Евгений Старшов

Сто великих катастроф на море

© Е. В. Старшов, 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

* * *

Посвящаю любимым моим родителям – Альбине Федоровне (1947–2017 гг.) и Виктору Васильевичу (1945 г.р.) Старшовым

Когда ты отправишься на Итаку,

Пожелай, чтобы путь был долгим,

И полным приключений, и полным познания.

Не бойся листригонов, циклопов не бойся

И гнева сердитого Посейдона;

Они не встанут на твоей дороге,

Если мысль чиста твоя и благородные

Стремленья волнуют твои дух и тело.

Не встретишь ты листригонов и циклопов,

Не встретишь дикого Посейдона,

Если не таишь их в душе свободной,

Если твоя душа сама их не рождает.

Константинос Кавафис

Предисловие

Корабль издревле сравнивают с живым существом – и неспроста. Можно сказать, что он действительно живет: рождается на верфи, достраивается, начинает совершать плавания. При этом выясняются его особенности, иногда – особый норов: хорошо ли слушается руля, управляется. Иногда ему, как живому существу, с рождения не везет со здоровьем: так, из-за капризных котлов Никлосса и неисправимых заводских недоработок по машинной части наш знаменитый крейсер «Варяг» называли кораблем «с чахоточным нутром», что не помешало ему прославить в веках себя, свою команду и весь русский флот. Потом, после скольких-то лет полезной службы, незаметно подкрадывается корабельная старость (по меркам германского флота рубежа XIX–XX вв. это 20 лет), и вот уже ветераны уступают почетное место в строю молодым, а сами, словно старики пенсионеры, устраиваются «сторожами» – брандвахтами на рейдах, складами и т. п. Потом – «погост», он же «корабельное кладбище». И затем – тихая, незаметная смерть на судоразделочных предприятиях. «Пошел на гвозди» – печально провожают таких «стариков» моряки. Раньше говорили – «на дрова». Таков типичный жизненный путь корабля. В морской литературе есть давнее понятие – «душа корабля». И это не для красного словца. Команда связана со своим судном отношениями, превышающими служебно-технические. Можно был бы сказать – мистическими, если б это слово не было так затаскано. Первый корабль, как первая женщина, остается навсегда – хотя бы в душе. Когда после неравного боя Владивостокского отряда крейсеров с японской эскадрой 1 августа 1904 г. на дно уходил старый броненосный крейсер «Рюрик», в молодости хаживавший даже под парусами, плававшие вокруг него его матросы кричали ему: «Прощай, дедушка «Рюрик»!» Какая ж тут речь о механическом аппарате?..

Прекрасно писал наш адмирал Степан Осипович Макаров (1848–1904): «Тот, кто видел потопление судов своими глазами, хорошо знает, что гибель корабля не есть простая гибель имущества; ее нельзя сравнить ни с пожаром большого дома, ни с какою другою материальною потерю. Корабль есть живое существо, и, видя его гибель, вы неизбежно чувствуете, как уходит в вечность этот одушевленный, исполин, послушный воле своего командира. Корабль безропотно переносит все удары неприятеля, он честно исполняет свой долг и с честью гибнет».

Память о кораблях-героях, вышедших победителями из неравной схватки или ушедших на дно в огне и дыму, не спустив флага, широко известна, и имена их передаются на флоте «из поколения в поколение». Славная гибель в бою – с романтической точки зрения хорошая альтернатива судоразделке.

Но кроме естественного ухода и «смерти» в бою существованию кораблей – опять же как живых существ – грозят и «болезни», порой смертельные (знаменитый корабельный червь, например) и несчастные случаи. Если последние обошлись – это аварии. Если корабль гибнет – это уже катастрофа.

Привести к ней могут разные факторы. Например, природные – корабль может погибнуть в бурю, налететь на камни, мель, даже айсберг, как знаменитый «Титаник». Его может протаранить или потопить кит – бывали и такие случаи! Зачастую играет роль человеческий фактор – небрежность, недосмотр, неправильная оценка ситуации: так английский адмирал Трайон погубил броненосец «Виктория». Роковыми могут оказаться просчеты, допущенные при проектировании и постройке судов, примером чего служит гибель английского броненосца «Кэптен». А бывает поистине роковое стечение обстоятельств, когда сочетаются все факторы сразу. В той же истории с «Титаником», например: айсберг просмотрели; приняли неверное решение уклониться от столкновения, «благодаря» чему распороли обшивку на большем количестве отсеков, нежели это предусматривалось при проектировании; скверная планировка помещений и отсутствие достаточного количества шлюпок намного увеличили число жертв.

Однако все эти жертвы, людские и корабельные, не напрасны, и в этом, как ни парадоксально это звучит, от них польза другим. Подобные происшествия тщательно изучаются, и вынесенные из трагических недосмотров уроки немедленно учитываются как на строящихся кораблях, так даже и на действующих, по мере возможности, конечно. Примеров – множество. Затопление низкобортных «Кэптена» и русской «Русалки» заставило увеличить высоту бортов броненосцев и пересмотреть распределение весовых нагрузок артиллерийских башен. Именно с анализа первой аварии «Русалки» (1869 г.) выдающийся русский флотоводец, боевой адмирал и ученый-инженер С. О. Макаров начал свои многолетние изыскания и опыты по разработке теории непотопляемости корабля, постоянно подкрепляемые новыми бедами – в частности, катастрофами «Русалки» (1893 г.) и «Виктории» (1893 г.). Гибель броненосца «Гангут» привела к отказу от магистральной продольной водоотливной трубы, повреждение которой вело к неминуемому затоплению всего корабля. После гибели «Титаника» (1912 г.) его собрат «Олимпик» был немедленно дооснащен нужным количеством шлюпок, а исследование его столкновения с крейсером «Хок» привело к потрясающему открытию «присасывания» мелких судов к более крупным. И так далее. Не всегда, впрочем, уроки извлекались так, как было нужно: например, пожар в нефтяных льялах достраивавшегося броненосца «Князь Потемкин Таврический» заставил флотское руководство отказаться от внедрения нефтяного отопления на крупных боевых судах, что было шагом назад, задержавшим эволюцию кораблей русского ВМФ. Потом прогресс, конечно, брал свое.

В этом и состоит основной интерес аварий и катастроф на море, что они постоянно двигали вперед развитие кораблестроительной мысли (недаром они изучаются в морских ученых заведениях в рамках различных дисциплин). Не всем им можно присвоить ранг «великих», но что все они оказывались не без пользы – это факт. Кроме того, они всегда показывают нам интересные картины как высот человеческого духа, так и противоположных явлений.

Разумеется, кораблекрушения остаются бесценным источником для историков не только касательно эволюции кораблестроения, но и каких-то мелких подробностей, например торговли, быта, деталей вооружения и т. п. Поэтому несколько глав будут посвящены кораблекрушениям, скажем так, в целом мало примечательным, но знаменитым именно тем, что поднятые древние суда и их груз стали основами целых музеев или экспозиций. Таковы музей кораблекрушений в турецком Бодруме, расположенный в замке крестоносцев-иоаннитов, экспозиция в замке Кирении на Северном Кипре и музей корабля «Васа» в Стокгольме. Отдельно следует отметить, что в данной книге собраны практически все случаи гибели кораблей от внутренних взрывов во время Первой мировой войны, что составляет особый и, надеемся, интересный подраздел.

Также, чтобы наше изложение не было излишне сухим и однообразным, мы не будем сосредотачиваться исключительно на авариях и катастрофах; будет уделено достаточное внимание самим пострадавшим кораблям как инженерно-техническим памятникам кораблестроения, приведены факты из их истории, в случае спасения – краткий рассказ о дальнейшей судьбе. Разумеется, при случае будут сделаны разного рода информативные отступления, которые позволят разнообразить тему, в то же время не отдаляясь от нее: как возникали и развивались разные классы кораблей – мониторы, крейсера, броненосцы, дредноуты; как снимали парусные суда с мели, как при Екатерине II за взятки доставали в Лондоне корабельные чертежи, почему у моряков в обычае делать татуировки и т. п. Просто хотелось бы, чтобы данная книга не выглядела сухим мартирологом типа «взорвался – сел на камни – потонул». Это не сухой справочник для сдачи экзаменов во флотских учебных заведениях. Корабли «живут» в истории, поэтому в рассказы о них органично вплетаются и правители – достойные или далеко не очень; святые и негодяи; философы и пираты, а также изобретения ученых, суеверия народа, торговля купцов и многое-многое иное.

Обычаи, традиции, суеверия: как спастись от кораблекрушения

Непреложная и горькая истина заключается в том, что на протяжении всей человеческой истории корабли тонули, тонут и будут тонуть. И если, с одной стороны, «море слабых не любит», то с другой, разумеется, – всегда предпринимались некие попытки ублажить Владыку вод – будь то хоть греческий Посейдон, финикийский Йамм или русский Царь морской, и его буйную свиту – тритонов, русалок и чудищ. Древнейшим оберегом были рисуемые на носу корабля глаза, всем известные по древнегреческим и китайским изображениям, да и ныне еще их во множестве можно увидеть на лодках Мальты. Их не только рисовали, их порой вставляли из каких-либо материалов, благодаря чему один такой «глаз» обнаружен и хранится в музее кораблекрушений в турецком Бодруме (античном Галикарнасе).

Другой древний способ сделать плавание судна удачным дожил до наших дней – правда, в несколько измененной форме. Еще древние римляне при постройке корабля помещали в степс («гнездо» для установки мачты) новую монету, на которой отчеканенный год обозначал, соответственно, и дату «рождения» корабля. Возможно, они не были в этом отношении первыми, и приоритет следует отдать греко-финикийским морякам флота Персидского царства – был интересный случай, когда на останках корабля обнаружили персидский закладной «дарик» (монета царя Дария); поскольку «дарик» оказался фальшивым, трагическая судьба корабля не кажется удивительной. Ну это так, шутка. Так при чем же здесь современность? А дело в том, что этот обычай перешел в традицию изготовления так называемых закладных досок – сначала медных, позже серебряных. На них гравировали облик строящегося корабля (зачастую в эпоху броненосного кораблестроения, далекий от того, который получится в итоге) и делали соответствующую надпись с перечислением участвовавших в церемонии лиц. Например: «28-пушечный, трехвинтовой крейсер 1-го ранга «Аврора» заложен 23 мая 1897 года в С. Петербурге, в Новом Адмиралтействе в присутствии Его Императорского Высочества Государя Великого Князя Генерал-Адмирала Алексея Александровича» (лицевая сторона). «Управляющий Морским Министерством Вице-Адмирал Тыртов. Командир С. Петербургского Порта Вице-Адмирал Де Ливрон. Главный Инспектор Кораблестроения Кутейников. Главный Корабельный Инженер С. Петербургского Порта Старший Судостроитель Субботин. Строитель Корабельный Инженер Старший Помощник Судостроителя Токаревский» (оборотная сторона).

