сражение к неизбежному финалу.

— Уррраааа!! — прорычал поручик Ржевский, вгрызаясь в подушку, и, перекатившись на спину, вытянулся на постели.

— Сдаюсь на милость победителя… — промурлыкала баронесса и свернулась кошечкой у него под боком.

В мерцающем свете догоравших свечей повисла тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием любовников.

За шторой робко застрекотал сверчок.

— Спокойной ночи, поручик, — прошептала баронесса.

— Никак-с нет, отставить! — откликнулся Ржевский, геройски притягивая ее к себе. — Маневры продолжаются.

— Дайте хотя бы отдышаться…

— Еще один кавалерийский наскок — и привал.

— Уймитесь, поручик…

— Сам черт меня не остановит, когда я на марше!

— На какой еще Маше?!

— На марше, баронесса. Помню, как сейчас, под Аустерлицем… эскадрон летит лавиной, клинки сверкают, пыль столбом!

— Ой, не затопчите!

— Никакой пощады! Ни этим губкам, ни этим щечкам, ни этой шейке…

— Посмотрите лучше вон туда. Разве не чудо?

— Еще какое! Я от этого чуда вскипаю в момент!

— Да о чем вы?! Взгляните на небо!

Ржевский нехотя бросил взгляд в окно.

На черном небосклоне, среди россыпи звезд, сияла комета с длинным, обращенным вверх хвостом. Это была Великая Комета, прозванная в народе «кометой Бонапарта».[2]

— Эка невидаль! Только глаза мозолит.

— Что вы, про нее сейчас столько разговоров.

Они немного помолчали, глядя в небеса.

— О чем вы думаете, поручик?

— О бане.

— О какой еще Ане?!

— Да не об Ане, а о бане.

— Как же, говорите, не об Ане, когда об Ане думаете?

— Баня, баня у меня на уме. Комета ваша — что березовый веник. Вот бы сейчас попариться.

Баронесса ласково пригладила ему усы.

— Вам бы всё шутки шутить. А говорят, комета беду сулит.

— Три тысячи чертей! Не иначе мне скоро жениться суждено.

— Жениться? Вам это не грозит.

— Почему? — удивился Ржевский.

— Вы даже из — под венца ускачете!

— И то верно. Для гусара венец — свободе конец.

Баронесса фон Кляйн опять посмотрела в окно. Комета зловеще притягивала взгляд, словно прореха на вдовьем платье.

— Как бы война с Буонопарте не приключилась…

— А по мне, давно пора галльскому петуху бока намять! — сказал Ржевский, задергивая штору. — Плюньте на этот веник, баронесса. Не улетит! Не то, что я. Завтра чуть свет — труба зовет. Надевай штаны и по коням!

— Простите, поручик, — рассмеялась баронесса. — Я лишь хотела астрономией отвлечь вас от нескромных мыслей.

— Напрасный труд! — воскликнул Ржевский и кометой взвился над постелью. — Сабли наголо! Заряжай! Пли!

Сверчок за шторой испуганно затих.

В уездном городе N кружила метель.

До войны с Наполеоном оставалось всего несколько месяцев…

Глава 2. La passion pernicieuse (Пагубная страсть (фр.))

Наполеон I Бонапарт, император Франции и узурпатор всей Европы, за одним из рождественских обедов выглядел озабоченным более обыкновенного.

— Скажите откровенно, старина, — обратился он к Арману де Коленкуру. — Как вы находите петербургских женщин?

— Как нахожу? — Бывший посол Франции в России невольно облизнулся. — Обычно на Невском проспекте, сир. Если дойти до ресторана «Два медведя» и посмотреть направо, то…

— Тоже мне поручик Ржевский! — фыркнул император. — Меня не интересует география ваших похождений. Что вы, как дипломат, можете сказать о русских женщинах?

— Такой красоты вы не найдете ни в Англии, ни в Египте. Их очи словно звезды! Сахарные губки, лебединые шеи, шелковые плечи… и это еще не всё…

Наполеон отбросил вилку.

— Что же вы не доложили раньше!»

— Я полагал, вы знаете…

— Я знал полячек, но это провинциальный масштаб.

— О-о, сир, Россия такая огромная страна. И всюду — женщины, женщины, женщины! Зимой и летом, в любую погоду.

— O — la — la… — задрожал ногой Наполеон. — Продолжайте, мон ами, продолжайте!

Взоры обедающих особ, оторвавшись от изысканных яств, устремились на Коленкура.

— У них такие ласковые руки, что, когда вас обнимают, кажется, вы в плену у самой Афродиты. У них такие длинные волосы, что они заплетают их в косы и прикрывают наготу… Быть может, именно поэтому русские женщины не носят панталон…

Император чуть не поперхнулся бургундским.

— Такими вещами не шутят, мон шер!

— Клянусь моей бедной мамой!

Страшнее этой клятвы для француза могла быть только гильотина. С лиц обедающих разом слетели улыбки.

— Докладывайте дальше! — приказал Наполеон.

— А груди? груди, мон сир, видели бы вы их груди! — Коленкур замахал руками. — Они у них — во — о — от такие! Будто спелые дыни. С вишенками! А бедра? Подушки, набитые страусовыми перьями! И это всё нужно видеть, трогать, гладить, ласкать, целовать…

Коленкур захлебнулся от восторга.

Волна возбуждения, порожденная его красноречием, звеня посудой, пронеслась через весь стол; разметав во все стороны вилки и ножи, разбив пару рюмок и опрокинув стул вместе с прусским кронпринцем, она накатилась на Наполеона, словно девятый вал. И, оказавшись на гребне этой волны, император воскликнул:

— Прошу зарядить ваши бокалы, господа!

Короли, принцы и герцоги, обязанные Наполеону всем: от своих титулов до последнего рождественского гуся, — затаили дыхание в предвкушении эпохального тоста.

— Господа! — изрек Наполеон. — Я всегда хотел мира с Россией. Более того, желая породниться с русским императором, два года назад сватался к великой княжне Екатерине Романофф. Но Александр заявил, что его сестра давно разочаровалась в любви и от одного слова «мужчина» с ней делается кра… дра… как это по — русски, Коленкур?

— Кондрашка, сир.

— Словом, глубокий обморок. И это в каких — то двадцать лет, когда груди еще стоят торчком, а губы пахнут розами! Тогда я предложил Александру устроить мой брак с Анной Романофф, которой едва минуло четырнадцать. Но он опять мне отказал! Эта юная особа, видите ли, столь невинна, что от одного слова «мужчина» у нее начинается… дра… кра… как это по — русски, Коленкур?

— Кондрашка, сир.

— Словом, истерика на целый месяц. Какой вздор, господа! У нас, в Париже, девицы в этом возрасте принимают в своих будуарах по десять человек за сутки. А в России их считают за невинных овечек!

Все возмущенно загудели.

Император вскочил, его тяжелая нижняя челюсть тряслась от гнева.

— Я был готов идти под венец вслепую, даже не видя портретов этих вздорных русских принцесс! И что же? Мне показали нос, а сами, с благословения братца, тут же выскочили замуж! И за кого? За каких — то засаленных провинциальных вельмож! И гуляют теперь с ними без панталон!! Пусть я второй год женат на Марии — Луизе, но простить такую пощечину?! Я заставлю Александра плакать кровавыми слезами!

Раздался громкий звон бокалов.

Не желая прослыть по всей Европе пустозвоном, Наполеон и в самом деле вскоре отправился выбивать слезу из Александра I, не забыв прихватить с собой за компанию шестисоттысячную армию.

Отослав в Париж трогательное письмо бывшей жене Жозефине и простившись в Дрездене с нынешней — Марией — Луизой, Наполеон произнес перед своим войском пылкую речь:

— Непобедимые французы! Вы творили чудеса во всех землях и доказали миру, что нет на свете мужчин, отважнее и ненасытнее вас. Вам предстоит путь в Россию, чьи поля и долины, города и деревни, усеяны русскими женщинами. В этой варварской стране женщины не носят панталон. Завоюйте же их! И они доставят вам удовольствия, какие не снились даже девочкам мадам Тото с улицы СентОноре. Пусть не останется под Солнцем земли, куда не заронилось бы французское семя! Ступайте, друзья, и окажите мужество, достойное вашего темперамента!

— Виват, император! Виват, Франция! Долой панталоны! — забурлило в ответ многотысячное войско.

И все полетели как на крыльях к границам Российской империи.

— Неужели это правда, сир, — обратился к Наполеону по дороге Мюрат, один из самых темпераментных его маршалов. — Неужели русские женщины действительно обходятся без панталон?

Бонапарт гордо выпятил подбородок:

— История предоставила нам великолепный шанс удостовериться в этом!

Зная склонность своего шурина к эпатажу и риторике, Мюрат не удовлетворился столь уклончивым ответом и продолжал выпытывать:

— Но что, если русские красотки все же носят панталоны?

— Тогда Коленкуру не сносить головы… Не переживайте, Иоахим, в крайнем случае, я выпущу соответствующий декрет. И русские женщины будут ходить нагишом. А захочу — так и задом наперед!

Мюрат почтительно умолк, рисуя в воображении эту восхитительную картину, и пришпорил коня…

Пусть историки всех мастей пишут что угодно о причинах начала военной кампании 1812 года: будто сплелись в клубок политико — экономические интересы Франции, России, Англии, Австрии, Италии, Пруссии, островов Эльбы и Св. Елены, папы римского и египетских мамелюков…

Наивные! Они зря изводят чернила.

Истина заключается в том, что люди Запада двигались на Восток вовсе не ради удовольствия рубить друг друга в капусту.

С допотопных времен все войны на земле велись во имя прекрасного пола, за право обладать чужой женщиной, образно говоря, женой соседа.

Известно, что европейских мужчин исстари тянуло к восточным красавицам; особенно после появления в Европе первых переводов «Тысячи и одной ночи». А в русских женщинах, которых в Европе представляли себе не иначе, как полуазиатками, — счастливо соединилась экзотика Востока с эклектикой Запада.

Русские женщины были с головы до пят мифологизированы европейской цивилизацией. Возбуждение европейцев с каждым годом нарастало, и к началу XIX века Россия оказалась в самом центре всемирного эротического притяжения.

Однако русские мужчины, несмотря на врожденное славянское гостеприимство, не собирались делить своих женщин с иноземцами. И, следовательно, война Европы с Россией было неизбежна.

Нет, недаром под знаменами Бонапарта собрались представители шестнадцати наций. Что двигало ими? Что за странная сила оторвала их от родного очага, бросив в дальний поход?

Мания величия Наполеона?

Дурное расположение небесных светил?

Тектонические возмущения земной коры?

Отнюдь. Причина была единственная.

Похоть!

Глава 3. Донжуанский список

В уездном городе N было расквартировано так много гусар, что казалось, барышни города рождались лишь затем, чтобы принарядиться, попудриться, надушиться и сразу же упасть в гусарские объятья.

Жизнь Павлоградского гусарского полка протекала весело и беззаботно. С утра до полудня гусары занимались военным делом — выездкой, стрельбой и рубкой, а потом с легкой душой разъезжались по городским кабакам и частным квартирам, где кутили с барышнями до поздней ночи.

Утро начиналось, как обычно. С головной боли.

Когда поручик Ржевский вошел в дом купчихи Щукиной, где квартировался майор Гусев, тот полулежал на диване, прислонившись спиной к подушке. Голова его была повязана мокрым полотенцем.

Можно было подумать, что бравого майора на вчерашних учениях зацепила пуля — дура, но Ржевский, поведя носом, сразу учуял амбре дешевого портвейна.

— Здравия желаем, господин майор! Поручик Ржевский по вашему приказанию прибыл.

Гусев вскинул на него глаза. Они у него были краснее волчьей ягоды.

— Тише вы, поручик, — зашипел он. — Чего разорались.

— А что, помер кто? — ухмыльнулся Ржевский.

— О-ох, ядрён мушкетон, помер… Померли во мне вчера три бутылки паршивого портвейна. И вознеслись под черепушку. — Майор Гусев потер виски. — Догадываетесь, о чем пойдет речь?

— Так точно, господин майор! О портвейне.

— Не угадали. Речь пойдет о бабах.

— Завсегда готов-с!

— Да тише вы, Ржевский, и так в голове трещит. — Майор затянул потуже полотенце. — Скажите откровенно, как офицер офицеру, мы с вами донжуанские списки составляли?

— Составляли.

— Городских вертихвосток на всех поделили?

— Поделили.

— По — братски?

— По — братски.

— Какого ж рожна вы чужим женщинам впендюриваете!

— Но, господин майор, — развел руками поручик, — какие же они чужие? Они все наши, российские.

— Вы, Ржевский, дурака — то тут мне отставить валять! — рявкнул Гусев. — Баронесса — губастая, с рюшками, одна на всю округу, — за кем была записана? А? Не слышу. — Гусев вскочил и, заложив руки за спину, стал ходить вокруг вытянувшегося во фрунт поручика. — За кем, я спрашиваю, баронесса фон Кляйн была замусолена? Кому она чья? А?

— Да бог ее знает, господин майор.

— А я вам отвечу, Ржевский, тут никакой военной тайны нет. — Гусев взял драматическую паузу. — За мной она числилась! Ясно?

— Так точно-с.

— Ну и зачем на чужую кобылу полезли? Своих мало?

— Так ведь любовь-с…

— Что-с?? — Майор Гусев скорчил гримасу, как будто ему вместо водки налили лимонаду. — Какая любовь, поручик? Вы ведь на службе.

— Сердцу не прикажешь, Панкрат Михалыч, — вздохнул Ржевский. — Любовь не картошка…

— Сплюньте в окошко! Вы мне тут шутки ваши дурацкие не острите! Кого гусар должен любить, так это — государя, Отечество и своего коня. Остальное — дурь и блажь.

— А женщины на что?

— Для отдыха, поручик. Для спокойного сна. Постель согревать, чтобы ноги не зябли.

— Так я с ними и сплю, — заулыбался Ржевский.

— И ради бога! Разве я против? Но, ядрён мушкетон, извольте соблюдать субординацию.

— А это как?

— Субординация — это когда младшие по званию не задирают юбки, с кем спят старшие. Если на бумаге написано… — Гусев ткнул пальцем в один из листков на столе, — вот, читаю: майор Гусев, тире, Варвара Прокловна, блядь…

— Неужто правда?!

— Это я не про нее, — отмахнулся Гусев. — Муха пролетела… Потом, запятая, Анна Ивановна, еще одна… — майор шлепнул себя по скуле. — Ах, ты, Дева Мария!

— Какая дева?

— Да какая дева, Ржевский, после вас в этом городе?! — взвился майор. — Не дева. Муха! Муха!! Расплодилось их этим летом… — Он опять заглянул в листок. — А за ними Ольга Андреевна и так далее до… как бишь ее?.. Марфы Митрофановны. Так вот, если это всё чин по чину перечислено и всеми гусарами подписано — извольте соблюдать! Спите со своими и на чужих не зарьтесь!

Он взял со стола другой листок и потряс перед носом Ржевского.

— Вот она, ваша подпись. Ваша? — голос его сорвался на фальцет.

— Моя.

— Какого ж хрена, вы норовите через жопу начальства перепрыгнуть?

Ржевский озорно сверкнул глазами.

— Пардон, господин майор, погорячился.

— А с младшими по званию вообще не церемонитесь. Корнет Мурашкин чуть не плачет. Вы у него всех любовниц отбили. После ваших подвигов они с ним даже под ручку пройтись не желают.

— Рыба ищет, где глубже, а женщина — кто подюже, — подкрутил усы Ржевский.

— Нехорошо-с. Мы и так, зная о ваших недюжих способностях, вам список удлинили. Трех сестер Перепелкиных за одну посчитали.

— Ну и верно! Они же — на одно лицо.

— Лицо — одно, а задниц — три! А вам все мало!

Ржевский заржал.

— Хоть к ноге привязывай!

— И привяжите. Тройным узлом!

Майор сел за стол. Перед ним словно из — под земли возникли два стакана и бутыль с вином. Гусев кивнул Ржевскому на свободный стул.

— Ладно, поручик, это всё суета. Присаживайтесь. — Он разлил вино, и они выпили по первой. — Мы, гусары, меж собой как — нибудь разберемся. Беда в другом. Наш полк всё никак отсюда не переведут, как говорится, от греха подальше.

— Давно пора!

— Увы, сие зависит не от нас. А между тем местные бабы за последнее время рожают в неимоверном количестве.

— Ну-у, — протянул Ржевский. — Я вообще — то…

— А я и не утверждаю, поручик, что это только ваших рук дело.

— Рук ли?

— Отставить меня перебивать!

Ржевский молча наполнил стаканы.

— Так вот, — продолжал Гусев. — Больше половины рожениц на вас показывают. У меня их кляузами весь походный сундук забит.

— Три тысячи чертей! Какие грамотные!

— Если бы! Им местный дьякон под диктовку пишет.

— Дьякон? — Ржевский наморщил лоб. — У него жена еще такая курносая и вся в конопушках?

— Да.

— Как же, помню. На пасху дело было. Дьякон — на службу, а я — к ней. Ну до чего набожная женщина, Панкрат Михалыч, черт знает что такое! Только согрешим, — сразу бряк на пол и давай поклоны отбивать. Не поверите, всю ночь молилась!

— Да нет, отчего же, зная вашу прыть… Она, кстати, тоже из моего списка…

— Тогда миль пардон…

— Поздно! На днях двойню родила.

— И кто вышел?

— Мальчик и девочка.

— Девчонка точно не от меня, — повел носом Ржевский.

— А чья? Моя, что ли?

— Девчонка — ваша, мальчик — мой.

— Ржевский, так не бывает!

— Ну, значит, это не мои дети. Я рожаю только гусаров.

— Слыхал я эту вашу теорию, поручик. Только вам все равно не отбрехаться.

— А что такое?

— В городе рождаются почти одни мальчишки! Выходит, ваши гусарята…

— Это еще надо посмотреть, кто из них вырастет: может, улан какой или егерь…

— Ловко вывернулись! А мне что делать? Я от ваших бывших любовниц отбиться не могу. Они за мной косяками ходят — на вас жалуются.

— Добавки хотят? — ухмыльнулся Ржевский.

— Понятное дело. Аппетит приходит во время еды.

Ржевский засмеялся. Майор Гусев печально вздохнул.

— Вы, поручик, разливайте. Чего зря на бутыль пялиться.

— И то верно, Панкрат Михалыч. За то, чтоб все устаканилось!

— Дай бог! Сказать по чести, у меня эти ваши беременные любовницы в печенках сидят. Поэтому, поручик, советую, соберитесь с мужеством, обмозгуйте хорошенько, кто из ваших милок вам милее, и — женитесь.

— Лучше застрелиться!

— Желание есть — стреляйтесь на здоровье, — пожал плечами Гусев. — Только загодя подайте рапорт об отставке, чтоб императорские инспекции нас потом не заездили. И мушкет вам в руки!

— Пошутил я, Панкрат Михалыч, — сказал Ржевский, допивая стакан. — Стреляться не буду: мне женский пол этого вовек не простит и на том свете припомнит. Но и жениться не хочу.

— Тогда не знаю, что и делать. Того гляди, по вашей милости в эскадроне дуэли начнутся. А вдруг вас шлепнут? Это сколько же сирот останется!

Ржевский почесал в затылке.

— С полгорода.

— Кошмар, одним словом.

— Я вот что думаю, господин майор. Меня Денис Давыдов к себе в Ахтырский полк зовет. Может, и впрямь перевестись?

Гусев, подпрыгнув на стуле, схватил Ржевского за руку обеими руками и затряс.

— Переводитесь, переводитесь, голубчик, не сомневайтесь ни капли. С полковым начальством я все улажу. Даже месяц отпуска вам выхлопочу.

— А как же мои ребятишки? — лукаво улыбнулся Ржевский.

Майор замахал руками.

— Усыновим! Всех, поголовно. Не извольте беспокоиться. Всех в сыновья полка запишем и на довольствие поставим. Таких гусаров из них вырастим — вам краснеть не придется.

— Да я только с водки краснею, — обронил Ржевский. — Ну, значит, на том и порешили, Панкрат Михалыч?

— По рукам, Ржевский! Ах, ядрён мушкетон, даже голова прошла! — Майор сдернул со лба полотенце. — Вы меня просто вылечили.

— Это не я, это портвейн, — Ржевский взял бутылку. — По последней, господин майор?

— Разливайте, поручик. За ваше новое назначение!

Глава 4. Гусарский пир

Поручика Ржевского провожали на самой дальней окраине города.

Дата, место и причина собрания держались в тайне, чтобы об отъезде поручика ненароком не проведали бесчисленные поклонницы. Полковое начальство не на шутку опасалось увидеть бабий бунт, бесчисленный и беспощадный.

Поздним вечером господа офицеры потянулись, словно на тайную вечерню, к особняку помещика Куроедова, любезно предоставившему гусарам свой кров.

Всеми хлопотами вокруг предстоящей пирушки заправлял лично майор Гусев. Он заранее позаботился о провизии, выпивке и обещал хорошеньких женщин — из тех, кого Ржевский по какому — то странному недоразумению еще не успел обрюхатить. Майор собирался отыскать их по всему городу и доставить сюда в своей коляске, но пока задерживался: видно, поиски затянулись…

В ожидании прекрасных дам, гусары раскупорили вино и, бросая жадные взгляды на жареного поросенка в центре стола, приготовились слушать первый тост.

Слово взял ротмистр Лейкин.

— Господа офицеры, прежде чем от души напиться, — он любовно оглядел ряды бутылок, — хочу начать с эпиграммы:

Как у нашей попадьи

шпору в заднице нашли…

Тьфу, виноват, не тот куплет… да полно зубоскалить! Вы послушайте:

Как у дьякона жена

к Пасхе тройню принесла

Смотрит дьяк — помилуй, Боже! —

все на Ржевского похожи!

Слыхали такую?

— Слыхали, — засмеялись в ответ.

— Нам не дано предугадать, куда нас занесет фортуна, — продолжал ротмистр. — Но настоящий гусар, где бы ни был, всегда оставит кое — что на память о себе. И в этом его сила, честь и слава! Это я к тому, что мы сегодня провожаем в дальнюю дорогу поручика Ржевского. Он переводится к ахтырцам!

Даже черный кот, угодивший в армейский котел с супом, не произвел бы на гусар такого впечатления, как эта новость Лейкина. Все зашумели, завертелись. Соседи Ржевского тянули его — кто за доломан, кто за ментик. Вопросы сыпались со всех сторон.

Лейкин постучал по тарелке вилкой:

— Господа офицеры, кто не закроет рот, пошлю конюшни драить!

Гусары нехотя смолкли, уставившись на ротмистра.

— Эх, Ржевский, — прослезился Лейкин, — нам с тобой есть о чем вспомнить. Помнишь, как однажды волочились за…

— Помню! — отвечал поручик.

— А вместо нее залезли к…

— И не напрасно.

— А она сразу…

— Еще бы!

— А там уж…

— Было дело!

— И потом…

— Как сейчас вижу!

— И мы тогда…

— Во век не забыть! Но вы вдруг ка — а — ак…

— Ну, это ты врешь! — перебил ротмистр. — Ладно, кто старое помянет… Выпьем же за поручика Ржевского, за гордость нашего полка и эскадрона. Чтоб ему хорошо рубилось и пилось среди новых друзей!

Лейкин подошел к Ржевскому, они крепко обнялись и расцеловались.

Зазвенели стаканы. Не успели гусарские желудки переварить первую стопку, как последовал второй тост, потом третий, а за ним — несть числа. Каждый из присутствующих жаждал сказать пару теплых слов о Ржевском.

Поручик был тронут, пьянея от водки и избытка чувств. Всё бы хорошо, только одна мысль не давала ему покоя.

— Пардон, господа, а где же дамы? — вопрошал он между возлияниями; на что ротмистр Лейкин неизменно отвечал:

— Дамы будут. Ржевский, разливай!

Спустя два часа самым трезвым из гусар был корнет Мурашкин. Он нарочно пропускал каждый второй тост во здравие поручика, втайне мечтая хоть чем — то его уязвить. После третьей стопки корнет вдруг осмелел и, когда в разговорах за столом возникла редкая пауза, громко сказал:

— Господа, я зимой в Москве был на веселой пирушке. Там один семёновский офицер устроил такое…

— Что, что? Валяй, рассказывай! — оживились гусары.

— Он с бутылкой рома сел на подоконник, ногами наружу, и выдул ее одним махом!

— Герой, герой, — покачал головой Лейкин, — даром, что пехота.

— У него пари было с каким — то англичанином. Тот даже рот раскрыл.

— Подумаешь чудо! — выпалил Ржевский, вскочив. — Вот вам мое пари, корнет. Я сейчас встану на край подоконника во весь рост и выпью полную бутыль. И притом еще помочусь!

— Только, чур, не на пол, — попросил Лейкин.

— Ясно, что за окошко. И вдобавок обещаю кончить оба дела разом.

— Ух, ты! — раздались возгласы восхищения. — Ай да, Ржевский! Каков орел!

Поручик подбежал к Мурашкину, разгоряченный, с расстегнутой на груди рубашкой.

— Будете держать пари, корнет?

— На что?

— Да хоть на три рубля, чтоб вас без портков не оставить.

— Пойдет, — вымолвил Мурашкин, с нездоровым румянцем на щеках. Он надеялся, что поручик либо свернет себе шею, либо обмочится; либо, свернув себе шею, обмочится; либо, обмочившись, свернет себе шею, — а за всё это не жаль было и родовое имение отдать, не то что какие — то три рубля. — Только одно условие, господин поручик: за оконную раму не хвататься!

— Само собой, — усмехнулся Ржевский: — Рама — не дама.

Им разбили руки.

Подхватив со стола непочатую бутылку, Ржевский одним ударом сапога распахнул ставни высокого окна и вскочил на подоконник.

— Куда он? Убьется ведь! — пьяно воскликнул кто — то. — Держи! Держи его!

Ржевский обернулся с уже расстегнутыми штанами.

— Господа офицеры! — рявкнул он. — Ежели я еще услышу хоть одно подобное слово, я наделаю вам тут лужу с Чудское озеро.

— А ну — ка всем цыц, не то Ржевский всех обосцыт! — крикнул Лейкин.

Поручик приложил руку с бутылкой к сердцу:

— Господин ротмистр, вы для меня… роднее дяди, ей — богу! Этот подвиг я посвящаю вам.

— Ржевский, герой… — растрогался Лейкин. — Благословляю!

Тем временем к дому помещика Куроедова подъезжал майор Гусев, в компании пяти, местами привлекательных, дам.

— Скажите, майор, — томно молвила дама с большой грудью, — а правда, что поручик Ржевский ужасно невоздержанный мужчина?

— В каком смысле, мадам?

— О нем ходит столько пикантных анекдотов! — подхватила дама с маленькой грудью. — То он с одной барышней, то с другой, то с третьей…

— Что и говорить, гусар до мозга костей! — сказал майор. — Наш поручик вроде початого вина: если вечером до капли не разлить по рюмкам, к утру того гляди закиснет.

— Как интересно… — затрепетала дама с осиной талией.

— По — вашему, мы похожи на рюмки? — кокетливо обронила дама с длинной шеей.

— Ну-у, если вас поставить вверх ногами, — прикинул майор, — то не меньше, чем я — на бутылку портвейна!

— Люблю портвейн… — сказала дама с родинкой на щеке.

И дамы смущенно захихикали. Это были последние скромницы уездного города N.

Меж деревьев показались белые колонны въездных ворот.

Денщик майора на козлах слегка подхлестнул лошадок.

— Тихо как на кладбище, — зевнул он на горящие окна особняка. — Разве что волки не воют.

И тут же где — то неподалеку раздался жалобный вой.

— На моих гусар это не похоже, — сказал Гусев.

— Может, спать легли? — предположила большая грудь.

— Какой сон, сударыня?! Они же знают, что я приеду не один, а с прекрасным полом.

— Ой, смотрите, смотрите! Кто это? — вдруг воскликнула длинная шея.

— Да где же? Куда смотреть? — заволновались остальные дамы.

— В окне стоит кто — то.

Ночь, звезды, луна, и — темный силуэт в окне. Это было так романтично!

Дамы щебетали наперебой, обсуждая загадочное явление.

Майор Гусев, как военный человек, тотчас догадался, что романтикой здесь и не пахнет.

«Это Ржевский до ветру вышел», — чуть было не ляпнул он, поспешно сказав:

— Это привидение. Гусар — призрак, убиенный под Аустерлицем. Бывает, является по ночам. И чудит, подлец.

— Ой, майор, не пугайте! — взвизгнула большая грудь.

— А вы отвернитесь. Он доделает свое черное дело и сгинет.

— Какое дело?

— Невесту себе высматривает. На сегодняшнюю ночь.

— Я… я не хочу с призраком… — пробормотала родинка.

Дамы испуганно притихли, вглядываясь в призрачное видение. По мере того, как коляска подъезжала к дому, картина становилась все более странной.

— А почему призрак пьет из бутылки? — пролепетала длинная шея.

— Вы хотите, чтобы он пил из рюмки, похожей на вас? — осведомился майор.

— О Боже! — вытаращила глаза большая грудь. — Из него все обратно выливается!

— Настоящий водопад! — вскричала маленькая грудь, побледнев по самое декольте. — Ужас, ужас!

— Подумаешь, невидаль, — сказал майор. — У него ж дыра в брюхе.

— Что?! Кровь?! — заголосила родинка.

— Ну не моча же!

Длинная шея вцепилась в рукав Гусева:

— Майор, миленький, умоляю вас как генерала, уедемте отсюда!

— Уедем! Уедем! Уедем! — завизжали дамы в три горла: двое из пяти уже были без чувств.

У Гусева заложило в ушах как при контузии.

— Отставить галдеж! — рявкнул он. — Это поручик Ржевский до ветру вышел!

Визжащие тут же умолкли. Лежавшие без чувств пришли в себя.

— Как вы догадались, майор? — недоверчиво простонала большая грудь.

«Что я с ним в бане не мылся!» — хотел ответить Гусев, но вслух сказал:

— По сапогам, сударыня. А эскадронную лошадь могу вообще по одной подкове узнать.

— Какое счастье… — прошептала осиная талия.

…Между тем Ржевский, допив вино, обернулся в комнату:

— Ловите, корнет! — и бросил Мурашкину бутылку.

— Пуста! Ай да Ржевский! — понеслись возгласы.

Раздосадованный корнет хотел было ее поймать, чтобы запустить обратно в поручика, но как — то неловко взмахнул руками и, получив бутылкой по лбу, закатился под стол.

— Готов, — философски отрыгнул Лейкин и, словно упиваясь этим словом, повторил: — Готов, зараза!

Поручик, довольно встопорщив усы, собирался уже свалиться в объятия друзей, как вдруг услышал за спиной женские голоса. В ночном полумраке он увидел плывущее по воздуху огромное лукошко с грибами. Но стоило ему пьяно мотнуть головой, и видение обернулась коляской, полной женских чепчиков.

Не успев толком застегнуться, Ржевский спрыгнул на землю и бросился вперед.

— Ура! — кричал он, копошась на бегу в ширинке. — Эскадрон, сабли наголо!

Дамы в коляске растерянно переглянулись.

— Что это с ним? — произнесла осиная талия.

— Мадам! Мамзель! — орал Ржевский, придерживая спадающие штаны. — Сюда! Скорей!

— Мамочки! — всплеснула руками родинка. — Он штаны снимает!

— Чего он хочет? — пробормотала маленькая грудь.

— К нам! За стол! — радостно вопил поручик.

— Он хочет нас на столе, — гробовым голосом заключила большая грудь.

Тут Ржевский не удержал гусарские рейтузы, выпустив на волю то, благодаря чему всякий мужчина — будь он русский или француз, дворянин или простолюдин, — со времен Адама не дает заглохнуть ниве жизни.

— Ой, кишки повылазили! — заголосила родинка.

— Заряжай! — придерживая сползшие до колен штаны, поручик перешел на рысь. — Мадам! Мамзель! Наконец — то!

— На, говорит, мамзель, конец то… — задрожала осиная талия. — Какой невоздержанный мужчина…

— Нет, это не мужчина, — вдруг завыла длинная шея. — Это призрак, убиенный под Аустерлицем!

— Призрак?! Призрак! Призрак!! — подхватили остальные дамы.

— Ну конечно, это же призрак поручика Ржевского! — расхохотался майор. — Что я с ним в бане не мылся?!

Маленькая грудь закатила глаза:

— Кучер, гони!

— Но-о, шалавы пегие!! — хлестнул возница лошадок, и коляска, круто развернувшись, покатила прочь.

Майор Гусев от смеха не мог ни успокоить женщин, ни приказать денщику остановиться.

От такого неожиданного поворота у Ржевского заплелись ноги. Он шлепнулся вдоль колеи, а когда поднялся, коляски и след простыл.

— Пардон, господа, а где же дамы? — с обидой сказал он. Потом махнул рукой, застегнулся и пошел назад.

— Эй, Ржевский, кто там? — спросил, высунувшись из окна, ротмистр. — Французы? Так ты их саблей! саблей!

— Не поверите, Семен Петрович, целое лукошко баб привиделась.

Лейкин присвистнул.

— Да-а, брат, пора тебе на квас переходить.

— Опохмеляться будем завтра. А пока, небось, еще водка осталась, — Ржевский полез в окно. — Эй, корнет! Налей — ка, любезный, до краев. Хочу выпить за дам. За тех, с кем спал, и тех, кому не повезло!

Ранним утром поручик Ржевский, крепко затянув вокруг головы сырое полотенце, отбыл на перекладных в первопрестольную.

Глава 5. Переправа

Наполеон был разбужен среди ночи дежурным генералом Раппом, с криком ворвавшимся в его походную палатку.

Император, пулей выскочив из постели, схватил генерала за плечи.

— Что вы? Что? Что случилось? Где моя армия? Где я? Кто я?

— Мон сир, простите, что посмел вас разбудить, — взволнованно выпалил Рапп. — Но поверьте, это зрелище того стоит.

— Какое зрелище? Что? Да говорите же, наконец!

Генерал с усилием перевел дух.

— Там… на том берегу… женщины…

— Ну и?..

— Они голые.

— То есть как голые?

— До нитки, сир. Как римские грации.

— С какой стати?!

— Они купаются.

— Вуаля! Где моя подзорная труба?

Наполеон нервно огляделся по сторонам, протирая заспанные глаза.

— Не время искать, мон сир, — взмолился Рапп. — Воспользуйтесь моей.

— Давайте!

Выхватив у него из рук трубу, Бонапарт выбежал на свежий воздух.

— А сапоги, сир?

— Потом, потом, — отмахнулся император.

Подхватив его сапоги, генерал поспешил следом.

Стояли сумерки. Рассвет чуть брезжил.

Было то время суток, когда еще нельзя понять, что это — поздняя ночь или раннее утро.

Походная императорская палатка располагалась на горе, откуда открывался прекрасный вид на Неман.

— Ну? Где? — нетерпеливо выкрикнул Наполеон, расталкивая свиту, столпившуюся на откосе горы.

— Вон там, левее, мон сир, — подсказал Рапп. — Где березки.

Бонапарт пристроил трубу на спине подбежавшего к нему пажа.

— Хм, лошадей моют, — пробормотал он. — В такую рань?.. Варвары!

— Ну, что они? Как? — суетился вокруг императора Рапп.

— Что вам сказать… так себе. Груди как доски.

— Да-а?

— А что вы хотите, Жан, — приблизился к ним Мюрат. — Это же литовки, а не русские красотки.

Наполеон вдруг резко выпрямился. Дав пажу сапогом под зад, он зло выпалил в лицо своим маршалам:

— Литовки?! А бороды у них откуда?

— Как бороды? Какие бороды? — пронеслось по толпе приближенных. — Не может быть!

— Полагаю, это мочалки, — дипломатично заметил Коленкур.

— Сами вы мочалка! — крикнул Наполеон. — Это не литовки, а казаки. И они бородатые, потому что никогда не бреются.

Свирепо глядя на Раппа, Бонапарт красноречиво постучал себя по лбу. Дежурный генерал был готов провалиться сквозь землю.

— Прошу прощения, мон сир, туман…

— У вас в голове! — оборвал Наполеон.

Рапп развел руками. От растерянности он не осознавал, что в каждой из них держит по императорскому сапогу.

В глубине души корсиканца зарождалась лава бешенства. И в следующий миг она выплеснулась наружу.

— Вы подняли меня с постели, заставили босяком бежать по холодной росе! — орал Бонапарт, наступая на пятившегося от него генерала. — Я рискую в канун великих сражений подхватить насморк… Где моя шляпа?! — Императору подали треуголку. Бросив ее на землю, он стал топтать ее босыми ногами. — А если я заболею и умру? Что будет с моей армией? Что будет с Францией? А с Марией, а с Луизой? С моей Марией — Луизой? Не слишком ли дорогая плата за то, чтобы полюбоваться голыми задницами бородатых мужиков!

Рапп чуть не плакал.

Свита злорадствовала.

И только Мюрат решился вступиться за несчастного генерала, — не зря на клинке его дамасской сабли было выгравировано: «Честь и женщины».

— Простите, мон сир, — сказал Мюрат, — но после вашего недавнего напутствия армии — любому может привидеться все что угодно. Мне самому всю ночь снились голые девушки.

— И мне тоже, — обронил начальник генерального штаба Бертье.

— Ну, хорошо, забудем об этом недоразумении, — сказал Наполеон, как — то сразу успокоившись. — Отдайте сапоги, Жан. Ноги стынут.

Генерал Рапп протянул императору сапоги. Камердинер Констан помог обуться.

— Счастливчики, — проворчал Наполеон. — Голые девушки им снились! А мне привиделся Людовик XVI, и представьте себе — одетый. Но без головы.[3]

— Какой ужас! — сказал Коленкур. — Сочувствую всем сердцем.

— Кому — мне или ему?

— Конечно же вам, мон сир. Людовик XVI и с головой был все равно что без.

Императору подали новую чистую треуголку. Водрузив ее по самые брови, он сунул руку под жилет.

— Опять изжога, мон сир? — встревожился доктор Луакре.

— Нет, — угрюмо бросил Бонапарт. — На этот раз — только поза.

Вдруг со стороны реки поднялся шум. Стали слышны выстрелы, крики, лошадиное ржание.

— Смотрите, сир! — вскричал маршал Даву. — Польский полк начал переправу.

— Матка боска! — встрепенулся император. — Кто дал команду? Кто посмел?!

Толпа адъютантов хлынула вниз выяснять, в чем дело. Через пять минут самый проворный из них вернулся и, задыхаясь, доложил:

— Мон сир, поляки приняли казачий разъезд за купальщиц, и сдержать их не было ни какой возможности.

— Канальи! — Император бросил шляпу себе под ноги и стал яростно втаптывать ее в землю. — Идиоты! Ублюдки! Пся крев! Всех кастрирую! Кто здесь, в конце концов, Наполеон?!

— Но, сир, — сказал Мюрат, — переправа все равно должна была начаться сегодня утром. Часом раньше, часом позже — какая разница?

— Вы ничего не понимаете. А еще король Неаполитанский. Они испортили мне всю обедню! Я здесь отдаю приказы! Я! Я, Наполеон!!

— Не отзывать же их теперь назад.

Спокойная рассудительность маршала подействовала на узурпатора отрезвляюще. Поддав ногой истоптанную треуголку, Наполеон коротко бросил адъютантам:

— Шляпу и коня!

Через мгновение он уже сидел на ослепительно белом арабском скакуне, оглядывая окрестности в подзорную трубу из — под новой шляпы.

Убедившись, что еще не все полки начали переправу за призрачными нимфами, Наполеон приподнялся в седле и громко крикнул:

— Бон вуайаж, мон арми! Бон шанс!

И вооруженные до зубов полчища в разноцветных мундирах, как три огромные пиявки, потянулись по трем наведенным мостам на российскую сторону.

Глава 6. Ать-два! Ать-два!

В час, когда наполеоновские войска форсировали Неман, поручик Ржевский не дремал.

Лежа в постели с молоденькой крестьянкой, он увлеченно командовал:

— Ать — два! Ать — два! Сима, двинь тазом, а то свалимся… Чего «куда»? Влево двигай… Да полегче дергай — то. Вывихнешь!

— Не боись, барин, у меня кости в ногах крепкие, чай, не вывихну.

— Не о твоих коленках речь. Три тысячи чертей! — крякнул Ржевский. — Все — таки выскочил!

— Ох, извините, — съязвила девка. — Не удержала.

— Не беда. Сейчас взад вставим.

— Ой, не надо в зад, барин. Пожалейте.

— Вот дура! Я и не собирался.

— А не врешь?

— Слово гусара! Я ж не басурман какой — нибудь.

— Осторожнее, миленький, мое добро, небось, не казенное.

— Отставить разговоры! А ну — ка, врозь! Марш — марш!

Крестьянка прыснула.

— Ты чего мной как лошадью командуешь?

— Дуреха! Это кавалерийская команда при рассыпной атаке. К примеру, для преследования противника.

— Ну вот, отстреляться не успел, я ему уже противна стала. Какой же я тебе противник, барин?

— Ты мой эскадрон, Сима, а я твой поручик.

— А женщина может быть поручиком?

— Нет, только под поручиком.

— А-а…

— Кончай болтать. Пора с рыси на галоп переходить.

— Ой, миленочек, — взмолилась девка, — кровать сломаешь!

— Как сломаем, так и починим. Небось, не целка.

— Небось, нет. Обещай, что починишь. А то меня матушка коромыслом прибьет.

— Нам кровати не впервой ломати!

Старенькая деревянная кровать трещала и ухала как живая. А Ржевский все поддавал жару. Наконец, с громким скрежетом две передние ножки подломились, и передний край ложа шлепнулся на пол.

Любовники оказались вниз головой.

Но ничто не могло выбить Ржевского из седла.

— Под горку даже лучше, — усмехнулся он.

Крестьянка в ответ только мычала. Возразить было нечего, да и не хотелось.

И только чуть погодя, когда Ржевский спешился, она лениво проворчала:

— Ну, напрыгались? Чините теперь.

Не долго думая, поручик отломил у кровати задние ножки. И едва Сима попробовала возмутиться, быстро закрыл ей рот поцелуем и повалил на постель.

— Барин, мне спать пора, — лепетала она, отбиваясь от Ржевского подушкой, чем еще больше его раззадоривала. — Мне с утра надоть травку косить.

— Вечером покосишь.

— Вечером роса не та. А поутру травка тяжелая, ее только хвать под корешок — сама к ногам валится.

— Тебя вот никак не завалишь, — пробурчал Ржевский.

— Что же это, опять?!

— Нашему брату гусару мушкет перезарядить — плевое дело.

— Да погоди ты, черт сумасшедший!

Исхитрившись, крестьянка зажала между ног подушку. Ржевский, не растерявшись, защекотал ее под мышками.

Сима захихикала, руки ее ослабли, и уже ничто не могло помешать поручику в очередной раз проявить свою гусарскую удаль.

— Вот жеребец — то, а… — протянула крестьянка и, закатив глаза к потолку, тихо запричитала: — Ой, травушка — муравушка, мама родная, помираю!

— Не спеши помирать, красавица. Самое интересное пропустишь.

— Совсем ты меня забабахал.

— Гусар, душечка, это тебе не с грядки огурец.

— Эх… думала я свою красу для Фильки, жениха своего, приберечь. Не вышло. Когда еще он из солдат вернется? Ему и любить — то меня, поди, будет нечем. Ох — ох — ох, бари — и — ин… О-ох, понеслась душа в рай!!!

Ржевский вытер пот со лба. Ничто в любовных делах не утомляло его больше, чем бабская болтовня.

Глава 7. Дурная весть

Царь Александр I, устав терзаться сомнениями, будет ли новая война с Наполеоном или, авось, пронесет, весь июнь предавался балам и увеселениям в обществе польской знати.

С середины апреля царь жил в Вильне, все свои помыслы устремляя на то, чтобы разобраться, чем польские крали отличаются от русских дам. Помазанник божий как всегда преуспел в любовных интрижках и к концу июня уже мог заключить, что, хотя полячкам не занимать природного тепла, в русских женщинах гораздо больше первобытного пыла. Под сенью курносых белокурых паночек царь таял, как весенний снег, неизменно жалуя соблазненных им прелестниц во фрейлены, а их мужей — в камер — юнкеры; однако он никогда не забывал, что только в объятиях русских женщин может вновь ощутить себя избалованным дитятей, любимым внуком Екатерины Великой.

В ночь, когда французские войска переправлялись через Неман, русский царь был на балу, данном в его честь в загородном доме графа Беннигсена.

Александр почти не танцевал, сберегая силы. В свои тридцать пять он уже не питал иллюзий, что за один вечер его любовного задора может хватить более, чем на одну даму.

Царь не спеша бродил по залам, присматривая себе подходящую партнершу. Расфуфыренные, размалеванные полячки весело щебетали, изо всех сил строя ему глазки. Их мужья, мечтавшие получить от царя в придачу к рогам титул камер — юнкера, кивали ему на своих жен, строя слащаво — угодливые улыбки.

Но Александр медлил. Он находился в том капризном состоянии ребенка, который отвергает все предлагаемые ему лакомства, желая получить нечто одно, но такое, что может затмить собою всё.

И царственное терпение было вознаграждено.

Ближе к полуночи Александр неожиданно наткнулся на Элен, опальную жену графа Пьера Безухова. Ее мраморные плечи, как всегда щедро выставленные напоказ, живо напомнили ему каменные балюстрады столицы Северной Пальмиры. Охваченный жгучей ностальгией, царь потащил Элен в зимний сад.

Разочарованные полячки, кусая губы, с завистью смотрели счастливице вслед.

— Если бы вы только знали, ваше величество, как я рада вас видеть, — шептала Элен, шумно дыша грудью, которая, казалось, вот — вот была готова выпрыгнуть из лифа ее платья.

— О, графиня, а уж я так рад, так рад, — мурлыкал Александр, ведя ее под руку, — что мне не терпится излить на вас свою радость.

Жребий был брошен.

Генерал — адъютант Балашов, прибывший на бал с известием о нападении Наполеона, успел заметить, как царь с какой — то дамой прошмыгнул в зимний сад. Решительно продираясь сквозь танцующих, Балашов поспешил за августейшим. И едва не был сбит с ног потоком гостей, хлынувшим из — за сада.

Двери сада с грохотом закрылись.

— Осторожнее, господа, вы же меня уроните! — возмутился генерал — адъютант, повиснув на незнакомом польском вельможе. — Что случилось?

— Государь изволит всех гнать прочь, — на ломаном русском ответил поляк. — Они с пани желать тили — тили.

— Тили — тили? — не понял Балашов. — Музицировать, что ли?

Вельможа как — то странно взглянул на него и поспешно удалился.

Балашов хотел уже войти в сад, но каким — то шестым чувством почувствовал, что этого делать не следует. Он никогда не слышал, чтобы царь питал пристрастие к музицированию.

Пока Балашов топтался у дверей в сад, Александр, заключив в объятия Элен, шептал ей на ухо всякие милые глупости.

— Не будем тушить свет, mon ange, — говорил царь, целуя ее белую блестящую грудь, которая на ощупь была вовсе не столь холодна, как это казалось издали. — До сих пор не могу забыть, как в нашу последнюю встречу я путался в вашем французском белье. Я тогда весь извелся. Не кажется ли вам, что российское неглиже больше располагают к любви?

— А я всегда полагала, что французское белье больше волнует.

— Зато снимать его и дольше, и утомительнее. Ему недостает блаженной простоты российского покроя.

— Зачем же все так упрощать, ваше величество? Нам торопиться некуда.

— Как сказать, графиня. Обязательно ведь найдется тупица, которому вдруг захочется понюхать, как пахнут ночные фиалки в саду у графа Беннигсена.

— А помните, как поручик Ржевский в тот памятный сочельник принял вас за кота! — захихикала Элен. — И стал кидаться камнями.

— Напрасно вы смеетесь, — слегка надулся Александр. — Вы и представить себе не можете, как это больно и обидно — получить камнем по голой le cul.

— Ах, ваше величество…

— Саша, для вас я просто Саша, мой ангел.

— Ах, Саша, я бы не прочь попробовать.

— Что?! Вы хотите, чтобы я стукнул вас камнем по голой попке?

— Нет, зачем же камнем? Я имела в виду… не хотели бы вы меня отшлепать? В Европе нынче это очень модно. Вы читали маркиза де Сада?

— О-о! Вы еще спрашиваете, моя милая проказница! — восхитился царь. — Какая упоительная мысль! Я сгораю от нетерпения. Избавьте же меня скорее от вашего французского белья. Или я разорву его в клочья!

— Рвите, Саша. Я в вашей власти! — и, задрав платье, Элен отчаянно плюхнулась животом царю на колени. — Рвите, рвите, не жалейте… у меня этого белья целый гардероб.

Александр словно обезумел. Вцепившись зубами в кружева ее панталон, он стал раздирать их на мелкие кусочки.

При мысли, что он сейчас будет шлепать эту великосветскую даму, эту благородную графиню по голой попе, у царя на лбу выступила испарина. Приближаясь к заветной цели, он рычал и хрипел, как хищник, руки его дрожали, зубы отбивали барабанную дробь.

— Напрасно вы не погасили свет, — прошептала Элен, сладко жмурясь в предвкушении.

— Если… сюда посмеет кто — нибудь зайти… — прорычал царь, уже видевший перед собой кусочек ее мраморного зада, — я его укушу… загрызу… повешу…

Царь стал шлепать Элен ладонью по обнажившимся ягодицам. Изо рта у него торчал кусок розовых панталон, который он яростно жевал, не отдавая себе в том отчета.

— Вот вам! Вот вам!

— Ах, ваше величество, вы вгоняете меня в краску.

— О да! У вас даже попка покраснела. Элен, вы сводите меня с ума.

— Ой, за что же вы меня так кусаете?

— За попку.

— Это я и сама чувствую. Но мы договаривались только о шлепках. — Элен кокетливо захныкала. — Отчего вы так немилосердны к вашей верноподданной?

— Просто сегодня, графинюшка, я в ударе как никогда.

— А не пора ли нам…

Между тем топтавшийся за дверьми сада генерал — адъютант Балашов наконец собрался духом. Придав своему лицу выражение крайней озабоченности судьбой отечества, он распахнул двери.

Картина, явившаяся его взору, была столь же целомудренна, сколь бесстыдна.

В глубине сада среди цветов и трав на диване сидел император всея Руси, на коленях у него лежала кверху задницей какая — то женщина, и царь бил ее, словно провинившегося ребенка. А она, в исступлении мотая головой, восклицала: «Пуркуа? Пуркуа?»

Балашов остолбенел.

Заметив вошедшего, Александр попытался быстро прикрыть округлые прелести Элен ладонями. Но для такого случая ему не хватило бы и пяти рук.

В следующее мгновение самодержец узнал своего генерал — адъютанта.

— Что вы застыли, как статуя Командора, Александр Дмитриевич? — раздраженно проговорил он, выплюнув изо рта кусок кружев. — Успокойтесь, на этот раз это не ваша жена.

— А-а… — выдавил из себя Балашов. — Э-э… да я, собственно…

— Наполеонь вашу бонапарть! — оборвал его царь. — Вы хотя бы понимаете, как вы не вовремя! Бонапарть вашу, в самом деле! Я ведь не назначал вам аудиенции.

— Простите, государь.

И тут Балашов вдруг вспомнил единственную причину, по которой он очутился здесь и которая могла оправдать его в глазах монарха. Выпятив грудь, он торжественным и скорбным голосом начал:

— Ваше величество, боюсь навлечь на себя ваш благородный гнев, но мне больно видеть, что вы сжимаете в объятиях француженку, в то время, как Наполеон…

— Это русская женщина, генерал, — опять перебил царь, поглаживая Элен по попке. — Разве вы не видите? У какой еще нации могут быть столь совершенные формы?.. К вашему сведению, я уже давно отдаю предпочтение славянкам. И по сему поводу попросил бы вас немедленно выйти вон.

Элен ни жива ни мертва лежала у него на коленях, пряча от генерала лицо.

— Но, государь, — пробормотал Балашов, делая шаг назад. — Наполеон… он…

— Ну что еще оригинального выкинул этот неугомонный корсиканец? Объявил себя царем Иудеи? развелся с Марией — Луизой? усыновил папу римского?

— Ни то и ни другое, ваше величество. Наполеон перешел через Неман.

Царь усмехнулся.

— Ехал грека через реку, — продекламировал он, проводя указательным пальцем с одного соблазнительного полушария Элен на другое. — Видит, грека, в реке… Гад! — до царя вдруг дошло. — Вы намекаете, что Наполеон начал войну?!

— Именно так, государь.

— Проклятый корсиканец!

Царь в сердцах шлепнул Элен по ягодицам.

— Ай! — вскрикнула она. — Больно же, ваше величество.

— О, простите, моя драгоценная, — спохватился Александр, тут же чмокнув ее в ушибленное место. — Оставьте нас наедине, графиня. Боюсь, в ближайшие месяцы мне придется так тесно общаться только с моими генералами. Увы, весь мир сошел с ума. Все метят в наполеоны! Как, впрочем, и сам Бонапарт.

— Пусть он отвернется, — прошептала Элен. — Я стесняюсь.

Царь строго взглянул на Балашова.

— Отвернитесь, генерал, даме нужно привести себя в порядок.

Балашев потупился.

Когда Элен, одной рукой оправляя платье, а другой — закрывая лицо, выбежала из сада, царь задумчиво обронил:

— Представляете, Александр Дмитриевич, она теперь будет танцевать без нижнего белья.

— Кто?

