Ольга Никулина

Изумрудная муха

Семейная сага

© О. Л. Никулина, 2022

© «Время», 2022

1

С лестничной площадки, еще ковыряясь ключами в разболтанных замках, Люба услышала голос мамы. Елизавета Ивановна говорила по телефону.

– Душенька, что теперь настоящее? Сплошная синтетика. Теперь никто в своих бриллиантах на сцену не выходит. Бывало, в те-то времена богатые поклонники актрисам целые состояния дарили, особняки, экипажи… Не чета нонешним. Теперь достаточно в ресторане угостить, хе-хе. Кшесинская в своих танцевала, в знаменитой диадеме, что ей великий князь пожаловал. Барсова пела в нитке жемчуга чуть не до колен. Или Обухова? Я стала многое путать. У Ирины Юсуповой, если я не ошибаюсь, был ошейник с жемчугом в несколько рядов и жемчужная пряжка с крупным рубином. Дивные вещи! Лепешинская, говорите, Уланова… Да… У наших старух? Немного. Более скромные, не столь шикарные. У Дуровой? Ах, у Дуловой! У Веры Дуловой, да. Фамильные драгоценности, она ведь княжна. У Зыкиной?.. Пожалуй. Популярность огромная, н-да… со вкусом негусто, аляповатые камни… Согласна… Красиво смотрелись на Наташе Шпиллер, она вообще умела одеться. Какие артисты были! Из теперешних? Назовите! Да что вы! Навещают, дают концерты? Халтурят, наверное. Нет, по общественной линии? Любезно с их стороны. Но и вам есть что им предложить… Есть силы… И на премьеры вывозят? На прогоны? На юбилеи приглашают?! Прямо светская жизнь. Вам есть в чём показаться. Поклонники баловали и в советское время. Понятно те, кого занимали исключительно в массовых сценах, дары да корзины цветов не имели, отсюда зависть, интриги, сплетни… Это театр! А помните, какая драма была, вся Москва гудела… Я говорю о Каралли, балерине, любовнице Собинова. Объявил о разрыве, она в чем была прыгнула в извозчика, захватив только чемоданчик с драгоценностями – ах какие это были дары! Она блистала в них на сцене… В Императорском танцевала… Он ее обожал, осыпал бриллиантами… и вдруг измена – появилась другая – разрыв. Только вообразите её состояние… Психологическое… В истерике забыла, оставила на сиденье! Всё, всё, что дарил в течение нескольких лет! В чемоданчике из крокодиловой кожи! Ужас, что она испытала!.. Потерять Собинова! Чарующий голос, дамы в обморок падали… Пардон, опять я всё перепутала! Наоборот. У Собинова был страстный роман с сестрой нашего Пров Михалыча Садовского, она жила у него. Но появилась молодая балерина, Каралли. Влюбился. Конечно, объяснение, разрыв. Она забрала только несессер с роскошными драгоценностями, его дарами. Прыгнула в извозчика, несессер поставила рядом. И только дома поняла, что забыла его на сиденье. Возможно, вы правы. Не из крокодиловой кожи… А извозчика и след простыл! Она потом была женой Михал Михалыча Климова, но не последней. Каралли эмигрировала… Нет, теперь так любить не умеют. Возьмите мою дочь. Какие там цветы? Что вы! Пачка мороженых пельменей из гастронома, пучок петрушки с рынка, в лучшем случае пакет картошки или молока из палатки. Вот и вся романтика, душка моя… Какой же это муж, скажите на милость. Годами живут он у себя, она у себя. Ни семьи, ни детей. Приходящий. Любка его оправдывает, дескать, человек поглощен работой, своей наукой. В этом у него смысл жизни, видите ли. Она фантазёрка. До каких лет дожила, а ума не нажила… Приедет раз в неделю, поужинают, она своё, а он себе силос из трав и репы настрогает – репа животу подкрепа, ж… пагуба, хе-хе… Ест только сырое, по какой-то восточной методе. Йог, видите ли. Нудный, кислый, и как ей с ним не скучно! К ночи пойду на кухню мимо Любкиной комнаты, оттуда громкое пыхтение. Думаю – любовь. Ничего подобного. Он сидит на коврике посреди комнаты у распахнутого окна в позе лотоса. Руки раскинул, глаза навыкате и дышит. Как паровоз. Дверь никогда не прикрыта – ему нужен воздух. Утром иду – опять пыхтит. В нирване на коврике. Он в портфеле его с собой возит. Потом на сорок минут запрётся в ванной, туда уже не попадёшь. А Любка в кухне трёт ему силос из репы, морковки, чеснока и трав, которые он в пластиковом пакете привёз из дома. В том же портфеле. На меня, на Катерину ноль внимания. Катерина платит ему тем же. У него своих детей нет… Любкино слепое увлечение, безумство. У самой дочь в опасном возрасте… А Любкин первый? Газетчик, красавчик. Красивый муж – чужая радость, говорили в старину. По двадцать пять было обоим. Пора бы детишек завести. Он категорически против. Дескать, нам скоро тридцать, мы так жизни не увидим. Любка забеременела. Гарик, что за имя – он же Игорь, и Катька – Игоревна. Орал, орал, ушёл к родителям, вернулся, зудел, выходил из себя и после рождения дочки вообще ушёл. Не желаю плодить нищих, говорил. Алименты жалкие идут пока. Ни разу дочкой не поинтересовался. Ни он, ни его родители. Дорогая моя, мы с покойным мужем бывали в домах профессоров, артистов, писателей, людей известных… Даже один раз у министра культуры Храпченко, помните такого? Нет? Был такой. Я к тому, что у всех имелись семьи, жёны, дети, тёщи… Теперь вот Эдик. Нашла в нём что-то необыкновенное, гениальное. А по-моему, эгоист обыкновенный – знаете, как у Брема называются виды животных, хе-хе. И всё Эдик звонил? Эдик не звонил? Ему пятый десяток, а он всё Эдик. А Катька? Приходит из школы со своим митрофаном из класса, закрываются, оттуда музыка, хохот. Бум, бум, бум. Я говорю: пора выпроваживать кавалера, садись делать уроки. Раз сказала, два сказала. Никакой реакции. Смех, музыка. Он ей: да пошли её! Ничего себе?! У неё гуманитарные идут сносно, а с математикой нелады… Да-с, перевелись нынче рыцари, готовые всё положить к ногам! Спешите? Опять на политинформацию? Не могут оставить вас в покое. Ах, это её частная инициатива? Конечно, она ж партийная была. Что?! Повесила у себя икону?! Какой пассаж неожиданный! У нас в театре многие были верующие, старухи – несомненно. Все скрывали, боялись. Помню на Пасху мы с Рыжовой, с Яблочкиной, с Турчаниновой освящёнными крашеными яйцами обменивались, в сумки незаметно или в руку совали, христосовались. Нам тётя Маша, одевальщица, на Крещение потихоньку святую воду из церкви в бутылочках носила. Раисе Романовне Рейзен – помните её? Вдова Михал Михалыча Климова, красавица, княгинь играла в своих бриллиантах, царство им небесное, теперь оба покойники… Да, так однажды принесла ей водичку из церкви в четвертинке! Раиса её распекала, но Машка клялась, что промыла, водочкой не пахнет… Правда не пахла… Скрывали, что православные. Я крестик перед репетицией или спектаклем в носовой платок и в сумку прятала. Партийные бонзы замечали, конечно, но помалкивали… Ой, простите, я вас заговорила! Вам пора на полдник, ах нет, запамятовала, на политинформацию. Да вы уж половину пропустили. А чего там нового в газетах? Одно и то же. Перемены? Не знаю, телевизор смотрю не постоянно – глаза. Спрошу у Любки. Хотя она вообще газет не читает… Вот, кажется, она пришла. Те же из тех же дверей, – Елизавета Ивановна хохотнула, как всегда, когда ей удавалось ввернуть старую театральную шутку. – Ну, бегите, детка, с Богом. Целую, мой ангел. Позвоню после программы «Время». Если телефон будет не занят. Любка часами журчит со своим Эдиком. У неё второй аппарат. Он всё на начальство жалуется – случайно подслушала. Катька берёт аппарат к себе и часами треплется со своим митрофаном. Глупые разговоры, моют кости училкам. Хохочут, а я ничего смешного в их шуточках не нахожу… Смех без причины – признак дурачины, говорили в старину. Ой, опять заболталась, извините. Бегите, бегите. Адьё, мон анж. Не смею вас больше задерживать. Привет нашим девочкам.

Телефонными респондентками Елизаветы Ивановны были обитательницы Дома ветеранов сцены, старые актрисы, бывшие коллеги по Малому театру, которому каждая из них отдала почти полвека своей жизни и в котором сама Елизавета Ивановна проработала тридцать с лишним лет.

Мать Любы, энергичная и статная дама почтенного возраста, давно была на пенсии. Временами, обычно осенью и зимой, боли в суставах почти лишали её подвижности, но и тогда, вынужденная ограничивать своё жизненное пространство в стенах старой трёхкомнатной квартиры на седьмом этаже крепкого, довоенной постройки дома в Замоскворечье, она не теряла связи с окружающим миром. Дни её были предельно заняты. Она командовала нехитрым домашним хозяйством, заполняла счета, принимала визиты соседок, с которыми обсуждала международное положение, состояние улиц, городской природы и городского транспорта, жилищно-бытовые вопросы и другие проблемы, волновавшие всех старушек и не только старушек – коренных москвичей. Особо выделялась тема отцов и детей. Бабушки и родительницы взрослых и вполне зрелых и даже несколько перезрелых отпрысков имели к ним претензии. Впрочем, самые всегдашние, ничего нового, переходящие из поколения в поколение. Она слушала радио, следила за телевизионными программами, просматривала свежие газеты и журналы – их выписывала и доставала из почтового ящика Люба. Иногда перечитывала любимые книги, предпочитая старенький том пьес великого русского драматурга Александра Николаевича Островского. Временами возвращалась к сказкам Пушкина – их читала вслух по воскресеньям, чтобы Люба, возившаяся в эти часы на кухне, вспоминала детство. Когда Люба была маленькая, она часто болела, и Елизавета Ивановна читала ей вслух. Обе любили Некрасова – его поэма «Мороз, Красный нос» доводила их до слёз. Стряпнёй занималась неохотно, чаще предоставляя это занятие дочери. Она подолгу говорила по телефону. Она звонила, и ей звонили. В доме постоянно звучал её голос. Ещё она любила смотреть в окно и громко, поставленным голосом (в школе Малого театра) комментировать свои впечатления. По утрам:

– «Встаёт купец, идёт разносчик, на биржу тянется извозчик…»

– «Октябрь уж наступил, уж роща отрясает…»

– «Мороз и солнце, день чудесный…»

Под вечер, когда улица пустела:

– «Тишина немая в улицах пустых, и не слышно лая псов сторожевых…»

Или вспоминала начало монолога Весны из «Снегурочки» Островского, где она играла роль Весны:

– «В урочный час обычной чередою спускаюсь я на землю берендеев…» – вот только не помню, урочный или полночный, память уже не та. Если не ошибаюсь, Снегурочку играла Еремеева, Мизгиря – Борис Телегин, Михаил Садовский, если не вру, Леля. Или наоборот… Красавец был! Жив ли он? Надо спросить у девочек… Или Сергей Конов? Запуталась. Мороза – Ржанов. Или… Опять навру!

По настроению могла ввернуть народный вульгаризм (из кухаркиного фольклора, говорила она):

– Весна, палка на палку, хе-хе…

Сердилась:

– Подморозило, намело, а дворники вовремя тротуары очистить не могут! Люди падают, кости ломают. Вот напишу в газету… Мальчишки, обормоты, паршивцы, опять без шапок. Куда учителя смотрят?

Или предавалась воспоминаниям:

– Как изменился наш Толмачёвский! Построили научные институты, снуют машины – портят воздух, потоки служащих уже с утра шаркают ногами под окнами… И в Лаврушинском полно народа. Школьников в Третьяковку водят… Раньше тут тихо было. Под нашими окнами – развалюхи. Мы заселили дом в 37-м, внизу под окнами была деревня. Деревянные покосившиеся домишки за кривыми заборами в ряд стояли, окошками в переулок, за заборами дворы с сараями, поленницами, курятниками, голубятнями, огородами. Летом всё утопало в цветах. Золотые шары до крыш. Сирень разрасталась, ягодные кусты скрывали щербатые постройки. На клумбах табак, гвоздика, анютины глазки. Не ленились, ухаживали, поливали каждый вечер. Вся жизнь на улице. Постельное бельё, матрацы, подушки сушили во дворах. Развешивали на солнце стираное бельишко, исподнее, зимние вещи. Коврики выбивали палками. Клопов, тараканов, моль морили. Вечерами после трудов чаи – на сколоченных из досок столах самовары, слипшиеся конфетки, бублики. Скудно жили после войны. В жару спали под открытым небом. На лавках или вытаскивали кровати. Праздники всем миром справляли, в складчину. На Пасху старушки в платочках стайками ходили святить куличи. На Вербное воскресенье с вербочками, на Троицу с берёзовыми веточками, с цветочками. Именины, поминки, свадьбы. И советские праздники. Особенно День Победы, Первомай. Частушки, пляски под гармошку или под патефон. Топочут, аж пыль столбом. Бывали драки, мордобои, семейные сцены, господи, мат-перемат. Часто из-за дров. Подворовывали друг у друга, хе-хе. Разнимали. Прибегал милиционер, свистел – тогда милицию боялись. А зимой сугробы вырастали так, что окошек не видно было. Разгребали лопатами. Делали дорожки, посыпали песком. А морозы ударят, из труб дым до небес, и так приятно потянет дымком, как в настоящей русской деревне! Ребятишки катались с горок на санках. На Новый год люди выкладывали в окошках на вату звёздочки, вырезанные из конфетных блестящих бумажек. Прохожие в Толмачёвском останавливались, засматривались. Бедненько, но красиво. Всякое было. Трудно жили. Мы Толмачёвский Растеряевой улицей называли… В пятидесятые всё снесли. Жильцов переселили. Настал конец Растеряевой улицы. Помнишь, как горел последний домишко? Жильцы сами подожгли – надоело в трущобе жить. Скарб свой успели вытащить, не дураки. У нас в театре до войны спектакль шёл «Растеряева улица» или «Нравы Растеряевой улицы», точно не помню. По роману Глеба Успенского. Великолепный был спектакль. Я студенткой на выходах в нём была занята. Состав был прекрасный: Толоконникова Михал Михалыч Климов играл, кухарку – Масалитинова в очередь с Рыжовой, Пашенная – Маланью, Липочку и Верочку – Белёвцева и Гоголева, обе красотки, молоденькие ещё. Блестяще играл пьяницу-портняжку Сашин-Никольский. Вот тебе пожалуйста, актёр второго плана! Великолепный был актёр. Да тогда кого ни возьми все первачи!.. Замечательная сцена – диалог Данилы Григорьевича с Маланьей Ивановной: «Ну, Малань Иванна! А в нашем городе что же вы? Пужаетесь?» – «Пужаюсь!» – «Пужливы?» – «Страсть как пужлива… Сейчас вся задрожу!.. Да и признаться, всё другое, всё другое… Опять народ горластый…» В зале хохот. Прекрасно принимали спектакль. Успех был оглушительный. Надо порыться в памяти, вспомнить всех исполнителей… Что ни спектакль, то триумф, артисты – гордость русского искусства. Эх, не пора ли мне взяться за мемуары, душа рвётся, руки чешутся…

Монологи эти она обычно обращала к Любе, когда та приходила с работы. Или к навестившей её соседке. Или по телефону к бывшей коллеге из Дома ветеранов сцены. Воспоминания были для неё неистощимым источником жизненных сил, и хотя темы повторялись, Елизавета Ивановна всегда находила благодарную аудиторию. В лице Любы, однако, не всегда. Но она дочь свою извиняла: Любка замотана, библиотечная работа с девяти до шести, очереди в магазинах, дома уборка и готовка. На личную жизнь почти не остаётся времени. Да и какая ей личная жизнь на пятом десятке? И тут же вспоминала собственную прожитую жизнь. Совсем другое дело, всё-таки актриса, пусть не первого ряда. И муж литератор. Не очень известный, но зарабатывал неплохо, семью содержал. Не то что начинающий журналист, отец Катерины, с которым Любка давно рассталась. А какая трагедия была! Потом она успокоилась. И вот теперь этот Эдик. Впечатления настоящего времени чередовались с прошлым, прошлое давало пищу для раздумий, возвращая связями к сегодняшнему дню, и этот непрерывно творящийся в её мозгу процесс был продолжением дела, определившего всю её судьбу. А делом был Малый театр, хоть, признаться, большой карьеры на театральном поприще она не добилась. Дважды ей повезло – перепали крупные роли купчих в пьесах Островского, и она достойно их сыграла. Зрителей привлекала её высокая стройная фигура, умение носить костюм и произносить реплики сильным грудным голосом, богатым интонациями. Она немного нараспев протягивала гласные, что считалось характерным для старой московской речи. «А это, – говаривала Елизавета Ивановна, – сейчас и многим ведущим не дано, разучились». Особенно хороша она бывала в первой паре в сценах бала. Костюмы на ней сидели как влитые, будто всю жизнь она ходила в длинных платьях со шлейфами и в кринолинах. И вообще в театре она слыла русской красавицей.

В артистки Елизавета Ивановна пошла по призванию, потому что все в её семье были театралами. Отец её, купеческого рода и звания, в советские времена рабочий мастер на заводе, смолоду был серьёзным опероманом, завсегдатаем императорских театров и известных частных опер. Много раз с галёрки слушал Шаляпина и Собинова, а когда женился, возил жену и дочку на балетные спектакли и в драму. Вкусы были разные, но любовь к Малому театру у них была общей. Так говорила Елизавета Ивановна Любе, со вздохом упрекая её за то, что та не ездит с ней на Ваганьково, на могилку дедушки и бабушки. Елизавету Ивановну обычно сопровождала Марья Ефимовна, Маша-одевальщица, тётя Маша, её давняя подруга по театру, одевавшая актрис в женской грим-уборной, ныне пенсионерка. Там где-то недалеко в ветхом склепе покоились и её дворянские предки. Подруги ставили в церкви свечки, помолившись, оставляли записочки за упокой. Утирая слёзы, клали поклоны, прикладывались к иконам, просили здоровья себе и близким и просветлённые выходили из церкви. После на такси ехали домой к Елизавете Ивановне, накрывали стол, ставили закуски, перекрестившись, поминали родных покойных, выпивали, не чокаясь, по рюмочке, с аппетитом закусывали и начинали вспоминать… Свой Малый театр. Поминали ушедших из жизни подруг по театру, отдавали дань «…незабвенной памяти Евдокии Дмитриевны, Варвары Николаевны, Александры Александровны…». Не чокаясь, пропускали ещё по рюмочке, а затем налегали на горячую помасленную картошечку с селёдкой… Развеселившись, пересказывали друг другу курьёзные истории из актёрской жизни, судачили про театральные козни и каверзы, творимые актрисами-соперницами друг другу в борьбе за роли, из зависти к успеху, сплетничали, у кого из известных артистов с кем были романы (с оговоркой «на чужой роток не накинешь платок»), вспоминали театральные анекдоты, потешные ляпы и смешные оговорки на сцене: «…получить богатое наследство и стазу срать богачом…» – старая, избитая шутка, но подруги эти шутки повторяли с наслаждением и всякий раз хохотали до слёз.

– И смех и грех! – спохватывалась Елизавета Ивановна. – Ведь сели поминать. Нехорошо.

Потом переходили на общие темы. Поговорив о погоде, о ценах и очередях в магазинах, коснулись вопросов внутренней и внешней политики, поругали Америку и Англию, покритиковали собственное правительство, отметили недостатки в медицинском обслуживании населения (толпы в поликлиниках, плохие лекарства), попытались вникнуть в некоторые загадки мироздания, такие как появление новых фактов, свидетельствующих о существовании снежного человека и неизвестных науке чудищ в древних озёрах планеты, порассуждали о происхождении Земли и человечества, заклеймив последними словами теорию Дарвина, обсудили шикарные туалеты шахини Ирана и Эдиты Пьехи, посетовали на непослушание подрастающих деток и вообще отсутствие полного понимания со стороны молодых соотечественников, поделились сокровенными секретами борьбы с возрастными болячками и внешними признаками старения, охватили широкий спектр проблем городского коммунального и транспортного хозяйства, в пух и прах разнесли работу домоуправов и прочих служб, отвечающих за благоустройство города, пожаловались на начальников всех уровней, которым, как займёт «такой прыщ» своё хлебное место, становится наплевать на народ, и потому помощи от них не жди, как ни бейся, никто простого человека не услышит; приводили примеры из своего опыта, из жизни знакомых и соседей, живущих в перенаселённых коммунальных квартирах – «а у этих восьмикомнатные квартиры, шикарные дачи…»…

Но была ещё одна животрепещущая тема.

– Лизок, ты праздничный концерт смотрела? Зыкина пела. У неё в каждом ухе вот по такому бриллианту! – тётя Маша, соединив кончики большого и указательного пальцев, образовала круг и приложила руку сначала к одному уху, потом к другому. – О! О! Как думаешь, настоящие?

– Не иначе. Её вся страна знает, у неё ставка за каждое выступление такая, что ни одной нашей народной не снилась. Поклонники высокопоставленные. Задарена, осыпана званиями. Денег куры не клюют. Слышала, что шуб у неё больше десятка… Денежки не Бог, а милуют, мама говорила.

– Лиз, как думаешь, есть у неё… миллион? – у тёти Маши от этой мысли даже дыхание перехватило.

– Думаю, есть. Её любят. Голос и стать будь здоров! Фигуристая. Мужики это любят.

– Да, и голос, и стать. А всё-таки это слишком. Наши старухи всю жизнь театру отдали, а этого у них нет. Цацки – серёжки, камеи, бусы, конечно. Всё настоящее, старинное. Но не такие фонари в ушах! – вскипела тётя Маша.

– Может себе позволить – народная любимица… – со вздохом отозвалась Елизавета Ивановна.

– И правда. Нечего в чужих карманах денежки считать, грех на душу брать…

– На чужой каравай рот не разевай, как говорил мой покойный папенька, Иван Владимирович, царствие ему небесное, ему и моей покойной маменьке, Софье Михайловне.

Тётя Маша поминала своих, потом вместе всех тех, кого надлежало в тот майский день поминать.

Исчерпав все темы, подруги допивали по последней, и тётя Маша начинала собираться домой. Подруги приводили себя в порядок, припудривали носы, подкрашивали губки, долго одевались. Елизавета Ивановна по обычаю провожала тётю Машу до метро. Чтобы промяться, говорила она. Тогда они были пожилые, но ещё крепкие, бодрые и вполне элегантные дамы. Обе следили за своей внешностью, подкрашивали губы, подводили глазки, припудривались, умело подрумянивались. Душились хорошими духами. Французские духи Елизавета Ивановна приобретала в театре у спекулянток. У них же – заграничные вещи. Перепадало и Маше, не столь благополучной, как Елизавета Ивановна. Марья Ефимовна была красива. В театре её профиль сравнивали с изображением римской патрицианки с античной монеты. В молодости она играла на сцене. Но произошло несчастье – на финской войне погиб её муж. Страшная душевная травма почти лишила её слуха. Она осталась верной театру и пошла работать одевальщицей. Марья Ефимовна была старше Елизаветы Ивановны и прожила тяжёлую жизнь. Одна вырастила дочку. Потом внуков. Умерла в семидесятых – сдало сердце.

Старость нагрянула неожиданно. В конце шестидесятых Елизавета Ивановна овдовела. Стали уходить её подруги и друзья отца. Да и сама она ощутила годы. Давали о себе знать старые болячки, застуженные в военные годы в очередях ноги, спина, ухо, которое несколько раз продуло на сквозняке на сцене, начало подниматься давление, шалило сердце. Но сил ещё было много, в основном это выражалось в энергичных распоряжениях и побуждениях к действиям, которые она, будучи уже не в силах выполнить сама, адресовала дочери. Надо было держаться, воспитывать внучку, руководить дочерью, с точки зрения Елизаветы Ивановны не умевшей правильно распорядиться своей жизнью. Большую часть дня она проводила в своей комнате в кресле у телевизора, который помещался напротив на комоде. Рядом с креслом на тумбочке стоял телефон. Раньше комната Елизаветы Ивановны служила супружеской спальней и была обставлена в духе покоев старых московских усадеб господ средней руки не слишком шикарной мебелью красного дерева стиля ампир, купленной Елизаветой Ивановной у престарелой актрисы из Театра оперетты. Вся мебель тут была в одном стиле. Центральное место занимала огромная двуспальная кровать с резной спинкой, лавровым венком в изголовье и псевдоклассическими колонками по бокам с завершениями в виде античных кубков. Кровать занимала большую часть пространства помещения. По обе стороны от неё стояли туалет и комод. В углу над комодом висели три иконы: большая в киоте Спасителя, поменьше – Богоматерь Владимирская и Николай Угодник, в окладах. Иконы перешли Елизавете Ивановне от маменьки и были конца девятнадцатого века. Старинные иконы, принадлежавшие Любиной прабабушке Наталье, перешедшие к ней от купцов-староверов, во время революции исчезли, возможно, сгорели вместе с домом. На другой стороне комнаты, у двери, помещался высокий пузатый гардероб; ближе к балкону – упомянутые два кресла и между ними тумбочка с телефоном. Шёлковое покрывало на постель и тяжёлые на шерстяной подкладке портьеры, сшитые в пошивочной мастерской театра, были из одной материи тёмно-вишнёвого цвета. Стены по моде послевоенных лет были выкрашены в тёмно-синий цвет. На стенах фотографии: Елизавета Ивановна в разных ролях, которые она сыграла на сцене Малого, большой портрет отца в парадном костюме и галстуке с медалью лауреата Сталинской премии третьей степени и небольшое фото первоклашки Любы в школьной форме с дедушкой и бабушкой и с котом Васькой. Балкон выходил на Большой Толмачёвский переулок. Рядом с комнатой Елизаветы Ивановны в бывшей детской жила Люба. Комната была светлая. Старая кровать бабушки служила Любе с подросткового возраста; платяной шкаф, бабушкин маленький туалет, бабушкин диван. Современные книжные полки, два стула и секретер Люба подкупила ещё в эпоху своего замужества. Кабинет отца был общей комнатой и служил чем-то вроде домашней библиотеки, а также, как и при отце, столовой в тех случаях (теперь уже редких), когда Елизавета Ивановна принимала своих близких друзей и родных в дни семейных торжеств. Люба отмечала здесь свой день рождения в кругу подружек и коллег. Угощение всегда было щедрое, несмотря на стеснённое материальное положение семьи. Елизавета Ивановна упорно хранила традиции и умела уважить дорогих гостей. Кабинет являлся апофеозом вкуса Елизаветы Ивановны. Массивные книжные шкафы, бюро и письменный стол, три кресла, диван, круглый раздвижной стол-сороконожка, шесть крепких стульев – всё красного дерева разных стилей девятнадцатого века – были куплены ею в период пика благополучия семьи у родовитой пожилой дамы из театральной среды за приличную сумму. (Многие старые семьи в то время переселялись из коммунальных квартир в центре в отдельные квартиры в новых районах Москвы, куда старинная крупногабаритная мебель не вмещалась, и им приходилось её продавать и обставлять жильё современной, более компактной.) В кабинете было тесновато, но все гости прекрасно рассаживались, всем места хватало. Ныне все вещи в квартире пожухли и обносились, полировка потускнела, облупилась, ножки стульев расшатались. Мебель определённо нуждалась в реставрации, но об этом никто не думал по причине отсутствия денег. Да и «придворный» краснодеревщик Василий Харлампиевич («Царствие ему небесное!» – не забывала повторять Елизавета Ивановна) давно опочил. «А нонешние все рвачи!» – сердито ворчала она. Кабинет отца и Любина комната, как и спальня Елизаветы Ивановны, окнами смотрели на Большой Толмачёвский. Через коридор напротив, оставляя место для вешалки под уличную одежду, была дверь в кухню, а за кухней в маленькой комнате жила Катерина. Убранство было более чем скромное: тахта, письменный стол, стул, полки с книгами и пластинками, которые ей отдала Люба, и на подставке проигрыватель. Занавесок не было – Катерина «страдала» минимализмом и занавески намеренно содрала. В этой когда-то уютной комнатке – бабушка постаралась – спал Любин дедушка, возвращавшийся со смены на заводе. Бабушка спала с Любой. Окна кухни и Катерининой комнаты выходили на Кадашевские переулки и на панораму Боровицких холмов.

В обозреваемый период времени Елизавета Ивановна вынуждена была из-за больных ног большую часть дня проводить у себя в комнате у телевизора и поблизости от телефона. Она не желала терять контакт с миром. Она любила передачи про животных, про путешествия, любила смотреть «Огоньки», праздничные концерты, юбилейные сборища артистов. Ворчала, что показывают старые кинофильмы, но всегда смотрела их с удовольствием. Новости дня не вызывали у неё доверия; дудят в одну дуду, говорила она, всё ура, да здравствует, и без конца величают светлейший ареопаг, а коммуналки как были, так и остались, и очереди за продуктами, и вообще всего не хватает, даже самого необходимого, а те только и умеют что медальки себе навешивать и гайки народу закручивать, чтоб боялись и не жаловались… Вот и теперь в своей комнате, удобно устроившись в кресле среди подушек у телефона, прямо напротив телевизора, Елизавета Ивановна встретила Любу словами:

– Катерина ушла со своим митрофаном на дискотеку в школу. Так, во всяком случае, сказала. Ты бы с ней поговорила… Что сегодня выстояла в высотке? Петуха скрюченного, синего, замороженного, костистого, когтистого вместо курицы? Негодяи, что народу подсовывают! А из рыбы? Банку килек в томатном соусе?! Это что, теперь такой деликатес?! Больше ничего не было? Господи, раньше, в царское время, да ещё при НЭПе, помню, в Охотном Ряду какие белуги, судаки, стерляди, сельди, снетки, бочки с икрой… Бабушка варила щи со снетками! Ум отъешь! Куда это всё делось? Где, скажите, это изобилие? До чего довели страну, головотяпы и жулики! В государственных магазинах продуктами из-под прилавка торгуют! Втридорога! Куда это годится? А?! – как у профессиональной актрисы, ей хватало дыхания на длинные тирады.

Она гневно раздула ноздри, вздохнула и с кряхтением поднялась, чтобы включить телевизор. Но вдруг, всплеснув руками, как это делали знаменитые старые актрисы Малого театра, игравшие старух в пьесах великого драматурга, сказала то, что говорить не хотелось, но целый день не давало покоя. Потому что сказать – значило достать из фамильного шкафа хорошо упрятанный скелет. Этим скелетом в семье была Матрёна, позже по её же прихоти Мария, а для своих Мура, Мурочка, Мурка – младшая сестра Любиной бабушки Сони, то есть родная тётка Елизаветы Ивановны, в своё время преданная всеобщей анафеме и дружно позабытая. Но собравшись, как перед ответственным монологом на сцене, Елизавета Ивановна решилась:

– Ты тётю Муру помнишь? Мы вернулись из эвакуации, и она в конце войны повадилась к бабушке в гости, пока дед был на заводе. Дед её не жаловал. В сорок пятом летом у нас на Болотке устраивали танцы под духовой оркестр, и она тебя водила туда будто бы гулять, как приличная. Ты ещё в школу не ходила. Там вернувшиеся с фронта офицеры и ходячие раненые из госпиталей танцевали с местными девушками. Она шестимесячную сделает, бантики нацепит… Нарядится, надушится, губки сердечком накрасит… Бровки повыщипывала, платья подкоротила по моде. Паспорт нарочно потеряла в войну, выправила новый, десять лет себе в новом паспорте скостила. Имя новое взяла – Мария. Крещена была Матрёной в честь матушки Матрёны Московской. А по её представлениям все кухарки были Матрёны. И на семейном фото получалось, что я сидела у неё на коленях, когда ей было два месяца, а мне год. Бабушка с дедом так смеялись… А Мурке самой уже за сорок в сороковых было… Поставит тебя в сторонке и идёт танцевать. Хотелось ей подцепить офицера, не меньше. И подцепила. Офицера – он долечивался в госпитале после ранения, тут, в Москве. Сам с Украины, из Харькова. У него там жена и маленькая дочка остались. Окрутила, развела, увезла к себе в Подмосковье. Он был моложе Мурки на десять лет. А в её новом паспорте выходило, что он старше её. Влюбился как дурак… Красивый, высокий, смуглый, шевелюра курчавая, чёрных глаз своих с Мурки не сводил… А она, подлая, бывало, вся извертится перед ним, девочку из себя строит… Семью бросил ради этакой вертихвостки… Степан Кузьмич его звали. Помнишь его? Ты вообще помнишь то время? Послевоенное? Ну вот, а потом… Вылезла вся её подлая, низкая, гнусная натура… Истинная сущность! Идёшь на кухню? Хорошо, поешь, позже договорим. Что-что? Нет, Эдик тебе не звонил… Говорю, не звонил! Он занят наукой – изобретает электричество.

– Мам!

– Ну хорошо, не электричество.

Громко стуча палкой – палкой ей служила щегольская трость покойного мужа с набалдашником из слоновой кости в форме усатого турка в феске, привезённая им из Франции, – она последовала за Любой на кухню и в спину ей крикнула:

– Я хотела тебе сказать вот что: сегодня днём он тебе звонил! Степан Кузьмич, не Эдик! Те-бе!

Елизавета Ивановна подошла к окну и села на своё излюбленное место у кухонного стола – напротив Любы. За окном открывался городской пейзаж несравненной красоты, но Елизавета Ивановна, всегда любовавшаяся им, теперь его не замечала. Окаменев лицом, она устремила яростный невидящий взор в мутные осенние сумерки.

Внизу тёмными силуэтами под слабым светом фонарей выступали старенькие дома Кадашевских переулков, но хорошо была видна на фоне угасающего дня колокольня храма Воскресения в Кадашах. Особенно она была красива издали – вся в белокаменных кружевах. Храм был запущен: облупились стены, розовая краска смешалась с грязью, потемнели белокаменные узоры, пожухли купола, на карнизах проросли деревца. Он давно был обращён в реставрационные мастерские, что определённо грозило гибелью дивному храму. Однако издали, да ещё в сумерки, его плачевное состояние не так бросалось в глаза, а первозданную красоту дорисовывало воображение. Но латаные крыши старых домов, серые деревянные постройки и разбитые тротуары портили панораму старого города – особенно весной и осенью, когда стаивал снег и облетала листва. Кадашевские переулки были густо заселены, и жители, трудовые люди, находили время, чтобы украсить свои дворы к праздникам. Они сохраняли одичавшие за время войны фруктовые деревья, засаживали садики сиренью и жасмином, как могли, чинили покосившиеся крылечки, крыши, сараюшки, строили беседки во дворах и детские площадки. Тут было полно детворы. Во многих дворах были голубятни – под свист хозяев над Кадашами носились стайки голубей. Где-то в садах пел соловей. А на рассвете кричали петухи – у рачительных хозяев были курятники, и у всех были свои сараюшки, в которых хранили дрова и всякую рухлядь. Всё это существовало здесь с давних пор и год от года ветшало, гнило и заваливалось; заборы между старыми усадьбами давно растащили на дрова. Кадаши хороши были летом, когда всю неприглядную картину мерзости запустения скрывала листва деревьев, старые вытянувшиеся в рост яблони и разросшиеся кусты сирени и жасмина. Приземистые сараюшки скрывались за стоявшими стеной золотыми шарами. И зимой хороши были эти старые переулки, когда домишки стояли под шапками ослепительно белого снега и сугробы скрывали деревянные покосившиеся лачуги и сараи. Жители и дворники прочищали дорожки вдоль тротуаров и к домам. Очищали от снега булыжные мостовые, и по краям дороги вырастали огромные сугробы – на радость детворе. Те делали горки и катались с них на санках, на дощечках, на прохудившихся тазах. Им попадало от дворников – по мостовой растаскивался снег, им прибавлялось работы. Да и опасно было: хоть редко, но по переулкам проезжали машины.

Весной сугробы таяли, и по булыжной мостовой, журча, бежали к набережной Канавы шумные прозрачные ручьи. Природа Замоскворечья просыпалась. Кадашевские переулки получили имя по старинному названию мастеров, которые изготовляли кадки – бочки на потребу торговым рядам за Москвой-рекой, а также для нужд царской кухни. В кадках мариновали и солили на зиму овощи и фрукты из царских садов, раскинувшихся по берегам Москвы-реки. Здесь же находилась слобода, в которой жили эти мастера со своими чадами и домочадцами, по наследству передавая ремесло детям и внукам. Тут, в сердце Замоскворечья, названия улиц и переулков обозначались по типу ремёсел, которыми занимались местные жители. Толмачёвские – в которых жили толмачи-переводчики. Рядом была слобода, где останавливались на постоялых дворах иноземные торговцы. Поблизости – Старомонетный, значит, в этой слободе чеканили монеты. Какие-то названия носят отпечаток исторических вех: Пыжевский – по фамилии стрелецкого сотника, Казачьи, Ордынка, Татарские… Так с увлечением объясняли происхождение названий говорливые старожилы здешних мест, ещё не ведая, что вскоре, в пятидесятых, их начнут переселять в новые районы, на окраины Москвы. Но они будут сюда возвращаться по зову сердца – ведь в этих переулках прошло их детство, молодость… Они будут сюда ездить с самых отдалённых окраин, даже когда тут всё изменится до неузнаваемости…

Над Кадашами, выше ярусом, за невидимой за домами Канавой (обводным каналом) тянулась полоса деревьев на Болотном сквере. Взгляд скользил выше – за сквером, скрытая за домами Софийской набережной, текла Москва-река. И наконец, верхний ярус венчала панорама Кремля на Боровицких холмах. Жителям верхних этажей дома в Лаврушинском поначалу был виден весь Кремль от моста до моста, от дома Пашкова до собора Василия Блаженного и до Балчуга. Вся цитадель была как на ладони. Но после войны к дому пристроили еще секцию на два подъезда, и дом Пашкова с Боровицкой башней и здание Оружейной палаты из панорамы исчезли. Но остался Большой Кремлёвский дворец и вид на Соборную площадь со всеми соборами, старые правительственные здания на заднем плане, Спасская башня и за воротами – собор Василия Блаженного. В ясную погоду золотом блестели купола соборов. Иногда, в дни, отмеченные важными событиями государственного значения, можно было видеть, как от Кремлёвского дворца, сверкая на солнце панцирями крыш, отъезжают длинные чёрные правительственные лимузины, направляясь к Спасским воротам и на Красную площадь. Сквозь городской шум ветер доносил бой кремлёвских курантов. Но вот начинало темнеть. Дворец, соборы и Спасскую башню снизу подсвечивали, загорались кремлёвские звёзды на башнях, и тогда особенно красноречиво выступал великодержавный облик Кремля. Кремль доминировал в пейзаже за окном при любом освещении, при любой погоде, держал внимание зрителей в любое время суток, во все времена года. Он завораживал своим величием.

Сменялись эпохи, сменялись правители, над страной проносились бури, но этот роскошный, умиротворяющий вид из окна был незыблем. Елизавета Ивановна раньше подолгу любовалась им – Боровицкие холмы были на уровне глаз. Зрелище мощи государства, говаривала она. И всегда в дни больших государственных праздников, когда бывали парады на Красной площади, она созывала домашних на внушительное зрелище: на холмах за стенами Кремля стоявшие в ряд пушки мощными залпами возвещали о начале парада. Точно в назначенный час ухали одновременно с десяток пушек, извергая огнь и пламя из жерл, гром гремел над округой, и казалось даже, что земля сотрясается под их домом. По радио звучал гимн, и начинался парад. Красная площадь не была видна, её заслонял собор Василия Блаженного, но рокот танков доносился до жителей окрестных домов за Москвой-рекой. Потом танки шли по Ордынке, расковыривая асфальт и дымя, за танками шли самоходки с солдатами и пушками на прицепах, и посмотреть на это собирался народ. Сквозь шум моторов были слышны крики «ура!», возгласы ликования и «да здравствует…!». Елизавета Ивановна любила праздники. Потом пушки из Кремля убрали или куда-то перенесли. Но последнее время, созерцая государственную твердыню на Боровицких холмах, хмурилась и иногда гневно произносила: «До чего довели страну, господа хорошие! Бумазейные панталоны и простые чулки в резиночку старухам по талонам продают! Мыло по талонам! Нужные продукты с полок исчезают, люди за водкой в очередях давятся, дерутся! Уж сколько лет прошло после войны, а нас, похоже, скоро опять на карточки посадят! Доиграются они с этой своей демократией…»

Оторвавшись от окна, Елизавета Ивановна положила Любе в тарелку две сосиски и подвинула котелок с горячей кашей, который прятала завёрнутым в газеты под старой подушкой в кресле, в котором теперь сидела. Но Люба неожиданно вскочила и рванулась к себе в комнату.

– Вот-вот, срывается на каждый звонок как безумная. Гордость свою женскую совсем потеряла. Всё боится, что не перезвонит. Ему звонить бесполезно, где-то шляется. Будто бы в командировках. Знаем мы эти командировки. Сами учёные. Проходили.

Но звонил не Эдик. Звонила Татьяна Лесиевич, подруга Любы со школьной скамьи, ныне журналистка.

– Слушай, Любка, я только что прилетела из Средней Азии. Впечатлений вагон! Ой, что делается, что делается! Встретимся в воскресенье, хорошо? Ну вот, опять Эдик! Да наплюй ты на него. Ладно, если он не смоется, ой, прости, не уедет в командировку… А если и в этот раз продинамит? Так и будешь сидеть у окошка в обнимку с телефоном? Ой, прости, вырвалось… Значит, замётано – у меня в воскресенье. Такую дыню притащила! Одарили в Ташкенте. Еле довезла! Ой, я там отъелась, угощали с восточной щедростью. Новости – закачаешься! Перемены – с ума сойти!

Татьяна с младенчества осталась без родителей. Её отец был ведущим инженером на закрытом предприятии, мать работала там же. Оба пропали во время репрессий перед войной. Татьяна жила с бабушкой в коммуналке на Кадашевской набережной. Когда-то её семье принадлежала и смежная большая комната. Но после ареста родителей ей с бабушкой оставили одну комнату, поменьше. Жили на бабушкину пенсию врача-педиатра впроголодь. Школьная форма Таньки была штопана-перештопана, пальтишко было жиденькое, зимой она поддевала под него старую бабушкину шерстяную кофту. Вечно она была сопливая, кашляла, у неё в начальных классах заводились вши, её снимали с уроков и пускали в школу, когда она приходила бритая под машинку. Это её не смущало, она никогда не плакала. Училась лучше всех в классе. О её родителях знали только учителя и Люба, как её лучшая подруга. В конце сороковых – начале пятидесятых, когда в разгаре была «борьба с космополитизмом», точнее, с евреями, некоторые ученицы стали коситься на Таньку, на переменах кто-то шипел ей в спину «жидовка». Она как будто не замечала или отмахивалась: «Дуры какие-то!» К ней относились хорошо – она давала списывать, подсказывала, выдумывала разные игры. «Родилась со смешинкой во рту!» – говорили о ней учителя. В ней было столько веселья, доброжелательности, искренности, что все оскорбления от неё отскакивали. Её откровенно не любила только классная руководительница. Танькину природную живость считала нужным подавлять, и если Танька болтала с кем-то на уроке, ядовитым шёпотом, но так, чтобы слышали все, предупреждала: «Лесиевич, если не прекратишь болтать на уроке, я всем скажу, кто твои родители…» И Танька сникала и до конца занятий замыкалась в себе. Класс тоже затихал. Ученики недружелюбно поглядывали на Таньку. Чуяли, что тут скрывается какая-то страшная тайна. «Шпионы? Предатели Родины? Воры-убийцы?» – шептались глупые. Умные девочки как ни в чём не бывало окружали Таньку – наверное, догадывались. Возможно, в их семьях правильно понимали, что происходит в стране, или они сами имели репрессированных родственников и друзей. Своих близких. Елизавета Ивановна жалела Таньку, ей перепадали тёплые одёжки Любы, из которых та вырастала – Танька была щуплая, маленькая, а Люба росла быстро. После школы, если бабушка Таньки не болела и её можно было оставить одну, подруги приходили домой к Любке, обедали и садились делать уроки. Домработница Дуся поначалу приносила одну тарелку с супом и котлету с картошкой Любе. Но Любка брала вторую тарелку и делила порцию пополам. Дуся поняла и стала приносить девочкам одинаковые порции. И давала ещё по стакану компота. Как-то в выходной за столом у Любы дома собралась вся семья – мама, папа и Люба. Дуся была в кино. Таньки не было, она по воскресеньям убирала комнату и, пока вся квартира спала, мыла общественные места, как полагалось в коммуналках; потом бегала за продуктами, её пускали без очереди как ребёнка – до того она была мала росточком и тщедушна. Танька была практична и экономила каждую бабушкину копейку. В тот день отец не был в командировке, а Елизавете Ивановне на спектакль надо было являться только к шести вечера. Вдруг отец, помявшись, спросил:

– А что, эта девочка Лесиевич всегда будет к нам ходить?

– А в чём дело? – с удивлением отозвалась Елизавета Ивановна.

– Ты сама говорила, что её родители репресс… Ну, понимаешь. И неизвестно, по какой статье…

– Известно, всех невиновных людей по ней сажают! Как уже было…

Отец побагровел и процедил сквозь зубы:

– Эта дружба может бросить тень… Нежелательны её визиты… Еврейская фамилия…

– Что-о-о?! – вскипела Елизавета Ивановна. – Это не по-христиански! Или забыл, под какой фамилией ты был записан при рождении в вашей синагоге или как его там, в вашем хейдере!

– Ты отказала от дома моему старому приятелю…

– Не потому, что он еврей, а потому, что у меня возникло сильное подозрение, что он сту…

– Лиза, apres, apres – enfant!! – отец скосил глаза в сторону Любы.

– Любаша, пойди на кухню и поставь, пожалуйста, чайник, если тебе не трудно, – обратилась к дочери Елизавета Ивановна. Когда Люба вышла, отец страшным шёпотом сообщил:

– Мне звонила их классная наставница и в весьма категоричной форме просила расторгнуть эту дружбу… по известной причине.

– Стерва! Ты, конечно, промямлил, что примешь меры?

– Я же партийный человек! Так оставлять…

– У страха глаза велики! Бог милостив, всё обойдётся… Кому может повредить дружба двух девчушек?! Тебе? Мне? Чушь! Се ту! – что означало, что разговор окончен. Елизавета Ивановна любила щегольнуть крохами своих знаний французского, но все французские слова звучали у неё как-то по-русски.

Они думали, что Любка не слышит. А она задержалась за дверью – не могла пропустить, что решат родители и чем кончится спор. Всё осталось по-прежнему. Обычно решающий голос был у Елизаветы Ивановны. Родители и не предполагали, что Любка всё знает про Танькиных родителей и не только. Это была их с подругой жгучая тайна. И она вовсе не спала, когда родители по ночам сидели, прижавшись ухом к входной двери, слушали и гадали, на каком этаже остановится лифт и какого рода будут шаги – тяжёлая поступь людей в сапогах или кто-то, подгулявший в ночи, тихо поскребётся в дверь своей квартиры и ему откроют. Из дома уже исчезло несколько человек.

Окончив восемь классов, Татьяна пошла учиться в полиграфический техникум, потом работала в типографии газеты «Правда» и, набравшись опыта и заработав трудовой стаж, поступила в Полиграфический институт соответственно своей профессии. Работала и продолжала учиться. Была наборщицей, корректором, затем с третьего раза поступила в университет на журналистику и наконец осела в редакции газеты «Правда» в отделе писем. Готовилась к карьере корреспондента. К тому времени она уже вступила в партию. Она выезжала по заданию начальства в разные регионы страны для выяснения обстоятельств самых скандальных дел и слёзных жалоб по поводу злоупотреблений местных властей, взяточничества и воровства местных чиновников, казнокрадства, жестоких преступлений. Защищала обездоленных ветеранов войны, вскрывала вопиющие безобразия в детских домах и домах престарелых. Бабушку она давно похоронила и жила в новой однокомнатной квартире, которую ей выделила за примерную службу газета «Правда». С замужеством не получалось, ограничивалась случайными связями с единомышленниками. Она посещала поэтические вечера, концерты бардов, «просачивалась» на премьеры в Театр на Таганке, посещала выставки, собирала у себя шумные компании друзей; они пели под гитары свои песни, читали стихи, спорили – порой споры касались опасных тем – плясали рок-н-ролл, много пили. Соседи, такие же журналисты, вливались в её компанию. Когда Татьяна уезжала, веселье в доме стихало. Но уже к концу недели спрашивали друг у друга: не знаешь, когда наша рыжая вернётся? (Татьяна стала краситься в ярко-рыжий цвет, стараясь скрыть рано проступившую седину.) Она ничего не боялась, ведь все свои, считала она. У неё на вечеринках бывали иногда иностранцы из соцлагеря. Только вот почему-то всё никак не переводили её в корреспонденты, куда она метила. Татьяна поставляла Любе свежие новинки самиздата, через друзей получала и делилась с Любой отпечатанными на папиросной бумаге стихами опальных и запрещённых поэтов, знала про все политические скандалы и последние сплетни из богемной среды. В библиотеке народ был скромнее и боязливей, и не без основания. Библиотечные кадры подбирали осторожно – ведь тут комплектовали книжные фонды на иностранных языках. Люба после Института иностранных языков, поработав учительницей, а затем несколько лет переводчицей, утомилась от людской суеты и осела в библиотеке. С Татьяной они остались верными подругами, и Люба по возможности посещала все мероприятия вместе с Татьяной, а та охотно присоединялась к подруге, когда в библиотеке проводили встречи с писателями и людьми других творческих профессий или показывали иностранные фильмы. Обе по абонементу ходили на просмотры в кинотеатр «Иллюзион». Люба часто брала с собой Екатерину, но когда у дочери появился мальчик, та выпала из общества подруг.

Люба вернулась в кухню. Елизавета Ивановна хотела было отпустить шпильку в адрес Эдика, который «держит Любку на коротком поводке». Однако по расстроенному виду Любы поняла, что звонил не Эдик. Но промолчать не могла:

– Татьяна? Только что из командировки? Опять что-то жареное? Всё борется за справедливость. Не боится, что ей когда-нибудь намнут бока местные царьки. Хотя у неё нет боков. Хе-хе-хе. Замуж не хочет. Так и будет всю жизнь подбирать и утешать рогоносцев и неудачников. Ей бы привести себя в порядок, нарядиться, подкраситься. Одевается как мальчишка-подросток, стрижётся под машинку… Это что, такая нынче мода? А приведёт себя в порядок, глядишь, кто-нибудь и клюнет… И еврейский шнобель, как она свой нос называет, не так будет бросаться в глаза. Если нос крупный, его не надо пудрить – такое наше актёрское правило. Хотя она совсем не пудрится. Можно наложить тон… Ох эта Татьяна… Уж больно ядовитая, насмешливая, прямолинейная. И ты туда же. Всё иронизируете, а ирония – плохой союзник. Не прокормит, особенно в наше время. Правда, у некоторых профессионалов-эстрадников получается. Но не у нашей Любаши. Да и Татьяна недалеко от тебя ушла, получает столько же. Одно название – журналистка. И всё эти глумливые песенки, анекдоты… Выпивоны в мужской компании… Мы тоже курили, но красиво, сигареты «Тройка», потом «Столичные», по две-три сигаретки в день, а вы смолите по полпачки! У вас голоса прокурены, у Татьяны пальцы жёлтые… Наши ручки были ухожены, ногти с маникюром, на пальцах кольца. Мы умели красиво поднести сигарету к губам, затянуться, красиво пустить дымок… А вы? Курите наскоро, как шпана в подворотне… На таких не женятся, с такими дружат. Нет в вас женственности, этакой манкости, беззащитности, пусть даже и притворной… У каждой настоящей женщины должен быть определённый набор уловок. Вовремя сказаться слабой и беззащитной. А когда-то выпустить коготки… Тут ведь тоже талант надо иметь…

Елизавета Ивановна вдруг рассмеялась, но Любу это неожиданное веселье не обмануло. Она понимала, что предстоит серьёзный и, видимо, неприятный разговор. А подобные рацеи на тему женственности она слышала много раз и уже не реагировала. Она молча уплетала сосиски с кашей, запивая сладким чаем, который ей налила Елизавета Ивановна.