Закладных досок изготавливали приличное количество, порядка 20. Одну из них прикрепляли к набору строившегося корабля, другие дарили упомянутым на ней высоким гостям и некоторым иным лицам, посылали царю и обязательно сдавали в военно-морской музей, хранящий их доныне (старейшая из сохранившихся – закладная доска брига «Феникс» 1809 г.). Бывало, их не хватало, и тогда следовал «дополнительный заказ».

Закладная доска «Варяга» с надписью «Крейсер 1-го ранга «Варяг» заложен 10/22 мая 1899 года в Филадельфии на заводе фирмы В. Крамп и Ко» размером 113 х 95 мм была помещена, в соответствии с римской традиции, почти прямо под будущей грот-мачтой у переборки 75-го шпангоута (шпангоуты – своего рода «ребра» корабельного набора), разделявшей кормовые артиллерийские погреба. Доска «Авроры» находилась на специальной полочке собранного вертикального киля между 60-м и 61-м шпангоутами. При трагическом восстановительном ремонте 1984–1987 гг., когда легендарный крейсер начисто лишился нижней половины оригинального корпуса, этими данными кто-то воспользовался, и первоначальную доску «не нашли». Поставили новую, соответствующего содержания, с гербом СССР и силуэтом «Авроры»: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! СССР. Крейсер «Аврора». Восстановлен в 1984–1987 гг. в городе Ленинграде на заводе им. А. А. Жданова по проекту Северного проектно-конструкторского бюро. В ознаменование начала восстановления крейсера «Аврора» как памятника Великой Октябрьской Социалистической Революции».

Римская трирема с «глазами». Античная мозаика

Обряд умилостивления морских божеств обычно состоял в изливании в воду перед отплытием жертвенного вина, а кто побогаче, мог себе позволить кинуть в волны и серебряную чашу. Царю по чину было золото. Флавий Арриан, в частности, пишет о переправе войск Александра Македонского в Азию: «Переправа была совершена на 160 триерах и на множестве транспортных судов. Обычно рассказывают, что Александр, выйдя из Элеунта, высадился в «Ахейской гавани»: он сам правил при переезде адмиральским кораблем и, доплыв до середины Геллеспонта, заколол быка в жертву Посейдону и нереидам и совершил возлияние в море из золотой чаши». Также Александр совершал жертвоприношения перед переправами через реки: «Когда Александр подошел к реке Инду, он… совершил жертвоприношение богам, которым совершал обычно, и устроил у реки состязания конные и гимнастические. Жертвы перед переправой оказались благоприятными». «По словам Птолемея, сына Лага, Александр совершил жертвы перед переправой через Гифас, но жертвы оказались неблагоприятны. Тогда он собрал старейших из «друзей» и людей, ему наиболее преданных, и так как все указывало ему на необходимость вернуться, он велел объявить войску, что решено повернуть обратно». «Он опять на берегу Акесина принес жертвы. Переправившись опять через Акесин, он пришел к Гидаспу… Когда все было готово, воины на рассвете взошли на суда; Александр же принес положенную жертву богам, а также реке Гидаспу, по указаниям прорицателей. Взойдя на корабль и стоя на носу, он совершил реке возлияние из золотого фиала, взывая одновременно к Акесину, Гидаспу (он узнал, что Акесин самый большой приток Гидаспа и что они сливаются недалеко от этого места) и к Инду, в который впадают Акесин с Гидаспом. Совершил он возлияние также Гераклу, своему родственнику, Аммону и прочим богам, которым положено было у него совершать жертвоприношения, и затем велел трубачу подать знак к отплытию. Как только он был подан, все суда двинулись в порядке».

Плавая в дельте Инда, македоняне «вернулись к острову на реке, пристали у самой его оконечности, и Александр принес жертву тем богам, которым принести велел, по его словам, сам Аммон. На следующий день он отплыл к острову на море; пристав к нему, он и здесь принес другие жертвы другим богам и по другому обряду. И эти жертвы, сказал он, он приносит по приказанию Аммона. Проехав через устье Инда, он выплыл в открытое море, по его словам, чтобы увидеть, нет ли где поблизости земли, а мне думается, еще больше затем, чтобы сказать, что он плавал по Великому Внешнему морю индов. Он заколол здесь быков Посейдону и опустил их в море; после этого жертвоприношения совершил возлияние, а золотой фиал и золотые кратеры как благодарственную жертву бросил в воду, молясь о том, чтобы бог в целости провел его флот, который он решил отправить с Неархом в Персидский залив, к месту впадения Евфрата и Тигра».

От Античности до нас дошли гимны греческому богу морей Посейдону, чествующие его и молящие о покровительстве мореплавателям. Вот первый, приписываемый великому Гомеру (VIII–VII вв. до н. э.):

Песня – о боге великом, владыке морей Посейдоне.

Землю и море бесплодное он в колебанье приводит,

На Геликоне царит и на Эгах широких. Двойную

Честь, о земли Колебатель, тебе предоставили боги:

Диких коней укрощать и спасать корабли от крушенья.

Слава тебе, Посейдон, – черновласый, объемлющий землю!

Милостив будь к мореходцам и помощь подай им, блаженный!

Второй принадлежит авторству мистиков-орфиков, немного моложе по времени (VI–V вв. до н. э.):

О черновласый держатель земли Посейдаон, внемли мне!

Конник, держащий в руках трезубец, из меди отлитый,

Ты, обитатель глубин сокровенных широкого моря,

Понтовладыка, что тяжкими мощно грохочет валами!

О колебатель земли, что, вздымая могучие волны,

Гонишь четверку коней в колеснице, о ты, дивноокий,

С плеском взрываешь соленую гладь в бесчисленных брызгах,

Мира треть получил ты в удел – глубокое море,

Тешишься, демон владыка, средь волн со зверями морскими,

Корни земные хранишь, блюдешь кораблей продвиженье.

Нам же подай честное богатство, и мир, и здоровье!

Многочисленные дошедшие до нас римские мозаики очень живо представляют обитателей и божеств подводного царства: это Нептун (римское имя Посейдона) с Амфитритой, старец Океан с красными рачьими клешнями на голове, многочисленные нимфы на морских зверях – гиппокампах (полуконях-полурыбах, знакомых нам по петергофскому фонтану «Нептун»), драконах и т. д. Они – словно живые иллюстрации к стихам африканского поэта Драконция, жившего и творившего в Карфагене при вандалах в конце V в.:

Двинется в путь по волнам в одеянии пышном Венера,

Следом за ней – тритоны-юнцы и нимфы морские,

Пенный хор нереид, и питомцы старинного Форка —

Рыбы подводных пучин, и с ними киты-исполины;

Выплывут из глубины чудовища недр потаенных

И понесутся, резвясь, по вскинутым пенистым гребням.

Вот среди них Галатея, верхом на игривом дельфине,

Брызнет соленой росой струистой волны на Нептуна,

Бог встряхнет бородой, и смехом зальется Диона.

Когда дело обстояло совсем скверно, морское божество умилостивляли человеческими жертвами. Один из самых древних рассказов об этом содержится в Библии, в Книге пророка Ионы: «И было слово Господне к Ионе, сыну Амафиину: встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня. И встал Иона, чтобы бежать в Фарсис от лица Господня, и пришел в Иоппию, и нашел корабль, отправлявшийся в Фарсис, отдал плату за провоз и вошел в него, чтобы плыть с ними в Фарсис от лица Господа. Но Господь воздвиг на море крепкий ветер, и сделалась на море великая буря, и корабль готов был разбиться. И устрашились корабельщики, и взывали каждый к своему богу, и стали бросать в море кладь с корабля, чтобы облегчить его от нее; Иона же спустился во внутренность корабля, лег и крепко заснул. И пришел к нему начальник корабля и сказал ему: что ты спишь? встань, воззови к Богу твоему; может быть, Бог вспомнит о нас и мы не погибнем. И сказали друг другу: пойдем, бросим жребии, чтобы узнать, за кого постигает нас эта беда. И бросили жребии, и пал жребий на Иону. Тогда сказали ему: скажи нам, за кого постигла нас эта беда? какое твое занятие, и откуда идешь ты? где твоя страна, и из какого ты народа? И он сказал им: я Еврей, чту Господа Бога небес, сотворившего море и сушу. И устрашились люди страхом великим и сказали ему: для чего ты это сделал? Ибо узнали эти люди, что он бежит от лица Господня, как он сам объявил им. И сказали ему: что сделать нам с тобою, чтобы море утихло для нас? Ибо море не переставало волноваться. Тогда он сказал им: возьмите меня и бросьте меня в море, и море утихнет для вас, ибо я знаю, что ради меня постигла вас эта великая буря. Но эти люди начали усиленно грести, чтобы пристать к земле, но не могли, потому что море все продолжало бушевать против них. Тогда воззвали они к Господу и сказали: молим Тебя, Господи, да не погибнем за душу человека сего, и да не вменишь нам кровь невинную; ибо Ты, Господи, соделал, что угодно Тебе! И взяли Иону и бросили его в море, и утихло море от ярости своей. И устрашились эти люди Господа великим страхом, и принесли Господу жертву, и дали обеты».