— Эл… — он чуть было не назвал имя своей любовницы, но вовремя спохватился: — Э — эл — ля — ля… Ну как вы не понимаете! Я говорю об этой женщине, что была со мной. Я мечтал о ней весь вечер. И тут вдруг война, — у Александра от гнева перехватило дыхание. — Опять этот Антихрист путается у меня под ногами!

Он сгреб в кулак рваные розовые клочки — всё, что осталось от французского белья графини — и, потрясая над головой, показал Балашову:

— Вот, что я сделаю с вашим Наполеоном, вот, что будет с его беспутной Францией, вот, что будет с его непобедимой Старой гвардией! Я задушу этого авантюриста его же собственными кальсонами. Или я буду не Александр Первый!

Глава 8. Жених поневоле

За тысячу верст от Немана, по пыльной дороге через широкое поле катила коляска, запряженная парой гнедых.

Поручик Ржевский ехал к невесте.

Не по своей воле, а в угоду дяде, грозившему оставить его без наследства. «Хочу на Масленицу дедом стать, вот и весь сказ!» — заявил старик. «Да вы, дядюшка, и так уж три тысячи раз дед, — пробовал отвертеться поручик. — Внуки, чай, по всей Руси». Но дядя затряс кулаком: «Законного хочу, чтоб без блуда!» — и велел запрягать лошадей.

Ржевский хмуро смотрел в спину ямщика. Жениться не хотелось — жуть!

Возница полупьяным голосом тянул занудный мотив.

— На деревах листва зелена — а — а…

Перед коляской прошмыгнул заяц.

— Заяц у — у — у… — проныл ямщик. — Ой, да не к добру-у.

Ржевский вздохнул. Хоть бы невеста оказалась лицом не записной урод. А если страшилище подсунут?

Миновав поле, коляска углубилась в пролесок.

«А не послать ли дядюшку к чертовой бабушке? — мелькнуло у Ржевского. — Вместе с невестой, приданным и наследством?»

Нет, никак нельзя. Еще месяц назад и послал бы, а теперь — увы-с! Ржевский поморщился, вспоминая роковую партию в штосс. Допрыгался гусар. Допонтировался. Говорил же Денис Давыдов: «Не клади на червонную даму, братец. Заразу подцепишь!» Так нет же! Поставил все деньги, будто назло. И продулся. А дядя — бригадир — нет, чтобы выручить племянничка, сразу ультиматум: «Хочешь покрыть долги — женись!» Куда деваться? Из огня да в полымя.

Где — то вдалеке подала голос кукушка.

— Ку — ку, ку — ку, — тут же подхватил ямщик. — Оторви тебе ногу-у…

— О чем поешь, детина? — буркнул Ржевский.

— Как всегда, ваш благородь. Чаво вижу, то и пою. Вон дятел сидит. Чем не песня? Дятел, дятел… а — а — а… деревянная башка — а — а…

— Заглуши шарманку, борода! — не выдержал поручик. — И так настроения нет.

Ямщик умолк. Пристегнул лошадей:

— Но-о, падлы, шевелись!

Ржевский сменил положение ног. Дорожная тряска исподволь все сильнее разгоняла по жилам молодецкую кровь.

— Ты женат, любезный? — спросил Ржевский.

— Вестимо, женат. Как же мужику без этого?

— Без этого и впрямь никак. А что еще хорошего в браке?

— Ну-у, эта, как яво… медовый месяц.

— Славно тогда покуролесил?

— Звиняйте, барин, не помню. С медовухи не просыхал.

— Невеста, небось, хороша была?

Ямщик ухмыльнулся.

— Хороша — то хороша, только спеси до шиша! Вы думаете, ваш благородь, отчего у меня так руки трясутся?

— От водки.

— Не-а, от жены, пропади она пропадом. Столько лет вместе маемся как кошка с собакой. Одна радость, когда на печке. Как долото свое достанешь, да как впаришь ей по самые бубенчики…

— А-ну пришпорь, любезный! — гаркнул Ржевский, подкручивая усы. — Пусть невеста хоть записной урод: с лица воду не пить.

— Но-о, но — о — о, залетныя! — заорал на лошадей развеселившийся ямщик.

За поворотом им навстречу выкатила цыганская кибитка. Лохматый седой цыган правил неказистой лошадкой, рядом с ним сидела молодая цыганка.

— Эй, барин, позолоти ручку! — проезжая мимо, крикнула она. — На любовь погадаю, всю правду расскажу.

Слово «любовь», вылетевшее из уст очаровательной дикарки, пронзило гусарское сердце.

— Стой! — крикнул ямщику Ржевский. Цыганок в его донжуанском списке еще не было.

Подобрав юбки, девушка спрыгнула с кибитки и грациозной походкой направилась к нему сквозь вихри дорожной пыли. Она была щедро одарена той необузданной красотой, что всегда отличает цыганское племя от иных южан.

— Как звать тебя? — спросил поручик, залюбовавшись ее не по годам большой грудью.

— Фрима.

В его руке блеснул целковый.

— Муж? — по — свойски кивнул Ржевский на цыгана, который, равнодушно глядя на них, покуривал трубку.

— Нет, отец. Разве не знаешь, что у замужних цыганок голова покрыта?

— Да мне все равно с кем… А волосы у тебя красивые, Фрима!

Попробовав монету на зубок, цыганка с таинственной улыбкой спрятала ее меж грудей.

— Смотри не затеряй денежку — то, — усмехнулся Ржевский, проводив монету взглядом, насколько это позволял вырез платья.

— Спасибо, добрый барин. — Цыганка прикрыла грудь расписным платком с плеча. — Сейчас все узнаешь: что было, что есть и что с тобой будет.

— Что со мной было, и сам знаю: карты, бабы, пьянки, драки. Ты скажи, Фрима, что нынче ждет?

— Как хочешь, сокол ясный.

Словно изголодавшаяся волчица, она вцепилась в его руку, развернув ее ладонью кверху.

— Вижу дорогу дальнюю…

— Да я уж почти доехал, — перебил Ржевский. — Ты поведай, какова невеста? Крива ли? Дурна ли? Глупа ль как пробка?

Цыганка задумчиво провела пальцем по его ладони.

— Вижу дом и красна девица в нем.

— Ну да, да! Невеста это моя. И что она?

— Два лица у нее…

— Чушь собачья! Как такое может быть?

— Простите, ваш благородь, — обернулся на козлах ямщик, — у моего кума в деревне как — то теленок родился — так в точности о двух головах! Правда, сдох быстро.

— Помолчи, любезный, тут дело сурьезное! — одернул его Ржевский. — Может, Фрима, на ладонь грязь какая налипла? Так ты плюнь, не обижусь.

— Ой, лучше не спорь, барин, а слушай. Одна суженая твоя мила, другая лиха. Какая по нраву придет, ту и полюбишь. Да все равно она же и окажется.

— Фу, ни хрена не понимаю! Ты прямо скажи, невеста хоть при деньгах?

— При деньгах, да не к чему они тебе. Дорога дальняя тебя ждет.

— Обратно в полк?

— Да, в полк. Много путей в узел свяжутся и развяжутся. Будет смерть над тобой кружить, да гнезда не совьет. И назначена тебе судьбой в палатах каменных встреча со страшным человеком в сером.

— С кем же это?

— На ладони твоей начертано имя его. На «Б» начинается.

— Страшный человек на «Б»? — повторил Ржевский. — Барклай… Багратион… Беннигсен… вроде не страшилы. Хотя Беннигсен, конечно, порядочная сволочь.

— Позолоти ручку, барин, может, все буквы разберу.

Он вручил цыганке еще один целковый, посоветовав с усмешкой:

— Под юбки спрячь: так надежнее будет.

Она ощерила острые зубки.

— Не твоя печаль, сокол ясный, — и, спрятав монету на груди, сказала: — Встреча с самим Буонапарте тебя ждет!

— Ну да? В гробу я его видал!

Глаза цыганки вспыхнули как порох.

— Не смейся, барин, — беду накличешь. Вся судьба твоя на руке расписана.

— И то правда, ваш благородь, — опять встрял ямщик. — Моему куму той весной нагадали, что примет он смерть от курицы. Просто курам на смех! Кум, знамо дело, посмеялся. А потом за обедом, как курятину есть стал, про предсказание вспомнил, опять смех его разобрал — точно вас теперича, — а кость ему вдруг хрясь! да поперек горла! — с тех пор в гробу лежит.

— Жевать надо было лучше, — отмахнулся Ржевский. — Почему, Фрима, ты о страшном рандеву говоришь? Мы с французами нынче в друзьях. Может, мне от Наполеона орден Почетного легиона перепадет?

— Нет, барин. Понесутся кони во всю прыть, и будет вокруг море огня. И от встречи той решится судьба древней столицы.

— Парижа, что ли?

Она покачала головой, обронив загадочно:

— Туман низко стелется, барин. — Ее палец опять заплутал по его ладони. — Сегодня услышишь ты ужасную весть. И если сбудется сие, то и все прочее, что нагадано — сбудется! А теперь прощай.

— Спасибо, Фрима. Дай, что ли, поцелую на посошок.

— Э-э, не обижай свою невесту, барин!

Цыганка запрыгнула в кибитку, и цыган, невозмутимо попыхивая трубкой, тронул лошадку с места.

— И вот еще что, поручик, — крикнула цыганка издали. — Не бывать вам ротмистром!

Ржевский открыл рот и закрыл его, только когда кибитка исчезла за деревьями. Эту фразу он ранее слышал только от одного человека.

Императора Александра!

— Ну и нагадала, чертовка, — сплюнул Ржевский. — Во век не расхлебаешь!

…Весть о войне застала поручика Ржевского в гостях, когда он был уже изрядно под хмельком.

Неожиданно в самый разгар веселья на балу появился генерал — губернатор. Решительно растолкав танцующих, он выступил на середину зала и властно взмахнул рукой.

Музыка угасла. Все в недоумении повернулись к позднему гостю.

— За такие коленца можно и к барьеру… — начал было Ржевский, но потонул за спинами любопытных дам, окруживших генерала.

— Дамы и господа! — громко объявил генерал. — Тринадцатого числа армия Наполеона форсировала Неман.

Короткий вздох пронесся среди гостей.

— Прошу всех офицеров вернуться на место службы. Надеюсь, господа, каждый из вас честно исполнит свой долг.

— Отлично-с! — шагнул вперед Ржевский. — За царя, за Родину нам сладко умереть! Седлай!!

И, забыв поцеловать на прощание невесту, поручик Ржевский пулей ринулся к российским границам, навстречу Наполеону и своей судьбе.

Глава 9. Скучные времена

Спустя неделю после бала Ржевский прибыл в расположение Ахтырского гусарского полка.

Отыскать своих было непросто.

Отступавшие войска 2‑й Западной армии генерала Багратиона шли днем и ночью, пробираясь сквозь лесные трущобы и топи Полесья вглубь Российской империи.

Неприятельская кавалерия следовала по пятам. Армию Наполеона гнала вперед мечта о сказочных русских женщинах и удовольствиях, какие не снились ни парижским куртизанкам, ни разбитным мадьяркам, ни набожным итальянкам.

Ахтырцы и казаки ежедневно вступали в короткие стычки с противником, сдерживая натиск обезумевших от похоти европейцев.

Вечерело.

Еще издали Ржевский увидел отблески бивачных костров и велел кучеру править на огни. Через полверсты дорогу им преградили дозорные на лошадях.

— Кто едет? — раздался строгий оклик. — Пароль?

— Поручик Ржевский!

— Мать чесна! Кто к нам пожаловал.

— Однако, чудной у вас отзыв, братцы.

— Не хуже чем пароль, — весело отвечал один из всадников. — Это не тот ли Ржевский, что в том году с царицей амуры крутил?

— Ан врешь, только за талию подержался.

— Ну конечно! А царица вдруг возьми да и роди.

— Полно трезвонить, любезные, — отмахнулся Ржевский. — Вот бы Наполеону теперь рога наставить.

— Эк, куда хватил! Мария — Луиза, небось, дома осталась.

— Не беда, мы к ней в Париж наведаемся.

— Нас с собой возьмешь?

— Охотно. Только, чур, я первый.

— Согласны! — засмеялись гусары.

Они объяснили Ржевскому, где найти полковое начальство.

Дениса Давыдова, своего старого приятеля, а теперь командира 1‑го батальона, поручик Ржевский застал в походной палатке, на лежаке, с гусиным пером и бумагой.

Они сердечно обнялись.

— Что, Денис, с музой грешишь? — сказал поручик. — В отсутствии прекрасных дам.

— Да вот, братец, дневник пишу для сопливых потомков. Чего еще делать со скуки?

— Как же так? Я думал вам теперь скучать не приходится. Самое время с французами мазурки на саблях танцевать.

— Увы, братец, отступаем уж который день. Огрызаемся, правда, но серьезных баталий нам не дозволяют. Князь Багратион и сам рвется в бой. Но, видать, еще не время. Больно много французов к нам в гости понаехало.

— Ну, ничего. С моим прибытием дела пойдут на лад.

— Еще бы! — усмехнулся Давыдов. — Один залп из твоего орудия — и французам конец.[4]

— За мной не заржавеет.

— Нам теперь самое главное объединиться с первой армией Барклая. Тогда не за горами и решающее сражение.

— Постой, постой, Денис, а что у тебя с дикцией? Ты вроде раньше на букву «р» прихрамывал.

— Давеча с коня упал. Поверишь ли, как рукой сняло!

— То — то я гляжу, на обе ноги ковыляешь.

— Брось смеяться, Ржевский, это у меня такая кавалерийская походка.

— Видал бы ты недавно мою походку! Я ведь на войну, считай, прямо с бала поехал. Еле в коляску залез: такие кренделя выписывал. А перед тем мне цыганка наворожила, что де будет у меня невеста о двух головах. И точно: под вечер уже все в глазах двоилось.

— Да-а, не вовремя война нагрянула, — сказал Давыдов, разливая по кружкам пиво. — Такое знойное лето — самое время для свадьбы.

— Что ты, бог миловал! Если б не Наполеон… — Ржевского передернуло. — Представить страшно: я — и вдруг муж.

— Неужто так невеста не понравилась?

— Невеста как невеста — из бабьего теста. Мне больше кузен ее приглянулся. Ежели б платье на него надеть, да кудри навить — славная бы вышла барышня.

— Ай — яй — яй, Ржевский! — грохнул со смеху Давыдов. — Куда — то тебя не в ту степь понесло.

— Да это я так, к слову, — заржал поручик. — Ты представить себе не можешь, Денис, чувствую себя, словно из Бастилии деру дал.

— Свобода есть великая вещь, братец.

— Так выпьем же за свободу!

Глава 10. Вентерь[5]

Стояла страшная жара. Земля плавилась под ногами и копытами.

Двадцать шестого июня войска Багратиона пришли в Несвиж.[6] Чуть позади, у местечка Мир, расположился арьергард атамана Платова.

Поздним вечером к ахтырцам, стоявшим в лесу, за Миром, заехал сам атаман.

На собрании командиров он объявил:

— Князь Багратион приказал на два дня задержать французов. А то эти канальи так в Москву рвутся, аж из штанов выпрыгивают. Я им хочу устроить казачий вентерь, то бишь засаду. Вас же, господа гусары, прошу в сей поединок не вмешиваться.

— Матвей Ива — а — нович… — со слезой в голосе протянул Давыдов.

— Отставить, Денис Васильевич! — строго перебил атаман. — Вы еще успеете навоеваться всласть. А без моего приказа чтоб тише воды, ниже травы.

Тем же вечером Давыдов передал Ржевскому суть состоявшегося разговора.

— Эх, опять мы не у дел, — расстроился поручик. — С французами подраться нельзя, женщин соблазнить — времени нет, в карты сыграть — не на что. Остается только водку хлебать. Да в такую жару и она не в радость.

— Не унывай, братец, завтра вместе посмотрим, как казаки французов отметелят.

На следующее утро Давыдов избрал удобное место на опушке леса и, вооружившись подзорной трубой, стал наблюдать за дорогой из Мира в Новогрудок.

Широкая песчаная дорога была видна как на ладони. Французы должны были появиться с минуты на минуту.

Ожидая начала событий, Давыдов пожалел, что рядом нет Ржевского, — тот вроде хотел составить ему компанию, но с утра его нигде невозможно было отыскать.

Вдали заклубилась пыль. И вот из — за холма показались кавалерийские части французского авангарда. Впереди ехали уланы генерала Турно.

«Целый полк, не меньше», — на глазок определил Давыдов.

Навстречу французам двинулась отборная казачья сотня. В рассыпном строю приблизившись к уланам на расстояние выстрела, казаки стали нахально гарцевать перед ними, крича «Бонапарт — merde! /дерьмо (фр.)/» и постреливая в них из пистолетов.

От полка оскорбленных до глубины души французов отделился эскадрон и двинулся на насмешников. Казаки, продолжая на чем свет стоит поносить Наполеона и всю его родню, повернули на Мир.

Уланы прибавили рыси. Казаки, создавая видимость паники, стали отступать, настигаемые разгоряченными французами.

И вдруг, выйдя в поле, казачья сотня с молниеносной быстротой рассеялась в разные стороны.

Уланы оторопели от неожиданности.

И в этот момент из леса выскочили казачьи сотни Сысоева. На поле началась жестокая сеча.

На выручку уланам поспешили остальные эскадроны. Но как только они домчались до заветного места, из засады на них вылетели свежие казачьи части.

Неприятельский полк был окружен.

Давыдов скрежетал зубами, сжимая подзорную трубу. Его так и подмывало ввязаться в сечу. Но он понимал, что не может ослушаться приказа атамана Платова.

И тут в самой гуще боя мелькнула знакомая физиономия.

— Ржевский! — не сдержал возгласа Давыдов, хотя знал, что тот все равно его не услышит. — Ах, разбойник! Каким ветром тебя туда занесло?

Поручик Ржевский рубал неприятеля направо и налево. Его гусарский мундир отчетливо выделялся на фоне казачьих кафтанов и улановых курток.

Вскоре уланы, поняв, что попали в ловушку, в беспорядке повернули обратно. Казаки помчались вслед за ними, во главе с самим атаманом Платовым.

Давыдов подкрутил трубу. Среди преследователей Ржевского уже как будто не было. С нехорошим предчувствием Давыдов поскакал на поле.

Казаки подбирали своих раненных, сгоняя в одну кучу пленных французов.

— Кого ищете, ваше высокоблагородие? — спросил Давыдова молодой казак, подталкивая копьем в спину пленного унтер — офицера. — Если Бонапарта, так они давно удрапали.

— Не видал ли ты, братец, гусара из моего полка? Он тут один был среди вас.

— Нет, не видел.

— Был такой гусар, — сказал другой казак, утирая рукавом пот со лба. — Лихой вояка!

— Так где он?

— Не знаю. Может, за французом сгоряча рванул?

Но Ржевского не было ни среди раненных, ни среди убитых. Убедившись в этом, опечаленный Денис Давыдов вернулся на стоянку ахтырцев.

Мрачно бродя по лагерю, Давыдов вдруг увидел поручика. Живой и невредимый, тот сидел на пеньке, прочищая ершиком дуло мушкета.

— Поручик Ржевский! — окликнул его Давыдов. Ржевский удивленно вскинул голову. — Я к вам обращаюсь. Прошу встать, когда разговариваете с командиром!

— Так я еще не разговариваю, — проворчал поручик, лениво подымаясь. — Ты и рта не дал раскрыть.

— Отставить мне тыкать!

— Хорошо, не буду. Что это вы, господин подполковник, такой сердитый?

Видя, что к ним начинают прислушиваться другие гусары, Давыдов отвел Ржевского в сторону.

— Выкладывай, братец, почему ты нарушил приказ и ввязался в боевые действия!

— Ну-у, Денис… Денис Васильевич, тут такая петрушка вышла. Я сегодня, как под утро проснулся, чувствую — на душе хреново, хоть волком вой.

— Водки б выпил.

— Не в водке дело. Мне в таких случаях либо женщина нужна, либо… неприятель. Я решил, пока все спят, сбегаю в деревню, облюбую себе крестьяночку. Ну и — лесом, лесом. И вдруг пальба! Смотрю, наши с французами бьются. И тут неподалеку одного казака пулей зацепило. Ну, думаю, сволочи, сейчас я вам дам! Вскочил на его коня и… вот. Трех уланов одним махом положил.

— Врешь, двух, — усмехнулся Давыдов. — Я все в трубу видел.

— А третий со страху помер. Я только коня на него направил, он — бац поперек седла — и скопытился, его кобыла потом к своим унесла.

Давыдов обнял поручика за плечи.

— Ну, ладно, братец. Рубишься ты здорово. За отвагу хвалю, а за непослушание, так и знай, в следующий раз без обеда оставлю.

— Без обеда проживем, Денис Василич. Главное, чтоб Бонапарту насолить!

Глава 11. Хузары

На следующий день разведка донесла, что в авангарде французов движется кавалерийская дивизия генерала Рожнецкого, усиленная легкой артиллерией.

Ранним утром атаман Платов со своими казаками попробовал повторить вчерашний вентерь.

Гарцуя перед самым носом у неприятеля, казаки отчаянно сквернословили на ломаном французском, строили рожи и отпускали непристойные жесты. Все тщетно! То ли французы не понимали казачьего французского, то ли боялись опять угодить в засаду, — но они не купились даже на подвиг сотника Крынкина, который, встав на седло во весь рост, приспустил штаны и показал им нечто такое, что можно увидеть далеко не во всякой мужской бане.

Пришлось русским войскам снова отступать.

Не встречая сопротивления, французы прошли Мир, остановившись у деревни Симаково.

Ахтырцы располагались поблизости.

Поручик Ржевский поднялся с рассветом. Вышел на опушку, глянул по сторонам.

Щебетали птицы. Легкий ветерок шелестел листвой деревьев. В голубом небе не было ни облачка, и только желто — оранжевое солнце слепило глаза.

— Красотища — то какая! — потянулся Ржевский.

— Мать — мать — мать… — ответило ему лесное эхо.

— Не шуми, братец, французов накличешь, — попенял поручику Давыдов, хотя и сам, как поэт, был тронут красотой этого летнего утра.

— Эх, сейчас бы окунуться. Нет ли тут поблизости пруда?

— Есть речка. Только там сейчас франсы загорают. Я предлагал полковнику их атаковать. Да пока без толку.

— Жаль. И французам показали б кузькину мать и искупались бы заодно.

Спустя полчаса после этого разговора Давыдов получил приказ атаковать неприятеля.

— Ну наконец — то! — воскликнул Ржевский, услышав команду седлать коней. — А то уж сабли мхом покрылись.

Когда ахтырцы вырвались из — за деревьев на берег реки, беспечные французские уланы занимались кто чем: одни поили лошадей, другие справляли нужду, третьи перекидывались в карты. Увидев несущихся на них во весь опор гусар, они с воплями кинулись к оружию, в спешке запрыгивая на лошадей.

— Руби их в песи! Круши, хузары! — истошно прокричал Давыдов.

Услышав боевой клич командира, Ржевский подхватил:

— Руби их на котлеты! Круши помидоры!

Поручик вломился в саму гущу противника. Его сабля со свистом рассекала воздух, поражая врага.

Не устояв под натиском гусар, французские уланы начали отступать.

— Оревуар, брат мусье, — приговаривал Ржевский. — Я вам покажу, как наших девок еть!

— Ля ви! Ля ви! / Жизнь! Жизнь! (фр.)/ — вопили французы, бросая оружие.

— Вот еще «лови»! — отвечал Ржевский. — От нас, небось, не удерешь.

Видя, что дело совсем плохо, генерал Рожнецкий послал на выручку своим уланам остальные полки дивизии.

Платов выдвинул против них из леса своих казаков. Злобно потрясая бородами и пиками, казаки бросились на уланов.

Завязался упорный бой на долгие часы. Пополудни на подмогу Платову подоспел отряд казачьего полковника Кутейникова; стремительно атаковав левый фланг противника, он вызвал смятение в рядах французов. И вскоре, развернув коней, те дали деру.

Ахтырцы вместе с казаками до темноты продолжали преследовать разбитого неприятеля; и поручик Ржевский смог искупаться только поздней ночью.

С криком и хохотом окунувшись в теплую воду, разгоряченные гусары смывали с себя грязь, пот и чужеземную кровь.

— Как славно порубились, братец! — воскликнул Давыдов, плескавшийся рядом с Ржевским. — Еще немного — до самой Франции загнали б супостатов.

— И загоним, Денис, дай срок, — сказал поручик. — А что это ты кричал, когда мы бились? Круши, де, французам «хузары».

— Это любимый клич генерала Милорадовича. Мы ведь с ним большие друзья.

— Я, было, попробовал французам хузары оттяпать, да никак их саблей не зацепишь. Уж лучше сразу головы сечь, и дело с концом.

— Да ты, братец, всё напутал, — зафыркал Давыдов. — Первыми гусарами были мадьяры. А хузары, по — ихнему, это мы с тобой и есть.

— А — а — а…

— Вот и получается, мол, круши, гусары, французов.

— Теперь ясно. — Ржевский окунулся с головой в воду и, вынырнув, добавил: — И всё же, Василич, мы не мадьяры, а, стало быть, никакие не хузары.

— Ну ладно, так тому и быть, — засмеялся Давыдов. — Буду орать по — нашему: руби, гусары, французов, мать их так!

Князь Багратион после победы над генералом Рожнецким в приказе по армии объявил: «Наконец, неприятельские войска с нами встретились, и мы гоним их и бьем. Господам офицерам вселить в солдат, что все войска бонапартовы не иначе как похотливая сволочь со всего света. Мы же — русские!»

Глава 12. Лысый череп

Вторая Западная армия князя Багратиона быстро продвигалась в минском направлении. Но едва передовые части успели переправиться через правый рукав Немана, как Багратион получил известие, что к Минску приближаются войска маршала Даву. В тылу появились неприятельские разъезды. Сзади догоняли войска Жерома Бонапарта, короля Вестфальского.

Армия Багратиона оказалась в кольце, которое быстро сжималось.

Тем временем, будучи в Вильно, Наполеон вызвал к себе маршала Даву.

— Мой брат Жером не оправдывает моих надежд, — раздраженно сказал император. — Невестка как — то жаловалась мне, что он слишком нерасторопен в постели. Оказывается, он таков и в военном искусстве. Я не могу позволить, чтобы две русские армии соединились. Возьмите Багратиона на себя. Это достойный противник вашей доблести.

— Я имел честь убедиться в этом по его действиям в Пруссии, — сказал Даву. — Недаром он был правой рукой Суворова. Генерал Багратион храбр, но горяч.

— Постарайтесь сыграть на этом и навязать ему сражение. Взгляните, маршал, — Наполеон указал на разложенную перед ним карту, и Даву, прищурив глаза, склонился над столом. — Условия вам благоприятствуют. Вы располагаете втрое превосходящими силами. Ваш корпус немедленно занимает Минск. Дороги перекрываются. Наши войска теснят Багратиона с тыла и фланга. Здесь кругом леса и болота. Багратион будет вынужден капитулировать или погибнуть.

— Я могу отвечать лишь за свой корпус, сир. Войска короля Вестфальского…

— Отныне они ваши, — перебил Наполеон. — Я отправлю брата к его супруге. Пусть оттачивает военное мастерство в постельных маневрах… Вам никто не помешает расправиться с Багратионом. Надеюсь, вы довольны?

— Да, мон сир. Я люблю сталкиваться с неприятелем нос к носу.

— Что неудивительно при вашей близорукости, — заметил Бонапарт.

— Пардон, сир? — вскинул голову маршал.

— Это была шутка.

Подобные шутки Даву мог простить только Наполеону.

— Благодарю, мон сир, — поджал губы маршал, — было очень смешно.

— Когда за дело принимаетесь вы, Даву, я не сомневаюсь в успехе! Кстати, а почему вы не носите парик? — неожиданно спросил Наполеон. — Вы же совсем лысый.

Даву важно провел ладонью по голой макушке, и она окрасилась цветами французского флага.[7]

— Парик еще никого не уберег от пули, сир.

— А женщины? Говорят, они не любят лысых.

— Зато они не равнодушны к маршалам.

— Браво! — хлопнул в ладоши Наполеон. Слова Даву польстили его самолюбию, ведь он и сам уже начинал лысеть. Проводив маршала до дверей, император ласково взял его за ухо: — Смотрите, как бы вам не напекло голову, мой дорогой Даву. Сейчас такое жаркое лето.

— Я хладнокровный человек, сир.

— Воистину нет таких достоинств, коими я не наделил бы своих подданных, — улыбнулся Бонапарт. — И все же не забывайте надевать шляпу. Здесь русская земля, а значит, и русское солнце.

— Мой череп обтянут отборной французской кожей, сир!

— Я горжусь вами, маршал!

— Виват, Франция!

— А я?

— Виват Наполеон!

— Ну вот, другое дело. Спасибо за преданность, друг мой, а теперь ступайте.

Оставшись один, Наполеон подошел к зеркалу. В нем отразился немолодой человек с короткими ногами, пухлым животом и прилизанными волосами.

— Волос все меньше, — задумчиво произнес Бонапарт, приподняв со лба прядь. — Может, отпустить бороду? Но женщины не любят бородатых. Неужели маршал прав, и они любят меня только за мой титул?! А будь я горбатым карликом с длинным носом? Полюбила бы меня тогда Жозефина? А княгиня Валевская? А Мария — Луиза? А девочки мадам Тото?

Угрюмо покачав головой, император отошел от зеркала.

Через несколько дней Даву занял Минск, пролив бальзам на душевные раны Наполеона.

— Багратион у меня в руках! — торжественно объявил французский император приближенным.

Глава 13. Лед и пламень

Вопреки надеждам французского узурпатора, Багратион, искусно маневрируя, вывел свою армию из окружения и повернул на юго — восток.

В отсутствии больших сражений князь изливал свой неистовый темперамент в переписке с Барклаем, настаивая на генеральном сражении.

Визиты багратионовских курьеров стали в 1‑й Западной армии столь обычным делом, что Барклай де Толли, заметив в подзорную трубу всадника, несущегося во весь опор к его ставке, флегматично бурчал себе под нос:

— А вот еще один по мою душу. Не жаль Петру Ивановичу казенной бумаги.

Перевес Наполеона в вооруженной силе был столь внушителен, что военный министр и думать не мог о генеральном сражении. Но, отступая сам, он вынуждал пятиться и Багратиона, армия которого была вдвое меньше первой.

Генерал Багратион с самого начала отступления пребывал в состоянии, близком к помешательству. Само имя командующего 1‑й Западной армии было опасно произносить при нем вслух.

Стоило кому — нибудь сказать «Барклай», как Багратион тотчас хватал провинившегося за грудки и начинал трясти.

— Нэ говоритэ, нэ говоритэ мне о нем! — кричал разъяренный князь. — Я его скоро зарэжу! Трус! Изменщик! Как нэверную жену — зарэжу! Шашлык сдэлаю! Наступать, наступать нэмедленно!!

В таких случаях спасти несчастного могло только одно — требовалось стоять смирно и, преданно глядя в глаза князю, твердить: «Так точно, ваша светлость! Барклай — баран, ваша светлость!»

Однажды, когда Багратион проходил мимо солдатских костров, кто — то невзначай обронил:

— Глядите — ка, братцы, тучи собираются. То ли будет гроза, то ли нет?

Багратиону послышалась ненавистная фамилия. Налетев горным орлом на говорившего, князь надел ему на голову котелок с кашей и, в остервенении стуча по днищу ложкой, закричал:

— Нэ смэть говорить про Толли! Нэ смэть упоминать этого дурака в моей армии! В отставку подам! Застрэлюсь!

Еле его успокоили.

И разразившаяся вскоре гроза, с ее громом и молниями, в сравнении с гневом Багратиона показалась не страшнее праздничного фейерверка в городском саду.

Пылкий князь не находил себе места. Чтобы хоть как — то занять охочие до баталий руки, он строчил письма и рассылал во все стороны курьеров.

Багратион писал своему другу генералу Ермолову, волей судьбы служившему начальником штаба у Барклая: «Стыдно носить мундир, ей — богу… Что за дурак этот ваш Барклай! Сам бежит и мне велит… Пригнали нас на границу, растыкали, как шашки. Стояли, рты разиня, загадили всю границу, завидев Бонапарта, и побежали. Признаюсь, мне все омерзело так, что с ума схожу. Прощай, Христос с Вами, а я зипун /крестьянский кафтан (простонар.)/ надену».

Багратион не раз за время отступления клялся уйти в отставку, надеть зипун и солдатскую сумку, стать простым солдатом. Но, к счастью для русской армии, так и не сдержал ни одного из своих грозных обещаний.

Глава 14. Случай на охоте

— Тут я кладу руку ей на коленку и говорю: «Баронесса, какое у вас красивое платье!» Она как завертится: «Ах, поручик, это лишнее». — «Конечно лишнее, — говорю. — Ваше платье нам только мешает!»

— А она?

— Захихикала и отдалась.

— Да-а, Ржевский, — сказал Давыдов, разливая по кружкам вино, — умеешь же ты женщин укрощать.

— За дам-с, которым я еще задам-с! — объявил поручик, осушив свою кружку до дна.

И не было окрест на биваках гусара, который не поддержал бы столь славный тост.

— Что, Ржевский, — подкузьмил Давыдов, — плохо целую неделю без женской ласки?

— И не говори, Денис. О чем бы не подумал, а вторая мысль непременно о любви-с. Возьмем, к примеру, эту вот бутылку, — поручик показал пальцем на горлышко: — Что это, по — твоему?

— Шея.

Ржевский ткнул чуть ниже.

— А это?

— Плечи?

— Точно, плечи! Гладкие и покатые, как у салонных красоток.

Глядя на опорожненную бутылку, гусары невольно облизнулись.

— Скажу вам прямо, господа, — проговорил корнет Васильков, давно прислушивавшийся к их разговору. — Бутылка — это просто маленькая голая баба!

— Нет, братец, — возразил Давыдов, с чувством глядя на бутылку. — Не баба, а дама.

— Почему это?

— Портвейн был отменного качества!

— Баба тоже может быть отменного качества, — заметил Ржевский. — И очень даже терпкой.

Корнет, насупив брови, некоторое время размышлял, потом сказал:

— Терпкая баба куда лучше, чем вяжущее вино. То есть не вино, а женщина, которая по рукам и ногам вяжет.

— А ты сразу со многими не связывайся, чтоб тебя, часом, не повязали! — усмехнулся поручик.

Васильков стукнул себя кулаком в грудь:

— Да мне… признаюсь откровенно, господа, кружка пива заменит сотни пьяных баб!

— Вот уж, корнет, попали пальцем в небо, — сказал Давыдов. — Женщина во хмелю особенно игрива. Глазки блестят, щечки горят…

— От баб все зло! — настаивал Васильков.

— Просто к женщинам надо правильный подход знать, — заметил Ржевский.

— Поделитесь опытом, господин поручик.

— Охотно-с.

Сидевшие поодаль ахтырцы навострили уши, и Ржевский почувствовал прилив вдохновения.

— В этом деле секретов много, — заявил он. — Но закон один — быстрота и натиск. Коли понравилась тебе барышня, подходи к ней смело и прямо в лоб: так и так, я вас люблю, позвольте узнать ваше имя. А руки тем временем уже шур — шур по платью.

— А в каком месте? — спросил Васильков, заикаясь от волнения.

— Что — в каком месте?

— Ну это — «шур — шур».

— Это тоже наука тонкая. Тут все должно быть рассчитано, как на маневрах. Имя спросил — сразу руки на талию. Она назвалась — вверх ползи, к лопаткам, к кошачьему месту. Коли не оттолкнула — скорее вниз…

— На талию?

— Ха! На полушария! И вообще, запомните, корнет, талия нужна женщине для танцев, грудь — чтоб платье не спадало, живот — для пищи, а задница, сами понимаете, для любви. Губы — для поцелуев, глаза — для кокетства, нос — для соплей…

— А ноги?

— Пешком ходить, — встрял Давыдов.

— За любовником бегать, — перебил Ржевский.

— А руки? — не унимался Васильков.

— На шею вешаться.

— А… волосы?

Поручик сочувственно посмотрел на корнета, который и сам уже не знал, зачем задал этот глупый вопрос.

— Волосы для красоты, корнет. Понятно вам?

— П-понятно.

— Эх, люблю, братцы мои, когда волосы у женщины вьются! — сказал Давыдов, проведя рукой по своей кучерявой голове.

Ржевский вскочил.

— Всё! Не могу больше!

— Чего ты, братец?

— Ни слова о женщинах, господа! И так весь как на иголках.

— Не горюй, Ржевский, завтра уже в деревне на ночлег станем. А там, небось, девок не счесть.

— Блажен, кто верует…

— Господа, предлагаю поговорить об охоте, — подсел к ним поручик Бекетов, круглолицый златокудрый весельчак. — От разговоров про женщин уже скулы сводит.

— Извольте-с! — тотчас откликнулся Ржевский, допив свой стакан. — Со мной однажды занятный случай приключился. Пошел я на охоту. Вдруг из кустов выбегает огромный медведь и летит прямо на меня. А при мне только сабля. Я тут же в стойку: ан гард! Выпад! аппель! мулине! аппель! — медведю прямо в глаз — и наповал! Но, вижу, на себе мне его не унести. А медвежатины отведать хочется. Что делать? Отрубил ему левую ногу, закинул себе на плечо и иду дальше.

— Ух ты! На медведя — с саблей! — приговаривали ахтырцы, придвигаясь поближе.

— Нет, вы только послушайте, господа. Версты не прошел, смотрю: из чащи выбегает здоровенный лось. Что делать? Я ему раз саблей между рогов — и он копытами кверху. Хотел поднять — тяжелый черт. Но не бросать же такую добычу. Отрубил ему правую ногу, бросил на другое плечо…

— Ну, Ржевский, ну дает! — веселились гусары. — Каков охотник!

— Да не перебивайте же, черт вас побери! — возмутился поручик. — Дайте дорассказать… Ну вот, с мысли сбили! О чем я говорил, корнет?

— Вы говорили, мол, левую ногу положили на одно плечо, правую — на другое…

— Да, да, вспомнил! Левую ногу — на одно плечо, правую ногу — на другое и так ей впендюрил: аж чепчик в форточку улетел!

Глава 15. В мышеловке

В конце июня Александр I прибыл в Дриссу в расположение армии Барклая и с тех пор стал главной головной болью русского штаба. До того причиной всех мигреней служил его брат, цесаревич Константин, чуть ли не ежедневно устраивавший в армии шумные попойки. С этой точки зрения малопьющий Александр Павлович был просто ангел.

Во всех остальных отношениях ни для кого не составляло секрета, что Александр Первый далеко не Александр Македонский. Мало что понимая в стратегии и тактике войны, он только мешался у всех под ногами. Барклай де Толли не знал, каким молиться богам, чтобы самодержец поскорее уехал из армии. Он направился со своей дружиной к Витебску, надеясь, что царь затеряется где — нибудь по дороге. Не тут — то было!

Так, с царем на шее, 1‑я армия дошла до Полоцка.

Окружающие усердно ограждали самодержца от ратных забот, и сегодня Александр изнывал от скуки. После сытого обеда, он предложил своему действительному тайному советнику партию в шахматы.

Советника звали Акакий Филиппыч. Это был лысоватый невзрачный царедворец средних лет, любивший после обеда часок — другой всхрапнуть. Но так уж устроен свет, что монархам нет никакого дела до привычек своих подданных.

Скрепя сердце Акакий Филиппыч расположился за шахматным столом.

— Будете за французов, — сказал царь, дождавшись, когда советник расставит фигуры.

— Смилуйтесь, государь! Устал я играть за этих нехристей.

— Я вас понижу в чине! — пригрозил Александр. — Вот еще вздумали царю перечить!

— Молчу, молчу, ваше величество.

— Какие новости от Анны Ивановны?

— От кого, простите?

— Ну, разумеется, не от вашей любовницы. От Талейрана, черт его раздери.

— Ах да! Анна Ивановна в последнем сообщении просит прибавки жалования.[8]

— Вот проходимец! Не мог даже предупредить о начале войны. Пользы от него с гулькин нос, а жадности через край.

— До Бонапарта ему далеко.

— Мда-а, Наполеон хочет весь мир засунуть в свою табакерку. — Александр неприязненно посмотрел на фигурку черного короля. — Как вспомню, что этот корсиканский людоед при моей бабушке Екатерине просился в русскую армию…[9] И кем?! Простым майором! А ему дали от ворот поворот… Э — хэ — хэ. Был бы сейчас Боня обыкновенным артиллерийским полковником, на худой конец, генералом.

— А если бы ваше величество позволили ему жениться на ваших сестрах, то Наполеон был бы зятем вашего величества.

— Если бы он женился на обеих моих сестрах, то был бы теперь двоеженец, — пробурчал Александр, и было непонятно, шутит он или нет.

Тайный советник на всякий случай сперва подхихикнул, а потом тягостно вздохнул:

— Чего уж горевать о былом, государь. Бог даст, мы его еще в кандалах на Лобное место отведем, ноздри вырвем, на лоб — клеймо и…

— …четвертуем, как Емельку Пугачева!

— Непременно, ваше величество! Извольте, ваш первый ход.

— Первый ход за вами, Акакий Филиппыч.

— То есть как, государь? У вас же белые.

— Первый ход был за Наполеоном, — упрямо повторил самодержец. — Значит, так тому и быть!

Акакий Филиппыч с кротким вздохом зашел конем.

— Конница тронулась, — задумчиво пробормотал царь. — Ничего, французишка убогий, ты у меня далеко не ускачешь.

— А до Минска все же доскакал, — машинально заметил советник.

— Вы забываетесь, Акакий Филиппыч!

Советник боязливо втянул голову в плечи, что при его короткой шее было не так уж сложно сделать.

В начале партии Акакия Филиппыча почему — то особенно клонило в сон. С самых первых ходов он зевал не переставая. На десятом ходу он зевнул пешку.

— Отстою государство российское! — говорил Александр, разыгрывая дебют. — Не отдам на поругание Антихристу святую нашу землю!

На доске постепенно вырисовывалось классическое начало, известное как русская партия.

Александр не умолкал ни на секунду. По ходу игры царская хула Наполеону перемежалась пространными цитатами из его собственных манифестов и указов.

Акакий Филиппыч под шумок стал наращивать наступление. И вскоре сам не заметил, как втянулся в игру. С каждым ходом, вопреки обыкновению, он подыгрывал самодержцу все меньше и меньше.

Александр, привыкший к покладистости своего тайного советника, быстро утратил бдительность. Куда больше внимания он уделял своим высказываниям в адрес Наполеона, его армии и любовниц, чем следил за событиями на доске. Тем не менее к середине партии позиция белых была еще не слишком дурна.

— Ну погоди у меня, корсиканский выкормыш! — говорил царь, делая рокировку. — Я тебя сейчас своими офицерами замучаю.

— Это слоны, ваше величество, — поправил советник.

— Шутите, Акакий Филиппыч! В моей армии слонов нет. Все офицеры как на подбор.

Атаку белых слонов советнику удалось отбить, выстроив частокол из пешек.

— Гусары, вперед! — сказал царь. Забравшись конем в самый лагерь противника, он напал на черную королеву. — Ну держись, Мария — Луиза, сейчас узнаем, что у вас под платьем.

— Известно что — ноги, — пожал плечами Акакий Филиппыч, изящным маневром уводя фигуру из — под обстрела.

— Вы столь небрежно говорите «ноги», словно речь идет о кресле из австрийского гарнитура. А между тем женские ножки это нечто. Нечто!

— Извольте, ваше величество, — покорно произнес Акакий Филиппыч, — можете съесть Марию — Луизу со всеми ее потрохами.

— И съем! — уверенно заявил царь.

— И пожалуйста!

Александр испытующе посмотрел советнику в глаза. Лицо Акакия Филиппыча являло собой полную невинность и простодушие.

— И съем! — повторил царь, опрокинув черную королеву на стол с таким грохотом, что настоящая Мария — Луиза получила бы сотрясение мозга. Потом водрузил на ее место своего коня. — Молодцы, гусары!

Акакий Филиппыч тонко улыбнулся.

— Вам шах, ваше величество, — скромно потупив взор, заявил он. Его ладья угрожающе нависла над белым королем.

— Вы… вы что? — произнес царь и, багровея, сорвался на крик: — Угрожать?! Мне? Императору всея Руси? Вы отдаете себе отчет…

— Да, государь, — испугался Акакий Филиппыч. — Все отдам, все назад верну. Простите, бес попутал. Прикажете переиграть?

Царь нахмурился.

— Нет, оставьте все, как есть. Я, пожалуй, от вас спрячусь. — Он переставил короля, укрыв его за пешкой.

Акакий Филиппыч вздрогнул. И бес в его душе опять взял вес над голосом разума.

Сделав ход конем, он робко обронил:

— Вам мат, государь.

— А?

У Александра вытянулось лицо. Никогда еще в жизни ему не ставили мат. С ужасом глядя на белого короля, который был зажат как в мышеловке меж своих же подданных и не имел никакого выхода к спасению, царь вдруг явственно представил себя на его месте… и побелел как мертвец.

Акакий Филиппыч испугался.

— Ваш — ваше величество, — пролепетал он, — не изволите ли в картишки?

— В какие еще картишки?! — в гневе воскликнул царь. — Разве вы не знаете, что я терпеть не могу картежные игры?

— Простите, государь, з-запамятовал. Сам полгода как не вистую. Даму пик от бубновой не отличу, короля за валета принимаю.

— Короля за валета?! Да это крамола, Акакий Филиппыч.

— Смилуйтесь, ваше величество, — затрясся чиновник. — Чтоб они и вовсе сгинули, проклятые!

— Это вы про кого? про монархов?!

— Про к-картишки, государь. Я эти бесовские картинки в руки никогда больше не возьму.

— Побожитесь.

Советник перекрестился:

— Чтоб мне стать коллежским регистратором!

— Ну, уж так — то зачем, — улыбнулся Александр и бросил задумчивый взгляд на шахматную доску. — Распорядитесь готовить коляски, мой дорогой Акакий Филиппыч. Я отправляюсь в Москву — поджигать тамошний дух.

На следующий день царь покинул армию.

Глава 16. Крестный

Солдату на войне беда без каши, а коню — без сена.

Как — то раз поручик Ржевский отправился на поиски пропитания для эскадронных лошадей.

Давыдов отрядил ему в спутники корнета Василькова и рядового Лебедева — Кобылина.

— Далеко не забредай, — советовал он, провожая их в дорогу. — И держи нос по ветру: французы тоже по нашим деревням шастают, не нарвись часом.

— Как бы они на меня не нарвались, — усмехнулся поручик. — Уж я — то их сеном накормлю и ржать заставлю.

— Отставить, Ржевский! Сено нам самим пригодится.

— Слушаюсь!

Поручик отдал своему командиру честь, и гусары тронулись в путь.

Каждый думал о своем.

Корнету Василькову не давал покоя прыщ, вскочивший на самом обидном для кавалериста месте.

Лебедев — Кобылин пребывал в меланхолии. Граф был недавно разжалован из поручиков в рядовые за то, что во время боевых действий овладел на речке крестьянкой, в последствии оказавшейся барышней, да к тому же губернаторской дочкой. Теперь он грезил о подвиге во искупление.

И только поручик Ржевский ехал в самом веселом расположении духа.

— Где сено, там и сеновал, — говорил он. — Были б только девки в деревне.

— Куда им от тебя деться, — сказал Лебедев — Кобылин. — Их в ополчение не берут.

— И слава богу!

Корнет Васильков, ехавший сзади, при этих разговорах вдруг разволновался.

— Вы шутите, господа. Есть ли у нас время? Нам бы сена…

— А вас, корнет, мы на караул поставим, — сказал Ржевский. — Как раз за сеновалом.

Васильков завертелся в седле.

— Господин поручик, я бы тоже не прочь… Коли девушки найдутся… Вы меня только представьте барышне.

— Барышне! — передразнил поручик. — Вы сами, корнет, ну, прям, как барышня, будто из пансиона для благородных девиц сбежали… Эх, Васильков, разъясняю раз и навсегда, барышням на сеновале делать нечего. То есть нам — то с ними делать есть чего, только их туда силком не затащишь.

— Почему? — тупо поинтересовался Васильков.

— Сено — не перина, любезный, оно колется. А у барышень задницы нежные, даже вашей не чета.

— А откуда вам известно, что… — обиженным голосом начал корнет, но, покраснев, умолк, уткнувшись взглядом в гриву лошади.

— Пощадил бы самолюбие юноши, — наклонившись к Ржевскому, тихо произнес Лебедев — Кобылин.

— Пусть привыкает, не век же ему быть в красных девицах. Так что, Васильков, — громко произнес поручик, — о барышнях на сеновале и не мечтайте, а вот крестьяночку удружить постараюсь. Вам какую: с веснушками или без?

— Все равно, лишь бы дородную! — выпалил Васильков и… покраснел до корней волос.

Ржевский расхохотался. Лебедев — Кобылин сплюнул через левое плечо.

За деревьями показалась деревня. По узкой тропинке гусары выехали прямо на главную улицу, оказавшись напротив кабака.

— Ну, Ржевский, у тебя нюх, — сказал Лебедев — Кобылин.

— Не жалуемся. Я водку за версту чую, а юбку — хоть за десять!

— Женщинами тут, кажется, не пахнет.

— Это мы еще посмотрим.

У кабака стояло несколько мужиков. По их опухшим лицам было заметно, что пьянка началась не сегодня. И не вчера.

Мужики настороженно пялились на невесть откуда взявшихся всадников и, словно нехотя, снимали шапки.

— Барыня, ба — а — арыня… с — су — у-дарыня, ба — а — арыня… — пели два обнявшихся за плечи мужика, разевая беззубые рты, какие почти невозможно было бы встретить в Европе, ибо пустота во рту объяснялось не только естественным старением, но и столь же естественной привычкой к мордобою.

От толпы отделился сутулый мужик с окладистой рыжеватой бородкой. Остановившись возле коня Ржевского, поклонился в пояс.

— Бон жур караул, ваше сиятельство! Милости просим, мусье, так сказать, сильвупле сиськи в дупле. Мерси накось выкуси… мы, как говорится, завсегда-с готовы услужить…

— С-сударыня, барыня, — тянули мужики в бессмысленной улыбке, лениво притопывая на месте.

— Ваш Наполеон — всем слонам слон, эт мы признаем, — продолжал кланяться рыжебородый. — Не угодно ль в ресторацию пройти-с? Хлеб — соль нашенский отведать. Пердону просим за наш плохой хренцузский.

— Три тысячи чертей! — воскликнул Ржевский, выхватывая из ножен саблю. — Ах ты, рыжий пес! Я те покажу хрен цузский!

Мужик перестал кланяться, растерянно заморгав.

— Ба! Да никак вы русские?!

— Мы — то русские, — направил на него коня поручик. — А вы, гляжу, под французов уже перекрасились? Мерси, мадам, пардон, месье. Я вам дам «сиськи в дупле»! Так разукрашу — свои не узнают, а чужие тем паче!

Перепуганный мужик упал на колени.

— Смилуйтесь, батюшка! Это ж я с умыслом. Засада у нас туточки.

— Какая, к чертям собачьим, засада! Перепились все. Наполеон на Москву прёт, а вы — праздник справлять?!

Рыжебородый кинулся к двери кабака.

— Кузьма! Прохор! — застучал он в дверь кулаками. — Выходите, сукины дети! Скорей, а то меня щас порешат в жопу. Свои это!

— Погоди, Ржевский, саблей махать, — сказал Лебедев — Кобылин поручику, положив руку ему на плечо. — Надо разобраться.

Из кабака, щурясь на солнце, вышли две детины с топорами, а за ними показалась еще куча мужиков с вилами и одна девица с косой.

— Вот, извольте видеть, ваши благородия, — сказал рыжебородый. — Сюрприз хотели для сранцев устроить. И чтоб наверняка, так у кабака. Дескать, пожалуйте, гости дорогие, хлеба — соли отведать. Они нам — «мерси» — и за порог. Тут им всем и пиздец!

— Молодцы! — сказал Ржевский, пряча клинок. — Хвалю за выдумку. Как буду в Питере, непременно расскажу Сан Палычу про ваши подвиги.

— Кому — кому?

— Темнота! Государю нашему Александру Павловичу.

Обалдевшие мужики начали креститься на гусар и кланяться до земли.

Ржевский уставился долгим взглядом на девицу с косой. Ярко — красный сарафан действовал на него как алая тряпка на быка. Под его голодными глазами крестьянка зарумянилась. Коса, ручьем ниспадавшая меж ее грудей до места, откуда испокон веков появлялся на свет божий весь род человеческий, — золотилась на солнце, словно указывая кратчайший путь к счастью. А когда ловкие девичьи пальцы стали быстро — быстро перебирать самый кончик косы, в душе поручика заколосилась пшеница.

— Лебедев — Кобылин, переговори с мужиками на счет сена, — сглотнув слюну, бросил Ржевский, а сам, соскочив с коня, направился к крестьянке.

Она же, видя, что красавец — гусар идет прямо на нее, закинув косу за спину, засеменила по тропинке прочь.

Ржевский ускорил шаг.

— Куда же ты, моя голубушка? — сказал он, поравнявшись с ней и взяв за локоть.

— Голубушка, да не ваша, — с лукавой улыбкой отвечала девица, освобождая руку.

— Имею честь, поручик Ржевский.

— А я — Глаша. И чё дальше?

По всем правилам любовной науки поручику следовало немедленно выдать комплимент.