Последнее время Любина мама часто обращалась к ней так:

– Помнишь, как…

Или:

– Помнишь то-то или того-то…

Многого Люба помнить не могла, потому что в то время была ещё маленькая.

– Отъезд в эвакуацию, я с тобой и с бабушкой, и помнится, нас отец провожал. А утром он улетал на фронт. Дед был на заводе, он в две смены работал… На Казанском вокзале толпа, и вдруг объявляют: граждане, воздушная тревога! И всех гонят в метро, в туннель. Велят вещи оставить на перроне. Толкучка, дети плачут, люди обезумели… В тесноте стоим, ты у меня на руках, и тут я вспоминаю, что на чемоданах сверху я оставила сумку с документами, деньгами, билетами и – ужас! – с мешочком с золотыми вещами и кое-какими бабушкиными драгоценностями. Всё самое ценное! А уже не выйдешь! Стою, молюсь про себя, обливаюсь потом. Отбой. Возвращаемся бегом к вещам, а сумка как лежала наверху, так и лежит! Никому в голову не пришло покушаться на чужие вещи. Чемоданы, мешки, рюкзаки, коробки – ни у кого ничего не стащили! А ведь люди брали с собой что получше, поновей, что можно обменять на еду, спастись от голода – словом, всё необходимое! Вот тогда я поняла, какая беда на наш народ свалилась.

Люба этого не помнила. Она помнила другое, это было уже в последние годы войны. Однажды она проснулась оттого, что на кухне громко плакала мама. Мама с бабушкой Соней часто плакали, но так ещё никогда. Люба, всхлипывая, побежала к ним. Они увидели её, схватили, стали успокаивать, чем-то напоили и снова уложили спать. Годы спустя Елизавета Ивановна рассказывала:

– Как ты нас с бабушкой тогда напугала! Стоишь в дверях, босая, в рубашечке, рыдаешь! Бабушка тебя на руки, еле укачали… Господи! Я громко ревела, да! Ведь побывала в аду! В госпитале челюстно-лицевых ранений. Ужас, ужас! Мы выступали перед ранеными. Наши актёры дрогнули, даже мужчины, но взяли себя в руки, играли божественно, выдали всё, на что были способны… Особенно хороши были Бобчинский с Добчинским. У некоторых раненых под бинтами не было лиц, так нам сказали сёстры. Нечем было смотреть, есть, разговаривать, смеяться. Один, совсем мальчишка, звонко кричал «бис! браво!», а лицо в белой маске. Он прямо захлёбывался от восторга. Сёстры сказали, что до войны он собирался поступать в театральное училище. Мученики, страдальцы, изувеченные на всю жизнь проклятыми фашистами! Никто из них не хотел домой возвращаться. Не могу передать, что мы, актёры, в тот день пережили. В сорок третьем, театр только что вернулся из эвакуации…

– Помнишь ту несчастную семью, мать с двумя детишками? Они жили в развалюхе, что стояла на месте, где теперь строят новый корпус Третьяковки? Их отец погиб на фронте. Старшему лет десять было, младшему года три. Мать с утра до вечера на военном заводе, мальчишки брошены, старший младшего везде с собой таскал. Худенькие, бледные, голодные, в обносках – кто что даст. Да и у самой в чём душа держится. Мать, видно, младшего лучше кормила, а может, старший рос и ему всё время хотелось есть. Соседи подкармливали, и бабушка им носила… Не помню, как старшего звали.

Люба помнила. Его звали Лёшка. Вечно сопливый, в болячках, из рваных варежек красные пальцы торчали. Дичился, людей обходил стороной. Видно, стыдился нищеты и в школу не ходил – не с кем было младшего оставить. И вдруг он исчез. Мать рано поутру стала относить младшего в открывшиеся ясли, вечером с мальчиком на руках пробегала мимо соседей, ни с кем не разговаривая. Лёшку искала милиция. Он как в воду канул. Как-то бабушка вывела Любу гулять. Дело было в мае, за год до окончания войны. Старушки на лавочке знали, куда и почему Лёшка исчез. Вечером бабушка Соня маме рассказывала:

– Нюркин малый старуху-соседку убил. Она в их коммуналке жила. Все ходили смотреть. За колбасу копчёную. Ей с фронта сын прислал сахар, тушёнку и палку копчёной колбасы. Старуха его всегда звала к себе, угощала. Отрезала кусок, а он как с ума сошёл. Схватил утюг и утюгом её… И с колбасой в бега. Участковый его выследил, через несколько дней поймал у помойки. Нюрка вся согнулась, почернела. Никого не замечает, бедная. Младший ножками не ходит, рахит от недоедания, не разговаривает, его бы в больницу… К старухе вернётся сын с войны, ой, беда, ой, горе… – бабушка всхлипнула, утёрла глаза фартуком и вышла курить на балкон.

К концу войны все повеселели. Салюты над Москвой, голос Левитана, сообщавшего об освобождении от фашистов наших территорий, о занятых нашими войсками вражеских городах, о победоносных наступлениях наших войск. На улицах из «тарелок» и рупоров неслись радостные песни. Ждали – вот-вот конец. И дождались. Это время отчётливо запечатлелось в Любиной памяти.

Был год победы, и во всём ощущался праздник. Любин отец теперь уезжал реже, только часто задерживался в редакции. Дома он был погружён в свои бумаги, никого вокруг не замечал, даже ел, близоруко щурясь в машинописные листки или в газеты. С утра до вечера он печатал на машинке и часто бегал в коридор к телефону. Он кричал в трубку:

– Точка. Абзац. Страна восстанавливается. Советская молодёжь на трудовом фронте продолжает подвиг своих отцов и старших братьев, павших в боях с фашистскими захватчиками за свободу и независимость нашей Родины. Точка. Абзац.

Любе нравился папин голос, уверенный и громкий, и краткие энергичные слова «точка, абзац». Однажды папа заметил, что Люба за ним подсматривает. Он растерянно улыбнулся и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Смешная. Совершенно непохожа на мать, – и уже ей: – Почему ты такая худющая? Наверное, плохо ешь?

Люба смутилась и убежала к бабушке.

Мама изменилась – поправилась, похорошела. Она завила волосы и стала носить яркие платья в цветочек. Дед снял со стены карту, на которой флажками отмечал продвижение наших войск. Даже бабушка помолодела. К ним стали ездить бабушкины сёстры, тётя Варя и Мура, Мурочка. Приезжали нарядные, угощали конфетами, сюсюкали с ней, как с маленькой. Любе это не очень нравилось, но она всегда ждала тётю Муру, потому что та брала её с собой гулять в парк культуры, в Александровский сад, к Большому театру или на Болотку, как называли Болотную площадь местные жители. Там по воскресеньям устраивали ярмарки, играл духовой оркестр; сюда приходили военные, знакомились и танцевали с местными девушками. Однажды к ним подошёл красивый военный. Он пригласил Мурочку на вальс, потом они танцевали втроём с Любой, а потом катались на карусели. Было весело, Мурочка очень смеялась, а когда стало темнеть, он проводил их домой. Тётя Мура тотчас заторопилась и даже ужинать не осталась. Сказала, что её внизу ждёт знакомая, которую она встретила на Болотке. Люба никакой знакомой там не видела. Взрослые переглянулись, но промолчали. Через недели две тётя Мура приехала к ним со Степаном Кузьмичом. Люба его сразу узнала. Он всем понравился. Красивый боевой офицер, прошёл войну, но был скромен; его расспрашивали, за какие подвиги он получил четыре медали. Степан Кузьмич отвечал, что начинал войну старшиной, потом был произведён в лейтенанты, воевал в пехоте на Украинском, а потом на Белорусском фронте, был трижды ранен, закончил войну под Варшавой, где получил тяжёлое ранение и был направлен в московский госпиталь. Он отвечал не торопясь, мешая украинскую речь с русской, ласково смотрел на женщин и влюблёнными глазами на Мурочку. А та вся сияла и, внезапно перебив мужчин, заявила:

– Ему должны дать медаль Героя! Если бы он был лётчиком…

Все засмеялись, а дед сказал:

– Пехота – главнейшая сила в баталиях. Без неё кампанию не выиграешь.

Степан Кузьмич скромно заметил:

– Таких героев, как я, было много – вся армия. Медаль Героя давали особо отличившимся. За выполнение особых заданий.

– Орёл! – похвалил его дедушка. – А когда домой?

На него зашикали, дед смущённо умолк. Мурочка защебетала что-то про Ялту, где они тем летом собирались отдохнуть и подлечиться.

Они уехали, и мама с бабушкой долго шептались на кухне, за что-то ругая тётю Муру. Мужчины не вмешивались. Люба опечалилась, она поняла, что Степан Кузьмич теперь у Мурочки главный и что прогулок с Мурочкой у неё больше не будет. Но вскоре утешилась: ей разрешили гулять одной во дворе, у неё появились подружки из дома и из соседних домов. Семьи возвращались из эвакуации. Рядом в школу попала бомба, и девчонки в обломках кирпича и щебня искали цветные стёклышки и пёстрые осколки разбитой посуды, обменивали их друг у друга – такая была игра. Детские игрушки тогда были редки, чаще самодельные. Потом во дворе началась стройка (достраивали новую секцию дома), и новой игровой площадкой стал Лаврушинский переулок – там, где в конце его пересекает Большой Толмачёвский. Здесь мостовая расширялась, образуя небольшую площадь в треугольнике между большим домом, в котором жила Люба, старыми домишками напротив и библиотекой Ушинского в основании треугольника. Это обширное пространство девчонки из округи облюбовали для своих игр и с утра до вечера здесь играли в салки, в прятки, в лапту и в классики, расчерчивая мелом прямо на мостовой квадраты. Играли в мяч со странным названием «штандер». Скакали через верёвочку. Бегали наперегонки. Машин почти не было, а если и проезжали, то осторожно, снижая скорость. Здесь никто детям не запрещал громко кричать или хором играть в «считалки», дошедшие до них от старших или от старых нянь (фольклор, имевший дореволюционное происхождение и переходящий из поколения в поколение). «На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, кто ты будешь такой?» Или: «Раз, два – кружева, три, четыре – нос в черниле, пять, шесть – кашу есть, семь, восемь – сено косим, девять, десять – Акулина тесто месит…» В смысл никто не вдумывался, важным было развитие игры – кто-то выбывал, кто-то отправлялся «водить», то есть искать спрятавшихся. Сюда под пение горна пионервожатые из окрестных школ на зависть дошкольников приводили свои отряды, здесь принимали в пионеры, маршировали и репетировали спевки к праздникам, играли в гимнастические игры – строили живые пирамиды. Мальчишки играли в футбол в Лаврушинском между Третьяковкой и художественной школой, там был широкий тротуар и не гоняли местные бабушки, защищавшие свои окошки. Милиционер в будке у входа в Третьяковку наблюдал игру, иногда, как судья на поле, свистком проявляя свой активный интерес. Но к концу сороковых автомобильное движение на дорогах оживилось, машины стали чаще проезжать по переулку, и милиционеры вытеснили девчонок в сквер, где места было меньше, но на большой аллее можно было играть и в мяч, и в другие игры. Они, конечно, мешали прохожим, но и прохожие мешали им. Мальчишки ушли играть в футбол на пустыри, а в войну они по-прежнему играли во дворах. Детвора изобретательна.

В сорок шестом осенью Люба пошла в школу. Началась другая жизнь. Тётя Мурочка со Степаном Кузьмичом по давно заведённой в семье традиции приезжали на именины к бабушке Соне и к деду Ивану. Степан Кузьмич сменил военную форму на синий костюм из Мосторга, медали Мурочка ему прилаживала на лацкан пиджака. Мурочка всё молодела и хорошела: теперь она была не рыженькой, какой была от природы, а яркой блондинкой, явно в подражание то ли Любови Орловой, то ли Валентине Серовой. Бабушка говорила, что Мурочка взяла эту моду от западных киноактрис – тогда в кинотеатрах крутили трофейные фильмы. Елизавета Ивановна благоволила к Степану Кузьмичу: устраивала счастливую чету на спектакли своего театра, подарила билеты на «Лебединое озеро» и на «Спящую красавицу» в Большой, по знакомству доставала билеты в Театр оперетты, до которой они оказались большими любителями. Однажды устроила их троих вместе с Любой на утренник в цирк. Но Люба чувствовала, что бабушка с дедом Степана Кузьмича почему-то жалели. А Мурочку осуждали.

Люба с Татьяной участвовали в школьной самодеятельности, пели в хоре Дома пионеров на Полянке, Татьяна привлекала её к общественным мероприятиям – к экскурсиям, спортивным соревнованиям, сборам по озеленению пришкольного участка – их увлекало всё, что делалось сообща, гурьбой, весело. Люба была с ленцой, ей бы полежать в постели с книжкой, помечтать, но это редко получалось – Танька её тормошила, придумывала новые и новые мероприятия.

Люба пришла домой с Татьяной. У бабушки были гости – Мурочка и Степан Кузьмич. Они пили чай на кухне. Он всё время шутил, а Мурочка заливалась смехом, как колокольчик.

– Вытянулась, скоро барышней станет, – говорила тётя Мурочка, обнимая и целуя Любу. – Любонька, скажи-ка, ты ещё не влюблена? В какого-нибудь шалуна из соседней школы?

Люба даже покраснела. Ни она, ни её подружки и не думали влюбляться. Раньше они дрались с мальчишками из школы в Старомонетном – те первые задирались, а теперь просто не обращали на них внимания.

– Не смущай её, Мура, – сказала бабушка. – Пусть лучше споют. У них хорошо получается.

Они спели: «А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер!». У Таньки был высокий, чистый голос, её хвалили на уроках пения и в кружке в Доме пионеров. Люба тоже старалась, не фальшивила и не забывала слов, что с ней бывало. Им похлопали, накормили и отослали делать уроки. Когда гости уходили, тётя Мурочка увела Любу в отцовский кабинет, притянула к себе и зашептала ей в ухо:

– Подружку не по себе выбрала, девочка моя! Не твоего круга! Некого выбрать из дома? Дом правительства недалеко… От неё невесть чего наберёшься, ещё и обворует! На грех мастера нет! Помни, что ты в родстве с Малинниковыми, а Малинниковых вся Россия знала! Мой первый муж был Малинников! Только, детка, помалкивай, язычок не распускай. Похитрее будь, учись да смекай, что к чему! Кто смел, тот и съел, а ты у нас в семье «задние колёса»! Ох, была бы ты моей дочкой… а эту кучерявую носатую гони!

И, больно ущипнув Любу за щёку, а в другую звонко чмокнув, слегка оттолкнула Любу от себя.

– Сделаешь, как я сказала?

– Нет! – Люба надулась и разозлилась. Ей было обидно за Таньку.

– У-у-у! Вся в мать! Такая же упрямая…

В прихожей Мурочка девочкам ласково улыбалась, щебетала со Степаном Кузьмичом, поправляла на нём шарф. Расцеловалась с бабушкой, потрепала Любу по щеке. Степан Кузьмич на прощание сказал:

– До свидания, девоньки. Яко ладно спивали.

Люба спросила у бабушки Сони, кто такие Малинниковы.

– Малинниковы… Суконщики, отец и сын. Жулики. Мурка подцепила отца, вдового старика. Что значит «подцепила»? Была его гражданской женой. Его семья их брак не признавала. Боялись, что она его разорит. «Руки загребущие», говорила о ней твоя прабабушка Наталья, наша маменька. В революцию они в Новогиреево сбежали, где у него вилла была, и ночами он, больной уже, в свой заколоченный особняк в Вешняках возвращался, перевозил на виллу ценные вещички, под армяк прятал. А в следующую ночь закапывал в саду. А она, хитрая, подсматривала. Чувствовала, что скоро он помрёт, уж больно сильно он пил. У него в подвалах вина ценные хранились, он пил беспробудно. Очухается – опять в Москву. Он уедет, а она его тайники перекапывает, в другое место прячет. У них в дальнем углу сада домик стоял для прислуги, каменный с подполом и помещением для автомобиля. Автомобиля уже не было. Они там тихо жили. Дровишки ещё оставались, потом топили мебелью из большого дома. После виллу он заколотил. В погреб в малом доме заховал добро и сверху набросал всякого хламу. Оделись победнее. Она всё ждала его смерти и дождалась. Из Москвы как-то не вернулся. Говорили, что его ограбили и убили лихие люди. До революции у них дочка родилась, больная. Они сдали её в приют, она там в революцию умерла от тифа. Рано тебе ещё про это знать, зря я тебе всё это говорю… Если Мурка будет тебя угощать мороженым, скажи, что тебе нельзя. В прошлый раз накормила тебя мороженым так, что ты ангиной заболела. Без головы совсем! Ты ей не кукла! Свою дочку не сберегла… Пустельга! Прости меня, Господи, ведь она моя родная сестра! Выродок в нашем добропорядочном семействе! Одна такая уродилась!

Отец, услышав их разговор, отложил газету и пробормотал:

– Да, что и говорить, экземпляр… – он скептически хмыкнул и снова уткнулся в газету.

Любу разбирало любопытство:

– Баб, тётя Мура была Малинникова? Она так сказала.

– Была Малинникова, потом Чукалова, потом… Теперь вот этого охомутала, – сказала и осеклась: – Рано тебе это знать.

Почему они её так не любят? Ведь тётя Мура, Мурочка, такая добрая, ласковая, и Степан Кузьмич маме нравится.

– Мам, кто такие Малинниковы?

– Почему это должно тебя интересовать? – ледяным тоном осведомилась Елизавета Ивановна.

– Тётя Мура говорит, что она Малинникова.

– Чепуха! Одно время она жила с каким-то Малинниковым. Но какие они нам родственники? Нашему забору троюродный плетень, как говорит твой дед Иван.

– А кто они были?

– Богачи, капиталисты. И придержи язык. Твой отец партийный человек, а я работаю в ведущем театре.

– Тётя Варя, кто такие были Малинниковы?

– А, эти… Буржуи, царские прихлебатели, кто же ещё? Эксплоататоры рабочего народа. А тебе это зачем?

– Тётя Мура говорит, что была Малинникова.

– А ты не болтай. Да кем только она не была! Малинникова, Кувалова, в НЭП Стебницкая, теперь вот… как его? Фамилия смешная… Горемыко! Как бы он и вправду не оказался…

Люба спросила у отца, кто такие Малинниковы и почему их знала вся Россия. Он задумался:

– Малинниковы? Малинниковы… – отец снял со лба очки и стал глядеть в потолок. – Крупные фабриканты, промышленники. Суконщики, миллионеры, в Первую мировую нагрели руки на поставках в армию паршивого сукна. Были среди них и крупные государственные чиновники, насколько я помню по материалам в газетах тех лет. Конечно, махровые монархисты, спекулянты и жулики, типичные нувориши, нажившиеся на спекуляциях во время Первой мировой войны… Был даже, помнится, процесс… Можно посмотреть, залезь в шкаф, там на второй полке под трудами Витте материалы дореволюционных судебных процессов… Дай-ка сюда… А почему они тебя интересуют?

– Тётя Мура сказала, что он наш родственник.

– Чушь! Она когда-то была содержанкой какого-то богача, может быть, Малинникова… Тут нечем гордиться. Какой он нам родственник? Не думаю, что такая родня делает кому-либо честь. Вот если бы нашим родственником был Леонид Утёсов или Чарли Чаплин…

Люба не поняла про содержанку, но ей почему-то стало смешно. Отец умел вывернуться и превратить всё в шутку.

Поздней осенью сорок седьмого бабушка с дедом уехали в свою коммунальную квартиру на Арбате, где их соседками были две милые пожилые учительницы, всегда ласково встречавшие Любу, когда Елизавета Ивановна и Люба навещали своих стариков. Елизавета Ивановна наняла бабушке и деду приходящую домработницу. Дед вышел на пенсию, но заводское начальство его не забывало: если что-то не ладилось, к нему за советом приезжали инженеры с чертежами или возили его на завод разбираться в неполадках. Наградой был набор продуктов или билеты на концерты в Колонный зал Дома союзов. Дед уже плохо ходил и отдавал билеты учительницам. В сорок восьмом году весной он умер – разрыв сердца, сказали врачи. Сердце его было сильно изношено, но он никогда не жаловался, до конца был на ногах, сам ходил в магазин за продуктами. Умер дома. Взрослые взяли Любу с собой на Ваганьковское кладбище. Было много народа – родные, соседи и друзья с завода. Мурочка со Степаном Кузьмичом опекали Любу. Многие плакали. Люба заметила, что и папа её, такой всегда ужасно серьёзный и неласковый, тоже утирал лицо большим клетчатым платком. Пришёл из церкви священник, отпел дедушку. Поминки были у бабушки дома. На девять дней к ней приехали Мурочка со Степаном Кузьмичом. Бабушка отдала им все хорошие вещи деда; что было коротко – надставила, что маловато – переделала. Степан Кузьмич был крупнее деда и выше ростом. А через год умерла бабушка. Всегда считалось, что у неё язва. Врачей не любила, лечилась сама народными средствами. Оказалось худшее. Мама снова исхудала – после репетиции спешила к бабушке в больницу, оттуда на спектакль. Случай был запущенный, и бабушку вернули домой. К Елизавете Ивановне она ехать отказалась, пожелала умереть дома. И всё время молилась. Мама наняла сиделку и медсестру. После репетиции ехала к бабушке, потом на спектакль. Свои выходные понедельники проводила у бабушки, отпуская сиделку. Из дома и из театра звонила соседкам и сиделкам – бабушка таяла на глазах. Её уже кололи пантопоном и морфием. Она почти всё время спала. Её часто навещала тётя Варя, но гораздо чаще Мурочка со Степаном Кузьмичом. Потом они куда-то исчезли…

И вот теперь, по прошествии почти сорока лет, Елизавета Ивановна о них вспомнила. Отведя взор от окна и придав лицу необычайную многозначительность, она молвила:

– Так вот что я хочу сказать тебе о тёте Муре… У твоего деда была кружка с двуглавым орлом. Он её на Ходынке получил, царский подарок, называли её в народе. Там по случаю коронования гулянье устроили, выдавали людям эти кружки… Получилось страшное столпотворение, подавили массу народа. Дед тогда ещё был холостым. Он еле ноги унёс с Ходынки, но кружку эту они с бабушкой берегли. Как память. И вдруг она исчезла. Догадались, что украла Мурка. За ней с детства это водилось. Но она не признавалась – ни-ког-да! Сразу в слёзы, изображала смертельную обиду, делала вид, что куда-то собирается, вопила, что убежит от обидчиков куда глаза глядят. Чтобы её пожалели… А после у бабушкиного смертного одра обнаружилась вся её подлая, гнусная сущность. Она пошла на преступление! Проявилась вся её низость! Глубина падения! Помнишь тот день, когда бабушка умерла?

Ещё бы! Люба очень хорошо помнила, что было в тот день, когда папа ей сказал, что умерла бабушка.

У Любы поднялась с утра температура, и её в школу не пустили. Она была одна в своей комнате, смотрела грустно в окно и больше ничего не могла делать. В голове сидела одна мысль: бабушки больше не будет. Сначала дед, теперь бабушка, её любимые. Дома был отец, Дуся ушла в церковь. Резкий звонок в дверь, папа открыл. Елизавета Ивановна, не раздеваясь, ворвалась к нему в кабинет. За ней вошёл отец, дверь кабинета захлопнулась. Но Люба всё слышала. Мама, громко рыдая, захлёбываясь в слезах, кричала:

– Сволочь, дрянь, ворюга! Дежурила, ждала маминого конца! Недаром повадилась к ней чуть не каждый день! Со своим хохлом! Влезла в душу соседкам… Это они позвонили Степану на работу. И как быстро прискакали… Знали, что я на репетиции и пока ещё меня там найдут, в театре… Ух, Мурка! Гадюка… Задушила бы собственными руками… – она перевела дух и высморкалась.

– Да в чём дело, Лиза? Что между вами произошло?! – растерялся отец.

– У мамы под подушкой был холщовый мешочек, она сама его сшила, в нём она хранила кое-какое золотишко… Просила меня несколько раз взять его. Скоро я уйду, говорила, забери себе. Я не могла! Взять – значит подтвердить, что да, скоро. Не могла! А Мурка пронюхала про тот мешочек, тут же примчалась со своим этим… Чтоб меня опередить! Её родная сестра лежит бездыханная, а Мурка услала соседок и сиделку из комнаты – мол, хочет помолиться над усопшей сестрой в одиночестве! И давай шарить везде, всё перевернула, нашла у покойной под подушкой. Как рука не отсохла?! Из-под головы покойницы! Спёрла, гадина. Меня опередила… И смылась… Вместе со своим этим… прихвостнем! И с мешочком…

– Будет тебе, Лиза. Золотишко оплакиваешь, а ведь у тебя мать умерла. Стыдно тебе!

– Золотишко?! Там кроме золотишка была муха! Изумрудная! Папка маме моей подарил, когда я у них родилась! Очень ценная, тельце – большой изумруд, овальный, в золотой оправе, крылья, головка и усики бриллиантовые, лапки золотые… Камень тёмно-зелёного, глубокого цвета… Редкостная ценность! Прощелыга, сволочь! Дрянь!

– Лиза, опомнись, ты потеряла мать, а оплакиваешь какую-то ничтожную стекляшку…

– Что?! Ничтожную?! Стекляшку?! Да что ты в жизни видел, местечковый… Что ты понимаешь! Из известного ювелирного дома! Наша фамильная ценность! Ты, беспортошная команда… Эта муха… Целое состояние… – она захлебнулась в слезах.

– Утрата мухи и утрата матери – это совершенно несопоставимые по значению вещи! Мне стыдно за тебя, – пытался успокоить её Любин папа.

Елизавета Ивановна убежала в спальню, захлопнула за собой дверь и заперлась на задвижку. Отец пошёл за ней:

– Опомнись, Лиза, не рви сердце из-за этой пресловутой мухи, будь она неладна…

– Оставь меня! Уйди с глаз моих долой! – взвизгнула Елизавета Ивановна и, судя по тому, как застонала старая супружеская кровать красного дерева стиля ампир, рухнула на неё и долго ещё рыдала. Отец, как побитый пёс, ушёл к себе в кабинет. Вечером Дуся позвала всех ужинать, но отец и мама ужинать не стали. Люба слышала, как отец ночью подходил к спальне, скрёбся в дверь и тихонько просил Елизавету Ивановну его впустить. Она сдавленным злым голосом повторяла:

– Уйди! Оставь меня в покое! Не желаю тебя больше ни видеть, ни слышать, ни знать!

Вздыхая, он удалялся в кабинет на свой продавленный диван красного дерева стиля ампир.

Утром мама как ни в чём не бывало прошла к отцу в кабинет. Состоялся тихий разговор. Она вышла от отца с толстым конвертом. Люба догадалась, что отец дал ей деньги на похороны. Так обычно заканчивались их ссоры – мама выходила от отца с деньгами, нужными ей на что-то для неё совершенно необходимое… Люба осталась дома, в школу не пошла. Они все вместе позавтракали. Елизавета Ивановна умело подкрасилась и напудрилась, так что было почти незаметно, что она плакала. В прихожей Елизавета Ивановна, одетая для выхода в театр, заглянула к отцу:

– Я побежала. Сейчас зайду в церковь, после репетиции к маме. Её уже увезли в морг. Там тётя Варя. Мы с тётей Варей разберём её вещи. Конечно, она многое успела отдать сиделке и медсестре. Тётя Варя возьмёт подушки, плед, мамину старенькую беличью шубку, её шёлковые платьица, две чугунные сковородки; розовую хрустальную вазочку я ей уступила. Я возьму мамин каракулевый труакар – она его почти не носила, к нему кубаночку и муфту, её почти новую лаковую сумку, серебро, его после эвакуации осталось-то с гулькин нос, кузнецовские тарелки, две чашки, настенные часы Буре, самовар, серебряный поднос, мамин туалетный столик, диванчик и два креслица, бокалы баккара – их всего три осталось, скатерти, льняное постельное бельё. Да, и большой медный таз для варки варенья. К ужину мы с ней поспеем. Сегодня в спектакле меня заменят. Дусе скажи, чтобы купила что полагается к случаю и бутылочку. Надо бы помянуть. А завтра все вещички мы от мамы перевезём. Договорюсь в театре с нашим шофёром. Целую. Пока… Да, чуть не забыла: померь Любаше температуру, кажется, у неё жар.

Люба помнила тот день до мелочей. Слишком много загадок из жизни взрослых на неё тогда свалилось. На Любу никто не обращал внимания, было не до неё, и так было даже лучше. Что-то варилось у неё в душе, но что – прояснится потом, со временем.

На третий день состоялись похороны. Похоронили бабушку Соню «под бочком у деда», как говорила Елизавета Ивановна, на Ваганьковском кладбище. Были только мама, тётя Варя и бабушкины соседки. Было много цветов. Отпевал её тот же священник, что отпевал деда. Все плакали. Отец накануне вечером улетел в командировку. Любу на кладбище не взяли, у неё всё ещё держалась температура. Поминальную трапезу решили устроить дома у Елизаветы Ивановны. Тётя Маша, Марья Ефимовна, верная подруга Елизаветы Ивановны, осталась дома накрывать на стол, печь блины и делать кутью. Елизавета Ивановна распорядилась раздвинуть круглый стол, стоявший в углу у книжных шкафов. Когда отец не был в командировке, трапезы совершались в кабинете. Обычно без него питались на кухне. Если в доме собирались гости, стол-сороконожку раздвигали, и кабинет превращался в столовую. Дуся нажарила котлет с картошкой, разделала селёдку и смастерила винегрет. Завесила зеркала, вытерла пыль и подмела пол. С кладбища приехали все, кто там был, и вскоре пришли друзья Елизаветы Ивановны из театра – Шурочка Щепкина, Борис Телегин и Аркадий Смирнов. Из Театра Красной армии – Фёдор Севостьянов, её однокурсник. Они принесли цветы и много водки. Бабушку и деда все знали, ценили их за радушие и хлебосольство – даже в полуголодные годы бабушка умела угостить. Её кулинарная изобретательность поражала гостей. Пирожки к праздникам пекла такие, что Любин отец, изголодавшийся смолоду, уплетал их один за другим, потом начинал за столом клевать носом и сразу шёл спать. На полку книжного шкафа поместили бабушкину икону, её фото, цветы, стопочку с наливкой и блин на её любимой тарелке. Мурочки и Степана Кузьмича не было. Люба сидела за столом вместе со всеми.

Люба так и не поняла тогда и до сих пор не знала, почему тётя Мура и Степан Кузьмич перестали ездить к ним в гости. «У них своя жизнь, за них не беспокойся» – других объяснений она не получала. Люба не верила матери. Она перелистывала страницы семейного альбома, но не могла найти фотографию, которую тётя Мура им подарила, где она со Степаном Кузьмичом сняты на первомайской демонстрации на Красной площади. Вместо того снимка Елизавета Ивановна поместила себя в роли Купавиной. Не нашла она и старой фотографии, на которой снята семья бабушки и деда: молодой дед Иван в центре с красивой бабушкой Соней, с полной, по-старомодному одетой, в чепце, прабабушкой Натальей, строгой курсисткой тётей Варей и кудрявой лукавой Мурочкой с бантом на макушке и маленькой Лизонькой у неё на коленях. Она единственная на фотографии весело улыбалась, остальные персонажи смотрели на Любу серьёзно, даже сурово. Кроме деда – у него лицо было доброе, приветливое. Фото было изъято, осталось пустое место. Что же тогда случилось? Почему они стали изгоями в семье Елизаветы Ивановны? Её любимая Мурочка, а с ней и Степан Кузьмич. Сразу после бабушкиной смерти. В тот же день. И почему так кричала мама? И ругалась с отцом?

В отличие от бабушки Елизавета Ивановна не умела экономно вести хозяйство. У неё копейка рубль не берегла. Она распоряжалась семейным бюджетом, контролировала все гонорары отца и прочие поступления – от публичных выступлений до участия в радиопрограммах. Собственную скромную зарплату артистки драматического театра оставляла себе «на булавки». Она любила покупать дорогие вещи, напрягая просьбами, точнее, требованиями отца. У неё была разработана особая стратегия. Она могла разыграть обиду («Почему ты не позвонил? Я ужасно волновалась! Ты обо мне не подумал?!») или ревность («Этот женский голос звонил тебе несколько раз! Кто она? Не лги, ты что-то скрываешь!») и спровоцировать ссору. Потом следовало трогательное примирение. И всегда она получала всё, что хотела. Настоящая женщина (выражение Елизаветы Ивановны), она, уловив момент, когда отец пребывал в благодушном настроении, входила к нему в кабинет, предварительно постаравшись выглядеть неотразимой, и, расположившись на диване в усталой позе, начинала свою игру. Пожаловавшись на головную боль и общее утомление, она давала понять, что поднять ей настроение и вернуть жизненные силы может только чернобурка на плечи, или, например, котиковая муфта, или французские духи, заграничная шляпка, золотые серёжки с жемчугом, или фарфоровая голубая с бронзой настольная лампа начала прошлого века с пастушками на тумбочку к кровати – «одна наша актриса продаёт». Потребности её были разнообразны и обходились семейной казне недёшево. Чаще всего ей нужны были деньги на новое платье или костюмчик от Марфинской. Отец, всё ещё пребывая в прекрасном расположении духа – книга вот-вот выйдет, получен аванс, – вяло сопротивлялся и пытался отшутиться:

– И в рубище почтенна добродетель… Лизавета, побойся Бога, умерь аппетиты, не купечествуй… Опять на причёску от Михаила Николаевича? За безумные деньги! Это же грабёж! Я стану нищим… – и, беспомощно хихикая под натиском грубоватых ласк, сдавался. Дальше на диване начиналась любовная игра. Дверь в кабинет захлопывалась.

Однако бывало, и нередко, что дела у него шли не слишком хорошо. В такие дни он раздражался:

– Мадам, имейте совесть, я не Крез. Помни, я не вечен! Нет, на этот раз не дам!

Но чуя, что надвигается скандал, сдавался и на этот раз. Кончалось тем, что Елизавета Ивановна получала требуемую сумму и с видом жертвы («этого жадного паука»), уже без игр на диване, вздыхая («невыносимый человек!»), выходила из кабинета.

Она быстро забыла тяжёлые военные и послевоенные годы, когда пришлось продавать вещички, чтобы подлечить слабую здоровьем Любу и бабушку с хронической язвой желудка, когда по карточкам отвешивали жалкие пайки хлеба стоящим в очередях истощённым людям. Как будто это было не с ней, не с её семьёй, не с её страной. Вообще она легко привыкала к хорошему. И к большим деньгам, которые временами перепадали её супругу. Но порой наступали долгие периоды, когда с деньгами в семье было негусто. Хватало только на еду. Отец не мог дарить дорогих подарков супруге. И тогда в доме наступала гнетущая тишина. Елизавета Ивановна ходила мрачнее тучи. Она уже не могла вести хозяйство на широкую ногу. Родители Любы не разговаривали друг с другом даже за столом. Отец с утра до ночи, закрывшись в кабинете, стрекотал на машинке. Для него это тягостное молчание супруги было хуже бурной ссоры. У него поднималось давление. Он спал в кабинете, а Елизавета Ивановна закрывалась в своей спальне. Закрывалась и Люба в своей детской. Ей было жалко отца, она хотела сказать ему ласковые слова, но он не обращал на неё внимания. К этому она привыкла. Только когда у неё начались драмы в личной жизни, она поняла, что это не так. Но вот появлялись деньги: откуда-то «капал» гонорар или выплаты за переиздание последней книги, и дом оживал. Елизавета Ивановна приглашала папиных друзей. Вечерами после её спектакля в кабинете за круглым столом начинались шумные застолья, с шутками, анекдотами, хохотом. Елизавета Ивановна царила за столом. Была неотразима. Люба ужинала в детской. В кабинете появлялись красивые предметы: бархатные диванные подушки и коврик к ним, хрустальный графин для кипячёной воды со стаканом (запивать лекарство) на серебряном изящном подносе. У Елизаветы Ивановны – новое котиковое манто для выхода в свет, (если летом – новый летний костюмчик от Лёсеньки (Марфинской). У Любы – новый красивый бант или туфельки.

Иногда дверь в кабинет приоткрывалась, и Люба слышала:

– Что я могу поделать? Заказ редакции. В прошлый раз я отвертелся, сейчас не получится. Возникнут подозрения… Ах, надо было пораньше смотаться в Узкое! Устал, надо бы отдохнуть… – в голосе отца слышалось раздражение и страх.

– Что ты волнуешься? Как будто ты один плохо пишешь о погибших… там… – слышался рассудительный голос Елизаветы Ивановны. – Никто не хочет, чтобы и его смололи по той же статье.

– Не в этом дело! Это гадко, гнусно. Но что ж поделаешь? Придётся написать… Ему хуже уже не будет. Мёртвые сраму не имут… – сказал отец, делая ударение на втором слоге.

– Не имут, – поправила его Елизавета Ивановна, делая ударение на первом слоге, как положено. – Тише! Любка может подслушать. Не надо её погружать в перипетии нашей действительности. Ляпнет, чего доброго, в школе…

Жизнь родителей представлялась Любе тревожной и загадочной. Они что-то скрывали, шушукались, у них часто бывали испуганные лица. Когда приходили знакомые, дверь в кабинет плотно закрывалась, но кое-что можно было подслушать. Они говорили о Дании, но почему-то очень тихо. Дания – тюрьма, подгнило что-то в датском королевстве, прошёл слух, что арестовали (фамилию произносили шёпотом) по той же статье… Они проходили по географии такое государство, но она понимала, что дело не в географическом названии. Тогда она напрямую спросила у отца: почему Дания – тюрьма? Тот выразительно посмотрел на мать и посоветовал Любе прочесть великую пьесу Шекспира. Прочла, влюбилась в Гамлета, несчастный принц надолго занял её воображение, но ответа на вопрос она не получила. Спросила у Татьяны. Ответы на многие вопросы Люба получала от Татьяны. И тогда, и много позже.

Но в их невесёлом доме у Любы была тайная радость: она читала книги. Запоем, погружалась в чтение настолько, что забывала о неисправленных двойках по химии и геометрии, о неприятных разговорах с учителями, о ссорах родителей и скандалах Елизаветы Ивановны с домработницами. Дюма, Вальтер Скотт, Майн Рид, Диккенс, Эжен Сю, Тургенев, Гоголь, Гюго, Жорж Санд, Марк Твен, Чехов, Мопассан, Бальзак, Толстой… Читала без разбора, хватая книги с полок в кабинете у отца. Отец косился, но не вмешивался. Иногда говорил: «Ты этого ещё не поймёшь». Она читала быстро, запоминала, что было непонятно, чтобы потом спросить у Таньки. У её подруги была прекрасная библиотека, оставшаяся от родителей. Как ни странно, когда их забирали, книги не тронули. Люба читала и фантазировала, фантазировала и читала. Она скакала на мустанге по прериям, укрывала беглых негров, помогала скрыться Дубровскому, превращалась в партизанку-невидимку и наводила ужас на фашистов, которых приводила в плен сотнями, становилась соратницей Овода и спасала его от казни. Она влюблялась в графа Монте-Кристо, в князя Мышкина, в Андрея Болконского, в Базарова, в Павку Корчагина, в Мартина Идена, в Олега Кошевого, в Артура Монтанелли… Постепенно героические приключения перестали её волновать, она стала зачитываться романами, которые становились для неё пищей для новых фантазий. Сама того не зная, она сочиняла мыльные оперы, выдумывая красивые сказки с участием героев из произведений классики. В её сказках действовали идеальные законы, препятствия легко нагромождались и так же легко устранялись, не было трагических исходов, добро торжествовало, а порок раскаивался, зло отступало, становясь тоже частью идеального мира, созданного её воображением. Не погибал принц Гамлет, Офелию спасали из воды, Анна Каренина отделывалась испугом и незначительными ушибами, Вронский исправлялся, Печорин возвращал невредимую Бэлу… Она кощунственно смело переносила персонажей из сюжета в сюжет, соединяя Чацкого с Асей, Соню с дядей Ваней и т. д., приделывала безоблачные диккенсовские концовки к прочитанным сюжетам и сама умилялась до слёз. Наведя «порядок» в известных миру литературных трагедиях и драмах, она безмятежно засыпала. Ей тогда не приходило в голову, что игра воображения – вещь серьёзная, может не довести до добра… Пришло время, когда она стала выдумывать собственного героя, и почему-то он представал в её воображении в облике чернявого кудрявого мальчика из соседнего подъезда, который учился в мальчишеской школе в Старомонетном.

Люба грезила, страдала, агонизировала, умилялась, отвлекаясь только на школьных уроках, или когда в доме шумела Елизавета Ивановна, или когда приходили гости, или когда Танька Лесиевич вытаскивала её в Александровский сад. Шли годы, в семье происходили перемены. Домработница Дуся уже не устраивала Елизавету Ивановну. Поначалу она Дусе сочувствовала: молодая красивая женщина бежала из деревни от мужа, вернувшегося с фронта. Пока он воевал, она завела себе милёнка, и муж, узнав про измену, страшно её избил и выгнал из дому, даже пригрозил убить. С горя он начал попивать. Дуся умолила председателя колхоза её отпустить. Паспорта у неё не было – все паспорта деревенские сожгли, когда наступали немцы. Известно было, что те по паспорту могли определить замужних и выявить, у кого мужья воевали в Красной армии. Председатель дал Дусе бумагу с печатью сельсовета. В Москве ей помог получить паспорт и временную прописку Любин отец. Дуся плохо готовила, не умела убирать квартиру, разбивала вазочки. Уходила в магазин и пропадала на четыре часа. Елизавета Ивановна поднимала скандал:

– Обед в восемь часов вечера! А купила всего-то хлеб, молоко и яйца! Где тебя носило, спрашиваю?!

– Будя, будя шуметь-то! В очереди стояла… Вдругорядь не буду… Без яиц обойдётися…

– А вчера?

– В церкву зашла, Васька именинник… (Василием звали её обманутого мужа.)

– Врёт, каналья, загуляла. Пора отказывать от места. Суп в рот взять нельзя. Купила ей книги кулинарных рецептов – никакого результата. Бестолочь. Третий год бьюсь с дурищей.

Дуся читала по слогам, ей трудно было понять, что там написано. Люба ей читала, и Дуся легко запоминала и старалась повторять всё в точности. Не её вина была в том, что продукты были плохие, выбор их в магазинах был скуден. Елизавета Ивановна к Дусе просто придиралась. Отец имел своё мнение. Он всегда отмечал смуглую пригожесть Дуси, её статность, лёгкую свободную повадку и называл её Дианой-охотницей. Однажды она отпросилась на две недели в отпуск «к товарке». Вернулась через неделю с подбитым глазом, в порванном платье. Плача, призналась, что ездила к ухажёру, истопнику из соседнего дома, который обещал на ней жениться. Денежные сбережения отнял, но не женился, напоил пьяной, избил и выгнал. Любин отец предложил ей подать жалобу в милицию, но Дуся не захотела. Надеялась, что тот «отойдёт» и опять будет с ней гулять. Дусю пожалели и оставили, но следующей весной она снова стала пропадать вечерами – наряжалась и уходила погулять «с товаркой», как она говорила. К лету она стала собираться назад, к себе в деревню. Елизавета Ивановна «отжалела» ей два своих прошлогодних, но ещё модных платья, а та за это пригласила их всей семьёй без стеснения приезжать к ним в деревню хоть на всё лето.

– Сказала, что едет к матери, – говорила Елизавета Ивановна мужу. – Боюсь, что соврала. Набаловалась тут, в Москве, а в деревне работать надо. Небось нашла себе очередного пьяницу из-под Москвы. Оберет её как липку и выгонит. Она сама стала попивать, я несколько раз чуяла запах водки… Жаль её. На всякий случай я ей сказала, чтобы позвонила, если ей понадобится наша помощь.

– Да?! Правильно сделала, вполне благородно, – отозвался Любин отец с некоторым сомнением в голосе. Он не очень верил в благородство супруги. Но он был не прав. Елизавета Ивановна была способна на неожиданные для самой себя благородные поступки. Нечасто. По настроению.

После Дуси в семью пришла работать Марья Петровна. Она была профессиональной кухаркой, перешедшей к ним из ведомственного дома от «больших людей», как она называла своих бывших хозяев. Похоже, что уволилась она от них из-за какой-то большой беды – куда-то увезли самого с хозяйкой. Марья Петровна сразу объяснила, что её новые хозяева питаются плохо, «как бедные», что щи да каша – еда деревенская (сама она была из Тамбовской губернии) и что она уже и позабыла, как их готовить. В меню вошли дорогие закуски, продукты с рынка, из «Елисеевского», по праздникам отменные кулебяки, куропатки в сметане, сложные по вкусу и архитектуре торты. Ужинали поздно и плотно, как второй раз обедали, с белыми или красными грузинскими винами. К ужину зачастую приходили гости – соседи из дома, старые знакомые. Звенели бокалы, слышался смех, потом за закрытыми дверями долго шептались, расходились за полночь. Отец наутро потихоньку сетовал, что выросли расходы, деньги проедаются, улетают, но в ответ получал лишь гневные взгляды супруги.

Грянул 1953 год, пережили и это, но жить продолжали настороженно, не ожидая ничего хорошего. Тем не менее дела у Любиного отца пошли в гору, стали выходить книга за книгой. Они купили машину, наняли шофёра. Марья Петровна чудодействовала на кухне. Поначалу Елизавету Ивановну подавил профессиональный снобизм Марьи Петровны, но со временем характер взял своё.

– Что это такое?! – кричала она, вернувшись с репетиции. – Опять следы мокрой тряпки на туалете! Марья Петровна, сколько раз я вам долбила, что стирать пыль с этой мебели мокрой тряпкой нельзя! Только хамьё не понимает таких простых вещей!

– Чего вы орёте-то? И не врите, я сухой, а не мокрой! – не давала себя в обиду Марья Петровна.

– Это вы мне врёте в глаза! Правильно вас раньше пороли на конюшне как сидоровых коз! Чулида!

– На себя посмотрите! И какие вы слова говорите, оскорбляете рабочего человека, да я на вас в групком пожалуюсь, вы ведёте как барыня до революции, а у вас муж коммунист, ему неприятности будут! – визжала, заливаясь слезами, Марья Петровна. Утираясь фартуком, она уходила в свою комнату (раньше это была комната деда, потом её хотели преобразовать в маленькую столовую, чтобы разгрузить кабинет отца, но Марья Петровна не пожелала спать в кухне на большом сундуке бабушки Сони, на котором спала Дуся, и теперь спала на диванчике деда в бывшей его комнате).

Выбегал из кабинета отец.

– Ну и характерец! Лиза, прекрати скандалить! Марья Петровна, я прошу извинения за эту безумную! Нет, в этом доме невозможно работать!

– В этом доме невозможно жить! – истерически вскрикивала Елизавета Ивановна. Они разбегались по комнатам, хлопали двери. В маленькой комнате громко сморкалась Марья Петровна.

К вечеру конфликт улаживался. Елизавета Ивановна проходила к Марье Петровне с какой-нибудь не новой, но ещё вполне приличной кофточкой. Поплакав, они мирились, Елизавета Ивановна что-то быстро говорила, слышны были слова «нервы», «репертуар», «сокращение», «зависть». Люба знала, что у мамы неприятности в театре, но зачем она из-за этого обижала своих – Люба никогда понять не могла.

Вообще родители по-разному воспринимали неожиданный взлёт отца после многих лет труда в безвестности. Отец как будто стеснялся благ, сыпавшихся на него: гонорары, поликлиника, курорты, дача и прочее. И долго, пока не привык, ходил с удивлённым лицом. Елизавета же Ивановна приняла всё как должное, ей даже потом стало казаться, что им чего-то недодали, что полагалось по какому-то особому праву. Она расцвела, пополнела, с неохотой ходила на работу в театр и шумно верховодила в семейном и дружеском кругу.

Люба была свободна как птица, у неё наконец появилась своя компания, началась дружба с Гариком, школьные балы, танцульки по домам. После школы они с Гариком попали в разные институты, но не расставались, а на пятом курсе решили пожениться. Конечно, они были очень разные. Он – порывистый, быстрый, весёлый, она – задумчивая, рассудительная, тихая, но из всех девчонок он дружил только с ней. Им было наплевать, что их родители были непримиримые враги, они с Гариком были далеки от окололитературных дрязг между стариками-отцами и тем более от женской конкуренции мамаш.

Тем временем между её родителями происходил следующий разговор:

– Свершилось невероятное! – объявила Любиному отцу Елизавета Ивановна. – Приготовься к неожиданности! Наша дурочка влюбилась в сына Козикина.

– Что?! – встревожился отец. – Может, просто кратковременная связь?

– Нет. «Ромео и Джульетта», щенячья любовь, хотят пожениться. Даже институт не закончили!

– Как тебе это стало известно? – отец семейства был в полном смятении.

– Сегодня утром, убегая на лекции, сообщила, что выходит замуж.

– Так-так. За сына конъюнктурщика, полнейшей посредственности. Действительно, сюрприз, – отец беспомощно перебирал бумаги на столе, – преподнесла нам барышня…

– Да, бездарь, посредственность, а премию имеет первой степени! – съязвила по своему обыкновению Елизавета Ивановна. – А ты даже на вторую не потянул… Всего-то третья…

– Я не умею писать про подъём сельского хозяйства.

– А он умеет. Напишет про подъём угольной промышленности и схватит ещё одну, вот увидишь. И в Верховный Совет депутатом изберут, – добивала отца своими доводами Елизавета Ивановна.

– У него связи… – жалобным голосом защищался отец.

– И у тебя связи, но ты ленив. Не желаешь пальцем шевельнуть ради благополучия своих близких.

– Я не ленив, я принципиален. И не имей привычки рассуждать о том, в чём не разбираешься! – наконец он рассердился.

– Не имею. Я вообще начала с того, что наша дщерь выходит замуж за сына Козикина. И хотела тебя спросить: что же будет? – Елизавета Ивановна говорила спокойно, даже покорно. Такова была особенность её характера: «дошкурив» (её слово) человека, она сразу успокаивалась.