Порой жертвы были регулярными: так, древние китайцы ежегодно отправляли богу реки Хуанхэ Хэ-бо очередную невесту, дабы обеспечить себе спокойное плавание по Желтой реке, а также обезопасить поля от разливов и засухи. При этом это было чрезвычайно выгодным делом для устроителей страшного ритуала: по подсчетам Кэ Юаня, из собранного миллиона монет в руках шаманок и старейшин оседало порядка 700 000–800 000 из этой суммы. Шаманка выбирала для Хэ-бо очередную «невесту», ей давали приданое, мыли, наряжали в новые шелковые одежды и на 10 дней отправляли в так называемый «дворец воздержания», где она питалась вином и мясом. Потом ее выводили на берег реки, устраивали жертвоприношение в честь Хэ-бо, после чего «невесту» клали на украшенную постель-циновку и под музыку спускали на воду. «Невеста» постепенно погружалась, уносимая течением…

«Книга вод» Ли Даоюаня рассказывает, как был положен конец этому злодейству: «К западу от Цзимо, в северном течении реки Чжаншуй, во времена Борющихся царств обычно шаманка выбирала жену для Хэ-бо, и на берегу совершались жертвоприношения. Во времена вэйского Вэнь-ди правителем Е был Симынь Бао. Он договорился со старейшинами: «Когда будут посылать жену для Хэ-бо, прошу известить меня об этом. Я хочу проводить девушку». Те ответили: «Хорошо». Когда наступило время, старейшины и чиновники собрали налог с населения на миллион монет. Шаманка ходила по деревням и, выбрав красивую девушку, объявила ее женой Хэ-бо. На свадебные подарки девушке было истрачено тридцать тысяч. Ее выкупали и нарумянили, как полагается для свадьбы. [Симынь] Бао пошел посмотреть на нее. Старейшины, шаманки, чиновники, простой народ – все собрались на это зрелище. За семидесятилетней шаманкой следовали десять молодых учениц. Бао подозвал невесту и нашел, что она некрасива. Он приказал старухе пойти и доложить Хэ-бо, и старуху толкнули в реку. Через некоторое время он сказал: «Почему она так долго не возвращается?» Вслед за этим он приказал кинуть в реку учениц шаманки и старейшин. Затем Бао, наклонившись [над водой], спросил: «Почему же не возвращаются старейшины?» – и решил послать за ними устроителей церемонии. Те начали бить поклоны так, что у них хлынула кровь, и просили не посылать более жены для Хэ-бо. Хотя после этого прекратились ужасные жертвоприношения, но место сохранило название Цзимо – «дорога жертвоприношений».

Можно вспомнить и отечественную историю о новгородском купце Садко, отправленного в бурю к Морскому царю; обратите внимание, что жертва эта вовсе не добровольная, Садко отчаянно пытается избежать злой участи (фрагмент несколько монотонный, но, пожалуй, именно это создает эмоциональное напряжение и подчеркивает тщетные усилия новгородца):

И всех кораблей было тридцать три,

Единый корабль передом пошел,

На котором едет Садко купец, богатый гость.

И едет Садко купец, богатый гость, середи моря,

И остановился корабль Садки купца богатого.

И вскричал Садко купец, богатый гость,

Дружьям-братьям корабельщикам:

– Аи же, дружги-братья корабельщики!

Берите-ко щупы железные,

Щупайте во синем море:

Нет ли луды или каменя,

Нет ли отмели песочныя?

Тут скрычал Садко купец, богатый гость:

– Эй вы, дружги-братья корабельщики!

Вы спускайте во сине море якори мертвые

И становитесь все по поряди.

Оны кидали якори мертвые

И становились все по поряди,

И собиралися на один корабль.

И говорит Садко купец:

– Аи же вы, дружги-братья корабельщики!

Вы насыпьте одну мису чиста серебра,

Другую насыпьте красна золота,

А третью насыпьте скатна жемчуга,

Положите на дощечку золоту казну

И бросьте дощечку во сине море.

Я двенадцать лет по морю езживал,

А Поддонному царю пошлины не плачивал:

Верно пошлины он от меня требует!

Положили на дощечку золоту казну:

Тут дощечка не тонет, а гоголем плывет.

Тут говорит Садко купец, богатый гость:

– Аи же вы, дружги-братья корабельщики!

Верно не пошлины Поддонный царь требует,

А требует он голову человеческу!

Возьмите-тко дерево сосновое,

Нарежьте жеребьи поимянно всем,

Подпишите подпись по отечеству,

Бросьте жеребьи во сине море

Ко тому царю ко Поддонному.

Оны бросили жеребьи во сине море:

Все жеребья гоголем плывут,

А который жеребей Садки купца богатого

Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

– Это есть дерево неправое,

Неправое дерево – сосновое!

А возьмите вы дерево еловое,

Нарежьте жеребьи поимянно всем

И подпишите подпись по отечеству,

Бросьте жеребьи во сине море

Ко тому царю ко Поддонному.

Оны бросили жеребьи во сине море:

Все жеребьи гоголем плывут,

А который жеребей Садки купца богатого,

Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

– Это дерево есть неправое,

Неправое дерево – еловое!

Возьмите-ко дерево ольховое,

Вырежьте жеребьи поимянно всем

И подпишите подпись по отечеству:

Кому у нас, братцы, идти во сине море

Ко тому ко царю ко Поддонному?

Оны бросили жеребьи во сине море:

Все жеребьи гоголем плывут,

А который жеребей Садки купца богатого,

Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

– Это есть дерево неправое!

А возьмите-ко дерево дубовое,

Вырежьте жеребьи поимянно всем,

Подпишите подпись по отечеству.

Подписали жеребьи поимянно всем

И бросили жеребьи во сине море:

Все жеребьи гоголем плывут,

А который жеребий Садки купца богатого,

Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

– Это есть дерево неправое,

Неправое дерево – дубовое!

А возьмите-ко дерево кипарисное,

И вырежьте жеребьи поимянно всем,

И подпишите жеребьи по отечеству

На том ведь дереве Христос распят есть,

Это есть дерево правое,

Правое дерево – кипарисное.

Оны брали дерево кипарисное,

Вырезали жеребьи поимянно всем,

Подписали подпись по отечеству

И бросали жеребьи во сине море:

Все жеребьи гоголем плывут,

А который жеребей Садки купца богатого,

Тот пошел каменем ко дну.

Говорит Садко купец, богатый гость:

– Видно беда пришла мне неминучая,

Самому Садку купцу богатому

Иттить будет во сине море.

Насыпьте-ко, братцы, мису чиста серебра,

Другу насыпьте красна золота,

А третью насыпьте скатна жемчуга.

Тут он взял во правую руку

Образ Миколы угодника,

А во левую гусли яровчаты,

Камочку сибирскую да заморскую,

В которой наигрыши есть нездешние,

А нездешние наигрыши, сибирские.

И приказал Садко купец, богатый гость,

Мисы класть на дощечечку,

И сам садился на тую же

И будто в сон заснул,

Ушел он каменем ко дну.

И приняло дощечку во синем море

Ко той палаты белокаменной,

А корабли его все в ход пошли.

Если читатель подумает, что все это – «серое» Средневековье, аргументированно разубедим его, сказав пару слов о живучести веры моряков в Морского царя. Надо сказать, моряки вообще народ довольно суеверный: из первого, что пришло на ум, – поверье, что судно, чье название начинается и кончается на «А», скорее всего, потонет (вспоминают итальянский корабль «Адреа Дориа», начисто забывая про «Аврору», например); доныне держится стойкое убеждение, что служащие на «Москве» сходят с ума. Ну а вот, собственно, отнюдь не новгородская былина о Садко, а воспоминания мастера Балтийского завода Якова Степанова (1862–1939) о выходе на испытания броненосного крейсера 1-го ранга (а тогда – полуброненосного фрегата») «Владимир Мономах» в 1883 г.:

«У причала завода стоял новенький, готовый к отплытию «Владимир Мономах» – громадный корабль с великолепным вооружением; выкрашенный, прибранный, – он напоминал прогулочную яхту. Многие мастеровые и проживающие в Чекушах петербуржцы приходили на набережную полюбоваться красавцем. Я знал крейсер как свои пять пальцев, ибо мне пришлось осуществить монтаж главных и вспомогательных механизмов. Крейсер уходил в море на следующий день. Предстояли ходовые испытания. Два буксира, развернув корабль, помогли ему выйти на фарватер. Погода стояла отличная… Из двух труб крейсера вырывался черный густой дым, заволакивающий горизонт… «Мономах» проходил Кронштадт. Через несколько часов за кормой остались острова Сескар и Гогланд… В машинном отделении мастеровые-балтийцы добросовестно несли вахту. Свободные от нее находились здесь же – Андрей Кочетов, Александр Фореман, Василий Дмитриев, Александр Оленев, старик Б. Никитин. Все они – опытные механики, машинисты, собравшие собственными руками не одну корабельную машину, – уже не в первый раз выходили в море. Рядом с ними сидели и стояли мастеровые и военные моряки из машинной команды… Ветер усилился настолько, что командир приказал закрепить шлюпки.

«Вот что, братики мои, – донеслись до меня слова Никитина. – Так уж издавна ведется: русский моряк, проходя остров Гогланд, непременно должен бросить в воду несколько медных монет, так делали наши прадеды, деды и отцы», – и он подошел к морякам. Василий Дмитриев достал монеты и тоже опустил их в картуз, за ним последовали и другие. Старик с картузом в руках поднялся по трапу на палубу, подошел к левому борту крейсера и громко крикнул: «Царь водяной! Мы, моряки нового российского крейсера, приносим тебе свой поклон и платим дань за благополучное плавание. Прими, морской властелин, нашу лепту и не взыщи за ее малость. И приносит тебе выкуп бывший моряк Никитин».

Ряд обычаев носил весьма здравомысленный характер: например, у викингов бытовал запрет на то, чтобы два брата находились на одном и том же судне – тогда в случае гибели в пучине одного брата другой мог продолжить род.

Всегда, впрочем, находились люди, стоявшие выше людских страхов и суеверий, смотревшие на морские катастрофы поистине с философской точки зрения. О них – в следующей главе.

Кораблекрушения и философы Древней Греции

В наше время во многих греческих храмах, особенно прибрежных или расположенных на островах, можно заметить благодарственные приношения – серебряные лампады в виде кораблей либо пластины из того же металла с тем же изображением. Это – приношения Христу, Богоматери и святым за спасение на море. Уходя в глубь веков, видим граффити кораблей и надписи на греческом языке в поствизантийской церкви Святого Спаса (1609 г.) бывшей Месемврии, расположенной на острове. Ее исконные обитатели, греки, были выселены оттуда болгарами после Первой мировой войны, и с 1934 г. древний город носит варварски-искаженное наименование Несебр.

Теперь уходим еще глубже и видим, что обычай этот ведется у греков еще со времен Античности, по меньшей мере с IV в. до н. э. Был обычай приносить дары за спасение на море в священную пещеру подземной трехликой богине Гекате на острове Самофракия. И вот что рассказывает древний историк философии Диоген Лаэртский (180–240) о своем тезке, известном кинике Диогене Синопском (412–323 до н. э.) – том самом, знаменитом, жившем в бочке: «Кто-то удивлялся приношениям в Самофракийской пещере. «Их было бы гораздо больше, – сказал Диоген, – если бы их приносили не спасенные, а погибшие». Впрочем, некоторые приписывают это замечание Диагору Мелосскому». Блестяще и вполне логично.