— Красивая у тебя коса, Глашенька, — сказал Ржевский, обнимая крестьянку за талию. — И особенно ценно, что толстая и длинная. И кавалеров оплетать можно, и от комаров отмахиваться.

— Ой, ну вы, барин, скажете тоже! — прыснула она. — Вам бы шутки шутить, а мне мыть ее через день. Такая морока!

— У каждого свои заботы, душенька. Меня, к примеру, сейчас больше всего волнует, где у вас тут ближайший сеновал.

— А зачем вам?

— Коня своего накормить.

Крестьянка глянула на него исподлобья.

— Проголодался, бедняжка?

— Еще бы не проголодаться! Вторую неделю не кормлен.

Ржевский еще крепче прижал крестьянку к себе. Она завертела бедрами.

— Ну, я, прям, не знай. Может, вашему савраске лучше травку пощипать?

— Можно и на травке, — ответил поручик, щекоча ей усами шею.

И потащил ее в кусты. Впрочем, она не особенно сопротивлялась.

Пока Ржевский утолял свой любовный голод, Лебедев — Кобылин с Васильковым беседовали с мужиками о сене и о политике.

— Вот вы скажите, вы люди грамотные, — говорил самый лобастый из мужиков, теребя свою куцую бородку. — На кой ляд нам сдался этот Барклай де Толли — «болтай да и только»? Разве пристало нам, русакам, от французов раком пятиться! Вот бы сейчас Суворова на его место.

— Ты чего, Ерёма, с печки упал? Суворов уж лет десять как померши, — перебил низенький мужик, ковыряя в ухе. — Багратиону власть надо дать. Недаром в народе молвят — «бог рати он». А то у нас одни немцы в генералах ходют. Так они ж ни бельмеса не понимают. Им бы только хари свои напудрить и на плацу маршировать.

— Точно, — кивнул Лебедев — Кобылин. — Наполеон пруссаков всегда бил, а теперь они нас учить приехали.

Самый лобастый из мужиков почесал в затылке.

— А правда, батюшка, что Багратион… ну этот, как его…

— Чего?

— Грузин?

— Правда.

Мужик зацокал языком.

— Опять беда получается.

— Да чего ты на Багратиона взъерепенился, Ерёма! — возмутился низенький.

— Так ведь грузин, — тяжело вздохнул тот.

— Велика беда! Он же русский грузин, а не какой — нибудь там чухонский. Он за отечество всей душой болеет. Ты на себя лучше глянь: татарин вылитый!

— Кто татарин? — вскричал лобастый, вцепившись низенькому всей пятерней в бороду. — Я татарин?! Да я тебе сейчас, подкидыш цыганский…

— Это я — то подкидыш? — завопил тот, в свою очередь захватив в кулак бороду приятеля. — У меня цыган в роду сроду не было! Ах ты, жидовская твоя морда…

— Чаво?! Какая у меня морда?

Мужики схватились не на шутку. Еле Лебедев — Кобылин с Васильковым их растащили.

— Кутузов нам нужен, — сказал Лебедев — Кобылин, когда все успокоились. — Михаил Илларионович самый опытный из полководцев.

— Ну да! — вступил в разговор рыжебородый. — Кутузов же безглазый.

— У него только один глаз не видит, — пояснил корнет. — Ему его под Алуштой подбили.

— Подрался али с кем? — встрял какой — то пьяный дед, подставив к уху ладонь.

— С турками! — крикнул ему туда Васильков.

— С курками? В курятник залез? Ай — яй — яй…

— Да нет же, с турками! С тур — ка — ми!!

Из — за дальних кустов появился улыбающийся Ржевский.

— Хватит горло драть, корнет, — весело сказал он, а, подойдя поближе, шепнул: — Зайдите в кусты, не пожалеете.

— По нужде? — растерялся Васильков. — Так я вроде не хочу, даже по малой.

— Да не по той нужде, а по самой главной. Экий вы недогадливый, право! Идите, идите, — Ржевский подтолкнул корнета в направлении кустов. — На ваш счет уже все оговорено. Не забудьте только поздороваться.

— Вы меня разыгрываете, господин поручик?

— Корнет Васильков! — рявкнул Ржевский.

— Я! — вытянулся в струнку Васильков.

— Смирно! Кру — гом! Вперед шагом марш!

Корнет, домаршировав до кустов, оглянулся назад.

— Марш! Марш! — скомандовал Ржевский и, когда корнет скрылся среди листвы, крикнул в сложенные рупором ладони: — Стой! Ло — жись! Вольно!!

— Что это значит, Ржевский? — недоуменно спросил Лебедев — Кобылин, отойдя от толпы разговорившихся мужиков.

— Сейчас из нашего корнета мужчину сделают.

— Там… женщина?

— Еще какая! Хочешь отведать?

— Нет уж, уволь, — мрачно произнес Лебедев — Кобылин. — В любовь я больше не игрун.

— Обжегся на молоке, а дуешь на водку?

— Я не верю женщинам.

— А кто тебя просит им верить? — удивился Ржевский. — От тебя требуется всего лишь им…

— Не надо лишних слов, брат, — перебил Лебедев — Кобылин. — В другой раз, быть может, но… не сегодня.

— Как хочешь.

Из — за кустов ветер донес до них натужное пыхтение корнета и девичье хихиканье.

— Еще немного и он — мужчина, — сказал Ржевский, прислушавшись.

— Отойдем подальше, — потянул его за руку Лебедев — Кобылин. — Стыдно!

— Стыдно, когда хрен как повидло! Вдруг моя помощь понадобится. Я за корнета перед всем батальоном отвечаю.

Деревенские мужики, устав спорить о политике, подались в кабак.

В кустах внезапно раздался громкий хруст. Кто — то выбирался оттуда, ломая все на своем пути.

Лебедев — Кобылин и Ржевский переглянулись.

— Лось?

— Орел!

В следующее мгновение перед ними предстал корнет: мундир растрепан, в волосах солома и совершенно ошалевший взгляд.

— Ух ты! вот это да! — твердил он, вприпрыжку подходя к ним.

— Легок на помине, — усмехнулся Ржевский. — А-ну, смирно! Доложить об исполнении!

— Ух ты! вот это да!

— А без сантиментов?

— Вот это да, господин поручик!

— Понравилось?

— Ух ты!

— Спасибо не забыли сказать?

— Спасибо, господин поручик!

— Да не мне. Глашу вашу хоть поблагодарили на прощание?

— У-ух, конечно… И она меня.

— Ну вот и славно. С боевым крещением, Васильков!

— Служу Отечеству!

— Я вам, корнет, теперь вроде как крестный отец, — хохотнул Ржевский. — Пошли в кабак, отметим.

Не успели гусары пропустить по рюмке, как в кабак ворвался человек в кальсонах и разодранной рубахе.

— Корнет, это по вашу душу, — сказал Ржевский. — Не иначе, муж Глашкин.

Вбежавший быстро огляделся и, заметив гусар, с воплем бросился к их столу.

Ржевский и Лебедев — Кобылин спокойно смотрели на него не двигаясь с места.

Васильков вскочил.

— Простите великодушно… имею честь, корнет Васильков, — залепетал он. — Я не виноват… я только выполнял приказ.

Но человек в кальсонах, не обращая на него внимания, повернулся к Ржевскому, метким глазом признав в нем старшего.

— Осмелюсь побеспокоить, ваше благородие. Моя госпожа оказалась в крайне затруднительном положении.

— Не морочьте мне голову, любезный, — фыркнул Ржевский. — Когда она успела? И часу не прошло.

Человек в кальсонах, озираясь на прислушивавшихся к ним мужиков, понизил голос:

— Позвольте попросить вас выйти на минуточку.

— Как-с? — Ржевский вскочил. — Стреляться?

— Нет, прошу вас, поручик, — схватил его за рукав Васильков. — Это дело моей чести.

— Остыньте, корнет! Вы промахнетесь.

— Извините, господа, — сказал человек в кальсонах, — но хотелось бы все же оставить их в живых.

— Кого? — в один голос спросили корнет с поручиком.

— Расскажите толком, в чем дело, — сказал Лебедев — Кобылин.

Человек, наклонившись к ним, зашептал:

— Меня зовут Авдей Пахомыч. Я управляющий. Моя госпожа, Лавра Тимофеевна, вдова недавно скончавшегося генерал — майора Шишкина, после завтрака прошла в спальню, чтобы прилечь соснуть. Она всегда почивает после еды.

— Можно короче? — буркнул Лебедев — Кобылин.

— Их превосходительству не очень — то полезно спать наевшись, в виду ее тучности.

— Еще короче!

— Ее сейчас мудохают семеро!!

— Ух ты! вот это да! — воскликнул Васильков.

— Это и впрямь интересно, — промолвил Ржевский.

— Скорее, прошу вас, помогите!

— Кому: ей или этим семерым?

— Ох, не до шуток нам, ваше благородие.

Гусары выбежали из кабака вслед за управляющим.

— А кто они — французы? — спросил Васильков.

— Какой там! Наши, деревенские. С самогону бесятся.

— Тогда, корнет, вам еще рано, — сказал Ржевский.

Оставив Василькова стеречь коней, Ржевский и Лебедев — Кобылин спустя две минуты уже влетели в переднюю господского дома.

— Батюшки! Отцы родные! Бог вас послал! — запричитали няньки и девушки, выбежавшие им навстречу.

Глава 17. Адъютант ее превосходительства

Гусары ворвались в спальню.

Генеральша лежала на широкой постели, окруженная тремя мужиками. Один держал ее за руки, другой — за ноги, третий снимал штаны. В воздухе стоял тяжелый запах перегара.

— Отставить бардак! — рявкнул Ржевский, обнажив саблю. — В капусту порублю!!

Мужики в панике бросились кто куда. Один юркнул под кровать, другой спрятался за шкаф, а тот, который был в спущенных штанах рванулся было к окну, но, запутавшись в штанинах, рухнул на пол.

— А где еще четверо? — обернулся Ржевский к управляющему.

— Трое их было, со страху перепутал.

Пока гусары метелили пьяных мужиков, генеральша рыдала, уткнувшись лицом в подушки.

Притомившись махать кулаками, гусары повязали разбойников и усадили их на пол.

— Кто зачинщик? — грозно спросил Ржевский. — Ну!

Мужики молча переглянулись, пожимая плечами.

— А что, на? — сказал тот, который теперь уже был в штанах. — Вам, господам, можно, на? Вы, баре, наших девок по кустам пользуете, на? Когда хотите и как хотите, на. А нам нельзя, на?

— А ну молчать, на! — рявкнул Ржевский, пихнув его сапогом. — Что дозволено Юпитеру, то не дозволено мужику.

— Эт сразу видно, что вы из Питера, — промямлил самый хилый из мужиков. — Обычаев наших не знаете.

— Каких обычаев? — спросил Лебедев — Кобылин. — Не стыдно вам втроем — на одну женщину?

Мужик только с досадой цыкнул дыркой от выбитого зуба.

— Отпустите их, господа, — раздалось вдруг из — под подушек. — Они ни в чем не виноваты.

Ржевский, подойдя к постели, взял лежавшую лицом вниз генеральшу за руку.

— Успокойтесь, ваше превосходительство. Вы переволновались. А они под суд пойдут. Мы им это дело не спустим. Кстати, позвольте представится, имею честь, поручик Ржевский!

Всхлипы тотчас прекратились. Генеральша приподняла голову.

— Ржевский? Уж не тот ли?..

— Который?

— Я много слышала о вас.

Она дернула его за руку, да так сильно, что поручик сам не заметил, как очутился на постели у нее под боком.

— Я польщен, сударыня, — сказал поручик, тщетно пытаясь освободиться из — под придавивших его грудей. Он с первого взгляда понял, что генеральша была немолода, некрасива и вдобавок с огромной бородавкой на носу.

Лебедев — Кобылин решил не мешать поручику крутить роман.

— Я запру их в сарае, — сказал он, подымая с пола связанных мужиков.

Подталкиваемые гусаром, они понуро поплелись из комнаты. Авдей Пахомыч тоже вышел, прикрыв за собой дверь.

Ржевский остался наедине с генеральшей.

— Я вам так признательна, поручик, — говорила она, тычась бородавкой ему в плечо. — Если б не вы, невозможно представить, что бы со мной было!

— Отчего ж невозможно? — пробурчал Ржевский. — Вы получили бы тройное удовольствие.

Он не прекращал своих попыток встать с постели, в результате чего в какой — то момент оказался верхом на генеральше. А та словно только этого и ждала. Порывисто обхватив поручика пухлыми руками за шею, она прижалась мокрой щекой к его усам.

«Сейчас задушит!» — подумал Ржевский.

Собрав все силы, он решительно скатился с постели на пол. Генеральша, вцепившаяся в него мертвой хваткой, скатилась вместе с ним, подмяв его под себя, и осталась лежать на нем. Их ноги переплелись, а тела обмотались простынями.

«Этак пудов десять, не меньше, — мелькнуло у Ржевского. — Салтычиха чертова!»

Он дернулся, пытаясь освободить ноги, но шпоры на сапогах еще сильнее застряли в складках материи.

— Послушайте, поручик… — обдавая его горячим дыханием прошептала генеральша.

— Чего вы шушукаетесь, мы и так одни, — проворчал Ржевский.

— Послушайте, поручик, — продолжала шептать генеральша, устраиваясь на нем поудобнее, — то, что эти неотесанные мужики хотели взять силой, я готова отдать вам добровольно.

— В самом деле? — скривился Ржевский. — А чего они от вас хотели? Жемчугов или алмазов?

— Не хитрите, поручик. Вы же понимаете, о чем я говорю.

— Ни бельмеса.

— О любви!

— Но-о, сударыня, видите ли, мы приехали сюда за сеном.

— Зачем вам сено, если рядом с вами я?

— Ну как же, сударыня! Лошадей кормить.

— Как вам не стыдно, противный, — она поцеловала ему нос, — вы общаетесь с дамой, а думаете только о лошадях. На свидании так не принято.

— Позвольте, ваше превосходительство, я вам не назначал…

— Перестаньте кукситься, поручик! Я ведь слышала, каков вы на самом деле. Понимаю, вы набиваете себе цену. Признайтесь, сколько вы хотите?

— За что, помилуйте?

— За то, чтобы меня полюбить.

— Ну-у, сударыня, любовь это такое сложное чувство.

— Ах, оставьте! Я не о том. Сколько вы хотите, чтобы полюбить меня, не сходя с этого места?

— Столько сена, чтоб хватило на целый полк! — выпалил Ржевский, лишь бы она отвязалась.

— Вы получите все, что вам угодно, — с томным придыханием молвила генеральша, обнажая грудь.

Ржевского окутало запахом сладкого пота. При виде этих двух арбузов он почувствовал нарастающее волнение в крови. Но переведя взгляд на мясистый нос генеральши, поручик ощутил, как по спине пробежал холодок.

— Здесь, конечно, не столица, — проворковала толстушка. — Но разве найдется среди ваших чахоточных барышень хоть одна с такой грудью, как у меня?

— Признаюсь честно, не встречал.

— А ведь это у меня еще не все! О, мой избавитель…

Генеральша завертела бедрами.

«Вот чертова баба! — подумал Ржевский. — Может, и впрямь ей впендюрить? Но как же страшна! Не мешало бы выпить для храбрости».

— У вас не найдется выпить? — спросил он, ущипнув генеральшу за сосок.

— Молочка захотелось? — умилилась она. — Ах вы мой теленочек.

— Мне бы водки, ваше превосходительство.

— Я бы тоже не отказалась. — Обернувшись на дверь, она громко крикнула: — Эй, Парашка, нашей водочки — живо!

Дверь тут же отварилась, и дворовая девка внесла графин с двумя стаканами.

— Как в сказке! — вырвалось у Ржевского. — Когда ж она успела?

— Ох, поручик, не суйте нос в наши женские тайны, — захихикала генеральша.

— Как же не совать, сударыня, коли я всю жизнь только этим и занимаюсь.

— Мне очень лестно ваше любопытство, поручик. Но сперва давайте выпьем.

Разлив спиртное по стаканам, девка, давясь от смеха, протянула их лежащим на ковре хозяйке и поручику.

— Лежа пить не буду! — заявил Ржевский.

Генеральша с явной неохотой с него слезла, и они перебрались на постель.

— Ступай, Парашка, — сказала генеральша девке. — И передай Ерофеичу, что сегодня вечером он может не приходить.

— Кто таков Ерофеич? — поинтересовался Ржевский, когда дверь закрылась.

— А-а… да это наш архидьякон. Очень грамотный во всех отношениях человек. Он хотел мне чернильницу заправить…

— Чернильницу?

— Ну да. А что? Я большая любительница письма писать. Только чернила у меня кончились. И негде сейчас раздобыть, кроме как у церковных служителей. Война, сами понимаете.

— Понимаю, — ухмыльнулся Ржевский.

— Отведайте нашей самогоночки, — прижалась к нему толстушка. — Сама настаивала, по рецепту царя Гороха.

Ржевский понюхал содержимое стакана.

— Ого! Запашок отменный, сударыня.

— Скажите тост, поручик. Ну, пожалуйста.

— За победу!

— Вы и так меня уж победили, — радостно закудахтала генеральша. — Скажите что — нибудь про нас с вами и про любовь.

— При одном взгляде на вас, ваше превосходительство, у меня кровь стынет в жилах, — сказал Ржевский. — Так выпьем же за то, чтоб нам с вами не замерзнуть!

— А за любовь?

— И за любовь!

Ржевский одним махом заглотнул стакан.

От первой стопки генеральша красивей не стала.

Прислушиваясь к теплому журчанию в животе, Ржевский прикинул, сколько ему нужно выпить, чтобы воспылать любовью. Выходило не меньше трех литров. «Я столько не выпью!» — подумал поручик.

Однако после второй стопки генеральша уже не казалась ему столь некрасивой, чтобы отказывать ей в поцелуях.

А когда содержимое графина опустело, Ржевский нашел ее вполне достойной своего пыла…

— Поручик, вы были великолепны, — прошептала генеральша, когда все охи, вздохи и скрипы остались позади.

— Спасибо за самогон, ваше превосходительство, — сказал Ржевский, переворачиваясь на спину. — Он был превосходен.

Раздался стук в дверь.

— Входите, граф! — крикнул Ржевский. — Уже можно!

Вошел Лебедев — Кобылин.

— Как вы догадались, что это ваш друг? — удивилась генеральша, прикрывшись от вошедшего простыней.

— Проще пареной репы, сударыня! Он же прекрасно знает, сколько времени требуется гусару, чтобы расплатиться за фураж.

Лебедев — Кобылин скривил губы.

— Пора отправляться, Ржевский, — сказал он. — Кони заждались.

В благодарность за подвиги поручика генеральша велела снарядить подводу с сеном, и вскоре довольные гусары съехали со двора.

Генеральша, взяв у управляющего ключи, тут же открыла сарай, где Лебедев — Кобылин запер троих ее мужиков.

— Выходите соколы недобитые, — с усмешкой произнесла она. — Театр бы из вас устроить.

Мужики заулыбались.

— А что, матушка, — сказал один, — али мы плохо сыграли, на? Уважили вас гусары — то?

— Уважили, — зарделась генеральша.

— Я ж сказывал, что гусары — хорошие наездники, на.

— Ох, хорошие! До сих пор все косточки ноют.

— У нас тоже, матушка, — жалобно протянул самый хилый из мужиков, потирая зад.

— Ничего, милые, за доброе дело пострадали. Велю Пахомычу, чтобы водки вам налил.

— Спасибо, матушка, — закивали мужики. — Мы завсегда… это важно… водочку мы любим… полечимся…

Авдей Пахомыч, стоявший здесь же, посмеивался, заискивающе заглядывая хозяйке в глаза.

— Да уж, Лавра Тимофеевна, разыграли мы гусар. Вот смех! А я — то, старый черт, в одних кальсонах…

— Тоже скажете мне — старый! — фыркнула генеральша. — Топите, Авдеюшка, баню. Чтой — то кровушка во мне разыгралась, никакого удержу нет!

— Барыня, барыня, сударыня, барыня, — запели мужики, притопывая лаптями.

— Нет, непременно театр из вас устрою, чтоб гусар заманивать, — засмеялась генеральша.

— А чё, на? Можно и театр. Нам за вас, матушка, хоть помереть, на!

Глава 18. Интендант-сутенер

Император Наполеон обладал незаурядной памятью. Он запоминал все подряд: свои декреты, чужие письма, имена капралов, родинки любовниц, клички лошадей, застольные беседы.

Зайдет к нему какой — нибудь генерал с докладом, а Наполеон ему прямо в лоб:

— Как поживает ваша незабвенная тетушка?

— Мерси, сир, уже отмучилась.

— Она, кажется, страдала от запоров?

— Увы, ее не спасла даже английская соль.

— Неудивительно: английская соль для французов хуже мышьяка!

Единственное, что Наполеон никак не мог запомнить, — это названия двенадцати республиканских месяцев. И потому, чтобы впредь не путать брюмер с термидором, захватив власть, вернул Францию в лоно григорианского календаря.

Подобно натуралисту, разглядывающему в лупу копошащихся у его ног муравьев, — великий узурпатор старался держать в голове каждую мельчайшую деталь военной кампании, желая наложить на всё печать своей гениальности. А уж если дело касалось армейских любовных утех, его любопытство не ведало границ.

В один из жарких дней июля интендант — сутенер французской армии Кисен с воодушевлением докладывал своему императору:

— Сир! За первый месяц войны походные куртизанки были нарасхват. Их услугами воспользовалось около 200 тысяч человек: 170 тысяч солдат, 15 тысяч унтер — офицеров, 8 тысяч офицеров и 23 генерала.

— Весьма занятно, — кивал Наполеон, нюхая табак. — Чем выше звание, тем меньше пыл?

— Просто солдат всегда больше, чем генералов.

— Гм, верно. Но как вам удалось всех пересчитать?

— У моих девочек от меня нет секретов.

— Однако вы не упомянули маршалов.

— Маршалы имеют походных жен, сир… В своих личных каретах.

— А-апчхи! Телячьи нежности!

— Кого? Телят? — не разобрал толстяк. — Нет, о таком я даже не слышал. Римские легионеры обычно водили за собой стадо козочек. Но наши куртизанки, сир, лучше любой козы или коровы!

— Отдаю должное вашему опыту… Скажите, Кисен, какая из наций моей армии наиболее любвеобильна?

— Конечно же итальянцы и французы!

— Кто же самые тщедушные?

— Австрийцы.

— Бедная Мария — Луиза! — задумчиво произнес император. — Как ей все — таки повезло, что я на ней женился. Во истину, чтобы разжечь огонь на тлеющих углях, нужен ураганный ветер.

— Простите, сир?

При воспоминаниях о проделках, какие они с императрицей позволяли себе на брачном ложе, Бонапарт задрожал левой ногой.

— Австрийки похожи на отсыревший порох. Если бы не я, моя супруга так и осталась бы в неведении относительно своих истинных возможностей.

— Замечу, сир, что среди моих девочек встречаются самые разные национальности, но наибольшим успехом неизменно пользуются француженки. Одна за сутки порой успевает обслужить целую роту! К ним похаживают и саксонцы, и швейцарцы, и португальцы…

— Любовь не ведает границ, — сказал Наполеон. — Вам следует позаботиться, чтобы наши француженки попутно приучали клиентов к своему языку.

— Сир, вы имеете в виду поцелуи взасос с участием языка? Или… греческие ласки?

— Я говорю о словарном запасе, Кисен. Самый тупой поляк после общения с французской проституткой должен знать как звучат армейские команды по — французски.

— Будет исполнено, сир.

— Как они питаются, ваши девочки?

— Полагаю, что неплохо.

— Поменьше гороха, побольше конфет! А как у них со здоровьем?

— Голодных обмороков не случалось. Только от экстаза.

— Я не о том. Как с любовными болезнями?

— Ни одного случая испанки, мон сир!

— Хорошо, хотя бы в этом отношении Испания не строит нам козни.

— В остальном же — легкий триппер, мон сир. Правда… мм… — интендант — сутенер замялся, — почти у всех. Ну, это пустяк, не опаснее насморка.

Наполеон изменился в лице.

— Вы шутите?! — вскричал он, мгновенно впадая в ярость. Швырнув на пол свою шляпу, он стал ее топтать. — Вы, должно быть, не знаете, что это такое — настоящий насморк!

— Простите, сир, — задрожал толстяк, — не имел счастья…

— Когда из двух ноздрей не дышит ни одна! Хоть засунь туда шомпол! И сопли текут из глаз! И невозможно ухаживать за дамами, потому что каждую минуту хочется высморкаться! Хуже насморка может быть только гильотина!

— Виноват, сир.

— А вы говорите «легкий триппер»… — устало выдохнул Наполеон, и, поддав треуголку ногой так, что она отлетела к стене, как ни в чем не бывало произнес: — Ну-с, какие еще у вас проблемы?

— Ваша великая армия, мон сир, продвигается вглубь России столь стремительно, что обозы с девочками не успевают.

Губы Наполеона тронула улыбка.

— Скоро настанет черед больших городов. Моим гвардейцам будет, где развернуться. Как это говорится у русских? Чем дальше в лес, тем больше дров!

— Дров?

— В смысле, женщин… — Император ласково взял его за мочку уха. — Скажите — ка, мой друг, а сами вы часто пользуете ваших девочек?

Кисен покраснел, потупив взор.

— Признаться, мон сир, никогда.

— Почему?! Вы евнух?

— Нет.

— Аскет? масон? пижон?

— Нет, я…

— Любитель козочек? овечек?

— Нет — нет!

— Кто же?

— Я… я…

— Смелее!

— Я предпочитаю мужчин, — прошептал толстяк.

— Что? Говорите громче!

— Мужчин!

Наполеон тотчас отпустил его ухо, вытерев пальцы об подкладку жилета.

Кисен рухнул перед ним на колени.

— О, мон сир, не скрою, у меня было много романов. От гимназистов до вдовых генералов. Но всю свою жизнь я любил только одного человека.

— Кого же? Кто ваша бедная Джульетта: Мюрат? Даву? Бертье?

Кисен поцеловал голенище императорского сапога.

— Я люблю вас, мон сир!

Наполеон вздрогнул, но в следующую секунду понял, что другого ответа и не мог ожидать.

— О божественный, о солнце мира… — лопотал интендант — сутенер, ловко облизывая кончики его сапогов. — Только ма — а — ленький поцелуйчик… умоляю…

Император ничего не отвечал, не двигаясь с места. Интендант — сутенер всё более воодушевлялся, полагая, что молчание — знак согласия, и расширял завоеванный плацдарм.

— Вы свободны, Кисен, — наконец произнес император, дождавшись пока сапоги не были вылизаны до блеска. — Ступайте, ступайте…

— То есть… как? куда? — вскинул глаза Кисен. — А как же по — по — целуйчик?

— Обратитесь к вдовым генералам. Или лучше — влюбитесь в одну из ваших шлюх. Поверьте, женщины стоят нашей любви… А если не любви, то хотя бы вожделения.

— Значит, нет? — разочаровано спросил толстяк, подымаясь с колен.

Бонапарт ответил ему столь угрюмым взглядом, что у интендант — сутенера в животе громко заквакали лягушки, и он в панике выскочил из кабинета.

— Проклятый содомит, — проворчал Наполеон. — Хорошо хоть сапоги почистил.

Глава 19. Амазонки

В одно прекрасное утро Денис Давыдов вызвал к себе в палатку Ржевского.

— Представляешь, братец, — сказал он, расчесывая гребнем свои пышные бакенбарды. — Ко мне в батальон просятся барышни.

— Ну! — открыл рот поручик. — И смазливые?

Давыдов усмехнулся.

— Кровь с молоком! И предводительница ихняя очень мила. Агнесой Харитоновной величают.

— А как она того-с?

— Чего-с?

— Девица или…

— Дворянка из соседнего поместья. А пятеро девушек с ней — ее крепостные. Она давеча явилась ко мне с интересным предложением.

— Переспать?

— Тьфу ты, черт! — крякнул Давыдов. — Угомонись, Ржевский, ей — богу. Агнеса Харитоновна желает вместе с нами бить француза.

— Молодец! Только бабье ли это дело — мужикам кровь пускать?

— Бабье не бабье, а, видать, большой зуб на французов имеет. Говорит, или с вами, или сами. Как ты думаешь, брать их или нет?

— Конечно брать. Мы их прелести своей грудью прикроем. А то пропадут почем зря.

— Вот и я думаю. Но если уж этих амазонок к нам зачислять, то мне хотелось бы, чтобы кто — нибудь из наших ими командовал и опекал.

Ржевский зашевелил усами.

Глядя на него, Давыдов усмехнулся.

— Меня женщины никогда особенно слушались. Может, под твое начало их определить?

— Завсегда готов-с!

— Знамо дело, — засмеялся Давыдов. — Только командовать отрядом женщин, это тебе не котильоны на балу крутить. К тому же Агнеса Харитоновна — девица строгих правил. На ней где сядешь, там и слезешь.

— А что, уже пробовал?

— Мда-а, — вздохнул Давыдов, потерев ладонью щеку. — Рука у нее тяжелая.

— Ничего, я их объезжу, будут у меня как шелковые. В военном деле дисциплина — первейшая вещь. Я им это сразу впендю… объясню.

— Но чтоб деликатно.

— А как же-с! С любовью и тактом.

Давыдов погрозил пальцем.

— Смотри, Ржевский, не вздумай кого — либо из них обрюхатить. Сей факт буду расценивать как предательство интересов Отечества.

У поручика вытянулось лицо.

— А разве не в интересах Отечества, чтобы новые гусары нарождались?

— В мирное время — пожалуйста, сколько влезет. А сейчас, извини.

— Эх, Денис, под самый корешок рубишь! — сплюнул поручик. — А впрочем, мы же Наполеона еще до осени разобьем. За такой срок ни одно пузо не набухнет.

— Ты это брось, братец, — рассердился Давыдов. — Крестьянок тебе мало? В какой бы деревне не стояли, везде тебе любовницы нашлась.

— Ну, положим, не только мне. Забыл, как я тебе недавно молодку конопатую сосватал?

Давыдов заулыбался.

— Как же, помню. Я потом даже стих сочинил: «О ты, девица, что, воркуя, меня целуешь под усы, лишь об одном тебя молю я…»

— Скорей бежим со мной в кусты! — хмыкнул Ржевский.

— «…не забывай меня, пиши», — закончил Давыдов, укоризненно качая головой. — Экий ты, братец, рифмоплет. Такой славный стишок испортил!

— При чем тут я, коли рифма напросилась! Да и зазноба твоя неграмотная. Чего она тебе такого напишет?

— Хм, хм… ты прав, надо переделать. — Наморщив лоб, Давыдов забубнил себе под нос: — Не забывай меня, пиши… пиши — туши — души — стреляй… тьфу, бредятина… Пиши — суши — маши — руби — коли… опять чепуха… Пиши — круши — груши — яблоки… нет, не то… яблоки — груши — глуши… Вот оно! Не забывай меня в глуши!

— А забудет, не беда — другую найдем. Мало ли на свете баб-с?

— Ладно, Ржевский, любовь любовью, но чтоб никаких животов. Хоть на дерево лезь! Понятно?

— Эх, не выросла еще та высокая сосна…

— Хватит смеяться, пойдем лучше я тебя с барышнями познакомлю.

Они вышли из палатки.

На лесной опушке весело щебетала стайка девушек, окруженных гусарами. Кто — то предлагал им покурить трубку, кто — то звал по грибы, по ягоды.

— Посерьезней, посерьезней, господа, вы не в балагане! — заявил Ржевский, быстро разогнав всех соперников чистить лошадей и точить сабли.

Агнеса Харитоновна оказалась курчавой шатенкой с породистым лицом.

Едва Ржевский был представлен молодой дворянке, на ее щеках расцвели пурпурные розы. Когда Давыдов удалился, и Ржевский принялся рассуждать о превосходстве кавалерии над пехотой и жеребцов над кобылами, — краска на лице его новой знакомой сделалась постоянной.

— Что вы смотрите на меня, как на племенную лошадь? — с вызовом сказала девушка, перехватив его чересчур откровенный взгляд.

— Помилуйте, сударыня, я всего лишь прикидываю, хорошо ли вам будет держаться в седле.

— А что?

— Извольте-с, объясню. — Взяв ее под руку, Ржевский пошел с ней вдоль строя дворовых девушек. — У простых девиц кость широкая и мясца в нужных местах вдоволь. Убедитесь сами. — Он завел ее к ним в тыл. — Разве не так?

— Так, — растерянно произнесла Агнеса.

— А у благовоспитанных дам седалище обычно узковато для гусарских дел!

Она с возмущением выдернула руку.

— Каких еще гусарских дел? Что за странные намеки вы себе позволяете, господин поручик?

— Под гусарскими делами я подразумеваю всего лишь скачку на лошади и прочие кавалерийские приемы.

— И к какому выводу вы пришли?

— Задок-с у вас, что надо, сударыня! — сказал поручик, раскрыв в широкой улыбке рот.

И тут же получил пощечину. Девушки захихикали.

— Я же имел в виду: с точки зрения военной науки, — рассердился Ржевский. — За что вы дали мне оплеушину?

— Нельзя было не дать, — отвечала молодая дворянка. — Мое воспитание не позволяет оставлять безнаказанными подобные пассажи от мужчин.

— Я прежде всего ваш командир, сударыня. А какой я мужчина, надеюсь, вы еще узнаете.

Она опять ударила его по щеке.

— Три тысячи чертей! — воскликнул Ржевский. — Как ножом по сердцу!

— Простите, господин поручик, я не могла сдержаться. Меня так воспитали.

— Что ж вы всё по одной щеке — то лупите? Били б попеременно.

— Расскажите еще чего — нибудь про гусарские дела. Как я понимаю, у меня в запасе две пощечины.

— Нет уж, лучше в другой раз.

Вечером Давыдов спросил у Ржевского наедине:

— Ну как, братец, тебе Агнеса Харитоновна?

— Целка!

— Уже проверил?!

— Ежели б я проверил, она бы таковой уже не была.

— Тогда откуда знаешь?

— У меня на целок нюх. Поверишь ли, влюблен без памяти!

— Ты что, шельмец, задумал?

— Как что? Будем ломать!

— Поручик Ржевский! — рявкнул Давыдов.

— А?

— Отставить кобеляж! Мы же договорились.

— Но уж больно хороша. Аж штаны трещат!

— Заплату пришей!

— Мозоль натрет.

— Тогда используй старинную хитрость.

— Это какую же?

— А такую. Едва тебе захочется женщину, сразу думай о дохлых кошках. Непременно должно полегчать!

Глава 20. Обыкновенная история

Был ясный, теплый день.

Во время короткого отдыха от маршевых маневров поручик Ржевский и Агнеса Харитоновна пошли прогуляться по лесу.

Чем дальше они углублялись в сосновый бор, тем сильнее и тревожнее билось сердце гусара.

«Она совсем не похожа на дохлую кошку», — думал Ржевский, бросая пламенные взгляды на свою спутницу, сменившую ради прогулки военный мундир на дамское платье.

Руки сами тянулись пощупать эти нежные шелка. От декольте молодой дворянки у поручика стучало в висках.

Он держался из последних сил, стараясь вести светскую беседу.

— Не так — то просто отличить хороший гриб от поганки, — говорил поручик, отчаянно шаря глазами то по траве, то по платью своей спутницы. — Хорошо, если попадется лисичка. А порой сорвешь и думаешь: «Свинушка», а как ножку покрепче пальцами сожмешь… сожмешь… ножку пальцами…

Перешагивая через ручей, Агнеса Харитоновна на какой — то миг подобрала платье, невольно показав ему свои лодыжки, и у Ржевского перехватило дыхание.

— Черт побери, какие ножки! — не сдержался он. — Сколько по балам ездил, а таких не встречал.

Яркий румянец украсил щеки молодой дворянки.

— Наверно, вы бывали не на тех балах.

— О да, чтоб мне провалиться! — Он попытался ее обнять. — Я люблю вас! Позвольте локоть.

— Нет, нет, нет, — изящно уклонялась она. — И не надейтесь.

— Ну что вы, право, как дохлая кошка!

— Поручик, как вам не стыдно обзываться?! Так я вас тем более никогда не полюблю.

— Черт! чем заслужить? — Ржевский бешено огляделся. — Видите вон ту сосну?

Агнеса Харитоновна запрокинула голову. Сосна была столь высока, что, казалось, подпирала небосвод.

— Вижу.

— Я готов сейчас залезть на самую верхушку!

— Зачем?

— Во имя возвышенных чувств-с. А после спрыгну вниз!

— Вы разобьетесь! — испугалась девушка.

— Вдребезги, сударыня! — Он решительно взялся за нижнюю ветвь. — Но мне и жизнь не дорога, если вы отказываетесь от моей любви-с…

— Неужели, вам мало моего расположения и дружбы?

— Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной, — подтянувшись, Ржевский с хрустом оседлал ветвь. — А если женщина и может стать другом мужчины, то сперва ей нужно сделаться его любовницей! Прощайте навсегда!

Он сделал попытку перелезть выше, но Агнеса Харитоновна схватила его за сапог.

— Не пущу!

— А я все равно полезу! Потому что я люблю вас, сударыня. Хоть по ногам, хоть по рукам вяжите — люблю, вот и весь сказ!

— Прекратите немедленно, а то я… я… заплачу!

— Этого только не хватало!

Ржевский поежился. Женские слезы для него были все равно, что ушат холодной воды на голову.

— Ладно, уговорили, — проворчал он, спрыгнув на землю. — Вы, верно, вообще мужчин не любите.

— Нет, почему же. — Она ласково тронула его за руку. — Только французов.

— Они спалили вашу усадьбу?

— Нет.

— Убили кого — то из родных?

— Нет, нет.

Ржевский хлопнул себя по лбу:

— А не было ли у вас, часом, неудачного романа с французом?

Девушка закусила ноготь большого пальца. И вдруг негромко вскрикнула.

— Ну вот, заусенец откусила, — с наивной доверчивостью пожаловалась она, показав ему капельку крови, выступившую у ногтя.

— Позвольте пальчик, — не растерялся Ржевский. — Почту за честь зализывать ваши раны.

Поколебавшись немного, она протянула руку. И пока он целовал ей палец, повела рассказ:

— К чему скрывать, поручик, с двенадцати лет меня воспитывала французская гувернантка.

— Молоденькая?

— Да.

— Вам повезло.

— Ах, что вы! Она учила меня разным наукам. Но более всего ей хотелось научить меня науке разврата, о чем я, несмышленое дитя, конечно, и не подозревала. Представьте, поручик, поэзию мы изучали по бесстыдным стихам Парни, а живопись — по непристойным гравюрам к сонетам Пьетро Аретино. Вы читали Аретино?

— Увы, поэзию я никогда не жаловал. Разве что Баркова.

— Даже не слышала о таком.

— Ну как же, у него отменный стиль.

— Поручик, у меня болит только один палец! Зачем вы вылизываете остальные?

— Впрок, сударыня. Рассказывайте дальше, не отвлекайтесь по пустякам.

— Представьте, анатомию я проходила по романам маркиза де Сада. Вся история человечества в устах моей гувернантки представала бесконечными Содомом и Гоморрой. А в древнегреческой мифологии все вертелось вокруг вопросов, с кем спал Зевс и прочие богини Олимпа… Поручик, пустите руку!

— Продолжайте, душечка. Я с наслаждением внимаю звукам вашего божественного голоса.

— Так и быть, жалую вам свою руку от кончиков пальцев до локтя. Но не вздумайте подыматься выше!

— Угу…

— О-о… о чем я?.. Ах, да! Когда мы с моей гувернанткой изучали правописание, она диктовала мне письма из романа Лакло «Опасные связи». Моя неокрепшая душа металась между мечтами о чистой, непорочной любви и навязываемой мне непристойной картиной мира. До этой гадкой француженки меня воспитывала няня — крепостная бабушка. Бывало, мы говорили с ней все ночи напролет. О цветочках, о бабочках, о принце, который однажды постучит в мое окошко и увезет меня далеко — далеко в тридесятое царство. Если во дворе Тузик залезал на Моську и я с возмущением вопрошала нянюшку, что сие означает, она успокаивала меня, отвечая, что он оперся на нее из любопытства, чтобы посмотреть, что делается по ту сторону забора. После этого нянюшка выбегала во двор с веником и прогоняла обоих долой с моих глаз. И я много лет оставалась в неведении. Пока гувернантка не просветила меня, что на самом деле интересовало Тузика. О-о, как я возненавидела тогда бедного пса! И сама стала гоняться за ним с отцовской саблей. Так, кстати, я научилась обращаться с холодным оружием…

— Вы настоящая гусарка, — пробормотал Ржевский, целуя ее в плечо.

Разгоряченная воспоминаниями девушка все говорила, говорила, говорила и не могла остановиться.

— Я чувствовала, я знала, что эти французские уроки закончатся чем — то ужасным. И вот однажды, когда гувернантка преподавала мне географию… похождений Казановы, представьте, она залезла мне под платье!.. Поручик!! Вы — то куда лезете?

— Простите, сударыня, вы столь живо описуете, что я, кажется, увлекся.

— Увлекайтесь, но… не так быстро, — молвила девушка, с рассеянной улыбкой следя за порхающими вокруг бабочками. — Господи, что я говорю…

— Вы сказали, что гувернантка полезла к вам под платье. Она, наверно, хотела проверить, мокрые ли у вас штанишки?

— Ай, щекотно!.. Нет, она хотела совсем иного.

— Чего же?

— А-а… того, что каждый бобик хочет от жучки.

— Она хотела вам впендюрить?!

— Поручик! Как вам не стыдно! Неужели в вашем лексиконе не нашлось более благозвучного слова?

— Право же, сударыня, остальные еще хуже.

— Могли бы сказать иносказательно, на языке Эзопа.

— Чья, простите, зопа?

— О господи! Эзоп — был такой баснописец в Древней Греции. Он бы на вашем месте спросил, например, так: «гувернантка хотела угостить вас петушком?»

— Каким еще петушком?

— Ну-у, есть такой леденец на палочке, в виде петушка. Вы что, никогда не пробовали в детстве?

— Конечно, пробовал. Но у вас бы все платье от этого леденца слиплось!

— При чем тут в конце концов леденцы, поручик?! — голос девушки сорвался. — Моя гувернантка хотела мне впендюрить!

— Но позвольте… впендюрить леденец? Вот дура!

— О чем вы говорите?! Это был переодетый мужчина!!

— Ну да?! — раскрыл рот поручик. — Каков хитрец! И он вас…

— Что вы! Я подняла такой крик, что переполошила весь дом. Потом я не помня себя носилась по усадьбе, пока меня не поймали на скотном дворе. Целую неделю я пролежала в горячке.

— Бедняжка… — проговорил Ржевский, расшнуровывая зубами верх ее корсета. — А-афррр… А что француз?

— Ах! что? ах француз… Он убежал.

— Какой прыткий!

— У-у, да… Потом я узнала, что он прежде меня уже успел соблазнить двух своих воспитанниц из соседних губерний. Должно быть, они оказались более способными ученицами.

— Никогда не поздно наверстать упущенное, — заметил Ржевский, выпуская на свет ее маленькие груди.

— Ой! С тех пор… ой! я поклялась, что, если случится война с Наполеоном, я выступлю против него и отомщу за свое поруганное детство — о — о.

— Но позвольте, голубушка, вас даже не изнасиловали.

— Со мной обошлись гораздо хуже, поручик! Я стала бояться женщин, говорящих по — французски.

— Но почему? — удивился Ржевский, сочувственно целуя ее трепещущую грудь.

— Мне… мне… в каждой видится переодетый француз! Я ни разу не выезжала в свет, не бывала на балах… ах!

— Неужели вам не хотелось танцевать?

— Хххотелось, еще как, поручик! Беда в том, что светские дамы все говорят по — французски. Пока хоть один француз будет топтать русскую землю, моей душе не обрести покоя… а — а — а…

Ржевский, встав на одно на колено, простер к ней руки, которые сами собой вдруг оказались у нее под платьем.

— Моя любезная богиня, — с жаром произнес он, — я не светская дама и тем паче не француз. Вам незачем меня бояться!

— Ай! яй! я вас и не боюсь.

— Позвольте мне стать вашим бобиком.

— Тузиком, — прошептала Агнеса, закатывая глаза. — О-о, мой милый поручик, неужели найдется на белом свете девушка, способная перед вами устоять!

Ржевский поднялся.

— Доселе я знал лишь одну такую девушку, — сказал он, приближая свои усы к ее приоткрытым губам. — И полюбил ее, как никого прежде не любил. Мое чувство огромно, как… м-м… поверьте, оно такое большое… Позвольте постелить вам ментик, голубушка.

— Ах, делайте, что хотите, — промурлыкала Агнеса Харитоновна и, закрыв глаза, подставила ему свои уста.

Пока длился этот поцелуй, поручик Ржевский успел сделать очень многое. Не разжимая объятий, он отцепил от бедра саблю, скинул с плеча на траву гусарский ментик, расправил его мыском сапога, уложил на него Агнесу и сам лег сверху.

Все это поручик проделал столь искусно, что в первое мгновение девушке почудилось, что она оказалась на пуховой перине.

Но вскоре молодая дворянка всем своим телом, всем своим естеством ощутила, что лежит она все — таки на земле, — и земля поката, и земля вращается, увлекая за собой в безумную круговерть это бескрайнее небо с разлетающимися во все стороны облаками, и эти бесконечные деревья, под шум листвы танцующие вальс.

Глава 21. Засада

Девять подвод французских фуражиров с награбленными по деревням утварью и сеном медленно тянулись через лес. Обоз сопровождал полуэскадрон драгун.

Впереди верхом ехали двое — молодой круглолицый лейтенант и средних лет капитан.

— Вы так хорошо изъяснялись по — русски, Мишель, — говорил капитан. — Крестьяне вас даже зауважали.

— Вам показалось, Андрэ. Будь их воля, они бы нас разорвали на кусочки. Я хорошо знаю этот народ. Все — таки пять лет провел в России.

— Немалый срок. И чем вы здесь занимались?

— Учил дворянских детей.

— Ну и как?

— Способные у них детки. С первой ученицей у меня вышла курьезная история. Я пришел наниматься к ее отцу. Но оказалось, что он хочет только гувернантку. Хорошо, говорю, у меня как раз есть сестра — близнец. А надо заметить, в юности я переиграл в домашнем театре немало женских ролей. Не долго думая, переодеваюсь под женщину, накрашиваюсь от уха до уха, и меня сразу берут. И тут началось…

— Папаша стал домогаться? — усмехнулся капитан.

— Разумеется, особенно под хмельком. Прижимал меня пару раз к стенке, щупал вату под корсетом и умилялся, какие у меня мягкие груди. Но я пригрозил, что нажалуюсь его жене. И он оставил меня в покое. Любил он ее все — таки и, видно, не желал скандала.

— Повезло вам.

— Слушайте дальше. Только папаша от меня отвязался, как новое приключение: в меня влюбилась его дочь — моя воспитанница!

— Мишель, но вы же были в женском обличии!

— Как — то раз она вошла в мою комнату, когда я набивал вату под корсет. Сам Мольер позавидовал бы разыгравшейся сцене! Было все — и смех и слезы. Но девчонка меня не выдала, и мой секрет стал нашей тайной.

За деревьями показалась водная гладь.

— А сколько ей было? — спросил капитан.

— Лет двенадцать. Ах, какое бойкое и любопытное дитя! Я ее очень многому научил. А однажды решил просветить, чем мужчина отличается от женщины. Зря смеетесь, Андрэ. Она ведь будет матерью.

— От вас?

— Да нет же! Вообще, как любая девочка. Я объяснил ей все на пальцах, по научному, без всякой задней мысли.

— А она?

— Раньше она все схватывала на лету. Но теперь попросила показать…

— А вы?

— Что я… мне, между прочим, платили неплохое жалование… Слышали бы вы, как она заливисто смеялась! Потом она спросила, могу ли я сделать с ней то, что дворовый кобель каждое утро вытворяет с их сучкой.

— И вы, конечно, уступили…

— Как бы не так! Ее отец был очень крут: на медведя в одиночку ходил с рогатиной. Он не стал бы драться со мной на дуэли. Свернул бы голову и закопал в огороде. Однако, видели бы вы, как эта маленькая проказница меня соблазняла! Гонялась за мной с отцовой саблей. Если бы не мои быстрые ноги, да роман с их кухаркой, — не устоял бы. В конце концов пришлось сослаться на какую — то мудреную женскую болезнь и покинуть их дом навсегда.

Драгуны выехали на берег озера.

— Смотрите, Андрэ! — Мишель показал рукой. — За камышами кто — то купается.

— Да ведь это девицы! Белье полоскают.

— Какое чудо! Может, они и нас поласкают? Поверьте, русские женщины в любви не уступят и парижанкам!

Спрыгнув с лошадей, они побежали к берегу. Остальные драгуны с радостными воплями последовали их примеру.

Заметив эту горланящую стаю, девушки отчаянно завизжали.

И в этот момент из камышей выскочили несколько гусар во главе с поручиком Ржевским, заслонив собой девушек, а из — за деревьев наперерез французам на лошадях вылетел Давыдов с остальным своим батальоном.

От метких гусарских выстрелов половина фуражиров пала на месте, а остальные, помахав немного для приличия саблями, сдались.

Ахтырцы ловко вязали пленникам руки. Капитан Андрэ и лейтенант Мишель оказались рядом. Пока их связывали, Мишель продолжал косить глазами в сторону девушек.

— Вы ранены, мой друг? — спросил капитан, взглянув на его окровавленный лоб.

— Всего лишь легкая царапина.

— И какой черт нас понес! Мы ведь не в Париже…

— Хорошенькие женщины не имеют национальности, Андрэ.

К ним подошел поручик Ржевский.

— Отвоевались, месье? — грассируя по — французски, усмехнулся он. — Что, интересно, вы хотели сделать с нашими русалками?

— Во всяком случае мы не собирались помогать им полоскать белье, — сказал лейтенант.

При звуках его голоса Агнеса Харитонова вздрогнула. Гусарские спины закрывали от нее говорившего, но она, расталкивая всех, рванулась вперед.

Глаза Агнесы и Мишеля встретились. Неловко улыбнувшись, он поднял к лицу связанные руки, чтобы вытереть со лба кровь. Еще секунда — и девушка упала в обморок.

— Ну вот, француза испугалась, — сказал Ржевский, подхватив ее на руки. — Куда ей воевать?

Глава 22. Женщина французского лейтенанта

Ахтырцы, вернувшись с добычей и пленными на свою стоянку в лесу, решили отметить столь успешное предприятие. Гусары поднесли переодевшимся в гусарские мундиры девушкам водки. Те поначалу отнекивались, но, с позволения Агнессы, пропустили по глоточку. И сразу раскраснелись, развеселились, затараторили.

— Ой, девки, я так напужалась, так напужалась! — смеялась одна. — Чуть не утонула со страху!

— И не говори, — вторила другая. — Как французы на нас кинулись, думала — ну все: разорвут!

— Прям как волки, — соглашалась третья.

— Куда им против медвежьей стати! — усмехался Ржевский, хитро поглядывая на Агнесу.

Глаза дворянки загадочно блестели, хотя водку она и не пила.

На Дениса Давыдова нашло вдохновение, он стал читать стихи.

Потом поручик Бекетов взял в руки гитару. И девушки запели.

В низенькой светелке огонек горит

Молодая пряха у окна сидит.

Молода, красива, карие глаза,

По плечам развита русая коса.

Русая головка, думы без конца.

Ты о чем вздыхаешь, пряха ты моя?..

Девушки затихли, словно о чем — то задумавшись.

Ржевский подкрутил ус.

— А продолжение сей песни знаете?

— Какое? Спойте, пожалуйста! — оживились они.

— Дмитрий, а-ну подыграй!

И поручик запел:

Русая головка, думы без конца.

Вот она ласкает старого вдовца.

Стар, но что ж такого? Пусть осудит мир.

Он гусар, к тому же ротный командир.

Он красотку — пряху в Питер отвезет,

Для красотки — пряхи бельэтаж наймет.

Он наймет карету и наймет ей слуг,

Ознакомит с пряхой благородный люд.

Он научит пряху танцам и балам,

И из пряхи выйдет хоть куда мадам.

— Вот так — то, любезные мои, — допев последний куплет, подмигнул Ржевский девушкам. — А сказать по правде, молодой поручик во сто крат лучше старого ротмистра!

Девушки смущенно захихикали.

Агнеса Харитоновна, подойдя к Ржевскому, прошептала ему на ухо.

— Помните, поручик, вы говорили, что сделаете для меня все, что я захочу?

— В любое время дня и ночи. — Он живо огляделся. — Вон за тем кустарником должно быть укромное местечко и мягкий мох. Идемте скорее, милая.

— Дайте же договорить! — Она топнула ногой. — Доверьте мне этого французского лейтенанта.

— То есть как? Зачем?

— Я его расстреляю.

Ржевский подергал себя за ус.

— Он, конечно, нахал. Но убивать пленных не в наших правилах.

— Поручик, вы обещали. Я настаиваю!

— Хорошо, только спрошу у Дениса, нужен ли ему язык.

Девушку передернуло.

— Неужели вы верите, что язык казненного приносит счастье?

— Я не про тот язык, которым лижут, а в военном смысле. Может, ваш француз знает что — то важное.

— Скорее, поручик!

Ржевский отозвал в сторонку своего командира.

— Денис, нашей Агнесе так хочется драгунского лейтенанта расстрелять, аж вспотела.

— Ну, коли она такая кровожадная… — пожал плечами Давыдов, попыхивая трубкой. — Значит, так тому и быть.