– Кошмар! Придётся устроить небольшой ужин, пригласить их в дом… Да уж, родственнички! Повезло, нечего сказать… – отец почему-то развеселился.

– Хотите новость? – кричал он кому-то в телефон. – Моя дочь выходит замуж за козикинского сына! Жених – молодой вертопрах! История повторяется! Монтекки и Капулетти! Ничего себе номер?! Старик умрёт от злости… Ха-ха-ха! Ещё чего! Пусть он и устраивает свадьбу. Он богатый, его без конца переиздают… Ну, до завтра. Вы ведь будете на пленуме? Мне надо поговорить с вами по поводу одной статьи…

Никакой свадьбы не было. Не было даже свадебного застолья. В день, когда Люба и Гарик в присутствии друзей расписались и он переехал к ним жить, точнее, пересёк двор из подъезда в подъезд, Елизавета Ивановна откупорила бутылку шампанского, и они с отцом поздравили молодых. Вечером у Елизаветы Ивановны был спектакль, а молодые со своей компанией уехали на два дня, на субботу и воскресенье, на дачу. Медовый месяц они проходили пару лет назад, поэтому свадебное торжество совместили с лыжной прогулкой по окрестностям, рок-н-роллом вдоль ночи под магнитофон Гарика и обильной выпивкой – начитавшись Ремарка, они смешивали водку с яблочным сидром и воображали, что пьют кальвадос. На закуску варили пельмени из пачки и заправляли их сливочным маслом. Получилась обычная студенческая пирушка. Все изрядно напились и свалились спать под утро вповалку на полу, подстелив шубки, куртки и всякое старьё из дачных тёплых вещичек.

Родители часто заводили разговор о кооперативной квартире для молодых супругов, но дело затягивалось из-за того, что они не могли решить, кто будет давать деньги: её родители, или родители Гарика, или пополам. Но главным образом из-за того, что ни те, ни другие не желали встречаться ни по какому поводу. Любин отец отделывался шутками:

– Пусть платит свёкор. Он богатый. А я бедный больной старик. Он того гляди пятитомник издаст…

Доля правды в этой шутке была. Отец стал уставать, жаловался на головокружения. Но Люба с Гариком жили как жили, не задумываясь о будущем. К тому же её страшила перспектива вести собственное хозяйство, навыков не было. С родителями жилось неплохо. Когда родители уезжали по рекомендации врачей в Кисловодск, Гарик созывал друзей, как бы в продолжение студенческой жизни. Они устраивали пирушки с танцульками и пением бардовских песен под гитару. Бардов приводил Гарик. Марья Петровна закрывалась у себя. Она была глуховата и требовала только, чтобы после гостей Люба привела квартиру в порядок и вымыла посуду. Жаловались только соседи, но к приезду родителей пирушки прекращались.

В шестидесятых здоровье отца ухудшилось, повторялись гипертонические кризы, сердечные приступы. Елизавета Ивановна уже не работала, ухаживала за отцом, подолгу сидела у него в больнице, сопровождала в санатории. Всё это вылилось в денежные затруднения. У Любы начались неурядицы в браке с Гариком. Жили в одной квартире, скрыть неудачный брак было невозможно. Любу не хотели знать в семье молодого мужа, Гарик жил у Любы, но слишком часто сбегал к своим. Закрывшись в кабинете, расстроенные родители Любы рассуждали о причине её неудачного брака. Гарик был сыном писателя, с которым по литературным вопросам у её отца была неприязнь. Отец Гарика был откровенно враждебно настроен по отношению к отцу Любы. У Гарика начались неприятности на работе из-за склонности к выпивке, он долго не мог усидеть ни в одной редакции, куда его устраивал отец. Елизавета Ивановна ворчала:

– Надо же было ей влюбиться в сына Козикина! Вы, даже встречаясь с ним во дворе, не здороваетесь! Что ты такого написал в своей рецензии на его книгу, что он так тебя возненавидел?! Умеешь создавать себе врагов! Подумал бы о дочери!

– Я написал это давно и справедливо раскритиковал его за избитый сюжет и халтуру. Откуда мне было тогда знать, что Любка выйдет замуж за его отпрыска?!

Отец вздыхал:

– Что делать, я не умею писать романы про колхозы и про шахты. Другое дело очерки по заказу редакций о передовиках производства, про героев революции и о героях войн, которые пережила страна. Я ездил к ним, беседовал. Выдумывать о них романы не получалось. Исторические – на основе исторических фактов, архивных документов – моя тема. Это скорее исследования эпохи на материале биографий… Я не умею, как Козикин, печь однодневки, где сюжет кочует из книги в книгу. Герой имеет недостатки, его любит девушка само совершенство. Она пытается его исправить. А тут очень кстати катастрофа, природная или технологическая. Он почти гибнет, она его спасает, сутками у больничной койки, он исправляется на глазах и – счастливый конец. Апофеоз. Гимн вождю. Неважно, где это – в колхозе, совхозе, на заводе, в шахте, – люди схематичны, реплики однотипны, действие предсказуемо, конфликт прекрасного с красивым кончается триумфом. Всё надуманно, схематично. По трафарету. Плохо, небрежно написано, бедным языком. Часто безграмотно. И это не халтура?! Не пили меня! Ну вот, у меня опять поднялось давление.

В самом конце шестидесятых отца не стало. Екатерина родилась уже без дедушки, через несколько лет. Поначалу Гарик радовался больше всех. Бегал по друзьям, его поздравляли, «обмывали» новорожденную. Девочка росла, болела, плакала, будила молодых родителей по ночам, Гарик убегал ночевать к родителям. Но продолжал бегать по друзьям, выпивать, хвастаться красавицей-дочкой… Он давно стал отбиваться от дома – с тех пор как заболел Любин отец и в доме поселилась тревога. А после смерти Любиного отца ещё больше отдалился от семьи, ссылаясь на дела, командировки по заданию редакции, почти прекратил давать деньги на жизнь. Машину продали, от домработницы пришлось отказаться. Люба с Елизаветой Ивановной вели, как умели, хозяйство, растили болезненную девочку. Люба вышла на работу, но часто брала больничный из-за болезни дочери. Или сидела дома за свой счёт. Гарик в жизнь семьи не вникал, приходил ночевать как в гостиницу, чем вызывал гнев Елизаветы Ивановны. Люба иногда срывалась, между супругами участились ссоры. Он кричал, что она перестала быть компанейской, опустилась, превратилась в клушу, растолстела. Люба села на диету, похудела (больше на нервной почве), и Гарик стал орать, что она превратилась в одра, непохожа на женщину. Зудел, что она и карьеру сделать не смогла, всего-навсего библиотекарша, вон Танька, её подружка, в «Правду» устроилась, в партию вступила… Люба крепилась, не плакала. Однажды сгоряча посоветовала ему уйти к Татьяне. Гарик захохотал и сказал, что Танька не в его вкусе, ему еврейский тип женщин не нравится. Другое дело Регинка – весёлая, черноглазая, кругленькая. Похожа на грузинку. Говорит, что из донских казаков, если не врёт… И однажды, вернувшись домой в подпитии, после перепалки с Любой заявил, что уходит к Регинке. И ушёл. Однако же наврал. Люба потом узнала, что Регина его не пустила, но той ночью он долго ломился в её квартиру. Его прогнали соседи по коммуналке, рассерженные его бесцеремонностью трудовые люди. Он вернулся к родителям, и она больше его не видела, хотя ещё какое-то время он жил в том же дворе. Через год они развелись. Люба плакала, страдала, а Елизавета Ивановна ругала бывшего зятя последними словами и говорила:

– Жалкий репортёришка, болтун! Негодяй, ничтожество, как и его отец! Это муж, отец семейства?! По бабам бегает, а к родной дочери не ходит! Уж если парень смолоду начал бегать как саврас, толку от него не жди! Невелика потеря! Помнишь, в «Плодах просвещения» мужики говорят про Вово: «Этот прокормит!» Ты видела этот спектакль? Вово прекрасно играл Остужев. Вообще состав был замечательный: Михал Михалыч Климов, одну из барышень играла Розенель… Во МХАТе барчука играл Массальский, там этот спектакль шёл тридцать лет, и говорили, что постановка была лучше, чем у нас. Не знаю, не могу судить. Ты, конечно, этот спектакль на нашей сцене не застала… И прекрати реветь! Молодая ещё, привлекательная, когда приведёшь себя в порядок! Слышишь? Получше себе найдёшь!

Они жили на маленькую пенсию Елизаветы Ивановны и на зарплату Любы. Им часто не хватало на жизнь. Алименты приходили ничтожные, с перебоями. Люба их откладывала для Катерины на будущее. Люба подрабатывала уроками. Из дома постепенно стали исчезать дорогие красивые вещи, купленные Елизаветой Ивановной в лучшие времена. Елизавете Ивановне пришлось расстаться с кое-какими «цацками». Она научилась ставить «художественные» заплаты на свои старые жакеты, старательно штопала бельишко себе и Любе с Катькой, надвязывала варежки и толстые носки, надставляла и удлиняла школьную форму Катьки – внучка быстро росла. Когда не болели суставы, ходила в магазин. Ворчала, но выстаивала в очередях. Если Люба не успевала с утра, могла сварить что-то нехитрое, приготовить что-то на второе. Словом, Елизавета Ивановна превратилась в обыкновенную советскую словоохотливую бабусю, но фасон на людях старалась держать, памятуя о своём амплуа артистки из ведущего московского театра. Теперь, вдовая, обедневшая, но ещё крепкая старуха с могучим характером и острым языком, она умела настоять на своём. По крайней мере, ей так казалось.

В отличие от Гарика Эдик был совсем другой. Он был целиком погружён в свою науку, океанологию. Ездил в экспедиции, и они надолго расставались. Люба тревожилась за него: как он там, на ледоходе в северных морях или на исследовательском судне в южных широтах. Поначалу он для неё был окружён романтическим ореолом. Вдалеке, затерявшийся в морях, он представлялся ей этаким капитаном Немо в батискафе. Но это длилось недолго. За несколько лет их близости прозаичность быта и прагматичность отношений развеяли романтическую пелену вокруг возлюбленного, но интерес остался. Она притерпелась к его причудам и капризам. Познакомились они в Любиной библиотеке, где он имел, как старший научный сотрудник, абонемент. Библиотека была гуманитарного профиля, но его увлечением была научная фантастика американских авторов. Он глотал книгу за книгой, с нетерпением ждал новых поступлений и звонил Любе по внутреннему телефону, спрашивая: почему лакуна? Вы комплектуете фонд и не знаете, что не весь Азимов представлен в фонде? Когда поступит последняя книга Брэдбери? Он читал на языке оригинала. Наконец они встретились. Люба стала брать для Эдика несколько книг надолго на свой абонемент, что разрешалось только сотрудникам. Как-то он зазвал её к себе в гости. Начался роман. Он жил в Кузьминках в однокомнатной квартире. Он исключил всё лишнее из своего обихода. Квартира отражала его характер и образ мыслей. Просторная комната служила ему библиотекой и кабинетом; стены скрывались за книжными шкафами гарнитура, вероятно, югославского, в продаже называемого «стенкой». Всё блестело, ни пылинки. Книги за стеклом, специальная литература определённой тематики: океанология, физика, математика, химия, геология, биология на русском и английском. Две полки энциклопедий. На нижних закрытых полках в определённом порядке по алфавиту стопки научных журналов. И неожиданно – подборка «национальные кухни народов мира», рецепты приготовления пищи по йоге, медицинские советы о полезном питании. Постель была встроенная и не мешала проходу к широкому письменному столу. Над столом лампа на гибком кронштейне. На столе пишущая машинка в чехле, рядом на открытой полке книжного шкафа телефон и небольшой транзистор. Никакого телевизора. Два стула, один вращающийся. Ничего лишнего. Вместо занавесок пластиковые шторы, которые можно было поднимать и опускать на ночь. Под потолком светлый плоский плафон. Белоснежная кухня, вмещающая газовую плиту, холодильник, посудомоечную машину, небольшой кухонный стол, две табуретки и полки – всё также из импортного гарнитура. Всё близко, на расстоянии вытянутой руки. Или под рукой. В прихожей встроенный гардероб с вешалкой и зеркалом внутри. В белоснежной ванной закрытые шкафчики для белья и туалетных принадлежностей, зеркало над раковиной, под прозрачной шторкой крючки для халата и полотенца. Стиральная машина. Под потолком натянутые струны для выстиранного белья. Освещение боковое, матовое. Всюду блестящие панели, всё скрыто, на поверхности ничего лишнего, всё максимально удобно. Всё доступно. Ничего не надо искать. Поэтому он так злился, когда не заставал Любу дома. Питался «по науке», следуя кулинарным рецептам из своего собрания и советам медиков. Мясо не ел, предпочитая рыбу, овощи, фрукты, орехи и травы. Из круп – рис и овёс. Выжимал соки, алкоголь отвергал. Однажды в гостях у Татьяны выпил бокал красного вина и опьянел настолько, что Люба отвезла его домой на такси. Занимался йогой. Татьяна прозвала его «роботом», Регинка – «прохиндеем». К Любе ездить не любил, Елизавета Ивановна его раздражала, Катерину он не замечал. И всё же Любу тянуло к нему. Он не был похож ни на кого из её окружения. Абсолютный технарь, он не любил и не знал поэзию и не любил музыку. Признавал только Высоцкого и кое-кого из бардов. Не читал ничего, кроме научной фантастики. Театр не любил. В кино его затащить – целая история. Но фильмы Тарковского оценил. И всё-таки с Эдиком она не скучала. Он любил рассуждать, вплетая в отвлечённые умствования рассказы о Мировом океане, космосе и Вселенной, импровизируя на ходу. Сначала она терпеливо выслушивала, потом стала находить в его рацеях оригинальные мысли, пусть даже заимствованные из произведений научных фантастов. Люба почти сразу оставила свои попытки его «одомашнить». Эдик был независимый, упрямый. В отпуск ездил почти всегда без неё – сплавлялся с аспирантами на байдарках по рекам или проводил месяц на необитаемом острове в Белом море, подобно Робинзону Крузо, с той лишь разницей, что он был в компании своих приятелей, таких же любителей приключений. Эдик вызывал её к себе обычно под вечер в субботу, и она оставалась у него на ночь, а в воскресенье днём уезжала домой. К её приезду он готовил насыщенный витаминами ужин. Прежде всего он предлагал ей переодеться в халатик, затем они садились на кухне, он медленно поглощал пищу и говорил, говорил… После ужина сбрасывал посуду в посудомоечную машину, включал, выключал, они шли в душ, и он говорил, говорил, затем переходили в комнату, он говорил, говорил и, не переставая говорить, раскидывал постель… Он был на восемь лет моложе Любы, в нём было полно неистраченной здоровой мужской энергии. На улице он засматривался на хорошеньких девушек, но тут же отворачивался. Боялся, что «окрутят»? Дома, наедине со своими мыслями, Люба спрашивала себя: почему я с ним встречаюсь, тревожусь за него, терзаюсь, жду, когда позовёт? Позвонит, не позвонит? Неужели только ради… этого? Подобная навязчивая мысль вот уже четвёртый год мучила её…

Так всё и шло. Елизавета Ивановна часто обращалась мыслями к прошлому, как бы перелистывая книгу прожитой жизни. Вспоминала эпизоды из своего детства, всегда с особой нежностью рассказывала дочери и внучке о своём «папке», Любином дедушке Иване. (Похоже, она к бабушке Софье, своей матушке, относилась сдержанней, чем к нему.) О его доброте и кротости, о его христианском терпении. О его суровой жизни простого солдата, прошедшего две войны – войну на Кавказе и Первую мировую. Он получил Георгиевский крест за геройство, за то, что вывел свою роту из окружения в Мазурских болотах, но позже был контужен и попал в плен. Пять лет с начала войны семья ничего о нём не знала. Он вернулся из германского плена в девятнадцатом году, нашёл их, обнищавших, полуголодных, в Новогирееве, перевёз в Москву, пошёл работать на завод и стал опорой семьи. Елизавета Ивановна всегда со слезами на глазах говорила о дедушке Иване. Реже вспоминала бабушку и тётю Варю, её родную сестру. И никогда тётю Муру, их младшую сестру. Она не забывала в положенные по церковному календарю дни поминать своих родных, ушедших в мир иной. Теперь, когда у неё болели ноги, она посылала Любу в церковь с записочками об упокоении душ усопших. В числе имён Люба ни разу не видела имени Матрёна (имени, которым тётю Муру, Мурочку, нарекли при крещении). Не было её имени и в записочке о здравии живущих родных и близких. Но Люба иногда, вспоминая детские годы, пыталась завести с Елизаветой Ивановной разговор о ней. Ответом было многозначительное молчание или резкое: «Не желаю ничего о ней ни знать, ни говорить!» или: «Что прошлое ворошить?! Не раздражай меня!» И вот, после стольких лет молчания, страшная тайна неожиданно обнажилась; похоже было, что Елизавета Ивановна наконец готова открыть её дочери.

– …Что я хочу тебе сказать. Ты должна узнать всю истину. В тот день, когда скончалась твоя бабушка, произошёл разрыв между нашей семьёй и тётей Мурой со Степаном Кузьмичом. Они явились спустя три дня на похороны, и я им запретила приближаться к гробу и переступать порог нашей квартиры. Степан Кузьмич выглядел растерянным. Бог с ним, всё равно муж и жена – одна сатана. Но муху, которую она выкрала из-под подушки покойницы, своей родной сестры, моей матери, изумрудную муху, которую моя маменька завещала мне… которую ей подарил мой папка, когда я у них родилась… Тело ещё не остыло… Шарила, дрянь, под головой покойницы и нашла!.. – Елизавета Ивановна всхлипнула, вытерла слёзы. – Ну нет, ту изумрудную муху я никогда не смогу ей простить, мерзавке! Несравненной красоты вещь! Очень дорогая. Глубокого тёмно-зелёного цвета изумруд в золоте и бриллианты… Так и стоит у меня перед глазами. Бабушка закалывала ею блузку, носила только по большим праздникам, <<про свят>> день до обеда… И после всего нагло явились на похороны! Тогда, прямо на кладбище, я категорически отказала им от дома! Навсегда. И милая тётя Варя поклялась мне, что её ноги не будет в их доме… – Елизавета Ивановна помолчала, поднесла носовой платок к сухим глазам. – …Я думаю: если он вдруг позвонил – значит, там что-то случилось. Раскаялась? Хочет вернуть муху?! Дай-то Бог! – Елизавета Ивановна тяжело дышала.

Выдержав паузу, сказала:

– Сейчас приму валидол, посмотрю футбол, потом поговорим. Это важно! Всё зависит от тебя. Может быть, это судьба…

Тётя Варя не сдержала слово, раза два побывала у сестры – то ли из жалости, то ли из любопытства.

Рассказывала:

– Мужика в тряпку превратила! Таскает его по комиссионкам, что-то продают, что-то скупают. Приобретают старый фарфор, золотые цацки. Он за ней носит сумки. Тьфу! Помешалась совсем. Мало ей того, что у неё есть! Кому она это всё оставит? Степан устроился на работу вахтёром на закрытое предприятие. Им от его работы обещали однокомнатную квартиру в новом доме в другом посёлке, ближе к его работе. Как они это всё будут перевозить? И как это добро в однокомнатную квартирку влезет? Мурка его дочку на порог не пускает – он хотел пригласить девочку погостить. И в Харьков его не отпускает. Вот тебе и орёл!

Пришла Катерина, голодная, влезла в холодильник, набила рот.

– У нас сегодня было ЧП! У мальчишек в туалете кто-то нарисовал свастику! Учителя всполошились, прям ужас! Никого не нашли, естественно! Обязали учителя физкультуры чаще наведываться в мальчишеский туалет. Умора! Да, мам, забыла сказать. Эдик тебе не звонил.

– Дожили! – произнесла с чувством Елизавета Ивановна. – Кто их только воспитывает! И куда мы катимся? Катерина, мой руки, иди ужинать. Сейчас нахватаешься из холодильника, испортишь себе аппетит.

После ужина Елизавета Ивановна по обычаю беседовала по телефону с бывшей коллегой из Дома ветеранов сцены:

– «Васса Железнова»! Прекрасный был спектакль. Её играла Вера Николавна Пашенная. Превосходно, ничего не скажешь. Но характер был ужасный. Ей перед выходом на сцену обязательно надо было кого-нибудь «перекусить». Любого, кто ей попадался под руку, – гримёршу, костюмершу, суфлёра, помрежа… Видит, что «дошкурила», и вылетает на сцену. Все это знали и разбегались от неё врассыпную… После спектакля она: «Уж ты меня прости…» или просто забывала. Помните, деточка? Я всегда старалась держаться от неё подальше. Вы ведь тоже не были заняты в этом спектакле? Хороша была Руфина Нифонтова. Талантливая артистка и милый человечек. Мы симпатизировали друг другу. Жалко её… Пашенная абсолютно попала в образ… Да, согласна с вами, Васса мироедка, эксплоататорша. Но что-то всё-таки человеческое в ней было. Да, страдала… При этом всё гребла под себя, чтобы богатства приумножить, власть в руках удержать… В окружении подонков, жулья, таких же хищников… В плену у растленного общества… На обман, на преступления шла, мужа, подлеца, в гроб загнала; угнетала, подкупала, присваивала, мошенничала, и чем кончилось? Гибелью, тленом… Всё, что создавала, строила, собирала всю жизнь, ушло, кануло, обратилось в прах!.. И её антипод – Руфина, олицетворявшая собой новое, свободное поколение, пламенный борец за светлое будущее… Прекрасное, светлое будущее, в котором не будет ни стяжательства, ни насилия, ни лжи, ни… Но… Вот именно, моя дорогая. Мы-то знаем, что ждало этих пламенных, этих несгибаемых идеалистов… Террор, крах идеалов, смерть… Вместо мечты о прекрасном будущем… Мы тёртые калачи, всё это видели, многое пережили. Не понимаю, что сейчас у нас в стране делается… У Горбачёва приятное лицо, вы не находите? Только я ни слова не понимаю, что он говорит… Мне кажется, он просто создаёт шум за сценой. Заполняет паузу, так сказать. Помните, в массовках, когда надо было изобразить гомонящую толпу, артисты вразнобой повторяли: что говорить, когда нечего говорить, что говорить, когда нечего говорить… Гласность – это когда орут друг на друга перед народом, до драк доходит. Шума много, а ничего не поймёшь. У вас отменили политинформации? Тоже кричат, спорят? Да, всюду страсти, кому-то это надо… от лукавого… Помните, в «Макбете» хор ведьм: «Зло станет правдой, правда злом, взовьёмся в воздухе гнилом…» и «Жарко, жарко, пламя ярко! Хороша в котле заварка!» Н-да-а… Однако не пора ли нам в кроватки? Спокойной ночи, мон анж. Я тоже сейчас послушаю вечерние новости и на боковую…

Уже в постели, когда Люба растирала ей поясницу скипидарной мазью, она говорила:

– Ты не представляешь себе, как мне надоели мои старухи! Сплетничают про знаменитостей, как будто других разговоров нет. Тоскливо им, понимаю, без семей остались. Актёрская жизнь изматывает… Гастроли, концерты, съёмки… Он здесь, она там… Мужчины пьют, рано сгорают… Благополучные семьи редки… Служение Мельпомене – тяжкий, изнурительный труд… Но стоит вкусить успех… Это как вино… Но есть и другая сторона медали… Самое страшное в театре – зависть…

Она не учитывала, что чаще в ДВС звонила она, а не её подруги ей.

– Тебе неинтересно? А жаль! Кроме меня, тебе никто об этом не расскажет… И Катерина вся в тебя – никогда до конца не выслушает. Скорчит рожу и убежит к себе. И всё спешит, торопится куда-то, на месте не устоит. Вылитый отец, все лычки-обрезочки. И внешность, и «лёгкость в мыслях необыкновенная», как говорится, с чем зарожено… – она имела в виду Любиного первого мужа, вскоре после рождения Катерины ушедшего из семьи. – Вечно она в бегах: то в походе, то на репетиции, то на собрании, то какой-то кросс… На прошлой неделе митинг… Когда же ей учиться? Увидишь, будет недоучкой! А теперь этот долговязый ходит. Как он на неё влияет? Из какой он семьи? Хочет быть врачом, летом бесплатно работает санитаром в больнице… И больше ни слова из неё не вытянешь. Отец врач, давно ушёл из семьи… Петюня! У неё были мальчики и покультурнее, помнишь того, из Гнесинского? Не ровён час, свихнётся девка. Вон что кругом делается! Твоя обязанность как матери… Не беспокоит? У тебя другое на уме. Конечно, «любви все возрасты покорны», я в твои дела не вмешиваюсь, но…

– Мам, ты опять?

– Ну хорошо. Ты бы ей запретила допоздна пропадать где-то с Петькой. Чем они там занимаются? В старину говорили: двое легли, жди третьего… Да, задёрни портьеры, будь добра, и погаси свет, – и уже в спину сонным голосом: – Завтра нам с тобой предстоит крайне важный разговор… абсолютно судьбоносный… о мухе…

Утром Елизавета Ивановна напутствовала Катерину, отправлявшуюся в школу, словами:

– В следующем году ты кончаешь школу. Понимаешь, как ты сейчас должна грызть гранит науки? А у тебя на уме дискотеки, Петюня, хиханьки да хаханьки. Я в твоём возрасте всего «Евгения Онегина» знала наизусть! Позавчера пришла из школы в десять вечера. Где была? Чем занимались вы там с Петюней? Он может оказаться прохвостом, опозорит тебя!

– Баб!

– Принесёшь в подоле…

– Баб!

– Что я такого сказала? А ты мотай на ус! У-у-у! Вся в мать! Все лычки-обрезочки. Такой же неслух. Хоть кол на голове теши. Говоришь, говоришь, как в стенку горох.

Закрывая за внучкой дверь, говорила, чтобы та не уподоблялась гоголевскому Петрушке, который «имел благородное побуждение к просвещению, то есть чтению книг, содержанием которых не затруднялся», а также не сутулилась и не задерживалась после уроков. Катерина спаслась бегством в подоспевший лифт.

Люба собиралась на работу, завтракала на кухне. Выпроводив одну, Елизавета Ивановна принялась за Любу:

– Вот видишь, смолоду жизнь испортишь, свяжешься с каким-нибудь олухом царя небесного, а дальше всё так и пойдёт вкривь и вкось… Какому мужчине нужна женщина с ребёнком, да ещё с таким, как наша оторва? Хорошо, хорошо, молчу. Я хочу сказать, что ты мать, а я кто? Бабушка. Что я такого сказала? Что он может набить ей барабан? И не кривись, это народное выражение. Просто они не заслуживают того, чтобы… Хорошо, не буду. Молчу.

У Елизаветы Ивановны собственные истины бывали порой грубоваты и не так непогрешимы, как те, что она черпала из классического репертуара своего прославленного театра. Классике свойственно чувство меры.

Елизавета Ивановна уселась напротив Любы и налила себе чаю. Ей предстояло заговорить о главном. Теперь её голос звучал вкрадчиво, почти ласково:

– Любаша, ты помнишь, что Степан Кузьмич будет тебе сегодня звонить? После двух. Будь с ним дипломатична, выведай, зачем ты им вдруг понадобилась, что им от тебя нужно. Может, Господь услышал мои молитвы, Мурка раскаялась, одумалась и хочет вернуть нам то, что нам принадлежит по праву, нашу муху. Изумрудную муху… Ведь она должна была перейти по наследству мне, а потом тебе… А ведь Мурке немало лет, за девяносто. Чует, верно, что недалёк её час… Опять торопишься? Пропустила всё мимо ушей? Как с вами трудно, что с тобой, что с Катериной! Не желаете выслушать старого, умудрённого жизненным опытом человека. Продолжим этот разговор вечером… – и, захлопнув за Любой дверь, направилась в своё кресло у телефона.

– Как спали, мой ангел? Что ели на завтрак? Манная каша, яйцо, сыр. Почти то же, что и я. У меня каша овсяная… Да, и меня расстраивают события. Дорогая моя, нашему народу нужна твёрдая рука! Вы же знаете, как его легко распустить и как нелегко собрать. Нужен преобразователь, такой как Петруша, и в то же время миротворец, такой как Александр Третий, мой любимый царь. Да-с, именно, ми-ро-тво-рец! Ни одной войны при нём, ни одной копейки на войну не потратил. Последний наш? Как мог прохлопать такую страну! Его окружение? Отвратительное! Только о своём кармане! Душенька, а где их взять, бескорыстных? Всяк норовит пробраться поближе к пирогам. Так всегда было и будет. От монархической шатии-братии наш народ натерпелся не приведи господи! От их спеси, жестокости, барских причуд. Ленивые, невежественные, алчные. Только и умели в рулетку играть, крестьян в карты проигрывать, сорить деньгами по курортам, по кабакам и за границу с балеринками кататься. Помните в «Волках и овцах» в последнем акте Чугунов говорит: «Что денег увезут из губернии!» Его замечательно играл Владиславский, просто неповторимо. Я видела его во многих ролях, но думаю, это его вершина. Вы согласны со мной, детка? Я тоже думаю, что после него так сыграть никто не сможет. Однако я уклонилась от темы. Словом, предпочитали жить за границей, там развлечения, казино, любовницы, а в России хоть трава не расти! Делами в поместьях занимаются немцы, аккуратно высылают им деньги, у них капиталы за границей. Вот и кутят, мотают – недорого досталось! Сукины дети, какую страну до краха довели… Вот и получили по заднице в семнадцатом году… Русский человек – он как медведь, долго спит. А как допечёт кто, проснётся – тут уж всем несдобровать. И тогда «весь мир насилья мы разрушим до основанья…» и «…новый мир построим…». Разрушили. Построили. «Та же сранка, только наизнанку», как говорил мой папка, Иван Владимирович, царствие ему небесное. Сейчас опять как будто поворот наметился… к старому… Телевизор раскалился. Крики, споры, разговоры… Вы тоже так думаете? Доживём – увидим, вы совершенно правы. Хотелось бы дожить… Да, хотела вас спросить, а затеяла разговор про царя-батюшку. Каковы результаты диспансеризации? Ну замечательно, дай вам Бог здоровья. Сейчас будет передача про спорт. Включу, гляну. Адьё, до вечера, радость моя. Жду вашего звонка. Нижайший поклон нашим девочкам.

Люба работала в научной библиотеке всесоюзного значения. Её отдел преимущественно состоял из женщин разных возрастов, судеб и характеров. Коллектив сложился давно, все друг друга знали и друг о друге тоже – многое, дружили, ссорились, мирились, сплетничали, сочувствовали, помогали, соперничали, завидовали, хвалили, обижались, подсматривали, передразнивали, наушничали, выдвигали, осуждали, критиковали, высмеивали, подслушивали, подражали, но в целом вели себя более или менее интеллигентно, как и подобает образованным женщинам и мужчинам. Все занимались своей работой. Надо отдать должное коллективу библиотеки – большинство из сотрудников были люди знающие, библиотечному делу преданные. Отдел, в котором трудилась Люба, занимался изучением мирового книжного рынка. Каждый из библиографов вёл страну или регион соответственно своему образованию. Тут были историки, политологи, социологи и филологи со знанием иностранных языков, кое-кто защитил или собирался защищать кандидатскую. Главная их задача заключалась в том, чтобы как можно более полно, грамотно, на высоком научном уровне отобрать из миллиардов томов мировой книжной продукции (из «информационного потенциала мира», как выражались библиотековеды), с особым вниманием к ведущим странам, литературу по разным отраслям гуманитарных наук, в том числе художественную, – при этом не засоряя фонды вещами случайными, малохудожественными, пустыми, вредными для советского читателя. Хуже всего – враждебными нашей идеологии. Если таковые и «просачивались» в библиотеку, они поступали в спецфонд, мимо заказавших их библиографов. Самые необходимые издания оформлялись валютными заказами через «Межкнигу» – дело весьма ответственное, валюту на книги выделяло Министерство культуры. Другим источником поступления был книгообмен с библиотеками зарубежных стран. Кроме того, библиографы приобретали книги у населения и регулярно выезжали осматривать частные коллекции на дом к желающим продать свои книги на иностранных языках в соответствующую библиотеку. Работа во всех случаях требовала проверки на дублетность – в лишних экземплярах в фонде библиотека не нуждалась, за исключением «апробированной» беллетристики, пользовавшейся особым спросом у читателей. Были также дары от населения; там попадалось много дублетов, их направляли в резервно-обменный фонд для рассылки в региональные библиотеки. Этим изо дня в день и занимались комплектаторы-библиографы. Просматривали каталоги и проспекты, отбирали, заказывали, принимали заказанные книги, вынимали их из хрустящих бандеролей, знакомились с содержанием издания по диагонали, регистрировали, ставили свою пометку, направляли по фондам; следующие службы ставили на книги инвентарные номера, передавали в обработку, систематизировали и каталогизировали. Книга переходила из рук в руки, из комнаты в комнату, с этажа на этаж и, наконец получив своё место на стеллажах в хранении и отражение в типовой карточке библиотечного каталога, становилась доступной жадному до свежей литературы читателю, который с утра до позднего вечера населял читальные залы, коридоры, буфет и курительную комнату библиотеки. Читательская зона была отделена от прочих служб, но с читателями библиографы встречались на читательских конференциях, где чаще всего выслушивали их критику и вопросы наивных чудаков по поводу отсутствия некоторых очень важных, широко известных на Западе книг. Начальство считало такие вопросы провокационными. С утра шло плановое обсуждение отчёта за проведённую работу за год одной из молодых сотрудниц, которая занималась комплектованием литературы из латиноамериканских стран. Тема была заслушана, замечания и пожелания были высказаны; заведующая сектором подвела итоги состоявшегося мероприятия:

– Работа нынешнего года в более значительном ключе… достаточно чётко определены вехи… выявлены новые политические направления и социальные темы… скрупулёзно проанализирована ситуация… международная политика обозначена менее обширно, но не исчерпывающе… мало конкретики… не хватает обзора текущих событий и откликов ведущих политологов… присутствует более, я бы сказала, исторический аспект… сказалось пристрастие к деталям… среди новинок художественной литературы заслуживают внимания… очерчен круг наиважнейших тем и направлений… выявлена обойма громких имён года… в целом можно считать работу удовлетворительной. Надеюсь, что молодой специалист учтёт все замечания…

После обеда позвонил Степан Кузьмич:

– Любонька, милая, приезжай. Мурочка больна, очень просит. Мы теперь живём в Расторгуеве. Запиши адрес и расписание поездов и что купить… Очень плохо ей… – дребезжащий старческий голос в трубке. – Только цветы не привози, она скажет, что на могилку ей положишь… Болеет очень.

Договорились на субботу, после часа дня («Мурочка долго спит»). Сотрудницы, сидевшие в комнате, – восемь столов, восемь сотрудниц – оживились.

– Твои родственники из Подмосковья? Мы и не знали про них. Старенькие?

– Замучаешься теперь по электричкам с продуктами. В первый раз поедешь?

– Что просили привезти? Парную курицу можно достать только в «Диете» на Арбате, и творог мягкий тоже. И свежий батон. Только если займёшь очередь за полчаса – минут за сорок до открытия.

– Да ты что? Надо за час-полтора приехать!

– Скажи, онкология, одинокий человек, нагнети ситуацию, может, без очереди пустят.

– Сгусти краски, пусти слезу…

Больше всех волновалась Галочка:

– Старая тётка? Девяносто лет? Да ты что?! Ёлочки пушистые! Слушай сюда, обязательно съезди, выведай, зачем ты ей нужна. А что? Старуха дольше своего века не проживёт. И так зажилась. А если она богатенькая, наследство может обломиться. Сколько случаев… И старик? Это он звонил? Наверняка в кубышку отложили. Детей у них нет? Ну?! И небедные, так? Не в курсе? Нет, представляешь?! Нельзя такой случай упускать! Зря, что ли, они тебя вызвали? Смелей, не теряйся! – она подбежала к Любе, стала трясти её за плечо. – Ты им тонко: мать-одиночка, библиотекарша на жалкой зарплате, получаю гроши, бабка болеет, у неё пенсия крохотная… Подластись, не будь дурочкой! Неужели тебя надо учить?

В комнате смеялись:

– Ну, Галочка в своём репертуаре…

– Ну и что? Я просто хотела дать дельный совет! Да ну вас!

Разобиженная Галочка вышла из комнаты – её позвал поклонник из другого отдела выпить кофе в баре на верхнем этаже. Библиографы снова погрузились в свои библиографии и каталоги. Рабочий день прошёл как обычно.

Вечером, когда Люба пришла домой, Елизавета встретила её вопросами:

– Звонил? Когда к ним отправишься? – получив всю информацию, добавила: – Позже поговорим. А теперь о Катерине. Вхожу и застаю следующую мизансцену: сидят в обнимку, учебники разбросаны на тахте вокруг, гремит музыка. Каково? А врёт, что он помогает ей по химии. Я считаю, что нам пора вмешаться. Твоя политика невмешательства довела до того, что она никого в грош не ставит. – Елизавета Ивановна постепенно закусывала удила: – Для неё нет авторитетов! Это надо немедленно пресечь! Эти обжималочки и поцелуйчики могут плохо кончиться! Как чем? Я уже говорила: двое легли… Ты не помнишь, чем кончились твои нежности с Гариком?

– Браком. Мы поженились.

– С охламоном, ловеласом и нахлебником, жалким неврастеником…

– Мам!

– Им школу заканчивать на будущий год! Рано ещё в женилки играть. В институт пусть сначала поступят! У Гарика ума хватило, хоть он оболтус и бездельник был, ребёнка сразу не заводить… Нет, мне совершенно непонятна твоя позиция. Надо срочно принимать меры, а ты…

Люба пожала плечами. Что она могла сказать? Что ей тоже хочется в свои почти пятьдесят сидеть в обнимку с любимым человеком… И больше ничего не надо. А жизнь проходит в ожидании просто звонка, хотя бы этого несчастного звонка… И что она в этом понимает, её старая мамаша? А у неё было не так? Или она забыла, как бегала к телефону, когда отец всё не ехал и не ехал из командировки и не звонил? А какие истерики ему потом закатывала. Или это была не любовь, а инстинкт собственницы?.. Темна вода во облацех, как говорит Елизавета Ивановна.

Голос Елизаветы Ивановны прервал её мысли:

– …Вскочили, наскоро что-то поели и сразу куда-то усвистели, – продолжала Елизавета Ивановна. – Я даже не успела спросить, куда и когда она вернётся домой. Беда с девкой. Совсем от рук отбилась.

Катерина пришла домой в десять, разогрела оставленные ей макароны, налила себе компоту.

– Что-то ты поздно стала приходить домой, – миролюбиво сказала ей Люба.

– Десять часов – это поздно? Наши девчонки и позже приходят. Мы были на Красной площади. Там вроде митинга, что-то вещают, потом стали танцевать. Да, чуть не забыла. Тебе днём Эдик звонил. Он по рассеянности думал, что сегодня уже суббота. Говорил с бабушкой. Сказал, что будет звонить завтра утром. Или вечером. Я слышала по отводной трубке. Тебе бабуля не передавала? Она никогда ничего не передаёт. Вроде как забывает. Говорю ей: записывай. Или из вредности. Ха-ха!

Поздно вечером во время привычной процедуры растирания поясницы скипидарной мазью Елизавета Ивановна, кряхтя под Любиной ладонью (требовала, чтобы Люба втирала «как следует»), говорила с чувством:

– Какая безграничная низость, какое падение! Мы с твоим отцом были просто потрясены. Он был глубоко возмущён. Её поступок убил в нас все родственные чувства. Воспользоваться общим замешательством, горем в семье! Я не склонна думать, что это запоздалое раскаяние, вряд ли. В любом случае твоя позиция должна быть твёрдой: мы в курсе дела, мол, вещь принадлежит нашей семье, а оказалась у вас. Считаю, что муха должна вернуться к нам, и только при таком условии может идти речь о какой-либо форме общения. Будь твёрдой: никакой интеллигентской размазни! Никаких розовых слюней! Никаких сантиментов! Верните похищенную вами вещь! Нажми на неё, некоторая доля шантажа необходима. Если они взывают о помощи, значит, у них безвыходное положение. Намекни, что не будешь им поставлять диетические продукты, не стесняйся. Нашли себе вьючного осла! Надо отстоять в очереди задолго до открытия магазина, там постоять, нервничать – хватит на тебя или не хватит, потом ехать в толчее в электричке… Отдайте нашу изумрудную муху! И кончен разговор! Завтра поедешь? Обещала? Тогда иди спать, надо будет встать пораньше.

Наутро Елизавета Ивановна пробудилась поздно, когда в доме уже никого не было. Она плохо спала в ту ночь.

– Бонжур, ангел мой. Это вы звонили, душечка? Я не успела снять трубку, бежала из клозета, извините за интимные подробности, мон шер… Да?! И сколько ей стукнуло? Это событие! Принимает поздравления, это приятно. Отмечать будете? О! Застолье за общим столом, с тортом… Как мило! И с шампанским?! От ВТО? И с цветами? Ну шикарно. И вечером узким кругом у неё в комнате? Говорите, до сих пор хороша. Совсем не старая перечница? Хе-хе. Я помню, как она прекрасно пела в «Живом трупе». Да, её приглашали озвучивать… Она ведь наполовину цыганка? Ах, украинка. Очень музыкальная. Обещала исполнять цыганские романсы? И кто ей будет аккомпанировать? Ну, конечно, он, кто же ещё. Я забыла, что он тоже в Доме ветеранов сцены теперь обитает. Представляю, какой это будет потрясающий концерт. Очень вам завидую, прелесть моя… А что вы ей подарите? Ту, кружевную? Это её вещь, она оценит… Идёте на прогулку? Да, последние хорошие деньки осени, вчера дождик пыль прибил, воздух свежий. «Хапен люфт», как любила говорить красавица Раиса Романовна Рейзен, она играла старых княгинь с восточной кровью, помнится. У неё была младшая сестра Мария Романовна, балерина, не прима, «у воды», что называется, но красотка. Кокаинисточка, в период декаданса и позже многие пристрастились. Говорила, что после революции это спасало от голода. Танцевать уже не могла, была в мимансе. Выходила в роли королев, маркиз, герцогинь. Очень была эффектна на сцене, великолепно двигалась, умела носить костюмы. Величественная осанка. Всегда имела поклонников. Жила в Столешниковом. Когда-то занимала целую квартиру, потом её уплотнили. Оставили ей большую комнату и закуточек для кухни. Мебель у неё была роскошная, я бывала там, кое-что у неё купила. Потом жильцов стали расселять по новым районам. Кажется, она не успела переехать, умерла от кровоизлияния в мозг. Пусть земля ей будет пухом. Мёртвый в гробе мирно спи, жизнью пользуйся живущий… Наслаждайтесь предстоящим концертом. Помните, какие у нас были музыкальные вечера? Мы пели старинные романсы: «В час роковой, когда встретил тебя…», «Эй, ямщик, гони-ка к Яру…», «Невечерняя», «Пара гнедых…». Как изумительно подпевали и подыгрывали нам на гитарах Сашин-Никольский и Аркадий Смирнов… Замечательные артисты. Аркаша был моим сокурсником в Щепкинском, у Николая Федосеича Костромского, нашего педагога. И педагог, и актёр был милостью божией! В «Любови Яровой» прекрасно профессора играл. Помните: «Пустите, пустите Дуньку в Европу!»? Однако я опять заболталась! Приятной прогулки, моя радость. Да, и обязательно передайте юбилярше мои самые сердечные поздравления! Многая лета, многая лета, многая лета!.. – Елизавета Ивановна положила трубку и, грустно покачав головой, произнесла:

– «Были когда-то и вы рысаками…» – мечтательно улыбаясь, тихонько пропела Елизавета Ивановна и будничным тоном продолжила: – Да-с! Были когда-то и мы рысаками… Увы, всё в прошлом…

Тяжело поднявшись с кресла, Елизавета Ивановна перебралась в кухню. Усевшись у окна, она устремила взор на любимые старые Кадашевские переулки внизу. Ей хотелось отвлечься от горьких мыслей и полюбоваться картиной золотой осени в лучах неяркого осеннего солнца. Вместо этого её взору предстали обнажившиеся ветви деревьев и под ними мерзость запустения во дворах и садиках и обветшалый храм Воскресения в Кадашах. А над всем этим холодная надмирная роскошь дворцовых зданий, храмов и башен Московского Кремля на Боровицких холмах.

2

Народа в электричке было немного. Жители из подмосковных посёлков уехали с утра пораньше отовариваться в Москву и ещё толкались там в очередях, добывая провизию для своих семей. Наплыв людей с торбами, авоськами и рюкзаками, возвращающихся с добычей, должен быть после трёх – эти сведения Люба получила от библиотечных сотрудников, живших в Подмосковье. Люба устроилась у окна. Ей редко доводилось бывать за городом, а подмосковную природу она любила, как любят старых друзей, которых всё собираются навестить, да как-то недосуг. Друг всё равно никуда не денется. Держат дела, заботы, лень или усталость. И такое ёмкое слово – обстоятельства. Слово-отговорка на все случаи жизни. Дорога шла пригородами Москвы, застроенными жилыми районами, промышленными зонами, фабричными корпусами и автобазами. Тут и там мелькали мусорные свалки, остовы сгнивших кузовов автомашин без колёс и странные нагромождения ржавых железных конструкций, похожие на апокалиптические пейзажи абстракционистов. Потом поезд стал останавливаться на подмосковных станциях, люди выходили и входили. Начались дачные посёлки – пересекающиеся тропинки, ведущие от станций, дачки довоенной и послевоенной постройки, крашенные в зелёный, голубой и тёмно-красный цвет, за невысокими деревянными заборами, бельё на верёвках, старые яблони в садах, беседки, скворечники на деревьях, мальчишки, гоняющие мяч на пустыре, ленивые псы у калиток, мамы с колясками, старушки на лавочках, парень на велосипеде с привязанной к багажнику корзиной, девчонки-школьницы, бросившие портфели и лузгающие семечки у пристанционного сельпо, собранные в кучи облетевшие с деревьев засохшие листья у дороги. Эти картинки загородной жизни пробегали мимо окон, открывая то край леса, то осиновую рощицу с заросшим прудом в золотисто-розовых левитановских красках – за городом листва ещё не сильно облетела, то порыжевшие или совсем бурые поля и огороды за покосившимися оградами. Вторая половина сентября. Сощурив глаза, чтобы картины за окном представлялись сплошным импрессионистическим пейзажем, Люба предалась блаженному ощущению дороги, а мысли текли своим чередом.

В восьмом классе её и Татьяну приняли в комсомол. У них появилась новая подружка – Регина Стюарт из соседнего дома. Елизавета Ивановна дивилась, откуда у совершенно русской девочки такая английская, даже королевская фамилия. Регина не задумывалась, а её мать, которая работала в регистратуре районной поликлиники, не знала. Регина росла без отца, это была фамилия её матери. Бабушка давно померла. Перед смертью сказала только, что до революции их семья занимала весь второй высокий этаж с эркером. Этот доходный красивый дом в Ордынском тупике построил богатый купец. После революции семью Регины уплотнили. Теперь Регина с мамой жили в уполовиненной комнате с эркером и на прошлое семьи не оглядывались. Как и водится в этом возрасте, у подружек завелись свои тайны. Регина и Танька ездили летом в лагеря и потом Любе рассказывали про своих друзей-мальчиков, с которыми там подружились. Показывали ей их письма – мальчики были из других городов. Люба потихоньку завидовала, ведь Елизавета Ивановна её в лагерь не отпускала. У них была дача. Тёплыми осенними вечерами и весной подруги ходили гулять на Болотку и дальше через мост шли по Александровскому саду на Красную площадь. Оттуда выходили на набережную, проходили по аллее под Кремлёвской стеной и через Большой Каменный мост к кинотеатру «Ударник», потом через Малый и сворачивали на Кадашевскую набережную. Здесь жила Татьяна. Люба и Регина продолжали путь домой, в Лаврушинский и в Ордынский тупик. Это был маршрут учащихся старших классов из соседствующих школ, девчачьей в Первом Кадашевском и мальчишеской в Старомонетном. От фабрики «Красный Октябрь» ветерок доносил запах шоколада. Сладким запахом шоколада пропахло всё Любино детство и вечера юности. Пройдёт несколько лет, и она перестанет его замечать. Тогда она уже будет обыкновенной взрослой женщиной, сосредоточенной на домашних делах, спешащей на работу или с работы домой, увешанной авоськами с продуктами, как все взрослые женщины на улицах города. А пока – журчал фонтан в сквере на Болотной, из репродукторов раздавались весёлые бодрые песни, и отчего-то разбирало озорство, такое радостное и глупое, и кому оно неведомо в том щенячьем, томительно-мечтательном возрасте? Мальчики то шли им навстречу, то оказывались позади и старательно делали вид, что заняты своими разговорами. Девчонки, как положено, ехидничали.

– Гляди-ка, вчера у него не было усиков, а сегодня есть. Он их, наверно, карандашом нарисовал, – громко шептала Регина.

– Пиджак с плеча сваливается, это такая мода? – задиралась Татьяна. – Ой, и галстук с попугаем, и дудочки, и кок на голове! И корочки на «манной каше»! Стиляга!

– И сигаретка! Пиджак у отца взял, точно. Пофикстулить! – язвила Любка.

Это было враньё. Тот красивый мальчик им всем одинаково нравился. Он жил в Любином доме, только раньше она его не замечала. Мало ли во дворах подвижных чернявых сорванцов? Она будет в девятом классе, когда их школы сольют и он сядет рядом с ней за парту. А дальше – первая любовь, разлуки, встречи, брак, ссоры, примирения, разрыв. И новый горький опыт, и потрясение на всю жизнь. Ведь было счастье, и казалось – навсегда, иначе и быть не может. И вдруг нет его. Лопнуло, как шарик.

– Не надо было спешить! Надо было соображать! Не надо было связывать свою судьбу с шалопаем! Надо было прежде хорошо его узнать! Из какой он семьи! Не надо было лезть в эту семейку! Надо было держаться от них подальше! Надо было… Не надо было… Не надо было заводить ребёнка…

– Мам!

– Хорошо, прости, я не права. Но бросить тебя с ребёнком! Ты же знаешь, как я обожаю нашу дурищу. Я за неё беспокоюсь больше, чем когда-то за тебя! – Елизавету Ивановну переполняла обида за дочь и за внучку особенно. – Какими негодяями надо быть, чтобы делать вид, что не знают о существовании Катерины! Мне надо было написать в писательский партком. Зря ты тогда категорически восстала…

Что бы ни говорила Елизавета Ивановна, Гарик был неглупый, способный, жизнерадостный человек. Разве этого мало? Что же тогда случилось? Молодые? Глупые? Кто же из них виноват? Оба думали – до гроба и нет такой силы, готовой разрушить их счастье… Гарик вернулся к родителям. «Вас растащили его родичи. Переманили… Твои благородно не вмешивались, хотя твоя мамаша ужасно переживала. А те – гады, густопсовые мещане, они ненавидят нас, интеллигенцию…» – клокотала от гнева Татьяна. Она пыталась утешать Любку, для которой разрыв с мужем был страшным ударом. С течением времени боль притупилась… После ухода Гарика его родители получили квартиру в более престижном новом доме в респектабельном районе и переехали. После развода он вскоре женился. Родители подобрали ему женщину с взрослой дочкой, но уже, что называется, «состоявшуюся». Он стал спецкором, работал в разных странах. Теперь он преуспевал, трудился в серьёзном журнале, ездил по свету, у него была жена, известная артистка, дочь от первого брака жены и, говорили, внук. Его встречали общие знакомые в разных интересных компаниях. По их словам, он немного пополнел, полысел, но так же, как в молодые годы, общителен, весел, остроумен, обаятелен. Многие его встречали, а Люба не встретила ни разу. Неправда, что мир тесен.