В трактате этого автора «О жизни, учениях и изречениях великих философов» есть немало материалов, посвященных интересующему нас вопросу. Скептик Пиррон из Элиды (360–270 до н. э.) был славен тем, что побывал вместе с Македонским в Индии, и результатом его бесед с брахманами и гимнософистами (то есть йогами, дословно с греческого – «нагими мудрецами», γυμνοσοφισταί) и стал скептицизм. Последний – не только отрицание возможности достоверного познания, но и достижение поистине буддийского бесстрастия. Лаэрций пишет: «В согласии с этим вел он и жизнь свою, ни к чему не уклоняясь, ничего не сторонясь, подвергаясь любой опасности, будь то телега, круча или собака, но ни в чем не поддаваясь ощущениям» – и далее: «Посидоний (Родосский (135—51 до н. э.), знаменитый философ, учитель Цицерона. – Е.С.) рассказывает о нем вот какой случай. На корабле во время бури, когда спутники его впали в уныние, он оставался спокоен и ободрял их, показывая на корабельного поросенка, который ел себе и ел, и говоря, что такой бестревожности и должен держаться мудрец».

О Ферекиде Самосском (580–520 до н. э.) Лаэрций сообщает: «О нем рассказывают много удивительного. Так, однажды, прогуливаясь на Самосе, он увидел с берега корабль под парусом и сказал, что сейчас он потонет, – и он потонул на глазах». Интересно, действительно ль философ разбирался в морском деле или просто «накаркал» беду?

В Древней Греции на Самофракии богине Гекате приносились дары за спасение на море

Римский архитектор Витрувий (80–15 до н. э.) свидетельствует о том, как высоко ценились философские знания на Родосе, благодаря описанию случая кораблекрушения с философом Аристиппом (435–355 до н. э.): «Когда последователь Сократа, философ Аристипп, выброшенный после кораблекрушения на берег острова Родос, заметил вычерченные там геометрические фигуры, он, говорят, воскликнул, обращаясь к своим спутникам: «Не отчаивайтесь! Я вижу следы людей». С этими словами он направился в город Родос и вошел прямо в гимнасий, где за свои философические рассуждения был награжден такими дарами, что не только себя самого обеспечил, но и тем, кто был вместе с ним, раздобыл и одежду и все прочее, необходимое для удовлетворения жизненных потребностей. Когда же его спутники захотели вернуться на родину и спросили его, не желает ли он что-нибудь передать домой, то он поручил им сказать следующее: «Надо снабжать детей таким имуществом и давать им на дорогу то, что может выплыть вместе с ними даже после кораблекрушения. Ибо истинная помощь в жизни – то, чему не могут повредить ни невзгоды судьбы, ни государственные перевороты, ни опустошения войны». А развивавший эту мысль Теофраст, убеждая, что лучше быть ученым, чем полагаться на свои деньги, утверждал так: «Ученый – единственный из всех не бывает ни иностранцем в чужой земле, ни – при потере родных и близких – лишенным друзей, но во всяком городе он гражданин и может безбоязненно презирать удары судьбы. И наоборот, кто думает, что он защищен оградой не учености, а удачи, тот, идя по скользкому пути, сталкивается не с устойчивой, но с неверной жизнью». Не расходится с этим и Эпикур, говоря: «Не многое мудрым уделила судьба, но, однако, то, что важнее и необходимее всего: руководиться указаниями духа и разума»… Ведь все дары судьбы могут быть легко ею отняты; внедренные же в умы знания никогда не изменяют, но непоколебимо остаются до самого конца жизни».

Случалось философам и идти на дно; не сомневаемся, что и это они воспринимали поистине философски. Такой конец постиг знаменитого Протагора из Абдер (485–410 до н. э.), известного крылатой фазой «Человек есть мера всех вещей». Незадолго до кончины он трудился в Афинах, войдя в знаменитый круг деятелей науки и искусства, сплотившийся вокруг Перикла (494–429 до н. э.), подвизался на законотворчеством поле, но, увы, уже приближались темные дни серого безумия афинян, казнивших своего величайшего философа Сократа (399 г. до н. э.). По Диогену Лаэртскому, Протагор написал в начале одного из своих сочинений: «О богах я не могу знать, есть ли они, нет ли их, потому что слишком многое препятствует такому знанию, – и вопрос темен, и людская жизнь коротка». За такое начало афиняне изгнали его из города, а книги его сожгли на площади, через глашатая отобрав их у всех, кто имел». Есть мнение, что Протагору в Афинах грозила смертная казнь или просто самосуд, отчего он решил податься на Сицилию, но до нее не доплыл: «Филохор утверждает, будто корабль его потонул, когда он плыл в Сицилию, и на это намекает Еврипид в своем «Иксионе».

Историческая основа кораблекрушений в греческом эпосе

Весьма любопытную информацию о древних кораблекрушениях дает древнегреческий эпос. Давно прошли те времена, когда мифы и эпос рассматривались исключительно как легенды, не сказать – сказки. На самом деле это – кладезь всесторонней информации, от мировоззрения до быта. Мы еще вернемся к этому вопросу, рассуждая об «Одиссее» Гомера. В реальности Троянской войны (XIII в. до н. э.) большая часть серьезных ученых не сомневается, остро дискутируются разве что действительные места боев и особенно результат. В родосской каменной «Линдосской хронике» жертвователями храма Афины наряду с сатрапом Артаферном, тираном Акраганта Фаларидом, фараоном Амасисом, царем Артаксерксом III и многими другими историческими персонами, в реальности существования которых никто не сомневается, упомянуты и Менелай с Еленой Прекрасной. Кроме того, известно, что в линдосском храме Афины хранилась чаша из электрона (сплава золота и серебра), согласно Плинию, являвшаяся даром Елены Прекрасной, отлитая по слепку с ее персей. Видимо, они того действительно заслуживали, коль скоро об этом пишет Еврипид, упрекая Менелая устами Пелея:

…Все дрожал,

Жену бы как вернуть не помешали…

А дальше что? Ты Трою взял… Жена

В твоих руках… Что ж? Ты казнил ее?

Ты нежные едва увидел перси,

И меч из рук упал… Ты целовать

Изменницу не постыдился – псицу,

Осиленный Кипридой, гладить начал…

Характерно, что Еврипид, как оказалось, писал не «от себя», но опираясь на конкретно широко известную ситуацию, ибо хранящаяся в Лувре краснофигурная амфора из Памфея (около 530–510 гг. до н. э.) как раз представляет нам этот момент (задолго до Еврипида!), где улыбающаяся Елена противопоставляет мечу схватившего ее Менелая две свои гигантские красы – как правило, древнегреческие вазописцы нечасто изображали нагие женские перси, и если и делали это, то в относительно скромных формах. Не то здесь! Над осиной талией прекрасной Елены царят шарообразные перси величиной более головы их хозяйки, увенчанные ореолами (околососковыми кружками) с Еленину ладонь шириной. Итак, ответ, чем именно была прекрасна знаменитая Елена, найден.

Обратимся же теперь к преданию о возвращении героев Троянской войны на родину, до которой на самом деле добрались очень немногие (древние видели в этом возмездие богов за излишнее кровопролитие и насилия во взятой Трое). В частности, «благодаря» Навплию, сыну Посейдона. Он мстил за своего сына Паламеда: согласно поэмам Троянского цикла, Паламед разоблачил одного из первых «уклонистов» в истории – царя Итаки Одиссея. Не желая идти на Троянскую войну, тот притворился сумасшедшим, стал пахать и сеять соль. Паламед подложил под лемех Телемаха, новорожденного сына Одиссея, и тому пришлось прекратить притворяться. Под стенами Трои Одиссей хитроумно отомстил ему; как именно – предания об этом разнятся, но факт, что Паламед погиб. И вот, когда Троя пала после 10 лет осады, греческие герои стали возвращаться домой, и старый Навплий проделал с ними знатную штуку, которую затем (а то и до него) веками применяли различного рода пираты или прибрежные жители, охочие до добра мореплавателей. К сожалению, многие поэмы Троянского цикла (в то числе «Возвращение») утрачены, и источник этих сведений ныне – трагедия Еврипида (480–406 до н. э.) «Елена». Сначала царь Менелай вспоминает «об огнях коварных старца Евбейского», а затем более подробно об этом сообщает хор пленниц:

О, скольких ахейцев!..

Печальный Аид их тени объял;

В сирых остались домах жены; им косы

Отрезал булат златые

В сирых чертогах…

Их много сгубил и пловец одинокий;

Там, на Евбее, огни он

Зажег, чтоб о скрытые скалы

Лодки разбило.

Их обмануло светило вдали…

Знаменитый механик Герон Александрийский, прославившийся созданием различных причудливых автоматов и даже паровой машины («Эоловых шаров», крутившихся вокруг оси под воздействием нагретого в них воздуха), сконструировал «театр автоматов», в котором был запрограммирован сложный ряд действий и сцен. Немецкий ученый Г. Дильс так описывает его: «(Этот) прибор представляет целую античную драму «Навплий» в пяти актах, в которой все фигуры приводятся в движение автоматически одна за другой при помощи системы зубчатых колес и шнурков. Паламед, сын Навплия, благодаря козням эллинов был побит камнями в Троянском лагере. За это Навплий мстит возвращавшимся домой грекам тем, что ночью устраивает на южной оконечности острова Эвбеи ложный маяк. Все греческие корабли гибнут у опасного мыса. Афина мечет молнию в Аякса. Театр же автоматов представляет эту драму в следующих пяти актах.

Акт 1-й. 12 греков суетятся возле кораблей, готовясь спустить их на воду. Различные мастеровые работают в глубине, они пилят, куют, сверлят и т. д., подобно автоматам Гельбруннского парка, с той разницею, что фигуры греческого театра автоматов приводятся в движение не силой воды, а грузами, которые действовали при помощи шнурков на колеса механизма.

Акт 2-й. Спуск кораблей на воду.

Акт 3-й. Отплытие кораблей. Дельфины ныряют вокруг судов.

Акт 4-й. Буря. Навплий сооружает ложный маяк.