Ржевский привел французского лейтенанта к Агнесе. Лоб пленника был перевязан, но глаза по — прежнему веселы.

— Сударыня, теперь он ваш!

— Спасибо, сударь. Одолжите, пожалуйста, мне свой пистолет.

— Может, сразу два? Чтоб уж наверняка.

— Поручик, прекратите!

— Не понимаю, за что вы его так невзлюбили?

— Это та самая переодетая гувернантка, я вам рассказывала.

— Ба! Сражен наповал!

Ржевский подал ей пистолет.

— Погибнуть от женской руки — счастье для француза, — сказал он пленнику. — Не правда ли, месье? Парлэ ву рюс?

Француз слегка побледнел. Его взгляд заметался между Ржевским и молодой дворянкой.

— Што она будет с меня делать? — выговорил он по — русски.

— О-о, как вы скверно выражаетесь. Немудрено, что вы могли научить ее только всяким пакостям.

— Я учить? Кого?

— Молитесь, горничная. — Ржевский потуже затянул узлы на его связанных за спиной руках. — Вас узнали.

— Это не я. Сэ нё жё!

— Вы! И будьте любезны говорить по — русски. Гундосить будете на том свете.

— Сам лапоть щи хлебать! — огрызнулся француз.

— А-ну, молчать, парижский осел! — рявкнул Ржевский.

— Я не мочь быть паришский осел! Я народился в Марселе.

— А умрешь в Тмутаракани!

Ржевский, выхватив нож, свободной рукой подцепил француза за штаны.

— Одно движение — и ты евнух!

— Позвольте мне умереть мужчиной, — посинел от ужаса несчастный.

— Тогда не дергайся, — сказал Ржевский, срезая ему пуговицы. — От судьбы не убежишь, а от Агнесы и подавно.

Молодая дворянка раздула ноздри, как кобылица.

— Благодарю, поручик, — сурово произнесла она и, взяв француза за локоть, повела его по тропинке в чащу.

Пленник шел, понурив голову и придерживая спадающие штаны.

Вскоре они исчезли за деревьями.

Ржевский присел на пенек перемотать портянки. Подошел Давыдов с трубкой в зубах.

— Ну что?

— Увела. Сейчас прихлопнет.

И только он это сказал, как в отдалении прогремел выстрел! В листве деревьев испуганно закричали птицы.

— Готов, — по — будничному сказал Ржевский. — Моя ученица не промахнется.

Прошло еще минут пять, а Агнеса все не возвращалась.

— Что — то тут не так, — нахмурился Ржевский.

— Наверно, рука дрогнула, — сказал Давыдов, выбивая погасшую трубку об сапог. — Не так — то это просто человека убить.

— Давай посмотрим.

Они быстро пошли по тропинке.

И тут им навстречу показалась Агнеса, под руку с живым и невредимым французом.

— Простите, Денис Васильевич, я передумала, — виновато улыбнулась девушка и, посмотрев на поручика, добавила: — Мы объяснились с Мишелем. Он хороший!

— Да-а, — протянул Ржевский, — видно, зря я ему пуговицы — то срезал…

— При чем здесь пуговицы? Поймите, он не такой, как другие…

— Кто ж тогда пальнул?

— Ох, вы не представляете! На нас выбежал дикий кабан. Я сразу выстрелила, как вы учили, но не попала.

— А я бы этого кабана хлопнул за милую душу, — сказал Ржевский, с неприязнью глядя на француза. — Жаль, не пошли вам впрок мои уроки.

— Я устала воевать, поручик…

К вечеру Ржевский крепко напился и все твердил друзьям, мотая головой:

— Она же хотела его убить. И вдруг такой пассаж!

— Бедняга, что ты понимаешь в женском коварстве… — вздохнул Лебедев — Кобылин.

— Я знаю женщин, как свои портянки!

— Неужто ты до сих пор не понял, что Агнеса и не собиралась никого убивать?

— Да у нее глаза горели как у кошки!

— Вот именно, от дикой страсти. И ей нужен был предлог, чтобы уединиться с пленником.

— Три тысячи чертей! Да я его… по морде и к барьеру!

— Не горячись, братец, — сказал Давыдов. — Что проку с раненного француза и капризной барышни? Ты вспомни, сколько мы сегодня отбили фуража!

На следующий день ахтырцы прощались с Агнесой Харитоновной и ее крепостными девушками, отправлявшимися на двух колясках к ее тетушке, в Пензу. Молодая дворянка ехала со своим французским лейтенантом, которому Давыдов даровал свободу под обещание никогда впредь не драться против России.

Перед тем, как сесть в двуколку, Агнеса всем улыбалась, позволяла офицерам целовать себе ручку, а рядовым гусарам — своих крепостных девушек. Наконец, чмокнув Дениса Давыдова в бакенбарды, она подошла к Ржевскому.

— Прощайте, поручик. Я никогда вас не забуду.

— Я тоже, — буркнул Ржевский. — Ни вас, ни вашего бесценного француза.

На ее губах расцвела улыбка.

— Поймите, это был мой первый учитель.

— Как не понять. Когда я был мальчишкой, я тоже был не промах. Но мне не пришло в голову жениться на первой попавшейся…

— Прачке? — рассмеялась она.

— Служанке.

— Я почти угадала. А Мишель все — таки из буржуа.

— Agnes, mon ange, идешь ли ты? — донеслось из коляски.

Она протянула ему руку.

— Вспоминайте хоть иногда.

— Стало быть, навоевались, Агнеса Харитоновна?

— Лучше на перепелок охотиться, чем на людей.

— Я полагал, у нас с вами любовь-с, — пожурил Ржевский, поцеловав ей руку.

— Вы просто душка! Не вините меня, пожалуйста. Пусть Мишель мой первый учитель, зато вы мой первый мужчина.

— А я всегда первый!

— До свидания, хвастунишка!

Она села в двуколку, и лошади тронулись в путь.

— Из Агнесы выйдет хоть куда мадам, — буркнул Ржевский, глядя вслед удалявшейся коляске.

— Не печалься, братец, — сказал Давыдов, набивая трубку табаком. — Туда им и дорога — от греха подальше. Не женское это дело — война.

Лебедев — Кобылин обнял своих друзей за плечи:

— Пошли — ка, братцы, водку пить. Она нам никогда не изменит!

Глава 23. Неприятный сюрприз

9 июля Барклай со своей армией пришел в Витебск, расположившись лагерем. Он хотел дождаться здесь Багратиона, чтобы обсудить некоторые неразборчивые выражения из адресованных ему пылким генералом писем. От русской грамматики с грузинским почерком у Барклая рябило в глазах, а его штабные писари подозрительно конфузились и запинались, когда он просил помочь ему с переводом.

На четвертые сутки томительного ожидания от Багратиона примчался курьером князь Меншиков, сообщивший о том, что 2‑й армии не удалось пробиться через Могилев, и Багратион вынужден идти с дышащим ему в спину Даву на Смоленск.

Тем временем из ближнего леса внезапно показался Наполеон Бонапарт во главе своей Старой гвардии.

Барклай, понимая, что в одиночку ему Наполеона не одолеть, велел жечь костры и напускать побольше дыма.

Наполеон, подумав, что русские собрались плотно поужинать перед решающей битвой, сообщил приближенным, что завтра даст генеральное сражение, и безмятежно заснул в своей палатке.

Наутро ему доложили, что под покровом ночи русская армия тихо снялась с места и ушла в неизвестном направлении. Надежды французского императора на новый Аустерлиц развеялись, словно дым.

Заняв 14 июля Витебск, Наполеон устало швырнул саблю на землю и заявил своим маршалам:

— Первая русская компания окончена! В следующем году мы будем в Москве, а через год — в Петербурге. Русская война — это трехлетняя война.

Наполеоновские солдаты и офицеры в предвкушении веселого отдыха разбрелись по домам, и тут их поджидал неприятный сюрприз. В городе почти не осталось женщин! Старухи — и те были на пересчет. А между тем после стремительно марша Старой гвардии обозы с армейскими проститутками отстали на многие лье.

Гвардейцы впали в уныние, от безделья превращаясь в мародеров.

Спустя неделю, так и не дождавшись желанных обозов, Наполеон объявил за обедом, что собирается идти на Смоленск.

— Уж там — то непременно должны быть женщины.

— Мы найдем их, сир! — заверил Мюрат.

Остальные генералы и маршалы тоскливо уткнулись в свои тарелки. Для личных нужд им хватало походных жен. Да и сама эта странная война им изрядно наскучила.

— Русские заманивают нас вглубь страны, сир, — сказал гофмаршал Дюрок. — А там нас ждет верная гибель.

— Я не боюсь этих новых скифов, — отмахнулся Наполеон.

— Лошади падают тысячами от этой африканской жары, — пробурчал Коленкур.

Его поддержал генеральный комиссар по снабжению Дарю:

— У нас перебои с кормами; не хватает гвоздей для подков.

— За женщинами я готов мчаться хоть на необъезженном мустанге! — хвастливо заявил Мюрат.

— А они летят от нас со скоростью пули! — заметил граф Сегюр.

— Какая чепуха! — вскипел Наполеон. — А вы думали, они будут бросаться к вам в седла, задрав юбки? Пусть они бегут от вас хоть на край света. Так догоните их! Разбейте русскую армию, и их женщины станут вашими… Нет, вы, видно, мечтаете о своих любовницах и женах, оставленных в Париже! Коленкуру не терпится обвенчаться с Гиеной де Козлини…

— Адриенной де Канизи, — обиделся Коленкур.

— Да хоть с парижской богоматерью! Что происходит, господа? Где ваш боевой задор? Где интендант — сутенер? Где его обозы со шлюхами? Мало того, что ему самому не нужны женщины, так он решил оставить всю армию на голодном пайке!

Неожиданно подал голос дежурный генерал Рапп:

— Сир, я предлагаю вообще снять армию с любовного довольствия.

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Наполеон.

— Вместо того, чтобы стремиться овладеть женщинами противника, гвардейцы расслабляются в объятиях обозных проституток. Недаром, когда обозы задержались, наше наступление сразу обрело быстроту и напор.

— По — вашему, мы так скоро добрались до Витебска потому, что шлюхи от нас отстали? А не они отстали потому, что мы стремительно двигались вперед?

— Именно так, сир.

Наполеон задумчиво погладил бока.

— Пожалуй, вы правы, Жан.

— Клевета! — возмутился Мюрат. — Чем труднее женщину завоевать, тем она желаннее. Никакая шлюха не сравнится с подругой неприятеля. Это вам скажет любой солдат.

— Вы правы, Иоахим.

— Но они не могут быть правы одновременно, сир! — не сдержался Бертье.

— И вы правы, Луи… Нам любой ценой нужно настичь Багратиона и Барклая, и потому с сегодняшнего дня проституток до авангарда не допускать! Кроме того, я повелеваю разжаловать интендант — сутенера в чистильщики сапог, а на его место поставить самую старшую и опытную из шлюх.

— Мадам Сисико! — тотчас подсказал Рапп.

Наполеон с интересом взглянул на него.

— Вам виднее, Жан. Я смотрю, вы предпочитаете опыт молодости?

— Да, сир. Одна ночь с мадам Сисико стоит ста лет одиночества.

Наполеон сразу вспомнил о незабвенной Жозефине, которая была старше его на несколько лет, и на душе его потеплело.

— Мы докажем русским женщинам, что в мире нет лучшего любовника, чем француз! — громогласно объявил он, подняв бокал с шамбертеном. — Вперед и только вперед, господа! Я верю в вас и свою звезду. Багратион никогда не увидится с Барклаем!

Глава 24. Две большие буки

Император Наполеон со своим самоуверенным предсказанием, что Барклай и Багратион никогда больше не увидятся, 24 июля сел в лужу. Оба полководца, «две большие буки», как их прозвали в войсках, встретились в Смоленске.

Этой встречи ждали с огромным нетерпением — и в армии, и в народе. Вся Россия знала о письмах Багратиона, в которых он в хвост и гриву поносил «немецкого предателя» Барклая.

Армейский люд, устав пятиться от наседавших полчищ Наполеона, мечтал наконец услышать приказ о наступлении. В народе же всерьез гадали, зарежет ли Багратион Барклая, как обещал, персидским кинжалом или ограничится тем, что пару раз «съездит в Мордасовку».

И вот пробил долгожданный час.

Петр Иванович Багратион в окружении большой свиты ехал в коляске к дому военного губернатора, где остановился Барклай. Чуть позади, с похоронной торжественностью следовал пышный конвой из ахтырских гусар и литовских улан.

Барклай де Толли, в полной парадной форме, с тремя звездами на груди, при генеральской шляпе с черным султаном, с зеленым лицом, стоял на крыльце, покорно ожидая своей участи.

— Краше в гроб кладут, — шепталась, глядя на него, министерская свита. — Господи, пронеси и помилуй…

Вздыбилась пыль. Кони встали.

Дрожащий от возбуждения Багратион выпрыгнул из коляски и бросился к крыльцу. Его черные глаза горели лихорадочным огнем. Горбатый нос напоминал клюв хищной птицы.

Казалось, еще мгновение — и от Барклая полетят пух и перья.

Но, уже ступив одной ногой на лестницу, Багратион вдруг увидел лицо своего недруга. Разгоряченного князя словно окатило ключевой водой.

— Что с вами, ваша свэтласть? — с легкой иронией произнес Багратион, пожимая ледяную ладонь Барклая. — У вас лицо утопленника. Вы забалэли, да?

— Нет, — чопорно поджав губы, ответил Барклай. — Я всегда такой. Во мне течет холодная шотландская кровь.

— Вай — вай! А я всегда палагал, что вы нэмец.

— Все почему — то так думать. Черт подери мой немецкий акцент!

Багратион вдруг вспомнил о чем — то важном.

— Скажитэ, — он простодушно подцепил Барклая за звезду, — а правда, что шатландцы носят юбки в клэтачку?

— Да, это так, — важно отвечал министр. — Это есть национальный костюм для особо торжественных случаев.

— Пачему же вы встречаетэ меня в штанах?

— Я служу России, князь. И иметь уважать русские обычаи. Хотите, я угостить вас шотландским виски?

— Канэчна, дарагой! — взмахнул руками Багратион. — Шашлык будем жарить, да? Дэвушек пазавем? Вино есть, нужен баран толька!

— Толька — не баран, — попятился от него Барклай. — Меня зовут де Толли. Зачем вы так на меня смотреть? Мой мясо есть очень жесткий — одни кости.

— О чем разгавор, дарагой! Нэт барана — свинью зажарим, да? Все равно пальчики оближешь. Вах!

— Для пальцев есть салфетка, князь, — заметил шотландец, сухо улыбнувшись.

Мирно переговариваясь и улыбаясь друг другу, они прошли в дом. Сопровождавшие их лица вздохнули с облегчением.

Начался обед, плавно перетекший в шумную пьянку во здравие встретившихся полководцев.

— За тэбя, дарагой! — сыпал тостами Багратион, подливая Барклаю спиртное. — Дай я тэбя пацелую. Ах ты па — адлец, ма — ашенник. Вай — вай, так давно нэ виделись!

Шотландский виски лился рекой.

Багратион, напоив Барклая всего за какой — нибудь час до положения риз, заставил его не откладывая созвать военный совет. Барклай уже с трудом вязал лыко и был совершенно не в состоянии спорить.

Тут же в доме губернатора собрались все видные военноначальники русской армии. Разгадав интригу Багратиона, они снисходительно наблюдали за распоясавшимся Барклаем, который, не слушая выступавших, во все горло распевал шотландскую застольную, потом, взяв слово, грозился научить всех генералов играть на волынке, разбрасывал по комнате штабные карты и требовал подать на стол барана Тольку.

Под занавес военного совета Барклай, поддерживаемый с двух сторон своими адъютантами, велел всем немедля наступать. Он так решительно настаивал, что еле уговорили его подождать до завтра.

Багратион подсунул ему заранее подготовленный приказ о наступлении, и военный министр, мыча себе под нос, что пустит Наполеона гулять голым в Африку, поставил свою кривую роспись.

Когда шотландца укладывали на кровать, он вырывался и кричал:

— Отдайте мне мой клетчатый юбка! Я не желаю спать в штанах!

Прусские генералы в недоумении переглядывались, но, остерегаясь связываться с Багратионом, держали рот на замке.

Князь Багратион был счастлив.

— Худой мир лучше доброй ссоры, — говорил он своим офицерам по возвращении в штаб. — Слава богу, нэ пришлось рэзать этого дуралея на шашлык — сам понял, что пора с Наполеоном драться по — настоящему.

На следующий день, 25 июля, обе армии двинулись от Смоленска к Рудне, где располагался центр армии Наполеона. Корпуса французской армии были разрозненны, и этим, по мнению Багратиона, следовало не мешкая воспользоваться.

Как назло, уже к полудню Барклай потихоньку стал оправляться от вчерашней попойки и отказывался узнавать собственную подпись на приказе о наступлении. Генералу Ермолову чудом удалось погасить нарождавшийся скандал. Но еще через сутки, окончательно протрезвев, Барклай приказал обеим армиям остановиться, а на следующий день и вовсе велел Багратиону отойти назад к Смоленску.

Багратион скрепя сердце был вынужден подчиниться, всё свое отчаяние и ярость, по обыкновению, направив в эпистолярное русло. Опять во все концы России неслись курьеры с письмами, полными проклятий в адрес Барклая де Толли.

«Я никак не могу вместе с Барклаем, — писал Багратион Аракчееву. — Его шотландский виски — несусветная дрянь! Меня тошнит третьи сутки. Ради бога, пошлите меня куда угодно, хоть полком командовать в Молдавию или на Кавказ».

Избегая встреч с Барклаем, чтобы ненароком не зарезать его под горячую руку, Багратион теперь общался с ним исключительно посредством писем, даже если находился в двух шагах от его штаба. Со своей стороны Барклай был этому только рад, взяв в привычку перечитывать эти убийственные письма на ночь, после чего неизменно засыпал мертвецким сном.

Между тем ежедневные передвижения — то наступления, то фланговый марш, то отступления, — совершавшиеся по плохим дорогам в немыслимую жару, изнуряли офицеров, солдат и лошадей.

По иронии судьбы метания русских войск происходили вокруг одной и той же деревни Шеломея, всегда упоминавшейся в приказах и распоряжениях военного министра.

— Совсем нас ошеломили! — восклицал с досадой Ржевский. — Кружим как пьяные. Барклай, шельма, не дает в волю развернуться.

— Нам нужен один командующий, — задумчиво говорил Давыдов. — Эх, сюда бы Михайло Ларионовича. Враз бы вспомнили суворовскую науку побеждать!

Глава 25. Поцелуй фельдмаршала

Фельдмаршал Кутузов любил целоваться.

Он любил целоваться утром, днем и вечером, со сна и после еды, на прогулке и в бане, в гостях и на военных советах.

Но более всего Кутузов любил, чтобы целовали его, и притом в указанное им место. В армии удостоиться чести поцеловать фельдмаршала почиталось за великое счастье и приравнивалось к ордену св. Георгия 4‑й степени.

Место, в которое военным чинам дозволялось целовать великого полководца, определяла строжайшая субординация.

Генералам было позволено целовать фельдмаршала в губы, штаб — офицерам — в щеку, обер — офицерам — в шею, унтер — офицерам — в плечо.

Простым солдатам Кутузов целовать себя не разрешал, помня о суворовском афоризме: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом».

Если какому — нибудь егерю приходила в голову шальная мысль чмокнуть фельдмаршала в ухо, тот лениво загораживался рукой, говоря с усмешкой:

— Э-э, нет, погоди, голубчик. Экий ты шустрый, право! Дослужись до эполет, тогда и полюбезничаем.

После встречи двух русских армий в Смоленске, необходимость единого командующего настолько сильно утвердилась в военных кругах и в высшем свете, что царь Александр засыпал с именем Кутузова и просыпался с ним же.

Несчастный самодержец, с младых ногтей мечтавший о славе Александра Македонского, но терпевший в военных баталиях одни поражения, — находился на грани истерики. Он завидовал Кутузову и не любил его. Давно, еще со времен поражения под Аустерлицем, Александру часто снился седой старец с черной повязкой на правом глазу, который грозил ему кулаком, заставляя целовать себя в засос.

Чтобы избавиться от ночных кошмаров, у царя не было иного выбора, как умилостивить действительность. Вскоре после начала войны он назначил Кутузова командующим московского ополчения, потом отрядил под его начало питерских ополченцев, и, наконец, отдал на откуп все северные сухопутные войска и флотилию впридачу.

После этих благодеяний весь июль Александру снились только полевые цветы и луговые травы.

Но сегодняшней ночью царю опять явился Кутузов и попросил поцеловать его в совсем уж непотребное место.

Истошный крик, раздавшийся из царской почивальни, переполошил весь Каменный остров. Лакеи застали Александра I сидевшим на краю постели. Тупо глядя прямо перед собой, он твердил:

— Нет, не хочу! Это невозможно! Чур меня! Чур!

По лицу самодержца струился холодный пот. Он вдруг вспомнил, что назначил на сегодня Кутузову аудиенцию. Отменить? Поздно! Все бумаги о назначении Кутузова главнокомандующим русской армии были подписаны и по штабам уже были разосланы соответствующие предписания.

Александр перекрестился, положившись на Божью волю.

Полдня пролетело незаметно.

Когда Михаил Илларионович Кутузов вошел в большой, залитый вечерним солнцем кабинет, царь вздрогнул и быстро отошел за письменный стол в дальнем углу.

Женственно — мягкое лицо Александра стало красным от душевного волнения. Достав платок, он промокнул вспотевший лоб.

Кутузов знал, зачем он здесь оказался. И это знание придавало ему уверенности и спокойствия.

Тяжело ступая, он подошел к противоположной стороне стола, молча поклонился.

— Как вы себя чувствуете, Михайло Ларионович? — спросил царь, пряча взгляд.

— Спасибо, ваше величество, — добродушно ответил Кутузов. — Чувствую я себя хорошо, не считая глаза.

— Вас не обременяют военные хлопоты? Не желаете ли уйти на покой?

«А не желает ли ваше величество поцеловать меня в жопу?» — подумал Кутузов.

Словно угадав мысли фельдмаршала, Александр тщательно вытер губы платком.

— Я еще повоюю, государь, — сказал фельдмаршал. — Есть еще порох в пороховницах.

— А я сегодня очень скверно спал! — вдруг вырвалось у Александра. — И голова до сих пор болит.

— Это к грозе, ваше величество, не иначе. Грозовое лето выдалось в этом году.

— Да, да, увы…

Царь тяжело вздохнул. И, сморщив лицо, с мучительным усилием объявил:

— Я нашел нужным поставить над всеми действующими армиями и ополчением единого главнокомандующего. Комитет, мною назначенный, избрал на этот пост вас, Михайло Ларионович.

— Ваше императорское величество, — произнес Кутузов, пустив слезу (старик вообще был очень слезлив), — у меня нет слов, чтобы выразить вам свою глубочайшую признательность за столь высокое доверие. Я не пощажу жизни, чтобы доказать свою преданность Отечеству и вашему величеству. — Фельдмаршал протянул к царю руки. — Всемилостивейший государь…

— Нет! — взвизгнул Александр. — Не надо этих фамильярностей! Я не хочу.

Кутузов растерянно заморгал здоровым глазом, из которого продолжали литься слезы.

— Ну, пожалуйста, Михайло Ларионович, я вас прошу, не надо, — бормотал царь, борясь с желанием залезть под стол. — Отправляйтесь скорей в армию… вас там ждут.

— Осмелюсь просить… денег на дорогу, — сказал Кутузов. — Чтобы не обременять расходами мое семейство.

— Ах денег… — выдохнул Александр, передернув плечами. — Конечно, Михайло Ларионович. Этого — сколько угодно. Ради бога! Жалую вам десять тысяч.

— Премного благодарен, ваше величество, — низко поклонился Кутузов и степенно вышел из кабинета.

Александр без единой кровинки на лице рухнул в кресло, прикрыв глаза рукой. Ему не верилось, что он так дешево отделался от фельдмаршала.

Кутузов ехал домой, счастливо улыбаясь. У него были свои счеты с этим дерзким мальчишкой — Наполеоном. И теперь меч возмездия оказался в его руках.

— Погоди же, голубчик Буонапарте, — ворчал себе под нос фельдмаршал, — я тебя еще отшлепаю по голой корсиканской попке!

Умиротворенный этой мыслью, старик опустил подбородок на грудь и задремал.

При всей своей любви к лобызаниям, Кутузов порой проявлял в этих вопросах наивысшее благоразумие и сдержанность. Если бы теперь он позволил целовать себя всем желавшим поздравить его с новым назначением, его непременно зацеловали бы до смерти. И потому по возвращении домой великий полководец велел домашним не пускать к себе никого с цветами и конфетами.

В воскресенье 11 августа Михаил Илларионович Кутузов надел на голову кавалергардскую фуражку с красным околышем, повязал незрячий глаз черной повязкой и тронулся в путь.

Глава 26. Негр и казак

Французская армия все дальше продвигалась вглубь России. Ее встречали опустевшие деревни и одинокий ветер, уныло играющий пылью меж обезлюдевших домов. Никто при виде завоевателей не посыпал землю лепестками роз и не кричал в покорном восторге: «Виват, Наполеон!» Любой местный житель, случайно попадавшийся на пути, казался в диковинку.

Под Гжатском французские гренадеры поймали пьяного негра в косоворотке. Он рыскал по домам в одной из брошенных деревень, набивая карманы всем, что плохо лежит.

Французы стали выпытывать у чернокожего, куда опять подевались Барклай с Багратионом. Но тот в ответ только причитал: «Ох, не погубите, сукины дети!» и сверкал белками глаз. Его притащили в императорскую палатку.

При виде угрюмого тучного человека в серой шинели негр мигом протрезвел, а когда ему объяснили, что перед ним сам император Франции, заметно ослаб в коленках.

Барон Папанель, бывший при императоре за переводчика, навострил уши.

Наполеон мрачно сдвинул брови.

— Ну что, мой черный человек, будешь говорить?

— Буду! — почти вскрикнул негр, съежившись под тяжелым взглядом Наполеона.

— Как твое имя?

— Ганнибал-с.

— А! Из каннибалов?! Сколько французов ты сожрал за это лето?

— Я не ел французов, ваше превосходительство.

— Сир, — подсказал переводчик.

— Ага, — подхватил негр. — Сыр я ел. Сыр!

— Сыр — это хорошо. Особенно под шампанское.

Наполеон поправил треуголку. Вчера, отмечая взятие очередной русской деревни, он немного перебрал шампанского, и теперь у него стучало в висках.

— После моего вояжа в Египет у меня большой зуб на ваше племя, — сказал император, хмуро глядя на негра. — Выбирай, анфан терибл /ужасное дитя (фр.)/, расстрелять мне тебя или повесить.

Пленник грохнулся на колени, неистово крестясь.

— Ох, не погубите, ваше превосходительство, не черномазый я, вот вам крест!

Он принялся отчаянно тереть себе обе щеки, белея прямо на глазах.

Наполеон сначала отшатнулся, а потом в изумлении наблюдал, как сквозь вычурный африканский облик проявлялись простонародные русские черты.

— Кто ты такой, каналья?

— Из дворовых, ваше превосходительство, — всхлипнул пленник. — Гаврилой звать, ага. По — эфиопски, Ганнибал, стало быть. У помещика Козлеева служил негром.

— Кем?!

— Лакеем — негром — с. Гостей встречал для потехи, ага.

Наполеон вскинул руки.

— Русские просто неподражаемы! Почему же твой хозяин не выписал себе настоящего негра? В Африке их больше, чем обезьян.

— Так, ить, прислали нам в том году сразу двух. Только слабы они оказались до нашей зимушки: враз перемерли от насморка.

— Что?! — Наполеон резко обернулся на доктора Луакре. — От насморка можно умереть?

— Да, сир. Но для этого, по меньшей мере, нужно быть негром.

— Хвала богам, что моя бедная мать вышла за корсиканца!

Пожаловав мужику бутылку шампанского и большой кусок сыра, император велел отпустить его на все четыре стороны.

Когда пленного увели, на Наполеона нахлынули воспоминания. Он забылся, сквозь пелену сна явственно увидев раскаленное солнце Африки, море, пальмы и обнаженных туземок, с диким визгом убегающих вдаль по прибрежным волнам.

Бонапарт поднял пистолет. Но не успел он прицелиться в эти сверкающие шоколадные ягодицы… как к нему в палатку привели еще одного пленника.

Это был невысокий крепкий мужик, с вороным чубом через весь лоб.

— Из платовских казаков, сир, — сказал сопровождавший пленника маршал Бертье. — Наверное, много знает.

История пленения казака была печальна и поучительна. Он был в разведке и, уже на полпути к своим, присел на пенек перекурить. Пока он набивал и раскуривал свою трубку, линия фронта шагнула далеко на восток, и его вместе с лошадью окружили неприятельские драгуны, привлеченные запахом едкого дыма, от которого их жеребцы чуть не отбросили копыта. Казак, не собираясь сдаваться, уложил на месте нескольких французов и попал в плен, лишь когда под ним подстрелили лошадь. При падении он сильно ударился головой, и теперь его, качающегося, поддерживали двое гвардейцев.

— Он догадывается, кто я? — спросил Наполеон барона — переводчика.

Барон обратился с тем же вопросом к пленнику.

— Усе вы тут антихристово племя, — усмехнулся казак.

— Кажется, он вас не узнал, сир, — после секундного замешательства доложил барон.

— В таком случае, представьте меня как обыкновенного генерала.

— Стой прямо, сволочь, когда говорить с наш генерал!

Казак лениво почесался бородой о плечо. Он сразу признал императора Франции, но не подавал вида.

— Мон сир, — нетерпеливо произнес Бертье, — спросите его, где сейчас русская армия.

Наполеон впился гнетущим взглядом в лицо пленника.

— Ну, сын степей, будешь говорить?

— Горилку б тебе в заднюю губернию, брат мусье! — последовал ответ.

Наполеон вопросительно смотрел на барона.

— Он все расскажет, сир, — состроил улыбку переводчик. — Он даже мечтает угостить вас малоросской водкой.

— Яка химерна рожа! — между тем заявил казак, разглядывая Наполеона. — У индюшки и то краше.

— Что он говорит?

— Э-э… Он полагает, что с таким чеканным профилем, мон сир, рождаются только великие полководцы.

— А коли б мне такое пузо, — продолжал рассуждать казак, — моя б лошадь сразу сдохла, тилькы б я на нее взобрался.

— Не каждая лошадь достойна такого седока, как вы, мон сир.

— Разумеется, — кивнул Наполеон, обернувшись к Бертье: — У этих варваров лошадь почитается священным животным.

Начальник генерального штаба сделал важное лицо.

Казак, весело прищурив глаз, оглядел императора с головы до ног.

— Зустричаты б ныни Наполеона, життя б не пожалел, а сим шкур б з него знял!

— Он готов умереть от одной мысли, что может повстречать самого императора Франции, — эхом откликнулся барон.

— Какая неподдельная искренность! — восхитился Наполеон. — А что, казачок, победит ли Бонапарт Александра?

— Самому бы ноги виднесты.

— Все зависит от быстроты натиска, — перевел барон, и, не сдержавшись, закричал: — Скотина, ты иметь хоть капля почтения к наш генерал?!

— Та не тилькы каплю, а цилый михур /мочевой пузырь (укр.)/!

— Что? — переспросил Наполеон. — Почему вы так разволновались, Папанель?

— Э-э… казачок выпил слишком много горилки, сир. Это нечто вроде коньяка с перцем. Боюсь, как бы не случился конфуз.

— Да? Хе — хе. В таком случае, откройте ему, кто я. Посмотрим, что с ним будет.

— А ты знать, мужик, кто на самом деле есть этот генерал? — спросил барон.

— Скажить — но, що оцей мордастый кум — Наполеон!

— Да, это есть сам император Наполеон Бонапарт!

— Брешешь!

— Ни!!

Казачьи глаза едва не выпрыгнули из орбит.

— О! Яка дивна встреча! — затряс он бородой, с притворным восторгом глядя на императора. — Жаль кнута нема — отшмагатыв бы по милу душу.

— Мужик, ты о-очень большой собака, — прошипел барон, расплывшись в елейной улыбке: — Сир, он без ума от этой встречи. И жалеет лишь о том, что не может в знак восхищения угостить вас… простите, не угостить, а укусить… удавить… извините, подарить вам свою нагайку. Прошу прощения, сир, мне нелегко его понять, это весьма редкий диалект. Еще он говорит, что вы очень душевны.

Наполеон обнял казака за бороду.

— Говори, говори, дитя степей, причудлива твоя речь… — Он вдруг заметил мину на лице Бертье. — Что вы морщитесь, Луи? Похвала врага всегда приятна.

— Надо расспросить его про Барклая с Багратионом, — напомнил начальник генерального штаба.

— Зачем? Они и так у меня в руках.

— Пока у вас в руках только эта борода, мон сир.

— Вы ревнуете меня к этому дикарю? — усмехнулся Наполеон. — Перестаньте бриться, мой птенчик, и через месяц я вас тоже буду трепать за бороду.

Бертье в сомнении потер подбородок.

— Эх, повесить бы обоих на одной березе, — сказал казак, с прищуром глядя на них. — А тебя, кум, — кивнул он переводчику, — вниз головой.

— Мон сир! — взвизгнул барон. — Казак восхищается вами и вашей непобедимой армией, но он не в силах больше терпеть.

— Вуаля! Пусть он расскажет своим соплеменникам, что французский император — добрый малый, — сказал сияющий от удовольствия Наполеон, и подарил казаку новую лошадь и свободу.

Глава 27. Славная рифма

После двухдневной обороны Смоленска русская армия, оставив город, отступала по Старой Смоленской дороге.

Ахтырский гусарский полк под командованием генерала Коновницына находился в арьергарде. Почти ежедневно ахтырцы сталкивались лоб в лоб с неприятельской кавалерией. Особенно отчаянными были схватки под Катанью и Дорогобужем.

В эти жаркие дни Ржевский и думать забыл о женщинах.

Но по ночам, в часы короткого отдыха, стоило ему вообразить в мечтах женскую ножку и прочие прелести прекрасного пола, как веки его тотчас смыкались, и десятки, сотни женщин окружали его во сне. Он гонялся за ними, то пеший, то конный, и все никак не мог догнать, а если и догонял, то в тот же миг просыпался. Лишь однажды он успел поймать пухленькую крестьянку за сарафан и подхватить ее на руки, но стоило ему удобно устроиться с ней под кудрявой березой, как по эскадрону протрубили тревогу.

Без женщин поручик Ржевский делался раздражителен и зол на целый свет.

Горе было французам и прочим незваным европейцам, что попадались ему под горячую руку, вооруженную острой саблей! Поручик вымещал на них всю мощь своего неистового темперамента.

17 августа батальон Дениса Давыдова стоял на биваках близ деревни Царево — Займища.

Все ждали какого — то чуда. И оно случилось. На рассвете сюда прибыл Кутузов.

В войсках воцарилось праздничное настроение. Все — от генерала до простого солдата — мечтали поцеловать любимого полководца. Но Кутузов, уже зацелованный донельзя своим штабным генералитетом и особенно князем Багратионом,[10] чтобы избежать искушения, решительно запретил выстраивать войска в свою честь и начал осматривать их на марше.

Главнокомандующего сопровождала большая разряженная свита на отборных жеребцах. Расшитые серебром и золотом генеральские мундиры блестели в лучах солнца, на шляпах празднично развевались страусовые перья.

Сам Кутузов ехал на невзрачной гнедой кобылке. Великий полководец был в сюртуке без эполет, в белой фуражке без козырька, с шарфом через плечо и нагайкой через другое. Шарфом он заслонял лицо от дорожной пыли, а нагайка ему была нужна, чтобы отгонять прусских генералов, желавших целоваться с ним на брудершафт.

Когда Кутузов проезжал мимо ахтырцев, Ржевский легко различил в его окружении мрачного Барклая, долговязого Беннигсена, могучего Ермолова и подтянутого Раевского. Князь Багратион, весь сиявший, как горные вершины под лучами солнца, ехал чуть впереди всех, с обожанием заглядывая Кутузову в профиль.

Подъехав к одному из пехотных полков, Кутузов неожиданно остановился.

Солдаты засуетились, выравнивая колонны, офицеры в спешке отряхивали запылившееся мундиры. Полковое командование усердно обтирало платками губы.

Кутузов, слегка поморщившись, махнул рукой.

— Не надо, ничего этого не надо. Я хотел только посмотреть, здоровы ли мои дети?

Из дорожной пыли вдруг вынырнул взлохмаченный прапорщик и бросился ему наперерез.

— Батюшка, вот где встретиться довелось! — вскричал он, обняв сапог фельдмаршала.

— Да я не в том смысле, голубчик, — ласково похлопал его по плечу полководец. — Все вы тут мои дети.

— Как же так, отец родной? Матушка сказывала мне, как вы с ней на Черном море…

— Тише, тише, сынок, не горячись, — мягко перебил его Кутузов. — Я в Крыму много воевал. Может, и был за мной какой грех — не помню. Ну — ка, ступай к своим братишкам, ступай.

Два обер — офицера, схватив прапорщика под локти, стали оттаскивать его от главнокомандующего. Прапорщик упирался, ругая их по матери. Полковой генерал, заикаясь, оправдывался перед Кутузовым, говоря, что прапорщика под Смоленском слегка контузило и с тех пор он на всех так кидается.

Но Кутузов, не слушая генерала, пристально вглядывался в лица солдат. Смахнув набежавшую слезу, он вдруг весело сдернул с головы бескозырку и взмахнул ею в приветственном жесте.

— С такими молодцами — и отступать?! — крикнул он.

Разбуженный громким возгласом фельдмаршала, из придорожного кустарника взмыл в воздух степной орел, и все время, пока Кутузов объезжал войска, величественная птица парила над его головой. Все показывали друг другу на орла пальцами и с воодушевлением крестились. А контуженный прапорщик потом божился, что у орла было ровно две головы, совсем как на российском гербе.

С прибытием Кутузова в армии с легкой руки какого — то острослова все напевали стишок:

Барклай де Толли

Не нужен боле.

Приехал Кутузов

Бить французов!

Денис Давыдов рвал на себе волосы в досаде, что не ему пришла в голову столь простая, но славная рифма.

— Черт побери! — жаловался он Ржевскому. — Я ведь давно подыскивал окончание под французов. И выходило лишь — «моя муза не любит француза», да — «я французу выстрелю в пузо». Как же я до «Кутузов — французов» не догадался?!

— Французы еще хорошо с рейтузами рифмуется, — подсказал поручик.

— Ух ты! — Давыдов в восторге ударил себя по коленкам, обтянутым серыми гусарскими рейтузами. — Спасибо, братец, как — нибудь использую.

На поручика Ржевского вдруг снизошло поэтическое вдохновение.

— А к французу еще хорошо подходит обуза и кукуруза, — заметил он, почесывая бровь. — И эта… как ее…

— Что?

— Жопа!

— Это как же? — удивился Давыдов.

— Очень просто. Обожди — ка… — Ржевский задумчиво приложился пару раз к горлышку манерки,[11] не спеша вытер усы и сказал: — Я в жопу французу воткну кукурузу! И будет француз у нас праздновать труса!

— Ой, коряво, братец, ой нескладно, — закачал головой Давыдов. — Как говорится, ни ямба ни хорея.

— Подумаешь! Мне лавры Державина ни к чему.

— И напрасно, братец. Разве ты не знаешь, как женщины падки на поэтов?

— На меня женщины и без поэзии падки, — усмехнулся Ржевский. — И вообще, Денис, их совсем другие хореи интересуют. Так что на хрен мне твой поэтический хорей сдался. Давай — ка лучше выпьем за здоровье Михайло Ларионовича Кутузова!

— Многие лета!

Они чокнулись манерками.

— Знаешь, братец, о чем я мечтаю, — сказал Давыдов. — Взять бы, положим, человек двести, сколотить из них партизанский отряд и разгуливать по бонапартовым тылам. Вились бы вокруг французов со всех сторон, подобно оводу вокруг коровы. Закусали б до смерти!

У Ржевского загорелись глаза.

— Отличная мысль, Денис! Ты предложи Багратиону не откладывая. Если дело выгорит, я тоже пойду партизанить.

— А что, партизан из тебя выйдет славный, — улыбнулся Давыдов. — Ведь в этом деле что главное? Налететь на неприятеля, насолить ему и скрыться, пока он не очухался. Совсем как в любви.

— Пожалуй. Только женщины для меня, скорей, приятельницы. Особенно если под венец не тащат. Да и от моего обхождения им не солоно, а сладко.

— Эх! — хлопнул себя по колену Давыдов. — Так хочется партизанить, что на месте не могу усидеть. А что если прямо сейчас заявиться к Кутузову с челобитной?

— Давай, Денис, к чему откладывать! Меня только с собой возьми.

Давыдов в сомнении почесал нос.

— А ты ничего там лишнего не ляпнешь? Кутузов, он ведь такой — мягко стелет, да жестко спать.

— Ну-у, ежели о бабах речь не зайдет…

— Вроде бабы тут не при чем. Ладно, Ржевский, пошли седлать коней и — с богом!

Глава 28. Белые штаны

На лавке перед воротами дома священника, в котором остановился главнокомандующий, под старым дубом, сидел красивый мужчина с умными глазами. Он был одет с иголочки — в парадном мундире, ослепительно белых штанах, с Георгием на шее; гладко выбритый, умытый, причесанный.

Князь Андрей Болконский ждал Кутузова, у которого еще в австрийскую кампанию ему посчастливилось служить адъютантом.

К дому подъехали верхом двое гусар. Спешившись, они поздоровались с Болконским.

— Светлейший дома? — спросил маленький чернявый подполковник.

— Нет, — ответил князь Андрей и чуть скривил губы: — Я не из штабных, господа. Сам только что прибыл.

Денщик фельдмаршала, с важным видом прохаживавшийся у ворот, снисходительно поведал гусарам, что главнокомандующий осматривает войска, но скоро будет, поскольку уже самое время обедать.

— Ну что ж, подождем, братец, — сказал Давыдов Ржевскому.

— Светлейший, небось, зацелованный и обласканный приедет, — сказал поручик. — Это нам очень кстати.

Гусары присели на лавку рядом с Болконским, представились. Он тоже назвал себя.

— Ба! Да ведь вы жених Наташи Ростовой, — вспомнил Ржевский. — Я имел удовольствие танцевать с ней на балу этой зимой. Какая талия! Какие глазки!

— А я ведь тоже к ней сватался, — вздохнул Давыдов, мечтательно поглаживая свои пышные бакенбарды. — Говорят, ее Анатоль Урюков соблазнил?

— Курагин, — сухо поправил князь Андрей.

— Вот подлец, чтоб ему ногу оторвало!

— Оставим этот разговор, господа. Я обручен нынче с другой невестой.

— Тоже из московских? — живо поинтересовался Давыдов. — Как ее по имени величают, если не секрет?

Гримаса сарказма появилась на лице князя Андрея.

— Ее зовут Война!

— Знаком я с этой потаскухой, — сказал Ржевский. — Она нам всем теперь невеста.

— Каков оборот! — восхитился Давыдов. — Война — невеста. Как лихо сказано!

Вдалеке в клубах пыли показалась коляска. Послышались радостные крики, возгласы «ура».

— Должно быть, светлейший, — сказал денщик.

Офицеры бодро вскочили, оправились.

Князь Андрей почувствовал, как тревожно и радостно забилось его сердце, гоня по жилам голубую кровь. Сейчас он будет целовать любимого фельдмаршала и говорить с ним!

Счастливая улыбка заиграла торжественный марш на губах князя Андрея.

Посреди дороги, прямо напротив лавки, растекалась большая лужа. С приближением коляски стало очевидно, что лужи ей не миновать.

— Берегись! — крикнул Ржевский, и вместе с Давыдовым они ловко отпрыгнули в сторону.

Князь Андрей остался на месте, глядя то на знакомую тучную фигуру, раскачивающуюся в коляске, то на лужу, в которой отражалось бесконечное небо с пуховыми облаками.

«Неужели сейчас мои белые штаны будут залеплены вонючей грязью? — подумал князь Андрей. — Отчего? Ведь я так люблю этот мир. И этих лошадей, и Михаила Илларионовича, и эту лужу, и это небо в ней, и головастиков…»[12]

Он с укором посмотрел на гусар.

— Стыдно, господа офицеры… — начал было князь Андрей, но тут в один и тот же момент переднее колесо двуколки провалилось в лужу, фельдмаршал Кутузов громко крякнул, подпрыгнув на сидении, и в Болконского полетели брызги темно — коричневой жижи.

— Мать! — невольно вырвалось из князя Андрея.

— А мне Михайло Ларионович — что отец родной, — сказал Ржевский.

Лицо князя Андрея приняло недоступное выражение.

На его зубах скрипел песок.

Он хотел ответить поручику, что никому из простых смертных не дано понять всей сложности и неповторимости его чувств, но вместо этого лишь молча обтер ладонью губы.

— Да-а, князь, — сочувственно протянул Давыдов, глядя на грязные разводы на его мундире, — Барклай бы вас точно в таком виде не принял.

— Ну вас к шорту… — огрызнулся князь Андрей со ртом, полным песка. — Шо вы понимаете…

Он стоял, вытянувшись как на параде, во все глаза глядя на выбиравшегося из коляски Кутузова.

Было видно, что главнокомандующего за время смотра сильно укачало. Адъютантам, сопровождавшим фельдмаршала, стоило немалых трудом помочь ему спуститься на землю.

— Здравствуй, здравствуй, дружок, — тепло произнес Кутузов, заметив левым глазом князя Андрея. — Что это ты, голубчик, такой чумазый? — он сочувственно посмотрел на его забрызганные штаны. — Никак из — под Смоленска?

Князь Андрей отрицательно мотнул головой. Он не мог говорить, но и не смел отплевываться в присутствии любимого фельдмаршала. А проглотить то, что было у него сейчас во рту, не позволяло чувство собственного достоинства.

Давыдов выступил вперед.

— Ваша светлость, позвольте, пока их сиятельство приведет себя в порядок… мы к вам по чрезвычайно важному вопросу.

Кутузов поморщился. Он чувствовал себя усталым, разбитым стариком, а еще вернее, капризным ребенком, который, наигравшись в солдатиков, не хочет кушать манную кашку.

— Имею честь, подполковник Давыдов, — сказал Давыдов. — И со мной поручик Ржевский. Мы из Ахтырского гусарского полка, от князя Багратиона.

Лицо фельдмаршала просветлело.

— От Багратиона… — повторил он, вкусно причмокнув губами: — Нца — ца… ну что ж, дети мои, идемте.

Гусары прошли следом за ним в дом.

А князь Андрей гордой походкой направился к рукомойнику.

Глава 29. Привет из прошлых лет

Кутузов с тяжелым скрипом прилег на кресло, расстегнул сюртук. Давыдов и Ржевский стояли посреди комнаты, с глубоким почтением глядя на фельдмаршала.

А он, казалось, совсем про них забыл. Достав большой платок, он долго и обстоятельно вытирал пот с лица, шеи, ключицы. Потом закрыл глаза и задремал.

Гусары переглянулись.

— Что делать будем? — прошептал Давыдов Ржевскому.

— Будить.

— С ума сошел!

— Так он же до утра проспит.

И, прежде чем Давыдов успел ему помешать, поручик громко кашлянул в кулак.

Кутузов лениво приоткрыл глаза.

— Кто сие… ах да… от Багратиона… — Он громко причмокнул. — Как Петр Иваныч? Жив — здоров?

— Здоров, ваша светлость, — сказал Давыдов.

— Слава богу, слава богу…

Кутузов вдруг с недовольной миной зашарил у себя под задом.

— Что это у меня тут колет? — недоуменно пробормотал он.

— Ревматизм, ваша светлость, — предположил Ржевский.

— В жопе?!

Фельдмаршал еще немного пошарил и наконец выудил на свет какую — то книгу. Она была заложена ножом.

— Тьфу, вот оно что… — крякнул Кутузов. — А я — то думал, куда она запропастилась?

«Рыцари Лебедя», — прочел про себя Ржевский.

— Рыцарскую тактику изучает, — уважительно шепнул он Давыдову.

— Это нравоучительный роман мадам де Жанлис, — поморщился тот. — Такая гадость, братец!

Кутузов тем временем уже успел углубиться в чтение.

Ржевский заученно рявкнул в кулак.

Кутузов поднял голову.

— Что французы? — по — домашнему просто спросил он, уставившись на поручика.

— Наседают, ваша светлость.

— Фю — фю — фю, — озабоченно просвистел фельдмаршал. — А я вот нравы их постигаю. Думаю, авось пригодится. — Заложив книгу ножом, он небрежно уронил ее на пол. — А по чести сказать — дрянь книжонка! И нравы такие же.

Гусары согласно закивали.

— Да что мы все о них, бесовских детях! — встрепенулся Кутузов. — Вы — то, добры молодцы, с чем ко мне пожаловали?

Давыдов выступил вперед.

— Ваша светлость, имею сообщить вам дело большой важности для блага отечества.

— Для блага отечества? — Кутузов сложил руки на животе. — Ну, что такое? Говори.

Давыдов покраснел как девушка. От волнения его речь выходила корявой и сбивчивой.

— Путь неприятеля протяжением своим очень велик, транспорты с продовольствием покрывают пространство от Гжати до Смоленска. Надо разделить часть казаков на партии и пустить в середину каравана, который следует за Наполеоном. Дайте мне тысячу казаков, и вы увидите, что будет!

Пока Давыдов говорил, за неплотно закрытой дверью то и дело раздавалось шуршание женского платья и слышался женский шепот. Скосив глаза через плечо, Ржевский углядел мелькавшую в проеме полную, румяную и красивую женщину в розовом платье и лиловом шелковом платке. В руках она держала блюдо с караваем. Это была попадья, хозяйка дома. Она намеревалась подать хлеб — соль главнокомандующему, но никак не могла подгадать нужный момент.

Кутузов тоже ее заприметил и, всякий раз, когда слышал шорох, с нескрываемым интересом поглядывал мимо Давыдова за дверь.

Давыдов же не замечал ничего вокруг.

— Даю честное благородное слово гусарского офицера, — горячо твердил он, — я разорву сообщения Наполеона!

Кутузов подавил зевок.

Попадья с караваем на блюде опять промелькнула в проеме, и на короткое мгновение в комнате возник ее курносый нос.

Ржевский, забывшись, откровенно повернул голову в ее сторону.

— Эй, голубчик! — рассердился Кутузов. — На чужой каравай рта не разевай!

— Виноват, ваша светлость.

— Прикрой — ка лучше дверь. Этот сквозняк не для моих старческих костей. А то и впрямь ревматизм тут с вами подхватишь.

Кутузов перевел взгляд на растерянного Давыдова.

— Ну, чего ж ты замолчал? Продолжай, голубчик.

— Появление наших отрядов в тылу противника ободрит поселян и усилит войну народную. Так, я полагаю, в свое время начинал Пугачев, хотя и с противоположным намерением.

Кутузов чуть заметно вздрогнул. Искушенный в придворных интригах, фельдмаршал сразу уловил опасный поворот с мыслях гусарского офицера.

— Пугачева ты зря сюда приплел, голубчик, — покачал он седою головой. — Не можем мы сейчас народ на войну подымать — царь прогневается. И так Наполеон грозится вольную дать крестьянам. Как бы смута не началась. Спаси Господи!

Давыдов сконфужено молчал, чувствуя себя мальчишкой, заслужившим порки.

Кутузов с трудом извлек свое грузное тело из кресла, встав на ноги. Приблизившись к Давыдову, он взял его обеими руками за плечи и развернул к свету. Давыдов сделал движение, чтобы поцеловать фельдмаршала в щеку, но Кутузов заслонился рукой.

— Погоди, голубчик, я не за тем… Где я мог тебя раньше видеть? — спросил он, приглядываясь. — Твое лицо мне как — будто знакомо.

— Вы изволили запамятовать, я тот самый поэт — гусар, которого ваша светлость, будучи питерским военным губернатором, журили за сатиры и разные юношеские залеты воображения.

— Вот оно что! — нахмурился Кутузов, отпуская его. — Залеты воображения, говоришь? Помню, помню я твои басенки. На войне, голубчик, шалить не годится. Война — это тебе не хухры — мухры, это дело серьезное.

Давыдов повернулся с расстроенным лицом к Ржевскому.

«Выручай!» — молили его глаза.

— Светлейший князь, — бойко начал поручик, — имею честь передать вам низкий поклон и привет от Анастасии Сергеевны.

Кутузов, испуганно разинув рот, рухнул в кресло.

— Она просила напомнить вам о… — продолжал Ржевский.

Фельдмаршал, не закрывая рта, замахал на поручика руками.

Ржевский умолк.

Кутузов оправил ворот мундира, шумно выдохнув из себя воздух.

— Фу — фу — фу…

Ржевский почесал в затылке.

— Ваша светлость, я только…

Кутузов быстро перебил его:

— Молчи! Молчи, голубчик! — И посмотрел на Давыдова. — Э-э, Денис Васильевич, оставьте — ка нас на минуточку.

Когда Давыдов вышел, в комнате наступила вязкая тишина. Полулежа в кресле, Кутузов неотрывно смотрел на стоявшего перед ним поручика и беззвучно шевелил губами.

— Ну, — наконец выдавил из себя фельдмаршал, — что Анастасьюшка? Как она?

— Здорова, ваша светлость.

— Слава богу… слава богу…

— Только вот…

— Что?

— Живот…

— Какой живот?! — охнул Кутузов.