Пройдя бульваром, Люба нашла дом и поднялась на второй этаж. Волнуясь, позвонила. Дверь открыл головастый кряжистый старик, в котором она не без труда узнала Степана Кузьмича. Он ласково улыбался, из-под разросшихся седых бровей приветливо светились глаза-угольки. Степан Кузьмич разохался, они поцеловались, он помог ей снять пальто. Прихожая обычная, тесноватая. Под вешалкой рядом с низким ящиком для обуви прислонена железная кровать-раскладушка и свёрнутый тонкий матрац. По другую сторону – старинный красного дерева подзеркальник с зеркалом до потолка. Поместиться тут мог только один человек. Прошли в кухню. Кухня была светлая, обставлена, как бы сейчас сказали, в стиле кантри. Кухонные полки, шкафчики, стол, покрытый цветастой клеёнкой, лавка вдоль стены и табуретки были деревянные, сработанные хорошим мастером и покрашенные в голубой цвет. Наверху, на полках, выстроились в ряд глиняные крынки и горшки с крышками. Ниже кастрюли, сковороды и прочая кухонная утварь. У мойки слева от двери стоял холодильник, а под окном, упираясь в стену, поместился большой старинный деревянный сундук с коваными ручками и огромным замком, крытый деревенским домотканым ковриком с узорами. На нём в углу у стены огромная подушка в вышитой ромашками наволочке и стопка газет. На окне ситцевые занавески с петухами, вышитыми крестиком. На подоконнике две герани в горшках и самовар. Другой большой самовар стоял на холодильнике, под самоваром красовалась вышитая васильками льняная салфетка. У мойки на крючке висел рушник с кружевной узорной оторочкой. На другом крючке клеёнчатый фартук. Газовая плита такая же, как на Любиной кухне, белая, из Польши. Такие плиты лет пять назад продавали пенсионерам по талонам. На плите зелёный эмалированный чайник и две небольшие кастрюльки. Всё было чисто, сверкало. На столе кастрюлька на деревянной подставке под яркой тряпичной матрёшкой-грелкой; на большом серебряном подносе заварной чайник, сахарница и чашки с блюдцами из чайного сервиза советских времён с крупными цветами, ложечки, вазочка с вареньем, другая с печеньем, розетки – всё приготовленное для чая. Большой металлический блестящий будильник. Над столом лампочка под шёлковым оранжевым абажуром с бахромой. На стене в круглой деревянной рамочке изумительной красоты букет цветов, вышитый разноцветными шёлковыми нитками гладью по светлому шёлку. Тут было по-деревенски уютно, опрятно и пёстро, ярко, как на ярмарке. Форточка была приоткрыта, за окном шелестела осенняя листва. Профессиональная способность моментально «глотать» страницу текста сработала и тут: она быстро охватила взглядом интерьер кухни. Люба вынула покупки из авоськи. К заказанной курочке и прочему она привезла мармеладные конфеты, которые тётя Мура предпочитала шоколадным (шоколадными закормил её Малинников, говорила Елизавета Ивановна), и овсяное печенье. Степан Кузьмич разохался, поблагодарил. Курочку не стал убирать в холодильник, сказал, что тотчас же поставит варить. Мир Степана Кузьмича, заключила про себя Люба. Тётя Мура кухню никогда не любила.

– Я тут всю мебель смастерил сам, а вышивала всё это Мурочка. Каждый год мне дарила на день рождения что-нибудь ею вышитое, моя бедненькая, – улыбаясь, подтвердил Любину догадку Степан Кузьмич. – На сундуке я днём отдыхаю, пока Мурочка спит, читаю газеты, там внизу ватное одеяло подстелено. И поспать можно, если под ноги табуретку подставить. Ночью я на раскладушке, она беспокойно спит. Мало ли чего.

Да, повезло тёте Муре – почти полвека прожить в счастливом браке и в глубокой старости остаться обожаемой женой для супруга, думала Люба, с волнением готовясь встретиться с тётей Мурой, Мурочкой, в детстве лучшей её подружкой.

Он показал Любе, где ванная, совмещённая с туалетом. Люба вымыла руки. После чего, раздвинув тяжёлые плюшевые портьеры, Степан Кузьмич провёл её в полутёмную комнату. Здесь воздух был тяжёлый, затхлый, с примесью резкого запаха дешёвого цветочного одеколона. С непривычки после яркого дневного света Люба натыкалась на тесно стоявшую в комнате мебель. Направляемая Степаном Кузьмичом, она подошла к глубокому мягкому креслу, в котором, утопая в подушках, сидела маленькая старушка с неестественно белым лицом и в кружевном чепце. Из-под пледа высовывались сухонькие скрюченные кисти рук тёмно-коричневого цвета, похожие на лапки птицы, и края кружевных манжет. Она пошевелила пальцами в знак приветствия. Сверкнули кольца.

– Здравствуй, милая. Вот ты какая стала. Слава богу, на мать непохожа, больше на отца, я его уважала, – проскрипела тётя Мура и, с неожиданной силой сухонькой ручкой притянув Любу к себе, чмокнула её в щёку.

Степан Кузьмич усадил Любу на стул напротив кресла. Старики молча её разглядывали, и все трое улыбались, перебирая в памяти дорогие для каждого из них воспоминания. Запавшие глазки тёти Муры, когда-то зеленовато-карие, стали мутно-жёлтыми и почти спрятались под морщинами. Но смотрели внимательно, с живым интересом.

– Стёпушка, пойди разберись с покупками и займись обедом. И не забудь приготовить деньги! Погоди, зажги люстру!

Голос хриплый, но властный, как у женщин из Любиной родни. Степан Кузьмич зашаркал к двери, оглядываясь на Любу и улыбаясь. В комнате стало светлее. Большая старинная многоярусная люстра с хрустальными висюльками и бусами свисала с низкого потолка и казалась неуместной красотой в тесной однокомнатной квартире типовой пятиэтажки. Человек среднего роста должен был бы нагнуться, проходя под ней. Не все лампочки-миньоны горели, но уже можно было, привыкнув к тусклому освещению, рассмотреть убранство комнаты.

– Всё из Мурочкиной усадьбы, от её предков, глянь, какая красота. Люстру я давно переделал под электричество. Окно мы занавешиваем от любопытных глаз. Мало ли чего. Мальчишки, бисово отродье, с сарая в окно заглядывают. Сейчас ворья развелось…

Тётя Мура махнула рукой, жестом повелевая супругу удалиться в кухню. Потом ласково попросила Любу помочь ей откинуть плед и снять с неё чепец. Ей хотелось предстать перед Любой в наиболее привлекательном – насколько это было возможно – виде. Было понятно, что она тщательно готовилась к этой встрече. Одета она была старомодно, но со щегольством. На ней было розовое вязаное из тонкой шерсти платье с ажурным воротничком и манжетами и такой же ажурной шалью, на ногах новые белые валеночки, на детскую ножку. Она напудрилась и чуть-чуть нарумянилась, судя по розовым точкам почти у висков. Она даже подкрасила ввалившийся рот, вернее, нарисовала помадой две полоски, обозначавшие тонкие губы. В высохших отвисших мочках ушей сверкнули бриллиантовые старинные серьги. На голове аккуратно уложенные кудельки редких седых волос были заправлены в сеточку по послевоенной моде сороковых годов. И даже духи, которыми она надушилась, напомнили Любе те годы. Всё как будто говорило о богатой благополучной старости, но впечатление было жутковатое. Тётя Мура была похожа на старую, когда-то любимую, но надоевшую куклу, которую её хозяйка, злая девчонка, издевательски изуродовала, раскрасив безобразно её личико карандашами, чтобы потом выкинуть на помойку. В детстве Люба подобрала такую отслужившую свой век куклу в песочнице. Она её отмыла, нарисовала ей красивое личико, нарядила в новое платьице – кукол для Любы мастерила и наряды к ним шила бабушка Соня, большая рукодельница, – и назвала её Мурочкой. (Она считала, что красивее тёти Мурочки никого нет на свете.) После войны детские игрушки были редкостью.

Степан Кузьмич подвинул кресло поближе к овальному столу, покрытому бархатной синей скатертью с бахромой, на скатерть постелил клеёнку, на клеёнку большую белую льняную скатерть, положил старинные серебряные столовые приборы на двоих.

– Я потом, на кухне, мне так сподручнее, – сказал он, улыбаясь. – А ты покушай с Мусенькой. У нас гороховый суп-пюре на курином бульоне, как Мусенька любит, только курочка мороженая была и чем-то пахла. А на второе куриное суфле с варёной картошечкой с топлёным маслом с рынка. Нам Анжелочка приносит. Всему меня моя Мусенька научила, умница. На третье компот из сухофруктов, а потом подам чай.

Люба от обеда отказалась, сказав, что пообедала дома. Степан Кузьмич повязал тёте Муре вдвое сложенную простынку, закрыв до подбородка шею, грудь и плечи, а на колени положил клеёнчатый фартук. Тётя Мура попыталась есть сама, но суп из ложки проливала – у неё дрожала рука. Кольца еле держались на исхудавших пальцах. Степан Кузьмич сел рядом и стал кормить её с ложки, как ребёнка. Тётя Мура перхала, кашляла, глотала пищу с трудом, но ела жадно. Допила компот. Степан убрал тарелки на кухню и принёс на подносе всё к чаю. Люба выпила чашку чая с мармеладиной. Тётя Мура пила чай с блюдечка, которое ей подносил Степан Кузьмич. Он всё время улыбался. Отодвинув стол и приведя всё в прежний вид, он помог тёте Муре поудобнее устроиться в кресле и освободил её от простынки и фартука. Старушка притомилась и некоторое время молчала. Откашлявшись, заговорила:

– Ангина проклятая привязалась. Полгода не отпускает. Лечат врачи, ходят. Никакого толку от них. Как твоя мамаша? Сколько ей теперь годков? В театре служит? Хорошенькая была, а дура, прости господи! Характер скверный, вылитая наша мать с сестрицами, хоть и не принято плохо говорить о покойниках. Яблочко от яблони, с чем зарожено, с тем и заморожено, как в старину говорили. Отец помер, знаю, некролог в газете читала. Умный был человек, большие деньги зарабатывал. Всё, бывало, над машинкой горбится, глаза портит, думает. Очков штук пять у него было, а то и больше. А та, как ни спросишь, в театре. Перед большим спектаклем или как роль учит – все в доме на цыпочках ходят. Не пикнут. Сара Бернар! Домой придёт, всех поразгонит, всем нагоняй устроит. Вожжа под хвост попадёт – разбушуется так, что святых выноси. Домработнице и бабке твоей, и даже деду от неё доставалось. То ей не так, это ей не эдак! Как что – так в крик. И папаше твоему попадало под горячую руку. Чтоб не вмешивался, не защищал. Сонька с ней не связывалась, Сонька мамку твою боялась. Воительница, командир! А Сонька – тихоня, но тоже – в тихом омуте… Всё книжечки читала, ума набиралась. Своего ума не было… Что, что? Не поняла. Не перечь мне, я лучше знаю. А как у Лизаветы выходной – разляжется у твоего отца в кабинете на диване и тоже вроде Соньки книжки читает. Я тоже читала. «Блеск и нищета куртизанок», «Манон Леско», этого, как его, забыла, и Мопассана. И ещё «Кукла» этого, забыла фамилию, поляка. Мне вполне хватило, да ещё как. Мои университеты. У Малинникова на вилле шикарная библиотека была, всё сожгли потом, печку топили в тяжёлое время, да… Это я о чём?.. А ты вечно заброшена, особенно когда дед с бабкой переехали… Росла как сорная трава, во дворе. Я тебя жалела, ох жалела… У меня дочка была, глухенькая родилась, хворала… От мужа-старика…

Тётя Мура поднесла к глазам кружевной платочек, который достала из рукава. Люба молчала. Она догадалась, что старушка плохо слышит и поэтому предпочитает вести беседу сама. Она говорила скрипучим, надтреснутым голосом, с усилием выговаривая слова, с остановками, чтобы перевести дух. Помолчав, она продолжила допрос:

– Ты замужем? Развелась? Дети есть? Дочка? И этой жизнь сломает! Говори громче! Живёшь с мамашей? Покровитель есть? Кто? Жених? Не жених? Не пойму кто. Содержит? Как зачем?! Как это зачем?! Ну и нравы теперь!.. Друг, говоришь? Так, так.

Тётя Мура откинулась в кресле и теперь рассматривала Любу недобрыми колючими глазами, как будто видела её первый раз в жизни, и эта новая знакомая производила на неё крайне неблагоприятное впечатление. Откашлявшись, заговорила снова:

– Муж ушёл из-за мамаши, не спорь! Не перебивай старших. Я этого не люблю! Зудела, во всё вмешивалась да всё с цитатами из спектаклей. Про благородство, бескорыстие, милосердие, а сама соврёт – недорого возьмёт. Катька твоя распущенна, никого в грош не ставит, а её бы ремнём как следует, да уж Лизке сил не хватает. Ты интеллигентка, ах, ах, как же можно. А тебя она могла, как сейчас помню… Катька над бабкой смеётся, мальчиков в дом водит, они все теперь такие… А ты под каблуком… Нет? Не сердись. Я так, любя. Катька наломает дров, но возьмёт от жизни всё, будет счастливее тебя. Такое поколение… А ты? Работаешь как вол… Что? Не как вол? Как все? Так-так… Любимая работа, ишь ты. Получаешь сто рублей. Целое состояние, хе-хе. Хахаль помогает? Деньги на жизнь даёт? Ты что, не знаешь – если мужчина спит с женщиной, он обязан… Не обязан? Равны?! Я так и знала… Задурили тебе голову… Опять любимая работа! И больше никаких радостей?.. Что? Книги?! Кто? Друзья? Да на кой пёс они, друзья?! Расходы, да болтовня, да грязи в дом натащат. К Степану тут повадились «друзья». Отвадила. Народ завистливый, донесут, что не по средствам живём. Откуда, мол, у вас такая красота… Сейчас не то время… И тебе совет…

Тётя Мура захрипела, задохнулась – видимо, не привыкла много говорить. Её тельце сотрясал кашель, по лицу бежали слёзы, оставляя тёмные борозды на напудренных щеках. Она стала похожа на клоуна в маске плаксы. Старушка судорожно вцепилась в ручки кресла, лицо исказила страдальческая гримаса. Люба вскочила, чтобы позвать Степана Кузьмича, но он уже появился на пороге со стаканом белой мутной жидкости, ложечкой на подносе и полотенцем на руке.

– Сейчас пройдёт. Растворяю таблетки и порошки в тёплой воде, ей их трудно глотать, – сказал он.

Подложив полотенце под подбородок, Степан Кузьмич стал ложечкой вливать ей в рот лекарство. Она со стоном глотала, открывая, как птенец, широко рот. Закончив, он вытер тёте Муре вспотевшее лицо и, легко подняв на руки, перенёс её на большую старинную двуспальную кровать в дальнем углу комнаты, очень похожую на кровать в спальне Елизаветы Ивановны. Затем обложил больную подушками и накрыл пледом. После чего выключил свет и зажёг высокую настольную лампу на комоде, стоявшем в другом углу комнаты впритык к кровати. Лампа тоже была в стиле ампир, фарфоровая с бронзой, на фарфоре в медальонах танцевали пастушки с пастушками, паслись на фоне зелени и цветов барашки. У кровати на туалетном столике он включил маленький ночник, тоже переделанный из бронзового подсвечника. Недаром Мурочка, бывало, хвалилась, что у её Степана золотые руки. Освещение было скудное, потому что абажуры на лампах были завешены тонкими шёлковыми платками и тоже, насколько Люба помнила, по моде конца сороковых.

– Пусть поспит. А ты, Любонька, сядь рядом на пуфик. Не уезжай пока, а то Мусенька расстроится.

Делать нечего, Люба села в ногах у болящей на пуфик и решила наконец осмотреться подробнее. Из-за тяжёлых штор сочился дневной свет, за окном светило солнце, но его сюда не пускали. Здесь всё казалось угрюмым, мрачным. Стены были затянуты синим шёлком с вытертыми вензелями. Шторы и портьеры из зелёного плюша побурели от времени. Мебель еле умещалась в пространстве комнаты. Она была массивная, дорогая, с претензией на дворцовую, но, скорее всего, купеческая. Тут наблюдалось смешение стилей. Большая кровать красного дерева с декором в стиле ампир с лавровыми венками и грифонами занимала почти треть комнаты. Туалетный столик и платяной шкаф у двери повторяли декор кровати. Пузатый комод и сервант, помещавшийся вдоль стены, были орехового дерева неопределённого стиля, но тоже девятнадцатого века. Так же, как и тяжёлое мягкое кресло, которое любила тётя Мура. Оставшееся место в центре занимал овальный стол под бархатной скатертью, стоявший на львиных лапах («И я тоже Собакевич!»), с близко придвинутыми к нему дюжиной стульев. Под окном, почти скрывая батарею, располагалась кушетка эпохи мадам Рекамье, едва заметная под грудой вещей, накрытых выцветшим расшитым покрывалом. Слева от окна напротив кресла помещался небольшой полукруглый столик на трёх ножках эпохи модерн, на котором примостился современный телевизор последнего выпуска. В левом углу от окна за креслом тёти Муры в угол забился ещё один столик другого стиля – маркетри, а на нём возвышалась ещё одна настольная лампа, бронзовая с фарфором, расписанная по голубому фарфору бледно-розовыми лилиями; судя по орнаменту, более характерному для декаданса, её можно было отнести к концу девятнадцатого века или к началу двадцатого. В правом от окна углу, зажатая сервантом, ютилась старинная китайская ваза с метр высотой, а на ней пристроился пыльный вентилятор. Другая, похожая на эту, притаилась в углу за комодом. Тут спорили не только стили, но и предметы. Они толкались, теснили и налезали один на другой, боролись за каждый сантиметр жилой площади. Туалетный столик подпирал кровать, кресло тёти Муры лезло на край стола, сервант навис над стульями, у которых стол был в плену, и они не выдвигались, комод жал к стене кровать, платяной шкаф делал еле доступным проход к комоду. На серванте высились, почти достигая потолка, каминные бронзовые часы с голубой эмалью – чудо прикладного искусства конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века. Вокруг небольшого циферблата с римскими цифрами между завитушек, ракушек и роз целовались и шалили амуры с нимфами, а в основании, выше бронзового постамента, на ножках среди виноградных лоз возлежал юный фавн в откровенной позе, играющий на свирели; прелестные полуобнажённые девы, окружив его, оказывали ему знаки внимания. Часы нежно тикали, значит, они шли, но время показывали не очень правильно. По обе стороны от часов красовались затейливые бронзовые канделябры едва ли не середины восемнадцатого века. В центре комнаты свисавшая с потолка старинная многоярусная люстра – паук с брызгами хрусталя – преграждала узкий проход к окну и столику с телевизором. Хрусталь мерцал и из недр серванта. Тут попадались диковинные вещи, которые могли бы быть музейными экспонатами. Стена над кроватью в дальней части комнаты была затянута старым гобеленом, точнее, фрагментом гобелена с изображением средневековой охоты. На переднем плане всадники на лошадях в охотничьем снаряжении с собаками гнали могучего оленя. Фоном служил гористый пейзаж с лесочками, и на скале почти под тяжёлыми облаками возвышался замок с башнями за высокими стенами. Ниже под стенами текла, извиваясь, речка, через речку был перекинут к воротам замка подъёмный мост. Над высокой спинкой кровати рядом с мерцающим хрусталём бра висели в золочёных рамах два портрета, выполненные маслом. Побольше – пожилого военного с бакенбардами в мундире с эполетами, крестами и муаровой голубой лентой через плечо на фоне тёмно-красного занавеса с кистями; поменьше – портрет молодой дамы в тёмно-розовом длинном платье из тяжёлого шёлка с низким вырезом и пышными рукавами. На обнажённых плечах шёлковая шаль с восточными узорами и бахромой. На голове тонкая кружевная накидка, по сторонам круглого простого лица иссиня-чёрные локоны. На шее ожерелье. Руки дамы затянуты в кружевные высокие перчатки, на пальцах перстни. Дама сидит в массивном золочёном высоком кресле, обитом красным бархатом. На коленях она держит маленькую собачку – левретку, которая преданными глазёнками смотрит на хозяйку. Платье дамы ниспадает на подушечку для ног, из-под платья виден носок атласной туфельки с бриллиантовой пряжкой. Из-за плеча дамы высовывается лукавая мордочка кудрявого мальчонки, он с любовью смотрит на мать. Позади на высоком круглом столике огромная ваза с розами. Кто они, эти люди? Портреты, судя по всему, писаны в первой половине девятнадцатого века, в духе дворянских усадебных портретов, не слишком мастеровитым художником, возможно даже крепостным. Живопись потемнела и потрескалась. Откуда они у тёти Муры? Вся эта роскошь обветшала, потускнела и пропылилась, но старики этого, судя по всему, не замечали. Многое нуждалось в реставрации, но никого это не заботило. В изголовье кровати почти под потолком в киоте за стеклом висела небольшая икона Богоматери Казанской в серебряном окладе, потемневшая, заросшая пылью.

Теперь взгляд скользил, останавливаясь на мелочах. Их было несметное количество. На туалете, на полках серванта, на комоде, на телевизоре и вокруг телевизора стояли статуэтки. Их были десятки, разнообразных фигурок и вазочек, возможно, около сотни. Это была та самая коллекция старого фарфора, о которой шептались сердитая тётя Варя с бабушкой Соней. Сакс, Мейсен, Севр, Гарднер, Кузнецов, фаянс английских мануфактур, японские фарфоровые безделушки, китайские расписанные вазочки. Этот пёстрый карнавал веселил глаз, в нём каждая вещь была созданием фантазии и тонкого мастерства художника. В мёртвой комнате, казалось, только это фарфоровое население и жило. Коломбины плясали, паяцы кривлялись, дети ссорились, мирились, гонялись за бабочками, играли с собачками, цыганка гадала, японки кланялись, кавалеры ухаживали за дамами, а те, прикрывая лица веерами, манерно изогнувшись, разрешали себя поцеловать, балерина грациозно поднимала ножку, гусар гарцевал на лошади, старик в ермолке считал деньги, барыня бранила девку, кучер с кнутом крутил чёрный ус, на слона лаяла моська, лиса обманывала ворону, косолапый мишка сидел, обняв бочку, и пил мёд из ковша, попугай предсказывал судьбу, девушки в кокошниках водили хоровод, китаец нёс на базар корзины, молдаванин-скрипач так и впился смычком в скрипку, среди цветов жеманно выступали китайские госпожи. Все занимались делом, которое предопределил для них художник, их создатель. Жаль только, что жили они в темноте и тесноте, невидимые миру и людям, у больной старухи, заключённые как в склепе в этой комнате без воздуха. Да и сама она была похожа на Бабу-ягу в ступе с помелом, на зловещую фигурку, которую Люба усмотрела в толпе весёлого народца на комоде.

У Любы по спине пробежал холодок. Господи, да есть тут кто-нибудь живой? Из кухни не доносилось ни звука. Люди, кто-нибудь, хотелось ей крикнуть. И тут она увидела. Над туалетом, под пыльным бра, висели старые семейные фотографии. В центре портрет в золочёной рамке: молодые тётя Мура со Степаном Кузьмичом на Красной площади. Она счастливая и нарядная, похожая на артистку Целиковскую. Степан Кузьмич в военной форме с орденами на груди. Он держит тётю Муру под руку и смотрит на неё влюблёнными глазами, а она смотрит прямо в объектив. Они на первомайской демонстрации, год 1946-й. Люба неслышно встала и подошла ближе, чтобы рассмотреть фотографии, которые поменьше. На одной в центре восседал бородатый тучный человек с широким одутловатым лицом. Ноги в сапогах расставлены, на каждом колене по здоровенному кулаку. Он в белой рубашке-косоворотке и в пиджаке, брюки заправлены в сапоги. Это Любин прадед Михаил, отец семейства. Рядом с ним в необъятных юбках сидит прабабушка Наталья. (После её смерти сёстры шили из этих юбок платья и пальтишки для маленькой Лизоньки.) Лицо суровое, некрасивое. У неё тяжёлый подбородок и могучие плечи. Она крепко держит за руку Мурочку, которая прижалась к юбкам, но стоит боком, нетерпеливо, вот-вот сорвётся и убежит. Глаза живые, любопытные, круглое личико обрамлено локонами, на голове бант. Платьице в оборках, в ушах серёжки, туфельки с бантиками. Ей лет пять или шесть. Она всеобщая любимица, старшие сёстры играют с ней как с куклой. Они стоят позади папаши и мамаши: статная красивая Софья с толстенной косой, перекинутой вперёд. Эта коса, к тому же редкого кофейного цвета, была предметом гордости в семье. Платье строгое, тёмное, с белым кружевным воротничком под горлышко и такими же манжетами. Вид у Софьи мечтательный, голову она слегка склонила, смущённо улыбается, глаза опущены. Рядом с ней тётя Варя. Она уже не подросток, но совсем юная, похожая на задиристого мальчишку. Лицо открытое, миловидное, она смотрит в объектив, кривит рот, видно, прячет улыбку. Она, как и Софья, одета скромно в темное платье с кружевным воротничком и манжетами. Дореволюционный снимок по углам пожелтел, но всё чётко видно, честь и хвала фотографу, чьё имя выведено в углу фото. Старшие сёстры шили, вязали, плели кружева и вышивали как настоящие мастерицы. Они на заказ мастерили из кусочков разноцветной ткани цветы на дамские шляпки, которые пользовались большим спросом у горничных и местных мещанок. Сёстры рукоделием зарабатывали себе на приданое. Второй снимок, похуже качеством, был сделан в 1919 году, о чём свидетельствует подпись внизу, выведенная неуверенным детским почерком: «Когда папка вернулся. 1919». На ней был снят дед Иван после возвращения из плена. Снимок любительский, сделан в Новогирееве. Потом дед поступит на завод и заберёт их в Москву. Он сидит бритый наголо в косоворотке, сшитой женой ещё до войны. (Все его вещи Софья сберегла в старом мамашином сундуке.) Дед Иван – кожа да кости, он улыбается счастливой детской улыбкой. А это – Любина прабабушка Наталья в платочке. Она сидит справа от Ивана, лицо высохшее, доброе, старушечье. От былой властности, жёсткости не осталось и следа. Она плечом припала к Ивану. Ей, должно быть, трудно сидеть. Через год она умрёт от рака. Слева от него стоит Софья. Она высокая, тонкая, серьёзная. Остриженные волосы зачёсаны назад и схвачены полукруглым костяным гребнем. Свою знаменитую косу она ещё летом выменяла на станции на мешок муки. Она смотрит на Лизоньку, которую дед Иван держит на коленях. Лизоньке восемь лет, но можно дать меньше, такая она маленькая и худенькая. Она коротко пострижена. Лизонька обняла папку за шею, глаза светятся радостью, рот расползается в улыбке, а в уголке виден кончик языка. У неё утром выпал молочный зуб, и она пытается спрятать дырку. Две косички с бантиками, скромное платьице в горошек. А сзади стоят тётя Варя с тётей Мурой (Мурочкой она называла себя с детства). Обе одеты как трудящиеся женщины того времени. На них тёмные блузки и длинные юбки, доходящие до высоких ботинок на шнуровке. Тётя Варя в косынке, на Мурочке косынки нет, вьющиеся рыжие волосы стянуты сзади в пучок, обвязанный лентой. Лоб и уши закрывают завитушки. Обе сестры ужасно худы и даже немного похожи, только тётя Варя выше ростом и шире в плечах. Оба снимка из бабушкиного архива, те самые, которые пропали после её смерти. Надпись сделана рукой Лизоньки, которой тогда было восемь лет. Значит, вместе с тем мешочком, в котором была зелёная муха, сюда переселились и эти драгоценные для Елизаветы Ивановны фотографии. Люба помнила, что она и тётя Варя их долго искали в вещах покойной бабушки Софьи. Вторую фотографию Мурочка прихватила из-за деда. После смерти отца их маменька и обе младшие сестры переехали к Ивану с Софьей. Тётя Мура была ершистым подростком, но к мужу старшей сестры Ивану привязалась. Сёстры даже перестали ссориться. Им всем было хорошо в молодой семье Ивана и Софьи. И потом ещё она помнила, как Иван спас семью от голода. Он тогда перевёз их всех из Новогиреева в Москву и пошёл работать на завод. Даже устроил её кастеляншей в общежитие своего завода, чтобы она получила бумажку, подтверждавшую, что она не является нетрудовым элементом. Тётя Варя работала бухгалтером на фабрике и тоже жила с ними. Дед получал паёк на заводе, в получку всегда баловал семейство, покупая что-нибудь вкусное к чаю. Бабушка Софья вела хозяйство, растила Лизоньку, учила её читать и писать, читала ей книги, учила счёту. Она сумела сохранить детские книги, которые еще до революции, загадывая вперёд, покупала для дочки. Жили небогато, но всегда ели досыта и, главное, жили дружно. Хорошо было им с Иваном. Люба с детства слышала рассказы мамы о том, как по выходным они все вместе играли в «бирюльки». «Бирюльки» долго оставались для неё загадкой. Но однажды, услышав от Елизаветы Ивановны «это тебе не в бирюльки играть», спросила, в чём заключалась эта игра. На самом деле игра с тонкими прутиками требовала большого терпения и сноровки и не была такой уж лёгкой. Тётя Мура жила с ними два с лишним года, а потом уехала к нэпману, с которым познакомилась в Столешниковом, где она загляделась на шубку в витрине. Сёстры шептались: «Опять ‘‘убила бобра’’». НЭП сворачивали, и тётя Мура вновь оказалась в Новогирееве. Там поступила работать помощницей завхоза военной части (помогла бумага, которую выхлопотал для неё Иван). Там же она познакомилась с молодым курсантом и надолго исчезла из поля зрения старших сестёр. Им оставалось только строить догадки. В письмах сообщала, что живёт на территории военной части и с ней всё в порядке. Во время войны все разъехались кто куда, тётю Муру эвакуировали в Казань, а в конце войны она снова объявилась у Любиных родных и стала часто ездить из Новогиреева к ним в гости. Так рассказывала бабушка Соня.

Люба перевела дух. Не сходи с ума. Никакая не колдунья, не злая Баба-яга. Тётя Мура как тётя Мура. Ей, должно быть, за девяносто. А ты что ожидала увидеть? Старость всех уродует. Лишь бы голова была светлая. Возможно, испортился характер, но болезнь делает человека раздражительным. Люба решила не реагировать на колкие замечания старой тётки. Почему тётки? По сути, Мурочка являлась ей двоюродной бабушкой, ещё когда бегала с ней наперегонки на Болотке. Забавно. И словно для того, чтобы окончательно развеять злые чары, прекрасные рокайльные куранты пропели три часа дня.

– Нравится тебе у меня? – словно из подземелья донёсся до Любы скрипучий голос тёти Муры. – Фарфоровые игрушки – моя страсть. Рассматриваю их часами, они мне пляшут и поют, с ними не скучно, они как живые.

– Их плохо видно. Если бы поднять шторы, а заодно открыть форточку и проветрить…

– Воздуха мне хватает. Шторы опускаем, чтобы мебель и краски на фарфоре не выгорали, да от любопытных глаз! – наставительным тоном произнесла тётя Мура, не дав себе труда выслушать внучку. – Второй этаж, под окнами шпана ходит, не приведи бог высмотрят, залезут. С участковым я в хороших отношениях, но не может же он сторожить моё добро. Я за свою жизнь научилась с властями уживаться. Потому что поняла, что они такие же грешные, как все люди. Где улыбкой, где лестью, где подарочком ерундовым жене, детишкам. Тёще просто привет передашь – и человеку уже приятно. Только с нэпманом тогда чуть не засыпалась, да и то ноги успела унести и часики с собой прихватила, те, что только сейчас пробили. Французской работы, старинные! Один обожатель помог сюда перевезти. Таких даже у моего миллионщика не было! – она хохотнула, но тут же закашлялась и схватилась за горло. – Проклятая ангина… А Степана я любила, хоть сестрицы и мололи, что, дескать, поймала дурака, чтобы за его спину спрятаться. Мне Варвара всё передавала, что про меня в вашем доме мололи. Щучкой меня называли. Варька ведь дурочка была! Доверчивая. Всему верила. Ихней партии поверила. И тому студенту поверила, большевичку, который её обрюхатил. Она от него аборт сделала, чуть не померла. Он потом её бросил, да. Может, к лучшему, его в тридцать восьмом расстреляли как врага народа. И её бы с ним закатали… А ты не знала? Она только мне сказывала, наверно, и Софье, молчальнице, тихоне… Лизка, чай, не знает, и не надо ей знать. Ох, Варька… Теперь ходит с постной рожей, как монашка, идейную из себя строит. Ни одной книжки сроду не прочитала, дремучая. Только газеты. Башка забита тем, что там вычитает. И Степан такой же… Партийный, прости господи… А Варька – одно слово: счетовод. Услужливая дурочка, хе-хе… Сунешь ей пару чулок или кофточку не очень старую, она всё и выложит, язычок распустит, рада стараться… хе-хе-хе… Мышь белобрысая, – тётя Мура снова закашлялась, задохнулась, даже вспотела.

Люба встала, чтобы подать ей чашку с водой, которая стояла с краю на туалетном столике.

– Сядь! Не вздумай звать Степана. Теперь он мне враг. Это он меня отравил… Ждёт не дождётся, когда я помру. У него три любовницы местные и, может, ещё кто-то. Не веришь? Ладно одна, а то ведь три здесь и наша врачиха, это она его научила. Да, не спорь, я лучше знаю! Ох, род человеческий! И вся наша семейка – поганое семя! Бабы все гулящие, и мужики гуляки. Когда Иван в плену был, у Соньки завёлся содержатель. Был такой! Только Иван из них из всех был честный. Воистину святой человек! Евангелие читал, знал все молитвы и псалмы, ирмоса пел по праздникам… У твоего папаши любовницы тоже водились. Он в командировках, как же! Знаю я эти командировки! Недаром Лизка бесилась. И у неё полюбовники были, не спорь, были! Большая мастерица небылицы сочинять! У неё гастроли, концерты! Как же!

– Папа из командировок статьи привозил, а о гастролях и концертах сообщали газеты… – пыталась с жаром возражать Люба.

– Вздор! Мне лучше знать! Все артистки такие! Шлюхи, потаскухи! Ты ведь врёшь, что библиотекарша, тоже небось артистка. Шляешься по мужичкам, хе-хе. Знаю, зачем ты приехала, Лизавета подговорила, дескать, Мурка помирать собралась… Успей, мол, побольше прихватить, пока Степан не загрёб себе и своим любовницам все Муркины богатства… У-у-у! Вся в мать пошла, все лычки-обрезочки! Глаза бы не глядели…

Люба вскочила и бросилась к двери. За портьерами наткнулась на Степана Кузьмича. Он уже спешил к больной с мутной жидкостью в стакане.

– Подслушивал, холуй, я так и знала! Опять яд мне несёшь?! А я не помру! Вперёд тебя в могилу сведу! Не буду я пить эту отраву! А-а-а… – из комнаты донеслись стоны, и ругательства, и хныканье Степана Кузьмича. Что-то грохнулось об пол, но ковёр приглушил звук. Потом всё стихло.

Люба трясущимися руками нашла пальто и шарф, оделась и стала искать сумку. Помнила, что повесила её на вешалку рядом с пальто. Но сумки не было. Не иголка в стоге сена, большая кожаная сумка-мешок, чешская, на длинном витом ремне, Люба носила её через плечо. В неё влезали книги и небольшие коробки с библиотечными карточками, когда в санитарные дни сотрудников отпускали работать дома. На вешалке сумки не было, не было и на подзеркальнике – там рядом с телефоном могла бы уместиться только дамская сумочка и перчатки. Люба прошла в кухню – там тоже не было сумки. Мистика какая-то, подумала она, села на лавку и решила дождаться Степана Кузьмича. Он вскоре появился с зелёным ночным горшком и прошаркал с ним в ванную. Долго плескалась вода, а затем он нырнул обратно в комнату, за портьеры. Через минуту вышел в кухню к Любе. В одной руке он держал статуэтку – того самого косолапого мишку с бочкой мёда, в другой – мишкину лапу с ковшом.

– Опять досталось косолапому. Второй раз буду приклеивать ему лапу, – сказал Степан Кузьмич с той же своей безумной улыбкой. – Сумка твоя здесь, я её взял, положил туда деньги.

Сумка была на табуретке под фартуком. В комнате зазвонил колокольчик.

– Ты уж подожди меня, вот наказание, что там опять…

Через минуту он вышел, сказал, что тётя Мура просит очень её зайти к ней, умоляет. Люба скинула пальто и прошла в комнату, остановилась на пороге. Старуха, обливаясь слезами, с трудом, почти шёпотом заговорила:

– Любка, слушай, ты уж меня прости. Измучили меня боли. Привези ты мне из Москвы хорошего врача, лучшего, по горлу. Здешние морочат голову, от их лекарств мне ещё хуже. Скажи, что отблагодарю как положено и сверх того. Уж так помирать не хочется, родненькая, помоги! Жить хочется. На кого я это всё оставлю?

Слёзы бежали по морщинам, исчезали в складках на шее. Она утирала глаза промокшим от слёз платочком. Люба пообещала выполнить просьбу, просто чтобы поскорее вырваться от стариков. Она понимала, что задача трудная, почти невыполнимая. Кто сюда поедет?

Провожая Любу, Степан Кузьмич со слезами в голосе говорил:

– Уж ты её прости, у неё такие приступы из-за боли. Заговариваться стала. Она потом прощения просит. Плачет. Ты уж нас не бросай. Раньше я всё сам из Москвы возил, а теперь не могу, ноги отказывают. Кристинка будто возила, да врала, что из Москвы, куры старые, перемороженные, из местного магазина, а брала деньги как за парных цыплят из диетического с Арбата. Любонька, я тебе позвоню…

Люба выскочила из дома и быстро пошла по бульвару. Обиды, чувства оскорблённого достоинства не было, был ужас и омерзение. И горечь потери. Да, именно потери. Жалости не было. И всё-таки не хотелось терять драгоценных воспоминаний. Она зашла в пристанционный буфет, выпила сладкий рыженький напиток, который продавали как чай, и съела пончик с повидлом, пахнущий прогорклым растительным маслом. Забежала в грязный туалет, долго мыла руки ледяной ржавой водой. Поднявшись на перрон, села на лавочку и закурила. У неё до сих пор тряслись руки. Выкурив одну сигарету, достала вторую, закурила. На душе полегчало. Она намеренно пропустила электричку на Москву и дала волю размышлениям. Пришли на память весёлые прогулки с Мурочкой и семейные праздники, когда после войны Мурочка и тётя Варя приезжали к ним в гости.

Чаще всего сестрицы навещали Софью и Ивана зимой, в Николин день (этого святого в их семье особо чтили), в Рождество, на Крещение, на Масленицу, и весной на Пасху. Бабушка Софья так подгадывала, чтобы дома не было ни зятя, ни Елизаветы Ивановны. Они входили с мороза румяные, хорошенькие, в передней стряхивали снег с одежды, муфт и ботиков. Обе старались одеваться нарядно. Тётя Варя была в сером зимнем пальто, переделанном из видавшего виды демисезонного, которое она перелицевала и посадила на ватин. Она пришила к нему высокий воротник из серого каракуля; манжеты и полы также были оторочены широкими пластинами каракуля. В их семье старые вещи не выбрасывали, а мастерили из них что-то новое, изобретательно комбинируя и подбирая лоскуты в тон. Разрезав на крупные лоскуты изношенную шубку из серого каракуля, тётя Варя, «бурнусница», как её звали в семье, выкроила из них помимо воротника, манжет и пол ещё и муфту, заменявшую каждодневную сумочку. Голову она покрывала толстым тёмно-серым пуховым платком, варежки тоже были пуховые, тёплые. Тётя Мура, щеголиха, любила одеваться по моде. Она была в новой беличьей шубке с высокими плечами и кубаночке из белки, которую она повязывала сверху тонким шерстяным платком ажурной вязки – так зимой защищали от мороза ушки барышни в старые времена. (Зимы и тогда были студёные.) Муфта тоже была из беличьего меха. Сёстры вешали на вешалку верхние одежды и разматывали шерстяные узорчатые шали, которые поддевали под пальто и шубку. Они всегда усиленно кутались зимой, исходя из бытовавшего в старину убеждения, что «пар костей не ломит». Тётя Варя была в синем праздничном костюме из бостона с белой блузкой, заколотой у ворота скромной брошкой с выкрошившимися камешками. На руке у неё были часики, подаренные ей на пятидесятилетие коллективом часового завода, на котором она служила бухгалтером. Тётя Мура была в розовом шерстяном платье собственной вязки с орнаментом из зелёных елочек, выпукло вывязанных на рукавах и на груди по линии кокетки. Как она ни отлынивала от домашних уроков рукоделия, у старших сестриц научилась многому. В отличие от тёти Вари она любила украшения. В ушах сверкали бриллиантовые серёжки, на пальцах колечки и непременно старинные аметистовые бусы почти в тон платью. Потом они долго возились с кнопками на фетровых ботиках. Освободившись от ботиков и тёплых рейтуз, они оказывались в изящных чёрных лаковых лодочках. Они пахли морозной свежестью и цветочными духами из Мосторга. Перед зеркалом в прихожей поправляли причёски, пудрили носы, подкрашивали губы. Затем посещали туалет, который называли «кабинетом задумчивости», в ванной мыли руки и тогда уже шли здороваться. Церемонно целовались, приговаривая:

– Ну вот, в кои-то веки решили забежать, праздник отметить со своими… Чего у вас новенького?.. Иван здоров? Всё на своём заводе трудится?.. А как сам? Хозяин? Как Лизавета?.. Любаше в школу не пора? Какой тебе годок пошёл? Седьмой?

И начинали Любу целовать и тискать, повторяя, что она у них единственная и ненаглядная.

Бабушка между поцелуями отвечала:

– Чувствовала, что приедете… сон видела… нет ни Лизы, ни зятя… сейчас в редакции, послезавтра опять улетает… война кончилась, а он всё по командировкам… Ваня в магазин пошёл, скоро придёт. Рано ей в школу, и дома хорошо. Супчику горяченького, а? Хорошо с морозу-то.

После чего, прошествовав в кухню, сёстры чинно рассаживались за столом у окна. Любу тётя Мура усаживала рядышком с собой. Так хотелось тёте Муре. К визиту дорогих гостей бабушка Софья застилала стол накрахмаленной белоснежной скатертью и укладывала напротив каждой гостьи салфетки, заправленные в серебряные кольца. Ради семейного торжества она доставала из своих закромов столовое серебро и кузнецовские тарелки с супницей и блюдо под второе, чудом сохранившиеся остатки старого сервиза. Даже гости Елизаветы Ивановны не удостаивались такой чести. А для сестёр это являлось подобием родового ритуала, продиктованного неосознанным желанием чтобы было всё «как раньше». Сёстры привозили с собой гостинцы. Тётя Варя привозила конфеты, а тётя Мура сладкий пирог с вареньем. Любаше от тёти Вари – тетрадь для рисования и цветные карандаши, от тёти Мурочки – куколка, сшитая из ярких тряпочек с нарисованным личиком. У бабушки Сони был готов обед: кислые щи на мясном бульоне и пирожки с картофельной начинкой, на второе – тефтели с картошкой под грибным соусом – всё, что все они любили, и к чаю испечённый в «чуде» на яичном порошке кекс с изюмом. На столе в графинчике радовала глаз наливка собственного приготовления, настоянная на ягодах, выставляемая на стол по случаю прихода гостей, и рюмочки. Внучке наливали в рюмочку водичку с вареньем.

– Уж не обессудьте, мои милые, разносолов не будет. Такие времена. Зато я постаралась, чтобы было вкусно и сытно.

– Гляди-ка, маскировку в Кремле удалили, совсем другое дело. Подновили, соборы опять заиграли, – говорили сёстры, вспомнив недавние военные времена.

Налюбовавшись видом заснеженного Кремля в морозной дымке, сёстры приступали к трапезе.

Тётя Варя была скромницей. Пушистые белокурые волосы убирала в узел на затылке; седина ещё не появилась, но она уже считала себя старушкой. Говорила негромко, смеялась редко и тут же прикрывала рот рукой, как будто за ней кто-то следил и её веселья не одобрял. Тётя Варя была членом партии и имела награду за оборону Москвы. Сидя в гостях у Софьи, она рассказывала о своей работе, о сослуживцах, о своих соседях по квартире, о том, какие бывают несознательные, нечестные, эгоистичные и чёрствые люди и сколько надо ещё трудиться, чтобы победить в сознании людей пережитки прошлого. И она трудилась, постоянно наживая себе врагов, и об этом она главным образом и рассказывала.

Любина бабушка слушала её с интересом, потому что никогда не работала в коллективе. Она была хранительницей семейного очага, домохозяйкой, то есть выполняла всё, что касается домашнего быта и благоустройства дома. Даже в голодные годы, пока Иван был в плену, умела хоть и скудно, но как-то прокормить семью – выносила на станцию в Новогирееве пирожки из чего придётся, вязаные из распущенных старых вещей шапки, шарфики, варежки, платки, а в обмен получала муку и картошку. Типичная горожанка, завела огород, ставший важным подспорьем для близких. Во все времена на ней держалось благополучие всей семьи. В хорошие годы была отменной кулинаркой и содержала дом в чистоте и уюте. Образование – всего-то церковно-приходская школа. Дома её родители и все три сестры вслух читали Библию, и с тех пор Софья пристрастилась к чтению. Сначала зачитывалась Чарской и дамскими романами дешёвых изданий. В замужестве ей открылись имена великих русских писателей – Иван выписывал их сочинения, изданные в самых уважаемых издательствах; он собрал приличную библиотеку и для маленькой Лизоньки. И позже, когда они с дедом Иваном жили у дочери, у Елизаветы Ивановны, все к этому её увлечению относились с уважением. Никто не смел оторвать её от книги, когда она «зачитывалась». Она читала запоем – читала и перечитывала, да не раз, Толстого, Гоголя, Лескова, Мамина-Сибиряка, Короленко. Горького. Маленькой Любе читала русские народные сказки и сказки Пушкина, приучая её к чтению. Случалось, что забывала вывести Любу погулять, погладить Елизавете платье к концерту. Второй страстью бабушки Софьи были русские народные песни и романсы. В указанное время в программе передач она садилась у репродуктора и с блаженной улыбкой слушала концерты по заявкам. Её любимыми исполнителями были Обухова, Нежданова, Лемешев, Козловский. Млела, когда пела Русланова. С удовольствием слушала Шульженко и Утёсова. Любила народные хоры. Бабушка рассказывала сёстрам про свои семейные дела, досадовала, что Любины родители очень вспыльчивые, редко видятся, а повздорить успевают, да при ребёнке. Говорила, что деду на пенсию давно пора, что у него сердце никуда, а он ещё сверхсменно работает, как будто без него там не управятся.

Тётя Мура, младшая из сестёр, считалась у них легкомысленной. Она сильно подводила глаза и брови, губы красила ярко-алой помадой, душилась крепкими духами. Причёску носила по тогдашней моде: высокий валик над лбом и кудри шестимесячной по плечам. В ту пору она работала сестрой-хозяйкой в подмосковном госпитале и обычно рассказывала, какие у них лежали больные и раненые, и все у неё получались богатырями и красавцами, и все непременно за ней ухаживали. Слушая рассказы тёти Муры, сёстры переглядывались и начинали улыбаться.

– Ну, опять влюбилась! Кокетничать на пятом-то десятке! А как же Степан Кузьмич? Кстати, почему ты без него? – придиралась тётя Варя. – Я, ещё когда у метро встретились, хотела спросить.

– А тебе завидно? Хорошенькие женщины все кокетки! Кокетничать вовсе не предосудительно! Мне моих лет никто не даёт. Он думает, что я его моложе, хи-хи. Я ему всё рассказываю. Ничего, пусть ревнует, крепче любить будет. У него сегодня вахта. Он бригадир. Устроился как фронтовик на секретное предприятие. Вот получим квартиру, переедем из Новогиреева в Расторгуево, и я брошу работу. Он так велит. Жуть какой ревнивый.

– Да уж пора посерьёзнее стать… – прихлёбывая чай, посоветовала сестре тётя Варя.

– Как ты, что ли? И не собираюсь!

– Да ладно вам из-за пустяков спорить, – посмеиваясь, говорила бабушка.

Сестрицы пили чай, с жадностью уплетая Софьин кекс. На время воцарялся мир. Тётя Мура принималась воспитывать Любашу:

– Детка, кушать надо без «музыки». Не чавкать, не набивать рот, класть в рот маленькие кусочки, не хлюпать, не тянуть громко чай с блюдца. И не ставь локти на стол. Разве бабушка тебя этому не учит?

Вопрос повисал в воздухе. Потом сёстры опять начинали препираться.

– Да нет, тот отрез креп-сатина я купила в Мосторге, – говорила тётя Мура.

– А в прошлый раз ты сказала, что в Торгсин<<е>>, – задиралась тётя Варя.

– Синий в белый горошек? В Мосторге! – стояла на своём тётя Мура. – Платье себе сшила.

– Синий в белый горошек. Помню, ты сказала, что в Торгсине, – вступала в спор Любина бабушка. – Если бы я знала, что в Мосторге, я бы и себе такой купила. На халат. В Торгсине мне делать нечего. Мы с Ваней люди скромные. Не понимаю, почему надо было хитрить? Чтобы у тебя одной, что ли, такой матерьяльчик на платье…

– Выходит, я вам наврала? – закипала тётя Мура.

– Да кто тебя знает? Ты у нас «два пишем, три в уме»… Я за честность и принципиальность, всегда всё говорю начистоту! – заявляла тётя Варя.

Сёстры начинали заводиться, говорить друг другу обидные слова. Тётя Мура, на что-то намекая, говорила, что давно поняла, из-за чего они обе против неё, и тут уж обе старшие сестрицы распалялись, а тётя Мура сидела красная, того гляди расплачется. Вдруг они, забывая про отрез, просили подлить им чайку и накидывались на шоколадные конфеты, которые привезла тётя Варя. После чего принимались уписывать и похваливать пирог тёти Муры. Вспомнив про притихшую внучку, подкладывали ей лучшие куски, которые она заведомо была не в силах одолеть. Насытившись, снова принимались ссориться.

– Помню, на Пасху к нам твой Пётр Петрович приезжал на лихаче, в серой фланелевой тройке, серебряная цепь по жилету, часы большие, луковицей… – говорила Любина бабушка, мечтательно улыбаясь приятному воспоминанию.

– Что?! Неправда! Тройка на нём была голубая, часы золотые, он из Петербурга привёз, от Буре. Мы на своём автомобиле приезжали, он сам управлял, и это было на Троицу! – тётя Мура считала, что у неё память лучше.