Акт 5-й. Кораблекрушение. Аякс плывет к берегу. Тогда сверху на театральной машине (как это было в древних аттических театрах) появляется богиня Афина, поражающая Аякса молнией. Специальная машина производит обязательный в этом случае гром. Аякс исчезает в волнах, в то время как опускается занавес и скрывает пловца».

Наше «компьютерное» время, окинув подобные творения Герона новым взглядом, увенчало его лаврами первого программиста.

Римский военный и административный деятель Секст Юлий Фронтин (30—103 н. э.) собрал в своем труде «Стратегемы» хитрости древних – греков, карфагенян, римлян и т. п. И вот он описывает близкий способ обманом устроить кораблекрушение, который придумали иллирийские либурны (позже в честь этого племени будут названы легкие боевые корабли римлян): «Либурны, занимая мелководье, выставили из воды только головы, внушив таким образом неприятелю представление, что там – глубокое место; преследовавшая их трирема села на мель и была захвачена».

Воображаемый портрет Навплия. XVI в.

Но не будем углубляться в военное дело, наша задача несколько иная. «Рекордсменом» по пережитым кораблекрушениям, конечно же, был Одиссей. Разумеется, 10 лет добираться с Эгейского побережья Малой Азии (фактически из нынешней Турции) до соседней Греции – это надо постараться. Кто хотя бы поверхностно вспомнит его странствия, может даже недовольно ухмыльнуться: куда все эти циклопы, сирены, лотофаги, волшебницы, цари ветров и нимфы «лезут» в историческую книгу?.. А теперь мы вспомним данное в начале этой главы обещание вернуться к историчности «Одиссеи». Обратите внимание (хотя именно на это обращают внимание реже всего – или даже вовсе над этим не задумываются): все эти чуда чудные, дивы дивные появляются не в повествовании самого Гомера! Это видавший виды моряк за столом у царя феаков вдохновенно расписывает свои злоключения, явно не без помощи замечательного греческого вина! Так теперь это, как говорят в Одессе, две большие разницы!

Средь его приключений отметим легендарное попадание между Сциллой и Харибдой, вошедшее в поговорку. Несмотря на мифологические образы этих исчадий ада, имеется в виду совершенно конкретное место на Земле: Мессенский пролив между Апеннинским полуостровом и Сицилией. Издревле печально «славный» как место кораблекрушений. Согласно легендам, Сцилла, из бывших нимф, имела двусоставное тело – девы и либо рыбы, либо змеи, либо собаки; при этом от ее пояса росло шесть шей с собачьими головами. Напротив нее мифологическая Харибда устраивала водовороты. Если мимо Сциллы еще можно было проплыть, потеряв 6 членов экипажа (что и случилось с Одиссеем), то спастись от водоворота Харибды кораблю было уже почти нереально.

Волшебница Кирка так наставляла Одиссея:

«После ты две повстречаешь скалы: до широкого неба

Острой вершиной восходит одна, облака окружают

Темносгущенные ту высоту, никогда не редея.

Там никогда не бывает ни летом, ни осенью светел

Воздух; туда не взойдет и оттоль не сойдет ни единый

Смертный, хотя б с двадцатью был руками и двадцать

Ног бы имел, – столь ужасно, как будто обтесанный, гладок

Камень скалы; и на самой ее середине пещера,

Темным жерлом обращенная к мраку Эреба на запад;

Мимо ее ты пройдешь с кораблем, Одиссей многославный;

Даже и сильный стрелок не достигнет направленной с моря

Быстролетящей стрелою до входа высокой пещеры;

Страшная Скилла живет искони там. Без умолку лая,

Визгом пронзительным, визгу щенка молодого подобным,

Всю оглашает окрестность чудовище. К ней приближаться

Страшно не людям одним, но и самым бессмертным. Двенадцать

Движется спереди лап у нее; на плечах же косматых

Шесть подымается длинных, изгибистых шей; и на каждой

Шее торчит голова, а на челюстях в три ряда зубы,

Частые, острые, полные черною смертью, сверкают;

Вдвинувшись задом в пещеру и выдвинув грудь из пещеры,

Всеми глядит головами из лога ужасная Скилла.

Лапами шаря кругом по скале, обливаемой морем,

Ловит дельфинов она, тюленей и могучих подводных

Чуд, без числа населяющих хладную зыбь Амфитриты.

Мимо ее ни один мореходец не мог невредимо

С легким пройти кораблем: все зубастые пасти разинув,

Разом она по шести человек с корабля похищает.

Близко увидишь другую скалу, Одиссей многославный:

Ниже она; отстоит же от первой на выстрел из лука.

Дико растет на скале той смоковница с сенью широкой.

Страшно все море под тою скалою тревожит Харибда,

Три раза в день поглощая и три раза в день извергая

Черную влагу. Не смей приближаться, когда поглощает:

Сам Посейдон от погибели верной тогда не избавит.

К Скиллиной ближе держася скале, проведи без оглядки

Мимо корабль быстроходный: отраднее шесть потерять вам

Спутников, нежели вдруг и корабль потопить, и погибнуть

Всем». Тут умолкла богиня; а я, отвечая, сказал ей:

«Будь откровенна, богиня, чтоб мог я всю истину ведать:

Если избегнуть удастся Харибды, могу ли отбиться

Силой, когда на сопутников бросится жадная Скилла?»

Так я спросил, и, ответствуя, так мне сказала богиня:

«О необузданный, снова о подвигах бранных замыслил;

Снова о бое мечтаешь; ты рад и с богами сразиться.

Знай же: не смертное зло, а бессмертное Скилла. Свирепа,

Дико-сильна, ненасытна, сражение с ней невозможно.

Мужество здесь не поможет; одно здесь спасение – бегство.

Горе, когда ты хоть миг там для тщетного боя промедлишь:

Высунет снова она из своей недоступной пещеры

Все шесть голов и опять с корабля шестерых на пожранье

Схватит; не медли ж; поспешно пройди; призови лишь Кратейю:

Скиллу она родила на погибель людей, и одна лишь

Дочь воздержать от второго на вас нападения может.

Скоро потом ты увидишь Тринакрию остров» (то есть Сицилию).

И вот после острова сирен корабль Одиссея потянуло в опасный пролив, хотя гребцы и не гребли; зная, чем все обернется, Одиссей говорит сотоварищам:

Силу удвойте, гребцы, и дружнее по влаге зыбучей

Острыми веслами бейте; быть может, Зевес покровитель

Нам от погибели близкой уйти невредимо поможет.

Ты же внимание, кормщик, удвой; на тебя попеченье

Главное я возлагаю – ты правишь кормой корабельной:

В сторону должен ты судно отвесть от волненья и дыма,

Видимых близко, держися на этот утес, чтоб не сбиться

Вбок по стремленью – иначе корабль, несомненно, погибнет».

Так я сказал; все исполнилось точно и скоро; о Скилле ж

Я помянуть не хотел: неизбежно чудовище было;

Весла б они побросали от страха и, гресть переставши,

Праздно б столпились внутри корабля в ожиданье напасти.

Сам же я, вовсе забыв повеление строгой Цирцеи,

Мне запретившей оружие брать для напрасного боя,

Славные латы на плечи накинул и, два медноострых

В руки схвативши копья, подошел к корабельному носу

В мыслях, что прежде туда из глубокого жадная Скилла

Бросится лога и там ей попавшихся первых похитит.

Тщетно искал я очами ее, утомил лишь напрасно

Очи, стараясь проникнуть в глубокое недро утеса.

В страхе великом тогда проходили мы тесным проливом;

Скилла грозила с одной стороны, а с другой пожирала

Жадно Харибда соленую влагу: когда извергались

Воды из чрева ее, как в котле, на огне раскаленном,

С свистом кипели они, клокоча и буровясь; и пена

Вихрем взлетала на обе вершины утесов; когда же

Волны соленого моря обратно глотала Харибда,

Внутренность вся открывалась ее: перед зевом ужасно

Волны сшибались, а в недре утробы открытом кипели

Тина и черный песок. Мы, объятые ужасом бледным,

В трепете очи свои на грозящую гибель вперяли.

Тою порой с корабля шестерых, отличавшихся бодрой

Силой товарищей, разом схватя их, похитила Скилла;

Взор на корабль и на схваченных вдруг обративши, успел я

Только их руки и ноги вверху над своей головою

Мельком приметить: они в высоте призывающим гласом

Имя мое прокричали с последнею скорбию сердца.

Так рыболов, с каменистого берега длинносогбенной

Удой кидающий в воду коварную рыбам приманку,

Рогом быка лугового их ловит, потом, из воды их

Выхватив, на берег жалко трепещущих быстро бросает:

Так трепетали они в высоте, унесенные жадною Скиллой.

Там перед входом пещеры она сожрала их, кричащих

Громко и руки ко мне простирающих в лютом терзанье.

Страшное тут я очами узрел, и страшней ничего мне

Зреть никогда в продолжение странствий моих не случалось.

Скиллин утес миновав и избегнув свирепой Харибды,

Прибыли к острову мы наконец светоносного бога

(то есть опять же на Сицилию. – Е.С.).

Но после отдыха и отплытия разразился шторм:

Мачту поднявши и белый на мачте расправивши парус,

Все мы взошли на корабль и пустились в открытое море.

Но, когда в отдалении остров пропал и исчезла

Всюду земля и лишь небо, с водами слиянное, зрелось,

Бог громовержец Кронион тяжелую темную тучу

Прямо над нашим сгустил кораблем, и под ним потемнело

Море. И краток был путь для него. От заката примчался

С воем Зефир, и восстала великая бури тревога;

Лопнули разом веревки, державшие мачту; и разом

Мачта, сломясь, с парусами своими, гремящая, пала

Вся на корму и в паденье тяжелым ударом разбила

Голову кормщику; череп его под упавшей громадой

Весь был расплюснут, и он, водолазу подобно, с высоких

Ребр корабля кувырнувшися вглубь, там пропал, и из тела

Дух улетел. Тут Зевес, заблистав, на корабль громовую

Бросил стрелу; закружилось пронзенное судно, и дымом

Серным его обхватило. Все разом товарищи были

Сброшены в воду, и все, как вороны морские рассеясь,

В шумной исчезли пучине – возврата лишил их Кронион.

Я ж, уцелев, меж обломков остался до тех пор, покуда

Киля водой не отбило от ребр корабельных: он поплыл;

Мачта за ним поплыла; обвивался сплетенный из крепкой

Кожи воловьей ремень вкруг нее; за ремень уцепившись,

Мачту и киль им поспешно опутал и плотно связал я,

Их обхватил и отдался во власть беспредельного моря.