— У ней который. Растет как на дрожжах!

Поручик смолк, увидев, как по щеке фельдмаршала покатилась слеза.

— Ох, порадовал старика, — задрожал подбородком Кутузов. — Стало быть, и впрямь есть еще порох в пороховницах! Ну — ка иди, иди сюда.

Он подставил Ржевскому щеку. Но едва поручик успел, наклонившись, сложить губы дудочкой, фельдмаршал остановил его, ухватив за ухо:

— Ты кто по чину будешь?

— Поручик, ваша светлость.

— Ага, обер — офицер. Тогда ниже бери.

Кутузов приподнял голову, и Ржевский поцеловал его в жирную дряблую шею. Кутузов тоже обнял его и поцеловал.

— А теперь говори, где ты ее видел? — спросил фельдмаршал, вытирая кулаком слезы.

— В Москве, ваша светлость. В начале июня имел счастье познакомиться на балу у Коневских. Прелестная барышня!

— Да-а, хороша. А ты… ты ее того… не того, а? Знаю я вас, гусар.

— Никак нет-с!

— А скажи по чести, небось, хотелось? — хитро прищурился Кутузов, дергая поручика за ментик. — Ведь хотелось, а?

— С брюхатой вроде как не с руки, ваша светлость.

— Молодец, голубчик! — Умное, доброе и вместе с тем тонко — насмешливое выражение засветилось на пухлом лице Кутузова. — Dans le doute, mon cher, abstiens toi, — выговорил он с расстановкой.

— Чего, пардон? — не понял Ржевский смысла фразы.

— В сомнении, мой милый, воздерживайся. Говоря по — русски, не зная броду не суйся в воду. Ты кому — нибудь про нас с Анастасьюшкой уже растрепал?

— Никак нет, ваша светлость.

— Хорошо. Ну и довольно об этом. Поди, позови мне своего командира.

Поручик открыл дверь, впустив в комнату озабоченного Давыдова.

— Сколько, ты говоришь, тебе казаков нужно? — спросил его Кутузов.

— Тысячу, ваша светлость.

— Даю тебе для пробы на оное предприятие пятьдесят.

— Ну хотя бы пятьсот! — взмолился Давыдов.

Кутузов пожевал губами, прикинув что — то в уме.

— Восемьдесят, так уж и быть, дам.

— Ваша светлость, ну хоть сотню!

Фельдмаршал насупился, неодобрительно глядя на Давыдова.

— А еще Анастасия Сергеевна велела передать вашей светлости, — произнес Ржевский, — что она никогда не забудет, как ее…

— Так и быть! — перебил Кутузов, хлопнув в ладоши. — Сто гусар и восемьдесят казаков.

По — отечески приобняв гусар за плечи, он быстро выпроводил обоих за дверь.

— Ступайте, голубчики, воюйте. Благославляю вас на ратные подвиги!

Во дворе они столкнулись с Андреем Болконским, который важно прогуливался взад — вперед. Его штаны давно подсохли, и грязь на них была уже не так заметна.

— Как светлейший? — спросил он.

— Здоров, слава богу, — весело отозвался Давыдов. — И в превосходном настроении.

Нащупав во рту последние песчинки, князь Андрей негромко сплюнул и взбежал на крыльцо.

— Да-а, — протянул Ржевский, оседлав своего коня, — сколько барышень за свою жизнь перецеловал, а фельдмаршала целовать не приходилось.

— Вот и твоя мечта сбылась, братец. А кстати, чем ты так напугал светлейшего? Чего никогда не забудет Анастасия Сергеевна?

— Как жена Кутузова угощала ее вишневым вареньем.

— Ай, Ржевский, ай да плут!

Посмеиваясь, гусары тронулись в обратный путь.

Глава 30. Alter herr

Барклай де Толли с приездом Кутузова чувствовал себя не в своей тарелке. Будущее его военной карьеры теперь целиком зависело от воли главнокомандующего. Впору было гадать на ромашке: «любит — не любит, плюнет — поцелует».

Не желая полагаться на волю слепого случая, Барклай решил во что бы то ни стало добиться разговора с Кутузовым и, после осмотра позиций, пригласил его отобедать с глазу на глаз.

Фельдмаршал охотно согласился и прибыл к нему под вечер вместе со всем цветом российского командования. Даже князь Багратион не погнушался заявиться к Барклаю в гости.

Увидев на своем крыльце целую толпу нахлебников, Барклай внутренне содрогнулся. Но не подал виду: все равно обеденный стол не мог похвастаться особой роскошью вроде стерляди под винным соусом, разносолов и экзотических фруктов. Разнообразие блюд заключалось разве что в величине тарелок и калибре картофелин, сваренных в мундире.

— Да-а, — протянул Кутузов, оглядев угощение. — Неурожайное нынче выдалось лето.

Барклай не нашелся что ответить. По природе своей он был неприхотлив, порой не брезгуя и солдатским котлом. Но козырять этим перед лицом великого полководца ему было неловко.

Кутузов, кряхтя, опустился на стул. Опередив Беннигсена, Багратион быстро занял место по правую руку фельдмаршала. Беннигсен, любимчик Александра I, неутомимый интриган и сплетник, капризно поджав губы, пристроился слева.

Наконец, все генералы расселись.

Повертев в руке вилку, Кутузов открыл рот, и разговоры за столом тут же стихли. Стало слышно, как под потолком жужжит муха.

— Приятного аппетита, господа, — сказал Кутузов, продолжая придирчиво разглядывать свою вилку. — Помню, в прошлом столетии это было, адмирал Чичагов привез на турецкий фронт в Яссы пять подвод с дорогими сервизами и столовыми приборами. Отменная роспись, чудесные узоры… С таких тарелок есть — все равно что из ладоней любимой барышни. Нда-с… А я, — Кутузов беззвучно засмеялся, — я ему тогда за чаем блюдце разбил. Нарочно! Хотел посмотреть, что он на это скажет. Так он и глазом не моргнул, вроде как не заметил. Но что бы вы думали, господа? На следующий же день новый сервиз себе выписал! Хе — хе — хе… Нда-а… к чему это я?

На высоком лбу Барклая выступил холодный пот. Ему вдруг стало невыносимо стыдно за эти неказистые столовые приборы, за скудный стол и муху под потолком.

— Я позволить предложить вашей светлости шотландский виски, — запинаясь произнес он, протянув дрожащей рукой фельдмаршалу бутылку.

— Спасибо, голубчик, — оживился Кутузов. — Я давно хотел отведать, что это за зверь такой. — Он опрокинул стопку, утерев платком толстые губы. — Ох ты, почти как водка дерет! Попробуйте, попробуйте, господа.

Уважив главнокомандующего, генералы пропустили по рюмочке шотландского, одобрительно зацокав языками. Громче всех нахваливал Багратион, который тайком выплеснул содержимое своей рюмки под стол: после попойки с Барклаем в Смоленске он виски даже на дух не переносил.

В роли гостеприимного хозяина Барклай де Толли чувствовал себя неловко. Врожденная чопорность лишала его всех радостей русского застолья. Он не мог посреди разговора дружески хлопнуть своего собеседника по плечу или колену, беспрестанно подливать ему в рюмку и, настойчиво глядя в рот, заставлять пить до дна. Барклай не умел смеяться во все горло и всегда закусывал после первой, как, впрочем, и после каждой последующей. К тому же он совсем не понимал ядреного русского юмора.

Зато в ударе был князь Багратион, без устали развлекавший всех кавказскими тостами. Казалось, он больше не испытывал прежней неприязни к военному министру.

— Опять вы бэз юбки, дарагой, — подмигивал он Барклаю. — А ведь у нас сегодня праздник: Михайло Ларионович приэхал!

Генерал Ермолов жаловался Кутузову на засилье немцев в русском штабе. Он говорил, понизив голос, чтобы уберечь нежные уши сидевшего поблизости Беннигсена от своих крепких выражений.

Кутузов слушал, сочувственно кивая головой.

Ермолов все больше распалялся, Кутузов все медленнее жевал.

— А правда, — вдруг стукнул по столу захмелевший фельдмаршал, — что наши немецкие генералы за глаза зовут меня старым хером?

В комнате повисла напряженная тишина. Беннигсен обиженно передернул носом.

— Мы говорить «alter Herr», ваша светлость, — сказал он. — А это означайт — «старый господин». Дас ист большой разниц.

— Один хрен!

— Но, светлейший князь…

— Ладно, голубчик, — великодушно махнул рукой Кутузов. — Хоть горшком назови, только в печь не ставь.

Русские генералы дружно захохотали.

Фельдмаршал, хитро прищурившись, протянул свою рюмку Беннигсену, они чокнулись, и за столом возобновилась прежняя непринужденная беседа.

Шотландский виски Кутузову пришелся по нраву. И он решил назначить Барклая де Толли командовать… 1‑й армией. Багратиону, который на этот раз пил только водку, ничего не оставалось, как принять под свое командование свою же 2‑ю армию.

И все остались довольны. Кроме Беннигсена, которого хотя и записали в начальники кутузовского штаба, но при этом наделили столь скудными полномочиями, что он мог с тем же успехом служить отставным козы барабанщиком.

Глава 31. Грелка для фельдмаршала

По окончании обеда Кутузов поехал в отведенный ему дом приходского священника. Почти все жители Царево — Займеща еще позавчера выехали из деревни, опасаясь генерального сражения под своими окнами. А сегодня вечером отбыли и священник с супругой.

Последнее известие особенно удручило фельдмаршала. Попадья ему очень приглянулась.

Теперь Кутузов знал, что никакого сражения не будет. Одного дня хватило фельдмаршалу, чтобы понять, что резервов нет, ружей, патронов, снарядов не хватает, хлеба — в обрез. А значит, войскам снова придется отступать.

За окнами быстро темнело.

Кутузов пил чай с вареньем, поглядывая при свечах на разложенную на столе карту.

Слуга Ничипор на пару с денщиком стлали фельдмаршалу постель.

В дальнем углу два его адъютанта, зарывшись в штабные бумаги, молча, чтобы не мешать великому полководцу мыслить, резались в штосс. Они знали, что Кутузов как — то за картами выиграл у князя Храповицкого родовое имение, и им не хотелось при случае ударить в грязь лицом.

Кутузов вздохнул.

Вишневое варенье, которое ему дала в дорогу жена, Екатерина Ильинична, навевало тоску по дому.

Кутузов поманил одного из адъютантов пальцем. Бросив карты под документы, тот в мгновение ока оказался перед командующим.

— А что, голубчик, все ли барышни из деревни уехали? — тихо спросил Кутузов.

— Должно быть, все, ваша светлость.

— И никогошеньки не осталось?

Адъютант печально развел руками.

Кутузов опять вздохнул. Надкусил яблоко, лениво пожевал.

— Ложитесь — ка спать, мальчики, — сказал он, допив чай. — Спокойной ночи.

Адъютанты и денщик ушли. Ничипор, который по возрасту уже давно не относил себя к мальчикам, остался.

— Послушай — ка, голубчик, — сказал Кутузов, тяжело подымаясь со стула. — Что — то ноги у меня по ночам стынут. Достал бы ты мне грелку, что ли.[13]

— Вам какую грелку, ваша светлость, поболе али поменьше?

— Да все равно, лишь бы грела исправно.

— Будет исполнено.

Ничипор с поклоном вышел. Великий полководец хорошо знал простой русский народ и всегда полагался на его смекалку. Не прошло и получаса, а ноги фельдмаршала уже были в тепле.

— Барин, а барин, — прижималась к нему девица, приведенная Ничипором, — что же вы меня толком не приласкаете? Никак спать собрались?

— Намаялся я за сегодня, голубушка, — улыбался Кутузов, целуя ее в щеку. — Старому медведю главное, чтобы в тепле спать. И ты спи. Спи, деточка. Утро вечера мудренее.

Девица уснула. А Кутузов еще долго ворочался без сна, грея натрудившиеся за долгий день суставы.

На следующий день русская армия продолжила свое отступление. И через неделю оказалась возле родового поместья Дениса Давыдова.

— Не твоя, часом, деревня? — спросил Ржевский Давыдова, показав на деревянные избы, теснившиеся на холме.

— Моя, — со вздохом отвечал тот.

— А как называется?

— Бородино…

Глава 32. Ночь узурпатора

Утром 25 августа, в канун великой битвы за деревню Бородино, барон де Боссе привез Наполеону из Парижа подарок от императрицы: портреты маленького сына Бонапарта (которого все называли римским королем) и самой Марии — Луизы.

В знак благодарности император пригласил известного во Франции писателя и драматурга в свою палатку завтракать.

— Я счастлив побыть в вашем тесном семейном кругу, сир, — поклонился де Боссе, наблюдая, как адъютанты бережно устраивают на соседних стульях портреты.

— Вы выбрали удачное время для своего вояжа, — заметил Наполеон, нюхая табак. — Через три дня вы увидите азиатскую столицу. Коленкур утверждает, что купола московских церквей блестят совсем как моя табакерка.

— Она ведь из чистого золота?

— Разумеется. Скоро вся Франция будет нюхать только из золотых табакерок!

— И табак этот будет золотой, — улыбнулся де Боссе.

Император ласково потрепал его за ухо, дав понять, что шутка понравилась.

Налюбовавшись изображениями сына и жены, Бонапарт велел выставить их портреты перед своей палаткой для воодушевления Старой гвардии.

— Vive lEmpereuer! Vive le Roi de Rome! — понеслись возгласы сбегавшихся со всех сторон гвардейцев.

Прислушиваясь к радостным воплям снаружи, Наполеон продиктовал приказ по армии:

«Воины! Вот сражение, которого вы столько желали. Победа доставит вам все необходимое: удобные московские квартиры и русских женщин без панталон. Пусть позднейшее потомство с гордостью скажет о каждом из вас: «Мой папа был француз!»

Когда Наполеон вместе с де Боссе вышел из палатки, оба портрета были, как мухами, облеплены возбужденными солдатами и офицерами.

Император слегка нахмурился.

— Уберите мальчика, — сказал он, грациозно — величественным жестом указывая на портрет наследника, — ему еще рано видеть поле сражения.

Римского короля унесли, но толпа гвардейцев продолжала нарастать. И вскоре Мария — Луиза исчезла с глаз мужа за чужими мундирами и шляпами.

Наполеон задрожал левой ногой, что обычно предвещало бурю.

— Уберите девочку, — сказал он адъютантам, — то есть не девочку… она уже… ей еще…

— Что, сир? — вежливо изогнулся де Боссе.

— Она слишком легко одета! — крикнул император. — Ей еще рано видеть вокруг себя столько масляных рож! Кто это нарисовал?

— Ваш придворный художник Франсуа Жерар.

— Ах, художник, — повторил Наполеон, выкручивая де Боссе ухо. — Все вы художники. Богема проклятая!

Адъютанты, подхватив изрядно потертую Марию — Луизу, бросились прятать ее в палатку.

Наполеон, в ярости оседлав коня, поскакал осматривать местность. Он мчался так быстро, что его продуло.

К вечеру у Наполеона из обеих ноздрей потекло. Но по — настоящему его беспокоило лишь, как бы русские опять не ускользнули у него из — под носа.

— Я верю в свою звезду, — говорил он доктору Луакре, колдовавшему вокруг него с лекарствами и примочками. — Меня ждет второй Аустерлиц.

— Да, да, вне сомнения, — заботливо соглашался тот. — Примите еще две пилюли, сир, и у вас будет сразу два Аустерлица.

— К дьяволу ваши пилюли! У меня от них изжога. Чего стоит наука, если она не в состоянии вылечить меня от насморка?! Выкиньте все ваши снадобья и налейте мне пинту старого доброго вина.

Доктор Луакре не посмел спорить. И всю оставшуюся ночь Наполеон жадно пил пунш. Густое сахарное вино лелеяло в нем сладкие мечты о завтрашней победе над Кутузовым.

Из — за простуды великий узурпатор не мог ни на минуту сомкнуть глаз и, прохаживаясь вокруг палатки со стаканом пунша, донимал часового.

— Как твое имя?

— Бенжамен, сир.

— С какого года в службе?

— С восемьсот пятого, сир.

— А! из стариков. Получили рис в полк?

— Получили, сир.

— А сухари?

— Получили, сир.

— Армия воюет желудком, — глубокомысленно заявлял Наполеон и с тревогой осведомлялся у дежурного генерала Раппа, не ушли ли русские. Услышав отрицательный ответ, он, голосом, чрезмерно гнусавым даже для француза, провозглашал: «Шахматы поставлены, игра начнется завтра!» — брал очередной стакан пунша и вновь отправлялся болтать с часовым.

— Ты рад быть моей пешкой, Люсьен?

— Как прикажете, сир, — отвечал гвардеец по имени Бенжамен.

— Получили дамок в полк?

— Получили, сир.

— Армия воюет не только желудком, — заключал Наполеон и отправлялся на поиски Раппа.

Около шести утра Наполеон набрел в тумане на Нея с Даву и велел им тотчас же «начать игру».

Восход солнца был встречен залпом тысячи орудий.

Глава 33. Битва гурманов

Фельдмаршал Кутузов никогда не жаловался на аппетит. Но наивысшее наслаждение от еды он получал, если вокруг него свистели ядра и пули.

Когда русская армия, преследуемая Наполеоном, достигла деревни Бородино, у Михаила Илларионовича от мысли, что Москва уже не за горами, — начало посасывать в желудке. И он решил дать генеральное сражение.

Начало битвы пришлось на завтрак фельдмаршала, ее разгар — на обед, а под ужин она стала затихать.

Весь день Кутузов провел на покрытой ковром лавке в центре русской позиции — на кургане в Горках, откуда сражение было видно как на ладони.

Пока фельдмаршал завтракал, французы обрушились всей своей мощью на левый флаг русской армии, защищаемый князем Багратионом.

Багратион неистово оборонялся, но силы были слишком неравны. Ряды защитников таяли с каждой минутой. Князь, видя, что его багратионовы флеши превращаются в плеши, трижды посылал к Кутузову гонца за помощью из резерва. Но всякий раз главнокомандующий поворачивался к его адъютанту незрячим глазом и по — стариковски ворчал:

— Резервы?! Какие резервы, голубчик? Бутерброд с колбасой — мои резервы! Коли я их теперь отдам, с чем мне тогда ужинать?

Вскоре Багратион был тяжело ранен. Узнав об этом, Кутузов уронил слезу в недопитый чай и велел немедля направить на левый фланг подкрепление. Как водится на Руси, резервы долго запрягали, и помощь опоздала на два часа.

Наполеон Бонапарт с начала сражения находился со своей свитой на кургане Шевардинского редута.

Император Франции сидел на складном стуле, положив одну ногу перед собой на барабан, с флегматичным видом созерцая в трубу картины сражения. На его глазах русские снаряды месили тесто из сильных, красивых европейских мужчин, о желудках которых он еще недавно столь трогательно заботился, оставаясь теперь совершенно равнодушным к тому, успеют ли они переварить вчерашние сухари до того, как сами превратятся в chair a canon /пушечное мясо (фр.)/.

Наполеон ничего не ел и не пил. Но все равно постоянно отлучался за дерево, проклиная свою недавнюю невоздержанность в употреблении пунша.

После сырой бессонной ночи император чувствовал себя совершенно разбитым. Кроме дизурии, его мучил насморк и сухой кашель.[14] Он не переставая сосал пастильки от простуды, которые помогали ему как мертвому припарки.

От нервного истощения у императора кружилась голова и сводило судорогой икры. Он часто скрещивал на груди руки, как — будто был одолеваем глубокими раздумьями, а на самом деле просто боролся с приступами озноба. Серая шинель совсем не грела. Доктор Луакре умолял Наполеона одеть шубу или хотя бы завернуться в одеяло, но император в ответ громко сморкался и говорил: «Allez vous…» /«Убирайтесь к…» (фр.)/.

Военный оркестр неподалеку играл бравурные марши, заглушая распоряжения, которые сиплым голосом отдавал Наполеон. Адъютанты и посыльные не решались переспрашивать императора, и оттого почти все его приказы выполнялись шиворот — навыворот.

Битва шла своим чередом.

Летали ядра, сверкали штыки, развевались знамена. Грохотали пушки, ржали лошади, кричали люди. Клубящийся по полю дым от выстрелов и пожаров укутывал, словно саваном, растущие горы тел.

Деревня Бородино, на правом фланге 1‑й армии Барклая, была почти сразу захвачена французами, но дальше они пробиться на смогли из — за яростного сопротивления русских егерей.

Барклай де Толли, которого с начала войны незаслуженно обвиняли в трусости, в этот день искал смерти по всему Бородинскому полю. Он нарочно подставлял голову под пули, но они отскакивали от его блестящей лысины, как от стенки горох. Генерал бесстрашно смотрел смерти в глаза, и Смерть стыдливо отводила взор, срывая злобу на генеральских лошадях, убивая их под ним одну за другой.

Курганная батарея на левом фланге, обороняемая 2‑я армией Багратиона, в отсутствии раненного князя несколько раз переходила из рук в руки, но к полудню все же пала под натиском маршала Нея.

Флигель — адъютант Вольцоген приехал к Кутузову с донесением от вездесущего Барклая, что левый фланг рухнул. Вольцоген прибавил от себя, что наблюдал среди солдат и офицеров растерянность и панику.

Кутузов в это время с трудом жевал жаренную курицу, полагая, что вид обедающего под пулями главнокомандующего должен поддерживать в войсках боевой дух и уверенность в победе.[15]

Сообщение Вольцогена заставило старого фельдмаршала в волнении подняться на ноги.

Кутузов пошел на флигель — адъютанта, грозно размахивая куриной ножкой.

— Как вы… как вы смеете, голубчик! — захлебываясь, кричал он. — Что вы видели? Вы ничего не видели! Хрен с редькой вы видели! Передайте от меня генералу Барклаю приятного аппетита. Он, должно быть, скверно позавтракал. Я лучше его знаю ход сражения. Неприятель побежден, и завтра мы погоним его со священной земли русской!

Кутузов перекрестился куриной ножкой и доел ее со слезами на глазах.

В этот момент на кургане появился генерал Раевский. Он сообщил, что войска твердо стоят на своих местах и французы более не смеют атаковать.

— Вот он, мой герой! — воскликнул Кутузов, обнял Раевского и крепко его расцеловал.

А Вольцоген уехал к Барклаю не солоно хлебавши.

Глава 34. Старый артиллерист

Великий человек велик лишь содержимым своей головы, все остальное его содержимое не чуждо ничему человеческому.

Свита французского императора ничуть не удивилась, когда в самый разгар сражения Наполеон в очередной раз молча скрылся в кустах. Поспешность, которую он при этом проявил, по — человечески тоже была вполне понятна.

Двое адъютантов, обнажив шпаги, встали у кустов на караул.

Свита с содроганием следила за случайными снарядами, изредка пролетавшими близ того места, где сейчас должен был находиться император. Неустрашимые маршалы и генералы в эти минуты были мертвенно бледны и кусали губы.

Тем временем Наполеон стоял под молодой березой, тужась изо всех сил. Лицо его было перекошено, мышцы напряжены до невозможного. Но несмотря на отчетливое желание, он не мог выдавить из себя ни капли.

И вдруг в двух шагах от императора на землю шлепнулся артиллерийский снаряд. Черное ядро вертелось волчком, угрожая в любой момент взорваться.

Наполеон тут же почувствовал желанное облегчение и принялся собственными силами тушить дымящееся ядро.

Через кусты к нему на помощь уже бежали его приближенные.

— Сир! Спасайтесь! Бомба!

— Так уберите ее из — под меня, — недовольно приказал Наполеон, как будто речь шла о ночном горшке.

Какой — то генерал схватил ядро прямо голыми руками и с воплем исчез в глубине чащи. Через мгновение оттуда раздался взрыв. Один из адъютантов сбегал посмотреть и, вернувшись, браво доложил:

— Бомба уничтожена, сир!

— А где мой храбрый генерал? — угрюмо поинтересовался Наполеон.

— Его нигде нет.

— А на деревьях?

— Даже листьев не осталось, сир. Вот единственное, что я нашел.

Адъютант кивнул на дымящийся сапог в своей руке.

— Вы знаете, господа, кто это был? — спросил Наполеон.

Все растерянно смотрели то на сапог, то друг на друга.

— Должно быть, кто — то из баварцев, — принюхался Бертье.

— Почему?

— Пахнет пивом с раками.

Наполеон окинул свиту хмурым взглядом.

— Я теряю храбрейших из храбрых, а вы мне про пиво… Сапог со всеми почестями предать земле. Идите, господа, а я пока продолжу.

Приближенные удалились, восхищаясь хладнокровием своего императора. А Наполеон присел под той же березой. Старый артиллерист, он знал, что ядро никогда не падает дважды в одно место.

Когда спустя некоторое время Наполеон, отмахиваясь от мух, появился из — за кустов, свита издала протяжный вздох облегчения, а военный оркестр заиграл его любимый марш.

Император опустился на складной стул, вытянув одну ногу на барабан.

В его отсутствие центральный редут русской позиции — батарея Раевского — был захвачен пехотой генерала Жерара и кавалерией Мюрата.

К Наполеону подлетел Бертье, умоляя пустить в дело Старую гвардию.

— Еще одно усилие — и русские погибли! — твердил начальник генерального штаба.

Наполеон зевнул. Во время решающих сражений на него часто нападала неукротимая зевота.

Бертье продолжал что — то говорить, а император уже тревожно дремал, уперевшись подбородком в грудь. Ему снился ад, и одноглазые седые черти, поджаривавшие его на огромной сковороде.

«Масла! Ради всех святых, подлейте масла!» — хотел крикнуть Бонапарт, но какая — то неведомая сила мертвой хваткой держала его за горло, и изо рта вырывался лишь отчаянный сип.

Когда Бертье отошел, Наполеон открыл глаза.

— Дьявол!.. — пробормотал он, заерзав задом. Вскочив, он поманил к себе пальцем доктора Луакре. — Мне жжет, как будто в задницу насыпали перца.

— Позвольте узнать, сир, что вы ели накануне?

— Посмотрите под березой! — буркнул Наполеон.

Доктор нырнул за кусты.

— Может, вас комары покусали, мон сир? — посочувствовал Коленкур. — Или слепни?

— Нет, но я подтерся какими — то листьями…

Коленкур покосился на заросли высоких растений, листья которых напоминали женские ладошки с хищно растопыренными пальцами.

— Вот этими?!

— А отчего вы так побледнели? Мне было очень мягко.

— Это же крапива! Она обжигает до пузырей.

— Дьявол! — затряс кулаками Наполеон. — Здесь даже природа против меня!

— О да, мон сир, непокорная земля непокорного народа…

— Что же вы меня не предупредили, мон шер?!

— Наоборот, я всегда выступал против войны с Россией.

— Я говорю об этом проклятом растении.

— Мне казалось, что вы пользуетесь только салфеткой с личным вензелем.

Наполеон фыркнул:

— А еще пишете про меня мемуары!

Из кустов появился довольный доктор Луакре.

— Цвет достоин кисти Рембрандта, а форма — рук Микеланджело!

— Что такое? Вы прибыли с Монмартра? — напустился на него император. — Чем вы восторгаетесь?

— Творением вашего желудка, сир.

— Да вы просто навозный жук!

Луакре передернул плечами.

— Я хотел вам сделать комплимент, сир, перед тем, как предложить поставить пиявок.

— Опять пиявки!

— Они отсосут кровь, и зуд уменьшится.

— Не надо мне ничего отсасывать! — возопил император; и державшаяся поодаль свита с неприязнью посмотрела на доктора.

— Тогда следует подуть на обожженное место.

— Вы с ума сошли! Я и так простужен.

— Мон сир, из двух зол…

— Убирайтесь к дьяволу!

До самого конца сражения Наполеон больше ни разу не присел. Подергивая задом, он беспорядочно ходил на своем наблюдательном пункте то взад — вперед, то кругами, поминутно отбегая за дерево, — и ни одно русское ядро или пуля не могли его зацепить.

Великий узурпатор был словно заколдован.

Глава 35. Партизаны

Стояла теплая ночь.

По лесной травянистой дороге кони шли скорой распашной рысью, почти бесшумно.

Отряд ахтырских гусар и донских казаков под предводительством Дениса Давыдова держал путь в тыл неприятеля.

Позади затихала канонада Бородинской битвы.

— Не пора ли ночлег устроить, — позевывая, предложил поручик, ехавший по правую руку Давыдова.

— Еще пару верст и всё.

— Может, тут есть поблизости какая — нибудь деревня? Ты ведь местный, небось, каждую тропинку знаешь.

— У деревни как раз и отдохнем.

— А почему не в самой деревне? На печи, да с крестьяночкой. Красота!

— Как бы на французов не нарваться, братец. У меня каждый человек на счету.

— Эх, Денис, для меня ночь без бабы — что обед без водки.

За спиной из темноты кто — то весело пробасил:

— Вшивый — о бане, а Ржевский — о бабе!

Поручик обернулся на голос, сердито зашевелив усами:

— Ну, кому еще там шею намылить?

— Сделайте одолжение, поручик! — ответил тот же басок. — Я уж второй день не мылся.

— И мне! И мне! — раздались голоса. — И мне намылить!

Ругательства поручика потонули в дружном хохоте отряда.

— Чего ржете, черти! — крякнул Ржевский. — Будто самим не хочется.

— А я женке слово дал, — смеялся казак Защипайло, — что если изменю ей, то только с Бонапартом!

— Молодец, Емельян, — подхватил Давыдов, — с твоей длинной пикой Бонапарту точно несдобровать!

Его слова вызвали еще больший взрыв хохота.

— Ха! — сказал Ржевский. — Еще неизвестно, у кого из нас длиннее.

— Ладно, Ржевский, Бонапарта я тебе так и быть уступлю, — сказал казак. — Только ты за это до моей женки со своей пикой не суйся!

— За Бонапарта спасибо. А свою женку сам стереги. Я ее в лицо не знаю, глядишь, и зацеплю ненароком!

Давыдов, видя, что языки у всех развязались не на шутку, строгим окриком прекратил перепалку.

Перед самым рассветом отряд сделал привал на березовой опушке. Неподалеку сквозь туман угадывалось какое — то селение.

Когда белесая пелена отползла в низины, Давыдов, прихватив с собой Ржевского и одного из казаков, поехал к темневшим на взгорье избам.

Все трое внимательно прислушивались.

— «Марсельезы» не слыхать, — сказал поручик.

— Да и балалаек тоже, — откликнулся Давыдов. — Поди разбери, есть французы в деревне или нет. Постойте — ка, а это что такое?

Въезд в деревню перекрывали перевернутые вверх колесами телеги, толстые сучья и всякий хлам, придавленный для прочности увесистыми бревнами.

— Вот тебе, Ржевский, и Парижские баррикады, — только успел усмехнуться Давыдов, как из — за завала раздалось несколько ружейных выстрелов.

Пуля просвистела у Ржевского над ухом.

— Три тысячи чертей! — воскликнул он. — В своих палят, дурни. Осадите — ка назад, братцы, а я сейчас разберусь с этими разбойниками.

Ржевский подскакал к самому завалу.

— Эй, православные! Белены, что ли, поутру объелись? Своих не признаете.

Из — за бревен высунулось несколько дремучих бород.

— А ну, шапки долой, мужичье, перед российской кавалерией! — крикнул поручик. — Ну, кому говорю! Сам атаман Давыдов к вам в гости пожаловал.

Мужики с растерянными лицами поснимали шапки.

Подъехали Давыдов с казаком.

Седой дед в опрятном кафтане вышел на свободное место и поклонился обоим.

— Вы уж не гневайтесь, ваши превосходительства, — сказал он, тщась понять, кто из двоих важнее.

— Со мной говори, — подсказал Давыдов. — Ты кто будешь?

— Староста. Виноваты, ваше превосходительство, за французов приняли.

— Неужто похожи? — усмехнулся Давыдов.

— А бог знает! Мы люди темные. Только своим — то здесь вроде неоткуда взяться. Армия, поди, вся к Москве — матушке подалась. Да и одежды ваши с басурманскими схожи.

— Мы же по — русски разговаривали, дурья ты башка! — встрял Ржевский. — Или у вас в ушах солома?

— Так — то оно так, да вдруг вы поляки. Али еще кто. К нам народу со всего свету понаехало.

Остальные мужики настороженно внимали их разговору, не спеша вылезать из — за перевернутых телег.

Давыдов торжественно сотворил крестное знамение.

— Вот вам крест, братцы, православные мы и истинно русские!

Мужики зачесали в бородах и затылках. А староста хитровато прищурился, всё еще с сомнением в глазах.

И тогда поручик Ржевский от души выругался. Это было крепкое, оборотистое ругательство с перечислением всех любезных русскому сердцу мужских и женских начал и упоминанием близких родственников.

— Мать вашу бородой в корыто! — напоследок рявкнул Ржевский. — Ну!! Чего притихли?

Толпящиеся за старостой мужики, со старинными кремневками в руках, топорами и вилами, одобрительно загудели.

— Благодарствуйте, ваше сиятельство, — до земли поклонился Ржевскому староста. — Милости просим в деревню, чем богаты…

Тут же в завале, перегораживавшем улицу, был разобран проезд.

Казак подал пикой условный знак своим, ожидавшим на опушке. И отряд на рысях примчался в деревню.

Вокруг замелькали цветные сарафаны и платья баб и девок, высыпали ребятишки.

Староста пригласил Давыдова с офицерами в свою избу.

После походной каши и самодельного самогона угощения, выставленные на стол, — разносолы, варенья с пенистым медком и хмельной брагой — казались отборными деликатесами.

— В московских трактирах так не кормят, — всё нахваливал Ржевский, поглядывая на старшую дочку старосты, прислуживавшую гостям.

«А в московских салонах так быстро не дают», — подумал он чуть позже, тешась с ней на сеновале.

Так, за здравие, начался его первый день в партизанах.

Глава 36. Брожение в умах

До Санкт — Петербурга вести из Кутузовской армии доходили на четвертые сутки. И хотя в столице давно успели отвыкнуть от хороших новостей, их всегда ждали с тревожным нетерпением и надеждой.

Дождливым утром Акакий Филиппыч бочком проскользнул в императорский кабинет.

Царь Александр стоял к нему спиной, глядя в окно.

— Победа? — не оборачиваясь, спросил он.

— Ни то ни сё, — боязливо обронил тайный советник.

— Не юлите, Акакий Филиппыч! Чем закончилось сражение?

— Н-ничья, государь.

— Что?! — царь повернул к нему свое бледное не выспавшееся лицо. — Ничья бывает только в шахматах!

Акакий Филиппыч, конфузливо переминаясь с ноги на ногу, промямлил:

— Кутузов отступает к Москве.

— А Наполеон?

— Идет следом.

Александр закрыл лицо руками.

— Ужас, ужас…

— Как бы этот Антихрист крепостным вольную не дал, — вздохнул советник.

— Бог не допустит!

— Как знать, государь.

— А что говорят в народе?

— В каком?

— Что значит: в каком?! — Царь отнял руки от лица, глаза его были полны слез. — В моем народе! Пока он еще мой, а не Бонапартов.

— Ваше величество интересует дворянство или мужичье?

— И те и другие.

— Все клянут корсиканского людоеда. Однако, мои люди подмечают и некое брожение в умах. Прибаутки там всякие, анекдоты…

— Что — что? Поподробнее, Акакий Филиппыч.

— Осмелюсь предложить вашему величеству некоторые частушки народного сочинения.

— Частушки? Это несерьезно!

— Конечно, государь. Однако, они отражают заветные мысли народа и выдают настроения в обществе.

— В самом деле?

— Вот, позвольте, пример:

Девки шли по полю боя.

Но от пуль их Ржевский спас:

Положил в окоп с собою,

Отпустил лишь через час.

— Я не ослышался? — удивился Александр. — Вы упомянули поручика Ржевского?

— Да.

— А не тот ли это пострел…

— Именно тот, ваше величество.

— … который вас тем летом…

— Ваше величество! — покраснел Акакий Филиппыч.

— … в царицыной спальне…

— Умоляю, ваше величество!

— Ну, хорошо, забудем. Но, по — моему, на сей раз он поступил благородно.

— Но, государь, — понизил голос советник, — на войне положено воевать. И девкам в окопах не место.

— Так Ржевский их спас.

— Да, но что он с ними делал целый час?

— А вы как думаете?

— Уж во всяком случае, не ворон ловил.

— Хм, пожалуй… — Александр пристально взглянул на него. — А все — таки вы не можете ему простить, что он вас тогда отдубасил!

Чиновник насупился.

— Не могу.

— Что у вас еще есть на поручика?

— О-о, намерено! Пожалуйста, государь:

Собрались, ик, мужики

И завыли от тоски:

«Ржевский баб у всех увел -

Настоящий, ик, кобёл!»

— Еще какой! — кивнул Александр, устраиваясь в креслах. — Попейте водички, Акакий Филиппыч, вы икаете.

— Это я непристойное слово маскирую. Чтоб не оскорблять слух вашего величества.

— Похвально.

— Поручик сеет смуту среди мужиков, — вкрадчиво заметил Акакий Филиппыч. — А ведь их призывают в ополчение, доверяют оружие. Они по злобе могут вилы поворотить и против высшего общества! Как вашему величеству понравится следующий пассаж:

Муж домой пришел, глядит:

А жена без платья,

В кухне полк гусар храпит,

Ржевский — под кроватью.

— Да это настоящий бардак! — сказал царь.

— И падение воинской дисциплины! — подхватил Акакий Филиппыч. — А вот еще:

На балу корнет, мальчишка,

Распоясался уж слишком.

Ржевский бить его не стал,

А в сапог ему… ля — ля…

— Чего — «ля — ля»? — не понял Александр.

— Истинное слово не в силах произнести, а смысл таков, что «наговнил»…

— Что — что? Как вы сказали?

— Ой! простите, государь! — Советник отчаянно хлопнул себя по губам и, чтобы загладить невольную промашку, в горячке воскликнул: — Что же это будет, ваше величество, если офицеры будут гадить в сапоги младшим по званию?! А если те в отместку откажутся им подчиняться? Бунт! Катастрофа! Апока… апока…

— А пока — что?

— Апока… пока… кака ли… сиси ли… псис…

— Апокалипсис?

— Хуже! Этот поручик Ржевский, бля, ой! опять… простите, государь…

— Ничего, ничего, про Ржевского можно.

— Только прикажите, ваше величество, и мы его в кандалы, на каторгу…

— Как сильно, однако, вы его ненавидите… — покачал головой Александр.

— А за что его любить? Меня уже им жена попрекает. Вчера вдруг говорит: «Поручика Ржевского б на твое место!» Совсем очумела, бля, ох! да что это сегодня со мной… будто болезнь какая…

— Ничего, ничего, — ободрил Александр, — к месту.

Акакий Филиппыч раскраснелся, сжимая кулаки.

— Да до моего поста еще дослужиться! От коллежского регистратора на пузе проползти! Через все ступеньки. Я по табели о рангах поручика на десять классов выше! Я по воинским понятиям вообще генерал, бля!.. ой! ничего, к месту… А жена что? Поручика?! И куда? В действительные тайные советники?! Да я б… я б… я б его, бля, — ой! бля к месту, — за ушко да на солнышко, во-о как! — Он потянул себя за ухо кверху, перекосив и без того перекошенное лицо.

Заслонив ладонью рот, Александр часто заморгал глазами.

— Не переживайте, государь, — с чувством сказал Акакий Филиппыч. — Только прикажите, и мы этого гусаришку — в солдаты, на Кавказ…

— Что он еще такого натворил? — приглушенно спросил царь.

— А вот, извольте-с:

Наш корнет, когда стреляет,

В лоб французам попадает.

А поручик метит в яйца:

Не могли, что б, размножаться!

Александр в ответ промычал нечто невразумительное.

— Да что там французы, — возмущался советник. — А нашим — то каково?

Плачет юнкер Оболенский:

«Дураки родители!

Ей ребенка сделал Ржевский,

А мне зубы выбили!»

— Юнкеру… пошлите… сто рублей! — еле вымолвил царь; плечи его тряслись.

— Слушаюсь, ваше величество.

«Допекло государя — батюшку! — ликовал Акакий Филиппыч. — Ох, потекут сейчас реки соленые. Ох, несдобровать теперь поручику!»

И, притопывая, пропел:

Как на бале — маскараде

Ржевский даме вставил сзади.

Маску снять корнет не смел,

Стыдно было, но терпел.

— Корнету жалую пятьсот целковых! — простонал царь, содрогаясь всем телом. — За отвагу на бале — маскараде… Продолжайте, мой дорогой, продолжайте.

Советник, поэтически выбросив вперед руку, продекламировал:

Шла из города Рязани

Мои ноженьки устали

Ехал Ржевский — пожалел:

На коне, прям, отымел!

Царь, схватившись за живот, заелозил каблуками по полу. Лицо его искажала нечеловеческая гримаса; по щекам катились слезы.

— А что вы делали в Рязани, бедный мой Акакий Филиппыч?

— Помилуйте, ваше величество, — позеленел советник, наконец поняв, что царь смеется, — это не я, то есть я в Рязани был, но в карете, и это не меня, то есть не про меня. Это девичья частушка!

Александр замахал на него руками, едва переводя дух.

— А мне послышалось… вы же знаете, я туговат на одно ухо.

— К чему зовет народ эта непристойность, государь?! — взвизгнул тайный советник.

— Да, да… к чему?

— К разврату! И опасному панибратству между дворянством и крепостными. В результате в государстве заводятся незаконнорожденные разночинцы со знанием французского языка, то есть с мыслями черни и языком знати, а дальше… что будет дальше?

Александр промокнул глаза платком.

— Что — что?

— Революция! Ваше величество помнит о страшном конце Людовика XVI?

— Кажется, у него был сифилис?

— Нет, но его кастрировали. То есть обезглавили.

— Несчастный Людовик! — Царь бережно провел платком по шее. — Как вы думаете, Акакий Филиппыч, не от того ли у нас принято изъясняться по — французски, что самые пикантные книги написаны на этом языке? В моей библиотеке вся порнография на языке Вольтера и Парни!

— Возможно, ваше величество. Но никаким «Проделкам маркизы» не сравниться с одами Баркова. У него — строфы без мата не найдешь! Я только вчера перечитывал, бля. Ой!

— Это, кстати, заметно.

— Не ради похоти, ваше величество. А исключительно в государственных интересах!

— Разумеется, Акакий Филиппыч. — Царь поднялся. — Полагаю, будущее все — таки — за русским языком. Авось, и революции не будет. А что до Ржевского… — Александр скомкал платок. — Пусть резвится… пока бомба в штаны не залетела.

Глава 37. Крик души

Мысль убить Наполеона родилась у Ржевского внезапно.

Стояло ясное теплое утро.

Поручик завтракал в лесу вместе со своими друзьями, поглядывая в небо. В причудливых изгибах редких облаков ему виделись то женская головка, то ножка, то грудь. Обласканные солнечными лучами облака кружили по небосводу, словно наложницы в гареме.

— Что задумался, Ржевский? — перехватил его взгляд Бекетов. — Ворон считаешь?

— Облаками любуюсь. Уж больно на баб похожи!

— Ишь ты! А ведь и вправду.

Проглотив очередную порцию овсяной каши, Ржевский в сердцах бросил ложку.

— Я убью его, черт меня раздери! — заскрежетал он зубами. — Сколько можно терпеть!

— За эту кашу и убить мало, — поддержал Лебедев — Кобылин, — вся в шелухе и пересолена. Я повару давно хотел сказать…

— Да я не о поваре!

Бросив котелок с недоеденной кашей, поручик побежал искать Давыдова.

Денис Давыдов нашелся на опушке леса меж трех сосен. Он проверял подпругу своего коня, привязанного к одному из деревьев.

— Я убью его, Денис! — выпалил Ржевский. — Своими руками к праотцам отправлю, только дай срок.

— Кого это ты спозаранку убивать собрался, братец?

— Наполеона!

— Бонапарта, что ли? — с усмешкой прищурился Давыдов.

— Его, капуцина проклятого. Убью и глазом не моргну!

— Мда-а…

Давыдов потрогал рукой лоб поручика.

— Мда-а… — повторил он. — Узнаю себя после Аустерлица.

— Что такое?

— Белая горячка у тебя, братец! Вот что.

— Брось, Денис. Я вчера не пил вовсе.

— Жареный петух, что ли, клюнул?

— Да, французский петух! По милости Наполеона живем в лесу как монахи. Ни на бал не съездить, ни в театр.

— На войне как на войне.

— Вот именно. Его голова давно по моей сабле плачет. Отпусти меня в Москву, не пожалеешь!

Глаза Давыдова ярко вспыхнули.

— Ах, вот ты о чем… Отменная идея, братец! И вправду, обезглавим французские полчища, они тогда как тараканы из России повалят.

— И я о том же, Денис.

— Поживешь под шумок в первопрестольной, а там, глядишь, и самого Бонапарта возьмешь за горло. Ты, вроде, по — французски сносно изъясняешься.

— Еще бы! Небось, не зря по балам шлялся — комар носа не подточит.

Давыдов в восхищении смотрел на своего друга.

— А ты слыхал, что атаман Платов обещает выдать свою дочь за того, кто убьет Наполеона?

— Вот так новость! — воскликнул Ржевский. — А ты ее видел? Как она того-с?

— Да какова бы не была. Мало тебе, что отец генерал?

— А что отец? Мне, чай, не с ним спать. Вдруг невеста страшна как кикимора?

— Ты сперва покончи с Наполеоном, братец, а после разберешься, — засмеялся Давыдов.

— Жениться вроде недосуг, — почесал в затылке поручик. — А с другой стороны, ежели убивать — так Наполеона, а жениться — так на генеральской дочке!

— Золотые слова, Ржевский!

И они стали оживленно обсуждать детали будущего предприятия.

Глава 38. Лебедь и Леда

Субботним утром, 31‑го августа, по прибытии в Москву поручик Ржевский заехал к Ростовым.

Миновав ворота, он сразу попал в водоворот шумной суматохи. Прислуга сновала туда — сюда, вынося из дома сундуки, ящики, узлы и складывая все это на расставленные по всему двору телеги.

Мужики, деловито переругиваясь, старались втиснуть на каждую подводу как можно больше утвари.

— Да-а, не хотел бы я быть лошадью, — сказал Ржевский, потрепав своего коня за гриву. — Что, брат, молчишь? Гусара возить, небось, куда почетней, чем барский гардероб.

Конь, словно соглашаясь с ним, пару раз мотнул головой и пристукнул копытом.

У подъезда стоял дворецкий с бакенбардами. Напыщенный и важный, он с легким матерком подсказывал мужикам что куда нести и класть.

Ржевский направил коня к крыльцу.

Заметив гусара, дворецкий нахмурился. Он уже устал гонять со двора офицеров, выпрашивающих телеги для раненых.

— Не дам, ваше благородие, и не просите.

— Тоже мне прелестница младая, — сказал Ржевский, спешившись. — Не успел спросить, так враз — отказ.

— Все подводы забиты. Фарфоровый сервиз некуда класть.

— Засунь его себе в задницу! Натали, графиня, дома?

— Дома… — Дворецкий смотрел на поручика с откровенным подозрением. Еще свежи были воспоминания, как Анатоль Курагин едва не похитил всеобщую любимицу из родительского очага. — А вы кто такой будете, сударь?

— Доложи, поручик Ржевский прибыл по важному делу.

— У нас тут все дела важные.

— Но — но, папаша, — поручик с грозным видом ухватил его за бакенбарду. — Как впендюрю щас по морде, улетишь, куда Макар телят не гонял.

Дворецкий тут же исчез в доме.

Спустя мгновение перед Ржевским предстала Наташа Ростова — взлохмаченная, радостно оживленная.

— Здравствуйте, поручик! — защебетала девушка. — Я так рада! Откуда вы? Давно ль в Москве? Надолго?

Неожиданно умолкнув, она стала внимательно его осматривать.

— Вошек ищете, графиня? — сказал Ржевский. — Напрасный труд, они теперь на баках вашего дворецкого.

— Мне вдруг пришло в голову… вы не ранены?

— Увы.

— Сожалеете? — Она бесхитростно уставилась на него. — Но почему?

— Вы бы меня тогда перевязали.

Она неловко улыбнулась. Мир лукавых намеков, щекочущих взглядов, фривольных комплиментов — всего того, что составляло особую притягательность светской жизни на балах, в театрах и гостиных, — весь этот пестрый мир с начала войны рассыпался как карточный домик и, казалось, безвозвратно канул в Лету.

Наташа ласково взглянула на Ржевского с тем чувством, с каким вспоминают приятный, но почти забытый сон.

— Ах, поручик, вы все такой же неисправимый повеса.

— О, Натали, — он поцеловал ей пальчики, — а вы все так же обворожительны. Вы фея грез, богиня всей Московии, вы…

Не дав ему закончить комплимент, она схватила его за руку и потащила за собой. И говорила, говорила без умолку, словно стараясь отвлечь его от фривольных мыслей.

— Куда мы галопируем? — недоумевал поручик.

— В наш сад. В доме слишком шумно. Мы завтра уезжаем.

Они присели на скамью возле пруда.

Наташа внезапно замолчала, глядя на воду.

Ржевский поправил саблю и откашлялся. Он уже был готов обнять девушку за плечи, как Наташа, бросив на него быстрый взгляд, громко, совсем по — детски, прыснула.

Ржевский придирчиво осмотрел свои гусарские рейтузы: уж не порвались ли они на самом интересном месте? Другой причины смеяться над собой он предположить не мог.

— Что вас так развеселило, сударыня? — пробурчал он. — На мне дырок нет. И все крючки застегнуты.

— Я никогда не видела вас таким серьезным, поручик. Мне вдруг подумалось — только вы не обижайтесь! — что вы приехали ко мне свататься.

Ржевский скупо улыбнулся.

— Отнюдь, графиня. Скрывать не буду, почел бы за великую честь, вас иметь… так сказать, в своих супругах. Но моя невеста нынче война, а теща — Бонапарт.

На лицо девушки легла тень.

— Да, да, война… Что же вы думаете, погибла теперь наша Москва?

— Ничего, Натали, мы еще дадим французам жару!

— Ах, не называйте меня так. Мне режет слух. Зовите Наташей.

— Как вам будет угодно, Наташенька. Но я бы желал называть вас богиней грез, мечтой феерий…

— Ах, молчите! — перебила она. — К чему все это… я самая обыкновенная…

На пруду, всего в несколько шагах от них, величаво проплывали два белых лебедя.

Наташа вздохнула.

— Смотрите, поручик, эти бедняжки не понимают, что сейчас творится на свете. Им кажется, что всё как прежде. И нет войны, Наполеона…

— Жизнь свою положу на то, чтоб всего этого и впрямь не было! — горячо выпалил Ржевский.

Из кустов неподалеку вышел еще один лебедь, доплелся в развалочку до берега и, взмахнув крыльями, приводнился возле своих сородичей. По воде пошли широкие круги.

— Ах, поручик, — мечтательно зажмурилась Наташа, — хотели бы вы быть лебедем?

— Что-с? Голой жопой в холодную воду?! Нет уж, увольте-с!

Наташа покраснела.

— Какой вы смешной, право! Неужели вы не понимаете, что, если бы вы были не поручиком, а лебедем, то испытывали бы сейчас совсем иные ощущения.

— Не сомневаюсь, — Ржевский подкрутил ус. — Особенно, если б вы вдруг обернулись Ледой.

Наташа покраснела еще больше.

— Леда была очень дурно воспитанной женщиной, если позволяла лебедю вытворять с собой всякие гнусности.

Ржевский заиграл бровями.

— Какие ж это гнусности, голубушка? Уверяю вас, они оба получили большое удовольствие.

Краска стыда заливала Наташу уже с головы до пят.

— К тому же, это был не просто лебедь, а сам Зевс, — продолжал поручик, прижимаясь к ней бедром.

— Я помню, — кивнула Наташа, отодвигаясь на край скамьи. — Она ему еще потом яйцо снесла.

— Да ну?! — выдохнул поручик. — Чем, топором?

— Ой, поручик, вы во всем горазды видеть одни каламбуры! Леда снесла… то есть родила Зевсу яйцо с ребеночком.

— А-а…

— А вы что подумали?

— Я думал, отрубила. Бр — р — р!

Наташа встала.

— Пойдемте домой, — сказала она. — Я вижу, вы на природе быстро дичаете.

— Не смею спорить. — Ржевский нехотя поднялся. — Наташа, помимо того, что я давно мечтал вас вновь увидеть, у меня к вам весьма важное дело.

— Буду рада помочь. Если только…

— Что?

— Если это не очередная ваша шалость.

— Никак нет-с. Я прошу вас написать мне письмо…

— Вы хотите со мной переписываться?

— Почел бы за честь, графиня. Хотя, сказать по правде, я не большой охотник до чистописания. Вот ежели б вам чернильницу заправить…

— Спасибо, обычно я это делаю сама или прошу служанку, — бесхитростно поведала Наташа. — А почему вы так загадочно хмыкнули?

— Просто защекотало в горле, — Ржевский прокашлялся. — Письмо предназначено не для меня.

— А для кого же?

— Вы умеете хранить государственные секреты?

Глаза Наташи засияли.

— Я буду как могила!

— Это письмо Наполеону. Вы напишете его по — французски как будто бы от Жозефины.

— Его бывшей жены?

— Да.

— Но зачем?

— Этого я вам не могу сказать. Намекну лишь, что это письмо может сослужить добрую службу и мне, и всему Отечеству. Только нужно, чтобы оно было написано женской рукой. Ваша прелестная ручка, Наташенька, весьма подходит для этой цели.