– Нет, это в другой раз, он тогда без тебя приезжал, с букетом… – поддразнивала её Софья.

– В какой такой другой раз! На Троицу! На мне было кружевное салатового цвета платье на муаровом чехле; так от плеча к поясу голубая широкая лента, а сзади бант. В Париже покупала. А на голове белая шляпа с широкими полями, на шляпе искусственная сирень, как живая, прелесть, и на зелёных туфельках тоже букетики… Тоже из Парижа…Я тогда хотела мамаше новые серьги показать.

– Мне помнится, что он на Пасху без тебя приезжал, – уверенно заявляла до сих пор молчавшая тётя Варя. – Ты нездорова была, простыла. У тебя с детства, как осень наступала, нос закладывало аж до самого лета. Получалось «баба» вместо «мама».

– Что ты глупости говоришь! Не выдумывай! Пётр Петрович меня по курортам возил, я излечилась! Один он приезжал! Да он меня ни на шаг от себя не отпускал, так меня любил! На сорок лет был старше. За мной и побогаче и помоложе ухлёстывали, ха-ха! – упиралась тётя Мура.

– Так это за каждой молоденькой дурочкой, начни она хвостом вертеть… – равнодушно бросала тётя Варя, взглядом ища поддержки у Любиной бабушки. А та только посмеивалась.

Тётя Мура замолкала и лезла в рукав за платочком. Сёстры добились своего – «допекли» младшенькую. Она сидела злая, красная, того гляди заплачет. В разгар перепалки приходил дедушка. Целовался с гостьями и сразу понимал, что сестрички опять не поладили.

– Да будет вам, неугомонные, – говорил он. – Из-за какой-нибудь ерунды. В такой-то праздник. Соня, успокой сестёр, ты же старшая.

Он осенял себя крестом и подсаживался к столу. Обедал вместе с сёстрами, выпивал рюмочку. Спрашивал, как живут, здоров ли Степан Кузьмич. Отобедав и попив чаю, благодарил за трапезу, снова осенял себя крестом и уходил к себе в маленькую комнату читать газету.

Вскоре сёстры начинали собираться домой. Тёте Муре надо было успеть на электричку, чтобы приехать домой засветло. Они жили недалеко от станции, но она побаивалась возвращаться одна. Бандитов много развелось, грабят, раздевают, говорила она, одеваясь, влезая в ботики и натягивая шубку. Прощаясь, целовались как ни в чём не бывало и обещали заехать в следующий праздничный день. Опять обнимали и тискали Любашу, а тётя Мура говорила:

– Скоро придёт лето, и мы со Степаном Кузьмичом возьмём тебя в парк погулять, как раньше, да?

И громко чмокала её в обе щеки.

Они не дожидались Елизавету Ивановну, а с отцом Любы встречаться не хотели – побаивались его угрюмого взгляда из-под очков, хотя бабушка Софья убеждала их, что он такой серьёзный оттого, что всё время думает и, разумеется, о вещах очень важных, можно сказать, государственного значения.

Люба не заметила, как стемнело. В электричке она задремала и расшевелилась уже в Москве. Елизавета Ивановна встретила её словами:

– Ну как? Она действительно больна? Не верь! Это спектакль! Тётя Мура, как всегда, в своём репертуаре!

– Больна, никакого притворства. Мучают боли в горле. Просила привезти хорошего врача.

Люба ушла к себе, переоделась в домашний халатик. Елизавета Ивановна прошла следом:

– Фу, опять накурилась! Не уподобляйся Татьяне, она уже басом разговаривает, как мужик. На плите ужин. О мухе удочку закинула? Нет? Понятно. Не тяни, если она так больна, самое время… Ладно, пойду позвоню моим девочкам, узнаю, что на белом свете творится. Нет, Эдик не звонил.

Люба о мухе говорить не хотела. Но напоминание о Татьяне навело её на мысль, что у её подруги может быть хороший знакомый врач. Она же много писала о врачах.

– Приехала? – высунулась из своей комнаты Катерина. – Эдик сказал, что будет сегодня вечером звонить.

Елизавета Ивановна по обыкновению вышла на связь с подругой из ДВС:

– Душенька моя, до балов ли нам теперь! В прошлом году вывезла меня Любка на Масленицу к нашим общим друзьям. Выпила всего рюмочку, а похмелье такое тяжёлое было, что думала, отдам Богу душу. «…Когда-нибудь я с бала да в могилу!» Помните «Горе от ума» на нашей сцене? Какой яркий, великолепный был спектакль! Я выходила на балу в полонезе в первой паре… Костюмы… Как играли… Не помню, кто играл эту старуху – Яблочкина или Рыжова? Или Турчанинова? «Князь, князь, достаньте свой рожок! Ах, глухота большой порок!» Как у вас со слухом? Ну слава богу… А кто графиню внучку… забыла. Фамусова, кажется, Зубов. Чацкого – Царёв, Молчалина – красавец Михаил Садовский: «…Ваш шпиц, прелестный шпиц, не более напёрстка…», Софью – Ликсо, возможно, ошибаюсь. Вы тоже не помните? Скалозуба – Ржанов. Потрясал публику громовым басом; сам огромный, грудь колесом, сапоги блестят, пуговицы блестят, этакий долдон: «… собрать все книги, да и сжечь!» Забыла, кто Репетилова играл, или он Решетилов? Совсем память потеряла бабка. «Послушай, ври, да знай же меру…» Говорите, что Царёв излишне декламировал? Мелодекламация? Не хватало души? Он ведь часто в правительственных концертах читал монологи Чацкого. А там души не надо. Нужен пафос, и чтобы слова отчётливо были слышны правительственным старцам, хе-хе. Вот и привык декламировать… Заболтал текст, затрепал… Не помню, кто Лизу играл. Елистратова? Бобчинского и Добчинского… Что я говорю! Это же Грибоедов, «Горе от ума», а я «Ревизора» Гоголя приплела. Совсем бабка запуталась, хе-хе… Переволновалась за последнее время, знаете ли. У нас в семье несчастье. Болеет моя родная тётушка, младшая сестра мамы. Похоже, самое страшное. Я вся на нервах, переживаю, всё-таки родной человечек. Страдает невыносимо. Ей уж порядочно годков, за девяносто. Мы помогаем, Любка возит ей продукты. Да, вы правы, Любаша добрая у меня. Вот собралась везти ей специалиста онколога из Москвы. Будет искать. Кто туда поедет, тётушка всю жизнь за городом прожила. Даже гонораром не заманишь. Может быть, найдётся милосердный доктор, да кто теперь помнит о милосердии? Вот-вот, мне такие медики последнее время не попадались. Раньше совесть имели. А сейчас в карман смотрят. Так что немудрено, что у меня голова идёт кругом от беспокойства за тётушку и душа не на месте. Покоя нет… Что у вас нового? Вывозили вас в театры? Активность заглохла? Из-за отсутствия финансовой поддержки? Ай-ай-ай. Давно я не была у нас в театре, и, знаете ли, как-то не тянет… Идёте ужинать? Ну, бон аппетит, мон анж. Сердечный привет нашим душенькам.

Эдик знал, когда Елизавета Ивановна выходит на связь с Домом ветеранов сцены и когда освобождает телефон, но в тот вечер он так и не позвонил.

Но милосердный доктор нашёлся. Дору Захаровну нашла Татьяна путём сложных поисков через коллег-журналистов. В субботу утром Елизавета Ивановна напутствовала Любу словами:

– Там не задерживайся, но всё-таки улучи момент в категоричной форме спросить её о мухе! Ты поняла? Запомнишь или мне положить записку тебе в сумку?

Люба встретила Дору Захаровну у пригородных касс. Обе сразу по описанию распознали друг друга. Доктор была немолодая, но бодрая женщина лет шестидесяти, худощавая, с приятным лицом. Одета она была по-спортивному: в тёплой кожаной куртке с капюшоном, в брюках и мягких полусапожках. Люба про себя решила, что доктор занимается каким-нибудь видом спорта, например бегом. При ней была объёмистая сумка, по всей вероятности, с медицинскими инструментами. В электричке Люба вкратце рассказала ей о тёте Муре и высказала собственные мысли по поводу состояния больной, возникшие в результате предыдущих своих посещений. Дора Захаровна нахмурилась и погрузилась в свои мысли. Люба смотрела в окно. Осень быстро сменялась ранней зимой, шёл мелкий дождь с еле заметной белой крупой – ещё не снегом, но понизься температура на два или три градуса, и полетят белые мухи, и покроет белая пелена и эти грязные дороги, и строения, и кучи мусора, и дачки с волейболками и танцплощадками. Листва на деревьях почти облетела, трава пожухла. Неуютную картину поздней осени дополняли фигурки людей, которые под зонтами, в натянутых на лбы шапках, в нахлобученных кепках, втянув головы в плечи, спешили укрыться от косого ледяного дождя с ветром. Кто куда – кто на станцию, а кто со станции домой. Но народу было не так много. Обходя грязь, а где-то перепрыгивая через лужи, они дошли до дома. Степан Кузьмич их встретил радушно, помог раздеться, предложил тапочки. Но Люба и Дора Захаровна захватили свои тапочки из дома. Дора Захаровна надела белый халат, долго мыла руки. Потом достала из сумки завёрнутые в белую простынку инструменты. Степан Кузьмич провёл их к больной.

Тётя Мура явно волновалась, она даже раскраснелась. Люба представила ей Дору Захаровну, и тётя Мура, как ребёнок, со слезами на глазах протянула руки навстречу доктору:

– Милая моя, как я вас ждала… Господь мне вас послал… Я замучилась… Садитесь рядышком, дорогая моя. Скажите, что я должна делать. Только пусть Любаня со Степаном выйдут.

– Мне нужно больше света, – строго скомандовала Дора Захаровна и подвинула к кровати стул.

– Ты слышал, что сказала врач? – прохрипела тётя Мура.

– Сейчас, Мусенька моя, кровинушка моя, красавушка моя, – засуетился Степан Кузьмич. – Горюшко ты моё…

Он бросился раздвигать шторы и поднимать занавески, зажёг люстру и все светильники, что находились вокруг кровати.

– Направьте эту лампу на лицо больной. Так. Спасибо. А теперь выйдите. Мы вас позовём.

Уверенный голос врача должен вселять надежду даже умирающим, подумала Люба. Татьяна прислала ей правильного доктора. А вот по поводу гонорара при встрече Дора Захаровна как-то странно ответила: «Там посмотрим». Пожалуй, теперь только это смущало Любу. У неё была готова часть денег на тот случай, если Степан Кузьмич не даст суммы, которую назвала Татьяна. Люба прошла вслед за Степаном Кузьмичом на кухню, выложила продукты. Старик убрал курёнка и творог в холодильник, пирожные оставил на столе. Они сидели и ждали. Был слышен тихий разговор, потом кашель тёти Муры. Потом наступило долгое молчание. Опять разговор – говорила тётя Мура, кашляла. Что-то сказала доктор – и опять молчание. Степан Кузьмич уже клевал носом, вздрагивая, просыпался. Умаялся, бедняга, ведь всё время на нервах, подумала Люба. Осмотр продолжался около часа. В комнате зазвонил колокольчик. Дора Захаровна прошла в ванную, вымыла руки. Степан Кузьмич приготовил для неё чистое льняное полотенце. Дора Захаровна объявила, что в комнату можно войти.

– Степан Кузьмич, я тут написала рекомендации местному врачу на своём бланке. Сегодня же вызовите на завтра врача, я оставила список лекарств и два рецепта на первое время. И свои рекомендации для врача, медсестры и для вас. Не надо разводить таблетки в воде. Горечь ещё больше раздражает горло и усиливает болевые ощущения. Димедрол не годится. Заменим таблетки травами. Я написала, как заваривать и в каких пропорциях. Крупным почерком. Сейчас необходимо перейти на инъекции. Ей сразу станет легче. Давно у вас был врач? Более месяца назад? Нехорошо. Не затягивайте.

– Да мы с Мусенькой не хотели… Мусенька говорит, что дорого платить…

– Это ты говоришь, что дорого! Не хитри! – захлебнулась от ярости тётя Мура.

– Подобные процедуры делают бесплатно, – сказала Дора Захаровна.

Тётя Мура смотрела на врача с обожанием, лепетала, что ей сразу стало легче, что скажет Степану делать, что доктор велела, чтобы он сделал влажную уборку и чтобы комнату каждый день проветривал утром и вечером…

– Стёпушка, подай гостям чай… А мне дай бумаги, что Дора Захаровна на столе положила. И мои очки, – тётя Мура приладила на нос очки с треснутым стеклом и уткнулась в бумаги.

Чай выпили поспешно. Дора Захаровна сказала, что ей пора торопиться на вечернюю лекцию – она читает на курсах повышения квалификации. Они поднялись и стали прощаться.

– Дорочка, милая, спасибо, что потрудились навестить старуху, – хрипя и тяжело дыша, заговорила тётя Мура. – Нет, дайте мне сказать, сейчас не так больно… Приятно было с вами поговорить, с интеллигентным человеком… Пока вы пили чай, я разобралась в ваших записях… Поняла, что меня будут колоть теми же лекарствами, которыми кололи мою сестру Софью, которая умирала от рака… Пантопон и морфий… Я это помню… Не смущайтесь, милочка. Я и раньше знала, догадывалась. По крайней мере, я буду спать, не мучиться… Покорнейше вас благодарю… Ступайте с Богом. Степан, не позабудь о вознаграждении… Любаня, приезжай… Ты мне нужна…

Молча вышли в прихожую, оделись, попрощались со стариком. Степан Кузьмич совсем раскис, плакал, не скрывая слёз, и то и дело вытирал слёзы фартуком. Он хотел сунуть в руку Доры Захаровны конверт, но она конверт не приняла. Он не настаивал, хотя был явно обескуражен. Любе прошептал:

– Я позвоню.

– Почему?! – спросила Дору Захаровну Люба, едва за ними закрылась дверь.

– Потому что я ничем не могу помочь. Деньги пусть заплатят медсестре, которая будет к ним бегать по любой погоде два, а позже три раза в день. В течение, возможно, полугода. У вашей тёти Муры хорошее сердце. Для её лет редкость. Такую жизнь прожить… Биография у неё – это приключенческий роман. Она мне кое-что рассказала…

В электричке Дора Захаровна возобновила разговор.

– Интереснейшая биография, но только если всему верить. Портреты её предков, например. Она сказала, что это её дед и бабка. Но они из разных эпох. Портрет женщины, скорее всего, из помещичьей усадьбы конца восемнадцатого века или начала девятнадцатого; живопись потемнела, вся в мелких трещинках. Портрет генерала писан неаккуратными, грубыми мазками, художником-любителем, возможно даже крепостным, ближе к середине прошлого века. Стилизован под ранние парадные портреты. Не обратили внимание? Вы почему улыбаетесь?

– Мне тётя Мура никогда не говорила, что это её предки, понимая, что я знаю историю нашего семейства. Рассмотреть портреты я не могла – все встречи с тётушкой проходили в полумраке. Что она ещё нафантазировала?

– Сказала, что откроет только мне свою тайну. Она незаконная дочь князя Борвинского (странная фамилия) и фрейлины двора. Он был женат. А фрейлина юная, только что из Смольного. Они отдали внебрачную дочь на воспитание в состоятельную православную семью, то есть вашему прадеду Михаилу и прабабушке Наталье. Пожаловали им большие деньги. Она, единственная из сестёр, воспитывалась с бонной. Её одевали как куклу. Учили музыке. За ней ухаживали молодые аристократы. В неё влюбился сын миллионера, его вызвал на дуэль молодой офицер и его убил. Её похитил и на ней женился сам миллионер, отец. Далее следовало описание роскошной жизни: Париж, Ривьера, на тройках к Яру, к цыганам. Его убили в революцию, её спас красный командир, но его убили в Гражданскую, во время НЭПа она пела в ресторане под гитару цыганские романсы, у неё было много поклонников, в неё влюбился богатый делец, его расстреляли, а её из особняка выбросили на улицу. От голода она потеряла сознание, её подобрала «нищенка», которая была в банде. Она ставила её на паперти, одетую в лохмотья в сильные морозы, и заставляла её петь песню о сиротке. Ей подавали хорошо, но бандитка кормила плохо и пыталась заставить её стать проституткой, тогда она сбежала, на улице у ней случился обморок, она упала под колёса автомобиля. В автомобиле ехал известный московский доктор, он её подобрал, спас от голода и вылечил – у неё начиналась чахотка – и влюбился в неё. Но от него недавно сбежала жена, и он был безутешен. Но она утолила его страдания (да, да, так и сказала – утолила), и он на ней женился. Тут началась война, его послали на фронт, она последовала за ним, переодевшись юношей, но там его потеряла. Его санитарный эшелон разбомбили. Тогда она стала санитаркой, раненого Степана вынесла из-под огня. Началась любовь, и с тех пор он служит ей верой и правдой… Очень похоже на бульварный роман. Сюжет пошловатый, но для любителей телесериалов мог бы показаться увлекательным. Я еле остановила этот поток излияний…

– Ну и тётя Мура! Почти сплошь вымысел. В детстве зачитывалась Чарской. Потом дешёвыми книжонками с историями типа того, что вы выслушали. Их расхватывали у офеней девицы из мещанского сословия и знающие грамоту горничные. Позже Малинников подкладывал ей романы французских классиков. Просвещал… – ухмыльнулась Люба.

Обе пытались шутить, чтобы сгладить тягостное впечатление, которое произвёл на них визит к Любиным старикам.

– И всё-таки надо иметь талант, чтобы накрутить такое! – У Доры Захаровны озорно вспыхнули глаза. – Моя внучка хочет быть писательницей, пожалуй, подкину ей идею. Шучу, конечно.

В тамбуре хлопнула дверь. Появился молодой человек в форме защитного цвета с парусиновой сумкой через плечо, из которой торчала разная печатная продукция. Он зычным голосом выкрикивал:

– Самая последняя книжная новинка модной писательницы Эльвиры Яковинской! Теперь в бумажном переплёте! «Необыкновенные приключения греческой принцессы Изяславы»! Дёшево отдам! Чтиво для всей семьи! Не пожалеете!.. Самая последняя книжная новинка… «Необыкновенные приключения…»

Люди не реагировали. Пройдя в конец вагона, он замолчал – кто-то купил у него программу телепередач. Затем продолжал выкрикивать:

– Программа телепередач на конец этой недели, на субботу и воскресенье! Дёшево отдам! – и, открывая дверь в следующий вагон, опять начал: – Самая последняя книжная новинка…

Дора Захаровна и Люба переглянулись, подавив улыбки.

– Родись моя тётя в наши дни, наваяла бы сотню таких бестселлеров. Прославилась бы, стала бы всюду появляться на публике, давать интервью, а не влачить свою жизнь в тесной комнате без воздуха, без солнечного света… – сказала Люба, пытаясь поддержать тот же шутливый тон.

Дора Захаровна нахмурилась. Уже без всякой иронии заговорила:

– Не жилое помещение, а какая-то «лавка древностей»! Антисанитария и теснота, всё покрыто пылью и паутиной. В сказках злая волшебница, задумав наказать неугодного ей короля, усыпляла всё королевство, окутывая паутиной, погружая во мрак! Больная дышит смрадом! Затхлая атмосфера. Звоните старику, теребите его, чтобы проветривал дважды в день, делал влажную уборку. У него есть силёнки, есть, есть. Или пусть наймёт женщину, чтобы убирала комнату. Между прочим, в кухне чисто и форточка открыта настежь! Что же он так невнимателен? Её давно надо было переводить на инъекции, ведь она мучается. Это жестоко! О, кажется, мы подъезжаем, – и Дора Захаровна легко поднялась и направилась к выходу.

На перроне они в молчании выкурили по сигарете. Прощаясь с Любой в метро, Дора Захаровна сказала:

– Впечатление тяжёлое. Печальный финал многолетнего счастливого брака… Люба, там не так всё просто… Я вгляделась в снимок над кроватью, где они на Красной площади. Красивые оба, молодые. Он жгучий брюнет, лицо открытое. Она вылитая Дина Дурбин. Он ведь намного моложе её? Любви уже нет, скорее другие интересы. Хотелось бы ошибиться… Ваша тётя не будет страдать, постоянно будет в полудрёме… Сестра должна ходить регулярно. Для этого, возможно, надо будет ей немного платить. Думаю, он вас будет держать на расстоянии… Из своих соображений. Вы сами звоните туда, навещайте старуху, не бросайте её. Будут осложнения, сообщите мне. В случае необходимости я подъеду.

Люба не спешила домой. Она зашла в церковь, поставила две свечи – одну во здравие живых, другую за упокой ушедших сродников. В сквере у дома покурила. Главное – тётя Мура не будет испытывать мучительные боли, думала Люба, истает тихо, погружённая в дурман своих фантастических грёз… «Христианские кончины живота нашего безболезненны, непостыдны и мирны…»

Но что-то её беспокоило. Эти слова Доры Захаровны о Степане Кузьмиче. Может быть, она, как точный диагност, разглядела в Степане Кузьмиче что-то такое, что не увидела сама Люба? И дело обстояло совсем не так, как она думала. Правда, ей всегда претили его умильная улыбка, слащавость речей и тонкий ласковый певучий тенорок… Нет, не надо так думать. Плохо так думать о старике, который из последних сил…

– Ну?! – встретила Любу Елизавета Ивановна. – Каков диагноз? Тебе удалось закинуть удочку о мухе? Нет? Так-так. Молоко забыла купить? Я так и знала. Катерина с Петюней в школе на предновогодней репетиции. До Нового года ещё далеко. Врёт, конечно.

Тяжело вздохнув, она удалилась в свою комнату и включила телевизор. Передавали футбольный матч. Елизавета Ивановна была фанаткой «Спартака».

Телефон был свободен, и Люба наугад позвонила Эдику. Удача! Он оказался дома.

– Любка, я по тебе соскучился, можешь приехать сейчас? Нет? Завтра с утра? Нет, лучше к двенадцати. Я как раз закончу статейку, и ты мне её отредактируешь. И переведёшь на английский. Хотя нет, не сможешь. Забыл, что в науке ты ничего не смыслишь. Сам справлюсь, а ты посмотришь стиль. Еда есть. Может быть, антоновку на рынке купишь… Она долго держится, до зимы… Буду ждать! Тогда в час дня. В понедельник утром от меня поедешь на работу. Договорились.

Степан Кузьмич позвонил в середине недели утром. Люба уже была на работе. Степан Кузьмич плачущим голосом просил её приехать срочно, сбивчиво объяснил, что тётя Мура совсем не слушается, кричит, скандалит, ничего не ест, посуду бьёт, сколько своих игрушек перебила…

– Зовёт тебя, Любаша. Сестра уже три дня ходит, Мусеньке полегче, только стала хулиганить… Не спит. Ничего не вези.

Отпросившись у завсектором, Люба поехала к старухе.

В комнате ничего не изменилось. Было так же темно, грязно и душно. Пахло лекарствами и спиртом. Тётя Мура её ждала. Она схватила Любу за руки и велела ей сесть поближе.

– Раздвинь шторы. Просила его, он делает вид, что не слышит, – тётя Мура говорила тихо, с усилием. – Я теперь говорю шёпотом.

– Тётя Мурочка, я могу приехать в выходной и сделать уборку, если вы не против, – само собой вырвалось у Любы. – И вас искупать…

– Не лезь! Я договорилась с Шурочкой, медсестрой. От него мало толка. Он с ней нелюбезен, грубит ей. Ходит по пятам, боится, что я с ней снюхаюсь. Что ей что-то от меня перепадёт.

Тётя Мура посмотрела на портьеры, откуда обычно неслышно появлялся Степан Кузьмич.

– Голос пропадает. Нагнись ко мне. Любаня, помнишь, как мы с тобой в скверике играли в пряталки? «Дома кашу не вари, а по городу ходи! Чур, не подсматривать!» Я нарочно долго-долго тебя ищу, потом как будто нахожу. Теперь твоя очередь водить. Я понарошку прячусь, ты быстро меня находишь и так радуешься, что быстро меня нашла, уж так радуешься… Девочка моя. Чего я тебя вызвала? С работы, да? Хочу тебе кое-что… Степан! Степан! Не слышит или делает вид… Подай мне колокольчик!

Степан Кузьмич появился на пороге и замер.

– Ближе подойди! Ты нашёл ключи от комода? Я тебя ещё вчера просила. Мне нужна шкатулка из верхнего ящика! Забыл?

– Мусенька, вчера искал, пока ты спала, и сегодня. Не нашёл. Везде искал…

– Ищи! В той вазочке смотрел? А за лампой? Нет там? Всегда там лежали. Ищи, на полу ищи, под ковром, под кроватью… Зажги люстру, обе лампы. Ищи! – взвизгнула тётя Мура. – А ты, Любка, сиди!

– Может, ты их перепрятала и забыла? Я их не трогал, – вид у него был страдальческий, голос дрожал. – Сейчас возьму веник, под кроватью погляжу.

Он вернулся с веником, полез, кряхтя, под кровать.

– Нету.

– Спрятал! Украл! – она в бессильной ярости била кулачками по одеялу. – Отдай ключи!

– Может, это твоя медсестра их украла? – хныкал Степан Кузьмич.

– Что?! Врёшь, ты спрятал. Старый греховодник! Гарем развёл! Для баб своих стараешься. Я помру, они тебя обчистят и на помойку выбросят, старого пса. Оберут тебя, дурака. Даже похоронить будет не на что! Думаешь, помру и заживёшь в своё удовольствие? Я тебя за собой утащу, пёс поганый, голытьба! Всю жизнь у меня на шее сидел. Зарплату, полпенсии и премии все дочке своей отправлял, мне почтальонша доносила. Ты ныл, дескать, она бедная, муж у неё старый, инвалид, парализованный, не работает. Три сына безработные, неполноценные, кривые-косые, глухонемые… А я тут при чём? Почему должна тебя, бугая, содержать? У меня пенсия маленькая, но сбережения есть. Подсмотрел! А ты на мои денежки не зарься. Я их заработала, хе-хе, моё дело – как, – тётя Мура закашлялась и замолкла. Платочком обтёрла лицо и рот.

Степан Кузьмич ползал вокруг кровати и всхлипывал:

– Выходит, я у тебя не заслужил? Слугой был, зарплату отдавал…

– Поговори у меня! Не зарплату, а ползарплаты! Я узнавала. Всегда интерес свой имел… ждал… вот погоди, утащу тебя с собой… в ад, хе-хе… – старуха задохнулась, схватилась за горло.

Он поднялся с трудом. Лицо его налилось кровью, он был всклокочен и тяжело дышал.

– Найду, найду. Завтра буду везде искать. Сейчас сестра придёт, неудобно получится. Любаша приедет в другой раз. Я ей позвоню… – немного спокойнее сказал Степан Кузьмич.

– Люба, не давай ему деньги на сестру. У него хватит нахальства у тебя денежки просить. Я сама с ней расплачиваюсь. Езжай, детка. Хоть посмотрела на тебя. Он пусть ищет пока. Я ему житья не дам. Я и участкового могу вызвать, Шурочку попрошу, у меня на этого паразита, приблудного пса, управа найдётся! – тётя Мура застонала и откинулась на подушки.

– Мусенька, ну зачем ты так? Я верой и правдой… – хныкал старик.

Люба вышла в прихожую, быстро оделась, шагнула за порог. За её спиной вырос Степан Кузьмич. Он был страшен. В его взгляде из-под косматых бровей было столько злобы, что Люба рванулась к лестнице. Позади услышала:

– Позвоню…

На улице морозный воздух вывел её из «столбняка», вернул к реальности. Она побежала на станцию.

В электричке Люба сразу в вагон не прошла, выкурила сигарету в тамбуре. Успокоившись, села в дальнем конце вагона у дверей, в углу, чтобы не было видно её заплаканного лица. Первый раз ей было так жалко тётю Муру, Мурочку, что заболело сердце. Трясясь в электричке, она вспоминала всё, что рассказывали о тёте Муре её бабушка, тётя Варя и Елизавета Ивановна. Перед глазами Любы оживали старые семейные фотографии, вся жизнь её предков по женской линии.

Сёстры с детства хватили лиха. Отец их, прадед Любы, Михаил Михайлович Михайлов, настоящий самородок по своим способностям, был отменным механиком. Сын крепостного из тех, о которых Собакевич говорил: «Я вам доложу, каков был Михеев, так вы таких людей не сыщете: силища такая, что в эту комнату не войдёт…» Прадед Михаил и до инженера по должности своей дошёл бы, да некогда было учиться. С детства на хлеб зарабатывал, денег на образование неоткуда было взять. Был он мечтатель, изобретатель, в голове его роились могучие проекты, да так и умирали, не подкреплённые научными знаниями. От этого терзалась его широкая натура, и он пил. Не пил бы – цены бы ему не было. Так говорила бабушка Любы Софья, старшая дочь в семье. Дочерей он любил, супругу свою, Любину прабабушку Наталью, уважал и даже немного боялся. Зарабатывал хорошо. Подолгу мог быть человеком положительным, степенным отцом семейства. Но жил в нём тот проклятый порок. По праздникам он запивал, бывало, на несколько недель. Хозяева терпели-терпели – учитывали его мастерство и трудолюбие в благополучные периоды, потом всё-таки отказывали от места. Утром, помолившись под образами, прабабушка Наталья брала с собой младшую, хиленькую бледненькую Мурочку, и шла к хозяину выпрашивать за мужа прощение. Она падала в ноги, а была она женщина грузная и носила, как тогда полагалось, несколько юбок. И нелегко ей было ползать перед хозяином или, что ещё унизительнее, перед молодыми приказчиками. Лгала, что муж образа целовал, божился перед иконами, что это больше не повторится. Но приближался очередной праздник, и история повторялась. Семье приходилось съезжать с казённой квартиры при фабрике на другую квартиру, похуже. Новый хозяин всегда знал, кого берёт, заставлял Михаила Михайловича поклясться перед образами, что в рот её, проклятую, не возьмёт. И правда, два или три праздника пропускал, миновав запой. И только в доме наступал мир и покой, как подходила Масленица, наезжали родственники. «Принесла нелёгкая!», – волновалась прабабушка Наталья. Что ещё хуже – мог запросто зайти кто-нибудь из старых дружков по пьянке, утащить Михаила Михайловича в кабак. Наталья его не пускала, он буянил. Вырвавшись, пропадал на праздничные дни, бузил с приятелями по трактирам. Пристрастился к петушиным боям, к игре в карты. Просаживал деньги, вытащенные из тайника супруги. Прабабушка Наталья была крепкая женщина, она находила его, и найдя, могла скрутить его, хмельного, доставить на извозчике домой, умыть, отпоить травами и утром отправить на работу. Но бывало, что на этом не кончалось, и на другой день он исчезал. Не приходил домой с работы, а где его искать – никто не знал, хитрым алкогольным умом он понимал, что супруга опять настигнет, и выбирал трактиры подальше от дома, куда она не догадалась бы заглянуть. Через несколько дней он приходил домой сам, злой, виноватый, а бывало, его приводили добрые люди. И опять Наталья молилась перед образами, собираясь кланяться хозяину. А Мурочка пряталась от неё, скандалила, не хотела стоять этакой жалкой сироткой перед барином – с малых лет осознавала, как это стыдно. Она не желала больше испытывать унижение… Доходило до обмороков. С матерью стала ходить Варвара, подросток. Она была послушной дочерью. Её милое простодушное личико должно было вызывать сострадание у хозяев. Софью никогда не брала. Девка красивая, как бы не было греха. Уже присылали к прабабушке Наталье не сваху, а догадалась – сводню. Пришлось спустить с крыльца, да ещё как следует наподдать пониже спины. Прабабка Наталья на заработки мужа не надеялась, работала сама на дому: принимала заказы на тонкие вышивки, в чём была большая искусница. Ей помогали Софья с Варварой, девочки трудолюбивые и старательные, рано узнавшие беду в своём доме. Они искусно чинили, заделывали дырочки, штопали и обновляли кружевные воротнички, манжеты, манишки, вуали, накидки. Из тонкой шерсти вязали шали и полушалки. Приучали и Мурочку, общую любимицу и баловня.

Шли годы, а дела в семье не поправлялись. Запои стали чаще, с работой у отца семейства дела шли хуже и хуже – хозяева таких работников не держали. Наконец Михаил Михайлович докатился до захудалой слесарной мастерской за Рогожской заставой, и семья поселилась в двух тесных комнатках в полуподвале. Прабабушке Наталье пришлось отказать доброй половине своей клиентуры из-за того, что далеко было к ним ездить, а многие стали забывать к ней дорогу. Рукодельниц в Москве и без неё хватало. На новом месте на их семейное тонкое ремесло спроса не было. Кругом жила беднота, и сёстрам пришлось браться за любую работу. Им приносили старьё, и они латали, перелицовывали, надставляли, комбинировали. Из-под их пальчиков вещи выходили как новенькие. Заказчиков было много, но платили они мало. А папаша косил злым глазом – три девки, замуж пора отдавать. Как напьётся – начинает придираться, мог и за косу больно дёрнуть, и выругать. Не попадало только Мурочке. Она умела к нему подластиться, растопить его сердце или куда-нибудь забиться, чтобы не попасть под горячую руку. Вот тогда папаша и стал называть её Мурочкой, в память о любимой кошке, которая долго жила у них в семье. С тех пор так и называли её близкие. Стал Михаил Михайлович узнавать про сватов. Давно равнодушный к делам семьи, тут он проявил неожиданную расторопность. И хотя у дочерей приданого не было, женихи нашлись, тоже из мастеровых, не слишком молодых и репутаций в околотке незавидных. Мамаша со старшими дочками совсем было приуныла, но пронесло беду: поп венчать отказался, велел подождать год-другой. Софье исполнилось пятнадцать, Варваре шёл четырнадцатый, Мурочке было десять. Росла она капризулей, злючкой и лентяйкой. Норовила отлынивать от работы, притворялась больной, чтобы свалить часть своей работы на сестёр. Ей доставалась самая лёгкая работа – перемотать нитки, вдеть нитки в иголки, отыскать нужные по цвету лоскуты, сметать кусочки ткани. Зато она с удовольствием сопровождала мамашу, когда та отправлялась с готовыми изделиями по адресам старых клиентов в центр города. Мамаша рассказывала Софье и Варваре, как по дороге Мурочка глазела на экипажи с шикарными дамами, на франтов и франтих у витрин модных магазинов, с каким жадным любопытством заглядывала в окна богатых домов. Заметив, что после таких походов у Мурочки случаются истерические припадки, она перестала брать её с собой. Припадки начались у младшей дочери давно, когда ей было лет пять. Тогда Михаил Михайлович занимал должность мастера на небольшой фабрике москательных товаров. Однажды на Рождество Мурочку пригласили на детский праздник в семью хозяина фабрики. Старшие сёстры такой чести удостоены не были. Зато постарались: сшили ей новое нарядное платье, завязали огромный розовый бант и проводили до дверей особняка. Ждали в прихожей до конца праздника. Вот стали разъезжаться гости со своими нарядными детишками – у всех гостинцы в красивых коробках. («Куда до них нашей Мурочке!») Вышла и Мурочка в старой шубке, прижимая к груди гостинец, и, не глядя на сестёр, побежала домой, а дома с ней случилась истерика. Она рыдала до рвоты, до судорог, и ничто не могло её унять. Потом два дня лежала похудевшая, жёлтая, отказывалась есть. Думали, что переела сладкого на празднике. Позвали доктора. Доктор прописал воду из аптеки и свежий воздух. Так никто и не понял, чем была больна Мурочка. Со временем прабабушка Наталья стала догадываться, но своими мыслями ни с кем не делилась. Когда на Мурочку «находило», она уже не старалась ни приласкать её, ни утешить. «У, глаза завидущие», – ворчала она, отворачиваясь. Мурочка могла ни с того ни с сего порвать своё рукоделие, швырнуть пяльцы на пол, в бешенстве выскочить во двор и там, спрятавшись за дровами, реветь часами. Мамаша запрещала старшим сёстрам в это время к ней подходить. Знала, что к приходу папаши с работы Мурка как миленькая будет сидеть за работой. «Мученье, а не девка, – говорила прабабушка Наталья. – И что с ней будет, кто её, такую, в жёны возьмёт? А возьмёт – вот уж натерпится…»

Через два года Софья нашла себе жениха. Познакомились они в церкви, где давно поглядывали друг на друга. Однажды проводил Иван её домой, у калитки задержались, прощаясь. Тут их папаша и увидал. Её за косу во двор, а кавалера допрашивать с пристрастием. Любин дед Иван не растерялся. Он был из заводских, отслужил военную службу, уже имел своё дело, брал невесту без приданого. Михаил Михайлович благословил молодых, быстро сыграли свадьбу, и Иван увёз Софью из подвала. Загоревала Варвара. Замуж ей не хотелось, а в претендентах был немолодой сосед лавочник, часто бывавший под хмельком. От страха она сильно стала кашлять, и мамаша боялась, что у неё чахотка. Тогда многие умирали от чахотки. Свадьбу отложили до весны, а весной отец семейства неожиданно помер. Возвращаясь из трактира, полежал в луже пьяный, сильно простудился и в два дня был готов. Похоронили на Рогожском кладбище, и семья переехала к Ивану с Софьей на Таганку. Варвара жениху отказала, совсем поправилась и пошла работать в большой парфюмерный магазин. Она быстро овладела счётом, сидела за кассой и сама училась по книгам бухгалтерскому делу. А после Мурочку пристроила в тот же магазин – встречать и провожать покупателей: приседать, улыбаться, подержать, если надо, зонтик или собачку, донести до экипажа покупки. Мурочке это нравилось, она старалась, ухаживала за клиентурой, смело заглядывала в глаза молодым мужчинам, с восхищением смотрела на богатых покупательниц, потихоньку перенимала их манеры. В выходные дни, нарядившись и нащипав щёчки, чтобы они были румяные, сидела у окошка и с лукавой улыбкой ловила взгляды проходящих мимо или проезжающих на извозчиках мужчин. В 1910 году у Софьи и Ивана родилась дочка Елизавета. А ещё через два года Мурочка пленила сердце постоянного покупателя магазина Петра Петровича Малинникова, человека немолодого, но ещё крепкого, богатого фабриканта и купца, да вдобавок вдового, имевшего суконную фабрику в Москве, магазины в обеих столицах, особняк в Грузинах и дачу в Новогирееве. Ей тогда было почти пятнадцать лет. Пётр Петрович подъехал в своей коляске к окну, у которого сидела Мурочка. Она прыгнула из окна в его могучие объятия, и коляска с похитителем и беглянкой была такова. Бегство сестры привело семью в растерянность и изумление. Сёстры ругали Мурочку, а прабабушка Наталья так сильно переживала позор дочери, что слегла. Она плакала и причитала, твердя, что Мурочка навлекла позор на их семью, что старик соблазнил дурёху конфетами, что ей стыдно будет смотреть в глаза соседям. Иван отнёсся к свершившемуся спокойно, даже готов был принять беглянку в дом, если бы она вернулась домой, в свою семью. Но Мурочка не вернулась. Она стала именовать себя госпожой Марией Михайловной Малинниковой, не обращая внимания на усмешки сестёр. Называться Матрёной – именем, данным ей при крещении в честь святой блаженной старицы Матроны Московской, не пожелала: «Все кухарки Матрёны!» Венчаны они со старым Малинниковым не были. Разница в годах была огромная – почти пятьдесят лет. И Мурочка ещё ребёнок. Зато она гордилась, что живёт как барыня. По праздникам приезжала к мамаше расфуфыренная и хвасталась перед сёстрами нарядами и дорогими украшениями. Рыженькая, щупленькая, с виду придурковатая Мурочка стала богачкой. О таком богатстве сёстры и мечтать не могли, хотя обе были покрасивее и фигурами повиднее. Только мамашу было не пронять – встречала младшую дочь сдержанно, а проводив, ворчала: «Ну и зелье выросло! Мало я её драла! Тянет из старика, скоро, поди, по миру пустит, у-у-у, руки загребущие!» Прабабушка Наталья умерла, когда Лизоньке было три года. В 1914 году дед Иван ушёл на войну.

Шла война, а старик Малинников всё богател и богател, и причудам Мурочки не было конца. Он успел свозить её в Ниццу, в Париж, за границу на воды… В годы Первой мировой они жили между Москвой и Крымом, где он присматривал себе виллу под Феодосией у моря. Сделка сорвалась… Революция смешала их планы, Малинников увёз Мурочку в Новогиреево, в свою загородную виллу. Там ждал, что старая власть вернётся. Но этого не происходило, он стал попивать, но всё ещё надеялся на перемену власти. Проявляя редкое упорство и мастерство, он разбирал старинную мебель из дорогих пород дерева, стоявшую в богатом доме (который он называл виллой), и перетаскивал в подвал зимней сторожки, крепкого строения из кирпича, притаившегося в углу фруктового сада. Туда же сносил дорогие вазы, серебро и фарфор. Предвидя, что деревянный старый дом, так называемая вилла, может стать добычей мародёров, он постарался оставить там только стены и то, что ему было не под силу перенести самому. Перенёс библиотеку, а книжные шкафы и часть книг пришлось пустить на дрова – зима 1917/18 года была суровая. Они поселились в просторной каменной сторожке, бывшем доме для прислуги, где была большая русская печь и ещё одна – голландская – во второй комнате. К сторожке примыкала баня и колодец с ключевой водой. Похоже было, что это одноэтажное строение он замыслил поначалу как охотничий домик – в огромном подвале под ним хранился целый арсенал ружей и охотничье снаряжение. В сундуках он схоронил шубы, валенки и пледы. На стеллажах годами пылились бутылки с драгоценными винами. Пётр Петрович говорил, что любил зимой наезжать сюда с друзьями, такими же холостяками, как он, чтобы поохотиться и как следует выпить. Мурочка капризничала, ей такая жизнь не нравилась, а Пётр Петрович злился, называл её неумехой. Ему пришлось добывать пропитание. Он менял на рынке свои вещи и серебряные ложки на еду, сам растапливал печи, варил картошку и каши. В холодном подполе нашлись копчёные окорока и соленья. Но его тревожила мысль, что его московский дом разграбят. А там добра было много. Он ездил в Москву (зимой в зипуне «под мужика», летом в потёртом пиджачке), пытался что-то спасти из своих богатств. Где-то между Москвой и Новогиреевом он и сгинул. Сёстры шептались потом, что Мурочка, негодяйка, его споила – у него в погребах под зимней сторожкой хранились ценнейшие вина… Мурочка осталась одна. Всё, что могла, сволокла из богатого дома в подвал. Пётр Петрович успел оттащить туда ковры, вороха постельного белья, подушки и одеяла. Вторую комнату сторожки с двуспальной кроватью и креслами, заставленную мелкой мебелью и посудой и заваленную книгами, закрыла на замок и занавесила старым ковром. Вход в подпол заставила сундуком со старьём. Поняла, что одной не выжить. В богатой даче оставаться было страшно. По ночам лихие люди растаскивали старый дом на дрова. От забора остались колья, от террасы – деревянный пол, да и тот почти весь распилили и унесли. Вырубили половину фруктового сада. Она оделась пролетаркой, завязалась большим тёплым платком и поехала в Москву, где бедовали в холоде и страхе полуголодные Софья с Лизонькой. От Варвары не было ни слуху ни духу. Они переехали к Мурочке в Новогиреево. Так, сообща, жить стало полегче. У входа под одеждой Мурочка повесила охотничье ружьё и сумку с патронами – на случай нападения лихих людей (Мурочка стрелять умела – Пётр Петрович иногда брал её с собой на охоту). Сёстры научились управляться топором и пилой. Топили остатками книг и деревянного забора, рубили фруктовые деревья – их ещё не все вырубили мародёры. На барахолке у станции меняли льняные скатерти, отрезы тканей на муку, сахар и соль. На вырученные деньги от продажи золотых колец покупали – только для Лизоньки – кур, яйца и молоко. Летом питались картошкой из своего огорода. Там их, голодных и холодных, нашёл зимой девятнадцатого года пришедший из германского плена Иван.

Они вернулись в Москву. Иван получил от завода две небольшие комнаты в густонаселённой коммунальной квартире в Подколокольном переулке, но на заводе обещали со временем улучшить жилищные условия его семьи. К ним из барака переехала жить Варвара. Её привёл случай. В рабочей газете увидела фотографию Ивана – он был отмечен как один из лучших рабочих. На заводе ей дали адрес, и она с узелком скудных пожитков однажды утром в воскресенье неожиданно выросла на пороге. Её не сразу узнали. Из смешливой миловидной девушки она превратилась в сухопарую, неулыбчивую, замкнутую службистку. Сразу заявила, что поселится временно, ей должны дать комнату от учреждения, в котором она служила бухгалтером. О прошлом своём ничего не рассказывала. Семья приняла её радостно, с расспросами не приставали. Варвара в начале войны окончила курсы сестёр милосердия и уехала на фронт. От неё пришло два письма, а дальше о ней ничего не было известно. Она затерялась в вихре революции. Постепенно Варвара «оттаяла», стала улыбаться, задаривала Лизоньку конфетами. Но о прошлом молчала. Только на вопрос любопытной Мурочки, почему у неё поредели волосы, ответила сухо, что это после тифа. Пройдёт много времени, прежде чем она откровенно расскажет сёстрам, что ей пришлось испытать за те годы.

Позже старшие сёстры судачили о Мурочке. Сестрица то исчезала, то появлялась в семье у Ивана и Софьи. Была какая-то история с курсантом, с которым у Мурочки была связь в Новогирееве. Говорили, что она втянула его в свои делишки. По ночам они шарили по соседним брошенным богатым дачам и добирали остатки былой роскоши – у Мурочки был особый нюх на зарытые богатства, говорили сёстры. Тащили ковры, канделябры, картины, серебро, фарфор. Потом перетаскивали украденное в подвал под сторожкой. Там после Малинникова оставалось дюжины две бутылок вина, и Мурочка щедро угощала им своего молодого хахаля. Однажды подбила его украсть старинные китайские вазы, украшавшие вестибюль клуба. Вазы он украл, но его заметили. Мурочка вазы припрятала, он сознался, но сказал, что продал цыгану на станции. Подельницу не выдал. Он угодил под трибунал, и Мурочка даже не попыталась узнать, что с ним стало. Она спокойно продолжала работать в той же военной части. Во время НЭПа был у неё роман с дельцом, бывшим часовщиком, теперь продававшим иностранцам меха. Но вовремя почуяв, что это может плохо кончиться, обобрала его и сбежала в Новогиреево. Там всё припрятала и вернулась к Софье и Ивану. Отсиживалась у них год, потом уехала к себе. Накануне войны работала кассиршей на станции. Там тоже произошла история – выявили недостачу, она выкрутилась, подозрение пало на начальника станции (он был в доле – считали сёстры), его сняли, он попал под следствие… Дело кончилось лагерями. Мурочка опять вышла сухой из воды и продолжала работать на своём месте. В конце войны нашла место повыгодней – сестрой-хозяйкой в госпитале. (К ней благоволил главный врач.) Не надо было тратить деньги на еду, сотрудники питались в столовой госпиталя. Особенно нападала на тётю Муру Варвара. За глаза, конечно. Называла Мурочку авантюристкой, говорила, что она использует мужчин. «Вот тебе и глупышка, пустышка, мартышка, врушка, притворяшка!» – шептались. Но ни одна из них не произнесла слово «воровка». В семье воровство считалось последним делом, страшным преступлением. Дед Иван ничего этого слушать не хотел. Елизавета Ивановна – до поры – считала это досужими вымыслами некрасивой завистливой тётки, которую никто не взял замуж. И всё-таки Варвару она жалела. И уважала за честность. Мурочка сумела подольститься к удачливой племяннице, заискивала перед её мужем и, казалось, искренне привязалась к маленькой Любе. Приезжала в гости, задаривала Любашу самодельными куколками, ходила с ней гулять. Тогда и появился Степан Кузьмич… Только после смерти бабушки Софьи, когда деда Ивана уже не было в живых, Елизавета Ивановна произнесла страшное слово «ворюга!» – и как припечатала.

Люба не сразу пошла домой. Купила в рыбном магазине на Пятницкой треску на котлеты и в том же магазине мандарины. До Нового года оставался месяц, надо было «хватать», пока что-то есть на прилавках. Мандарины в рыбном были неожиданностью, в овощном они два года не появлялись. Могли и не «выбросить» на прилавок, а сбыть «своим» по «свободным» ценам из-под полы. Торговля шла вразнос, вызывая негодование у москвичей.

Люба не сказала дома, что была у стариков. Сделала вид, что пришла с работы.

– Не звонил Степан Кузьмич? Позвони сама, узнай, как там старуха, – вполне ожидаемым вопросом встретила её Елизавета Ивановна. – Катерина у Петюни, он повёл её знакомиться со своей мамашей. Наставляла её, чтобы вела себя пристойно, характер не проявляла, но и не тушевалась. Ужин на плите.

Был час, когда Елизавета Ивановна выходила на связь с Домом ветеранов сцены.

– Расстроилась я сегодня, милочка моя. Зашла в мясной. Слышно – в служебном помещении рубят. Мясник с помятой рожей вышел в грязном окровавленном фартуке, пошептался с продавщицей. Ушёл за кулисы. Она, толстая, в грязном халате, расставила руки, кулаками упёрлась в прилавок. Нагло поглядывает на толпу. Сверху вниз. Не стойте, только на десять человек хватит, заявила. А народ всё равно стоит. Потом другой, тоже в грязном фартуке, вынес на лотке мороженые пельмени в пачках. Я чудом оказалась рядом. Важный, гладкий, как кот, пузо выпятил, цедит сквозь золотые зубы: «Чего тебе, бабуля?» Схватила две пачки. Расплачивались с ним, минуя кассу. Отъелись на государственных хлебах. За мясом стоять не стала, мне бы не хватило. Мясник на собственном «Москвиче» с работы уезжает. Где это видано, чтобы приказчик с хозяйского двора в своём экипаже уезжал?! И воровали не меньше, но не так нагло. Вот и вспомнишь незабвенного Александра Николаича! Ох и прописал он их, разделался, как повар с картошкой. Замечательно играл приказчика Никандру в «Правда хорошо, а счастье лучше» покойный Карцев. Старуху Барабошеву играла Турчанинова, Филицату – Рыжова, Силу Ерофеича Грозного – Яковлев. Вот какие были силы! Помнится, меня в этом спектакле не занимали. Да… Я до революции росла. Бабушка часто брала меня с собой в лавочку. Входишь – а там чистота, лепота. Покупатели – люди скромного достатка, как и мы. Продавцы и приказчики встречают приветливо, со всем уважением. Опрятны, ловки, услужливы, любо-дорого смотреть. И поблагодарят, и помогут донести товар, и дверь перед тобой откроют… Заботились о репутации хозяина, не желали терять покупателей и, конечно, место… Сам хозяин мог выйти поздороваться с постоянными покупателями, если праздник – поздравить, добавить веса в корзинку. От фирмы, так сказать… Мне всегда яблочко, сладкий леденец – петушок на палочке, шоколадное яичко на Пасху… Н-да… Так о чём мы говорили? О торгашах. Приказчики тоже крали, но крали у хозяев, а эти у государства, у народа. Да-с! Такого безобразия нигде нет. Когда мы с покойным мужем были во Франции… Ах, вы спешите? После ужина пойдёте в парк? Чудная погода, лёгкий морозец. Небо чистое, звёздочки в небе. Хорошей прогулки перед сном, моя радость! Умоляю, звоните. Поклон нашим пташкам. До завтра.