Стихнул Зефир, присмирела сердитая буря; но быстрый

Нот поднялся: он меня в несказанную ввергнул тревогу.

Снова обратной дорогой меня на Харибду помчал он.

Целую ночь был туда я несом; а когда воссияло

Солнце – себя я узрел меж скалами Харибды и Скиллы.

В это мгновение влагу соленую хлябь поглощала;

Я, ухватясь за смоковницу, росшую там, прицепился

К ветвям ее, как летучая мышь, и повис, и нельзя мне

Было ногой ни во что упереться – висел на руках я.

Корни смоковницы были далеко в скале и, расширясь,

Ветви объемом великим Харибду кругом осеняли;

Так там, вися без движения, ждал я, чтоб вынесли волны

Мачту и киль из жерла, и в тоске несказанной я долго

Ждал – и уж около часа, в который судья, разрешивши

Юношей тяжбу, домой вечерять, утомленный, уходит

С площади, – выплыли вдруг из Харибды желанные бревна.

Бросился вниз я, раскинувши руки и ноги, и прямо

Тяжестью всею упал на обломки, несомые морем.

Их оседлавши, я начал руками, как веслами, править.

Скилле ж владыка бессмертных Кронион меня не дозволил

В море приметить: иначе была б неизбежна погибель.

Девять носился я дней по водам; на десятый с наставшей

Ночью на остров Огигию выброшен был, где Калипсо

Царствует, светлокудрявая, сладкоречивая нимфа.

Принят я был благосклонно богиней.

По пути с ее острова к острову феаков Одиссеев плот настигло новое крушение:

В это мгновенье большая волна поднялась и расшиблась

Вся над его головою; стремительно плот закружился;

Схваченный, с палубы в море упал он стремглав, упустивши

Руль из руки; повалилася мачта, сломясь под тяжелым

Ветров противных, слетевшихся друг против друга, ударом;

В море далеко снесло и развившийся парус, и райну.

Долго его глубина поглощала, и сил не имел он

Выбиться кверху, давимый напором волны и стесненный

Платьем, богиней Калипсою данным ему на прощанье.

Вынырнул он напоследок, из уст извергая морскую

Горькую воду, с его бороды и кудрей изобильным

Током бежавшую; в этой тревоге, однако, он вспомнил

Плот свой, за ним по волнам погнался, за него ухватился,

Взлез на него и на палубе сел, избежав потопленья;

Плот же бросали туда и сюда взгроможденные волны…

Так он два дня и две ночи носим был повсюду шумящим

Морем, и гибель не раз неизбежной казалась.

Читатель, верно, согласится, что эти художественные строки почти трехтысячелетней давности, так ярко описывающие кораблекрушение и стойкость человеческого духа, было вполне уместно привести здесь, в этой книге.

Теперь же, после трех своеобразных вступительных глав, пойдут конкретные рассказы о морских авариях и катастрофах.

Катастрофа у мыса Улу-Бурун (XIV в. до н. э.)

Обнаружение древнего торгового судна неподалеку от мыса Улу-Бурун (юго-запад Турции, побережье древней Ликии) порой сравнивают по своей значимости с находкой гробницы фараона Тутанхамона. Останки этого корабля официально признаны старейшим «рэком» в мире (этим английским словом – wrack – принято именовать подобные объекты на дне морском), хотя его оспаривает кораблекрушение из Шайтан-Дереси (XVI в. до н. э., о нем – позже). В 1982 г. его случайно обнаружил ныряльщик за губками Мехмет Чакыр, и уже 23 октября на него совершила погружение первая научная экспедиция под руководством Огуза Ольпена – директора Бодрумского музея подводной археологии (основан Ольпеном в 1962 г.).

15-метровый корабль лежал на донном склоне, так что его нос находился на глубине 61 метр, а корма – 44 метра. С 1984 г. начались подъемные работы останков судна и груза, которыми руководил профессор Джордж Басс, а затем доктор Кемаль Пулак. За 11 сезонов было совершено более чем 22 400 погружений. Исследования показали, что корабль был изготовлен из кедрового дерева около 1400 г. до н. э., имел грузоподъемность 20 тонн и затонул в промежутке между 1316 и 1305 гг. до н. э. Рядом с ним обнаружены обломки весел и 24 каменных якоря. Определить, какому народу или государству он принадлежал, затруднительно, а то и невозможно. Дело в том, что груз был «интернационален» – обнаружено много египетских золотых украшений, греческой микенской керамики, кипрской меди и т. п. (обо всем этом – чуть ниже), поэтому это мог быть равным образом корабль греческий (микенская керамика носит следы ее употребления, но она была широко распространена в Древнем мире), финикийский (корабль изготовлен из знаменитого библейского «кедра Ливанского», но его могли построить и на экспорт), египетский, кипрский (что тоже не исключено, принимая во внимание характер груза), или даже одного из государств Малой Азии – Хеттской империи, Арцавы, Аххийявы или Лукки.

Основным грузом судна была кипрская медь в плоских четвероугольных слитках – одни имели форму подушки, другие, для удобства переноски, – по 4 рукояти. Кипр был весьма славен своими медными рудниками (считается, что он и дал меди ее латинское название – Cuprum) и был видным экспортером этого металла. Явно медь была загружена на Кипре. Ее груз на улу-бурунском корабле составлял 10 тонн, также была погружена тонна олова. Такое соотношение было отнюдь не случайным, ибо для изготовления бронзового оружия и доспехов как раз требовались медь и олово в соотношении десять к одному. Стало быть, это был стратегический груз, объем которого представлял возможность изготовить оружие для приличной по тем временам армии. Заодно такой груз служил прекрасным балластом.

Улу-бурунский корабль

В 149 амфорах перевозили смолу; также обнаружены слитки синего кобальтового стекла в форме блинов – старейшие известные экземпляры. Это был сырец для производства микенских бус. Не менее интересны находки слоновой кости и зубов бегемотов, перевозимых в корзинах, страусовых яиц (в качестве сырца для бус и светильников), нескольких мечей и кинжалов, наконечников копий и, конечно, ювелирных изделий, преимущественно египетских. Среди них выделяется статуэтка богини Исиды (но, возможно, и Астарты) с золотыми головой, руками и ногами, золотая печать царицы Нефертити в виде скарабея (единственный сохранившийся экземпляр в мире), золотая подвеска с голой богиней в египетском головном уборе, золотая нагрудная бляха в виде сокола, золотой кубок, подвески, бусы и пр., а также золотой и серебряный лом.

Обнаруженные на судне рыболовные крючки и свинцовые грузила для сетей свидетельствовали о том, что команда промышляла для себя рыбу во время путешествия; также в рационе древних моряков или в виде товара на продажу на судне присутствовали миндаль, фиги, оливки и виноград.

Турки поступили очень интересно: оригиналы находок размещены в экспозиции, посвященной эпохе бронзового века, а в одном из помещений музея (который расположен в замке Святого Петра XV в., некогда принадлежавшем родосским рыцарям-иоаннитам, поэтому экспозиции «рассеяны» по разным помещениям и башням) представили корабль «в разрезе», в масштабе 1: 1, где показаны размещение грузов и даже представлены будни команды (моряки трудятся, подирают паруса, а микенский купец угощает финикийского вином). Под кораблем показано, как все эти предметы лежали на дне морском – горы амфор, слитки и т. п. (это тоже копии). В общем, весьма наглядно.

Улу-бурунский корабль – самый знаменитый, но далеко не единственный экспонат Бодрумского музея подводной археологии. В залах эпохи бронзового века есть экспонаты, поднятые с места кораблекрушения у мыса Гелидония – первого подобного археологического объекта, собственно, и давшего начало музею. Гелидонский корабль также был найден у берегов древней Ликии, на глубине 26–28 метров, все найденное было понято за одно лето 1960 г. Корабль был 9—10 метров длиной и затонул в XII в. до н. э. Его основной груз также составляли слитки кипрской меди – 34 штуки по 25 килограммов. Были найдены многие бронзовые предметы кипрского производства – топоры, резаки, ножи, иглы, а также египетская бритва и финикийская лампа и печати (одна из них, принадлежавшая, по-видимому, капитану, была на 500 лет древнее самого корабля). Это был финикийский корабль, загрузившийся на Кипре; рядом с ним был найден массивный каменный якорь.

При Шайтан-Дереси в XVI в. до н. э. случилась если не катастрофа, то авария точно: корабль вез большой груз амфор и иных керамических сосудов, которые и были найдены на глубине 33 метров в 1975 г. Однако полнейшее отсутствие останков корабля не дает право этому событию считаться древнейшим кораблекрушением. Полагают, что корабль просто перевернулся в шторм; груз выпал и рассеялся по дну, а сам он остался на плаву в перевернутом состоянии.

В здании бывшей часовни замка хранятся образцы груза и предметы с византийского корабля VII в. (пластина свинца, молотки, кувшины, лампы, кадильница с крестом, замечательные весы с гирей в виде торса и головы богини Афины, цепями и крюками для взвешивания), а также воссозданная в масштабе 1: 1 носовая часть судна с грузом кувшинов и модель всего корабля в разрезе.