— Спасибо, — пробормотала девушка, позволяя ему еще раз приложиться усами к своим пальчикам.

Глава 39. Письмо Наполеону

Когда Ржевский и Наташа вернулись в дом, Ржевский предложил ей уединиться в одной из комнат.

— И не мешало бы запереть дверь на ключ, — сказал он, делая таинственное лицо.

— Но-о, поручик, что о нас подумают? А Марья Карловна?..

— Это еще что за фрукт?

— Ах, вы не представляете! Это просто какой — то жандарм при моей матушке! Она сразу ей нажалуется. Вот увидите.

— Не нажалуется.

— Почему вы так уверены?

— А я ее в капусту порублю!

Но девушка все же вынудила поручика представиться своей матери, чтобы получить ее согласие.

Пожилая графиня нашлась в своей спальне. Она распоряжалась двумя служанками, которые старательно запихивали в огромный сундук ее платки, халаты и нижнее белье.

Измученная мать семейства, у которой кружилась голова от свалившихся на нее забот, встретила Ржевского радостным восклицанием и помутившимся рассудком.

— Петенька! Как ты возмужал! — Она бросилась ему на шею. — Мальчик мой, как тебе идет этот офицерский мундир. А усы! Усища — то какие себе отрастил!

— Маменька, что вы, это не Петя, — хмыкнула Наташа. — Петя пониже ростом и в плечах поуже.

— А ты, Соня, молчи, пока не спросили.

— Меня зовут Наташа…

— Как не стыдно, дочь моя! — отмахнулась графиня, целуя поручика попеременно в обе щеки. — Лишь бы перечить матери… Петенька, ты у меня стал настоящим мужчиной.

— Право же, сударыня, я никогда не переставал им быть, — скромно заметил поручик.

— Драгоценный мой…

— Кто такой — Петя? — через плечо поинтересовался Ржевский у Наташи. — Кто этот счастливец, черт возьми?

— Мой младший брат. Она только о нем и думает.

Наташе пришлось ущипнуть мать за руку, чтобы хоть как — нибудь привести ее в чувство. И пелена дурмана наконец спала с ее глаз.

— Пустите, сударь! — возмущенно проговорила графиня, резко отстранившись от поручика. — Что вы себе позволяете в отсутствие моего супруга?

— Ежели б не война да срочные дела, мадам, в отсутствие вашего супруга я мог бы позволить себе куда больше, — заявил ей на ухо поручик. — К тому же, я вас не ангажировал. Вы сами напросились, то бишь обознались.

Она в полном смятении приложила ладонь ко лбу.

— Что — то я сегодня не в себе.

— Понимаю, ваше сиятельство, такие хлопоты — сервизы, мебель, лошади… — Он приосанился. — Имею честь, поручик Ржевский!

Графиня всплеснула руками.

— Ах, да, да, конечно же это вы! Не понимаю, что на меня нашло.

— Стоит ли жалеть? — снисходительно усмехнулся Ржевский.

— Пожалуй, нет, — зарделась графиня, утерев платочком губы. — Я жалею лишь о том, что сейчас война…

— У меня к вам небольшая просьба, ваше сиятельство.

Графиня, замявшись, показала глазами на Наташу:

— Мы можем… при дочери?

— Да хоть при муже! Я ж не на бал сюда приехал.

Ржевский в двух словах обрисовал ей суть своей просьбы. Его желание запереться наедине с Наташей ее нисколько не удивило. Напротив, ее сбил с толку серьезный повод, на который намекал поручик: «Сие очень важно… вы будете гордиться своей дочерью… интересы Отечества требуют…»

Графиню в данный момент волновали только интересы семьи.

«Дочку — с воза, будет еще место для английского трюмо, — деловито прикинула она. — А за спиной такого молодца Наташа не пропадет. Пусть везет ее хоть на край света!»

— Вы ведь не собираетесь нас обесчестить? — кокетливо осведомилась она.

— Что вы, графиня. На вас двоих у меня и времени лишнего нет.

— Мм, да?.. — Графиня, с рассеянным видом взяв из кучи белья свои давно выцветшие голубые панталоны, стала разглядывать их на просвет. — Зачинить или выкинуть… Поручик, как вы думаете?

— Зачинить и выкинуть, ваше сиятельство.

— Странная мысль, а впрочем… — Графиня бросила панталоны одной из служанок. — На, Фекла, носи на здоровье.

— Благодарствуйте, барыня, — поклонилась девица. — Позвольте прям сейчас примерить?

— За дверью примеришь, бесстыдница.

Вынув из кучи еще одни панталоны, графиня стала выворачивать их наизнанку.

— Маман, что вы делаете! — дернула ее за локоть Наташа.

— А что? — Графиня взмахнула панталонами, будто собираясь ударить ее по лицу. — Как ты себя ведешь, негодная! Кто здесь твоя мать?!

— Вы, конечно вы, маменька. Но опомнитесь, с кем вы разговариваете?

— Как с кем? С поручиком Ржевским.

— Он же мужчина!

— Это я и без тебя знаю.

— Но вы ведь женщина. Это неприлично, маменька!!

Графиня, оттеснив дочь локтем от Ржевского, приложила панталоны к своей груди.

— Как вы полагаете, поручик, мне к лицу этот березовый цвет?

— Ну-у, ежели вы собираетесь носить это заместо шали… — протянул Ржевский. — Почему бы и нет?

— Маменька, заклинаю вас! — взвизгнула Наташа, топнув ножкой. — Вот папенька вернется, всё ему расскажу.

— Ох, Боже мой, — словно очнулась графиня и, быстро спрятав панталоны за спину, сделала пристойное лицо. — Простите, сударь. От этой мигрени я словно пьяная…

— Пустяки, ваше сиятельство, — улыбнулся Ржевский. — Мигрень, видать, иным дамам только на пользу… Так вы позволите мне уединиться с вашей дочерью?

— Да пожалуйста, пожалуйста. Если уж вам так хочется, я не собираюсь чинить препятствий. За последние месяцы моя дочь набралась благоразумия. По ночам ей уже не мерещатся под окнами адъютанты с аксельбантом. Надеюсь, и вы, поручик, в тяжелую годину наконец взялись за ум. А то судачат о вас бог весть что. Но материнское сердце мне подсказывает, что на этот раз у вас самые серьезные намерения.

— Можете не сомневаться, ваше сиятельство, — отвечал Ржевский, оправив на боку саблю. — Я серьезен как никогда.

— Благославляю вас, дети мои, — сказала графиня со вздохом и, отвернувшись от них, опять занялась своим бельем.

Поручик с Наташей заперлись в кабинете графа Ростова.

Девушка с озабоченным видом села за стол. Ржевский пристроился сбоку.

— Сперва напишем черновик, — сказал он. — А потом перенесем все на бумагу, с которой разъезжают наполеоновские курьеры.

Девушка обмакнула перо в чернильницу.

— Говорите что писать.

— Давайте сочинять вместе. Представьте, что вы — Жозефина.

— А вы — Наполеон?

— Увольте-с! — поморщился Ржевский. — Такое и представить тошно. Уж лучше быть лебедем с мокрой жо…

— Поручик!!

— Пардон, молчу.

— Ну, так как же начать? «Здравствуйте, ваше величество»?

— Слишком чопорно. Жозефина все — таки креолка, а не англичанка. К тому же это должно быть любовное письмо. Как бы вы назвали в письме своего любовника?

— Ну-у… — Наташа прикинула в уме. — Козлик!

— О рогах намекать, пожалуй, не след.

— Тогда котеночек.

— Вот так и пишите, дорогой мой котеночек.

— Что писать? — смешалась девушка, почувствовав на своей щеке усы склонившегося над ней поручика.

— Пишите, дорогой мой котеночек, следующее: «Здравствуйте, дорогой мой котеночек».

— Хорошо, только пересядьте на диван, а то вы загораживаете мне весь свет.

— Но мне нужно видеть…

— Прошу вас, поручик, — строго сказала Наташа. — Вы же обещали моей маменьке.

Ржевский скрепя сердце подчинился. Прилег прямо в сапогах на диван, вытянув ноги.

— Про котеночка написала. — Наташа обмакнула перо в чернильницу. — Что дальше?

— Теперь немного о себе. Как вам без него грустно.

Наташа, низко склонясь над листом, усердно выводила буквы.

— «Я без вас скучаю…»

— Пожухла роза, лилия завяла, — проговорил Ржевский.

— О чем вы, поручик? Какая роза?

— Так, к слову пришлось. Про цветы можете не писать… Теперь отметьте: «Мне очень хочется…»

— Чего? — нетерпеливо спросила Наташа.

— Чего — «чего»?

— Чего ей хочется?

«Святая простота!» — подумал Ржевский.

— А что, по — вашему, может хотеться одинокой женщине в разлуке со своим возлюбленным?

Наташа наморщила лоб.

— Ну, не знаю… наверное, вновь его увидеть.

— И обнять, — добавил Ржевский.

— И расцеловать, — с улыбкой подхватила она.

— И…

— Довольно, поручик! — перебила Наташа. — Об остальном Наполеон пусть догадывается сам.

Перо старательно поскрипывало в ее руке. Она прибавила еще несколько строк от себя.

Ржевский сменил положение сапог на диване.

— Ну-с, что у нас выходит?

Она с выражением зачитала:

— «Здравствуйте, дорогой мой котеночек! Я без вас скучаю. Скоро осень. Пожухли листья, цветы завяли. Мне очень хочется вновь вас увидеть, обнять и расцеловать. Вы мой властелин, а я ваша раба. Никого и никогда я так не любила, как вас». Вот! — Наташа смущенно посмотрела на Ржевского. — Хорошо?

— Три тысячи чертей! — проворчал Ржевский. — Наверно, надо быть Наполеоном, чтоб получать от вас такие письма.

— Это письмо от Жозефины, и я тут не при чем… Что еще написать?

— Нужно, чтобы было какое — то важное интимное известие. О чем она могла поведать только Бонапарту.

— Она сломала себе зуб! — хихикнула Наташа.

— По слухам, у Жозефины давно уж своих зубов не осталось, так что и ломать нечего.

Ржевский вскочил с дивана и в возбуждении заходил по комнате.

— Что бы такое придумать?.. У нее, якобы, что — то стряслось. Сдохла любимая моська? Чепуха! Другую заведет… Самой нездоровится? С лошади упала? Или под лошадь? А может, под коня? Точно! Под коня. А конь ее ка — а — ак…

— Поручик!!

— Нашел, Наташенька. Нашел! — в восторге завопил Ржевский. — Она ждет ребенка!

— От коня?!

— К черту коня! От Наполеона.

— Что вы, поручик, какой ребенок? Жозефине уже почти полвека стукнуло.

— Тем более сюрприз! Наполеон с ней развелся, потому что она не могла родить ему наследника. А теперь на старости лет вдруг получилось.

— Это похоже на сказку.

— Отнюдь, такие случаи бывали. У иных это запросто. В дядюшкином имении, помню, одна шестидесятилетняя бабка родила, как обделалась.

— Поручик!

— Пардон, Наташенька, за прозу жизни. Она в уборную как — то раз пошла, тужилась, тужилась, а потом слышит — что такое? — буль — буль! уа! уа! Она глядь вниз, а там младенец плавает, ручонками машет. Эй, графиня, куда вы?

Его собеседница медленно валилась со стула.

Ржевский едва успел ее подхватить. Он перенес девушку на диван и, бережно уложив на подушки, присел рядом.

— Что со мной, поручик? — пролепетала она, приоткрыв веки.

— Обморок, Наташенька. Пустяки, поправитесь.

— Мы… о чем — то говорили?

— Да! Я и говорю, ребенок весь в дерьме. А бабка — не будь дура — хвать за собственную пуповину и давай на локоть себе наматывать, будто веревку. Тем и спасла.

Наташа быстро закрыла ему рот рукой, а другой рукой — себе. Впечатлительная натура молодой графини была потрясена до самых глубин желудка. Девушка боялась, что ее вытошнит прямо на гусарские рейтузы.

Ржевский же, пользуясь предоставленным случаем, страстно целовал ее ладонь.

— Богиня грез…

— Оставьте, поручик.

Она попыталась встать, но он удержал ее за талию.

— Наташа… меня, может, завтра убьют.

— Я буду молиться за вас.

— Благодарю покорнейше. Однако, позвольте мне при жизни…

Он метил ей в алые губки, но в последний момент она выскользнула из его объятий, и он уткнулся носом в обшивку дивана.

— Три тысячи чертей! Каков аллюр!

— Не обижайтесь, на меня, поручик, — проговорила она, стоя над ним, лежащим на диване. — Мое сердце полно патриотических чувств, и для любви в нем не осталось места.

— Да разве мне много места нужно, сударыня? — пробурчал Ржевский.

Ни слова ни отвечая, Наташа вернулась за стол.

Спустя несколько минут черновик письма был готов. Переписав его набело на французскую почтовую бумагу, она протянула письмо поручику.

— Не мешало бы духами надушить, — сказал он. — Все — таки послание от знатной дамы.

Наташа достала из секретера фигурный флакон. Поручик осторожно понюхал горлышко.

— Французские?

— Из Парижа.

— А — а — пч — хи! — Он поспешно вернул ей флакон. — У меня от французского духа сразу в носу революция.

Наташа снисходительно улыбнулась. Смочив письмо в нескольких местах душистой жидкостью, она отдала его поручику.

— Спасибо, графиня, — сказал Ржевский, лаская и нежа ее глазами. — Я никогда не забуду вашей доброты. Позвольте откланяться.

Она оправила за спиной свою короткую косу.

— Берегите себя, поручик.

— Беречься нечего, — усмехнулся Ржевский, — чай, не девица!

Он пошел к двери.

— Поручик! — окликнула его Наташа.

Он порывисто обернулся.

— Хочу вас попросить… — она потупилась, — обещайте, что вы… сделаете это.

Ржевский в два шага оказался возле нее.

— Мне это раз плюнуть!

— Поклянитесь.

— Слово гусара! Вы не пожалеете.

Она отступала вглубь комнаты, с загадочным лицом заманивая его за собой.

— Идите сюда.

— Саблю отцепить?

— Не надо… — Она взяла что — то с тумбочки и сунула ему под нос. — Вот, поцелуйте куклу!

— Зачем, помилуйте?

— Но вы же поклялись.

— Черт побери, графиня…

— Вы не хотите?

— Только ради вас. — Ржевский чмокнул куклу в шершавые губы. — А теперь позвольте…

— Нет, нет… — засмеявшись, она отскочила в сторону. — Я же вам не кукла.

— Наташенька! — Он схватил ее за руки, притянув к себе.

— Пустите! Или я позову Марью Карловну. Поручик, миленький, идите, вам пора.

Ржевский пристукнул каблуками.

— Прощайте, графиня.

— И не сердитесь на меня.

— Я не сержусь.

— Нет, вы сердитесь.

— А вот и нет.

— Тогда улыбнитесь.

Хорошенькой женщине трудно отказать. Он поднатужился, и кончики его усов медленно поползли вверх.

Со странной улыбкой на устах поручик Ржевский покинул дом Ростовых.

Глава 40. Московский Герострат

В особняке московского генерал — губернатора было душно и жарко. Языки пламени жадно лакали воздух.

Граф Ростопчин завороженно смотрел на огонь в камине. С младых ногтей домашние прятали от него спички и огниво: непоседливый отрок любил разводить костры где попало, особенно почему — то не жалуя родительскую спальню. Бывало, только отец с матерью прилягут на постель, а под ними уже матрас дымится.

Взрослея, молодой граф по государственной службе продвигался тоже с огоньком и к пятидесяти годам дослужился до губернаторского чина.

Утром 1 сентября Федор Васильевич собрал в своем кабинете несколько горожан, которых давно знал как заядлых поджигателей.

— Эй, Спиридон! — крикнул Ростопчин своему дворецкому. — Подай — ка гостям…

— Спички? — услужливо изогнулся тот.

— Балда! Водки налей. Горячее дело будем обмозговывать.

Мужики оживились. Дружно выпили, рожи раскраснелись.

— А помните, ваше сиятельство, — сказал приземистый мужичок по имени Никодим, занюхивая рукавом, — как мы с вашим сиятельством, будучи ребятишками, в грозу соседскую псарню подпалили? Небось, они и сейчас всё на молнию пеняют.

— Ты что, шельмец, государственные тайны выдаешь! — вспыхнул Ростопчин, покосившись на остальных. — А-ну прикуси язык! Сам, поди, до сей поры соседские курятники поджигаешь?

— Да что курятники, ваше сиятельство. Пшык — и нету! Какое ж тут удовольствие?

— Погоди — ка, да не ты ли в том году часовню на Красных прудах спалил?

— А то кто ж!

— Да тебя за это… — побагровел губернатор, — самого на костре бы сжечь!

— Спички подать, ваше сиятельство? — показалась в дверях голова дворецкого.

— Балда! Еще водки тащи. А тебя, Никодимушка, сукин ты сын, я…

— И — и — и счастлив буду гореть синим пламенем, ваше сиятельство. С песней вознесусь, как протопоп Аввакум.

— Молчи, богохульник!

Никодим рухнул на колени.

— Ваше сиятельство, дозвольте искупить! Все, что прикажете, подпалю. Бороды своей не пожалею.

— Ладно, шут с тобой. А за часовню перед Богом ответишь.

Ростопчин обернулся к дворецкому:

— Спиридон, спички мне… тьфу, черт, не спички, а карту Москвы. Быстрей, балда!

Разложив на столе карту, он долго учил мужиков, чьи дома и где поджигать. Мужики внимали ему с горящими глазами.

— Да! И еще дом купца Мясомухова не забудьте: этот подлец на московское ополчение ни копейки не пожертвовал, — закончил губернатор и, довольный собой, развалился в кресле.

— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, — отвечали мужики, — всем припомним. Так займется, что в аду позавидуют.

— Молодцы! Отечество на вас уповает.

Ростопчин позвал дворецкого:

— Спиридон, прикажи подать…

— Водки, ваше сиятельство?

— Балда! Карету давай. Хочу к Кутузову съездить.

Был полдень, когда Ростопчин приехал на Поклонную гору, где располагался штаб Кутузова.

— Михаил Илларионович, я готов спалить Москву хоть сегодня, — заявил губернатор, представ перед светлым оком главнокомандующего.

— Позвольте, голубчик, а что же я тогда буду защищать? — ахнул Кутузов. — Дымящиеся головешки?

— И дым Отечества нам сладок и приятен!

— А для кто — то сапоги всмятку вкусней колбасы — и что с того? Будь я поэт, быть может, с вами и согласился бы. Но я полководец. И для меня дым моего Отечества горче самой горькой редьки.

— Стало быть, вы намерены дать сражение у стен Москвы?

Старый полководец устало вздохнул.

— Дам, голубчик. Отчего ж не дать.

— А коли проиграете, как Бородино?

— Под Бородиным мы одержали победу! — рассердился Кутузов.

— Но наша армия отступает.

— Мы не отступаем, а водим Буонапарте за нос. Таков у нас маневр. Вы в военных вопросах ни бельмеса не смыслите, граф. А я вам прямо скажу: придет нужда — и по городу будем маневрировать. И посему ваш пожар нам только помеха.

Ростопчин погрустнел.

— Ну что ж, придется потерпеть. Но коли этот Антихрист в Москву сунется, мы ему непременно красного петуха подпустим.

Кутузов с печалью смотрел на раскинувшийся перед ним златоглавый древний город. Он знал, что никакого сражения ни завтра, ни послезавтра Наполеону не даст. Обескровленная русская армия, потерявшая под Бородино десятки тысяч солдат и офицеров, готова без тени страха умереть под стенами Москвы, но тогда погибнет и вся Россия.

— Вы уж, Михаил Илларионович, намекните, когда можно будет поджигать, — твердил губернатор. — Хоть подмигните, что ли.

«Наполеон сейчас подобен быстрому потоку, который нам не остановить. — думал Кутузов. — Москва же всосет его в себя как губка».

Нужно было выиграть время, дать войскам отдохнуть и набраться сил. Кутузов прекрасно понимал, что если Москва сгорит, Наполеон сразу бросится догонять русскую армию или двинется на Петербург. И то и другое сулило катастрофу.

У Кутузова задергалось левое веко.

— Что, уже можно? — обрадовался Ростопчин. — Дозвольте поджигать?

— Не спеши, граф, — проворчал полководец. — Просто глаз зачесался. Ступай себе с богом.

— Эх, признаться откровенно, Михаил Илларионович, ежели б моя воля, спалил бы все к чертовой матери! — в сердцах сказал Ростопчин и откланялся.

На военный совет в Филях, где решалась судьба города, Кутузов Ростопчина не позвал, известив его только к вечеру письмом, что нового сражения не будет и армия отступает через Москву.

— Ах Кутузов, старый лис, объегорил, околпачил, в самую душу плюнул! — ругался Ростопчин.

Он тут же собрал у себя полицейских чиновников вместе с поджигателями из горожан, отдав им новые распоряжения. Оберполицмейстеру Ивашкину он приказал немедленно вывезти из города все пожарные насосы.

— Пусть Наполеон своими соплями пожар тушит, — сказал Ростопчин, высекая искры из глаз. — Запомните, господа, как только французы вступят в город, тотчас все предать огню!

Под утро губернатора озарила еще одна идея, и он велел выпустить из Временной тюрьмы всех арестантов, а из желтого дома в Сокольниках всех умалишенных, — вручив каждому по спичке, а особо буйным — по три.

Настало утро 2‑го сентября.

Ростопчин, словно капитан тонущего корабля, оставлял древнюю столицу одним из последних.

Все казенные документы и вещи уже были погружены в экипаж. Ростопчин присел на дорожку, как вдруг к нему в кабинет прибежали перепуганные слуги.

— Ваше сиятельство! У дома собралась толпа народу. Орут, ругаются.

— Чего они хотят? — недовольно поморщился губернатор. — Хлеба или зрелищ?

— Вас требуют.

— Я им что — кулебяка какая — нибудь?

— Говорят, вы в своих афишках жизнью клялись, что Наполеон никогда не вступит в Москву, ан иначе вышло. Такие все свирепые — страсть!

Ростопчин задумался.

— Как же мне отсюда укатить?..

— Через задний проход, ваше сиятельство, — сказал дворецкий.

— Ты что! да ты… ты кому это говоришь?! — вскричал губернатор. — Подлюка!! В такой момент потешаться надо мной вздумал?! Вот я тебя сейчас… Где розги? Подайте розги! розги мне! то бишь ему! А-ну снимай портки, кровопийца!

Дворецкий рухнул на колени.

— Не погубите, ваше сиятельство… от чистого сердца… я, ить, про крыльцо.

— Какое крыльцо, убивец?

— Заднее, вестимо.

Черты Ростопчина разгладились.

— Спиридон, дорогуша, выручил. — Он помог рыдающему дворецкому подняться. — Скорее подавай экипаж. Надо только народ как — то отвлечь… Вот что, братцы, — обратился он к слугам. — Ступайте в кладовые. Берите пряники, сушки, баранки, все. что под руку попадется. И кидайте в толпу. С парадной лестницы, из окон. Все что есть кидайте.

— Ваше сиятельство, — всхлипнул дворецкий, — у вас в чулане Верещагин заперт.

— Что? Это такая ватрушка?.. А-а, это тот грамотей, что наполеоновы газетки переводил! И его кидайте. Будет народу и хлеб и зрелище.

Сушки, плюшки и баранки были умяты разъяренной толпой в мгновение ока. Беднягу Верещагина постигла та же участь.

Московский генерал — губернатор успел отъехать черным ходом.

Глава 41. На семи холмах

Наполеон стоял на Поклонной горе в ожидании депутации с ключами от города. Белокаменная Москва во всем своем великолепии, обнаженная и прекрасная, возлежала перед ним. Золотые купола церквей словно огромные груди с торчащими сосками крестов сияли под лучами солнца, слепя глаза.

«Какой необъятный город, — подумал Бонапарт. — Женщин хватит на всех!»

Французская армия ликовала. Отовсюду неслись радостные возгласы и приветствия императору.

Изнывая от нетерпения, Наполеон время от времени склонялся над расстеленной на земле картой Москвы, и штабной генерал в который раз принимался объяснять ему устройство города.

— Где же ключи?! Где бояре? — Император повернулся к Коленкуру: — У русских ведь есть такой обычай — вручать ключи от города?

— Да, мон сир. Но обычно они преподносят хлеб с солью.

— Просто хлеб? Без масла?

— Без масла, сир.

— Варвары… Ничего, скоро они у меня узнают, что такое настоящие французские булочки. — Наполеон пристально вгляделся в карту, словно угадывая, с какой улицы должна заявиться депутация. — Канальи, сколько можно ждать!

— Мы ждали этого события более двух месяцев, мон сир, — заметил Коленкур.

— Вуаля, подождем еще немного.

Оставив Наполеона топтаться над картой, Коленкур отыскал в толпе штабных офицеров полковника Швабре, своего давнего приятеля.

— Выручайте, Эдгар, — зашептал он ему на ухо. — Боюсь, если сегодня император не получит от московитян хлеба с солью, у него к вечеру будет несварение желудка. Привезите сюда хоть кого — нибудь. И захватите по дороге ключи от города.

Полковник Швабре стрелой помчался в город.

Тем временем на Поклонную гору один за другим прибывали посыльные от Мюрата, кавалерия которого уже вошла в город. За спиной Наполеона разносилась невероятная, жуткая весть: Москва была пуста!

Свита в волнении перешептывалась, не допуская посыльных до Бонапарта.

У чувствительных французов сжималось сердце при виде «маленького капрала» (как его любовно называли в армии), который гордо вышагивал по Поклонной горе, принимая всевозможные позы, одна значительнее другой.

«Наконец — то я отведаю московских женщин, — предавался мечтам Наполеон. — Интересно, носят ли они панталоны? Хотя было бы странно, если б не носили. Ведь уже довольно прохладно.»

Великий узурпатор не подозревал, что почти все горожане покинули город, словно спасаясь от бубонной чумы.

Но кто бы посмел уронить ложку дегтя в эту душу, полную меда?! И свита продолжала держать своего императора в блаженном неведении.

Полковник Швабре вернулся из Москвы, погоняя перед своим конем около дюжины человек в гражданской одежде.

Свита оживилась, обступая их полукругом.

В это время Наполеон, упершись взглядом в карту, мысленно бродил по московским улицам.

— Депутация, мон сир! — тоном дворецкого объявил Коленкур.

Император тотчас принял позу а-ля Наполеон Бонапарт: с правой рукой на животе и великодушно — снисходительной миной на лице.

Полковник Швабре, спешившись, пихнул кулаком в бок худощавого мужчину в черном сюртуке, подталкивая его к императору. За ним из толпы отделилась напудренная, не первой молодости женщина. Она несла на полотенце блюдо с караваем.

Откуда — то сбоку выскочил секретарь — переводчик, приготовившись переводить язык варваров на французский.

— Добро пожаловать в Третий Рим, ваше величество, — поклонился худощавый, стуча от страха зубами. — Милости просим.

— Боярам милостыню не подаю, — пошутил Наполеон.

Женщина согнулась в глубоком поклоне, уперши в живот императору блюдо с караваем.

— Приятно аппетито, ваше величество.

— Мерси, боярыня, я не голоден.

— Но, мон сир, — приглушенно обронил Коленкур, — таковы обычаи.

— Дикари… А что нужно делать?

— Отломите кусочек, обваляйте его в солонке и съешьте.

— Вуаля! Только во имя традиций.

Величаво поскребя ногтями по поджарой корке каравая, Наполеон выдрал внушительный ломоть и, сунув его пару раз в солонку, с торжественной миной возложил себе в рот.

Соль неприятно защипала на языке; хлеб показался лежалым и невкусным.

Наполеон с сарказмом посмотрел на Коленкура.

— Жуйте, жуйте, мон сир, — ободрил тот.

Император Франции стал жевать, борясь с желанием выплюнуть пересоленное угощение. Перед лицом московской депутации он мнил себя новым Мессией, и только эта мысль заставляла вращаться его тяжелую челюсть.

Маршалы и генералы с умилением следили за старательно жующим императором.

— А теперь глотайте, — подсказал Коленкур.

Кадык Наполеона судорожно дернулся.

— У — ва — ва… — забормотал император, выпучив глаза на Коленкура.

— Да, мон сир, такая трогательная минута…

— Баван! Вовы!

— Простите, как?

— Воды, болван! Дайте запить.

Наполеону налили целый кубок пунша. Он жадно осушил его до дна.

— Черт возьми, — сказал он, переведя дух. — Я издам декрет, чтобы вместо хлеба с солью подавали пирожное «Наполеон». И непременно с красным вином!

— Как вам будет угодно, сир, — сказал Коленкур.

Император кивнул свите на блюдо.

— Прошу, господа, чтоб не осталось ни единой крошки! И не забудьте посолить.

Свита без особого удовольствия принялась за каравай.

Полковник Швабре дал пинка какому — то старику из депутации, и тот быстро предстал перед императором.

— Салам аллейкам, сир, — испуганно промямлил старик, протянув связку увесистых ключей, болтавшихся на железном кольце.

— Вуаля! — просиял Бонапарт, взвесив связку на ладони. — Вот ключи к сердцу Азии! — Он ласково взял старика за ухо. — Вы тоже боярин?

Старичок замялся. Он видел, как полковник Швабре украдкой показывает ему кулак, но солгать самому императору Франции не посмел.

— Я цирюльник, — ответил он.

— Какой — то странный боярин… — Наполеон обернулся к Коленкуру. — С каких это пор брадобреев стали зачислять в бояре?

— Полагаю, со времен Петра Великого, мон сир. За особые заслуги по сбриванию кремлевских бород.

Несмотря на невозмутимое лицо обершталмейстера, в душе Наполеона зародились сомнения.

— А вы из какого сословия? — обраттился Наполеон к мадам, которая угощала его караваем.

Она неуклюже сделала ему книксен.

— Горничная, сир. Моя мама была итальянка, а отец русский. Но я считаю себя истинной француженкой, потому что ношу только французское белье и мечтаю о Париже…

Изменившись в лице, Наполеон бросился к оставшейся части депутации и обнаружил: табачника, учителя танцев, директора сиротского приюта, двух старьевщиков и трех гувернеров. Все они оказались из обрусевших иностранцев. Старый табачник к тому же был вдрызг пьян и настойчиво лез целоваться, добродушно ругаясь по — голландски.

— Кто их сюда привел? — рассвирепел Наполеон, оттолкнув от себя пропахшего табаком старика.

— Я, сир, — храбро выступил вперед полковник Швабре.

— Это же плебеи!

— Да, сир. Но это лучшее из того, что можно было отыскать.

Наполеон потряс в воздухе связкой ключей.

— Что это за ключи?

— От пивной лавки, — признался Швабре. — Я отобрал их у солдат авангарда. И еще пару штук нашел на дороге.

— Прохвост! — Наполеон запустил в него ключами. — Где московская аристократия? Где бояре?

— Виноват, сир, но бояр в Москве нет. Там вообще никого нет. Только толпы пьяной черни.

— Вы бредите, полковник!

Наполеон оглядел свою свиту, словно предлагая посмеяться над потерявшим рассудок офицером; но по озабоченным лицам своих подданных вдруг понял, что им отчего — то не до смеха.

Наполеон подскочил к директору приюта, который выглядел поприличнее остальных.

— Где московские власти?

— Уехали.

— А губернатор?

— Открыл тюрьму и тоже уехал.

— Скифы… кочевники… — пробормотал император и вдруг затопал ногами на сиротливо притихшую депутацию: — Вон! Вон отсюда, канальи!

Немного успокоившись, Наполеон подошел к карте Москвы. Как бы то ни было, великая древняя столица по — прежнему лежала у его ног.

— Я еду на Дорогомиловскую заставу, — объявил он свите. — А моим доблестным солдатам настала пора вкусить плоды своих побед.

Император подал знак, раздался выстрел сигнальной пушки, и армия завоевателей хлынула неудержимым водопадом с Поклонной горы на улицы и площади Москвы.

Воздух задрожал от грохота сотен повозок, цокота тысяч копыт и нескончаемого лошадиного ржания.

До самого вечера Наполеон не оставлял надежды получить заветные ключи из рук городских властей.

Но тщетно.

Москва была неприветлива и равнодушна к узурпатору всей Европы.

Наступившую ночь император Франции провел в занюханном кабаке у Дорогомиловской заставы.

Клопы пировали до утра.

Глава 42. Французский мундир

В четвертом часу пополудни Ржевский дожидался Наполеона в Кремле. Рядом с ним у Кутафьевских ворот стояло около дюжины вооруженных горожан. Это были простые московитяне. До последнего дня они мечтали о решающем сражении у стен Москвы и теперь, несмотря на уход русской армии, были готовы погибнуть за священные стены Кремля.

— Хоть бы генерала какого — нибудь прихлопнуть, — говорил тощий старик, сжимая в руках ружье екатерининских времен. — Тогда и помереть не грех.

— А лучше самому Бонапарту в лоб залепить, — кивал коренастый мужик с пищалью. — Чтоб аж звезды из глаз!

— Только, чур, без моей команды не стрелять, — предупредил Ржевский.

На него недовольно покосились. Холеный гусарский офицер смотрелся среди этой толпы горожан как породистый жеребец среди извозчицких лошадей.

— Мы люди простые, ваше благородие, — сказал мужчина в дырявом кафтане. — Над нами только Бог да царь. А коли вам охота покомандовать, то ваш полк, небось, еще недалеко удрапал, глядишь, и нагоните.

Ржевский нахмурился.

— У меня, любезный, начальников поболее твоего. И, будь моя воля, ни за что бы Москву французам не отдали. Только мы здесь собрались не затем, чтобы ворон пугать. Нам нужен сам Наполеон. А стреляю и командую я, будьте уверены, получше вашего.

— Ну, знать, так тому и быть, ваше благородие, — поддержал его тощий старик. — Вы командуйте, а мы уж как — нибудь не промахнемся.

— Калякают, Егорыч, ты с самим Суворовым Исмаил брал? — спросил кто — то. — Небось, и сейчас бы смог?

— Э — хе — хе… Куда мне в мои — то годы по крепостям лазить. Иной раз на крепостную девку заберешься, а уж зачем не помнишь!

Все рассмеялись. А Ржевский громче всех: свои взятия крепостных девок он помнил с отрочества.

В Кремле раздался благовест к вечерне.

— Под такой звон и помереть любо, — вздохнул какой — то малый с рябым лицом.

Горожане с чувством перекрестились.

Французы пришли со стороны Воздвиженки. Они двигались четкими, конными и пешими колоннами, под звуки марша, с победно распущенными знаменами. Вскоре все пространство на подходах к Кремлю посинело от их мундиров.

Увидев, что кремлевские ворота завалены бревнами и тесовыми щитами, французы развернули на площади несколько орудий.

К воротам быстро направился отряд пеших гвардейцев во главе с долговязым офицером.

— Эх, братцы, — с досадой произнес Ржевский, наблюдая за неприятелем, — не видать нам Бонапарта как своих ушей. Струсил он сюда первым сунуться.

— Поди, почуял, собачий сын, что встречать будут порохом, — сказал старик с екатерининским ружьем.

— Щас как пальну… — осклабился рябой малый, прилаживая щеку к прикладу.

— Погоди пока приблизятся, — сказал поручик.

Но тот уже спустил курок. За ним выстрелили и остальные.

Французы побежали назад. Один из гвардейцев заметно припадал на ногу.

— Ага, зацепил поганца! — радовался рябой малый; другие тоже счастливо смеялись.

— Эх, говорил же обождать, — цыкнул с досады Ржевский.

Он выстрелил вслед долговязому офицеру.

Француз упал.

Горожане восторженно загоготали, но тут офицер вскочил и, держась за ухо, пустился догонять своих солдат.

— Подпустили бы поближе, ей — богу, убил бы, — сплюнул Ржевский.

— Ничего, ваше благородие, авось, в другой раз не промажете, — сказал розовощекий мужик с подбитым глазом.

Разгоряченные первым выстрелами, горожане неловко и торопливо перезаряжали ружья.

Тем временем французы нацелили на защитников Кремля свои пушки и дали залп.

— Летит! — истошно крикнул кто — то.

Раздался страшный грохот, земля под ногами вздыбилась, и все окутало дымом.

Ржевского взрывной волной отбросило на несколько метров в сторону. Когда он поднялся на ноги, вокруг, осыпанные землей и пылью, лежали убитые и раненные. Его конь, привязанный поодаль, был убит наповал.

В небе, испуганно крича, кружила стая ворон.

Голова поручика раскалывалась, в ушах звенело, в носу стоял запах пороха.

Два человека пробежали мимо него и вдоль ворот бросились к Знаменке.

Ржевский кинулся следом…

Завоеватели бодрыми колоннами входили в Москву, разбредаясь по опустевшим домам. Не успев толком пообедать, они уже начали рыскать по городу в поисках добычи.

…На Маросейке из одного из домов вышел французский капрал. Это был мужчина лет сорока, невысокого роста, щуплый и с тоненькими усиками. На спине он тащил мешок, который, казалось, был вдвое больше его самого.

Весело вышагивая по мостовой, капрал вдруг нос к носу столкнулся с русским офицером, выбежавшим ему навстречу из — за поворота.

— Мундир не жмет, любезный? — поинтересовался незнакомец по — французски.

Капрал в удивлении попятился. Но потом решил, что вряд ли стоит опасаться какого — то пьяного гусара, вероятно, отставшего от кутузовской армии.

— Бонжур, месье, — сказал он. — Как я могу отсюда попасть на Арбат?

— Только вперед ногами!

Глаза капрала отчаянно забегали. Он вспомнил, что забыл в ограбленном доме свое ружье.

— Французы добрые ребята, месье, — сказал он, выудив из мешка большую скомканную тряпку. — Позвольте подарить вам этот пуховый платок.

— Им тебе повяжут челюсть! — гаркнул незнакомец.

Капрал, испуганно отшатнувшись, извлек на свет янтарную табакерку.

— Изволите нюхать табак?

— Я и сам тебе дам прикурить. — Гусар выхватил саблю: — А-ну, снимай мундир! Порррублю!!

— Месье желает половину? — взвизгнул капрал, отступая и прикрываясь мешком.

— К черту! Раздевайся до исподнего.

— Это грабеж, месье!

— Чья бы корова мычала…

И тогда капрал с отчаянным воплем выдернул из мешка огромный бронзовый кандилябр, вооружившись им как шпагой.

— Французы храбрые ребята, месье!

— Отлично-с! — воскликнул русский офицер. — И свечу за упокой поставим!

Он сделал резкий выпад. Француз едва увернулся, прикрывшись мешком как щитом.

— За Отца, и Сына, и Святого Духа! — приговаривал гусар, нанося один удар за другим.

Искры от кандилябра летели во все стороны.

Мешок капрала был одним махом вспорот, и оттуда дождем посыпались женские украшения, посуда и разноцветное тряпье.

— Каков улов! — присвистнул гусар. — Для жены спер или для тещи?

— Для любовницы, — огрызнулся капрал.

— Старьевщик ты, а не унтер — офицер!

Француз, бросив разодранный мешок, выхватил из ножен ружейный штык. Русский на это только хмыкнул.

— Дай — ка я тебя побрею, брат мусье, — говорил он, шмелем кружа вокруг противника. — На небеса небритых не берут.

Капрал отчаянно отмахивался обеими руками, но не мог задеть соперника ни штыком, ни кандилябром. И тут сабля гусара застряла между скрещенными кандилябром и штыком. Какое — то время противники топтались на месте, не в силах расцепиться.

— Отдай клинок, любезный! — рявкнул русский офицер. — Пупок развяжется!

— Не отдам! А — а — а! — в отчаянии завопил француз и, изловчившись, схватился обеими руками за рукоять его сабли.

Гусар тут же залепил ему сапогом в ту часть тела, о которой иным барышням знать не след.

Глаза капрала вылезли из орбит, и, сделав два глубоких вздоха, он свалился без чувств.

— Финита ля комедия, — сказал поручик Ржевский, проворно облачаясь в капральскую одежду.

Французский мундир оказался мал: рукава были коротки, грудь теснило, штаны трещали, кивер едва сидел на макушке, а башмаки вообще не лезли, так что пришлось остаться в своих сапогах.

Под одиноким тополем тихонько скулил очнувшийся капрал.

— Да-а, не повезло твоей любовнице, — усмехнулся Ржевский и, спокойно переступив через него, пошел своей дорогой.

Глава 43. Немецкие шпоры

Ржевский быстро шел по мостовой, оглядываясь по сторонам. Его путь лежал на Поварскую, к дому прокурорши, с которой он в свое время де — факто имел отношения, де — юре именуемые адюльтером. Он предполагал пожить у нее некоторое время на правах друга семьи, дожидаясь, пока Наполеон обоснуется в городе и можно будет осуществить свой дерзкий план.

Улицы были унылы и почти безлюдны.

Дворы домов и лавки все были заперты; двери кабаков, напротив, широко распахнуты, откуда на улицу неслось хмельное русское пение вперемешку с ленивой бранью и шумом пьяных драк.

Редкие прохожие настороженно косились на Ржевского, принимая по мундиру за француза.

За углом соседнего дома внимание поручика привлекла барышня в фиолетовом платье. Низко наклонившись, к нему задом, она поправляла пряжку на своем башмачке.

«Черт возьми, каков соблазн! — сказал себе Ржевский, стремительно развернувшись на каблуках. — На прокурорше, чай, свет клином не сошелся».

Барышня оглянулась на топот его сапог, негромко вскрикнула и бросилась в какой — то проулок.

«Завлекает», — решил поручик.

Слыша впереди удаляющуюся дамскую рысцу, он помчался галопом и, пробежав дворами, оказался на другой улице.

Увидев перед собой пеструю вывеску, поручик не раздумывая ворвался внутрь.

Над дверью звякнул колокольчик.

Сидевший за прилавком сухопарый носатый старик в жилетке живо вскинул голову.

— А-а, зждрастуйте, господин Ржевский, — сказал он махровым голосом, поправляя монокль. — Школько лет, школько зим!

Поручик на какое — то мгновение оторопел.

А потом схватился за саблю.

— Вы что, папаша, ослепли с горя? — рявкнул он по — французски. — Перед вами наполеоновский унтер — офицер!

Лавочник поморщился, заткнув пальцами уши.

— Пфс, не морочьте голову штарому еврэю, милостивый государь.

— Ах ты чесночная душа! Да я сейчас из тебя паштет сделаю и проглотить заставлю…

— Ай, да не перэживайте вы так, все равно я вас не слышу. Господин Ржевский, вы купили у мине шпоры и не заплатили.

У поручика вытянулось лицо.

— Право же, любезный, вы что — то путаете, — сказал он, опуская саблю.

— Зачем штарому Изе врать? — развел руками лавочник. — Иосиф Соломоныч так штар, что будь сейчас жив пророк Моисей, он годился бы мине в сыновья. Но я все помню. Вы заходили сюда пять лет назад.

— Три тысячи чертей!!

Ржевский осмотрелся, с трудом припоминая столь давние события.

Старик между тем вышел из — за прилавка и через монокль пристально разглядывал поручика, словно перед ним был бриллиант в золотой оправе.

— С вами еще была молоденькая барышня. Не еврэйка, но очень симпатичная. Вы оба очень спешили, как еврэи из Египта.

— Но — но, любезный, попрошу не оскорблять русского гусара!

— Пфай, — хитро улыбнулся лавочник. — А кто — то говорил, что вы француз.

Крепко, но беззлобно выругавшись, Ржевский спрятал саблю.

— Ладно, папаша, раскудахтался тоже! Если б я кого из твоей родни обрюхатил, был бы еще толк шум подымать. А так… сколько, говоришь, я должен?

— Восемь рублей и сорок копеек.

— Что-с?! За какие — то паршивые шпоры — бутыль отменного шампанского?!

— Все хотят обидеть штарого еврэя, — вздохнул хозяин лавки. — Но шпоры делал Отто Храпеншпуцер, а он был немец. Они стоили ровно восемь рублей.

— За что же еще сорок копеек?

— За пять лет набежало.

— Ничего себе!

— Ай, господин Ржевский, не торгуйтесь. Это не по — русски.

— Вот мошенник, — усмехнулся поручик.

И расплатился десятью рублями.

Растроганный Иосиф Соломоныч выставил на прилавок графин дешевого вина с двумя стаканчиками и, шмыгая носом, прошепелявил:

— Вообще — то я не пью, но по такому случаю…

Потом немного поразмыслил, и на прилавке появилось блюдо с огромной лепешкой.

— Коровья? — повел носом поручик.

— Это маца, — ответил лавочник, и голос его дрогнул. — Утром дочка, Сарочка, испекла.

— Фиолетовое платье, нос с горбинкой?

— Вы знакомы?!

— Нет, просто видел, как она сюда забежала.

Лавочник испуганно засуетился, его руки запорхали над столом.

— Ешьте, ешьте, господин поручик. Пальчики оближете.

— Была б охота! Они у меня грязней, чем у тебя в носу.

Наполнив стаканчики, Ржевский посмотрел вино на просвет.

— За что пьем, любезный?

— Чтобы сапоги, которые прошли через вот эти руки, — лавочник показал ему свои жилистые руки с желтыми ногтями, — дошли до самого Парижа.

— И наследили в Лувре! — подхватил поручик. — Эх, еще настанет час, и мы, гусары, будем плескаться в Сене. И журчать в нее с крутого бережка.

Они выпили.

— А винцо — то уксусом отдает, — заметил Ржевский. — Надо весь графин употребить, а то не ровен час прокиснет.

Лавочник жалостливо передернул плечами, но спорить не посмел.

Ржевский снова разлил вино.

— За дам!

— И за еврэек? — осторожно уточнил лавочник.

— Хоть за эскимосок!

Выпив, Ржевский отправил в рот кусок мацы.

— Есть можно, — дожевывая, заключил он. — До первого поноса.

— Скажите, пожалуйста, — развел руками старик, — а у меня запор.

После третьей стопки Иосифа Соломоныча потянуло на философию.

— Как вы думаете, Наполеон — еврэй? — спросил он, выкатив на поручика свои грустные черные глаза.

— Черт его разберет. Я ему в портки не заглядывал.

— А если он не еврэй, почему он такой жадный? Он стрэжет купоны со всей Европы. Вы знаете, зачем он полез в Азию?! Лучше бы он сделал себе обрэзание! Послушайте штарого Иосифа, на Востоке у него ничего не выйдет. Чтобы завоевать мир, мало быть Наполеоном, нужно быть еврэем… Вы знаете, кто была мама Наполеона?

— Летиция — то? По слухам, хорошая потаскуха.

Лавочник всплеснул руками.

— Вы намекаете, она была еврэйка?!

— С чего вы взяли? — удивился Ржевский.

— Хорошей жрицей любви может быть только истинная иудейка. Где еще вы найдете эту грэмучую смесь разума и вожделения? А если найдете, скажите мине. И тогда я отвечу: не смешите штарого еврэя, а то он лопнет от смеха.

— Кажется, Лютиция была флорентийка.

— А кто был папа Наполеона?

— Какой — то задрипанный адвокат.

— А как его звали?

— Кажется, Карло.

— Ой мне! Наполеон Карлович, сын адвоката, — и вдруг не еврэй? — закачал головой лавочник. — Хорошо, хорошо, я согласен: Наполеон Карлович не еврэй. Тем хуже для него! Если Наполеон не смог родиться еврэем, он должен был взять себе в жены еврэйку; и сегодня у его ног лежала бы не только Европа, но и Азия с Африкой. Помнится, еще Моисей говорил…

— Ну вот что, Изя, — оборвал Ржевский, стукнув графином по столу, — за вино, конечно, спасибо, но от твоих библейских проповедей у меня скоро из ушей маца потечет. Лучше прикрой — ка ты варежку и познакомь скорей со своей Сарочкой.

— Ой мне! Зачем?

— Хочу отблагодарить за мацу.

Иосиф Соломоныч вжал голову в плечи.

— А она… она ушла.

— Куда ж она так некстати подевалась?

— А-а… это одному Богу известно.

— Может, в синагогу — грехи замаливать?

— Разве я шторож своей дочери?

— А другой дочки, случаем, нет? — не унимался Ржевский.

— Нет… только жена осталась…

— С париком на бритой голове?

Лавочник вздрогнул.

— Откуда вы знаете?

— Всяко бывало.

— С моей Хаечкой?!

— Да не с твоей, а из вашего племени. Скажи на милость, зачем все замужние еврейки бреют голову и носят парик?

— Таков обычай.

— Хитрецы! — Ржевский погрозил пальцем. — Не хотите своими женами ни с кем делиться?

— А вам оно надо? — залопотал старик, но не договорил, привлеченный шумом за входной дверью.

Глава 44. Повышение в чине

Дверь распахнулась настежь.

Ржевский отступил в тень, нащупывая на боку рукоять сабли.

В лавку, по — петушиному важно переставляя ноги, вошел круглолицый французский капитан конно — егерского полка. Брезгливо принюхиваясь, он уперся взглядом в Иосифа Соломоныча.

— Какая вонь! Помойка! Вы хозяин?

— Яволь, майн хер /Да, мой господин (нем.)/, — задрожал тот.

— Это вы тут жрете чеснок?

— Вам потерэть или нарэзать?

— Молчать! Здесь я буду держать своих лошадей.

— Ой мне, ой мне… — запричитал старик. — Куда мине столько навоза!

— Вы пруссак?

— Яволь, майн хер! По двоюродной прабабке отчима.

Французский капитан огляделся со все тем же гадливым выражением на лице.

— Капрал?! — удивился он, заметив в глубине комнаты Ржевского. — Что вы делаете в этом свинарнике?

— Искал, где бы выпить.

Капитан скривил губы, оглядывая его с головы до ног.

— В каком вы виде?! Не капрал, а чучело! Почему манжеты на локтях?

— Чтоб кулакам не мешали, — ответил Ржевский, не спеша направляясь к нему.

— Молчать! Почему грудь нараспашку?

— Заливал за воротник. Неплохое винцо было, между прочим.

Капитан выпучил глаза.

— Что за тон! Вы говорите с гвардейским офицером!

— Но все же не с парижской примадонной.

— Капрал, вы пьяны!

— Я бы и вам налил, капитан, да, жаль, один уксус остался.

Ржевский краем глаза приметил на своем пути увесистую табуретку.

Щеки француза раздувались от гнева.

— Вы позорите французскую армию!

— Велика важность.

— Я вас разжалую в солдаты!!

— А морда не треснет? — Ржевский взял табуретку в руку. — Господин капитан желает присесть?

И, не дожидаясь ответа, огрел его по лбу.

Не успев даже сказать «ma pauvre mere!» /«моя бедная мама!»/, француз рухнул ничком.

— Кажется, его хватил удар, — сказал Ржевский.

Раздев француза с помощью хозяина лавки, он примерил капитанский мундир.

— Будто на вас сшит, — зацокал языком Иосиф Соломоныч. — Вы на глазах растете в чине, господин поручик.

— От царя сей милости не дождешься, — усмехнулся Ржевский. — Кто смел, тот и съел.

Лавочник озабоченно сверкнул моноклем на бесчувственное тело француза:

— И что мине теперь делать с этим иродом?

— Сделайте ему обрезание. А как очнется, накормите мацой, чтоб не больно ругался. Счастливо оставаться, папаша!

Глава 45. Игра в четыре руки

Ржевский подошел к особняку прокурорши. Ветер катал по пустому двору клочья сена, помятая трава была усеяна конскими яблоками и прочими печальными следами поспешного бегства хозяев.

Когда Ржевский вошел в дом, у него заложило в ушах от тупых деревянно — чугунных звуков, сотрясавших стены.

— Это еще что за какофония?

Он быстро миновал пустую переднюю.

В гостиной незнакомая девушка в пышном белом платье играла на расстроенных клавикордах. Она была столь увлечена, что не услышала, как вошел поручик.

— Имею честь, поручик Ржевский! — сходу выпалил он пароль, неизменно открывавший перед ним все двери и окна столичных спален.

Девушка вскрикнула от неожиданности.

— Пардон, месье, — залепетала она, неловко подбирая платье, чтобы встать. — То есть бонжур, мерси…

— Не робейте, я не француз, — сказал он, остановив ее жестом. — Так, ради смеха вырядился.

Испуг в ее глазах сменился обычным женским любопытством.

— Как вас зовут, сударыня? — спросил Ржевский.

— Дуняша.

— А где госпожа прокурорша?

— Там же, где и прокурор. Они всей семьей подалась в Тульскую губернию.

— А вы, сударыня, кто им будете?

Девушка слегка замялась.

— Я? Так, седьмая вода на киселе.

— У вас неплохо получается, — поручик поиграл в воздухе пальцами. — Будто воробей по клавишам скачет.

— Меня Ольга Игнатьевна выучила.

Разрумянившись от похвалы, она стала наигрывать какой — то менуэт.

«Музыка дрянь, зато малышка чертовски хороша», — подумал Ржевский.

Подойдя поближе, он склонился над девушкой. Его уха коснулся ее русый локон.

— Вы тоже играете? — спросила она, не поворачивая головы.

— С грехом пополам.

— Это как же?

— Сейчас покажу. Позвольте присоседиться?

— Угу-м.

Взяв стул, он присел рядом.

Некоторое время они играли в четыре руки. А потом в три, потом что одна из рук поручика, отвлекшись от клавиш, отправилась путешествовать по девичьему платью.

— Что вы делаете, поручик?

— Музицирую с грехом пополам…

Вскоре по клавишам бродили лишь тонкие девичьи пальцы.

Девушка млела, путая си — бемоль с до — диезом. Поручику уже было совсем не до музыки.