Тема Франции и французов стала постоянной с тех пор, как тридцать лет назад Елизавета Ивановна вместе с покойным мужем посетила эту страну в группе советских туристов. С тех пор она, как ей казалось, была вправе рассуждать о национальном характере французов и быте этой нации:

– Французы едят сыр без хлеба, просто так.

– Французы мелкие и некрасивые, похожи на евреев.

– У всех француженок кривые ноги, но они, мерзавки, так ходят, что это почти незаметно.

– Во Франции проститутки ездят в открытых машинах, а сзади сидят собачки.

– Французы обожают русских женщин и ненавидят американцев.

– Если бы не тряпки и макияж, там и смотреть было бы не на что.

– Окрошка для француза смерть, а русскому в самый раз.

– Ела я их устриц, какая это еда?

– Они вместо мяса лягушек едят, поэтому такие хлипкие.

– Французы спят на широченных кроватях и называют их с гордостью «ли насиональ».

– Французы сидят в кафе и думают, что на свежем воздухе, а им машины в нос смердят.

В Англию отец Любы ездил без Елизаветы Ивановны, но из его впечатлений она также вывела ряд оригинальных суждений:

– Англичане любят лошадей, поэтому сами на лошадей похожи.

– Там всё время жёлтый туман, поэтому у них плохой цвет лица.

– Англичане вместо ужина обедают.

– Англичанки в юности прелестны, а в старости мартышки.

– Англичане берегут свою монархию. Она им нужна для светских сплетен.

Суждения об Америке зиждились на впечатлениях от телевизионных передач и пересудах побывавших на гастролях за рубежом знакомых артистов:

– Все американцы евреи.

– Американцы одеваются как клоуны.

– Все американцы на одно лицо, как китайцы.

– Американцы не знают, куда им деньги девать, вот и катаются по свету.

– Вся Европа над американцами потешается.

Богатая и сложная русская история и некоторые современные явления умещались в нескольких застывших высказываниях, которыми Елизавета Ивановна то и дело уснащала свои монологи:

– В старину русский народ совсем другой был.

– В Москве русского лица теперь не увидишь – редкость.

– Русского человека не замай – шапками закидаем. Раньше великие князья открыто брали себе в любовницы балеринок, дворцы дарили и развлекались с ними, а наши партийные начальнички всё потихоньку делают и только орденки своим зазнобам навешивают и звания дают.

– Пьёт, ох и пьёт наш народ-богоносец.

– Русский мужик задним умом выживает.

– Язык до Колымы доведёт.

– Худой мир лучше справедливой войны.

– Ворон ворону глаз не выклюет.

– Своя рубашонка ближе к телу, что бы ни говорили наши умники.

– Нашему народу кнут нужен (варианты: царь, палка, розги и т. д.).

– Кнутом да пряником, кнутом да пряником.

– И куда всё делось, я вас спрашиваю.

– Этикет ещё не культура.

– Умельцы, прости господи, паровоз сломают.

– На ходу подошвы рвут, только успевай поворачиваться. Ничем не гнушаются.

– Какую страну разорили, и ведь не успокоятся, пока разорять будет нечего.

– Кому охота с пирогами-то расставаться.

– Молодёжь пляшет и поёт, уж не знают, как их ещё развлечь.

– Изгадились люди, век такой.

– Мир сошёл с ума, на рожон так и лезет.

– А мы сами с усами.

– Человеческую натуру не переделаешь.

– Раньше люди стыд и совесть имели.

Также в обиходе Елизаветы Ивановны были рассуждения на житейские темы, на каждый случай:

– Не хвались, едучи на рать, а хвались, едучи с рати.

– Денежки не Бог, а милуют.

– Подальше положишь, поближе возьмёшь.

– Ничего наперёд не загадывай, коричневый подслушает.

– Как муж с женой ни лайся, а ночная кукушка перекукует.

– Мужу-псу не кажи ж… всю.

– Семь раз отмерь, а на восьмой – ещё подумай.

– Ешь, пока рот свеж.

– Пузо лопнет – наплевать, под рубахой не видать.

– Оплюнься, глупая, не ровён час сглазишь.

– Сколько просидишь за столом, столько пробудешь в царствии небесном.

– Мужиков любить – только портить.

– Жрём синтетику, носим синтетику, дышим синтетикой – откуда же здоровью быть?

– Надо иметь за щекой на чёрный-то денёк.

– Что имеем, не храним, а как умру, вспомните меня.

– Книжки одно, а жизнь другое.

– «Как не порадеть родному человечку».

– Свои хуже чужих.

– Мужики интересантами стали, за бабьи спины спрятаться норовят.

– Не так склалось, як сралось. Боролись за равноправие, а вышел матриархат.

– Мужик с возу – семье легче.

– Дёшево – гнило.

– За добрые дела награда на том свете.

– На Бога надейся, а сам мотай на ус.

– Женщина нашего круга должна быть леди.

– Помру, всё вам останется, ничего с собой не унесу.

– Всякая небылица через три года пригодится, а вам лишь бы всё разбазарить.

– На свой роток накинь платок, а то как бы начальство не подслушало.

– Простота хуже воровства, а ты у нас растяпушка.

– Яблонька от яблони…

– Бабы – дуры.

– Во что бабу превратили! А мужики бабами стали.

– Мимо рта не пронесёт.

– Подальше от царей – задница целей.

– Сверху шёлк, а снизу без порток.

– Старого воробья на мякине не проведёшь.

– Все там будем.

На подобных формулах основывалась вся житейская премудрость Елизаветы Ивановны, и она искренне полагала, что, пользуясь ими, можно жить-поживать как за каменной стеной, у Христа за пазухой, в почёте и уважении, не кладя никому палец в рот, но и своего не упуская, голенький – ох, а за голеньким Бог, слово серебро, а помалкивать лучше, так, глядишь, и проживёшь свой век, ни в чём не сомневаясь и никогда не ошибаясь.

Елизавета Ивановна сидела у телевизора. Передавали хоккейный матч. В доме пахло валерьянкой.

– Мазила! Кому шайбу доверил?! Счёт не могут размочить, еле ноги таскают… Шайбу, шайбу! Давай, давай! Гол!..

Люба привыкла к подобным переживаниям своей мамы, сама не будучи болельщицей, и к спорту относилась равнодушно. Она сидела за пишущей машинкой, печатала с черновика переведённый ею английский детектив. С тех пор как им стали выдавать зарплату с перебоями, да и то не целиком, сотрудники библиотеки со знанием иностранных языков начали подрабатывать «на стороне». Завязались связи с новыми небольшими издательствами, которые обильно издавали в обложках и в переплётах произведения так называемой массовой литературы. Детективный жанр прельщал Любу более, чем любовные романы, тем более что ей давали на перевод отборные его образцы – книги английских авторов, по определению критиков вошедших в список классиков этого жанра. Почти все они были ровесники Агаты Кристи, писали в тридцатые – сороковые годы двадцатого века. Для неё это был неплохой заработок и увлекательное занятие. Словари у неё были, книги по страноведению об Англии, географии, истории тоже, что-то неясное можно было уточнить на работе, где в их комнате на полках стояли большие многотомные энциклопедии на английском.

Катерина вошла тихо, села на кровать и взяла телефон.

– Позвоню, ладно? Бабуля так орёт, разговаривать невозможно.

Набрала номер. Она говорила с подругой, и это был странный разговор:

– Да? А училка что? А Люська? Умора… Вот нахалка. Я бы на её месте… Умора… И чего теперь ей будет?.. Ну смех… Спятила старушка… Ой, что будет!.. Завтра собрание!

Катерина залилась смехом, положила трубку и обратилась к Любе:

– Мам, представляешь? Люська в детском хоре поёт, и у них была с утра репетиция на телевидении. А потом она поехала в школу и успела на предпоследний урок, на историю, а Клавдюха такая противная, её никто не любит. Люська для репетиции подкрасила реснички, а там ей наложили лёгкий тон. Так и сидела на уроке. Клавдюха увидала, разозлилась, схватила её за косу, вот тут, у корней волос, и поволокла в туалет. Класс прямо оторопел. Представляешь? Она сильная, толстая, а Люська тоненькая, маленькая. Клавдюха сунула её под кран и грубо намыленной рукой смыла ей тушь и тон, Люське даже больно стало. Люська от растерянности сначала не сопротивлялась. А потом вырвалась, побежала в класс, собрала учебники и убежала домой. Ужасно плакала, навзрыд. А училка ей ещё крикнула: «Без родителей не приходи!» Ну не стерва? Сталинистка! Это же насилие над личностью, посягательство на достоинство человека! Люська красивая, а Клавдюху завидки берут. Говорят, она старая дева. А теперь Люська сказала, что или она, или училка. И её родители так говорят. И правильно, Клавдюхе давно пора на пенсию. Ой, что будет! Даже с маленькими так нельзя, а она с Люськой как с маленькой! А Люська с осени с мальчиком из десятого класса живёт…

Люба выпрямилась:

– Позволь, так они же ещё несовершеннолетние!

– Ему восемнадцать, а ей будет восемнадцать летом. Они по разу на второй год оставались. Она много пропускала, их хор на гастроли возили. А он в пятом классе прогуливал. Но он умный. У них серьёзно. Любовь. И вообще – кто сейчас регистрируется?

– А им известно, что бывают дети… – сказала и пожалела: глупость сморозила.

– А то нет! Это не ваши резинки, каменный век, сейчас такие таблетки есть, не в курсе? Не бойся, в подоле не принесу. Ха-ха! Любимое выражение бабушки. Во всяком случае, не сейчас. Звонок! Петька идёт! Можно мы доедим твой рулет с малиной? Бабушка уже отъела. Да, кстати! Бабушке – если ты что и поняла – ни слова! Она умрёт, если узнает. Или убьёт нас с Петькой. Ха-ха!

Люба была ошарашена. Они с Гариком в девятом классе гуляли, но даже и не думали целоваться. Первый раз поцеловались после выпускного бала. Да, быстро это у них теперь. Телефон был свободен – хоккейный матч утомил Елизавету Ивановну. Люба позвонила Татьяне.

– Всё правильно, Любка. Они растут! Петюня самостоятельный, знает, чего хочет. Катерина за ним тянется. Школу кончат, поженятся. Родят вам внука или внучку. Это же счастье, Любка! У меня дети не получались. Здорово промёрзла до потрохов в детстве. Знаешь, как я иногда горюю. Даже без мужа могла бы. Думаю, не взять ли из детдома. Вот устроюсь на сидячую работу с приличной зарплатой… Думаешь, треплюсь? А что, Эдик вернулся? Нет? А Регинка говорит, третьего дня был у неё в аптеке, набирал травяные сборы. Только сама не вздумай ему звонить!

Отдышавшись после спортивной передачи, Елизавета Ивановна снова вышла на связь с ДВС:

– …Ужасно, что притащили к нам на сцену «клубничку». В наше время с классиками не фамильярничали, играли с благоговением, «на чистом сливочном масле», что называется. Да-с! Нонешние искажают историю нравов, не понимают культуры наших предков. Зачем им? Турусину играют как купчиху. Позвольте, она барыня совсем другого толка, бери выше! Детка, вы видели «На всякого мудреца…»? Глумов хватает Мамаеву и швыряет на диван. Грубейшее нарушение! Где это написано у Александра Николаича? Для самодеятельной экспериментальной труппы куда ни шло. Они вообще грешат пошлятиной. Лишь бы позабавить серую массу. Надо быть Мейерхольдом, чтобы этакие штуки заговорили языком искусства, а не шибали в нос, отдавая балаганом! А уж для нашей сцены… Нет уж, увольте! Я помню ещё того «Ревизора», слава тебе господи!

Ставил Леонид Николаич Волков из второго МХАТа, ученик Станиславского. Хлестакова прекрасно играл Игорь Ильинский, городничего – Григорьев, очень сильный актёр из провинции. Замечательная была пара Бобчинский и Добчинский – Паша Оленев и Светловидов. Наша Валентина Николавна Орлова чудно там играла унтер-офицерскую вдову. Бывало, Волков сидит на репетиции, смотрит да вдруг как прыснет! Значит, понравилось, рассмешила. И мы хохотали от души. Молодец она! Вся в общественной работе, говорите? Подумать только! А как её здоровье? Не жалуется? Сколько же ей годков? Что? Не может быть. Наверняка лет пять в паспорте затёрла, многие актрисы этим грешили. Боже сохрани, не вздумайте спросить. Обидится, вот увидите. Пусть это будет между нами, антре ну, так сказать… Поклон ей от меня… Целуйте наших птичек. Оревуар, до завтра.

Подоспело время сна и Любе растирать Елизавете Ивановне спину.

– Слушай, Любка. Ты не заметила, что Петюня остаётся у Катерины ночевать? Уже несколько раз! Что делать, дорогая моя? Ты так спокойна?! Ну-ну… Ты мамаша, дело твоё. Вот ещё что. Завтра Никола Зимний, Николин день. Позвони старикам, поздравь и не забудь спросить, как чувствует себя старуха. Самое время, пока её грешная душа ещё не обрела покой. За ней должок! История с нашей изумрудной мухой ещё не завершена. Я этого так не оставлю…

3

Прослушав лекцию молодого кандидата наук на тему «Библиотека будущего», библиотекари разошлись по отделам. Им только что сообщили, что в будущем книг не будет. Будут другие носители информации, электронные. Мнения разделились. Большинство сотрудниц из Любиного отдела решили, что лектор болван и книги будут всегда. Вопрос – в каком виде. Одни считали, что в обычном, современном, другие придумывали карманные экраны, что-то вроде спичечных коробков… Дальше воображение не работало. Ходили всякие разговоры, библиотековеды пугали индивидуальными компьютерами у каждого сотрудника на столе. Старые сотрудники, перешагнувшие пенсионный возраст, грозили сразу же уйти на пенсию, предполагая, что работать на компьютерах никогда не научатся. И вообще это вредно для глаз и повышает давление. Разгорячились, шумели, спорили. Галочка уже позвонила мужу, ответственному чиновнику, спросила у него совета: не пора ли «толкнуть» их домашнюю библиотеку подписных изданий. Судя по её обиженному лицу, понятно было, что он ей ответил. Все смеялись.

– Тише, девочки! Любу к телефону. Тот старик. Он, похоже, плачет.

– По-по-хороны по-послезавтра… Утром… Приезжай…

Было начало марта, в Москве уже подтаивало, на солнышке пахло весной. За городом ещё не пахло весной, было морозно и скользко.

– Сам-то как убивается, – шепнула Любе медицинская сестра Шурочка, о которой Люба уже слышала раньше, во время своего последнего печального посещения стариков.

– Вы Люба будете? – подошла к Любе полная женщина постарше в котиковой шубе и норковой шапке. – Я Капитолина Семёновна. Хорошо, что приехали. Давайте цветочки сюда.

Она, видно, была тут распорядительницей. В комнате навели траурный порядок: приспустили шторы, занавесили простынями зеркала, стулья выставили на кухню. На столе в маленьком розовом гробу лежала тётя Мура. Голова её была покрыта белым ситцевым платочком. Она была похожа на простую бабушку. Лицо маленькое, с кулачок, тёмное и спокойное. У гроба на стуле сидел, уронив голову на грудь, Степан Кузьмич. На него надели пиджак с медалями. По обе стороны от него стояли две довольно молодые плотного сложения женщины в цигейковых одинаковых шубках и тёмных платках на голове. Люба хотела было подойти к нему, но они не дали ей к нему приблизиться, образовав вокруг него что-то вроде полукольца. Но обе через плечо представились: Анжела и Кристина. Люба положила покойной венчик из церкви с молитвой, женщины почему-то переглянулись и фыркнули. Капитолина Семёновна наградила их недовольным взглядом.

Пришли трое молодцов с нездоровым цветом лица, обдали собравшийся немногочисленный народ запахом сивухи и, легко подняв гроб, понесли его в автобус-катафалк. За гробом, еле передвигая ноги, шёл Степан Кузьмич. Анжела и Кристина вели его под руки. За ними потянулись остальные: медсестра Шурочка, Капитолина Семёновна и Люба. Ей были доверены цветы, завёрнутые в газеты. Пакет был совсем небольшой. У автобуса Капитолина Семёновна расплатилась с молодцами из бумажника Степана Кузьмича.

– Ребята наши, грузчики из магазина. Капитолина – завмаг нашего продуктового, она всё подготовила, её все знают, у неё всё по первому классу, – шепнула Любе Шурочка. – Анжела – техник при ЖЭКе, а Кристина заведует почтой. Они на посёлке первые красавицы.

Кристина оглянулась, приятно улыбнулась Любе и поспешила в автобус за Степаном Кузьмичом. Но опоздала. Место рядом со Степаном Кузьмичом уже заняла Анжела. Медсестра Шурочка на кладбище не поехала, сказала, что ей надо спешить на работу. Ехали долго, по скользкому шоссе, гроб подпрыгивал на ухабах, как пустой. В стёкла лепил снег, шофёр то и дело чертыхался. Новое кладбище было устроено в чистом поле, по краям его темнел лесок. Снег всё шёл, ровняя могильные холмики, ещё немного – и кладбище снова превратится в чистое белое поле под таким же белым и плоским небом. Кое-где из-под снега высовывались кресты. Автобус остановился у домика, который оказался кладбищенской конторой, о чём гласила короткая надпись над входом. Прижав к внушительной груди бумажник Степана Кузьмича и пластиковый пакет с документами, Капитолина Семёновна направилась в контору. Вскоре она вернулась в сопровождении рослых румяных молодцов, одетых в спортивные костюмы наподобие тех, в которых щеголяют горнолыжники. Их «фирменный» вид произвёл впечатление на Степана Кузьмича. Он что-то шепнул Капитолине Семёновне, и та, поколебавшись, полезла в бумажник. Дальше всё пошло как по маслу. Молодцы ловко закинули гроб на плечи и лёгкой рысцой потопали по узкой дорожке вглубь кладбища. За ними, еле поспевая, трусил Степан Кузьмич. С двух сторон его поддерживали Анжела и Кристина. То одна, то другая проваливалась по колено в снег, не умещаясь на узкой тропе, наскоро прорубленной лопатой в глубоком снегу. Но старика они не отпускали. Могила была готова. Повычерпав мёрзлую землю со дна, могильщики жестом пригласили присутствовавших попрощаться с покойной. Люба поцеловала тётю Муру, новопреставленную рабу Божию Матрёну, в венчик. Степан стоял столбом над гробом и плакал, вытирая слёзы носовым платочком тёти Муры, но покойницу не поцеловал. Больше никто к гробу не подошёл. Могильщики быстро заколотили гроб и опустили его в яму. Люба кинула вниз горсть мёрзлой земли, остальные сделали то же самое. Быстро насыпали холмик, сверху бросили успевшие замёрзнуть гвоздики. Могильщики спросили, есть ли крест, Капитолина Семёновна им тихо сообщила, что вдовец партийный. Они понимающе кивнули, но попросили ещё денег – на помин души и за тяжёлую работу: им пришлось жечь костры – оттаивать землю. Оглянувшись на Степана Кузьмича, Капитолина Семёновна подчинилась его выразительному взгляду и выдала им две небольшие купюры из бумажника.

Дома у старика женщины решительно принялись за дело. Сняли с зеркал простыни, перевернули стол, вернули в комнату стулья и перенесли с кухни и из холодильника закуски, уже разложенные на блюдах, выложили столовые приборы, поставили тарелки, рюмки, бутылку грузинского вина, бутылку дорогой водки и боржоми. В центре поставили в суповой миске кутью и рядом на блюде блины с мёдом. Поминальная трапеза получилась богатая: с дорогими колбасами, бужениной и даже с красной икрой и рыбкой.

– Вчера спецзаказ для Степана Кузьмича через магазин оформила со скидкой, как для партийного руководства, у меня в обкоме области были хорошие знакомые, все свои. Задним числом, конечно, вы же понимаете, – шепнула Любе Капитолина Семёновна. – С базы, что осталось… В продажу не пускаем, нет распоряжения… Кутья и блины с нашей кухни. У нас повариха опытная. На горячее отбивные с горошком и мочёными яблоками. Всё честь по чести.

Степана Кузьмича посадили во главе стола, где обычно сидела тётя Мура, в её кресло, подложив пару диванных подушек. По обе стороны от него сели Анжела и Кристина, напротив – Капитолина Семёновна, Люба села сбоку, ближе к выходу. Она не собиралась здесь засиживаться. На туалетном столике перед фотографией тёти Муры со Степаном Кузьмичом поставили рюмочку с вином и на блюдце блинок. Свечку Люба привезла из Москвы. Выпили за упокой. Степан Кузьмич чуть отхлебнул, ему тотчас долили. Разложили по тарелкам кутью с блинами, хлеб, закуски. Анжела и Кристина раскраснелись, похорошели. Обе были, что называется, женщины «в соку», лет сорока, пухленькие, ладные. Обе крашеные блондинки с начёсанными наверх копнами волос и симметричными завитками по щекам. Такие причёски когда-то назывались «бабеттами». В ярких тёплых кофтах из мохера, подчёркивающих их аппетитные формы. Густо подведённые глаза со стрелками по моде, губы малинового цвета и маникюр в тон помады. Фасон взят из польского журнала, решила Люба. Смотреть приятно. Куколки. Капитолина Семёновна осталась в серой норковой шапке. На ней был темно-синий костюм джерси, какие доставали за бешеные деньги у спекулянток. Чиновницы и высокая торговая каста – женская её часть – сидели в театрах на премьерах точно в таких костюмах разных некричащих расцветок. Это был импорт из Великобритании. Спецраспределители были забиты этим товаром. Высшая знать понимала, что это уже «де-моде», в лучшем случае – стандарт, в Англии такие костюмы носят только девушки-клерки. Практичные жёны госчиновников покупали их со скидкой в закрытых распределителях, чтобы перепродать их вдвое дороже знакомым спекулянткам. (Деньги нужны были всем.) А те сбывали их богатеньким торговкам, жёнам и любовницам цеховиков и подпольных финансистов по немыслимым ценам, впрочем, не столь разорительным для данного слоя общества. Выпили ещё по одной, теперь за здоровье Степана Кузьмича. Анжела и Кристина старательно утешали старика, то припадая головой к нему на плечо, то поглаживая по колену, при этом не забывая подливать ему водочку и подкладывать закуску. Наперебой вытирали ему подбородок салфеткой.

– Степан, ты бы лучше винца выпил. Полезно для здоровья. Чего водку-то хлестать, – сказала Капитолина Семёновна. – Анжелка, возьми рюмку побольше из серванта и фужеры для воды. Вы с Кристинкой забыли их поставить. Поешь икорки, Стёпушка. Тоже полезно. Колбаски телячьей ему положите и сальца. К нему хренка и горчички. Ты же это любишь, Стёпушка.

Похоже, в доме Степана Кузьмича она была своим человеком. Тёплые интонации и ласковое обращение могли навести на более смелые мысли.

– Ладно, надо всё-таки сказать о покойной Марии Михайловне. Или Матрёне, я уж не знаю. Как они сюда переехали после войны, я ещё девчонкой была. Но понимала, что ваша тётя Мура, Любочка, не простая женщина. Видно было, что из благородных. Выйдут они летом со Степаном под ручку на наш бульвар – загляденье одно. Она в шляпке, завивка модная, глазки подкрашены, губки алые – артистка! Платья модные, лаковые лодочки на высоком каблучке. Сумочка тоже лаковая. Перчатки даже летом, как до революции. В ушах серёжки, на шейке бусы, на пальчиках колечки – всё старинное, настоящее. Выступает как лебёдушка. И духи «Красная Москва», а иногда «Ландыш». Со всеми здоровается, кивает. Моему сыночку однажды мороженое купила. Так всё культурно, интеллигентно. Зимой как Снегурочка. Шубка беличья и муфточка обязательно. Залюбуешься. И Степан рядом, красавец. Герой. В кино придут, сядут – аромат «Красной Москвы» на весь зал. Первое время на танцплощадку в клуб ходили. Пара прямо как в кино! Все наши глазели и гадали: кто такая? Может, артистка? Теперь я гляжу на вон те портреты её родных предков и понимаю, – Капитолина Семёновна устремила взор на старинные портреты на стене, и все повернули головы в ту сторону, – вон какого она происхождения! И Степан мне рассказывал… А скромная была, вежливая. Украшала собой наш посёлок… Царство ей небесное, как говорится. Не чокаемся. Любочка, не хотите побольше нам рассказать о вашей тёте Муре?

Люба не хотела. Но оживились Анжела с Кристиной.

– Я прямо влюблена в эти часики с амурчиками, и в эти подсвечники, и в люстру… И туалетный столик мне нравится… – лепетала пьяненькая Анжела. – Счастливая была Марья Михайловна, жила как королева.

– Ишь чего захотела, разбежалась. Мне тоже нравятся часики, только куда их ставить? Для них место нужно… Лампы тоже… Я вижу там хрусталь в серванте, тоже красивый. И тарелки, видать, старинные, кругом такое богатство… – рассуждала более практичная Кристина. – Да, пожила старушка за Степана Кузьмича спиной, – она восхищённым взглядом обвела комнату и её содержимое.

– Ну хватит! – скомандовала Капитолина Семёновна. – Анжелка, Кристинка, собирайте закусочные тарелки, ставьте большие из серванта. Подогревайте и несите второе.

Люба стала собираться домой. Попрощалась со стариком. Степана Кузьмича было не узнать. Он порозовел, заулыбался. Его глаза сверкали, он игриво подмигивал женщинам. Он выпрямился, даже как-то стал больше, пиджак уже не висел на нём как на вешалке. На груди блестели медали. Пока молодые женщины гремели в комнате посудой, Капитолина Семёновна вышла её проводить и сразу зашептала:

– Любочка, эти две девки так и вьются вокруг старика. Не доглядишь – и оберут его как пить дать. Я, конечно, прослежу, его не брошу. Обеды буду ему из магазина носить. Продукты свежие, таких в продаже нет. Освобожу его от хозяйства… Я вам в карман телефончик свой положила. А ваш из его телефонной книжки себе переписала. Опять-таки знакомство…

На пороге вырос Степан Кузьмич.

– Капа, ты иди. Мне с Любой поговорить надо.

Он сходил в кухню, вышел оттуда со свёртком, завёрнутым в газету, и быстро сунул его Любе в сумку.

– Мурочка завещала…

Помогая Любе надеть шубку, он вдруг навалился на неё. Его рука скользнула внутрь, он больно схватил её за грудь.

Люба оттолкнула его:

– Степан Кузьмич!

– Ой, прости, Любонька, спутал тебя с Кристинкой… Ой, что-то мне нехорошо… – захныкал Степан Кузьмич. – Уж ты меня прости, пожалей, старый стал, слабый… – а сам весёлый, в уголках рта пенится слюна, блудливая улыбочка.

Люба быстро вышла и захлопнула за собой дверь. Её переполняло чувство отвращения и вместе с тем было смешно.

Снегопад кончился, на дороге лежал рыхлый снежок, он скрипел под ногами. В Москве он давно бы растаял. На станции Люба хотела было вынуть сигарету и закурить, но её кто-то взял за локоть. Это была Анжела. Она запыхалась, видно, бежала.

– Любаша, послушайте. Капитолина нехорошая женщина. Она была его полюбовница с ихнего приезда к нам. Он ей подарки дарил – крал золотишко у жены. Видать, у неё было много. Даже не замечала. Капка брюлики страсть как любит. Она его обчистит. Кристинка тоже, у ней с ним было… Давайте сговоримся… Надо вместе… – она с беспокойством оглянулась. – Ой, кажется, это она бежит. Черти принесли. Я выскочила, сказала, что за минералкой… Найдёте меня, я всегда с утра у себя в кабинете, на работе… – Она опять оглянулась и побежала к дальней лестнице с платформы, чтобы не столкнуться с Кристиной. Подоспевшая сзади Кристина схватила Любу за рукав, резко повернула к себе:

– Люба, хочу вам сказать. По-быстрому. Капка его давно захомутала. С тех пор, как муж от неё сбежал. Она баба-хват. Всё под себя гребёт. Нечестная. Когда постарела, он к ней ходить перестал. Нашёл себе помоложе. Связался с Анжелкой. А эта хитрая, всегда знает, к кому подвернуть, как вытряхнуть наизнанку мужика… Не слушай её. Уже подшустрилась! Её надо отшить, поняла? Ты поняла?! Старик вроде тебя уважает… Постой, куда ты?

Подходила электричка, Люба стряхнула её руку и быстро пошла по направлению к первому вагону. Не слушая Кристину, которая что-то кричала ей вслед, шагнула в вагон, прошла к окну и села. Народу в середине дня, как обычно, было мало. Любе надо было побыть одной, привести в порядок взбаламученные последними происшествиями мысли. Ей захотелось смотреть на пробегающий мимо окон электрички красиво угасающий зимний день, на белый снег и синие тени на снегу, напоминающие ей пейзаж Левитана «Март»… И просто дремать под стук колёс и ни о чём не думать.

Но задремать не получалось, в голову лезли совсем другие мысли, перед мысленным взором возникли совсем другие картины.

Люба переживала уход близких, горевала, но жизненные заботы вскоре отвлекали её от печальных мыслей. Она читала книги, оплакивала литературных героев, но сознавала, что они выдуманы автором, и эти печали забывались. Первый настоящий ужас от встречи со смертью она испытала на Рижском взморье, когда девочкой она воочию увидела труп утонувшего всего час назад мальчика, с которым утром в компании отдыхающих ребятишек играла в волейбол на пляже. Люба и её родители жили в одном из коттеджей в доме отдыха и творчества писателей в Дубултах. Мальчика звали Сашка, и был он сыном директора дома отдыха. Он жил с родителями в квартире над конторой и библиотекой в скромном коттедже на территории дома отдыха. Семья директора была из коренных рижан, и Сашка с детства рос на взморье. Прирождённый организатор, он легко вписался в компанию детей писателей, был затейником игр и заплывов. Приносил на пляж мячи, шпажки и кольца для игры в серсо. Бегал и плавал он лучше всех, вместе со взрослыми крепкими мужчинами заплывал далеко в море. Накануне он возглавил поход в кино на фильм «Вива, Вилья!», и девочки единодушно решили, что он похож на мексиканца. Он был коренастый, смуглый, кудрявый брюнет, белозубый, с карими глазами. Им всем тогда было лет десять-двенадцать. В тот жаркий день после обеда никто на пляж не пошёл. Решили отсидеться до полдника дома. На полдник ходили в пять. Время ещё не подошло, когда на песчаной дороге, ведущей к пляжу, раздались крики. Люди бежали к морю, и Люба разобрала только слово «утонул». Папа и мама заволновались: море мелкое, разве можно в нём утонуть? Свело ногу? Сердечный приступ? Пьяный? Любу вызвали девчонки. Сказали: Сашка. Утопленник лежал на песке, его пытались откачать. Из его рта вытекала вода. Да, это был Сашка. Он был серого цвета, как мокрый песок, на котором он лежал. Кругом стояла толпа. Тут были отдыхающие, взрослые и дети. Были и латыши, из обслуживающего персонала дома отдыха. Говорили, что час назад видели, как он бежал к морю. Люба отошла подальше в дюны, к соснам, и села на песок. Её мутило. На ужин она с родителями не пошла. На другой день отдыхающие собирались у столовой группами. Активистке, пожилой детской писательнице, добровольно сдавали деньги на похороны. Кто-то рассказывал, что здесь часто тонут молодые сильные мужчины. Как будто за ними идёт охота. Звучало слово «диверсия». Говорили, что за границей изобрели аппарат, с которым можно часами плавать под водой, оставаясь незамеченным. Люди слушали, верили и не верили. Про акваланг в писательских кругах ещё не знали. Люба не ходила к морю несколько дней. С того дня детей одних на пляж не отпускали. Разрешали плавать только под присмотром. Пляжные игры прекратились. Подходил срок возвращаться домой, и Люба покинула Рижское взморье без сожаления.

Похороны тёти Муры Люба восприняла отстранённо. Существо, лежащее в детском по размеру гробике, обтянутом розовой тканью внутри и снаружи, для Любы как будто не было тётей Мурой. И гроб был похож на нарядную картонную коробку – по рассказам тёти Муры, наверно, именно в таких коробках старик Малинников на каждый её день рождения дарил ей нарядных кукол с прелестными фарфоровыми личиками и закрывающимися глазами. По восторженным описаниям тётушки, куклы утопали в шелках, кружевах и атласных бантах, на них были изящные украшения – бусы, серёжки, на фарфоровых ручках кружевные перчатки и колечки. К особо богатым куклам полагалось приданое: платья, туфельки и шляпки и ещё комплект зимних одёжек. Тётя Мура, смеясь, говорила, что играла в куклы почти до двадцати лет! Потом Малинникову пришлось продавать их на барахолке, чтобы как-то им с Мурочкой прокормиться. Ведь Малинников и его гражданская жена, Мурочка, значились у местных «из бывших». Тётя Мура, какой она запомнится Любе, была смешливая, весёлая. Никогда её не ругала за шалости, они вместе придумывали игры, даже шкодничали вместе – пускали мыльные пузыри с балкона, а однажды додумались прыскать в прохожих вниз струйки воды из клизмы. Но кто-то с соседнего балкона это увидел, и им сильно влетело от бабушки Сони, особенно она ругала тётю Муру. То, что лежало на дне розового гроба, тёмное, маленькое, не имело ничего общего с той тётушкой Мурой. Лежало нечто в линялом зелёном платье с пожелтевшими от времени кружевными воротничком и манжетами. Маленькая мумия то ли ребёнка, то ли птицы – головка под белым платочком, обтянутое тёмной кожей подобие лица, тёмные глазницы, горбатый тонкий нос, похожий на клюв хищной птицы, запавшие щёки, ввалившийся рот. Сложенные на груди поверх белой простынки скрюченные костлявые ручки, похожие на птичьи лапки. Под простынкой пустота, очертания тела не угадываются. Как будто злая колдунья-сказительница, невзлюбив маленькую героиню своей сказки, решила под конец всё испортить, превратив её в своё подобие и мумифицировав. Приходило в голову, что в розовой коробке лежала кукла-оборотень, которая могла подобно Панночке из гоголевского «Вия» превращаться из ведьмы в красавицу и обратно, принимая подлинный свой облик… С покойницы сняли золотой крестик, так велел Степан. На кладбище Люба потихоньку подложила под руки покойной образок с изображением Богоматери, накануне купленный ею в церкви, когда она заказывала заочное отпевание.

Люба выкурила в скверике под домом сигарету. Отогнала печальные мысли. На душе стало легче. В Расторгуево она больше не поедет, всё кончилось. Люба тихо вошла в дом, разделась, стряхнула снег с шубки. Из комнаты Елизаветы Ивановны доносился её уверенный голос:

– Тревожно, милочка моя. Митинги на улицах, политики орут друг на друга… Новый начальник творит заклинания, не понимаю, чего хочет. Темна вода во облацех… Ломать – не строить, а всё идёт к тому. У Любки в тихой библиотеке скандал, библиотекари хотят выбирать нового директора. Бунт! Директоров раньше назначали. Как бы с работы не вылетела… Боюсь за Катерину, они с Петюней уже куда-то бегали на митинг. Но он парень с головой, как будто набегался, хочет учиться… Конечно, надо что-то менять, но с головой, продумать всё, вы согласны? Партийные начальнички слишком долго почивали на лаврах. Заелись, разжирели, а что за стенами дворцов да за спинами охраны делается – хоть трава не расти… Народ устал. Только поднеси спичку. И царская власть рухнула из-за веры в незыблемость самодержавия. Помните, в «Макбете» Геката, главная ведьма, в заклинании ворожит: «А самый злобный враг людской самонадеянный покой»? В советских газетах: «Выдающиеся успехи советского земледелия…», «Новые рекорды рудокопов…», «Гигант пятилетки набирает мощь…». Мы с покойным мужем читали и плевались. Враньё! Даже в промышленных городах люди жили впроголодь. Теперь узнаём, что бунтовавших рабочих расстреливали… Все гнусности обнажаются… Согласна с вами, разоблачать надо, это правильно, но только бы не было крови. Об одном молю Бога: только бы не было крови!.. Вот и я о том… Ах, кажется, Любка вернулась. Да, схоронили. Печально, конечно, родной человек… Идёте на ужин? Ну, бон аппетит. Созвонимся, мой ангел.

– Как всё прошло? Ты что-нибудь привезла? Муху? – без обиняков обратилась к Любе. – Да, Катерина у Петюни. Будет там ночевать. И куда его мамаша смотрит? Эдик не звонил.

Люба молча передала свёрток и пошла к себе. Навалилась усталость, легла, не переодеваясь. Но отключиться не получилось. В кухне раздался крик – кричала Елизавета Ивановна:

– И это всё? Ты видела, что он тебе сунул? Иди-ка сюда!

Она сидела у окна, на столе перед ней на клеёнке лежала небольшая икона Богоматери, та самая, что висела в углу над кроватью тёти Муры. Рядом два крестика с цепочками, маленькие серёжки и пара колец. Тут же две семейные фотографии, одна с прадедом Михаилом и вторая с вернувшимся из плена дедом Иваном. На полу вокруг стола были разбросаны скомканные газетные клочки и тряпочки. Таково было нетерпение Елизаветы Ивановны, что она разодрала пакет в клочья. Елизавета Ивановна, задыхаясь от гнева, говорила, почти кричала:

– Смотри: крестик золотой с цепочкой – бабушкин, девичий. Серебряный с цепочкой – мой, детский. Серёжки золотые с бирюзой – мои, девичьи. Колечки – бабушкины, девичьи. Всё загребла, поганка! У бабушки хранились. А мухи нет! Я все тряпочки, все бумажки прощупала. Нет мухи! Её невозможно было бы не заметить! Нету! Нету! – Елизавета Ивановна всхлипнула. – Скотина, ворюга! И он туда же! Икона прабабушки Натальи, у неё над кроватью висела. Перешла к твоей бабушке. Мурка у бабушки спёрла, дрянь. В то утро, от одра покойной… Возьми себе. Протри, она пропылилась. И окропи святой водой. Как следует. Ему зачем? Он за всю жизнь лба не перекрестил. Нехристь. Хорошо, что фотографии отдал. Тоже ведь у бабушки выкрала, гадюка. Мы их с тётей Варей искали-искали… – она опять всхлипнула. – А мелочишки я возьму, Катерининым детишкам завещаю. Она ведь крестик не носит и украшения не признаёт. Минималистка, как ты её называешь. Может, её дети не будут минималистами, как ты это называешь… Собери всё с пола и прощупай тряпочки… Хотя вряд ли, я двадцать раз проверила… Пойду к себе. Расстроила ты меня. Неужели нельзя было потребовать?! – Елизавета Ивановна сложила вещички и фотографии в большой клетчатый носовой платок покойного мужа, тяжело поднялась и направилась к себе. Там ещё долго горестно причитала, потом включила телевизор. Шла трансляция «Спящей красавицы» из Большого театра. Вероятно, запись.

Люба снова легла. Телефонный звонок прервал дрёму. Звонил Эдик:

– Поздравь меня, детка! Вчера имел потрясающий успех на конференции! Докладывал целый час! – Эдик был в эйфории, от радости он кричал. – Раскачал огромную аудиторию, после доклада подходили, спрашивали. Договорился о публикации. Сделаю себе рекламу. Без паблисити нет просперити! Ха-ха! Докторская в кармане, считай! Я у тебя молодец!

Люба представляла его сейчас: поджарый, бодренький, в тренировочном костюме, только что оторвался от письменного стола, чтобы сварить себе кофе, а заодно поболтать с ней по телефону. Телефонную трубку он преобразовал в микрофон с наушниками, чтобы были свободны руки для полезного дела, пока общаешься с кем-нибудь по телефону. Он терпеть не мог терять время. Вообще по природе своей он был преобразователем, первоиспытателем. Любил новые вещи, всякие приспособления и новинки. Его увлекали всякие свежие веяния и теории. Года два назад он занялся сыроедением, навсегда отказался от мяса, создал свою собственную систему питания, в которую свято верил. Люба не возражала бы, если бы он не стал с тех пор чаще и тяжело болеть. Прошлой зимой еле выбрался из воспаления лёгких, и неизвестно ещё, чем кончится для него этот март.

– Я, Любка, теперь каждое утро бегаю на лыжах у нас в лесу! Подтянулся, постройнел, мне сорока пяти никто не даёт! Вот что значит жить в новом районе, а не в вашем «каменном мешке»! Тут многие бегают и без лыж! Дорожка чистая, рядом с лыжнёй. Приезжай. Только возьми с собой треники. И никаких чтобы курочек и колбасок! А то выставлю за дверь! Шучу, конечно. Хочу попробовать бегать перед сном. Сосед сказал, что здорово спишь после этого.

– Может быть, я завтра…

– Ой, нет. Через час за мной заедут, у нас завтра сборище на турбазе нашего института. Маленький семинар, сауна, купание в проруби, лыжи. Вечером танцы. Конечно, есть девушки, а как же? Надо поехать, детка! Дело прежде всего. Не обижайся!

Люба не обижалась. У неё была своя забота – Катерина. Опять она осталась у Пети. Там мама строгая, а ведь позволяет. Наверно, так и надо. Но предстоит десятый класс. Могут узнать… Катерина ничего не боится. Или они теперь раньше взрослеют? Может, поколение такое?

Чуть позже Елизавета Ивановна позвала её к себе. Вечерний ритуал натирания спины скипидарной мазью прошёл в молчании. Когда Люба уходила, Елизавета Ивановна остановила её и тихо заговорила:

– Ты тётю Муру не оплакивай. Это она погубила Степана. Он простодушный был, дурак. Знаешь, как он её называл? «Мой рыженький бесёнок»… Околдовала. Заворожила. Ведь так её и старик Малинников называл… Бесёнок! А в ней такой бес сидел! Скольких мужиков погубила, скольким семьям горя принесла! Они с Малинниковым были два сапога пара. Он должен был под суд идти за махинации с поставками на фронт, но почуяв неладное, перекинул все свои акции сыну. У него и так богатства было предостаточно. Того судили, он разорился и, кажется, упекли в тюрьму. Могли бы расстрелять, под трибунал попал бы – военное время. А папеньке наплевать на сынка. Старик Малинников с Мурочкой то на водах на Кавказе, то на заливе в Финляндии, то в Крыму… Носился с ней как с писаной торбой! Развратил её вконец. А она и рада была, мерзавка. И на внуков наплевал. Ничего, поджарят её там вместе со стариком Малинниковым черти! Во время революции сын Малинникова с семьёй бежал во Францию, работал в Париже таксистом. Это нам рассказали родственники отца, тоже эмигранты. Мы с твоим отцом виделись с ними в Париже. Ты не знала, что у нас есть родственники во Франции? Мы от тебя скрывали, это было слишком опасно. Такое было время. Мы тебя берегли…

Утром Елизавета Ивановна выглядела усталой, пожаловалась, что плохо спала.

– Не выходила из головы муха, так и стояла перед глазами. Степан Кузьмич ничего тебе не говорил?

– Сказал, что будет звонить, – соврала Люба.

Это как будто немного успокоило Елизавету Ивановну.

– Теперь о Катерине. Не занимается, уроки побоку, завела большие тетрадки, в них рисует какие-то страшные рожи, старух и красавиц. Что за чудачества?.. Мурка не оставила завещания? – тон как будто безразличный. – Сейчас ему не до этого, старик, вероятно, убит горем, мне думается, его надо окружить вниманием.

– Там есть кому. Он в надёжных руках, – Люба рассмеялась.

– Да?! Вот как! Старый греховодник. Бог с ним. Меня больше интересует вопрос: цела ли муха? Поедешь – потребуй напрямик. Отдайте нам нашу изумрудную муху! Возможно, у него руки не доходят, надо дать ему время. Будет ещё сорок дней…

После завтрака она направилась в своё кресло у телефона.

– Бонжур, мон анж! Как почивать изволили? А мне нет сна, нет покоя. Вечная проблема отцов и детей! Мучаемся с Катериной, никакой на неё управы нет. Ну как же, дорогая моя, хорошо помню этот спектакль. Да, слышала, что возобновили. А тогда состав был изумительный! Отца Ванюшина играл Зражевский в очередь с Рыбниковым, мать – Клавдия Иванна Алексеева, племянница Ермоловой, Костю – Николай Соловьёв. Клавдию прекрасно играла наша душенька Валентина Николавна Орлова (как она себя чувствует после падения?). Мужа Клавдии играл Карцев, племянницу Леночку – Лидия Назарова, жена Демьяна Бедного, гимназиста играл Цыганков, Людмилу – Непомнящая, её мужа, купчика, – Чернышов… «Книжечки читаете?» – он Косте. А дела-то ваши плохи, мол. «Вы хам! – ему Костя. «Хам, а через два года на резиновых шинах в собственном экипаже поеду. Хам, а поеду!»… Да, дорогая моя. «Хам, а поеду!» Страшный образ, очень ложится на наши времена. Жук, вор, хапуга, вот-вот дорвётся до пирогов! Скажите, у Найдёнова «Дети Ванюшина» – только одна эта пьеса? Да, успех был невероятный. Ставили для филиала, а пришлось перевести на основную. Каждый вечер аншлаг, хоть по два раза в день спектакль играй!.. Рекомендуете посмотреть «Холопы» Гнедича? В постановке Львова-Анохина? Да, читала, хвалили в газетах. Превозносили до небес Елену Николаевну Гоголеву. Что же, может, успеем до закрытия сезона. Давно мы с Любкой в театр не выбирались… Да, она молодец. Ноги, слышала, отказывают… Наши блаженной памяти знаменитые старухи ведь тоже до конца были верны сцене. Евдокия Дмитриевна почти ослепла, так ей все помогали – водили по сцене. Для зрителя как будто так и надо, знак уважения к почтенной старости, но мы-то знали, что старушка может не туда пойти, наткнуться на что-то, упасть не дай бог… Теряли слух, память. Забывали текст. Так мы, молодые, бывало, отвернёмся от зрителя и подсказываем мимикой – старухи научились читать по губам. Варвара Николавна туга на ухо была, и глаза плохо видели. Алексанна Санна и глуха, и слаба зрением, и ноги… Спасали суфлёры. У нас прекрасные были суфлёры! Старухи на сцене – так они из своей суфлёрской будки чуть ли не по пояс вылезали, отслеживали все реплики и мимикой и голосом подсказывали. Да-с! А уж после спектакля старухи их благодарили, благодарили. Перед спектаклем: «Голубчик, миленький, вы уж последите за мной…» Конечно, а как же! Помню, я сама Яблочкину, мою душеньку, по сцене водила… На склоне лет сыграли свои самые значительные роли… У вас променад? Детка, оденьтесь потеплее, день красивый, солнечный, но ветер!

В апреле в природе всё перепуталось. Зачастили обильные снежные бураны. Косая пелена мокрого рыхлого снега по нескольку раз в день застилала Кадаши и кремлёвские соборы вдали, и всё за окном становилось похожим на театральную декорацию. Проводив Катерину в школу, Елизавета Ивановна вернулась в кухню, но вместо воспитательной беседы, поглядев в окно, она вздохнула и сказала:

– Ты помнишь наш спектакль «Снегурочка»? Я играла Весну, Снегурочку – Еремеева, жена Игоря Ильинского, Мизгиря – Борис Телегин… Сказочный был спектакль! А какие прелестные костюмы! Да, тогда гардероб в театре был слава тебе господи! Я выходила в фелони из тончайшей кисеи бледно-фисташкового цвета на чехле из серебряной парчи, расшитой блёстками и жемчужинками (театральными, конечно), а сверху длинный кисейный плащ с разбросанными по нему букетиками яблоневого цвета, нежно-розовыми, почти белыми, совершенно как живыми. На голове у меня был такой же венок, под ним парик, чудный, золотые локоны по плечам… В руке я держала ветку яблони в цвету… Я появлялась на фоне восходящего солнца, бога Ярилы… – Елизавета Ивановна выпрямилась, подняла высоко голову, простёрла к окну руку с десертной ложкой, которой она ела кашу, и вошла в роль:

– «В урочный час, обычной чередою являюсь я на землю берендеев.

Нерадостно и холодно встречает

Весну свою угрюмая страна.

Леса стоят безмолвны, под снегами опущены густые лапы елей,

Как старые насупленные брови… И нет тепла.

Не так меня встречают

Счастливые долины юга, там

Ковры цветов, акаций ароматы,

И тёплый пар возделанных садов…

Но я люблю полуночные страны.

Мне любо их могучую природу будить от сна и звать из недр земных

Родящую, таинственную силу, несущую беспечным берендеям

Обилье жит неприхотливых.

Любо обогревать для радостей любви…»

– Какая музыка стиха! Дивный монолог, всегда срывала аплодисменты… Гениальный, любимейший наш драматург, незабвенный Александр Николаич Островский… Тебе сегодня идти на службу?

С утра на работе телефон нарасхват. У каждого накипела своя жгучая проблема, у кого высоконаучная, у кого сугубо личная. Около полудня позвонил Степан Кузьмич:

– Любаша, знаешь, что я думаю? Зачем мне эти вещи? Продам кое-что, а кое-что в музей отдам забесплатно. Много ли мне надо? Куплю домик на родине, там природа, воздух, а тут бандиты и воры, того гляди влезут и пристукнут. Помоги мне, Люба. Пусть в музее стоят, чтобы люди смотрели и радовались. Устал я богатство сторожить…

Люба не верила своим ушам. Голос старика дрожал, он чуть не плакал:

– Портреты хочу продать, они старинные, денег много не попрошу…

Подумав, Люба посоветовала обратиться к специалистам-искусствоведам:

– К вам вряд ли поедут, но если вам помогут привезти их на экспертизу к нам в Третьяковку… Только надо созвониться с искусствоведами, договориться. Чтобы они могли атрибутировать картины – время создания, если возможно, установить имена портретистов, сохранность. Без этого невозможно оценить вещь и назначить продажную цену… Есть специальная аппаратура… У меня где-то был номер телефона такого человека, он знаток портретной живописи, может быть, сразу определит. Возьмёт небольшую комиссию…

В трубке послышались чьи-то голоса, смешки, и Степан Кузьмич каким-то незнакомым, наглым, срывающимся от злости голосом закричал:

– Искусствовед знакомый! Как же! Захапает и не вернёт! А они очень дорогие, небось давно на них нацелилась, внучка дорогая! Раскусил я тебя! Решил проверить… – старик был пьян, и он был не один.

Люба положила трубку. Теперь она окончательно решила: Расторгуево для неё больше не существует. Она даже не расстроилась. В коридоре её нагнала Галочка:

– Любочка, елочки пушистые, я и не знала, что старушка дала дуба. Наверняка старик будет распродаваться. Я слышала разговор. Если есть старинные драгоценности, ну там бронза, серебро, хрусталь, фарфор, фамильные портреты, мы со Стасиком всё сразу купим. Приедем на авто и заберём. У нас оценщик есть. Всё будет по-честному, ты меня знаешь. Подкинь старику идею… – Галочка нетерпеливо трясла Любу за плечо. – Тебе тоже перепадёт. Комиссия, так сказать. Ведь Катерине репетиторы понадобятся, чтобы в институт пройти, Эдик башли не даст, ваших с мамашей средств не хватит…

– Как Катерина говорит, отвянь! – огрызнулась Люба.