Есть в отдельной экспозиции и останки довольно большого корабля, потерпевшего крушение в 1025 г. У турок оно известно как «стеклянное кораблекрушение», так как основную массу груза составили изделия из стекла, произведенные в Фатимидском халифате (потрясает разнообразие форм – порядка 200 видов!). Несмотря на это, корабль, видимо, принадлежал христианину (на борту был еще груз вина, свинцовые гирьки с крестами, византийские печати и, самое главное, свиные кости; мусульмане ж свинину не едят!) и направлялся в Византию. Последняя в те века чуть ли не по расписанию воевала с арабами, что совершенно не мешало обоим государствам торговать. Вообще, при Василии II Болгаробойце (958—1025; правил реально с 976 г.), к правлению которого и относится «стеклянное кораблекрушение», война византийцев с арабами, как пишет О. Г. Большаков в его работе «Византия и халифат в VII–X вв.», была «…таким же обычным сезонным занятием, как сев или жатва. Почти ежегодно, если не было внутренних осложнений (крупных восстаний или жестоких эпидемий), весной, когда верховые животные отъелись на весенних пастбищах, а в Малой Азии еще можно было найти подножный корм, в пограничных округах Сирии собиралось войско для очередного набега. Автор начала Х века Кудама ибн Джа’фар указывает даже точные даты: выступление в поход не позже 11 мая и возвращение в начале июля с расчетом, что поход займет 60 дней. Конечно, такую календарную точность походов в действительности трудно было соблюдать, так как византийская сторона могла внести серьезные коррективы… За три столетия противостояния Византии и Халифата наберется не более сотни спокойных лет». При этом характерен тон послания, с которым халиф ар-Рашид обращается к императору Никифору: «Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного. От Харуна, амира верующих, Никифору, румскому псу. Я получил твое письмо, сын безбожницы…» С другой стороны, продолжается бойкая торговля! Из империи, в частности, вывозится следующее, согласно трактату «Рассмотрение товаров» ал-Джахиза: «Из Рума привозят золотую и серебряную посуду, кайсаровские («царские») динары из чистого золота, лекарственные травы, шелковые ткани, парчу, горячих коней, рабынь, редкостные изделия из латуни, невскрываемые замки, лиры, специалистов по водоснабжению, агрономов, мраморщиков и евнухов… /и/ «абу каламун» – это византийская царская переливающаяся ткань с карминно-красным фоном и различными фиолетовыми переливами по красному и зеленому. Утверждают, что ее цвет меняется в зависимости от времени дня и яркости солнца. Ее цена очень высока». Часто по окончании очередного «сезона» войны устраивался обмен пленными: их подводили с обеих сторон к какой-нибудь пограничной реке в Малой Азии и по одному отпускали переходить по мосту, меняя таким образом равное количество; остаток уводили или ждали, когда привезут еще пленных для дальнейшего обмена. Как-то раз халифу ввиду недостачи пленных византийцев пришлось отдать на размен всех гречанок из своего гарема.

Вот в таких исторических условиях плыл наш корабль навстречу гибели. Он был двухмачтовым, длиной 16 метров, шириной – 5 метров, грузоподъемностью 35 тонн, нес косой «латинский» парус. На корме располагалась каюта капитана, в которой также находились некий высокопоставленный чин, носивший индийский меч с изображением птицы, и купец. Команда ютилась в каюте на носу. Кроме, собственно, восточных стеклянных сосудов корабль вез трехтонный груз битого стекла в мешках, предназначенного к переработке, вино, о чем мы уже упоминали (очевидно, принятое где-то по пути), чечевицу. Моряки коротали время за рыбной ловлей (найдены крючки и грузила) и игрой в шахматы и нарды, питались пойманной рыбой, свининой. Для защиты от пиратов на борту имелось достаточно оружия.

В начале сентября 1025 г. в сумерках корабль встал на якорь около города Лорима (ныне Бозуккале, 24 километра от Мармариса). Ночью что-то случилось с якорем – возможно, начавшийся шторм оборвал якорный канат, судно ударилось о камни и затонуло; команда спаслась. В наше время он был обнаружен на глубине 32 метра, и в 1977–1979 гг. были предприняты работы по подъему его останков и груза. Выяснилось, что его киль изготовлен из вяза, шпангоуты, детали набора и обшивка – еловые. Всего сохранилось порядка 25 % материала корабля (корма утрачена полностью), они были подвергнуты специальной обработке (была извлечена въевшаяся за века соль путем помещения останков в пресную воду на два года, потом их еще 2,5 года пропитывали этиленгликолем) и в период с 1984 по 1990 г. реконструированы.

Что еще интересного нашли на нем? Многочисленные амфоры (в них найдены виноградные и персиковые зерна, бобы и т. п.) с греческими надписями, горшки для приготовления пищи, металлическая египетская бадья, контрафактные исламские копии китайских тарелок эпохи династии Тан (618–907 гг.), медные монеты императора Василия II и золотые – халифа Эль-Хакима, металлический безмен, украшенный изображениями свиней, и свинцовые гири со знаком креста, также стеклянные гирьки для взвешивания драгоценных камней и специй, 4 византийские печати (буллы) с изображениями Христа и Богоматери, Y-образный якорь, балласт. Поднятые арабские сосуды хранятся в отдельной экспозиции, в полном мраке с подсветкой; там же представлен своего рода аквариум, в котором посредством макетов показано, как поднимали этот бесценный груз.

Не исключено, что именно на судне подобного типа погиб бывший константинопольский патриарх Михаил Кируларий (1000–1059) – инициатор раскола 1054 г., «благодаря» которому Восточная православная церковь доныне отделена от Западной католической. Будучи человеком агрессивным и амбициозным, привыкшим указывать византийским василевсам, он в итоге «довыступался». Против него официально готовился грандиозный судебный процесс, однако гибель Кирулария в кораблекрушении 21 января 1059 г. по пути к месту ссылки на остров Имврос сделала этот вопрос неактуальным.

По самой территории замка расставлено множество стеллажей с различными амфорами (также они представлены в так называемой «Змеиной башне»), кругом лежат якоря, древние каменные жернова, алтари, саркофаги и т. п. Кроме еще некоторых любопытных экспозиций, к морскому делу не относящихся (например, выставка оружия в Львиной башне, пыточная камера в донжоне или захоронение правительницы Ады (IV в. до н. э.) – названной матери Александра Македонского и сестры знаменитого карийского царя Мавсола (в древности Бодрум назывался Галикарнас, и там и стояло оно из 7 чудес Древнего мира – Галикарнасский мавзолей, усыпальница Мавсола и Артемисии II), есть одна, поистине не для слабонервных. Недаром она почти всегда закрыта, и что-то разглядеть можно лишь через оконце. Это массовое захоронение казненных крестоносцами галерных рабов.

Оно было обнаружено на глубине 3,5 метра во время раскопок у подножия Львиной (Английской) башни в 1993 г. Ноги всех 14 скелетов были закованы. Из найденных вместе с ними 4 монет три датированы правлением Великого магистра Эмери д’Амбуаза (1503–1512), на основании чего и датируется это злодеяние. Пласт земли со скелетами был целиком перенесен в верхнюю часть замка, где и выставлен в сопровождении соответствующей информации и фотографий.

Катастрофа виновоза у кипрской Кирении (IV в. до н. э.)

С 1974 г. треть острова Кипр оккупирована турками, вторгшимися туда для защиты турецкого населения острова во время попытки присоединения Кипра к Греции хунтой «черных полковников». Там была создана Турецкая республика Северного Кипра, не признанная ни одним государством, кроме Турции, но, несмотря на это, прекрасно развивающаяся. И вот на ее территории в городе Кирения стоит величественный замок, заложенный еще в Античности, но обретший нынешнюю форму во время венецианского владычества (1489–1571 гг.). Он теперь тоже известен как Музей кораблекрушений, хотя, честно говоря, его можно было бы точнее назвать музеем одного кораблекрушения. Экспозиций там много, включая и серьезные (с инвентарем захоронений разных эпох), и познавательно-этнографические (пытки кипрских тамплиеров, королевской любовницы Жанны ль’Алеманы, будни венецианских пушкарей и т. п.). Но «жемчужина» собрания – античное судно и его груз.

Небольшой торговый корабль затонул в полутора километрах от Кирении на глубине 18 метров около 300 г. до н. э., был обнаружен ловцом губок в 1965 г. и поднят вместе с грузом в 1967–1969 гг. Исследования корпуса, груза и оборудования показали следующее: к моменту кораблекрушения судно было уже чрезвычайно старо, так как было построено в 389 г. до н. э. из алеппской сосны и, таким образом, чуть-чуть не дотянуло до своего 90-летнего юбилея. Против морского червя-древоточца корабль был предохранен толстым слоем лака и свинцового покрытия. Набор кухонной утвари, в том числе чаш, деревянных ложек, бутылочек для оливкового масла и солонок, показывает, что команда корабля состояла всего из 4 человек, что, впрочем, было достаточно при длине корабля всего 15 метров. Отсутствие на корабле и рядом с ним скелетов приводит ученых к выводу, что команда спаслась при катастрофе. Обнаруженные 300 свинцовых грузил доказали, что моряки торгового судна заодно промышляли и рыбалкой. О том же, что судно было торговым, свидетельствует его груз: 400 амфор, 29 базальтовых жерновов и 9000 миндальных орехов в маленьких кувшинчиках, признаваемых основной пищей команды. Единственный парус, вероятно, был снят при шторме, поскольку сохранились 100 свинцовых колец, на которых он крепился к снастям, и все в одном месте.

Киренийский корабль

Анализ груза позволил определить последний маршрут старого корабля: свой путь в Кирению он начал с острова Кос, где взял на борт базальтовые жернова (их принадлежность определена благодаря высеченным надписям; они также могли служить дополнительным балластом); затем – предположительно – поплыл на север и приплыл на остров Самос, где мог взять всего 10 амфор чисто самосского типа, а затем пошел на юг и очутился на Родосе, где либо взял остальные 390 амфор, либо все 400, что более допустимо, включая 10 самосского типа (тогда не нужен крюк с Коса обратно на Самос). Далее корабль, скорее всего, шел вдоль побережья Памфилийского (Анталийского) залива, свернул к Кипру после Анамура и, как уже было отмечено, был застигнут бурей уже в виду Кирении и затонул со всем своим винным грузом.