И тут вошла какая — то древняя старуха.

Ржевский вскинул голову на звук шаркающих шагов и сразу признал в вошедшей — ключницу, которая однажды застала его с прокуроршей, резвящимися на полу.

— Господи Иисусе Христе! — как и тогда всплеснула руками старуха. — Барыню попользовали, теперь за служанок принялись.

Ржевский недовольно крякнул.

— Полно, мамаша! В тяжелую годину о такой чепухе вспомнили.

Старушечий нос злобно заострился.

— Хороша чепуха, от которой дети родятся! Хозяин до сих пор мается, на кого младшенький похож.

— Ну и дурак, что мается! Радоваться должен, что в семье гусар вырастет.

— Грех — то какой, господи! На звериной шкуре блуд сотворяли… — Ключница горестно посмотрела на медведя, расстеленного посередине гостиной. — Ох, спаси и помилуй!

— Хватит причитать, мать. Лучше бы полы помыла в прихожей.

— Они и так чистые.

— Врешь, я только что наследил.

— Отвяжись, окаянный… А ты, Дуняшка, — обратилась старуха к девушке, — как тебе не стыдно, в барыню вырядилась! Откуда платье — то?

Девушка обиженно фыркнула.

— Хозяйка перед отъездом подарила. Угу-м!

— А ты и рада подол задирать. Ох, царица небесная, срамота — то какая…

— Ступай прочь, кликуша! — не стерпел Ржевский, запустив в нее клавиром.

Старуха синкопой[16] прошмыгнула за двери.

— Молодости твоей завидует, — сказал поручик Дуняше. — Мне эти бабки всегда поперек горла… Постой, так ты, стало быть, прокурорам никакая не родственница?

Девушка печально отвела глаза.

— Не похожа я на барыню?

— Да ты краше во сто крат! Давай на медведе покатаемся, а? Барыня это дело очень любила.

— Ой, боюсь…

— Да он же не кусается!

Девушка в сомнении перебирала складки платья. Грудь ее учащенно вздымалась.

— Милая, меня, может, завтра убьют, — проникновенным голосом проговорил Ржевский, приобняв ее за талию. — Война все — таки, а не хихоньки — хахоньки.

— Ах, поручик, бедненький. — Она ласково взглянула на него. — Ну как мне вас не пожалеть! Угу-м?

— Душечка! — умилился Ржевский. — Во славу Отечества!

Подхватив ее на руки, он уложил на медвежью шкуру, которая спустя мгновение оказалась почти единственной их одеждой.

— Эх, прокачусь! — сказал Ржевский, защекотав девушку своими усами.

— Окажите милость, голубчик…

Удобно устроившись, он вдруг чуть не подпрыгнул на Дуняше:

— Что-с?! Да я у тебя не первый!

— Как вы догадались?

— Я в таких делах — прожженный охотник. Меня не проведешь!

— Не кручиньтесь, миленький. Первым у меня не какой — нибудь дворник был, а сам прокурор.

— Прокурор?! Он же параличем разбит!

— Так с тех пор его и скрючило.

— Вот пройдоха! — усмехнулся Ржевский. — Куда ж Ольга Игнатьевна смотрела?

— Известно куда: на сторону. Рогов ему в отместку понаставила — жуть!

— Ай — да чертова семейка!

— Поручик, голубчик, не ругайтесь, скажите чего — нибудь ласковое.

— Ласковое? Я, признаться, за войну изрядно огрубел-с.

— Ну пожалуйста, что — нибудь такое… этакое… романтичное и чтоб про меня. Угум?

— Сейчас попробую… Эх, сладка, Дуняша, мне овсянка ваша! Угу-м?

— Ой, как я рада, что угодила!

Она залилась радостным смехом.

В отличие от императора Наполеона, ночевавшего в кабаке, поручик Ржевский провел эту ночь в приличном доме. С хорошенькой девушкой и без клопов.

Глава 46. Платоническая любовь

Утреннее московское солнце печально гляделось в золотые купола. Занималась заря первых пожаров.

Поздним утром 3‑го сентября граф Пьер Безухов, муж салонной красавицы Элен, проснулся с ясным и радостным ощущением, что он сегодня зарежет Наполеона.

Братья — масоны однажды открыли Пьеру, что в словах Lempereur Napoleon таится звериное число 666 из Апокалипсиса Ионна Богослова: достаточно было сложить цифровые обозначения французских букв в порядке алфавита, где от a до i идут цифры, а далее — десятки. После долгих арифметических выкладок, Пьеру удалось узнать имя героя, который должен был положить конец власти Зверя. Слова LRusse Besuhof составляли то же самое число 666!

«На ловца и зверь бежит», — подумал Le Russe Pierre Besuhof, узнав о скором появлении Наполеона в Москве.

Сегодня перед выходом Пьер придирчиво осмотрел свой маскарадный кучерский кафтан, спрятал под жилетом тупой зазубренный кинжал в зеленых ножнах и тщательно протер очки. Перекрестясь напоследок перед образами, он поклялся именем братьев — масонов избавить мир от бонапартовой чумы.

Казалось, ничто не могло нарушить планов Пьера.

Но стоило ему выйти на улицу, как за ближайшим поворотом двое подвыпивших французов остановили его вопросом, какого дьявола в Москве нельзя отыскать ни одного публичного дома.

Пьер ответил, что все потаскушки, должно быть, уже отбыли на юга.

— Конец света! — воскликнули французы. — Шлюхи вообразили себя перелетными птицами!

— Се ля ви, — зачем — то сказал Пьер, добавив со вздохом: — А я всю свою жизнь любил и люблю только одну женщину, но она никогда не будет моей.

— Как зовут эту бестию?

— Наташа Ростова. Но она не бестия, она богиня!

— Tiens! Lamour platonique… /Вишь ты! Платоническая любовь…/

Растроганные французы, признав в нем соотечественника, пригласили с собой позавтракать.

Пьер пробурчал, что не гоже русскому графу и всемирному фармазону завтракать в компании поработителей своей отчизны, тем более, что он уже отужинал вчера с французским капитаном. Но французы в ответ только рассмеялись.

— Даже сам Наполеон не изъясняется на столь чистейшем французском языке![17]

— Наполеон? — дернулся Пьер, машинально нашарив за пазухой кинжал. — Простите, мне нужно срочно идти.

— А как же завтрак?

— Я… у меня что — то бурлит в желудке…

— Должно быть, глиста, — посочувствовали французы, наконец оставив его в покое.

Потом Пьер долго кружил по улицам, озаренным разгоравшимся в Москве пожаром, и слегка угорел. Ему вдруг пришло в голову, что неплохо было бы проверить надежность своего оружия.

Увидев французского капитана, стоявшего у забора к нему спиной, Пьер облизнул пересохшие губы и, словно лунатик, пошел на него.

Он уже собирался выхватить кинжал, как вдруг офицер повернул к нему свое потемневшее от копоти лицо и по — свойски спросил:

— Парлэ ву франсэ?

— Моя не понимай… — испуганно пробормотал Пьер.

— Бросьте, Петр Кириллыч! — усмехнулся офицер. — Вашу широкую натуру и в женском платье узнаешь.

— Позвольте… не может быть… — Пьер поправил очки. — Поручик Ржевский?

— Собственной персоной!

— А-а… а что вы тут делаете?

— Сами не видите, что ли, — сказал поручик, застегивая штаны. — Пожар тушу.

— А-а…

— Жаль, водица быстро кончилась. А чего это вы, ваше сиятельство, как простолюдин вырядились?

— Ах, не спрашивайте меня ни о чем… Ужасное время…

Ржевский хитро прищурил глаз.

— Вы, верно, решили убить Наполеона?

Пьер порывисто схватил поручика за плечи.

— Как вы догадались?

— У вас это на лице написано. С такой мрачной миной только на наполеонов и охотиться.

Пьер вдруг вздрогнул, отшатнувшись от поручика.

— Позвольте, сударь, но… вы, кажется, во французском мундире?

Ржевский невесело ухмыльнулся.

— Чего ж тут удивительного. Я тоже хотел его убить. Сам вчера только из Кремля.

— И… и как? — голос Пьера сорвался от радостного предчувствия.

— Увы. Одна теперь надежда на вас, любезный граф.

Пьер сошел с лица.

— Я? что я?.. Я не в состоянии убить человека.

— Ха! А кто этой зимой с Долоховым стрелялся? Я что ли? Бедняга еле оклемался.

— Я метил мимо, — робко обронил Пьер.

— Да ну? — съехидничал поручик. — Удивительно, что секунданты остались живы. Эх, Петруша, устраивать дуэли из — за собственной жены — глупейшая вещь! Это все равно, что подраться за стакан, из которого уже выпита вся водка.

Пьер поправил очки.

— Вы полагаете?

— Кстати, как поживает ваша божественная супруга?

— Я дал ей развод, — угрюмо ответил Пьер.

— Ну, не беда. Такая задница без мужа не останется!

Кровь бросилась в лицо Пьеру.

— Не смейте… не смейте оскорблять! — Он затряс над головой кулаками. — Я все же любил ее и вообще…

— Да что вы, Петр Кириллыч, — добродушно улыбнулся Ржевский. — Это же комплимент. На вашу супругу даже государь зарился.

— Не надо, Ржевский, умоляю… Это все в прошлом. Я люблю другую.

— Кого же, позвольте спросить?

Пьер поджал губы.

— Не скажу.

— Ну, как хотите. Только если это Елизавета Алексеевна, я вам не советую.

— А кто это?

— Царица наша. Да что с вами, Петр Кириллыч, вы как будто под мухой!

— Я? Я — и вдруг под мухой? — потерянно пробормотал Пьер, зачем — то пощупав на голове шапку. — Да, под мухой… и пускай… теперь все равно…

Пьер вдруг с удивлением и стыдом подумал, что со вчерашнего дня о его любви к Наташе Ростовой знает не меньше батальона французов, а своему соотечественнику он не в силах об этом рассказать.

— Вы куда сейчас? — спросил Ржевский. — К себе домой, во дворец?

— Там, наверное, французы.

— Так куда же?

— Не знаю… ничего не знаю…

— Идемте со мной. А то еще примут за поджигателя. К столбу привяжут — пиф! паф! — оревуар, мон шер, привет родителям!

Пьер, поежившись, поплелся за поручиком.

Глава 47. Мания величия

Поручик Ржевский и Пьер шли по задымленному, израненному городу. Из сизой пелены в колышущемся воздухе, словно миражи, появлялись и вновь исчезали какие — то странные оборванные прохожие неопределенной национальности и сословия; погорельцы, стеная и плача, перебирали домашний скарб, спасенный от огня; немногочисленные группы наполеоновских мародеров тащили награбленное на пожаре барахло.

Город был похож на огромный тонущий корабль. В горячих потоках воздуха кружили, падая на землю, головни, щепы, угли.

— А куда мы идем? — спросил Пьер, заслоняя рукавом лицо.

— Одну знакомую хотел проведать, — сказал Ржевский. — Домишко у ней не бог весть что; надеюсь, французы побрезгуют.

— А мы?

— Вы, ваше сиятельство, бросьте важничать. Небось, не в графском камзоле в гости заявитесь.

— Простите, поручик, — забормотал Пьер, неловко теребя свой кучерский кафтан. — Я не то… я не хотел обидеть вашу знакомую. Она, конечно, благородная женщина…

— Парашка — то?! Я уж лучше промолчу. Одно могу сказать: при знакомстве не вздумайте ей ручки целовать — засмеёт!

— А я… я ей головой кивну. И всё.

— Вот и славно. А об остальном я как — нибудь сам позабочусь.

В этот момент порыв ветра подхватил с земли клубы дыма, на мгновение раскрыв перед ними улицу.

Ржевский обомлел: от них быстро удалялся маленький человек в мышиного цвета шинели и треуголкой на голове.

— Смотрите! Вы видите его?

— Кого?

— Наполеона! Вон он! Держи! — крикнул Ржевский и кинулся вперед.

Коротышка в треуголке мельком оглянулся и, поняв, что его преследуют, бросился бежать.

Пьер, выхватив из — за пазухи кинжал, присоединился к погоне.

— И аз воздам! — радостно кричал Пьер.

Коротышка отчаянно петлял по переулку, но, внезапно споткнувшись, рухнул ничком в дорожную пыль. Когда он вскочил, Ржевский уже настиг его и, подхватив за шиворот, поставил на ноги.

Из — под треуголки на поручика испуганно уставились маленькие глазки на черном от сажи лице.

— А — у — у, — бормотал неизвестный, мотая головой. На губах его выступила пена. — Ам — ма, фыр — р — р…

Тут подоспел Пьер и тоже схватил коротышку за шиворот, словно давая понять, что у него с пойманным свои счеты.

— Молись, Антихрист! — в упоении проговорил он. — Я есмь смерть твоя.

Коротышка трясущимися губами вдруг замычал мотив, чем — то напоминающий «Марсельезу». Он мычал громко и отчаянно, как бычок на бойне.

— В наших руках сам Бонапарт! — прослезился Пьер, оглянувшись на Ржевского. — Я убью его… я должен.

— Почему вы? Мне за его голову обещана в невесты дочь атамана Платова.

— Нет уж, позвольте взять грех на душу.

— Вы же говорили, что не в состоянии убить человека.

— Отнюдь!

— Черт с вами, убивайте, — сказал Ржевский. — Мне жениться недосуг.

— И убью! Вот увидите!

С Пьера градом лил пот. Он еще никогда не убивал людей кинжалом, и оттого ему было немного не по себе.

Мимо семенила дряхлая старушка в рваном, волочащемся по земле платье. Привлеченная шумом, она вскинула голову, вытаращив свои рыбьи глазки на Пьера, который робко и неумело тыкал коротышу самым кончиком кинжала в живот, словно пересчитывая ему ребра.

— Батюшки! — заголосила старушка. — Божьего человека жизни лишають.

— Ты что, бабка, белены объелась! — прикрикнул на нее Ржевский. — Какого еще божьего человека?

— Это Наполеон! — сказал ей Пьер, тряся свою добычу за шиворот; коротышка отчаянно сучил ногами по земле.

— Господи, какой Наполеон?! Убогий! — Она постучала себя по лбу.

— Не смейте оскорблять! — вспыхнул Пьер.

— Да не вы, батюшка, убогий, а он. Пашка Букин это, мясник бывший. Сумасшедший, разве не видите! Вон глазища — то как закатывает и слюни распустил. Он тем летом себе по башке топором заехал. С тех пор и чокнулся. Так намедни их всех, горемычных, из дурдома, что в Сокольниках, повыпускали. Вот они и слоняются по улицам, аки дети брошенные.

У Пьера сделалось лицо ребенка, готового расплакаться. Он с неприязнью посмотрел на коротышку, болтавшего в воздухе ногами.

— Парлэ ву франсэ? — спросил его Пьер в надежде, что старуха врет. — Парлэ ву? Ну!!

— Парлэ, парлэ, месье, — зло прошипел тот, пуская меж редких зубов пузыри. — Жё сюи Бонапарте!

— Вот, сударыня, — торжествующе глянул на старуху Пьер. — Я же говорил!

— Вы, батюшка мой, видать, сами тоже из Сокольников…

Старушка покрутила ему пальцем у виска и поплелась дальше.

Пьер потерянно смотрел ей вслед.

— Вы… да как вы…

— Погоди, Петруша, не кипятись, — сказал Ржевский. — Может, и впрямь ошибка вышла. — Харкнув коротышке в упор на пол — лица, он размазал слюну рукавом, стирая сажу. — Ну что, теперь похож на Наполеона?

Пьер поправил очки, пристально вглядываясь в черты незнакомца.

— Похож, однако…

— Не Наполеон?

— Не он, — разочарованно выдохнул Пьер, отпуская коротышку. — Простите, сударь, ужасное время…

— Жё сюи Бонапарте! — гордо повторил сумасшедший, едва коснувшись ногами земли, и принял известную всему миру позу. — Лямур, Пари…

— Привет Марии — Луизе, — сказал Ржевский и дал ему хорошего пинка под зад. — А ну пошел вон!

Коротышка, жалобно завывая, скрылся в палевом дыму.

Ржевский и Пьер пошли дальше.

Людей и дыма вокруг становилось все больше.

Неподалеку от Поварской на них с воплями и причитаниями налетела какая — то женщина, умоляя о помощи. В горящем доме осталась ее маленькая дочь. Ржевский и Пьер не раздумывая поспешили за ней.

Но тут поручик увидел картину, тотчас переменившую его намерения.

У дымящихся развалин трое баварских солдат тискали русскую девушку, обступив ее со всех сторон.

— Пощадите, пощадите, господа… — лепетала она, тщетно пытаясь вырваться из этого дантова круга.

Баварцы зубоскалили, водя вокруг нее хоровод.

У Ржевского свело скулы от гнева. И он рванулся в их сторону.

— Поручик, вы куда? — окликнул Пьер.

— Извини, Петруша, — обернулся на ходу поручик. — С девочкой ты и без меня управишься. А у меня тут дела по женской части.

Глава 48. Всем кобелям кобель

Ржевский стремглав налетел на баварцев.

Опешившие от неожиданности солдаты никак не могли понять, почему этот невесть откуда взявшийся французский капитан бьет их что было сил, при том ругаясь явно не по — европейски. Время на раздумья таяло для них с головокружительной быстротой. Один тут же получил в ухо, другой в глаз, а третий в зубы. После чего двое были еще пару раз столкнуты лбами, а третий, пытавшийся удрать, был пойман за ногу и прокачен по мостовой носом.

Не прошло и двух минут, как вся бравая троица валялась в дорожной пыли. По их измочаленным мундирам теперь нельзя было определить не то что звание, но и полк.

— Гутен таг, либе эзелс! /Добрый день, любезные ослы! (нем.)/ — отряхнул ладони Ржевский, с улыбкой повернувшись к девушке. Только сейчас он разглядел, что она очень молоденькая и хороша собой. — О-о, фройляйн, зо шон /такая хорошенькая девушка (нем.)/!

— Как? Что? — отшатнулась она, застучав зубами.

— Нихт ентлауфен, майне катцхен /Не убегайте, моя киска (нем.)/. — Ржевский вдруг спохватился. — Тьфу, черт! Я свой, сударыня, русский. Не бойтесь, вам ничто больше не угрожает.

— А я и не боюсь. — Сжав кулачки, она бросила презрительный взгляд на неподвижные тела у своих ног. Потом тряхнула головой, разметав по плечам русые волосы. — Я смелая!

— Ого! Как вас величают, сударыня? Часом, не Афродита?

— Анна Васильевна, можно просто Аннушка, — бойко ответила она, оправляя изрядно помятое платье. — Откуда вы так хорошо знаете по — немецки, сударь?

— А, ерунда. Грехи юности.

— Так кто же вы, мой избавитель?

— Имею честь, поручик Ржевский!

— Какое знакомое имя! Где — то я о вас слышала…

— Брехня! Это все в прошлом, — сказал Ржевский и, взяв ее за руку, быстро увел под сень деревьев. — Здесь вам будет безопаснее.

— Вы, кажется, гусар?

— С головы до шпор!

— Где же ваша лошадь?

— Даву съел.

— Разве французские маршалы едят конину?

— Ха! Они едят даже лягушек.

— Но если вы гусар, то где же ваш ментик?

— Сгорел. Пришлось француза раздеть.

Девушка доверчиво заглянула ему в глаза.

— Ах, сударь, если бы не вы, не представляю, что бы со мной сделали эти противные солдафоны.

— Ничего мудреного, сударыня. Сделали б женщиной — и весь сказ.

— Поручик!! — Она, передернув плечами, повернулась к нему спиной.

— Простите, Аннушка. — Он виновато наклонился к ее ушку. — На дворе война — невольно огрубел-с. А от вашей красы и вовсе с ума можно спрыгнуть.

Она улыбнулась, развернувшись к нему лицом:

— Теперь навек вы мой спаситель.

— По гроб жизни, душечка. — Ржевский игриво приобнял ее за талию. — Коль гусар спасет девицу, на ней обязан…

— Прокатиться! — хихикнула она. — Знаю я эти ваши гусарские прибаутки.

— Я не совсем то хотел сказать, но раз уж вы первая затеяли этот разговор…

Поджав губки, она сняла его руку со своей талии.

— Ох, не зря папенька наказывал мне остерегаться гусар.

— А чего нас бояться? Мы на дамах гарцуем не хуже, чем на лошадях.

— Поручик!

— Да-с?

— Что вы несете?!

— Курица несется, сударыня, — обиделся Ржевский. — А я объясняюсь в любви-с.

— Ужель вы спасли меня только для того, чтобы я теперь сгорала от стыда?

— Я был бы не прочь подлить масла в ваш огонек, сударыня.

— Да-а? — Она отважно взглянула ему в глаза. — Вы же меня совсем не знаете.

— Готов узнать, не сходя с этого места. — Перехватив ее гневный взгляд, поручик состроил жалобную мину: — Сударыня, не велите казнить, велите ручки целовать.

Она снисходительно улыбнулась.

— Лучше помогите мне разыскать папеньку.

— А куда он подевался?

— Да нет же, это я потерялась. Мы готовились к отъезду. А у нянечки моей с памятью просто кошмар. Она про все забыла и пошла зачем — то в посудную лавку. Я побежала ее искать и заблудилась в дыму.

— Ну что ж, идемте, Аннушка. Со мной, чай, не пропадешь.

Вскоре они вышли к небольшому особняку. У ворот стояло несколько подвод, возле которых суетились отъезжающие. Какой — то низенький господин, заметив Ржевского с девушкой, бросился к ним с протянутыми руками.

— Аннушка, дитя мое! Нянька твоя давно нашлась. Где ты пропадаешь?

— Извините, батюшка, заблудилась. — Она показала на поручика. — Познакомьтесь. Этот офицер спас мою честь.

Низенький господин протянул ему руку.

— Премного благодарен, сударь. Как ваше имя? Я выбью его золотыми буквами на нашем фамильном гербе.

— Имею честь, поручик Ржевский!

— Как? Вы уже…

Низенький господин в ужасе смотрел то на Ржевского, то на дочь. На голове у него шевелились волосы.

— «Заблудилась», говоришь?! — с надрывом крикнул он дочери. — Блудница!

— О чем вы, папенька?

— Это же тот самый Ржевский, я рассказывал тебе. Всем кобелям кобель!

— Но — но, любезный, полегче, — набычился поручик.

— А что, неправду я говорю?

— Ну, положим, тот самый. И что с того?

— Что вы сделали с моей дочерью? — взвизгнул низенький господин, подпрыгнув от ярости.

— Ничего не сделал. И в мыслях не имел.

— Так я и поверил! Уж в мыслях — то наверняка… ух, прелюбодей!

— Три тысячи чертей! — воскликнул Ржевский. — Говорят же вам, папаша, я спас ее от неприятеля.

Низенький господин вдруг испуганно попятился от него, увлекая за собой расстроенную дочку.

— С каких это пор вы на службе у Бонапарта? — пролепетал он, пялясь на его французский мундир.

— Я служу России, сударь, — посуровел Ржевский. — Прощайте, Анна Васильевна, извините, ежели что не так. — Он кивнул девушке и пошел прочь.

— Храни вас Бог! — донесся до него сквозь дым девичий голосок.

А может быть, ему это только почудилось…

Глава 49. Конские яблоки

Над Москвой сгущались сумерки.

В зареве пожаров догорал день 3‑го сентября.

Поручик Ржевский подъезжал к Кремлю на случайно пойманном извозчике. Пьяный вдрызг старик, принимая его за француза, сперва робел, а потом стал материться на чем свет стоит.

— Нам что Санька Романов, что Бонька Наполеонов — один геморрой, — бубнил он, мотаясь на сидении. — И тех господ возил — вся карета заблевана, у этих хоть — не по колено. Париж, ить, все — таки. Культу — у — ра… Одно слово — Сраннесранс.

— Ах ты Мазепа! — взъярился поручик, привскочив на месте. — Нехристей выхваляешь?!

Извозчик с испугу выронил хлыст.

— Батюшки! Француз по — нашему кумекает!

Свалившись с козел, он в мгновение ока исчез в ближайшей подворотне.

Ржевский, чертыхаясь, сел за вожжи, и кроткая старая кляча повезла его дальше.

У кремлевских ворот располагался французский пост — несколько солдат и офицеров в мундирах Старой гвардии.

Ржевский, бросив бричку, направился к ним.

Французы были заметно подшофе. Разговор который час крутился вокруг русских женщин.

— Какого дьявола они убежали из города? — досадовали гвардейцы. — Мы бы их всех перецеловали.

— Чем могу быть полезен, капитан? — спросил старший офицер, заметив Ржевского.

Поручик достал конверт.

— Я из Парижа. Важное известие для императора.

— Хорошо, я передам.

— Виноват, только лично в руки. — Ржевский многозначительно повел бровями: — Письмо от Жозефины.

Француз понимающе хмыкнул:

— Старая плутовка! Не забывает нашего маленького капрала. Меня бы кто так любил, — добродушно добавил он, пропуская Ржевского и показывая, куда идти.

Коленкур, случайно проходивший мимо поста, услышал обрывок их разговора и поспешил за Ржевским.

— Вы привезли письмо от Жозефины, месье капитан? — спросил он, тронув его за рукав.

Ржевский резко обернулся.

— С кем имею честь?

— Арман де Коленкур, императорский оберштальмейстер.

— Главный конюх, что ли?

— Можно сказать и так. Я посвящен во все, что касается интимной жизни императора. Позвольте, я отнесу ему ваш пакет.

— Благодарю, месье, но это письмо не от лошади.

— Я должен знать подноготную всех событий!

— А мне нужно передать императору еще кое — что с глазу на глаз.

Коленкур не отставал.

— Вы из Парижа, мой друг?

— Да.

— И как там?

— Как в раю.

— А женщины?

— Цветут.

— Что пишет Жозефина?

— Это не моя тайна.

— Ах, взгляните, какая козочка!

— Где? — встрепенулся Ржевский.

— Ап! — Коленкур выхватил из его руки конверт. — Пардон, месье, обычная парижская шутка.

Ржевский едва поборол в себе желание схватиться за саблю: площадь внутри Кремля просто кишела французами, и поднимать шум было слишком опасно.

Едва Коленкур взглянул на конверт, на его лице отразилось удивление.

— Позвольте, но это не рука Жозефины!

Ржевский и глазом не моргнул.

— Мадам недавно сломала себе палец.

— Какое несчастье! Что же с ней случилось?

— С кровати упала.

— Да? — Коленкур пытливо взглянул на поручика. — Вы ее очередной любовник, не так ли?

— Не имел чести, сожалею.

Коленкур мечтательно улыбнулся.

— Сожалеть, действительно, есть о чем… Ну не упрямьтесь, месье. Вы ведь с ней спали, признайтесь? Я же вижу, что вы в ее вкусе.

— Бомба! — вдруг крикнул Ржевский.

— Где?! — в испуге подпрыгнул Коленкур.

Ржевский выдернул у него из рук письмо.

— Уже пролетела. Можете сменить подштанники.

Коленкур, как истинный дипломат, сделал вид, что ничуть не обиделся.

— О, вы меня весьма позабавили.

— Всего лишь обычная армейская шутка. Пардон, месье, но я тороплюсь.

— Куда спешить, мой друг? Мы в Москве!

— Это вас не касается.

— Надеюсь, ваша личная жизнь не затрагивает интересов Франции, иначе мои мемуары…

— Плевал я на ваши мемуары! — Ржевский сплюнул себе под ноги.

— Бог мой, как упали нравы, — скривился Коленкур, заметив, что слюна угодила ему на сапог. — Вот горькие плоды нашей революции!

— Снявши голову, по волосам не плачут.

— Интересно, что сказал бы на это Людовик XVI…

— Он сказал бы: не всё стриги, что растет!

— Мда-а, пожалуй… Откуда вы так хорошо знаете русские пословицы, капитан?

— Я часто спал с русскими женщинами. С кем поведешься, от того и наберешься.

— Надеюсь, вы не подцепили ничего лишнего? — ядовито улыбнулся Коленкур.

— Нос, как видите, на месте, — невозмутимо парировал Ржевский. — Кстати, как самочувствие императора? Говорят, его замучил насморк.

— К счастью, одна ноздря уже дышит.

«Перед смертью не надышишься», — подумал поручик.

— Я вылечу его величество, — сказал он.

— Да? И каким же образом?

— Мне известно превосходное средство от соплей… Надеюсь, император еще не спит?

— О нет, ему не до сна: возбужден, счастлив, горд. — У оберштальмейстера перехватило дыхание: — Подумать только — мы в самом сердце России, во дворце московских монархов!

— Бомба! — спокойно предупредил Ржевский, кивнув перед собой.

Коленкур недоверчиво рассмеялся и был несказанно поражен, угодив своим следующим шагом в россыпь конских яблок.

— La crotte! /Лошадиный навоз! (фр.)/

— Вы влипли, месье!

— Мда-а, жаль, что это была не шутка.

Раздосадованный обершталмейстер долго скреб сапогами по земле, словно конь копытами. Потом, спохватившись, догнал ушедшего далеко вперед поручика.

Коленкур провел Ржевского до высоких резных дверей, за которыми находился кабинет русского царя, ныне занятый французским императором. По бокам у входа стояли два караульных офицера.

— Подождите здесь. — Коленкур скрылся за дверьми и очень быстро вернулся: — Император в нетерпении. Прошу вас, месье.

Они вошли в роскошный зал.

В центре, у широкого дубового стола, заваленного бумагами, возвышался прекрасный как бог Наполеон Бонапарт, в римской тоге, весь из белого мрамора.

Сам император стоял неподалеку за столом, где — то на уровне пупка собственной статуи, заложив правую руку за жилет. Он был в шляпе и при сабле.

— Оставьте нас, Коленкур, — сказал он.

— Но, мон сир, — торопливо заговорил обершталмейстер, — подумайте о потомках, которые будут изучать историю ваших побед по моим мемуарам. Пусть вы творец истории, но я ее летописец…

— Вы надоедливы как старая кокотка, — поморщился Наполеон. — Примите ванну, от вас несет конюшней.

— О, мон сир…

— Уйдите, или я запущу в вас чернильницей!

Коленкур, состроив обиженную мину, оставил Ржевского наедине с Наполеоном.

Глава 50. Le coq gaulois (Галльский петух (фр.))

Ржевский оправил на боку саблю.

— Получили сухари в полк? — участливо спросил Наполеон.

— Я из Парижа, сир, — напомнил поручик.

— Ах, да…

Император сделал ему знак приблизиться.

— Ваше имя?

— Роже де Ржево.

— Как мои парижанки?

— Плетут венки.

— О чем судачат?

— О вас, сир.

— И что говорят?

— Только хорошее, либо ничего.

— Гм, как о покойнике, странно… Как поживает Жозефина?

— Молится о спасении вашей души.

— Надеюсь, она не готовит себя в монастырь? Из нее такая же монашка, как из меня — римский папа.

Остановившись у противоположного края стола, Ржевский протянул императору конверт, где лежал лист бумаги, исписанный аккуратным почерком Наташи Ростовой.

— Неисправимая лентяйка! — пробурчал Наполеон, развернув письмо. — Опять за нее писала камеристка.

Он понюхал бумагу.

— Для служанки пахнет недурно.

«Кажется, Наташу оскорбили», — подумал Ржевский, положив ладонь на рукоять сабли.

— Дорогой котеночек… — начал читать Наполеон, — скучаю… пожухли листья… мне очень хочется… ваша раба… беременна… Что такое?! — он изумленно уставился на Ржевского. — Жозефина ждет ребенка?!

— Да, сир. Живот уже как арбуз!

— Невероятно! А вы его видели?

— Кого?

— Арбуз… то есть живот! ее живот?

— Да, сир. До сих пор стоит перед глазами.

— Зачем тогда я с ней развелся?! — воскликнул Наполеон. — Променял креолку на австрийку. Шампанское на пиво! — Он вдруг осекся. — Но когда… Дьявол! Мы же не встречались с ней больше года!

— Неужели? — Ржевский сделал круглые глаза.

— Почему она настаивает на моем отцовстве?

— Ума не приложу, сир.

— Тут какое — то недоразумение. Или… придворная интрига?

Настоящие и воображаемые измены бывшей супруги, их ссоры и примирения, признания в любви и злословие за спиной — все это словно ожило и пронеслось теперь перед мысленным взором Наполеона.

Ржевский исподлобья смотрел на глубоко задумавшегося императора. Один взмах сабли — и корсиканский деспот больше никогда не будет ломать себе голову. Но нанести удар исподтишка? Для русского дворянина куда благороднее была бы дуэль…

— Напрасно я сохранил за Жозефиной титул императрицы, — процедил сквозь зубы Наполеон, разрывая письмо в клочья. — Если у нее родится наследник, в случае моей смерти, она может бороться с Марией — Луизой за престол. О, коварная!

Едва сдерживая клокотавшую в нем ярость, Наполеон посмотрел на Ржевского.

— Что Жозефина велела передать мне на словах?

«Пора!» — решил поручик и гаркнул, как на параде:

— В этой шляпе, сир, вы похожи на огородное пугало!

Черты Бонапарта исказились.

— Какое ей дело до моей любимой шляпы?! Быть может, этой престарелой фурии хочется, чтобы я надел стариковский колпак?

— Он бы вам пошел куда больше.

— Что?! Вам тоже не нравится моя шляпа?

— Мне не нравитесь вы!

Наполеон лишился дара речи.

Ржевский выхватил из ножен саблю:

— Защищайтесь, сир!

Лицо корсиканца пошло багровыми пятнами.

— Так вот кто новый любовник Жозефины! — вскричал он, запустив в Ржевского своей треуголкой.

Поручик пронзил императорскую шляпу клинком.

Наполеон рванулся в сторону своей статуи, словно ища у нее защиты. На бегу он пытался обнажить саблю, но та упиралась эфесом в живот и не хотела обнажаться.

— В капусту порррублю! — торжествовал поручик, преследуя его по пятам.

Наконец Наполеону удалось вытащить оружие, но он не спешил скрестить с соперником клинки, перебегая от статуи к столу и обратно.

— Я предан! — кричал Наполеон. — Франция предана!

— Я не француз, — размахивал саблей Ржевский. — Я русский офицер!

— Каналья! Сколько вам заплатили? Я дам больше.

— Сейчас ваш черед платить! За Смоленск! за Москву! за Россию!

Глава 51. Караул!!!

Арман Коленкур, выпровоженный императором из кабинета, некоторое время в нерешительности топтался в приемной. В конце концов природное любопытство пересилило, и он приложил ухо к дверям.

— Они там языки чешут, а мне мемуары писать, — огрызнулся он в ответ на недоуменные взгляды караульных, весь обратившись в слух.

— Сир, позвольте вам впендюрить! — узнал Коленкур голос своего нового знакомого из Парижа.

— Попробуйте, попробуйте, — бодро отвечал ему голос императора Франции.

— Может, вы все — таки обнажите свое оружие?

— Непременно… сейчас… живот мешает…

— Всю жизнь мечтал увидеть ваши кишки.

— Вуаля, наконец — то… получилось! Я готов.

— Тогда, как вам такой приемчик?

— Полегче! полегче!

— А если вот так?

— Ай! Ой!

Оторвавшись от дверей, Коленкур повернулся к караульным с перекошенным лицом.

— Святые небеса!

— Что случилось? — встревожилась охрана.

— Нет, нет, ничего… важные известия из Парижа.

Коленкур в смятении сжал виски. Возгласы по ту сторону напомнили ему первый юношеский поход в бордель. Но тогда он имел дело с пусть и падшей, но все — таки женщиной. А тут сам император, в расцвете лет, в зените славы… какой кошма — а — ар!

Коленкур опять прижался ухом к дверям. В кабинете слышалось шарканье ног, натужное пыхтение и звуки роняемых на пол предметов.

— Осторожнее, медведь! — донесся до Коленкура голос Наполеона.

— Погоди у меня, галльский петушок! — весело отвечал его визави.

Уже и ласковые прозвища себе придумали! Коленкур всем телом прильнул к дверям. Судя по всему страсти в кабинете накалялись.

— А теперь моя очередь! — прерывисто восклицал Наполеон.

— Хотите на столе, сир? — отвечали ему. — Извольте-с!

Шум за дверьми усилился и стал слышен уже в приемной.

Караульные офицеры ринулись было в кабинет, но обершталмейстер преградил им путь.

— Стойте, господа! Никому не позволено вторгаться в интимную жизнь императора.

— Мы должны узнать, что там происходит, — заявил офицер со шрамом.

— Хорошо, я скажу, что происходит между ними… но только между нами. — Коленкур с таинственным видом притянул обоих к себе за локти. — Как вы полагаете: Нерону можно, а Наполеону нельзя?

— Что?

— Любить…

— Конечно, можно.

— Женщин, лошадей — это понятно. А себе подобных?!

— Наш император?!

— Полагаю, до вас дошло…

В приемной неожиданно объявилась мадам Сисико.

Не успела она раскрыть рот, как Коленкур, истерично хихикнув, ткнул ее пальцем в грудь:

— Что вам угодно, мадам?

— Я хотела узнать у императора, не желает ли он пригласить на сегодняшнюю ночь кого — нибудь из моих девочек.

— Девочек?! — Коленкур обернулся на офицеров: — Девочек! А? Ха — ха. Зовите лучше мальчиков. Пажей, зовите, клоунов, шутов! паяцев! Зовите всех!

— Что за намеки?! — возмутилась мадам Сисико. — Как вам не стыдно, месье!

— Караул!!! помогите! — донесся из кабинета истошный вопль Наполеона.

Мадам Сисико рванулась было вперед, но Коленкур удержал ее за руку:

— Пардон, тетушка, это зрелище не для вас.

— Но император взывает о помощи.

— Не волнуйтесь, наш доблестный караул ему поможет.

Пока они спорили, офицеры распахнули двери.

Глава 52. Термидор

Когда в кабинет ворвалась охрана, Наполеон сидел на плечах у собственной статуи, как петух на насесте.

— Слезайте, сир, а то я за себя не ручаюсь, — говорил Ржевский, тыча в императорский зад самым кончиком сабли. — Это нечестно. И не по правилам.

— Правила здесь устанавливаю я! — заявил император.

— Вы в этом уверены? — Ржевский опять ткнул его саблей в зад.

— Ай! Скорее! — крикнул Наполеон, увидев своих гвардейцев. — Устройте ему термидор!

Французы набросились на поручика со шпагами, оттесняя его от статуи с императором.

Ржевский лихо отражал сыплющиеся на него удары.

И тут в зале раздался женский вопль.

Краем глаза Ржевский увидел тучную женщину, которая бежала к ним, размахивая руками. В следующее мгновение она грохнулась ему под ноги, обхватив за колени и уткнувшись головой в живот.

— Мадам, только не сейчас! — прорычал Ржевский, пытаясь отпихнуть ее в сторону, но она прижималась все сильнее, продолжая вопить, как безумная.

— Мадам Сисико, вы бесподобны! — ликовал Наполеон.

Мадам держала ноги поручика, словно древко знамени на парижской баррикаде, и усмирить ее пыл могла лишь грубая мужская сила. На ее счастье Ржевский никогда — будь он пьян или трезв — не мог поднять руку на женщину. Он вырывал то одну ногу, то другую, рискуя остаться и без сапог, и без штанов, — ничто не помогало.

— Кусайте его! Кусайте! — требовал французский император.

Свирепо лязгая зубами, мадам рванулась всей грудью вперед, и Ржевский, потеряв равновесие, вместе с ней рухнул на пол. Намертво застрявший в женских объятиях, он был тотчас обезоружен охраной и связан с головы до ног.

— И не таких маркизов усмиряла, — молвила мадам Сисико, подтягивая через платье панталоны.

— Чертова перечница! — выругался Ржевский. — Чтоб тебя раздуло!

Она весело качнула пышной грудью.

— От вас уж точно не раздует!

— Это почему же?

— Ваша песенка спета, красавчик.

Ржевского охватило отчаяние и злоба. Он дернулся всем телом, но французы висели на нем как охотничьи собаки на медведе.

Бледный, трясущийся Коленкур подбежал к статуе, помогая императору спуститься вниз.

— Вы не ранены, мон сир?

— Арман, — горько произнес Наполеон, перебираясь к нему на спину, — в ваших мемуарах едва не поставили жирную точку.

— О ужас! ужас! — кряхтел Коленкур, согнувшись в три погибели.

— Кого вы ко мне привели?

— А кого?

— Любовника Жозефины!

— Да?! — чтобы не свалиться вместе с императором, Коленкур заключил в объятия его изваяние.

— К тому же это русский офицер.

— Не может быть!

— Представьте себе. — Наполеон, тяжело скользнув по хребту обершталмейстера, встал на ноги. — И этот наглец обозвал меня галльским петухом!

Коленкур шумно отдувался, облокотясь на мраморного императора.

— Жозефина, помнится, тоже называла вас своим петушком, сир.

Наполеон вздрогнул.

— Откуда вам это известно?

— Это давно стало достоянием истории.

— O — la — la! Куртизанка — история уже забралась в мою постель… Пустите ногу!

— Что, сир?

— Отстаньте наконец от моей скульптуры. Еще уроните.

— О, пардон, пардон.

— Как прикажете поступить с пленным, сир? — спросил офицер охраны.

— Расстрелять из Царь — пушки! — буркнул корсиканец.

— Но, сир, она не стреляет.

— Знаю! Но человек, осмелившийся поднять руку на императора Франции, иной участи не достоин. Как вас зовут, месье?

Его пленник гордо вскинул голову:

— Имею честь, поручик Ржевский!

— О-о! — вырвалось у Наполеона.

— О — о — о! — эхом откликнулся Коленкур.

Они переглянулись.

Наполеон перевел взгляд на Ржевского:

— Не тот ли вы гусар, чьи успехи в любовных битвах известны не менее, чем мои победы на полях сражений?

— Он самый, — хмуро ответил поручик.

— Такой пленник стоит десятка генералов! — оживился император. — Пожалуй, я уделю вам несколько минут. Думаю, нам есть о чем поговорить. Как мужчина с мужчиной.

— Воля ваша.

— Дайте слово офицера, что вы больше не будете распускать руки, и я прикажу вас развязать.

— Слово гусара, — нехотя процедил Ржевский.

Глава 53. Загадочная русская душа

Наполеон, заложив руки за спину, молча ходил вокруг Ржевского. Поручик спокойно следовал за ним взглядом. Рядом стоял Коленкур, с нетерпением ожидая от своего императора мудрых мыслей и исторических откровений.

Здесь же находились два караульных офицера. Мадам Сисико отправилась сообщить своим девочкам, что император сегодня не принимает.

— Что у вас было с Жозефиной? — спросил император, заморозив свой взгляд на Ржевском.

— Ничего.

— А письмо?

— Только повод, чтобы добраться до вас. Я его выдумал.

— Жена Цезаря вне подозрений, — хмыкнул Коленкур.

— Бывшая, бывшая жена, Арман, — строго оборвал Наполеон. — Поговорим о прочих. Сколько у вас было женщин, месье Ржевский? Сотня? Две? Три?

— Всех не сосчитаешь.

— А вот я помню имена всех своих возлюбленных.

— Значит, их было не так уж много.

— Ти — ти — ти! — Наполеон задрал подбородок. — Их у меня было столько, что хватило бы на эту ночь всей моей Старой гвардии!

Ржевский ухмыльнулся.

— Ну, ежели на то пошло, то у меня было столько женщин, что если бы их всех поставить в затылок, можно было б три тысячи раз обмотать всю вашу Старую гвардию, построенную в каре. И еще на вашу свиту бы осталось.

Коленкура передернуло, как от зубной боли.

Наполеон с интересом наклонил голову.

— Вы не наследный принц и не падишах. Простой гусарский офицер, один из тысяч… В чем же ваш секрет? Почему вас так любят женщины?

— Потому что я их люблю, сир.

— И это всё?!

— Я их очень люблю.

— Что значит «очень»?

— Очень часто.

— Сколько же?

— В зависимости от времени года. Летом — в три раза больше.

— А-а, так у вас сейчас самый пик? Вы даже на императоров кидаетесь.

— Это уже не от любви, сир, а совсем наоборот. — Ржевский приосанился. — Имею честь вызвать вас на дуэль! Вы вправе выбрать себе оружие. Что предпочитаете: пистолеты, сабли, шпаги?..

— Я предпочитаю кавалерию Мюрата и артиллерию Сорбье.

— Позвольте, сир, я не шучу! — вспыхнул Ржевский.

— Я тоже.

— Вы отказываетесь со мной драться?

— Не вижу особого повода.

— В таком случае, сир, я вынужден нанести вам оскорбление!

Коленкур побледнел. Офицеры караула заломили поручику руки. Свирепо посмотрев на них, он перевел взгляд на императора.

— Тиран! Убийца! Палач!

Наполеон криво улыбнулся, присаживаясь в кресло.

— Чепуха.

— Антихрист!

— Может быть.

— Чувак!

Наполеон поднял брови.

— Кто? Тьювак? Почему вы вдруг заговорили по — русски?

— Чувак! — усмехнулся ему в лицо поручик. — Сивый мерин! Каплун!

— Кто такой «тьювак»? — недоуменно спросил Наполеон Коленкура.

Обершталмейстер покраснел.

— Я в некотором затруднении…

— Вы должны это знать!

— Кастрированный баран, мон сир.

— А «мерин»?

— Кастрированный конь, сир.

— А «каплун»?

— Кастрированный петух, сир. Таких обычно откармливают на мясо.

— Я не просил подробностей, Арман!

— Простите, кап… сир.

Наполеон мрачно посмотрел на поручика.

— Вы намекаете, что я кастрат?

— Да!

— Вы понимаете, что этими словами вы оскорбили не только меня. Но и Марию — Луизу, Жозефину, княгиню Валевскую, мадемуазель Жорж… Всю Францию!

— Пусть так!

Наполеон вскочил, сжимая кулаки:

— Вы плюнули мне в самое сердце!

— У вас нет сердца. Вам его отрезали вместе с вашими помидорами!

Император громко топнул ногой.

— Всё! Баста! Мое терпение лопнуло. Вас действительно следует проучить.

— Отлично-с! Вы принимаете мой вызов?

— Да!! Но сперва я бы хотел ответить… Скажите, Арман, как звучит по — русски самое страшное ругательство?

Коленкур прошептал ему на ухо, и Наполеон, высокомерно глядя на своего пленника, старательно выговорил:

— Эиоп тую мат!

Поручик хмыкнул.

— При чем тут какой — то эфиоп? И кому, простите, мат?

— Эфиоп твую мат! — грозно выкрикнул узурпатор. — Мат твую эфиоп!! Эфиоп! эфиоп! эфиоп!

— И на здоровье, — пожал плечами Ржевский.

Наполеон повернулся к Коленкуру.

— Кажется, он не чувствует себя оскорбленным. Что я ему такое сказал?

— Что вы могли бы быть его отцом, — вздохнул Коленкур.

— Какой вздор! — возмутился Бонапарт. — Не хватало мне еще усыновить такого наглеца. В чем же соль этого «страшного ругательства»?

Коленкур развел руками.

Император обескураженно потер подбородок.

— Там, где мы, европейцы, видим полную бессмыслицу, русские умудряются отыскать глубокую философскую идею. Вот она — загадочная русская душа!

Глава 54. Цена дуэли

Наполеон был зол как никогда. Он не был так зол даже в свою первую ночь с Жозефиной, когда ее любимый мопс кусал его за пятки, не позволяя молодому генералу одержать победу над обворожительной креолкой.

Бонапарт смотрел на Ржевского и видел перед собой не мопса, а породистого кобеля, бросившего ему вызов.

— Вы задели мое мужское достоинство, месье, — сказал он. — Я докажу вам, что между кастрированным петухом и французским императором нет ничего общего.

— Сделайте одолжение, сир.

— Драться с вами на клинках или пистолетах было бы недостойно императора Франции. Предлагаю вам дуэль на женщинах.

— На женщинах?!

— Да, на женщинах. Чем мы хуже Казановы!

— Гораздо лучше, — уверенно заявил Ржевский. — А кто это?

— Венецианский ловелас, от которого сотрясалась не одна сотня кроватей по всей Европе. Он любил устраивать подобные дуэли.

— Мон сир, — возроптал Коленкур, — пристало ли вашему гению…

— Моему гению приспичило, — перебил император. — Войне конец, время к ночи — почему бы не развлечься? Вчера я спал с клопами, а сегодня хочу с женщинами.

— Каковы будут условия поединка? — спросил Ржевский.

— Они просты, как дамская подвязка. Каждому по даме — и на постель. Начнем одновременно. Кто дольше продержится, тот победил. Вот и всё, месье. Даже проиграв, вы утешитесь тем, что поймали миг сладострастия раньше своего соперника. Итак, вы согласны?

— Какой же гусар откажется от женщины!

— Однако, не обольщайтесь. Цена любой дуэли — жизнь. Не так ли? Если вы закончите первым, вас — по желанию — расстреляют или вздернут.

— А если вы опростоволоситесь, то вам отрубят голову?

Император протестующе фыркнул, надменно заложив руку под жилет.

— Наполеон не знает поражений!

— Но мы должны биться в одинаковых условиях.

— Давайте договоримся так, — Наполеон задумчиво поскреб под жилетом. — Поскольку поражение в русской кампании для меня хуже смерти, то, в случае вашей победы на ложе любви, я немедленно прикажу моей армии оставить Москву. Надеюсь, вас это удовлетворит?

— Вполне! Когда начнем?

— Теперь же, если вам не терпится.

— К чему откладывать? На женщин у меня постоянный аппетит.

— Я тоже не жалуюсь. Не думайте, что вы один такой прожорливый.

— Опомнитесь, мон сир! — вмешался Коленкур, взволнованно заламывая руки. — Всему миру известно, что ваша единственная страсть — это война.

Наполеон сделал строгое лицо.

— Запомните, Арман, война это больше, чем страсть. Это любовь до гроба! А что касается страстей, то вам ли не знать о моих альковных запросах… — Император взял обершталмейстера за ухо. — Признавайтесь, сколько раз в сутки вы бегаете к мадам Сисико за девочками для меня?

— А-а… сколько? — испуганно переспросил Коленкур.

Наполеон трижды дернул его за мочку уха.

— Ну! Сколько?

— Э-э… не менее трех раз, мон сир.

— Вот! И не надо писать в мемуарах, что ваш император раньше пел в ватиканском хоре мальчиков.

— А я и не писал, мон сир, — обиделся Коленкур.

— И на том спасибо. Ну — ну, не надо делать такую кислую мину! У меня от нее скоро будет изжога.

— Тогда отпустите, пожалуйста, мое ухо, сир…

— Какой же вы у меня ранимый… — Наполеон потрепал его за щеку. — Выше голову, мон шер! За вашу исключительную преданность я, быть может, все — таки дам согласие на ваш брак с Гиеной де Козлини. Хотя я всегда был против женитьбы на разведенных. А кроме того… что это за имя такое — Гиена де Козлини!

— Вы вечно путаете, сир. Ее зовут Адриенна де Канизи.

— Не многим лучше! Месье Ржевский, как вам эта Адриенна?

— Пардон, я, кажется, не имел удовольствия с ней переспать.

— Я говорю об имени.

— Для постели — так все равно, — рассудил поручик. — Но вообще — то уж больно на гангрену похоже.

— Слышали, Арман? Разведенная, раз, гангрена, два…

— Это дело вкуса, мон сир.

— Прошу прощения, синьоры, — не выдержал поручик, — я дождусь, черт побери, обещанной мне женщины или нет?!

Наполеон, казалось, и сам был рад оборвать затянувшийся спор.

— Не испытывайте мое терпение, Арман. Скорее отправляйтесь к мадам Сисико!

Коленкур надулся.

— Это обязанность Констана, сир. Я обершталмейстер, а не камердинер.

— Какая разница? Считайте, что я послал вас в конюшню за лошадками.

— Может, лучше послать в Париж за Жозефиной? — заносчиво выпалил обершталмейстер.

В глазах Бонапарта засверкали молнии.

— А вы неплохо бы смотрелись в роли придворного шута, Арман! Ступайте, куда вам велят. Пусть мадам Сисико приведет сюда двух красоток. Одну — мне, другую — Ржевскому.

Коленкур церемонно наклонил голову, но не тронулся с места.

Наполеон топнул ногой:

— Ну, что еще?

— А ваш личный доктор, мон сир? Вдруг во время дуэли что не так…

— Что не так? — прошипел император, испепеляя его взглядом. — А так — это как?

— Ваша недавняя простуда…

— Мат твую эфиоп, что вы себе позволяете! — в истерике вскричал Наполеон, и его словно прорвало: — Я здоров как бык! Мне не нужны пилюли и примочки! Я за одну ночь могу употребить всех парижских кокоток от Лувра до Версаля! Всех до единой! Туда и обратно! И обратно их туда же. И вашу жену, если угодно, и жен детей ваших. И всех сестер вашей жены и дочерей с племянницами. И всех их за одну ночь! Слышите вы? За одну ночь!! Где моя шляпа?

— Не знаю, сир.

— Вы ничего не знаете! Тогда отдайте вашу.

Сдернув с него треуголку, Наполеон швырнул ее на пол и стал топтать обеими ногами.

— Знали бы вы, несчастный коленкуришка, каков я в пеньюаре… тьфу!.. то есть в беньюаре… нет, не в беньюаре, а в будуаре! в постели, черт возьми! — кричал Бонапарт, брызжа слюною, как картечью. — Зачем мне Луакре? Он не в состоянии вылечить меня даже от насморка! У него самого — с детства неопущение яичка. Как будто это так сложно — взять и оттянуть его книзу. Как гирю на часах… Вы этого не знали, а? По лицу вижу, что знали. Что же вы ему тогда не помогли?