– Фу, как грубо! Ясно, лопухнулась. Я же тебе говорила… Не обломилось. Эх ты!

Люба отвернулась и быстро пошла в подвал, где надо было срочно разгребать подтопленные во время ливня книги резервно-обменного фонда.

Библиотека бурлила. Незадолго до этого прислали нового директора. Это означало, что должны быть перемены. Новая «мадам» поначалу была загадкой. Внешне она была хороша: пышная блондинка с мягкими манерами и тихим нежным голосом. На деле она оказалась жёстким администратором, при этом кандидатом наук, библиотековедом. Приблизив к управлению молодых выпускников Института культуры с библиотечным образованием, она перестала принимать во внимание профессиональные суждения и научный опыт филологов, философов, историков, социологов и прочих учёных в области гуманитарных наук, а ими библиотека традиционно славилась. Они формировали фонды, и научная общественность была, как правило, удовлетворена их деятельностью. Научные залы всегда были полны, тут готовились к сессиям студенты; школьники спецшкол в читальных залах готовились к экзаменам. Читатели со знанием иностранных языков любили читать в библиотеке или получали книги на дом в отделе абонемента. С тех пор как стало звучать слово «перестройка», валюту на приобретение книг через «Межкнигу» перестали выделять, и комплектаторы занялись дарами и скупкой книг у населения за рубли. Люди семьями уезжали за границу, предоставляя «иностранке», как в народе называли библиотеку, разбираться с их домашними библиотеками, нередко очень неплохими. Что-то шло в фонд, часть по спискам отправляли в региональные библиотеки, остальные выкладывали в вестибюле на столиках. Их мгновенно «сметали» читатели. Библиографы продолжали отслеживать выходящие в ведущих зарубежных издательствах новинки научной и художественной литературы, пополняя свои картотеки, и с тоской ожидали денежных поступлений, понимая, что время идёт, в фонде образуются дыры, называемые лакунами. Но «мадам» взяла курс на расширение значения библиотековедения. Начались лекции по информатике, что было бы необходимо, не будь в загоне значение коренных проблем. Сразу же «ушли» пенсионеров, потом наметили ещё ряд сокращений из числа старых научных кадров. Несколько ценных работников ушли – их с восторгом взяли в Институт мировой литературы, в библиотеку МГУ и ГИТИСа. Ходили слухи, что «иностранку» собираются слить с другой, более крупной библиотекой, игнорируя её уникальность. Начался бунт. Коллектив объявил забастовку, требуя смены директора. Был выбран совет трудового коллектива, обсуждался вопрос об избрании нового директора из своих опытных кадров. Уволить их не могли – библиотека лишилась бы двух ведущих отделов. А работа предстояла ответственная и большая: расформировывали огромный спецхран и требовался опыт работы с фондами научных и ненаучных отделов библиотеки. Решили ввести репрессивные меры, отсеять несколько бунтовщиков для острастки, чтобы неповадно было другим. Начались дисциплинарные проверки. Три опоздания – и можно увольнять. Так говорили. Ровно в 9:15, когда библиотека начинала работать, в двух вестибюлях выстраивались работники отдела кадров, люди из профкома и начальники отделов, не принимающих участие в бунте. Но чудесным образом опальные сотрудники все как штык оказывались на своих рабочих местах. Даже в кадрах были люди, сочувствующие бунтарям. Они знали, что читательская общественность поддерживает народ библиотеки и обладает связями в научном мире Москвы и не только. Ждали, чем кончится конфликт, и не хотели ссориться с коллективом. Конечно, люди опаздывали на работу, многие из «нейтральных» отделов, но для них всегда было открыто окно на первом этаже, где помещался взбунтовавшийся отдел комплектования. Сумки забрасывались в окно и тут же прятались в шкаф, а опоздавшую или опоздавшего принимали крепкие руки мужчин из числа сотрудников отдела комплектования, помогали залезть в окно, снять верхнюю одёжку. Пальто и куртки тоже прятали в шкаф (чтобы в обеденный перерыв вернуться, одеться и с сумкой выйти из библиотеки в булочную, например). После чего опоздавший на работу человек приводил себя в порядок и с книгой под мышкой и с подобием картотеки шёл к себе в отдел, создавая впечатление, что давно при деле, заходил или заходила в родственный отдел по служебной надобности. Начались интриги, директриса попыталась стравливать ненаучные отделы с научными. Но на общих собраниях становилось всё яснее, что «мадам» теряет поддержку даже среди своих сторонников. Другие времена – стихия демократизации захлестнула такую тихую гавань, как библиотека. На всякий случай, чтобы окончательно «насолить» протестующим, им перестали выплачивать зарплату. Начались консультации со знакомыми юристами…

Люба была из «протестантов» и сознавала, что опасность оказаться без работы ещё велика. Не все новые издательства оказывались «на плаву», и приходилось браться за всякую работу. Последний заказ на перевод художественной прозы поступил из странного издательства, которое располагалось на окраине Москвы в хрущёвской пятиэтажке напротив пустыря, превращённого в стихийный рынок. Тут продавалось всё что угодно – от запчастей к машинам до дешёвого китайского и турецкого ширпотреба, поставляемого «челноками». Около палаток прямо на земле, на газетках, старики раскладывали книги из своих домашних библиотек. Тут можно было купить издания русских и иностранных классиков. Рядом – толстые литературные журналы за старые годы, томики поэзии из серии «Библиотека поэта», граммофонные пластинки. На картонных коробках угрюмые пожилые женщины выкладывали фарфоровые статуэтки, маленькие бюсты великих учёных, мыслителей, писателей и артистов, хрустальные вазочки, лаковые расписные шкатулки – подарки на дни рождения и к праздникам от родных, знакомых и сослуживцев. Всё, что когда-то питало мысль, веселило душу, что украшало жилище, создавало уют и грело воспоминаниями о любимых людях, о молодых годах… Неполные чайные сервизы, горшки с цветами, комплекты столовых приборов, тарелки, изящные графины с рюмками, сковородки, кастрюли, чайники, дешёвая бижутерия… Люди часами стояли под солнцем и дождём в надежде что-нибудь из предлагаемых ими вещей продать, чтобы купить тут же, на рынке, нехитрое съестное домой и накормить родных. Старушки продавали вязаные кофты, платки, воротнички, скатерти, салфетки и прочие изделия собственного производства, чтобы купить на вырученные гроши банку тушёнки или сгущёнку с лотка неподалёку. Или кило два картошки из багажника старенького «москвича» с кавказскими номерами. Сюда приезжали бабки из деревень продавать зелень, ягоды из своего огорода и грибы – благо железнодорожная платформа была рядом. Раньше это был хозяйственный двор большой текстильной фабрики. От когда-то доходной фабрики остался железный ржавый остов без крыши, без окон и без дверей, без станков, без рабочих, без ткачих, без доброй памяти, без надобности…

В тесном офисе на первом этаже у компьютера сидел совсем юный парень в джинсовом костюме, а за другим столом, заваленным кучей потрёпанных книжонок в бумажных переплётах, сидела барышня в модных очках и ярком оранжевом свитере. На полу выстроилась целая гора папок с рукописями. Любе даже сесть не предложили, да и стула не было. Перед её изумлённым взором молодой человек, ухмыляясь, разодрал толстую замусоленную книгу без обложки на четыре части и выделил из середины около двухсот страниц, которые Любе надо было перевести на русский язык за пять дней. Гонорар обещали выплатить приличный, и чтобы она не сомневалась, барышня с приятной улыбкой тут же отсчитала ей половину суммы в качестве аванса. Затем её вежливо, с улыбочками попросили удалиться (<<по-бырому>>, сказали), так как они ожидали ещё трёх переводчиков, которые должны были получить свои порции по сто с лишним страниц из той же книги, чтобы сдать их через те же пять дней. Люба в каком-то недоумении побрела к автобусной остановке, задаваясь вопросами: а как же договор? Должен же быть договор с издательством… И как называется книга и кто автор? Почему ей не дали номера телефонов других задействованных в «проекте» (как они это назвали) переводчиков? В коллективных творческих проектах это обязательное условие.

Вечером, взяв в руки вырванный из книги кусок, она поняла, какую глупость совершила. Это был роман из жизни рабочей окраины промышленного города на севере Шотландии, который можно было бы отнести к жанру рабочего романа, если бы… Если бы не обилие сцен кровавых драк, изнасилований с массой физиологических подробностей, извращений, инцеста, нецензурной брани. Жёлтая книжонка, которую любители подобного чтива читают в самолёте или в поезде и выбрасывают в помойку. И откуда они их берут? В библиотеку такие книжонки попадали случайно с дарами и автоматически списывались в макулатуру. То-то ребятишки, обозначившие себя как издательство, посмеивались. И как они будут соединять четыре части? Могут возникнуть нелепости в переводе. Персонажей много, почти у всех клички. Что за городок? Говорят на сленге, и как это изобразят другие переводчики? Должно же быть единообразие, в конце концов. Переводить, не зная, что было в начале книги, не зная ничего о персонажах – все характеристики остались в первой части. Чушь, халтура! Бывшая коллега по работе, ныне пенсионерка, рекомендовавшая этих «издателей», заверила Любу, что они дети её знакомых богатеньких и что они «не кидают» и сговорчивыми переводчиками дорожат. Желающих пробиться к ним в «издательство» хоть отбавляй. Нанятые барыги «толкают» готовую продукцию на рынке. Их продукция на лотках нарасхват, даже есть постоянная клиентура среди продавцов. «Тоска зелёная сидеть весь день в палатке и торговать китайскими или турецкими шмотками. Таких палаток тыща, так что покупатели не осаждают, есть время почитать, расширить кругозор. Вот и зачитываются, ха-ха-ха… И чем больше секса и малинки, тем популярнее эти книжонки…» Люба разозлилась, но деньги были нужны, и она решила по возможности смягчить похабель и убрать гнусности, от которых её замутило. И всё-таки позвонила коллеге. Та расхохоталась:

– Я знала, что ты будешь в шоке. Ребятки – детки торговой мафии и местной чиновной знати. Этот слой общества подготовил себе смену. Раскрутили свой «бизнес». Налоги, естественно, не платят. В день делают по полдюжины книг. Срок сдачи – от трёх до пяти дней. Работают несколько бригад. Качество им по барабану. Язык они плохо знают, это факт. Попадаются нормальные книжонки, но редко. У меня основной язык испанский, английский знаю посредственно. А держусь! Все пейпербеки на английском. Главное для них – срубить побольше бабла. Если рынок прикроют или на их «издательство» наедут органы – слиняют. Это типа издательство-однодневка. Откроются в другом месте под другим названием. Но пекут макулатуру уже пару лет. Своя типография, бумага хреновая, дешёвка. Книжки им возят «челноки», что поставляют тряпки на рынок. Всё схвачено, родная. За их спиной влиятельные родичи. Не вздумай убирать матерщину. Самые рвотные сцены слегка пригладь, если уж очень противно. Чуть-чуть. Что будет непонятно – досочини сама. Я так и делаю. Не украшай, а то не пройдёшь испытательный срок. Приживёшься – будут давать «сшивать» куски, типа редактировать. За это платят отдельно. У них бабок полно. Они, по крайней мере, деньги платят, а от государства не дождёшься. Слыхала, что вам в моей родной библиотеке не платят. У государства денег на нас нет. Унизительно, говоришь? Ты что, глупая? Это первоначальное накопление, слыхала про такое? Ха-ха-ха! Эта шпана сколотит капитал, откроет дискотеку, или сауну со стриптизом, или ночной клуб с подпольным казино. После раскрутят турагентство. Купят остров в море-океане с отелем, виллу, яхту. И потекут их денежки отсюда в швейцарские банки. Оглядятся и поймут, что там хорошо. А у нас плохо и опасно. Такие, как они, уже в очередь выстроились, за пироги сражаются. И охрана не спасёт. Пустят корни в богатых странах. Ты такой сорняк борщевик знаешь? Вот типа того. Новая русская буржуазия. Они ещё в школе бабки крутят, в рост дают. И откуда у молокососов доллары? Мне внук рассказывает. Вот такая лажа. По-научному говоря, в этой ситуации как в капле воды отражается… ха-ха-ха… догадайся что… Иногда разозлюсь и хочется напиться. Но, увы, нет привычки и приличной водки не достанешь. К маю как ветерану труда выдали паёк: макароны, пачку маргарина, кило сахарного песку, банку килек в томате – это теперь деликатес, ёксель-моксель! По слухам, кильку в томате сама Ахматова уважала! И главное, к этому бутылку водки. Бутылкой расплатилась со слесарем, у меня вчера кран потёк. Пенсию опять задерживают. Зла не хватает… Мой тебе совет, Любка, будь попроще. Не возникай. Главное в этой заварухе – выжить!

Люба решила, что, получив остаток гонорара, скажет наглой парочке, что о них думает, и больше связываться с этой «лавочкой» не будет. Но вспомнив их глумливые лица и слащавые улыбочки, подумала как следует и поняла, что они просто поднимут её на смех и расстанутся с ней с лёгкостью – им такая «лохиня» не нужна. Но в глубине души всё восставало: «Разрази меня гром, если я вообще дотронусь до…» И засела за перевод.

После ужина Елизавета Ивановна задержала Любу в кухне и, открыв том с пьесами Александра Николаевича Островского, нашла нужные места и сказала:

– Хочу тебе зачитать слова умнейшего человека, знатока человеческой души, провидца: «Всякий человек, что большой, что маленький, – это всё одно, если он живёт по правде, как следует, хорошо, честно, благородно, делает своё дело себе и другим на пользу – вот он и патриот своего отечества. А кто проживает только готовое, ума и образования не понимает, действует только по своему невежеству, с обидой и насмешкой над человечеством и только себе на потеху, тот – мерзавец своей жизни». «Правда хорошо…» Вот, пожалуйста, всё сказал… Или вот: «В практический век честным быть не только лучше, но и выгоднее… В века фантазии и возвышенных чувств плутовство имеет больше простора и легче маскируется. Обмануть неземную деву, заоблачного поэта, обыграть романтика или провести на службе начальника, который занят элегиями, гораздо легче, чем практических людей. Нет, вы мне поверьте, что в настоящее время плутовство спекуляция плохая». «Бешеные деньги». Разумно. Но, к сожалению, пока мы слышим прекраснодушные разговоры, дебаты, споры, переходящие в ругань… Умников как будто хватает, но всё вязнет в разговорах. Лебедь, рак и щука. А уж если спохватятся, что дальше споров дело не идёт, и впопыхах возьмутся за реформы, то наломают дров, это уж как пить дать. У нас иначе не бывает… Да, между прочим, какие планы у тебя на лето? И у Катерины? Да, кстати, на майские обязательно съезди к старику. Испеки пирожок, поздравь с праздниками. Он советские праздники чтит, конечно. Заодно обязательно спроси про муху… Ах, если бы ты её видела! Пузико – крупный изумруд неописуемой красоты, глубокого тёмно-зелёного цвета, почти переходящего в чёрный, с золотистым отливом… Муха как живая! Редчайший камень, и крылышки усыпаны бриллиантиками… Дрянь! Поделом покарал её Господь… Хорошо поджарится там…

По описанию очень похожа на навозную, если без бриллиантиков, подумала Люба, но вслух столь крамольную мысль не высказала.

На следующий день, вернувшись из школы после субботника (убирали к маю территорию вокруг школы), Катерина объявила, что после десятого класса пойдёт учиться в театральное училище. Всё, уже точно решила.

– Тебя в театр калачом не заманишь, и вдруг вознамерилась в актрисы идти! Посмотри на себя! В героини ты не годишься. Героиня красавицей или хотя бы миленькой должна быть. Посмотри на себя. Эка дылда вымахала! На характерные роли? Да характерных пруд пруди! Тебе амплуа ни один режиссёр не подберёт! Какая роль тебе подойдёт? Разве что Эйфелевой башни! Особого таланта я не приметила, а кривляться ты умеешь, мы знаем, – Елизавета Ивановна «села на своего конька».

– Я в самодеятельности участвовала, у меня грамота есть, – затараторила Катерина. – Ты ведь тоже не Ермолова была, признайся… Мам, ты видела, я Митрофанушку играла в «Недоросле». Ведь здорово, все смеялись!

– Не уверена, что здорово, у Фонвизина недоросль смешной… – сказала Люба.

– Ты никогда ни в чём не уверена! – разозлилась Катерина.

Елизавета Ивановна сделала круглые глаза, отчего лицо её приобрело глуповатое выражение, и, подражая какому-то известному актёру, забубнила:

– «По разговору мне бы давно надо в думе гласным быть или головой, только у меня в уме суждения нет, и что к чему – этого мне не дано. А обыкновенный разговор, окромя сурьёзного, у меня всё равно что бисер». – Елизавета Ивановна вошла в роль, зарделась, засмеялась и сквозь слёзы добавила: – Ай да Островский, ай да Александр Николаич, на все случаи жизни, вечная ему память! Пустомель, болтунов, самодуров – да кого он только не высмеял!

– Баб, ты у нас попугай! Попка-дурак, бабка-дурак, попка-дурак, бабка-дурак!

Рассерженные, разошлись по комнатам.

Обиженная Елизавета Ивановна вышла на связь с Домом ветеранов сцены. Обычно разговоры с подругами восстанавливали её душевное равновесие.

– Детка, помните, в «Последней жертве» Глафира Фирсовна говорит про папу римского: «Жив ли он, нет ли, авось за Москвой-то рекой ничего особенного от того не случится». Спектакль шёл у Корша, в шестнадцатом году в саду «Эрмитаж». Я спектакль не видела, мне было шесть лет, мне мама, большая театралка, рассказывала. И потом наши актёры старые рассказывали. Глафиру играла Блюменталь-Тамарина, Юлию – Полевицкая, из мужчин – Родин, Борисов, Южин… К чему я это вспомнила? Тогда казалось – от нас далеко, и ладно. А теперь любая заварушка на том конце света, и того гляди все взлетим на воздух. А всё этот супермен, бывшая голливудская звезда. Мы о нём и не слыхали. Лоуренса Оливье знаем, и Редгрейва, и Пола Скофилда. Гастроли Шекспировского мемориального театра! Комеди Франсез у нас на основной сцене – совершенно незабываемое событие. Тогда Ришар приезжал и как играл! Наши актёры в первом ряду сидели. Знаменитые наши старухи говорили по-французски, лучше всех Варвара Николавна. Дореволюционное воспитание! Общались с французскими артистами, цветочки им подносили! Такое не забывается… Жана Габена знаем, Жерара Филиппа знаем, Жана Маре. Рейгана не знаем. А какую власть забрал! Подумаешь, Америка! И ещё пугать нас вздумал. Не знают нашего русского характера. Ни истории нашей, ни культуры. У самих-то какая история, какая культура? С гулькин нос! Ни сзади, ни спереди, как говорила моя бабушка Наталья. Торгаши, деляги, гангстеры. Чтобы актёр управлял такой страной! Был у нас в стране в позапрошлом году? А, вспомнила! Он был со своей Нэнси. Она тощая, некрасивая. Он длинный, сухощавый, носатый. Ничего особенного. Все американцы на одно лицо, как китайцы. В «Стакане воды» Скриба Болингброк говорит: «О, судьбы Англии! От чего вы зависите!» Его замечательно играл Зубов… Не приведи господи нам превратиться в некое подобие Америки… Чудная погодка, пройдитесь перед сном… Завели себе ами? Ах, просто визави за столом? Из балетных? Великолепная компания. Что-что?! Опасаетесь, что расформируют? Кому-то ваш особнячок понадобился? У государства нет денег? Нет, не может быть. За вами такие силы! Стали хуже кормить? Это понятно, но вас отстоят. Михаил Ульянов умница, с ним считаются. Успокойтесь, это просто слухи. И успокойте наших кошечек. Бон суар, душенька. Созвонимся завтра.

Майские праздники прошли тихо, Люба сидела за машинкой, переводила любовный роман для небольшого издательства, отпочковавшегося от государственного. Незатейливая проза, как и сюжетная линия, со счастливым, как всегда в таких книжках, концом: «Их взгляды встретились, и она упала в его объятия». Платили совсем гроши, но хоть что-то, и текст не противный, как то, что предлагала на перевод лихая парочка с рынка на окраине. Елизавете Ивановне пришлось соврать, что у Степана Кузьмича гости и ей там нечего делать. Что было, вероятнее всего, правдой. Катерина сообщила, что проведёт эти дни у Пети – они собрались вместе с его мамой выехать на дачу, где у них был небольшой участок с летним домиком.

Елизавета Ивановна пребывала в мечтательном расположении духа, чему способствовала прекрасная тёплая погода. Она по обычаю беседовала по телефону с подругами из ДВС:

– Радость моя, помните наш «Лес», той постановки, со старухами? Какой изумительный был спектакль! Очень хороши были Яблочкина с Рыжовой. Алексанна Санна играла Гурмыжскую, Варвара Николавна – Улиту. Чудный был дуэт! Особенно в сцене, где они, старые женщины, барыня и горничная, прожившие рядом всю жизнь, вспоминают, как были молоды, как любили, и вот всё в прошлом… Варвара Николавна, душенька, говорила: «Так иногда найдёт, вроде как облачко…» Надо было видеть выражение её лица, и в том, как она это говорила, было столько… Тут и позднее томление по любви, воспоминание о сладости греха, женская стыдливость, беспомощность перед неумолимым временем и… комизм! Что в зале делалось, вспоминаете? Гром аплодисментов, овации! Публика их не отпускала, задерживала следующую мизансцену. Все, кто был занят в спектакле, – актёры, рабочие, одевальщики, гримёры – всегда смотрели эту сцену из кулис. В антракте аплодировали, старухам подносили цветы. Да, это особая страница в истории нашего театра. Блаженной памяти наши старухи: Варвара Николавна! Евдокия Дмитривна! Алексанна Санна! Пойди-ка поищи сейчас таких старух! Как давно это было. Мы тогда молодые были, а теперь и сами старухами стали… Никуда не денешься, закон судеб-с! Се ля ви, как говорят французы. Спешите на концерт? Ну бегите, бегите. Завтра расскажете о впечатлении. Привет нашим ласточкам. Бон суар, бон суар.

Катерина перешла в десятый класс с тройками по математике, что не было неожиданностью. Она не огорчалась. Петя шёл на серебряную медаль. В начале июня Катерина собралась на вечеринку по случаю конца учебного года, красиво причесалась, надела любимое летнее платье, которое Елизавета Ивановна переделала из своего, мало ношенного. Вернулась она поздно и без Пети. Елизавета Ивановна открыла ей дверь и отступила в изумлении:

– Выпила?! – ахнула она. – Этого ещё не хватает! Вся в папеньку! Горе ты наше! Люба, я требую, чтобы ты вмешалась.

– А где же Петя? Он тебя не проводил? Тебя кто-нибудь проводил? – у Любы дрожал голос.

– Я ушла без него. Что такого? Меньше будет воображать! Нос задирает, самый умный… Тебе днём Эдик звонил. Может, заедет завтра, сказал. Опять небось натрепался. А ты, бедолага, жди. А у меня в личной жизни всё в порядке… Иду спать! – Катерина развязной походкой, покачивая бёдрами, пошатываясь, направилась к себе в комнату.

– Ну и зелье выросло! Надо было тебя драть да почаще! – Елизавета Ивановна кровожадно сверкнула очками. – Во Франции так, как ты, красятся только проститутки с Пляс-Пигаль!

– Обе вы дебилки! – Катерина хохотнула, показала им язык и захлопнула за собой дверь.

– Видала?! Плоды твоего гуманного воспитания! – Елизавета Ивановна, вонзая палку в пол, прошествовала к себе в комнату.

Позже Люба зашла в комнату к дочери. Лампочка над кроватью под самодельным колпаком высвечивала круг, в который вписывался угол подушки, заплаканное лицо Катерины с тёмными от смывшейся туши подтёками слёз и глупыми пятнами румян на худых щеках; стул, на котором наискось было распростёрто платье, подолом съехавшее на пол, а рядом косолапо сброшенные лодочки. Тут же распахнутая сумка и груда учебников на полу. «И это десятый класс!», – голосом Елизаветы Ивановны подумала Люба. Всё остальное пространство комнаты тонуло в полумраке, а за окном задником театральной декорации возвышался чёрный силуэт церкви Воскресения в Кадашах. Он казался готическим замком, почти слившимся с небом, а небо – сущий антрацит, такое театральные художники рисуют к трагедиям. Она поправила одеяло, пошла в кухню, налила из холодильника в Катеринину чашку компот и поставила её на стол, ближе к кровати. По опыту знала, что, проснувшись, «перебравший» человек захочет пить. Кисленький компот очень помогает.

– Бесится девка, – сказала Елизавета Ивановна, когда Люба натирала ей спину.

«Мучается бедняга», – подумала Люба.

Рано утром её разбудил телефонный звонок. Звонил Петя. Катерина уже не спала, прибежала, жадно выхватила трубку. Люба удалилась в ванную, потом в кухню, поставила чайник. Разговор длился почти час. Катерина появилась в кухне со счастливым лицом, налила себе ещё компоту и пошла к себе досыпать.

Лето в Москве роскошное, буйное. Во всех уголках цветёт всё, что может расцвести. Спешит, рвётся из-под земли, из-под асфальта, захватывает себе ещё и ещё, распространяется, пускает побеги, лезет через изгороди, прорастает на крышах старых построек и забытых церквей, вылезает между каменными стёртыми ступеньками крылец запущенных особняков. На пустырях, ещё не захваченных строительством, настоящие джунгли из крапивы, бурьяна, репейника, полыни, лебеды, одуванчиков, подорожников, самых диких и дивных трав и цветов. Тут и ромашки, и иван-чай, и незабудки, и даже фиалки и ландыши. А лопухи растут такие огромные и сочные, как будто дело происходит не в Замоскворечье, почти в центре Москвы, а за городом, на вольной природе.

Возвращаясь с работы, Люба заглянула в молочный магазин на Полянке, который работал допоздна. Она не спешила, петляла старыми переулками. Было тепло, глаза слепили залитые вечерними солнечными лучами стены бывших купеческих домов с мезонинами. Хорошо в июне, пока лето не пропылилось, пока всё свежо, сочно, зелено. Скоро липа зацветёт. У калитки по-захолустному огороженному деревянным забором двора стоял человек в майке и жмурился, как кот.

– Девушка, в гости не зайдёте? Квас есть холодный, час назад брал.

Люба поблагодарила, но от кваса отказалась. Спасибо за «девушку», ещё не всё потеряно, подумала она. И что странного в том, что с тобой заговорил незнакомый человек? Жена на даче роет огород, обрабатывает свои семь соток, дети в лагере, а человеку, понятное дело, скучно. Летнее солнце провокатор. Вон что в воздухе делается! Всё женится, волнуется, мошкара гудит, птички щебечут, в ожившем небе носятся стрижи, весело, пронзительно свистят. Жизнь кипит, не до сна!

На углу Старомонетного её догнала Регина на велосипеде. Остановилась, слезла с велосипеда. К багажнику была привязана железная сетка с яйцами. Фигура кругленькая, крепкая, спортивная. Регина за лето в Москве умудрялась загореть так, как будто месяц провела на юге Крыма. Она гордилась своей профессией профессиональной уборщицы. Убирала приёмную и кабинет министра в министерстве неподалёку, аптеку, где она была в штате и могла при случае обслужить покупателя, носила знакомым старухам и старикам продукты и лекарства. Весёлая, услужливая, она пользовалась известностью в округе. Могла помыть окна, поставить банки, из-под полы достать дефицитные продукты и особенно исчезнувшие из продажи лекарства. Могла посидеть с ребёнком или с больным стариком, если их нельзя было оставить без присмотра. Говорила, что сколько захочет, столько и заработает. Алчной не была, многие услуги оказывала бесплатно. Замуж она так и не вышла, дочку, красавицу Машу, родила от ходившего к ней студента из Кореи, который учился в Менделеевском. Машу вырастила в строгости. Девочка была изящная, смугленькая, с тонкими восточными чертами лица и прекрасными иссиня-чёрными волосами, которые она гладко зачёсывала назад и перехватывала резиновой ленточкой. Такая причёска называлась «конский хвост». Получалось стильно. Регина старалась нарядно её одевать, шила ей красивые, но достаточно скромные платья. Маша была девица серьёзная, даже немного строптивая. Ещё бы! Мария Стюарт, только не шотландская, а из Замоскворечья.

– Видишь, Машке велик купила, решила её премировать. И сама езжу. Она с золотой медалью окончила, хочет поступать в строительный. Как сама? Бабка здорова? Если что из лекарств будет надо – обращайся. Сейчас марганцовка пропала, марли нет, перебои с ватой. Тройного одеколона нет. Занесу. На днях твою Катерину видела с долговязым. Ничего, хорошо смотрятся. Моя говорит, что пока специальность не получит, кавалеров заводить не станет. Не в меня пошла, ха-ха. Кстати, недавно твой ко мне в аптеку забегал. Запасался антисептиками, бинтами, от расстройства желудка и против комаров. В поход собираетесь? Не знаешь? Слушай, тут дед один приходит на Болотку под выходной, с баяном. Здорово играет, бабки собираются, танцуют. И старички приходят. Помнишь, после войны там танцы были, духовой оркестр. А теперь этот чудик. Бабки его конфетами угощают. Денег он не берёт. Сходим потанцуем? Познакомишься с каким-нибудь мужичком, ещё не старым. Туда приличные приходят. Скучно ведь одной вечерами. А? Пойдём в субботу?

Люба от приглашения отказалась, мол, дела и Эдик должен позвонить.

– Ну гляди, так всю жизнь прождёшь. Жди у моря погоды, девка. Бросит он тебя, я тебе точно говорю. Ну пока, давай, – Регина взгромоздилась на велосипед и понеслась по переулку в свой Ордынский тупик.

Ещё от лифта услышала, что звонит телефон. Успела, схватила трубку и так и села от неожиданности: Эдик! Радость охватила до пят. Не может, не может он без неё! Он кричал:

– Любка, поработал гениально на нашей турбазе, подготовил доклад! Тебе бы там понравилось, места потрясающие. По утрам бегал по восемь километров, рыбачил. Народу было мало. Случайно там оказалась моя аспирантка, коллега по работе. Спортсменка, ни в чём мне не уступала, крепкая такая, упрямая, молодчина! Знаешь, я почти влюбился. Ну, конечно, в том смысле, что… Мы с ней такие рекорды устанавливали… Я имею в виду… Не подумай…

– Рада, что ты наконец смог полюбить кого-то, кроме себя, – тихо сказала Люба. – А у меня всё по-прежнему. Ну пока.

И снова налилась душа тяжестью, даже горше, чем раньше. Лучше бы сказал, что всё кончилось, и прекратил звонить. Зачем тянуть? И зачем она сказала «пока», а не «прощай»? Слабость, конечно.

Последнее время у них с Эдиком что-то не ладилось. В прошлый раз, разговаривая по телефону, они поссорились. Она упрекнула его за равнодушие, за то, что они редко встречаются. Он прочитал ей нотацию, вообще он был резонёром и занудой по натуре, но она к этому привыкла. Он говорил долго:

– Любка, если тебе надоела история со мной, так и скажи! Мы взрослые свободные люди. Для меня страшнее всего лишиться возможности работать, мыслить. Остальное второстепенно, даже ты. У меня важный этап научных изысканий. Как ты не можешь этого понять! Моя женщина должна уметь ждать! Даже если этого потребуют годы. Я ценю тебя, как человека надёжного, цельного, верного. Что тебе ещё надо? Разве я хоть раз дал тебе повод сомневаться в моём постоянстве? У меня времени нет для такого рода отношений. Какого ты ещё требуешь внимания? Не понимаю, это женские капризы. Мне, детка, трудно, очень трудно. Я руковожу сектором, все бабы, а я один! Тяну за всех. Одна выходит замуж, другая рожает, третья в декрете по второму кругу. У четвёртой болеют дети… Что же это такое, в конце концов! И не пытайся затянуть меня в твою семейку, сделать из меня обывателя. Не стой на пути идеи, которой я решил посвятить свою жизнь. Узы брака не для меня! Я учёный, а ты не хочешь этого понять… Умей терпеть, как жёны, как подруги великих учёных…

– У них были семьи, и жёны, и дети, и внуки! Они любили! Это жизнь! А ты эгоист, сухарь, кибернетическая машина, блок-схема, а не человек!

– Научилась научным словам, дурочка. Молчи, кончим разговор. Я устал. На неделе позвоню.

Глупо! Порадовалась звонку. Мучает, как гадкий мальчишка насекомое, отрывает лапку за лапкой. Лучше бы сразу! Радость опять сменилась тоской. Надо бы съездить к Татьяне. Хорошо, когда у человека есть хороший друг.

Катерина засела за учебники. Что-то рисовала в тетрадях для рисования, ничего никому не объясняя. Петя приходил теперь реже, готовился в июле экстерном сдать экзамены за десятый класс, а в августе поступать в медицинский институт. Катерина не таскала его к подругам и на дискотеки. К его приходу пекла пирог с вареньем – Петя был сластёной. Она изменилась, стала мягче. Не хамила бабушке. Перестала ярко краситься. Чаще заходила к Любе в комнату и подолгу сидела у неё, листая книги. Люба догадывалась, что Катерина поняла её беду. Елизавета Ивановна истолковала перемену во внучке по-своему: боится, что Петюня её бросит. К кому ей тогда прислониться? А если она уже с подарочком от него, а школу не кончила, игнорамус без образования? Вот и жмётся к мамке…

Наконец Катерина решилась и открыла Любе свои планы. В её замыслы входило перейти в вечернюю школу, окончить десятый класс, а потом поступить учиться в театральное художественно-техническое училище:

– Петина мама, Ирина Петровна, там преподаёт. Я буду учиться гримёрно-художественному оформлению спектаклей, мне это интересно. Мои рисунки Ирине Петровне нравятся. Я рисую лица персонажей из разных пьес, как я их себе представляю. И маслом сделала портрет Пети. Он у него дома. Она дала мне учебники, чтобы я подготовилась. Она вообще потрясающая тётка! Она разбирается в косметологии, умеет стричь и делать причёски. У неё мечта – открыть вместе со мной салон красоты. Говорит, что всё идёт к НЭПу… Бабушке не хочу говорить, она зациклилась на высшем образовании. Я тогда хотела сказать про училище…

– Но ты говорила об актёрской профессии… – нерешительно перебила Катерину Люба.

– Нет, я хотела сказать об этом училище. Я вас дразнила! Потому что она слова не даёт сказать, не слушает, а сразу начинает выступать! С ней невозможно говорить серьёзно, у неё готовые тирады на все случаи жизни! Сама с ней поговори, ладно?

На том и порешили. Елизавета Ивановна восприняла новость спокойно, даже, как показалось Любе, с некоторым одобрением. Только сказала:

– Салон красоты, хм… Ну-ну. Хоть баклуши бить не будет. В Париже, между прочим, есть знаменитый Инститю де ботэ… – Елизавета Ивановна привыкла мыслить крупными категориями.

Тем вечером она вышла на связь с ДВС с новой темой:

– Душенька моя, вы помните, какие костюмы были! В исторических, в костюмных пьесах: «Царь Фёдор Иоаннович», «Иван Грозный», «Уриэль Акоста», «Стакан воды», в мольеровских спектаклях! А теперь герцогиня Мальборо идёт ко двору, на аудиенцию к королеве в платье, сшитом из ткани, которая продаётся в ЦУМе, через дорогу. Не комильфо, согласитесь. Пошито плохо, вытачки «пыхтят», как говорила моя портниха Марфинская, царство ей небесное. Синтетика, конечно, блестит, а каково актрисе? Тело задыхается, к концу акта она, бедная, вся взмокнет… Раньше шили в мастерских Малого театра, и какие были мастерицы! Ткани натуральные. Ведь всё было своё – химчистка, прачечная, краска. Парики шили! Свои ювелирные мастерские! Реставрационные! Обувь сами шили! Шляпы! Цеха работали! Такое богатство! А гримёры, парикмахеры – художники были! А костюмеры! Декорации – это же произведения искусства… Да, вы тоже слышали? Я уже этого не застала, мне Маша, одевальщица, рассказывала про тот туннель под землёй, между Малым и Большим… да, да, по которому во время спектаклей перебегали артисты. Балеты были тогда короткие, и их перемежали комическими сценками из водевилей, и драматические в своих костюмах и полном гриме бегали на сцену Большого под землёй по этому туннелю. А балетные перебегали к нам тем же туннелем, когда в драматический спектакль или в тот же водевиль вставлялись балетные номера. В гриме, в пачках. Пастушки, баядерки, феи взлетали вверх по лесенке в кулисы, из кулис на сцену! Музыка, алле! И пошли порхать, кружиться, ножки показывать! Ведь в начале прошлого века это был один Императорский театр. Да-с! Старики рассказывали, что по стенам туннеля стояли застеклённые гардеробы с костюмами девятнадцатого века и начала нашего века, сохранившиеся от сошедших со сцены спектаклей. Особенно дорожили историческими костюмами. Их берегли, они были выставлены в хронологическом порядке с указанием автора, пьесы и дат, когда пошёл спектакль и когда был снят, с указанием персонажа и имени исполнителя или исполнительницы… Ткани драгоценные, бархат, парча, атлас, итальянские шелка, тончайшие кружева… Облачение священнослужителей, жрецов, атрибуты царской власти, одеяния королей и королев, царей, цариц… Бармы, мантии с горностаем, боярские шубы, отороченные соболями, одеяния придворных бояр, шитые серебром и жемчугом, кокошники, сарафаны боярышень… Кафтаны стрельцов, камзолы, офицерские мундиры, шитые золотой и серебряной нитью, кружевные вуали, шёлковые веера со слоновой костью. Шляпы со страусовыми перьями… Старинное вооружение, серебряные, позолоченные и хрустальные кубки, потиры, скипетры, державы, украшенные драгоценными камнями… Конечно, камни театральные, но выглядели как настоящие яхонты, алмазы, рубины, жемчуга… Ценнейшие предметы театрального реквизита… Куда всё это делось, я вас спрашиваю. Вскоре после революции туннель замуровали. Что стало с этими вещами?.. Я тоже так думаю. Разворовали. Уж если из Гохрана тащили… Печально, ангел мой. Безалаберность, расточительство и просто самое откровенное воровство. Вас это тоже огорчает? Вот я и опасаюсь, сударыня моя, что эдак под шумок страну на кусочки растащат. Вспомните, дорогая моя, как советские вожди распоряжались нашей страной! Как своей вотчиной. Резали по живому… Не они страну собирали. Цари наши, Петруша, мой любимый. Европейцами нас сделал, какую державу создал! Русский человек, пьяница был, мой обожаемый монарх… Вы тоже так думаете? Мы с вами в жизнь пришли в тяжёлое время и заканчивать приходится в тяжёлое время. Да-с! Грустный получился финал. Но не будем унывать, будем думать о приятном. Сегодня концерт хороший, приурочен к пушкинской дате. Если сон не сморит, погляжу. Бон нюи, мон анж. Поцелуйте от меня наших девочек. До утра.

Июль выдался жаркий, с дождями и грозами. Позабыв зимнюю слякоть и промозглый ветер с мокрым снегом в лицо, неблагодарные горожане сетовали то на жару, то на дожди с грозами, которые, как назло, разражались в конце рабочего дня, когда надо было бежать по магазинам, ехать на дачу к детям или просто спешить к себе домой. Ордынку заливало так, что приходилось переходить её вброд, скинув босоножки, или скакать по хлипким дощечкам, перекинутым через мутные потоки у тротуаров. Бороться с этими маленькими наводнениями не умели. Старожилы говорили, что окрестности Балчуга – самое низкое место в Москве, когда-то низина с заливными лугами, и сколько люков для слива воды ни выкапывай, как ни поднимай тротуар, подземные воды с окрестных улиц сюда, в низину, стекутся так и так. Тут в стародавние времена похуже наводнения бывали, потому и вырыли двести лет тому назад обводной канал, который местные жители назвали Канавой. Но эти неудобства никого особенно не волновали. Летом лица людей выглядят свежее, у женщин не такой замученный вид, как в остальные времена года, и яркие летние платья и лёгкий солнечный загар их молодят и красят.

Люба отпуск не брала в надежде, что, как раньше, Эдик позовёт её с собой на две недели в поход на байдарках или в деревню к родственникам. Но он молчал. Катерина готовилась поступать в училище, ходила заниматься рисованием к подруге Петиной мамы, штудировала учебники, по которым ей предстояло изучать выбранное ею театральное ремесло. Она считала, что сможет сочетать вечернюю школу с училищем. Петя экстерном сдал экзамены за десятый класс. В августе ему предстояли экзамены в медицинский. Если не пройдёт – уедет в Мурманск, где его отец, капитан на военном судне, устроит его работать санитаром в медчасть флота. Катерина волновалась, ведь это означало для них долгую разлуку. Елизавета Ивановна, сидя у открытого балкона, изнывала от жары, реже говорила с подругами из ДВС, жаловалась на плохое самочувствие, однако не забывала напоминать Любе о мухе.

– Позвони старику, неудобно как-то, он подумает, что ты его совсем забыла.

Но позвонила Капитолина Семёновна. Люба сидела на работе, взяла трубку.

– Любочка, тут Степан Кузьмич просит вас объяснить сон, который ему приснился. Будто к нему на окно прилетела большая птица, села на подоконник и смотрит на него, а потом что-то прокричала, как будто выругала, и улетела. Он твердит, что это Мурочка за ним прилетала, напугался, даже давление поднялось… Может, ты знаешь?

У сотрудницы в столе нашёлся сонник, купленный у тётки, торгующей газетами у метро.

– Птицы – это к денежным расчётам. В соннике написано. Пусть успокоится, – сказала Люба.

– Спасибо, Любочка. Так ему и скажу. Значит, ему пенсию скоро принесут. Третий день ждём. Я вам позвоню, ведь уже будет полгода, как Марья Михайловна преставилась… Посидим помянем.

Август радовал ясными тёплыми днями и прохладными вечерами. Елизавета Ивановна закрыла балкон и перешла на кухню, к окну, откуда за пышной, ещё не начинающей желтеть листвой была видна колокольня церкви Воскресения в Кадашах, башни и золотые луковицы соборов Кремля. Это был из года в год повторяющийся своеобразный ритуал прощания с летом. К случаю звучали строки из «Евгения Онегина»:

– «Но наше северное лето,

Карикатура южных зим,

Мелькнёт и нет: известно это,

Хоть мы признаться не хотим»…

– Любка, ты помнишь, что будет полгода тёте Муре? Испеки пирожок с вареньем, если Петюня ещё не всё варенье умял. Съезди к старику.

В конце августа Катерина, сияя, объявила, что Петя в институт прошёл. Это была радость. Придя однажды с работы, Люба услышала музыку, доносившуюся из комнаты Катерины. За дверью басил Петя. Катерина выбегала в кухню, заглядывала в духовку, где пеклось что-то ароматное и вкусное, и прятала от Любы счастливое лицо. Люба решила, что пора познакомиться с мамой Пети, но не знала, как начать об этом разговор. Всё устроилось само собой. Ирина Петровна позвонила Любе сама. Договорились встретиться дома у Любы, так как Елизавете Ивановне с больными ногами трудно было бы преодолеть расстояние до Щетининского переулка, где они с Петей жили. В середине сентября, когда Ирина Петровна вернётся «с картошки», куда учащихся и педагогов ежегодно посылают собирать картошку «в помощь труженикам полей».

Дни бежали, наступил сентябрь. Холодный, дождливый. И вот, как год назад, Любе на работу позвонили из Расторгуева. Но звонил не Степан Кузьмич, а майор милиции Тришин. Он сообщил, что неделю назад старик был обнаружен мёртвым в его квартире. Третьего дня его похоронили. Похороны организовала Капитолина Семёновна, его подружка с давних пор. Тихо похоронили рядом с женой, она никого не оповещала, даже с его предприятия никого не было. Устроила поминки. В милицию позвонила соседка по лестничной площадке, обеспокоенная вознёй и руганью за стеной. К его приходу уже никого в квартире не было, остались следы застолья и беспорядок. Похоже, была драка. Соседка рассказала, что тут толклись местные дамы, с которыми всегда боролась покойная Мария Михайловна.

– Кстати, Мария Михайловна дала мне ваш телефон и сказала, что вам можно доверять. Вот я вам и звоню. Люба – можно вас так называть? Люба, приезжайте, надо составить опись имущества. Наследницей является дочь покойного. Она живёт на Украине, то ли в Киеве, то ли в Харькове, адреса мы не знаем. Будем искать. Пока по фамилии Горемыко ни в Киеве, ни в Харькове никого похожего на дочь гражданина Степана Кузьмича Горемыко мы не нашли. Возможно, она проживает под фамилией мужа. На почте адрес узнать невозможно, или начальница не желает сообщать. С пенсии он посылал дочери деньги, но с почты предприятия, на котором служил, в другом посёлке. Пошлю туда нашего новенького, пусть роется. Деньги и письма дочке по его просьбе отправляли и его подружки, Анжела и Кристина, но они помалкивают. У них свои хитрости на уме. Соседка вспомнила, что письма от дочки шли на её адрес и в обратном адресе значился Харьков, а название улицы и фамилию дочки она не помнит – ей ведь тоже за восемьдесят. Но фамилия не Горемыко, не отца, а другая. Даже когда Мария Михайловна уже лежала, в его почтовый ящик опускали только газеты. Вот такой он был конспиратор. Боялся своей законной половины, темнил, а она всё о нём знала. Кто её навещал – соседка, врач, медсёстры, почтальонша доносили ей о его делишках. А он был ходок. Найдём концы, конечно. Пока займёмся описью имущества. Нужна ваша подпись, Люба, поскольку вы являетесь родственницей покойного. Найдём адрес дочери – дадим срочную телеграмму, вызовем. Квартиру надо освобождать, дом ведомственный, на эти метры уже целая очередь выстроилась. Я вас жду, дело не терпит отлагательства.

Узнав о случившемся, Елизавета Ивановна побледнела и сказала:

– Будь там столько, сколько потребует необходимость. Разведай про муху. Тебе ведь тоже кое-что причитается, как родственнице. Не теряйся! С Богом.

В квартире было всё в беспорядке. Шкаф и сервант были раскрыты, ящики комода выдвинуты, на столе груда посуды и столового серебра. Шла опись имущества. За столом сидели участковый Тришин и Капитолина Семёновна. Тришин принимал из рук красной от злости Капитолины Семёновны предметы и заносил один за другим в список.

– Ложки серебряные, двенадцать штук, с пробой… чашки с блюдцами, дореволюционные, блюда фарфоровые, кузнецовского завода, с маками… заварной чайник серебряный… подносы серебряные… ларец жестяной… серьги две, золотые, с красным камнем…

Люба принимала предметы из рук Тришина, заворачивала в бумажки, складывала в ларец старинный, из которого вещи были вынуты. Давно стемнело, когда процедура была наконец закончена. Люба поставила свою подпись на двух экземплярах, один экземпляр участковый взял себе, другой отдал Любе. Вещи были сложены обратно в шкаф, в комод и в сервант, заперты, ключи Тришин отдал Любе. Сказал:

– Ключи мне на хранение дала ещё покойная Мария Михайловна, отобрала их у старика. Она знала, что старика без неё оберут… Он пробовал вскрыть ящики, ковырял – вон следы. Да раньше такие мастера были, что только родными ключами открыть можно было. Сработано на славу!.. Она интересная была, с ней приятно было поговорить. Такую жизнь прожила, много знала… Теперь к делу: до приезда дочери Степана Кузьмича вы отвечаете за сохранность имущества. Передадите ей ключи от имущества и свою копию описи. Я буду присутствовать. Вам, Люба, придётся задержаться. Вручаю также ключи от квартиры, под вашу ответственность. Никого не впускайте, если кто будет ломиться в дверь. Звоните мне. Постараюсь сегодня вскоре забежать. Адрес найдём. Завтра или по крайности послезавтра дочка будет здесь.

– Но мне на работу. Я не готова… – растерялась Люба. – Квартиру можно опечатать!

– Не можно. Вскроют, обчистят. Как пить дать. Я этот местный бабий народец знаю. Сейчас вообще люди такие – на ходу подмётки рвут. Мы с вами материально ответственные. Буду наведываться. Вот мой номер телефона. Запирайтесь. А вам, Капитолина Семёновна, больше здесь делать нечего. Спасибо за содействие.

– Я сейчас, сейчас. Приведу себя в порядок, умоюсь. Кругом такая пыль, – засуетилась Капитолина Семёновна.

Тришин козырнул и ушёл. И тут же в квартиру, открыв дверь своим ключом, ворвались Анжела с Кристиной.

– Ночью помер, – всхлипнув, запричитала Анжела. – Утром с Кристиной приходим, а он…

– Люба, ты не беспокойся, мы тебя не бросим, – поддержала её Кристина. – Он нам был как родной.

– Да будет вам, – деловым тоном прервала их стенания Капитолина Семёновна и вперила в Любу тяжёлый взгляд. Люба давно заметила, что Капитолина Семёновна верила в магическую силу своего взгляда. – Люба, послушайте меня. Всё надо сделать по-умному, – продолжала она. – Ну кто она такая, его дочь? Она за ним, больным стариком, не ходила. Я ходила за ним, и Анжела с Кристиной помогали. Ты приезжала. Так или не так? А уж какой он был жадный, сама знаешь. Сберкнижку Тришин унёс, для дочки старается. А нам, девочки, тоже кое-что полагается, тут барахла на тыщи, – Капитолина Семёновна гипнотизировала Любу тяжёлым взглядом. – На опись никто смотреть не будет, с участковым я разберусь. Все свои, типа того. Мы не дурочки. Сейчас на дураках воду возят. Правильно я говорю? Мы друг друга не первый день знаем…

Резкий звонок в дверь прервал поток разумных соображений Капитолины Семёновны.

– Опять Тришин? Чего забыл? Проверяет меня. Надоел, ей-богу… Анжелка, открой, – раздражённым тоном скомандовала Капитолина Семёновна.

На пороге стояли трое незнакомых людей. Первой вошла небольшая полная женщина лет пятидесяти, за ней богатырского сложения лысоватый мужчина помоложе. Оба были одеты по-спортивному: яркие куртки с капюшонами, джинсы и сапоги-дутики. По погоде – день был дождливый. Сзади шла сухонькая тётенька неопределённого возраста, одетая обыкновенно, со сломанным зонтиком.

Капитолина Семёновна поспешила в прихожую и встала на пути незваных гостей.

– Здрасте, – сказала первая женщина. – Мы Малинниковы. Это Миша, внучатый племянник, я его супруга, меня Шурой зовут, а это тётя Маруся. Входи, тётя Маруся, не стесняйся.

– Надо же, недавно у него были, он был ещё огурцом, а сегодня уже помер, – неожиданно высоким голосом проговорил Миша. – Нам бабка внизу сказала. Ну и дела!

– Запрошлый раз видно было, что не жилец, – загудела тётя Маруся, но Миша мотнул головой в её сторону, и она поперхнулась, замолкла.

– Вы, значит, будете внучатый племянник супруги покойного. Так, да? – подозрительно глядя на незваных гостей, уточнила Капитолина Семёновна. Теснимая их могучими телами, она прошла в комнату и села в кресло во главе стола.