— Но я же не доктор, мон сир.

— Ах, вы не доктор. Эфиоп твую мат! А кто доктор? Луакре — доктор? Великий укротитель пиявок! Что он еще умеет, кроме как пускать кровь? Это и я умею. Только он — кому придется, а я — всему миру!

— Он еще ставит клизмы…

— Браво! Вот оно — пагубное влияние творений маркиза де Сада. Пусть Луакре отныне ставит клизмы сам себе! Три раза в день и непременно после еды. Подготовьте декрет — я подпишу… — Наполеон устало опустился в кресло, вытирая вспотевшее лицо. — А впрочем, зовите, кого хотите, — проговорил он, вяло махнув рукой. — И не забудьте про барабанщика.

Коленкур разинул рот.

— С барабаном, мон сир?

— Нет, с русской балалайкой! Идите, идите, мон шер, я устал от ваших глупых вопросов.

Расстроенный обершталмейстер, подобрав свою истоптанную шляпу, поплелся из зала.

Наполеон посмотрел на Ржевского:

— Как вам это нравится, месье? Суета сует! И так — каждый день. Во истину, судьбы мира вершатся не на полях сражений, а на императорском ковре…

Ржевский напряженно молчал. Его сейчас ничто не занимало, кроме мыслей об обещанной ему женщине и судьбе Москвы.

Упомянув об императорском ковре, Наполеон вдруг тоже вспомнил о женщинах и, не откладывая, распорядился привести место дуэли в надлежащий вид.

Пажи быстро образовали на полу два низких ложа, на расстоянии пяти шагов одно от другого, и, взбив подушки, пристроили их в изголовья.

Глава 55. Куртизанки генерального штаба

В зал вошел рослый гвардеец с огромным барабаном через плечо.

— А-а, привет, Люка, — тепло поздоровался с ним Наполеон. — Как твоя пупочная грыжа?

— Благодарю, мон сир, гораздо лучше.

Барабанщика звали Этьен и у него была не грыжа, а геморрой, но он не посмел об этом даже заикнуться.

— Зачем нам барабанщик? — спросил Ржевский.

— Отбивать ритм.

— Я и так не собьюсь.

— Мы должны двигаться одновременно.

— А вы как предпочитаете: не торопясь или побыстрее?

— Разумеется, по — французски!

— Это как?

— В темпе «Марсельезы».

— А-а, слыхали, — протянул Ржевский. — Под такую музыку хорошо головы сечь.

— Вы… к дьяволу, вы — что, против? — начал закипать Наполеон.

— Да мне — что под «Марсельезу», что под пиво — все равно. Лишь бы бабенка ваша французская оказалась не записной урод.

— За свою дерзость вы заслуживаете самой безобразной ведьмы. Кривоносой, кривозубой, кривоглазой, кривоухой и с кривыми ногами!

— Русской водки нальете — сгодится и такая, — ухмыльнулся Ржевский.

Стараясь сдержать нарастающий приступ бешенства, Наполеон оторвал с мясом пуговицу на своем мундире и процедил сквозь зубы:

— Вы останетесь довольны предложенной вам женщиной. Тем обидней будет умирать.

— Вы столь великодушны, сир, — прищелкнул каблуками Ржевский.

Наполеон, не поняв его иронии, позволил себе желчно улыбнуться.

— Великодушие — всего лишь каприз великих душ, месье. Мы любим играть с простыми смертными в кошки — мышки… Знаете ли, на Корсике есть благородный обычай — в ночь перед казнью приводить к осужденному красивую женщину…

— И военный оркестр.

— Хватит с вас одного барабана! — оборвал император. — Вы не в опере. И вообще, как… как вы смеете перебивать Наполеона?! Что за нравы царят в русской армии! Я еще напишу императору Александру, каких отпетых негодяев он содержит у себя на службе. Дайте вашу шляпу!

— Не дам!

— Я приказываю!

— У меня есть свой командующий.

— Кто?

— Фельдмаршал Кутузов!

Император от злости прикусил губу.

Тут наконец появились Коленкур с доктором Луакре, а за ними — мадам Сисико в сопровождении двух куртизанок, одна из которых была худая как жердь шатенка с длинными волосами, вторая — рыжая толстушка с выдающимися формами.

— Что скажете, поручик? — как ни в чем не бывало спросил Наполеон, с шаловливым французским прононсом. — Как вам эти ручки — ножки?

— Эти сиськи — попки, право, хороши, — сказал Ржевский, в свою очередь раздевая куртизанок глазами с ног до головы, — но… дуэльные пистолеты должны быть одного калибра.

— Какие пистолеты? О чем вы?

— Надо биться на равных дамах, сир. Либо обе худощавые, либо — толстозадые.

— Гм, вы правы. — Наполеон ухватил Сисико за ухо. — Мадам, подберите нам двух похожих. И, желательно, поизящней. Вы же осведомлены о моих предпочтениях.

Мадам колыхнула грудью.

— Все девочки уже заняты, сир.

— Парижская богоматерь! Кем это они заняты?

— Сейчас самое благоприятное время для любовных утех.

— Это я и без вас знаю.

— Ваши генералы не спят, мон сир.

— К черту генералов! Немедленно доставьте мне сюда дюжину красоток, чтобы я мог выбрать. Вытащите их из — под кого угодно, пусть это будет даже король Неаполитанский. А если кто из маршалов посмеет вам помешать, он лишится своего жезла! Наполеон не остановится ни перед чем, когда речь идет о чести Франции!

Мадам Сисико удалилась.

За полчаса ее отсутствия Наполеон успел подписать сотни писем, указов и декретов; распорядиться по тушению внезапно начавшихся в городе пожаров и вынюхать целую табакерку превосходного табака.

Наконец мадам Сисико вернулась, ведя за собой стайку полураздетых девиц. Молодые женщины были слегка взволнованны и изрядно пьяны.

Мадам построила их в ряд.

— Вот вам боевой арсенал тетушки Сисико, — сказал Наполеон, приглашая Ржевского прогуляться вместе с ним вдоль женских бюстов. — Еще тепленькие, прямо из генеральских постелей.

От придирчивого взгляда императора куртизанки краснели как монашки. Свое мнение обо всем увиденном Наполеон высказывал со свойственной ему прямотой, совершенно не стесняясь в выражениях и не щадя самолюбия девиц. У одной, по его словам, была плоская грудь, у второй — кривые бедра, у третьей — угловатые плечи… Поручик же был столь возбужден от этих выставленных напоказ женских прелестей и витавших вокруг них изысканных ароматов, что пропускал императорское злословие мимо ушей.

— Вот эти, пожалуй, ничего, — наконец сказал Наполеон, выведя из покачивающегося строя двух женщин. — Как ваше мнение, поручик?

— Что надо! Под бургундское хорошо пойдет.

— Вы разве пьяны?

— Я — то нет, а вот ваши дамы уж точно не киселем баловались.

Наполеон втянул носом воздух.

— Гм, действительно, попахивает бургундским… Приятно, поручик, что вы такой тонкий знаток французских вин. Пожалуй, я заменю вам расстрел ссылкой на необитаемый остров.

— Только после вас, сир!

Наполеон зло прикусил губу.

— Нет, я вижу, мне все — таки придется вас расстрелять.

— За Родину и помереть не грех, — сказал Ржевский. — Только дайте сперва согрешить.

— Вы свое получите, не сомневайтесь.

Наполеон отпустил оставшихся не у дел куртизанок. И они, весело щебеча, побежали ублажать его генералов.

В зале под предводительством мадам Сисико остались две привлекательные женщины лет двадцати, каждая из которых могла похвастаться пышной грудью, тонкой талией и изящными бедрами.

Отличий между ними было немного. Помимо того, что волосы у одной были золотистые, а у другой — черные как смоль, блондинка имела арийский тип лица, а брюнетка смахивала на итальянку. Обе были одеты в легкие, почти эфемерные платьях розовых тонов.

— Как их зовут? — спросил Наполеон у мадам.

— Маргарита, — она кивнула на блондинку, — и Виолетта.

— Поручик Ржевский и император Наполеон, — подмигнул куртизанкам Ржевский.

Девицы исполнили глубокий реверанс, восторженно глядя на поручика.

— Похоже, месье Ржевский, ваше имя производит куда больше впечатления, нежели мое, — с досадой заметил Бонапарт.

— Не мудрено, сир. Вы уж всем оскомину набили, а я — в диковинку.

— Тогда выбирайте, какая вам по нраву.

— Мне все равно.

— В таком случае я возьму светленькую. Она напоминает мне Жозефину.

— А я займусь брюнеткой, — заявил Ржевский. — Она похожа на любимую кобылу моего дядюшки. Точно такая же грива!

— Надеюсь, у вас с ней ничего не было? — съязвил Наполеон.

— Бедняжка сдохла, когда я еще был мальчишкой.

— Ей повезло.

Услышав за спиной смех, Наполеон со строгим лицом повернулся к офицерам караула.

— Ко мне никого не пропускать. Никаких декретов и депеш! Я занят. На карту поставлена судьба Москвы. Убирайтесь, здесь вам больше нечего делать!

Офицеры, поклонившись, ушли.

— Мне тоже удалиться, мон сир? — спросил Коленкур.

— Напротив, Арман. Я бы хотел добавить толику пикантности вашим постным мемуарам. К тому же ваше присутствие придаст мне вдохновения.

— Как насчет секундантов, сир? — поинтересовался Ржевский.

— Достаточно одной мадам Сисико, она хорошо знает свое ремесло. — Наполеон бросил любезный взгляд на застывшую в глубоком почтении женщину. — Мадам, прошу вас запомнить: на счет «раз» мы ложимся, на счет «два» — устраиваемся, на счет «три» — начинаем. Кто раньше закончит, тот проиграл. При нарушении ритма и прочих недоразумениях — дуэль необходимо прекратить. И проследите, чтобы ваши девочки вели себя пристойно.

Лицо мадам застыло в недоуменной гримасе.

— Простите, как, мон сир?!

— Самым приличным образом! — Наполеон раздраженно затеребил край сюртука. — Никаких излишеств. Не целоваться, не ласкаться, не щипаться…

— И не хватать за…

— Молчать, месье поручик!

— …за усы, — докончил свою мысль Ржевский.

— Да, у кого они есть. Не надо нас подстегивать, мадам Сисико. Вам ясно?

— О, конечно, мон сир, — наклонила голову мадам. — Я все — таки не первый год…

— Сейчас не время исповедоваться. Приступайте!

— Девочки, а-ле… оп!

Обе куртизанки, смело задрав юбки, легли спиной на приготовленные для поединка ложа.

Наполеон и Ржевский, встав в ногах у своих партнерш, принялись расстегивать штаны.

— O — la — la, — с завистью произнес доктор Луакре, покосившись на поручика. — Beati possidentes… /Счастливы обладающие… (лат.)/

— Мама мия! — поежилась брюнетка. — Да поможет мне святой Антоний!

— Антоний не поможет: он святой, — ухмыльнулся Ржевский. — То ли дело — я… Начнем, пожалуй? — обратился он к замешкавшемуся императору.

— Ммм… — мычал Наполеон, отчаянно роясь у себя в штанах.

— Ищите, ищите. Должен быть.

— Не смейте меня подгонять! Я вам не лошадь.

Видя терзания императора, мадам Сисико отдала блондинке новое деликатное приказание. Маргарита призывно завертела бедрами, закатывая глаза и облизывая вишневые губы.

— О, Корсика! — восклицала она, тиская себя за грудь. — О, корсиканцы! Обожаю!

Жадно созерцая все эти изыски, Наполеон быстро пришел в столь необходимое для предстоящей дуэли состояние духа и тела.

— Барабанщик, на счет «три» — «Марсельезу»! — с воодушевлением крикнул он.

Деревянные палочки взметнулись над туго натянутой кожей барабана.

— Эн!.. — открыла счет мадам Сисико.

Дуэлянты легли.

— Дё!.. Труа!!!

Глава 56. Под грохот «Марсельезы»

— Тра — та — та — та! та! та! та! та-а! та — та! Тра! та — та! та! Тра! та — та!

Барабанный бой, величавое пыхтение Наполеона, ретивое дыхание Ржевского, женские постанывания и вздохи, озабоченное сопение доктора Луакре и мадам Сисико, — вот что составляло причудливую гамму звуков, круживших под сводами царского кабинета, превращенного в альков.

Коленкур, не желавший оскорблять свою нравственность видом голой задницы любимого императора, отошел к окну. Взглянув прямо перед собой, он обмер: над стенами Кремля стояло зарево. На крышах деревянных построек играли желто — красные всполохи. Окутанные черным дымом дома колыхались в искаженном от жары воздухе, словно призрачные корабли.

— Огонь уже так близко? — пробормотал Коленкур. — Или это зарница?

Он протер глаза, и со второго взгляда истинная картина предстала перед ним во всей своей ужасной наготе.

— Пожар! — сипло воскликнул Коленкур, обернувшись от окна. — Господа, Кремль горит!

Но его голос утонул в барабанном грохоте.

Этьен, барабанщик Старой гвардии, всю свою душу отдавал возвышенным ритмам Великой французской революции и колотил палочками с таким усердием, что барабан, казалось, должен был вот — вот лопнуть от натуги.

У Ржевского были свои заботы. Доставшаяся ему куртизанка была столь темпераментна, что возбуждала сверх всякой меры.

— Москва, Москва моя, — твердил поручик, заговаривая сам себе зубы, — люблю тебя как сын, как русский дворянин…

— О, мое солнце! о, русский Казанова!

— Отставить сантименты! Еще раз так взбрыкнешься, нос откушу!

— Не могу, я сама не своя…

— Я не я и лошадь не моя? Ты это брось! Остынь, а то хуже будет.

Но его угрозы еще больше возбуждали куртизанку.

— О, рвите меня! рвите меня на кусочки! сильнее! умоляю… — шептала она в исступлении.

— Пожар, сир! — опять крикнул Коленкур, но от волнения его голос был тоньше комариного писка.

Наполеон даже не повел ухом.

На ложе любви император держался степенно, важно, точно попадая в ритм «Марсельезы». Он куда меньше, чем поручик, был взволнован происходящими под ним событиями. К тому же на его стороне было преимущество в возрасте, позволявшее ему легко сдерживать свой корсиканский пыл.

— Мадемуазель, перестаньте подмахивать, — время от времени советовал он своей чересчур увлекшейся партнерше.

Но настал блаженный миг — и блондинка, изменившись в лице, целиком отдалась первобытному инстинкту.

Содрогания ее тела вызвали у императора нешуточные опасения за исход дуэли. Все его уговоры больше не действовали, потому что она, совершенно утратив власть над своим телом, извивалась в припадке наслаждения.

Брюнетка под Ржевским тоже вдруг забилась словно рыба об лед.

Дуэлянтам стало не до смеха.

Между тем пожар за окнами разрастался со скоростью ветра. Огонь быстро подбирался к Кремлю, захватывая его в зловещее кольцо.

Коленкур совсем обезумел от этого зрелища. Он хотел закричать во все французское горло, но вдруг понял, что напрочь лишен голоса. Подскочив к барабанщику, он стал хватать его за руки и биться головой о плечо. После чего, получив в пределах одного музыкального такта порцию ритмичных ударов по темени, без чувств грохнулся на пол.

Дуэль продолжалась.

Гвардеец отчаянно выбивал дробь.

Куртизанки хрипели от удовольствия.

Наполеон и Ржевский держались из последних сил.

— Тра — та — та — та! та! та! та! та-а! та — та! Тра! та — та! та! Тра! Та — та!

И тут Наполеон вдруг почувствовал, что его окутывает сильный и весьма противный запах. Он посмотрел вбок, на соседнюю пару. И поймал веселый взгляд Ржевского:

— Что, мон сир, припекло?

— Откуда это странное амбре?

— Ваша яичница пригорает.

— Наглец!

В тревоге оглядевшись, Наполеон заметил огненные всполохи за окном.

— Пожар… — Он закашлялся. — Предлагаю перенести дуэль.

— Черта с два! — возразил поручик. — Сгорю, но не прекращу!

Куртизанки под дуэлянтами захныкали. Они уже пришли в себя и теперь тряслись от страха.

Мелкое дрожание женских тел неумолимо приближало дуэль к развязке.

— О нет, каналья! — вдруг возопил Бонапарт.

— Ага — ха — ха! — возликовал Ржевский. — Я выиграл!

Внезапно двери распахнулись, и в зал вбежало несколько генералов во главе с Мортье.

Занятие, за которым они застали своего императора, их нисколько не удивило и тем более не смутило (гении, как известно, неподсудны; особенно в столь поздний час); но жизнь императора была в опасности.

— Вы с ума сошли, Луакре! — набросился Мортье на доктора. — Как вы посмели забыть о здоровье нашего императора!

— Но здесь нет сквозняков, — растерянно бормотал тот, вытирая взмокший лоб подвязкой мадам Сисико.

— А пожар?!

— Какой пожар?

— Взгляните в окно, несчастный вы идиот! Император может сгореть заживо.

— Да, да, — подхватил Коленкур, тяжело подымаясь с пола. — А ведь я предупреждал…

Бонапарт мешком лежал на Маргарите, подергивая в изнеможении левой ногой.

Пользуясь тем, что Ржевский на мгновение отвлекся, Виолетта ящерицей выскользнула из — под него и кинулась бежать.

— Ах ты стерва! — озверел поручик, бросаясь вслед за ней со спущенными штанами. — Стой! Тпру — у — у, бля! Догоню — убью!!

Брюнетка выскочила из зала. Поручик — за ней.

Генералы во главе с Мортье приводили в чувство своего императора, которого заклинило на Маргарите. На двух беглецов никто не обратил никакого внимания.

Повсюду царила суматоха. Французы спешно покидали кремлевские палаты.

Догнав Виолетту в задымленном коридоре, Ржевский затащил ее за штору и тут же оседлал. Ей оставалось только жалобно попискивать в его медвежьих объятиях. От ужаса и удовольствия.

— Ну, вот и все, — выдохнул он через минуту, празднуя победу русского оружия. — И чего бежала, дурочка?

— Испугалась, месье, — оправдывалась куртизанка, подымаясь с пола. — Я люблю, когда пожар внутри меня, а не снаружи.

— Да-а, мы, кавалеристы, народ горячий, — усмехнулся Ржевский, шлепнув ее по мягкому месту. — Под нами порой и седло дымится.

Она вильнула бедрами.

— Клянусь Мадонной, это было нечто невообразимое! Куда до вас пехотным генералам!

Ржевский, отряхнувшись, направился к двери.

— Месье, а деньги? — крикнула куртизанка.

— Гусары денег не берут! — не оборачиваясь бросил поручик и исчез в кремлевском дыму.

Москва пылала.

Глава 57. Каламбур

Александр I за последние дни потерял сон и аппетит. Каждую ночь ему снился Наполеон и эшафот с гильотиной. Царь кричал во сне, зовя на помощь Беннигсена, Нарышкину и брата Константина. Являлся почему — то один Кутузов, прогонял Наполеона и раскрывал царю свои объятия. Александр просыпался на мокрой от слез подушке. Прислуга давно привыкла к его ночным воплям и спала как убитая.

Отказавшись от обеда, Александр позвал в свой кабинет Акакия Филиппыча.

— Какие новости из Москвы? — с тревожным вздохом спросил царь.

— Начались дожди, ваше величество, и пожары затихают.

— Слава богу… Что еще?

— Поручик Ржевский проник в Кремль и устроил с Наполеоном дуэль.

— Что?! Убил? — подпрыгнул Александр.

— Нет.

— Ранил?

— Нет. Но утомил изрядно.

— Никогда не поверю, чтобы мои гусары не смогли попасть в этого жирного борова!

— Но дуэль была не на пистолетах, — Акакий Филиппыч замялся, — а, в некотором роде, на женщинах…

Александр опешил.

— На каких женщинах?

— На французских, государь. Привели в Кремль две дюжины шлюх, и Наполеон с Ржевским стали состязаться, кто больше покроет за ночь.

— Мда-а, на Ржевского это похоже, — закачал головой царь. — Но чтобы Бонапарт… он совсем, что ли, умом тронулся от счастья?

— Кто знает, ваше величество. Французы вообще безбожно распутная нация. У них сейчас в Москве большая попойка. Трезвого солдата или генерала днем с огнем не сыщешь. А, как известно, там, где пьют, там и… кхе — кхе…

— Что — что?

— Там и блуд. А от женщин, простите, ваше величество, и разврат, и пьянки, и дуэли.

— Полноте брюзжать, Акакий Филиппыч. Лучше расскажите, чем все закончилось.

— На Ржевского двух дюжин не хватило, послали за третьей. А что до Наполеона, так он уже на первой дамке начал задыхаться. Но тут в Кремле начался пожар, и дуэль расстроилась. У французов началась паника. Шутка ли сказать, весь Оружейный арсенал чуть не взлетел на воздух! Поручик с тех пор как сквозь землю провалился. А Наполеон переехал в Петровский дворец.

Александр задумчиво пригладил волосы.

— Ваш рассказ, мон шер, напоминает мне арабские сказки. Только вы ведь не Шахерезада. Откуда эти сведения?

— Моему человеку удалось переспать с одной из французских штабных куртизанок.

— Вот как? Наградить смельчака!

— А поручика Ржевского, государь?

Александр надул губы.

— Нет, это невозможно. Рассудите сами, мон шер, что обо мне подумают в Европе, если я дам этому сорвиголове орден? Что я поощряю подобные оргии?

— Георгия — за оргии, — проговорил Акакий Филиппыч. — Прямо — таки каламбур, ваше величество.

— И весьма похабный. Еще решат, что это я подослал Ржевского к Наполеону. Как я буду смотреть в глаза шведскому королю? А туркам? Да и всем прочим?

— Вы как всегда правы, ваше величество. Хватит с поручика и двух дюжин шлюх.

— Вот именно! Для него это самая лучшая награда.

Глава 58. Возвращение блудного сына

Спустя две недели после поединка с Наполеоном поручик Ржевский на отбитой у французов лошади разыскал в подмосковных лесах свой партизанский отряд.

Гусары и казаки обступили поручика возбужденной толпой.

Вопросы сыпались, как горох из бочки:

— Ну, как Москва? Всё еще горит? Как жители? Что Наполеон? Обратно в Париж не собирается?

Вышедший из шалаша Давыдов крепко обнял Ржевского. Они расцеловались.

— Не чаял уж увидеть, — сказал Давыдов, радостно похлопывая поручика по спине. — Жив! Жив, гуляка.

— Да и ты, Денис, вроде цел — невредим. Вот только щетиной зарос.

— Бороду решил отпустить, братец. Чтоб крестьяне за своего признавали.

— Смотри, скоро будешь кушаком повязывать.

Партизаны, пристроившись на биваках, раскупорили бутылки и приготовились слушать столичные вести.

Ржевский жадно приложился к бутылке.

— Рассказывайте, господин поручик! — вырвалось у корнета Василькова.

Ржевский нехотя отнял бутылку от губ. Радость от от встречи со старыми друзьями понемногу утихла, и на его лицо легла тень досады.

— Что, братец, погрустнел? — сказал Давыдов. — Не удалось тебе супостата погубить?

Ржевский цыкнул зубом.

— Эх, Денис, когда б мы с ним сошлись на поле брани или на дуэли — у меня бы рука не дрогнула. Порубил бы в винегрет — и глазом не моргнул! А так… я же не мясник.

— Да и Наполеон не скотина, — задумчиво кивнул Лебедев — Кобылин.

— Как сказать. Ты бы посмотрел, что его армия в Москве вытворяет. Грабят, жгут, насилуют. Скоты и есть, если разобраться. Но убить императора исподтишка я не смог, не по — гусарски это. А до настоящей дуэли у него никакой охоты не было. Так что решил я по Москве не мытариться, а вернуться в отряд.

— Долго ж ты отсутствовал, — сказал Давыдов. — Небось, успел французам насолить?

— А как же! Покуролесил всласть.

— Только жаль, братец, не бывать тебе зятем атамана Платова.

— Не беда! Хотя пару раз переспать с его дочкой я вполне заслужил.

Партизаны весело заржали.

— Скажи об этом атаману! — подкузьмил Давыдов.

— Зря смеешься, Денис. — Ржевский жадно отхлебнул из бутылки. — Я ведь с Бонапартом нос к носу стоял. Да что там! Мы с ним, если хочешь знать, на клинках бились и на женщинах.

— На женщинах?! — Давыдов весело хлопнул себя по коленям. — Ну-у, братец, ты ври да не завирайся.

— Слово гусара!

Всю ночь Ржевский рассказывал боевым друзьям о своих удивительных похождениях. Гусары и казаки курили трубки, когда вздыхая, когда посмеиваясь, кто — то верил поручику, кто — то — нет, но все до единого слушали его с горячим блеском в глазах. Каждый тосковал о великом городе, поруганном неприятелем, и мечтал о блаженном часе, когда французская армия будет навсегда изгнана из Белокаменной.

Глава 59. Потомки скифов

Русская армия стояла у деревни Тарутино.

Пили водку, точили штыки, поджидали резервы и зиму.

Кутузов в Тарутине пристрастился к басням Крылова.

В этот осенний вечер на военном совете Кутузов читал штабным генералам свою любимую басню — «волк на псарне» — о том, как волк по ошибке вместо овчарни угодил на псарный двор. Загнанный собаками в угол, волк стал клясться, мол, он пришел вовсе не закусить овцой, а мириться, да и вообще он всем старинный кум и сват. Но ловчий, заявив: «Ты сер, а я, приятель, сед», — спустил на него своих гончих псов.

На словах «а я, приятель, сед» Кутузов снял фуражку, показывая всем свои седины. Помятуя о цвете шинели Наполеона, было нетрудно догадаться, кто подразумевался под серым «приятелем».

— И остались от волка рожки да ножки, — заключил фельдмаршал, добродушно оглядывая своих генералов.

Штабные сонно улыбнулись. Эту басню они слушали уже в двадцатый раз.

Беннигсен зло кусал губы, ведь он был не сед, а рыж, за что не раз был назван Кутузовым за глаза «рыжим дураком». Словно прочитав его мысли, Кутузов насмешливо посмотрел в его сторону незрячим глазом.

— Слон и моська, — пропыхтел он, перелестнув пару страниц.

— Ваша светлость… — с оскорбленным видом привстал Беннигсен. — Я просить бы вашу светлость…

— Хорошо, хорошо, голубчик, не буду. Я вам эту басню в следующий раз прочту. А на сегодня военный совет окончен. Все свободны, господа.

Сказав это, Кутузов выронил книгу на пол и тотчас уснул.

Между тем, армия Наполеона в Москве начала потихоньку замерзать. Теплолюбивые итальянцы уже всерьез интересовались, когда кончится эта русская зима, не подозревая, что та еще и не начиналась.

Вернувшись после пожара в Кремль, Наполеон сразу принялся посылать любезные письма в Санкт — Петербург, императору Александру, намекая, что был бы не прочь заключить мир.

Александр не отзывался. Словно воды в рот набрал. Наполеон даже беспокоился, не случилось ли в Петербурге наводнение.

К концу сентября Наполеон уже не находил себе места: раздражался по мелочам, орал на свиту, ел мало, пил много, спал один. В особый гнев его привели найденные афишки Ростопчина, на одной из которых был изображен сам Бонапарт с подписью, рифмующей слово «жопа».

Так и не дождавшись каких — либо вестей от русского императора, Наполеон послал в Тарутино своего дипломата Жака Лористона:

— Мне нужен мир во что бы то ни стало. Спасайте честь!

Промозглым утром Лористон с гусиной кожей и белым флагом показался на русских аванпостах.

— К крестьянину вползла змея… — сказал Кутузов, когда ему доложили о прибытии незваного гостя, и уединился с ним в своем теплом кабинете.

Они устроились в креслах у камина. Посланник Наполеона с важным видом нацепил очки.

— Мартышка к старости слаба глазами стала, — тут же обронил фельдмаршал.

— Что, пардон?

— Я говорю, как доехали, месье? Видно, сильно торопились.

— Почему вы так решили?

— У вас запотели стекла …

— Ммм… мерси, — Лористон стал протирать очки.

Кутузов, прищурив здоровый глаз, невозмутимо наблюдал за суетливыми движениями француза.

— А правда, что генерал Жюно сошел с ума?

— Да, но откуда…

— Причина, конечно, в женщине?

— Нет. Под Смоленском его корпусу не удался обходной маневр. Император был вне себя от гнева. А Мюрат заявил, что Жюно недостоин быть во французской армии последним драгуном. Рассудок генерала этого не перенес.

— Фю — фю — фю… — выдохнул Кутузов. — Что драгуны, что кирасиры — вы, друзья, как не садитесь, всё в музыканты не годитесь…

— Э-э?

— Говорят, Наполеон открыл в Москве театр?

— Да, на Никитской. И выписал артистов из Европы. У нас играет пианист Мартини и поет сам Тарквинио из Милана…

— Ты все пела, это дело, — перебил Кутузов. — Так поди же попляши!

— Пардон?

— Вы, месье, зачем ко мне пожаловали? Пригласить на премьеру или ноги погреть?

— Ваша светлость, я от самого императора Наполеона!

Кутузов склонил голову набок.

— Как император? Насморк больше не тревожит?

— Нет. Но его величество жалуется на варварское поведение ваших крестьян. Они повсюду ловят наших солдат, бьют их дубинами, поднимают на вилы, рубят топорами. Это же дикость!

— Что делать, месье, мы — потомки скифов. И наш народ обращается с вами, как с войском Чингисхана.

Лористон протестующе взмахнул руками:

— Неужели вы не видите отличий между Наполеоном и этим ужасным монголом?!

— Вся разница лишь в разрезе глаз!

Лористон хотел сказать какую — то дерзость, но вспомнив о том, что ему вскоре предстоит возвратиться в продуваемую всеми ветрами, обугленную Москву и держать ответ перед злым как черт Наполеоном, обиженно заявил:

— Французы не жгли Москву. Это все ваш Ростопчин.

— Беда, беда мне с этим фанфароном, — прокряхтел Кутузов. — А с другой стороны, ну погорячился губернатор, с кем не бывает.

— Погорячился?! Город сгорел на три четверти.

— Зато русской водки вам много оставил.

— Мерси, все уже перепились, — буркнул Лористон.

— И хорошо. Человек под хмельком добреет.

— Гм, гм… Ваша светлость, император предлагает заключить перемирие.

— Неужели? — всплеснул руками Кутузов. — Вот счастье! Вот спасибо! — Великий полководец смахнул слезу. — Жаль, нет у меня на то никаких полномочий.

Лористон растерянно захлопал глазами.

— Что же делать?

— А не поехать бы вам на… — Кутузов зевнул, — на перекладных в Петербург?

— Однако, пока я туда — сюда буду ездить, так и зима придет.

— И слава богу. В снежки будете играть, снежных баб себе налепите. Красота! Чем еще вашей армии в Москве заниматься?

Лористон вскочил.

— Мы еще очень сильны! Наш император готов в любой день дать вам решающее сражение и победить.

— Ждем-с, — спокойно отвечал фельдмаршал. — А пока пишите письма. В Санкт — Петербург.

И посланник Наполеона ни с чем убрался восвояси.

Глава 60. Трепещи, Европа!

Наступило 16 октября. Партизаны еще почивали, когда в лагерь вихрем ворвался казачий гонец.

Он выскочил на опушку и, взвив коня на дыбы, заорал во все горло:

— Братцы! Наполеон из Москвы удрал!!

Все выбежали из шалашей, стали обниматься.

— Ура! Славно! — радовались партизаны. — Теперь до самого Парижа погоним супостата.

— Надо же, а ведь сдержал Бонапарт свое слово, — сказал Ржевский, когда первые восторги немного поутихли.

— Что? Как? — обступили его со всех сторон.

— У меня с Наполеоном был уговор, что если он проиграет мне дуэль, то должен оставить первопрестольную. Так оно и вышло.

— Послушай, братец, — подхватил Давыдов, — а почему бы тебе не жениться на куртизанке, что тебе тогда подсобила? Как ее там звали?

— Виолетта.

— Вот — вот! Какая славная рифма: «Виолетта лучше пистолета». Отныне решено! Только обоз с ней у французов отобьем — сразу вас обвенчаем.

— Уж лучше я тебе ее уступлю, Денис Василич, как старшему по званию. Тем паче, что Виолетта с «поэтом» хорошо рифмуется.

— Хм, и вправду… — зачесал бороду Давыдов.

Ржевский усмехнулся.

— А мне жениться нельзя. У меня и так в каждой деревне по невесте. Да и, небось, за границей ждут не дождутся. Как бы от бабьих слез второй Потоп не случился!

Гусары и казаки дружно грохнули со смеху.

И от этого молодецкого русского хохота еще много лет трепетала старушка Европа.

Именной указатель

Александр I (1777–1825) — российский император, старший сын Павла I и любимый внук своей бабушки Екатерины Великой. Был женат (1793–1825) на принцессе Баденской Луизе, нареченной при миропомазании Елизаветой Алексеевной. Участвовал в заговоре против своего отца, после удушения которого шарфом в 1801 вступил на престол. Состоял в интимных отношениях со многими светскими дамами, но больше и дольше всех (14 лет) любил М. А. Нарышкину, от которой у него была дочь и с которой он расстался, застав ее в объятиях своего генерал — адъютанта. Успешно воевал с Турцией (1806–12) и Швецией (1808–09), присоединил к России Грузию (1801), Финляндию (1809), Бессарабию (1812), Азербайджан (1813) и герцогство Варшавское (1815). В 1814 осуществил свою юношескую мечту побывать в Париже, где и оказался во главе антифранцузской коалиции европейских держав. Освободив Европу от деспотизма Наполеона, заскучал, ударился в религию и, отдав Россию на откуп графу Аракчееву, тихо скончался от насморка в Таганроге на руках у жены.

Анна Павловна (1795–1865) — великая княгиня. Младшая дочь Павла I. В 1809 к ней безуспешно сватался Наполеон. С 1816 — супруга принца Вильгельма Оранского, ставшего в 1840 королем Нидерландов.

Аракчеев Алексей Андреевич (1769–1834) — генерал от артиллерии (1807), временщик при Павле I и Александре I. В войне 1812 состоял в свите Александра; через его руки проходили все тайные приказы, донесения, распоряжения (и любовницы?) императора.

Багратион Петр Иванович (1765–1812) — князь, генерал от инфантерии (1809), самый горячий русский полководец, настоящий грузин. В армии с 17 лет. Любимый ученик Суворова. Всю жизнь бил французов по всей Европе. С марта 1812 командовал 2‑й Западной армией. После ранения в Бородинском сражении не позволил врачам отрезать себе ногу и скончался от «антонова огня» (гангрены).

Балашов Александр Дмитриевич (1770–1837) — министр полиции (1809–19), генерал — адъютант Александра I (с 1809). В начале войны 1812 вел переговоры с Наполеоном, о чем оставил воспоминания в духе: «Ну что, брат Боня, не разойтись ли полюбовно?..»

Барклай де Толли Михаил Богданович (1761–1818) — князь, генерал — фельдмаршал (1814), самый хладнокровный русский полководец, настоящий шотландец. В начале 1812 командовал 1‑й Западной армией. С истинно шотландской скупостью берег каждого солдата и офицера, избегая генерального сражения с Наполеоном.

Беннигсен Леонтий Леонтьевич (1745–1826) — ганноверский барон, генерал от кавалерии (1802), настоящий немец. В 1801 участвовал в заговоре против Павла I, который был задушен его шарфом. В 1806–07 командовал всеми русскими войсками против Наполеона и был бит под Фридландом. Взяточник и казнокрад. В 1812 за интриги против Кутузова был удален им из действующей армии. В 1818 покинул Россию.

Бертье Луи Александр (1753–1815) — маршал Франции (1804), князь Невшательский и Варгамский. До 1814 — бессменный начальник генерального штаба Наполеона. Заменял императора на его заочном бракосочетании в Вене с Марией — Луизой. В 1815 при известии о возвращении любимого императора в Париж у Бертье словно выросли крылья, он вылетел в окно своего дворца… и расшибся насмерть. Существует версия, что кто — то помог ему отправиться в последний полет.

Бонапарт Жером (1784–1860) — король Вестфальский, младший брат Наполеона. В 1812 командовал одним из корпусов французской армии, в основном состоящим из немцев. Распивая с ними пиво, упустил Багратиона и был отправлен Наполеоном опохмеляться в Вестфалию.

Даву Луи Никола (1770–1823) — маршал Франции (1804), герцог Ауэрштедский, князь Экмюльский, люсый и неустрашимый. Однокашник Наполеона по Бриенской военной школе. В русской кампании командовал 1‑м корпусом. Был беспощаден к мародерам. После изгнания Жерома Бонапарта из армии, вместо него долго преследовал Багратиона, но так и не догнал. Князь Багратион называл его «лысый черт Давушка». Сдал Париж союзникам после Ватерлоо. Перешел к Бурбонам и был возведен в пэры Франции.

Давыдов Денис Васильевич (1784–1839) — гусар, военный писатель, поэт, генерал — лейтенант (1831). Воевал с Францией (1806–07), Швецией (1808–09), Турцией (1806–12). С августа 1812, отрастив себе бороду и обрядившись в чекмень (простонародный кафтан), наводил ужас на наступавшую армию Наполеона. Получив в свое распоряжение эскадрон гусар и отряд казаков, возглавил партизанское движение.

Дарю Пьер Антуан Бруно (1767–1829) — не путать с Джордано Бруно! Отвечал за снабжение французской армии во время ее похода в Россию. На том и погорел. После реставрации перешел на сторону Бурбонов.

Дюрок Мишель Жерар Кристоф (1772–1813) — герцог Фриульский, гофмаршал Наполеона, его любимый партнер по карточным играм. Погиб в бою у Вуршена.

Елизавета Алексеевна (1779–1826) — российская императрица, дочь маркграфа Баденского, стройная, нежная, голубоглазая красавица. С детства звалась Луизой Марией Августой. В 1793 была переименована и выдана замуж за Александра I. Екатерина Великая, устроившая их брак, называла молодоженов «Амуром и Психеей», но вскоре после ее смерти (1796) Елизавета увенчала своего мужа рогами, чем и продолжала заниматься всю оставшуюся жизнь.

Екатерина Павловна (1788–1819) — великая княгиня. Четвертая дочь императора Павла I, любимая сестра (любовница?) Александра I. В 1809 к ней сватался Наполеон, вследствие чего она была срочно выдана замуж за герцога Ольденбургского.

Ермолов Алексей Петрович (1777–1861) — генерал от инфантерии (1818) и от артиллерии (1837). В начале 1812 — начальник Главного штаба 1‑й Западной армии, а затем Главной армии. Отличился при взятии Парижа. Усмирив Наполеона, отправился на юг — укрощать кавказские народы. Симпатизировал декабристам, за что был уволен в отставку (1827). Пережил всех очевидцев Отечественной войны 1812.

Жозефина (1764–1814) — любимая женщина Наполеона Бонапарта, императрица Франции, белокурая креолка неистового темперамента. В молодости — парижская кокотка, жена, а затем вдова генерала Багарне. Настоящее имя — Мари — Роз. В 1796 прозвана Наполеоном — Жозефиной. После развода (1809) с Наполеоном по его настоянию за ней был сохранен титул императрицы.

Жюно Жан Андош (1771–1813) — французский генерал, герцог д'Абрантес. В 1812 эа неудачные действия при Валутиной горе был отстранен Наполеоном от должности, вследствие чего сошел с ума и вскоре покончил с собой.

Коленкур Арман Огюстен Луи (1772–1827) — маркиз, герцог Виченцский, завидный дипломат. В 1801 от имени Наполеона поздравлял Александра I со вступлением на престол. В 1807–11 посол Франции в России. Повсюду следовал за Наполеоном как банный лист и оставил об этом любопытные мемуары.

Константин Павлович (1779–1831) — великий князь, второй сын Павла I, воспитанный, по воспоминаниям Дениса Давыдова, «лишь для парадов и разводов». В войне 1812 командовал 5 корпусом в армии Барклая. Во время отступления ругался с Барклаем и с горя пил. После попойки под Смоленском отправился просыхать в Петербург. Вернулся в армию во время бегства французов: отмечать победу. С 1815 — командующий войсками и наместник царства Польского. На поминках своего брата императора Александра (1825) был настолько пьян, что отказался от престола, и это привело к восстанию декабристов. Как истинный холерик умер в Витебске от холеры.

Кутузов Михаил Илларионович (1745–1813) — светлейший князь, генерал — фельдмаршал (1812). Воевал вместе с Суворовым и считался его правой рукой. С августа 1812 главнокомандующий всеми русскими армиями, разгромившими армию Наполеона. Уникальный случай в военной медицине: в бою под Алуштой (1774) турецкая пуля попала Кутузову в один висок и вылетела через другой. Кутузов лишился правого глаза, но не утратил полководческой зоркости и прозорливости.

Лористон Александр Жак Бернар (1768–1828) — французский дипломат, граф, внук банкира. С 1811 посол Франции в России. От лица Наполеона вел переговоры с Кутузовым о перемирии. Взят в плен союзниками при Ляйпциге, перешел на сторону Бурбонов, голосовал за расстрел маршала Нея и был щедро вознагражден: сначала стал пэром (1815), потом маркизом (1817), а в последствии (за подавление испанского восстания) — маршалом.

Мария-Луиза (1791–1847) — вторая жена Наполеона, дочь австрийского императора Франца II. До 1810 — девица на выданье, после 1810 — замужем за Наполеоном. В 1811 у нее (от Наполеона) родился сын Жозеф Франсуа Шарль, провозглашенный наследником.

Мария Павловна (1786–1859) — великая княгиня. Сестра Александра I, к которой не сватался Наполеон. С 1804 замужем за великим герцогом саксен-веймарским Карлом-Фридрихом.

Милорадович Михаил Андреевич (1771–1825) — генерал от инфантерии (1809), военный губернатор Петербурга (1818). Участник русско — шведской войны 1788–90, Итальянского и Швейцарского походов 1799, русско — французской войны 1805, русско — турецкой войны 1806–12, Отечественной войны 1812, заграничных походов 1813–14, — в которых его не брали ни пуля, ни сабля, ни штык. Его взяла на Сенатской площади пуля декабриста Каховского, поручика в отставке.

Мортье Эдуард Адольф (1768–1835) — маршал Франции (1804), герцог Тревизский, сын торговца. В 1812–13 командовал Молодой гвардией. Во время занятия Москвы был назначен ее генерал — губернатором, но на этом посту долго не засиделся и на прощание взорвал часть Кремля. Спустя двадцать лет его самого взорвали: по ошибке, при покушении на короля Луи — Филиппа.

Мюрат Иоахим (1767–1815) — маршал Франции (1804), король Неаполитанский (1808). Сын трактирщика, шурин Наполеона (муж его сестры Королины). В 1812 командовал кавалерийским корпусом. Любил красиво одеваться и выступать в авангарде. Первым вошел в Москву. Был бит под Тарутином и, после бегства Наполеона в Париж, возглавил остатки армии, но вскоре, покинув войска, поспешил вдогонку за императором. В 1814 изменил Наполеону, но во время «Ста дней» опять его полюбил. Расстрелян при попытке отвоевать Неаполитанское королевство.

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) — французский государственный деятель и полководец, деспот и узурпатор, гроза всей Европы и ее окрестностей, синоним мании величия. С 1769 — уроженец Корсики. С 1804 по 1814 и в 1815 — император Франции. В 1796 женился на генеральской вдове Жозефине, от которой имел впоследствии множество рогов. В 1809 сватался к великой княжне Анне, четырнадцатилетней сестре Александра I, но получил отказ и выместил свой гнев на Австрии, завоевав ее вместе с Марией — Луизой — девятнадцатилетней дочерью императора Франца II, на которой, как честный человек, вскоре женился. Постоянно ссорился с Россией из — за невест и Англии. В 1812 приехал в Москву во главе полумиллионного войска выяснять отношения, но вместо ключей от города получил красного петуха и был вынужден ретироваться. После вступления союзных войск в Париж отрекся от престола (11 апреля 1814) и был увезен на остров Эльба, но 1 марта 1815 бежал, явился в Париж и в течение трех месяцев праздновал свое возвращение (эпоха «Ста дней»), после чего 18 июня был избит при Ватерлоо и сослан на остров Святой Елены, где и скончался, объевшись мышьяка в компании английских джентльменов.

Ней Мишель (1769–1815) — маршал Франции, герцог Эльхингенский, сын бочара. За храбрость, проявленную при Бородино, получил титул князя Московского. В 1814 изменил Наолеону с Бурбонами, во время «Ста дней» изменил Бурбонам с Наполеоном. В битве при Ватерлоо взят в плен союзниками, не пожелал в очередной раз отречься от Наполеона и был расстрелян.

Платов Матвей Иванович (1751–1818) — генерал от кавалерии (1809). С 1801 атаман Донского казачьего войска. В сражении у Бородино совершил знаменитый рейд в тыл противника, распугал всех французов и ускакал обратно. Согласно мемуарам Муравьева Н. Н., в этот день Платов был сильно пьян.

Раевский Николай Николаевич (1771–1829) — генерал от кавалерии (1813). В Бородинской битве прославился защитой центрального редута, вошедшего в историю под названием «батареи Раевского».

Рапп Жан (1772–1821) — французский дежурный генерал. В 1812 дежурил в Главной квартире Наполеона. После поражения Наполеона дежурил при Бурбонах.

Ростопчин Федор Васильевич (1763–1826) — граф, генерал от инфантерии (1812). В 1812 генерал — губернатор Москвы. Выпускал антифранцузские листовки («афишки») в простонородном стиле и с непечатными выражениями. При приближении французов к Москве на зло им спалил свою усадьбу, а заодно и пол-Москвы.

Сегюр Филипп Поль (1780–1873) — французский генерал, граф, писатель, долгожитель. В 1812 подвизался в свите Наполеона в качестве адъютанта.

Суворов Александр Васильевич (1730–1800) — граф Рымникский (1789), князь Италийский (1799), генералиссимус (1799). Начинал военную службу капралом (1748). Не проиграл ни одного сражения. Автор знаменитой «Науки побеждать».

Талейран Шарль Морис (1754–1838) — князь, герцог Беневенто. В 1797–1807 министр иностранных дел. После отставки под именем Анны Ивановны вступил в тайные сношения с Александром I, чем способствовал падению Наполеона и реставрации Бурбонов.

Чичагов Павел Васильевич (1767–1849) — адмирал (1807). В 1802–11 министр Морских сил, с апреля 1812 — главнокомандующий Молдавской армией и Черноморским флотом. В войне 1812 командовал Дунайской армией. На реке Березине упустил отступающего Наполеона. Если бы адмирал командовал эскадрой, а Наполеон плыл по течению, этого конфуза конечно не случилось бы и французский император остаток дней провел бы не на острове Святой Елены, а в Сибири. Дедушка Крылов написал по этому поводу басню о щуке, отправившейся ловить мышей.

Примечания

1

Маркитанка — военная торговка, снабжавшая солдат в походе всем необходимым: от табака до вина, от лекарств до пуль. В благодарность, солдаты нередко на них женились, подтверждая тем самым старое правило «путь к сердцу мужчины лежит через желудок».

2

Это была Великая Комета 1811 года «1811 F1», в народе — комета Бонапарта. Была обнаружена Honore Flaugergues (Viviers) 25 марта 1811. Диаметр комы (светящегося облака разреженного газа вокруг ядра кометы) достигал 2 млн. км, видимый размер комы составлял 20–30 дуговых минут (полградуса), то есть был величиной с диск полной Луны. Хвост кометы растянулся по небу на 70 градусов. Комета была видна 17 месяцев, из них невооруженным глазом — с апреля 1811 по январь 1812.

3

Король Франции Людовик XVI лишился головы в 1793 на радость восставшему народу.

4

намек на пушку, изображенную на фамильном гербе Ржевских. В описании герба сказано: «В щите, имеющем серебряное поле, изображена черная пушка на золотом лафете и на пушке райская птица. Щит покрыт мантиею и шапкою, принадлежащими княжескому достоинству, так как от князей смоленских происходит». Наличие горностаевой мантии указывает не только на княжеское достоинство, но и на происхождение от Рюрика.

5

В «Казачьем Словаре-справочнике» о «вентере» сказано: «Казачий тактический прием при полевой войне, рассчитанный на вовлечение врага в положение наиболее удобное для удара в его фланг и тыл; заманивала слабая группа, подставляя противника под удар главных, скрытых в засаде, сил; в случае появления неожиданной опасности со стороны резервов врага, Вентерь мог быстро рассеяться и скрыться. Этот прием был позаимствован от Казаков и русской регулярной кавалерией».

6

Здесь и далее все даты даны по старому стилю. Для их перевода в новый стиль следует прибавить 12 суток.

7

Цвета французского флага — синий, белый, красный.

8

Французский политический деятель Талейран работал на русскую разведку под псевдонимом Анны Ивановны.

9

Наполеон в 1789 подавал прошение генералу Заборовскому о принятии его на царскую службу. Последовал отказ из — за претензии просителя на майорский чин. Заборовский всю жизнь не мог простить себе этого отказа.

10

В глубине души Багратион сам мечтал о посте единого главнокомандующего. Накануне прибытия Кутузова в Царево — Займище Багратион писал Ростопчину: «Хорош и сей гусь, который назван и князем и вождем. Если особенного повеления не имеет, чтобы наступать, я вас уверяю, что тоже приведет к вам, как и Барклай (…) Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги».

11

Манерка — походная фляжка.

12

Сомнения князя Андрея известны современной психиатрии как «синдром белых штанов Андрея Болконского». Суть синдрома заключается в том, что человек, оказавшийся на людях в экстремальной ситуации, в поисках выхода из сложившейся ситуации прежде всего боится выставить себя в нелепом свете; иными словами, снобизм индивидуума берет верх над инстинктом самосохранения или, по Фрейду, супер — эго («Сверх-Я») подавляет ид («Я-Оно») посредством эго («Я»). Указанный синдром свойственен, как правило, только лицам, обремененным интеллектом.

13

Старик Кутузов был очень мерзляв. Генерал Беннигсен доносил из Тарутинского лагеря Александру I, что Кутузов ничего не делает, много спит, причем не один. С собой привез молдаванку, переодетую казачком, которая «греет ему постель». Письмо попало в военное ведомство, где генерал Карл Кнорринг наложил резолюцию: «Румянцев в свое время возил их по четыре. Это не наше дело. А что спит, то пусть спит. Каждый час этого старца неумолимо приближает нас к победе».

14

После вскрытия на о. Св. Елены выяснилось, что, помимо всего прочего, у Наполеона Бонапарта был геморрой, язва желудка и прочие незаурядные болезни.

15

До недавнего времени некоторые историки настаивали на том, что Кутузов ел телятину; однако последние бородинские раскопки на месте стоянки фельдмаршала и найденные при этом куриные останки свидетельствуют о правоте графа Л. Н. Толстого, который в своем романе «Война и мир», в одной из глав, посвященных Бородинской битве, писал: «Кутузов с трудом жевал жаренную курицу…»

16

Синкопа — смещение музыкального ударения с сильной доли такта на слабую.

17

Наполеон, родившийся в семье корсиканца германского происхождения и итальянки (флорентийки), до конца своих дней говорил по — французски с акцентом.

Content

Сергей Ульев

Поручик Ржевский или Дуэль с Наполеоном

Глава 1. Знамение

Глава 2. La passion pernicieuse (Пагубная страсть (фр.))

Глава 3. Донжуанский список

Глава 4. Гусарский пир

Глава 5. Переправа

Глава 6. Ать-два! Ать-два!

Глава 7. Дурная весть

Глава 8. Жених поневоле

Глава 9. Скучные времена

Глава 10. Вентерь

Глава 11. Хузары

Глава 12. Лысый череп

Глава 13. Лед и пламень

Глава 14. Случай на охоте

Глава 15. В мышеловке

Глава 16. Крестный

Глава 17. Адъютант ее превосходительства

Глава 18. Интендант-сутенер

Глава 19. Амазонки

Глава 20. Обыкновенная история

Глава 21. Засада

Глава 22. Женщина французского лейтенанта

Глава 23. Неприятный сюрприз

Глава 24. Две большие буки

Глава 25. Поцелуй фельдмаршала

Глава 26. Негр и казак

Глава 27. Славная рифма

Глава 28. Белые штаны

Глава 29. Привет из прошлых лет

Глава 30. Alter herr

Глава 31. Грелка для фельдмаршала

Глава 32. Ночь узурпатора

Глава 33. Битва гурманов

Глава 34. Старый артиллерист

Глава 35. Партизаны

Глава 36. Брожение в умах

Глава 37. Крик души

Глава 38. Лебедь и Леда

Глава 39. Письмо Наполеону

Глава 40. Московский Герострат

Глава 41. На семи холмах

Глава 42. Французский мундир

Глава 43. Немецкие шпоры

Глава 44. Повышение в чине

Глава 45. Игра в четыре руки

Глава 46. Платоническая любовь

Глава 47. Мания величия

Глава 48. Всем кобелям кобель

Глава 49. Конские яблоки

Глава 50. Le coq gaulois (Галльский петух (фр.))

Глава 51. Караул!!!

Глава 52. Термидор

Глава 53. Загадочная русская душа

Глава 54. Цена дуэли

Глава 55. Куртизанки генерального штаба

Глава 56. Под грохот «Марсельезы»

Глава 57. Каламбур

Глава 58. Возвращение блудного сына

Глава 59. Потомки скифов

Глава 60. Трепещи, Европа!

Именной указатель

Примечания