Анжела и Кристина примостились на кровати Марии Михайловны, «мы здесь не чужие», как бы давали они понять нагрянувшим невесть откуда родственникам, а может, и не родственникам вовсе.

– Это точно, не чужие, можете не сумлеваться, – как будто прочитав их мысли, уверенно произнесла Шура и села за стол напротив Капитолины Семёновны.

– Вот Люба внучатая племянница покойницы, мы её знаем, а вас нет, – буркнула с кровати Анжела.

– Нам Степан Кузьмич ничего про вас не говорил, – поддержала её Кристина.

– И вообще вы не его наследники, у него другая фамилия. Он Горемыко, – авторитетно заявила Капитолина Семёновна.

– Мы и есть Горемыкины, его родственники, – затараторил Миша, но под убийственным взглядом супруги осёкся. – То есть я Малинников, а супруга Горемыкина, так что мы родственники со всех сторон!

– Правильно, так и есть, у нас все документы с собой, – сказала Шура.

Люба и тётя Маруся стояли.

– А вы кто такие будете? – обратилась Шура к Капитолине Семёновне, Анжеле и Кристине и стала внимательно их рассматривать.

– Мы самые что ни на есть близкие его женщины, – задушевным голосом ответила Капитолина Семёновна. – Я Капитолина. А эти женщины – Анжела и Кристина. Спросите у Любы, она подтвердит.

– А кто с ним зарегистрированный? – быстро сообразил Миша.

– Да что вы, мы не такие. Мы ради хорошего человека, – нашлась что ответить Анжела и стыдливо потупилась. – Мы самые нужные ему женщины были.

Испуганная вторжением чужаков, Кристина открыла было рот, но смолчала.

– Наследница у него есть, дочка, на Украине живёт, её сейчас милиция ищет. Ей всё завещано, – отрезала Капитолина Семёновна, глядя в упор на Мишу.

– Ну раз вы нужные, это хорошо, – задумчиво проговорила Шура, что-то, видно, замышляя. – У нас тётя Маруся тоже нужная, свой человек. Безотказная, да? Садись, тётя Маруся.

Тётя Маруся принесла с кухни табуретку и села в углу у двери. Она знала своё место.

Люба продолжала стоять у двери, соображая, как выпроводить этих наглецов и явных мошенников.

– Постой, дык дочка у его померла, он говорил, – оживился Миша. – Точно, прошлый год. Сам говорил, когда мы у яво надысь были. Факт.

– Говорил, говорил, – подтвердила тётя Маруся. – От астмы, что ли. Типа того.

– В Красноярске жила. Очень её жалел, – сказала Шура и стала осматривать комнату. Жадно, с любопытством, не смущаясь. – Во богатства тут сколько, всем хватит!

– В шкафах, в серванте, поди, битком, – вертя головой, прохрипела тётя Маруся. Она откашлялась, расстегнула старое пальтишко, достала папиросы и закурила.

– А ты губы-то не раскатывай, – рявкнул на неё Миша и продолжал спокойнее: – Мебель старинная, фасонная, видать, дорогая, а часики – мать честная, пудов двести небось весят. Их до машины не донесёшь. Я далеко поставил, чтоб не привлекать…

– Ничего, тачку подгонишь, тётя Маруся подсобит, она сильная, мертвяков на себе таскает… – соображала вслух Шура. Повернувшись к Капитолине Семёновне, участливо спросила: – Помирал – мучился?

– Сразу, – констатировала Капитолина Семёновна. – Инфаркт миокарда.

– Милиция была? Имущество описывали? – поинтересовался Миша.

– Всё по закону, у Любы опись и ключи, – многозначительно взглянув на Мишу, тихо сказала Капитолина Семёновна.

– Правильно, закон надо уважать, – одобрительно отозвалась Шура.

– Значит, мы с вами вроде как троюродные, – повернулся к Любе Миша и широко улыбнулся, сверкнув золотыми коронками на мелких ровных зубах. – Присаживайтесь, в ногах правды нет. Рад познакомиться. Тётя Маруся, займись. Ты, Шура, знаешь. Всякое такое, жареное-пареное. Надо помянуть, правильно?

Капитолина Семёновна оторопело глядела на Мишу, Анжела с Кристиной жались друг к другу, испуганно переглядываясь.

Люба открыла дверь на лестницу и, обращаясь к непрошеным гостям, сказала:

– Я материально ответственное лицо, понятно? Ваше вторжение незаконно, я не знаю, кто вы. Мне не нравятся ваши разговоры. Прошу вас покинуть квартиру. Иначе я буду вынуждена вызвать милицию.

– Ой-ой-ой, – сказал Миша и с силой оттеснил Любу от двери. – Тётя Маруся, сядь здесь и не выпускай её. И к телефону не подпускай. И этих тоже. Мы с Шурёнком мигом. Девчонки, дайте ключики от квартиры.

Кристина послушно протянула ключи. Они вернулись гружённые тюками со спальными мешками и баулами с продуктами. Скинули куртки и сапоги. Под куртками они одеты были по-летнему в одинаковых майках с эмблемой зарубежного университета. Шура принесла с кухни тарелки, вилки, стаканы и большой нож для разделки мяса. Разложила на столе, застеленном клеёнкой, продукты, доставая их из выгруженных из баулов пухлых свёртков.

– Присаживайтесь к столу, девочки, – радушно пригласила женщин Шура и выставила на стол четыре бутылки коньяку. – Коньячок у нас в багажнике завсегда. Выпьем за помин души, как говорится. Закуска всякая, угощайтесь, жареное-пареное.

Миша, жмурясь, как кот, в предвкушении вкусной жирной трапезы, нарезал крупными ломтями толстую жирную колбасу и хлеб, нарубил кусками огурцы и разлил коньяк по стаканам.

– Надо помянуть, а как же? – гудела тётя Маруся. – Ну-ка, Любка, Капка, вон, глядите, как Анжелка с Кристинкой на коньяк клюнули. Наворачивайте, девки, будьте попроще, я простых люблю. Царсньбесн! – она опрокинула в рот полстакана коньяку и опять закурила. Пепел стряхивала на край тарелки.

Люба сидела на краешке кровати и соображала, как пробраться к телефону, чтобы позвонить участковому. Тришин не звонил и не появлялся, и это её тревожило. Ведь сказал, что наведается.

– Пейте, девчонки, не жалейте, в багажнике ещё есть, на всякий пожарный, – говорил Миша, кривляясь и поглядывая на женщин. – А что, старик был не лох. Тётку взял упакованную, то есть мою двоюродную бабку. Вот бы всё это загнать – и в турне! А?! Гульнём?! – он толкнул локтем в бок раскрасневшуюся Капитолину Семёновну.

Капитолина Семёновна захохотала и откинулась на спинку кресла. Миша ей определённо нравился. Он тоже возбудился: вскочил из-за стола, заходил по комнате, играя мускулами рук и торса, почёсываясь и хлопая себя по животу и бёдрам, тихонько рыгал. Он присматривался к Анжеле и Кристине, видимо, пытаясь решить, кто из них посговорчивее. Они в это время жадно поглощали закуску, отпивая из стаканов коньячок.

– Я те гульну! – лениво заговорила Шура. – Дочке машину надо. У Руслана дублёнка старая. Руслан – наш зять. Тебе шапку из норки подавай, сам просил. Гараж надо чинить, – Шура была из них самая трезвая.

– Хорошая у вас семья, сразу видно, – вкрадчивым голосом заметила Капитолина Семёновна. – Я тут завмаг, не последний человек. Вы мне сразу понравились. Бывает же так. Надо бы с вами поближе…

Шура охотно разговорилась:

– Мы при деле. Тут недалеко есть богоугодное заведение для стариков. Я директор, бухгалтер и завхоз, Миша у нас массажист и физрук. И типа экстрасенс. Лечит гипнозом, может сиделкой. Дочка Виолетка шеф-повар, красавица. Степан Петрович, ой, Кузьмич, всё просил его с ней познакомить. Прям надоел. Щас! Старый кобель, на всех лез… То есть я хотела сказать, что она всё же мужняя жена. Не то что. Ейный муж Руслан шофёр, и дворник, и садовник, и санитар. Экскурсии по окрестностям возит. У нас свой автобус, за дополнительную плату, натурально. Тётя Маруся при кухне на нарезке, туши разделывает как мясник, несмотря что такая тощая с виду. Силища как у мужика! Подопьют – как начнут с Мишенькой бороться… Она и уборщица. Горшки за стариками выносит. Это кто сам до ветра не ходит… Она наша родня, дальняя, сватья, типа того. Трудимся день и ночь. Неплохо на круг получается. Пока денежки от государства текут помаленьку, хотя не то что раньше, но мы крутимся… – глядя в глаза Капитолине Семёновне, говорила Шура. – Вы мне тоже сразу же… Как гритца, гора с горой, а человек с человеком…

Они сидели через стол, их полные тела тянулись друг к другу. Глаза, не мигая, смотрели в глаза, и это скрещение взглядов говорило неизмеримо больше, чем произносилось вслух. Остальные, принимавшие участие в застолье, как будто понимали подтекст этого диалога и не вмешивались. Ждали, что будет дальше. Миша торжественно разлил коньяк, и все молча выпили. Сделка состоялась.

Теперь они все повернулись к Любе.

– Чего не пьёте, Любочка? Может, вы нездоровы? – ласково обратилась к ней Шура.

– Больная – полечим! – захихикал Миша. – Медицинский работник, разрешите представиться! – он был пьян, куражился, у него заплетался язык.

– Помянем по полной! – тётя Маруся до краёв наполнила стакан для Любы.

– А ну, ср-р-разу! – рявкнул Миша и опрокинул половину своего стакана в рот.

– Земля пухом, – пропела Шура. – Пей, Любка, чего ломаешься?

– Из себя меня строишь, сестричка, ёксель-моксель? – ревел Миша.

– Люб, будь попроще. Мы простых уважаем, – гудела тётя Маруся.

– Люба у нас простая, хорошая, – задушевным тоном проговорила Капитолина Семёновна – её тоже уже порядком развезло. – Мы её уважаем, родной считаем, правду говорю. Люба, послушай умных людей. Всё сделаем по-тихому. По-честному всё поделим.

– Отзывчивая, негордая, – прибавили свои голоса к хору Анжела и Кристина.

– Ключики у тебя? Дай-ка их сюда, милая, – ласково попросила Шура. – Надо разобраться, что тут малинниковское.

– Тут всё наше, чего башку ломать! Тётеньки, не дрейфить, и вам, девчонки, обломится! – задиристо орал Миша. – Не обидим, ё-моё!

– Только вы, девчонки, губы-то не очень раскатывайте, – загудела тётя Маруся.

– Ты замолчишь или нет? – одёрнула её Шура и обратилась к Любе: – Люба, милая, плевали мы на Кузьмичёву дочку! Кто она такая? Тут всем обломится по куску. Тёте Марусе ковёр. Или ты хочешь холодильник?

– Да у меня свой, финский! Мне телевизор! – надулась тётя Маруся и вскочила с табуретки.

– Чего-то ей холодильник! Ковром обойдёшься! Размечталась! Даже у нас такого телевизора нет! – вопил Миша.

– Телевизор! – упёрлась тётя Маруся и снова замерла на своей табуретке с папиросой в зубах.

– Ты заткнёшься?! Ща я тя размажу… – Миша пошатнулся и рухнул на стул. Стул под ним хрустнул.

Шура внимательно следила за компанией и молчала. Молчали и все остальные. Капитолина Семёновна, развалясь в кресле, похрапывала. Анжела и Кристина клевали носами. Хмель брал своё. Люба сидела на кровати и оценивала обстановку. Ни выбраться из комнаты, ни выскочить из квартиры не получалось – тётя Маруся заняла все подступы к дверям. Люба оглядела комнату. Она впервые заметила, что тут сильно поубавилось предметов. Вместо люстры висел цветастый матерчатый абажур с бахромой, портьер не было, остался один ковёр, на котором стояла кровать. Не было настольных ламп. Не было портретов, сцен охоты, бра и пары канделябров. Вторая пара, погнутая, видимо, во время драк, осталась. Не было китайских ваз. На серванте в одиночестве остались прекрасные каминные часы. Не было хрусталя на верхних полках серванта – нижние были заперты. И не было бесчисленных статуэток, игрушек тёти Муры. Ни пастушек, ни гусаров, ни коломбин, ни галантных кавалеров с дамами в париках, ни собачек, ни амуров, ни голубков, ни мартышек, ни резвящихся лошадок, ни целующихся влюблённых, ни японок, ни китайца, ни барынь, ни негритёнка, ни медведя с бочкой мёда. Исчезла из-под окна кушетка стиля мадам Рекамье. Не было пуфика у кровати. В комнате стало просторнее. Ну-ну, усмехнулась про себя Люба, быстро «девчонки» распорядились.

Шли часы, Люба мучительно искала выхода из жуткой ловушки. На пути к телефону сидела на табуретке «верная личарда» Шуры тётя Маруся. Она дремала, посасывая папиросу. Люба сделала вид, что ей надо в туалет. Тётя Маруся шла за ней по пятам, сзади маячила Шура.

– Пива нет? – из комнаты заорал Миша. – Шурёнок, ты его вроде в холодильник сунула. Давай сюда. Освежиться надо.

Миша присосался к бутылке с пивом. Утолив жажду, заговорил:

– Сделаем так. Мы тебя легонько свяжем, вроде как ограбление. Ночью всё увезём в укромное местечко. С вами, девчонки, свяжемся, напишите ваши телефоны. Тебе, Люб, позвоним, привезём, чего ты захочешь. Всё по чесноку. Лады? – он стоял над ней, играя пустой бутылкой, дыша на неё запахом пива и чеснока.

– Это разбой. Вы преступники, – крикнула ему в лицо Люба.

– Так. Кончать надо эту бодягу. Пора определиться. Найти консенсус. Любка, решай. Сама отдашь ключи, или мы тебя свяжем, в рот тряпку, и не пикнешь. Возьмём своё и смоемся, а ты тут сдохнешь. Всё чётко. Не первый год замужем. Нас тут никто не знает. Девчонки не проговорятся, они как соучастницы. Щас темно, нас не увидят. Пять минут на размышленье, – Миша приблизил к Любе свое искажённое злобой лицо.

Люба вскочила и стала с силой стучать кулаком в стенку. Соседка! Должна же она услышать!

– Ах ты сука, росомаха! – зарычал Миша и кинулся к ней. – Ур-р-рою! Замочу суку!

Но на его пути встала Шура:

– Постой, тут надо по-умному.

Он подчинился. Сел, тяжело дыша, яростным взглядом пиявя Любу. Тётя Маруся скрутила Любе руки. Капитолина Семёновна, бледная от страха, выбежала в прихожую, закрылась в ванной.

– Сидите! Ишь струсили! И в кусты, да? – велела Шура притихшим Анжеле и Кристине. – Тётя Маруся, отпусти её. Покарауль-ка дверь.

Она быстро налила коньяка в стакан, в бумажную салфетку сложила два бутерброда с колбасой и вышла на площадку.

– Здрасте, – ласково поздоровалась она с открывшей ей дверь соседкой. – Простите, что вас побеспокоили. Вот поминаем. Помяните покойного Степана Кузьмича.

– А, приехали? Вас ждали. С приездом, – ответила любезная старушка. – Я не очень хорошо слышу, так что вы меня не очень беспокоите. У вас общая стена с моей кухней, а я больше в комнате, у телевизора. Там бразильский сериал. Вы не смотрите? Душевный. Вино не буду, бутерброды возьму. Благодарствую.

Дверь за соседкой захлопнулась, Шура вернулась довольная собой.

– Чего притихли, девочки? Куда собралися? Доедайте, допивайте. Скоро спать ложиться.

Но «девочки» от угощения отказались. Завтра рано вставать на работу. Капитолина Семёновна направилась было к двери, но Миша рявкнул:

– Никого не впускать и не выпускать! Кишки вспорю! – и показал большой кухонный нож, которым резал колбасу.

Капитолина Семёновна с «девчонками» отступили к кровати.

– Ложимся спать! Вы там на кровати втроём, у нас есть спальные мешки. Тётя Маруся, ты у двери, чтоб ни одна душа не выскочила. Сечёте? – распорядился Миша и матерно выругался в сторону Любы. – Куда эту девать? Может, сразу…

– Закроем её в кухне. Ну-ка, девка, греби в кухню, – сказала Шура. – Утро вечера поумнее.

Люба прилегла на сундуке Степана Кузьмича. Напротив неё в прихожей у двери на своей табуретке уподобилась каменному сфинксу тётя Маруся.

Люба лежала и соображала: где, где мог старик хранить письма от дочери? Она заглянула в ящик кухонного стола. Квитанции, вырезки из газет, старые листки календаря с рецептами блюд. Взгляд её упал на фартук. Тихо встала, сделала вид, что хочет попить воды из-под крана. Ощупала фартук. В кармане зашуршало. Вытащила конверт с письмом и обмерла. Адрес! Быстро всё точно запомнила: Харьков, название улицы, номер дома, квартиры, фамилию. Это она, Валентина. Он именно так называл свою дочку. Фамилия не Горемыко, по мужу другая. Профессиональная память не подвела. Приходилось запоминать фамилии и имена авторов, названия произведений, выходные данные книг. Сжав конверт в комок, сунула его в лифчик, где в носовом платке лежали ключи и там же сложенная в несколько раз опись. Снова улеглась, укрылась плащом. Из комнаты доносился разноголосый храп. Люба старалась не заснуть, но под утро сморилась. Проснулась, когда уже было светло. Каминные часы нежно пробили восемь часов утра. В квартире все спали. Тётя Маруся спала на своём пальтишке рядом с дверью, табуретка стояла в стороне. Люба бочком, держа в руке туфли, пробралась в прихожей мимо посапывающей тёти Маруси, тихонько отперла дверь и выскользнула на лестничную площадку. Она побежала сразу на почту. Почта уже была открыта. Никого из посетителей не было. Девушка за окошком красила ресницы, не спешила. Люба схватила бланк, аккуратно его заполнила: «Срочно приезжайте степана кузьмича похоронили необходимо освободить квартиру вывезти имущество требование милиции». Девушка докрашивала глаз и отложила текст, но Люба закричала, что это срочно: «Срочно, вы не поняли?!» Та раздражённо пожала плечами и пошла отсылать телеграмму в соседнюю комнату. Получив квитанцию, Люба побежала в милицию. Дежурный лениво объяснил, что участковый на вызове, у начальника автобазы ночью сняли новую резину с его «Волги». Сейчас там все, прибавил он.

– Скажите Тришину, что в квартире у Горемыко воры, что он срочно там нужен! – истерически крикнула Люба. – Почему он не звонит, не приходит? Обещал! Меня того гляди замочат!

Дежурный странно на неё посмотрел, протянул ей лист бумаги и лениво произнёс:

– Предъявите паспорт и пишите заявление.

Люба плюнула и выбежала из участка. Паспорт был где-то в лифчике. Хорошо, что лифчик немецкий, из эластичной ткани. И плотный свитер хорошо прижимал. По дороге в палатке купила бутылку молока и батон хлеба. Вошла в квартиру спокойно, как будто отлучилась на минутку. На кухонный стол выложила хлеб, налила в чистый стакан молока.

– Далеко ходила, Люб? – ласково спросила Шура.

– В ментуру, куда же! Деловая! Она с ними заодно! – заорал из комнаты Миша.

– А вы куда? – зашипела на «девчонок» тётя Маруся. – А ну, назад! Врезать им, что ли?

– Пусть идут. Им на работу. А то ещё хватятся, кто-никто пожалует сюда, – сказала Шура. – Они женщины умные, языки не распустят. Тут ничего и не было. Поминали. Правильно я говорю?

– Правильно, всё правильно, – закивали «девчонки».

– Вякнете – ур-р-рою. И костей не найдут. Усекли? – пригрозил Миша.

Осунувшаяся, постаревшая за беспокойную ночь Капитолина Семёновна возглавила отступление. Люба осталась в компании непрошеных страшных гостей. Но дело было сделано – она дала телеграмму. Надо ждать, тянуть время. Тришин, где ты?! Нервы, нервы…

– Чего решила? – миролюбиво обратилась к ней Шура. – Сегодня надо решать. К вечеру нас здесь не будет. Ночевать тут не собираемся.

– Моё решение неизменно. Покиньте квартиру, я требую! – твёрдо сказала Люба.

Шура вернулась в комнату. Они с Мишей долго шептались, потом раздался звон стаканов, запахло колбасой и коньяком. Семейка завтракала. Тётя Маруся угощалась, сидя на табуретке в прихожей. Она была красная и злая, видно, ей влетело за то, что упустила пленницу. И теперь была наказана. К столу её не допустили. Любе захотелось курить, но в сумке сигарет не было. Ни сигарет, ни зажигалки. Заметила, что в сумке рылись. Подкладка была порвана. Ничего не нашли, кроме губной помады и детектива в бумажной обложке на английском языке. Кошелёк с деньгами был у Любы в кармане плаща. Люба плащ не снимала, застегнулась на все пуговицы, наивно полагая, что если бандюги начнут её трясти, он станет препятствием к свитеру и майке, под которыми в лифчике хранилось то, что не должно было попасть им в руки. После полудня компания зашевелилась. Миша с тётей Марусей силой выволокли Любу в комнату и усадили на стул.

– Ща мы тя свяжем, падла, вырубим и возьмём своё, просекла? – завопил уже изрядно выпивший Миша. – Хочешь сама всё захапать, ясно. Щас! Жить хочешь?

– Погоди, попробуем договориться, – запела Шура. – Мы ничего тебе не сделаем, если… Даём пять минут… Тётя Маруся, покажи ей верёвку. А потом упакуем тебя в спальный мешок, в багажник и… Тебе это надо?

Люба сидела и с тоской думала: где же Тришин? Где это трепло Тришин? Какая-то резина какого-то начальника какой-то автобазы! А тут я, живой человек…

– Ну хватит! – взревел Миша и пошёл на неё, выставив вперёд руки наподобие клешней.

Его остановил телефонный звонок. От неожиданности он замер, и Люба рванулась в прихожую к телефону. Схватила трубку. Это была Катерина:

– Мам, ты как? Может, мы с Петей приедем, чтоб тебе не было скучно?

– Не забудь, о чём я тебя просила. Муха, муха! – донёсся до Любы голос Елизаветы Ивановны. Катерина звонила из комнаты бабушки.

– Я ничего, Катюша, всё в порядке. Не надо, не приезжайте. Завтра утром вернусь. Бабушка волнуется? Ничего, тут всё тихо, – Люба старалась говорить спокойно.

– Тебе Эдик звонил. Я дала телефон старика, ты не против? Ну пока, ждём.

Шура как будто смягчилась. Молча указала Любе на стул, но Люба ушла в кухню. Миша, сопя, уселся в кресло и потянулся за стаканом. Он был мрачен и словно что-то обдумывал. Задремал. Шура прилегла на кровать. Люба понимала, что всё ещё впереди. Прошёл час, и семейка снова пришла в движение. Снова Любу выволокли в комнату, привязали к стулу. Она пыталась кричать, но ей заткнули рот салфеткой. Почти теряя сознание, Люба ощутила на себе руки тёти Маруси. И тут снова зазвонил телефон. Подошла Шура, сладким голосом спросила, кто Любу спрашивает.

– Какой-то чокнутый, орёт, – сказала Шура. – Как бы чего не сотворил…

Любу развязали, за её спиной у телефона встала Шура.

Это был Эдик:

– Любка, ты что, решила там поселиться?! Есть серьёзный разговор, срочно надо встретиться. Приезжай сегодня же, слышишь? Я приехать не смогу. Много дел! Возникла необходимость… Что за истерика? Что ты там орёшь? Не пойму… Прихоть в твоём духе! Повторяю: нет, не смогу, приезжай ты! Хватит орать! Не приеду! Не понимаю…

– Уже едешь? Я жду! Скоро будешь? Скорей! – стараясь заглушить его голос, кричала в трубку Люба. – Ты мне нужен! Как никогда! Это серьёзно! Очень серьёзно! Убедительно прошу, поторопись! Жду, жду! Уже недалеко?

Шура выхватила трубку, подоспевший Миша вырвал телефонный шнур из розетки. Всё, никакой надежды на то, что Тришин хотя бы позвонит, у Любы не осталось.

– Кого ждёшь, росомаха? А?! – Миша замахнулся, чтобы ударить, но Шура его остановила. Успеется, сказала.

– Пусть сидит на стуле. Тётя Маша, глаз не спускай. В этот раз не прозевай.

Оставив на время Любу в покое, супруги принялись за дело. У Любы кончились силы, она сползла на пол. Сидела на полу, спиной прижавшись к кровати. Вскрыв сундук Степана Кузьмича, они начали вынимать оттуда его тёплые вещи, меховые шапки, полушубки, зимнее пальто с меховым воротником, носки, варежки, ватники – всё, что ему полагалось как вахтёру на месте его былой службы. Выходные костюмы, вязаные жилетки. Сильно запахло нафталином. В них упаковывали канделябры, оставшиеся вазы, мелочи из ящика туалетного столика, кухонную утварь, сковородки, кастрюли, миски, фаянсовые кружки. Всё запихивали в баулы.

Люба стала молиться. От бабушки она знала наизусть только одну молитву – «Отче наш» и теперь повторяла её и два слова, которые были написаны на её крестике: «Спаси и сохрани». За окном стемнело. Закончив с вещами, сели перекусить. Освежились пивом.

– Ща начнём медицинский осмотр. Небольшая операция, ёксель-моксель, – начал Миша.

– Вперёд снесём, что взяли, – предложила Шура. – Тётя Маруся, разведай-ка.

Тётя Маруся вышла из квартиры. Через минуту вернулась:

– Щас нельзя. У входа внизу шухер. Пацаны передралися, поножовщина, видать. Милиции полно.

Миша длинно матерно выругался. От расстройства он откупорил бутылку коньяку.

– Ты шашлык не захватила? Жрать охота.

– Чего захотел. Переждём. Разнимут хулиганов и уедут, – сказала Шура.

– Ждать надоело! – вопил Миша. – Ихние разборки нам…

Тётя Маруся несколько раз выглядывала на лестницу:

– Мусора по квартирам пошли, затихни! Дверь не откроем. Нету тута никого.

Миша злобно поглядывал на Любу:

– Все нервы измотала, падла. За своё такое терпеть! – он вернулся к столу, уселся в кресло, налил себе коньяку.

За дверью был слышен топот ног, свистки, грубые мужские голоса. Кричали женщины, хлопали двери. Хоть бы позвонили, заглянули сюда, думала в отчаянии Люба. Наступила ночь, а в подъезде всё ещё ходили, громко выясняли отношения. Свистел милиционер. Скандал то затихал, то разгорался с новой силой. Миша почти допил бутылку и заснул, утонув в кресле. Шура легла на кровать, устроившись так, чтобы ей было видно Любу. Тётя Маруся примостилась у двери на тулупе Степана Кузьмича, который из тёплых вещей выбрала себе. Часы пробили три часа ночи.

Утром Люба проснулась первая, прошла тихо в ванную, умылась, попила воды. К двери добраться не удалось, тётя Маруся открыла глаза и зорко за ней следила. Люба ушла в кухню. Часы пробили десять. Вскоре зашевелились и супруги. Миша с перепоя стонал и матюкался. Шура пошла в кухню, вскипятила чайник, нашла на полке банку растворимого кофе.

– Шурёнок, перекусим и начнём хирургическую операцию, – Миша нервно грыз ногти. – Или сначала пощупаем… Хватит резину тянуть. Скоро одиннадцать. Ну, гадюка, иди сюда. Устроим тебе расчленёнку. В бауле вынесем. Ну как, а? Жить надоело?

– Всякое терпение лопнет, – поддержала его Шура. – Ненормальная какая-то.

– Где ключи? Последний раз спрашиваю, – зарычал Миша. – Издевается, в натуре.

– В кухне, за полками, – сказала Люба. Надо было тянуть время. А что ещё ей оставалось?

Супруги ринулись в кухню, перевернули всё вверх дном. Ключей там не было.

Часы пробили полдень.

– Набрехала, дрянь! Ну ща… тётя Маруся, подсоби! – Миша ринулся на неё с кулаками.

Люба увернулась, подбежала к окну, попыталась его открыть и тут же получила удар по голове. Она отскочила и дала сдачи. Началась схватка. Она дралась, как в детстве, в школьные годы, когда они дрались во дворе с мальчишками. Била куда попало. Отбивалась ногами, кусалась. Она почти не чувствовала ударов. Шура орудовала скалкой, но чаще промахивалась. Неповоротливый Миша тоже больше бил мимо. Острые кулаки тёти Маруси были ощутимее.

– Сука, она мне нос сломала, – завизжал Миша, выматерился и больно смазал Любу по уху.

Люба понимала, что падать нельзя – точно затопчут. Силы уходили. Боялась упасть. Но ноги уже не держали. Миша занёс над ней табуретку. Ну всё, мелькнуло у неё в голове.

Резкий настойчивый звонок в дверь грянул как гром небесный. За нам второй. Третий. Семейка отступила от Любы. Переглянувшись, поправили на себе одежду. Шура, отдуваясь, тяжело опустилась на стул. Тётя Маруся скрылась в кухне. Миша отбросил табуретку и, тяжело дыша, прокрался в прихожую. Люба стояла посередине комнаты, готовая кинуться к двери. Миша её опередил. Он бесшумно приблизился к двери и вкрадчивым тенорком, подделываясь под женский голос, спросил:

– Кто там?

– Из Харькова, – ответил ему женский голос.

– Мы никого не ждём, – буркнул Миша.

За дверью начали терять терпение. Раздался звонок, ещё звонок. И ещё – дли-и-и-инный.

– Откройте, милиция, – услышала Люба суровый голос Тришина.

За дверью стояла рослая крупная женщина, довольно миловидная блондинка лет пятидесяти или чуть побольше. Одета она была богато. На ней было кожаное тёмно-коричневое пальто с меховым воротничком, модное. В руках большая чёрная лаковая сумка. Лаковые чёрные высокие сапоги. Она решительно шагнула в комнату. За ней вошли два таких же рослых светловолосых парня в кожаных куртках с рюкзаками на плечах. Позади шёл маленький сердитый Тришин. У двери остался стоять молодой милиционер.

– Ну и вонища здесь! Надо бы окна открыть, – сказала женщина. – Я Валентина Степановна Гольдман, дочь Степана Кузьмича Горемыко. А это мои сыновья, Олег и Игорь Гольдманы. Вызваны двумя телеграммами по наследственному делу. А вы кто такие? – обратилась она к Шуре, Мише и тёте Марусе.

Тришин представил ей Любу. Он сразу разобрался в обстановке и про семейку сказал:

– Это местные, криминальная семейка. Я их машину утром приметил на пустыре, ещё гадал, к кому пожаловали. Ну-ка, предъявите документы. Налицо попытка ограбления. Будем составлять акт. Люба, вы свидетельница. Толя, вызови наряд, – скомандовал он молодому милиционеру.

Дальше для Любы всё было как во сне. Её спрашивали, она отвечала. Подписалась под своими показаниями. Она сидела на кровати и смотрела на то, что происходит, сквозь зыбкую пелену сознания. Тришин заставил Мишу, Шуру и тётю Марусю вытряхнуть украденные вещи из баулов. Молодой милиционер под его диктовку всё записал. Появились соседки, понятые. Акт подписали. Миша было рванулся к двери, но на пороге его остановил ещё один оперативник. Люба не сразу поняла, что обращаются к ней:

– Люба, вы можете подать иск как пострадавшая. На вас ведь было совершено нападение, так? – спрашивал её Тришин.

– Нет, не надо никакого иска. Я только хочу скорее попасть домой. И больше никогда не вспоминать об этом кошмаре. Извините меня, – ответила она.

Тришин кивнул.

Прежде чем семейку увели, Тришин им сказал:

– Теперь вас упакуем по полной. Давно прокуратура по вам плачет. Известно, чем вы там занимаетесь в доме для престарелых. Ишь оккупировали! Ну погодите, я вас достану на этот раз!

Шура, уходя, повернулась к нему и, нагло улыбаясь, пропела:

– Ещё неизвестно, кто кого! – в её голосе слышалось злое ликование.

Она шла первая с видом оскорблённого достоинства. За ней обмякший, сникший Миша. От былого удальства не осталось и следа. Мешок с мускулами. Плечи опущены. Какая у него маленькая голова, подумала Люба. Позади тащилась, сгорбившись, тётя Маруся и жевала потухшую папиросу. Валентина с сыновьями молча наблюдали за происходящим. Едва за арестованными и оперативниками закрылась дверь, как Валентина с сыновьями, сняв верхнюю одежду и переобувшись, очистили стол от грязной посуды, собрав всё в клеёнку. Валентина бросила всё это в мойку. Накрыла стол скатертью, которую достала из рюкзака. Поставила на стол бутылку с горилкой, два высоких термоса с чаем и с кофе, выложила на чистые тарелки пирожки, бутерброды с салом, сваренные вкрутую яйца, малосольные огурчики в стеклянной банке, круглый сдобный хлеб. Высыпала на середину стола гору конфет.

– Наши харьковские, угощайтесь, – улыбнулась она.

Олег починил розетку, телефон заработал. Игорь помыл стаканы, вилки, ножи. Принёс из кухни пачку бумажных салфеток. Всё молча, споро, аккуратно. Валентина помогла Любе снять плащ, на котором не осталось пуговиц. Люба вытряхнула из лифчика ключи, сильно помятую опись имущества и свой паспорт. Умылась, пришла в себя. Тришин хотел было сразу заняться описью, но Валентина сказала, что опись подождёт. Надо подкрепиться и накормить ребят. Им предстоит сейчас же отправиться в Москву, чтобы забронировать на завтрашний день товарный вагон под мебель. Тришин пообещал дать фургон с автобазы и грузчиков.

– Я заплачу, деньги есть, мы не бедные, – горделиво заявила Валентина.

– Надо же, а Степан Кузьмич на всех перекрёстках рассказывал, что вы бедные, и любил без конца повторять, что вам помогает, всё вам отдаёт.

Валентина вспыхнула, вынула из сумки носовой платок. Помолчав, дрожащим голосом заговорила:

– Мы? Бедные?! Мой муж первый ювелир на весь Харьков! К нему из Одессы приезжают, из Киева! У него золотые руки. Его изделия на выставках… Сейчас он постарел, занимается только починкой. Да, я обирала папашу. Сознательно. Он не мне должен был, а маме моей. Она всю войну его ждала. Мы в деревне у родных прятались. Мама работала в поле. Меня кормила. Сама голодала. Когда папаша с ней развёлся, она заболела, сердце такого предательства не выдержало. Мы вернулись в Харьков, она работать не могла, всё по больницам. Инвалидом стала. Я пошла на завод к станку в пятнадцать лет. Училась в ремеслухе. Алименты грошовые. Полуголодная ходила. Маму надо было тянуть. Наш дом на окраине города сгорел. Мы ютились по углам за занавеской в общаге. В нашем дворе на первом этаже ювелирная мастерская была. Над ней жил её хозяин Наум Гольдман. Вдовец, жена и дочка погибли в концлагере. Не успели выехать. Фронтовик, был ранен, контужен. Много медалей имел. Жалел нас с мамой. Меня зазывал к себе и кормил обедом. Конфетами угощал. Маме в кастрюльке посылал курочки кусочек, рыбку. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, пришёл к маме просить моей руки. Она сначала была против – он был старше меня почти на тридцать лет и старше её, моей матери. Я согласилась. Надоела полуголодная жизнь. Наум обеспечил нас всем. Маме нашёл врачей. Отправлял нас с ней в санатории, в Крым и в Кисловодск. Маму уважал, любил, заботился. С таким сердцем двадцать с лишним лет прожила. В достатке, в ласке. Меня снял с работы, баловал. Я родила ему трёх сыновей. Выучил их, вывел в люди. Младший, Илюша, остался с отцом – мы папочку одного не оставляем. Да, а деньги из своего папаши я тянула. На бедность жаловалась, да. Не желала ему счастья с этой, как её, Мурочкой. И чем больше он на неё жаловался, тем больше я радовалась. И просила ещё, ещё… Видит Бог, я на себя ни копейки не потратила. Всё на маму. Я ей такой памятник на кладбище поставила – весь Харьков ходил смотреть. На поминки чуть не полгорода пришло! С Наума мы с сыночками пылинки сдуваем. Он постарел, и былые раны мучают. Но крепится, настоящий мужчина. Дай Бог, чтобы исполнилась вся долгота его дней, чтоб он жил так долго, как прародитель его Авраам… Поминать я буду маму, только маму. А вы как хотите. Ну вот, я высказалась. Угощайтесь, миленькие. Люба, вы совсем тут исхудали.

Тришин сидел притихший. Ребята опустили глаза. Вот тебе и поминки, Степан Кузьмич, не без иронии подумала Люба. Валентина ей нравилась. Но начать трапезу не получилось. В квартиру неожиданно ворвались Капитолина Семёновна, Анжела и Кристина. Они были возбуждены, встрёпаны, как будто сбежали из какой-то перепалки. Ворвались беспрепятственно. Уводя арестованных, оперативники не сочли необходимым захлопнуть за собой дверь, только прикрыли. Капитолина Семёновна закричала, что у неё остались тут тапочки, встала на коленки и, запустив руку по плечо под ковёр, принялась, пыхтя, шарить под кроватью. Даже Тришин растерялся. Он направился было к ней, но его отбросили в сторону Анжела с Кристиной. Упав на колени, они тоже стали шарить руками под кроватью. Капитолина Семёновна вдруг выпрямилась. Её спутницы вскочили, повисли на ней. Но она стряхнула их, неожиданно для её комплекции проворно подбежала к окну и сделала такой жест, как будто что-то выбросила за окно. После чего повернулась и выскочила из квартиры. За ней, ругая её последними словами, кинулись Анжела с Кристиной. Драка продолжилась под окном. Затрещали кусты, женщины ползали по газону, копались в сырой после дождя земле, осыпая Капитолину Семёновну крепкими ругательствами. Тришин, высунувшись из окна, пронзительно свистел. Валентина припала к окну, и за ней ребята. Они хохотали. Подошла к окну и Люба. Капитолина Семёновна отбилась от нападавших женщин и побежала к станции. Они нагнали её, все трое рухнули в грязь, извалялись в куче прелых листьев. Вскочили и побежали дальше, толкая и награждая друг друга тумаками. Тришин свистел им вдогонку.

– Не пойму, чего они тут ловили, – заметил озадаченный Тришин. – Вроде она что-то будто выбросила за окно.

– Муху, наверно, – предположила Люба.

Все засмеялись, им понравилась Любина шутка. Но Люба не шутила. Только не стала ничего разъяснять. А они всё смеялись и смеялись.

– Муху ловили! Скажете тоже! В грязи! Колотили друг друга, непристойности орали, ну и женщины, стыд и срам, – огорчался Тришин. – Не ожидал, не ожидал… Грешки за ними водятся, но такое…

Олег и Игорь подкрепились и отбыли в Москву. Повеселевший Тришин выложил бумаги на стол. Валентина, пристально посмотрев на Любу, великодушно заключила, что описью она займётся с Тришиным, а Люба в это время пусть поспит. Ей ещё домой надо добираться. Спала Люба часа три. Прощаясь, Валентина её расцеловала и насовала ей в сумку и в карманы плаща конфет. Участковый Тришин пожал ей руку, пожелал здоровья и благополучия её семье. Страница под названием «Расторгуево» для Любы была окончательно перевёрнута. Милицейская машина подбросила её до станции.

Люба вернулась домой поздно вечером. Тихо разделась, прошла к себе в комнату. Елизавета Ивановна говорила по телефону:

– Душенька моя, сейчас столько новых слов появилось. Бизнес, конкуренция, фирма, сделка, аренда, субаренда, рыночная экономика, свободный рынок, кризис, дефолт, олигарх, пакет акций, капитализация, акционер, фонд, компания, грант, спонсор… Главного слова не говорят: капитализм. Стесняются. Получится, что семьдесят лет нас подвергали эксперименту, жестокому, бесчеловечному. Вы тоже такого мнения? Откуда они капиталы возьмут? Кто будет нынешними капиталистами? Полагаю, что крупные чиновники – в России на чиновников никогда дефицита не было. Бывшие партийные боссы, аппаратчики всех мастей, их подросшие дети – «как не порадеть родному человечку?» – и, конечно, перезрелые комсомольские вожаки. Вылезут из своих нор воротилы подпольного бизнеса – им всегда безбедно жилось и при советской власти. Я так скажу: «те же из тех же дверей». Помните известную ремарку в пьесе? Смеётесь? В точку попала? Вот-вот: те же из тех же дверей, хе-хе-хе… Лишь бы всё миром кончилось. Драгоценный мой папенька, царствие ему небесное, прошедший три войны, говорил: «Любая заваруха в мире что горящая спичка, поднесённая к пороховой бочке». Сейчас я бы сказала так: «…спичка, поднесённая к термоядерной бочке». Да-с!.. Согласна с вами, душа моя, Бог милостив. На то и будем уповать… Да что вы говорите! Вам стали давать ложечку красной икорки на закуску? По воскресеньям, к обеду? Значит, ещё не перевелись меценаты на Руси. Спонсоры, по-теперешнему, хе-хе… Что будет? Как вы верно тогда сказали: доживём – увидим!.. Ой, кажется, Любка вернулась. Пойду узнаю, чем там у стариков дело завершилось. Целую, мон анж. До завтра.

Люба бросила сумку на пол, стянула свитер и юбку и легла поверх одеяла. Она никогда ещё так не уставала. Спать, спать. Но в дверях появилась Елизавета Ивановна:

– Ну что? Отделалась наконец-то? Муху привезла? Я спрашиваю: муху привезла? Что? Нет? Не может быть! Может, не хочешь, чтобы я знала? Скрываешь?

– Не было никакой мухи. Дай поспать, – еле ворочая языком, ответила Люба.

– То есть как так не было?! Не привезла! Эх ты, лопушок! Я чувствовала… – начала было с возмущением Елизавета Ивановна, но ей помешал продолжить телефонный звонок. Сняв трубку, она передала её Любе. Это был Эдик:

– Любка, еле тебе дозвонился. Не могу больше скрывать от тебя: я женился. Она моя аспирантка, мы работаем по одной теме. Она молодая, способная. Летом ходили на байдарках, поэтому я не мог позвонить. Медовый месяц, понимаешь? Сейчас отбываем на Дальний Восток, на нашу базу. Она всё время со мной, это классно. Но ведь мы останемся друзьями, да? Я всегда тебя ценил как друга. Может, приеду завтра попрощаться?

– Нет. Не приезжай!

– Тогда, как вернёмся, позвоню, ладно?

– Не надо, не звони. Не звони ни когда вернёшься, ни завтра, не звони ни-ког-да! Всё!

Он что-то ещё кричал, но Люба бросила трубку.

– Мужик с возу, бабе легче, – железным тоном сказала Елизавета Ивановна и вернулась к прежней теме: – Ну ты меня разочаровала. Надо было использовать все возможности… Да, кстати, могу тебя поздравить: у нас новый жилец – Петюня. Катерина решила поселить его у нас. Дескать, к его маме ходит друг, она того гляди выйдет замуж. Придумала благовидный предлог, не спросив, хотим мы этого или не хотим.

– И хорошо, пусть живут с нами, – тихо сказала Люба. Глаза сами закрывались.

– Баб, слышишь, мама совсем не против. Наоборот! – вскипела возникшая за спиной Елизаветы Ивановны Катерина. – И вообще, это и мой дом, я тут родилась. Мы с Петей муж и жена! Мне через полгода будет восемнадцать, а ему уже!

– Сговорились, да?! Выживаете меня из дома? Бабку старую! Хотите сдать меня в дом престарелых? Пожалуйста, я хоть завтра попрошусь в ДВС!

– Знаешь, нам с Петей легче убраться отсюда, хоть завтра! Завербуемся на Север или в Африку! Лишь бы не жить с такой мегерой!

– Я мегера?! Ах ты огрызок собачий! – от ярости задохнулась Елизавета Ивановна.

– Прекратите! – не своим голосом закричала Люба. – Пошли вон! Оставьте меня в покое! Вон! Вон! Все, все! Никого не хочу видеть! Достали! Вон! Вон! Все! Все!

Она каталась по кровати, колотила руками по одеялу, слёзы катились градом, и всё время повторяла: вон, вон, вон! Скатилась на пол, билась и кричала, кричала. Катерина кинулась к ней, пыталась успокоить. Люба отшвырнула её и продолжала биться и кричать. Петя первый сообразил, что делать. Он вызвал неотложку и велел Катерине смочить полотенце и приложить Любе ко лбу. Люба боролась, отталкивала руки пытавшихся успокоить её Петю и Катерину. Побледневшая Елизавета Ивановна стояла неподвижно. Губы её шевелились, похоже, она читала молитву. Вошли две женщины в белых халатах. Вместе с Петей положили сопротивляющуюся Любу на кровать. Попросили Петю её подержать и сделали ей два укола в руку. Одно сердечное, другое снотворное и успокаивающее. Сейчас заснёт, сказали. Пусть спит, не беспокойте её. Ночью поглядывайте. Учитесь в медицинском? Утром проснётся – измерьте давление.

– Что с ней, доктор? Не эпилепсия ли не дай бог? – взволнованно спросила Елизавета Ивановна.

– Нервный срыв, истерика. Довели человека, – сказала старшая и почему-то с упрёком посмотрела на Катерину.

Петя проводил их до двери. Потом подобрал ампулы и прочитал названия введённых Любе препаратов.

Ночью Люба несколько раз просыпалась. Она слышала, как к ней входили Катерина с Петей, наклонялись над ней, шептались. Приходила Елизавета Ивановна, вздыхала. Люба пробудилась не рано. Было около десяти. Она приняла душ, пошла на кухню завтракать.

Елизавета Ивановна сидела у окна. Они пожелали друг другу доброго утра. Люба выложила на стол конфеты, которыми её угостила Валентина. Их было много, на тарелке они не помещались. Люба избегала смотреть матери в глаза, но чувствовала, что та ловит её взгляд. Взгляды их встретились. У Елизаветы Ивановны покраснели глаза, лицо распухло от слёз. Люба никогда не видела такого выражения на лице Елизаветы Ивановны – совершенно детского, беспомощного. В глазах её была мольба – так смотрят провинившиеся дети, когда хотят сказать: «Я больше так не буду, прости». Люба улыбнулась ей, давая понять, что извинения приняты.

– Петя убежал в институт, Катерина в школе, забирает документы, потом отправится в вечернюю школу устраиваться. Сказала, что будет дома к трём. Петя будет дома к четырём. Катерина купит антоновку для пирога, я её попросила. Бабушка у метро продаёт. Я им сварила пельмени на завтрак. Да, тебе звонила Татьяна. Вчера и сегодня с утра пораньше.

Значит, мир, подумала Люба. Хорошо. И пошла звонить Татьяне.

– Любка, я тебе обзвонилась. С бабулей пообщалась. Она ещё бодренькая. Береги её – она динозавр! Так ты освободилась наконец?! Слушай, приезжай немедленно, должен прийти один чувак из бывших репортёров. Теперь на телевидении. Ошивается в самом пекле. Всё знает, что творится. Расскажет, жутко интересно! Принесёт сухонького, взял на работе в буфете. Раздобыл сардельки, принесёт. У меня есть бутылка «Столичной», дружок на Восьмое марта подарил. С тех пор храню, прикинь! Картошка, полпачки масла, хлеб. Больше ничего.

– А у меня есть пельмени в заморозке, ой, прости, их съели Катька с Петькой. Пачка чая грузинского, конфеты харьковские. Привезу немного. И банка килек в томатном соусе! – похвасталась Люба.

– Шикарно! Кильки в томатном соусе даже наш поэт воспел, то есть воспела. Пардон, она воспела устрицы во льду, а не банку килек в томатном соусе! Но вообрази – какое изобилие у нас на столе! Чувак пожалует к двум. Ныряй в метро и дуй ко мне! Захвати по дороге сигареты, у меня полпачки, на завтра не хватит. Давай скорее, я ставлю варить картошку!

Оставшись одна, Елизавета Ивановна уселась поудобнее в своём кресле и набрала номер подружки из ДВС:

– Душка моя, сейчас сидела вспоминала. Поступила я в Щепкинское училище в сезон 1932 года. Это был первый набор после долгого перерыва, когда при Малом театре не было школы. Училась с удовольствием, мы все были энтузиасты… Помните, какие мы разыгрывали капустники? Даже старухи приходили смотреть! Довоенная постановка «Горе от ума» на нашей сцене! Судаков ставил. Фамусова играли в очередь Пров Садовский и Михал Михалыч Климов. Оба были великолепны. Режиссёр не мог решить, кому играть премьеру. А вы знаете, что для актёра значит играть премьеру. Кажется, бросали жребий. Не помню, чем кончилось, но кто-то из них играл генеральную, а кто-то премьеру. Очень хороша была сцена с Хлёстовой: «Четыреста! – Нет, триста. Триста, триста!» Её играла Масалитинова. Мы, студенты, были заняты на выходе, в сцене бала. Обожали этот спектакль! А помните Грибоедовский юбилейный вечер на сцене Большого театра? Мы туда давали весь третий акт, бал у Фамусова. Страшно волновались, конечно. Вообразите – танцевать на сцене Большого! Не шутки! А старики нам сказали: «Не теряться! Смелее! Вы Малый театр!» Вообще, мы когда-то одним Императорским театром считались, потом разделились… Да, так вот. «Горе от ума» у нас оформлял Лансере. Ах какие дивные были декорации! Какие костюмы! Всё строилось на круге. Гостиная Фамусова, налево – портретная, там играли в карты. Позади был виден белый зал с колоннами. Это пространство заполнялось гостями. Там сидели наши красавицы: Наташа Карнович, Раиса Романна, Луиза Фёдоровна, Елена Николавна Щепкина. Нет, почему же? Она тоже интересная была… Круг пошёл, музыка заиграла, развернулся белый зал и начался бал! Мы вышли с таким восторгом, так лихо, так красиво – гос-по-ди! Что-то незабываемое. Все одеты, причёсаны, комар носа не подточит! Сразу видна школа. Танцкласс у нас вела Наташа Шаламытова, бывшая балерина. Исполнили блестяще, сорвали аплодисменты, нас отпускать со сцены не хотели. Принимали замечательно. На сцене Большого театра. Да-с! Ах, дорогая, мы были влюблены в свой театр. Вы помните эту историю с памятником Островскому? Андреевский, великолепный. Его «зашивали» во время войны. Только уж я не помню, до войны дело было или после. У нас администратор был деятельный, так то ли из пламенной любви к театру, то ли от скудного ума он решил однажды, что памятник потускнел, надо бы его освежить. Он дал распоряжение покрасить его бронзовой краской. Вспоминаете? Счёл его недостаточно привлекательным. Хорошо, что кто-то из актёров заметил и прямо ахнул! Так всю ночь рабочие сцены трудились, отмывали памятник! Все потом смеялись. Очень была смешная история. Слава богу, нам есть что вспомнить! Пора идти в столовую? Бегите, бегите обедать, моя дорогая. Ваш визави ещё предан вам? Как мило, как трогательно! До вечера, моя радость. Земной поклон всем, всем нашим.

1992–1993, 2020

Content

Ольга Никулина
Изумрудная муха
Семейная сага

1

2

3