Вообще, стоит отметить Родос как знаменитый винодельческий центр Античности и заодно как виноторговый. Он и обрел свое благосостояние, став процветающим торговым центром благодаря своему расположению на «перекрестке» торговых путей трех континентов – Европы, Азии и Африки: через остров идет торговля с Египтом, Сирией, Палестиной, Пергамом, Сузами, Сицилией, Южной Италией, Карфагеном и т. д. Ю. Б. Циркин, в частности, указывает, что в Бирсе – карфагенском Акрополе – было найдено множество фрагментов родосских винных амфор, в том числе ручек с клеймами, относящихся к 220–180 гг. до н. э. Если говорить о юге современной России и Крыме, то данные археологических раскопок в Северном Причерноморье свидетельствуют об оживленной торговле Родоса с Боспором, Ольвией и в меньшей степени – с Херсонесом Таврическим. На основании амфорных клейм, согласно работе Ю. С. Бадальянц «Торгово-экономические связи Родоса с Северным Причерноморьем в эпоху эллинизма (по материалам керамической эпиграфики)», вырисовывается следующая картина: торговля Боспора, Ольвии и Херсонеса с Родосом имела место с 332 по 30 г. до н. э., при этом самое оживленное время этих связей выпадает на период с 220 по 180 г. до н. э. Более того, с середины II в. до н. э. два Боспорских города – Фанагория и Горгиппия – начинают чеканку серебряных монет с родосскими эмблемами – цветком граната, головой Гелиоса и рогом изобилия между двумя звездами, что свидетельствует об однозначной экономической и политической ориентации некоторых городов Северного Причерноморья на Родос. Интересные данные по родосскому винному экспорту приведены в работе Ю. С. Крушкол «О значении вторых имен родосских амфорных клейм». Во-первых, только родосские амфоры имели клейма на обеих ручках, несших следующую информацию – имя эпонима, равносильное датировке года, так как эпонимы избирались только на год, затем месяц, и имя торговца-экспортера, разливавшего скупленное вино в изготовленные в своих мастерских амфоры, причем среди экспортеров встречались и женщины. Известны имена родосских виноторговцев Античности – Павсаний (один из крупнейших), Аминта, Марсий, Стратон, Дискос (также весьма крупный виноторговец), Истрос, Аристос, Дамократ, Иерон, Кратид, Ксенофан, Пратофан, Архократ, Тимасагор, Филодам, Менипп и Андроник (из них первые трое и двое последних торговали с Северным Причерноморьем). Даже в итальянской Равенне обнаружен могильный камень середины II в. н. э. Тита Юлия Никострата Родосца, согласно археологу Деборе Маускопф Дельяннис, именно виноторговца. Во-вторых, родосское вино не сбывалось однолетним, но выдерживалось; различалось сладкое вино осеннего, полусухое зимнего, ранневесеннего и весеннего и сухое летнего разлива. В каждой партии продаваемого вина обязательно было и сухое, и сладкое, причем разных лет. Клавдий Элиан (около 175 – около 235 н. э.) в своих «Пестрых рассказах» упоминает в числе «известных пьяниц» родосца Ксенагора, по прозвищу Амфора.

Уникальность киренийского виновоза, бесспорно, заключается в том, что это – старейшее из найденных доныне судов этого типа. В своем теперешнем виде оно представляет собой почти полностью сохранившийся днищевый набор. Часть груза киренийского корабля размещена на специально воссозданном фрагменте корабля для того, чтобы создать представление о том, как именно перевозились амфоры. В одном из залов представлена картина, воссоздающая внешний вид судна. Конечно, по масштабности местный Музей кораблекрушений, как он здесь именуется, не идет ни в какое сравнение с Музеем подводной археологии турецкого Бодрума, размещенным в замке Святого Петра, однако будем помнить старое присловье о том, что хоть и мал золотник – да дорог.

Гибель римского флота от четырех бурь (254, 252, 249 и 245 гг. до н. э.)

Когда в 264 г. до н. э. началась I Пуническая война и римляне сошлись в кровавой схватке с карфагенянами на Сицилии, выяснился один коренной просчет римлян: чтобы обеспечить себе победу, было необходимо пресечь поставку на остров вражеских пополнений, оружия, боевых машин, слонов, припасов. Все это поставлялось морем, и нарушить снабжение можно было, разумеется, только флотом, какового у римлян практически не было. По крайней мере в достаточном количестве и нужного типа.

Порой встречается легкомысленное утверждение, что, мол, флота у римлян вообще не было и моряки они были абсолютно никакие, опираясь на один полуанекдотический случай с обучением гребцов на земле (мы к нему еще вернемся). Нет, конечно. Само географическое положение Италии как полуострова подразумевало как минимум давнее развитое каботажное плавание вдоль побережья. Так что были и корабли, и моряки. Вот только нужны были боевые корабли, чтобы одолеть карфагенские конвои. Также и моряки – нужны были уже не «гражданские», а способные к управлению кораблями в бою и при случае могшие принять в нем действенное участие.

Как отмечал историк Полибий (200–120 до н. э.), много «городов приморских отложилось от них (римлян. – Е.С.) из страха перед карфагенским флотом… Кроме того, римляне видели, что Италия подвергается частым опустошениям от карфагенского флота, тогда как Ливия остается совершенно невредимою. Вот почему они решили померяться силами с карфагенянами и на море».

О создании римского военно-морского флота тот же автор повествует: «В это время на римлян в проливе напали карфагеняне; один палубный неприятельский корабль в порыве усердия бросился вперед, очутился на берегу и попал в руки римлян: по образцу его римляне и соорудили весь свой флот, так что, очевидно, не будь такого случая, они при своей неопытности не могли бы выполнить задуманное предприятие. Пока одни заняты были возложенным на них сооружением судов, другие собирали команду и на суше обучали ее гребле следующим образом: они посадили людей на берегу на скамьи в том самом порядке, в каком они должны были занимать места для сидения на судах, посередине поставили келевста и приучали их откидываться всем разом назад, притягивая руки к себе, а потом с протянутыми руками наклоняться вперед, начинать и кончать эти движения по команде келевста. Когда люди были подготовлены, римляне спустили на море едва конченные корабли, а после кратковременных серьезных упражнений суда направились по приказанию консула вдоль Италии».

Разумеется, большую помощь римлянам оказали сицилийские греки – опытнейшие кораблестроители и мореходы, до того веками воевавшие с карфагенянами за обладание Сицилией.

Древнеримский корабль в шторм

Тогда же выдающийся римский полководец, ставший блестящим флотоводцем, Гай Дуилий (он же Билий) придумал прекрасный выход, как одолеть карфагенских моряков. Поскольку римляне были сильны именно в сухопутном сражении, он гениально решил превратить схватку на море в подобие сухопутной. Это получилось благодаря придуманному им «ворону»: «На передней части корабля утверждался круглый столб в четыре сажени длиною и в три ладони в поперечнике, с блоком наверху. К столбу прилажена была лестница, подбитая с помощью гвоздей поперечными досками в четыре фута ширины и в шесть сажен длины. В дощатом основании лестницы было продолговатое отверстие, коим лестница и накладывалась на столб в двух саженях от начала ее; по обоим продольным краям лестницы сделаны были перила вышиною до колен. На конце столба прикреплено было нечто наподобие железного заостренного песта с кольцом наверху, так что все вместе походило на орудие хлебопека; через кольцо проходил канат, с помощью которого во время схватки судов ворон поднимался на блоке и опускался на палубу неприятельского корабля спереди или с боков, когда во избежание бокового нападения нужно было повернуть корабль в сторону. Как только вороны пробивали палубные доски и таким образом зацепляли корабли, римляне со всех сторон кидались на неприятельское судно, если сцепившиеся корабли стояли бок о бок; если же корабли сцеплялись носами, тогда воины переправлялись по самому ворону непрерывным рядом по двое. При этом шедшие во главе воины держали щиты перед собою и отражали удары, направляемые с фронта, а следующие за ними опирались краями щитов о перила и тем ограждали себя с боков».

Дуилий впервые разбил карфагенский флот при Милах (260 г. до н. э.); эта победа была увековечена в Риме многими почестями, в том числе воздвижением самой первой в истории ростральной колонны, то есть колонну украшали ростры – тараны (либо носовые части вместе с таранами) карфагенских кораблей. Теперь читатель знает, почему подобные колонны на стрелке Васильевского острова в Санкт-Петербурге называются именно так, а у кого есть желание и возможность, тот разглядит на них и носы кораблей, украшенные наядами, и другие носы – с таранами, и якоря. В память этого прославленного римского военачальника был назван целый ряд кораблей итальянского военно-морского флота – броненосец 1870-х гг., линкор типа «Андреа Дориа» (1912–1957 гг.), ракетный крейсер (1960–1990 гг.) и эсминец (с 2007 г.).

Потом последовали другие победы, в 256 г. до н. э. римских боевых кораблей у Сицилии насчитывалось уже 300 единиц. И вот, в 254 г. консулы Марк Эмилий и Сервий Фульвий отправились во главе флота к Африке, куда уже были перенесены боевые действия, сложившиеся, однако, для римлян неудачно. Армия консула Регула была разбита, сам он пленен и позже жестоко казнен (о его стойкости веками ходили легенды). Достигнув Гермесова мыса на африканском побережье, консулы разбили флот карфагенян, пленив 114 кораблей с их экипажами, взяли на борт уцелевших воинов Регула из Аспида и отплыли на Сицилию, однако на обратном пути попали в страшнейшую бурю, так что из 364 судов уцелело лишь 80. Виной этому послужило упрямство консулов, не послушавших предупреждений кормчих не плыть в то время вдоль берега Сицилии, обращенного к Африке. Увы, можно быстро создать флот, а вот опытными моряками сразу же станешь! Историк Диодор Сицилийский (90–30 до н. э.) пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Трупы людей и животных и деревянные обломки лежали на всем побережье от Камарины до Пахина. Гиерон (греческий тиран Сиракуз. – Е.С.) радушно принял выживших и, снабдив одеждой, пищей и всем необходимым, безопасно переправил в Мессану. После постигшего римлян кораблекрушения Карфалон карфагенянин осадил Акрагант, взял его, сжег и сровнял стены с землей. Выжившие жители нашли убежище в храме Зевса Олимпийского».

Но неутомимые римляне за три месяца восстановили флот, построив 220 кораблей, и были готовы к новым сражениям. На следующее лето 252 г. до н. э. консулы Гней Сервилий и Гай Семпроний повели флот в Африку, однако ничего великого не свершили, кроме мелких нападений, а у острова лотофагов (современной тунисской Джербы) крепко сели на мель, так что их спас лишь прилив и избавление от груза. Возвращаясь через Сицилию в Рим, флот потерял в бурю более 150 судов. Повторная катастрофа заставила римлян пересмотреть тактику и вернуться к сухопутной войне на Сицилии, однако их возрожденный флот блестяще решал поставленные задачи, занимаясь перехватом карфагенских конвоев и осадой вражеских крепостей с моря (например, в осаде Лилибея в 249 г. до н. э. участвовали, согласно Диодору, 240 военных кораблей, 60 легких судов и множество транспортов, а при входе в гавань римляне затопили 15 легких судов, груженных камнями).

Однако в том же году стихия вновь сгубила римский флот. Консул Луций Юний Пул вел грузовые корабли под конвоем из Мессаны, но наткнулся на флот карфагенян; обе стороны изготовились к бою, но тут вмешалась природа – карфагенские кормчие, угадав признаки бури, быстро скрылись за мысом Пахин и переждали ее, в то время как римский флот в очередной раз прекратил свое существование – из 105 кораблей уцелели лишь два и вместе с ними – консул. Наконец, в морском сражении 245 г. близ острова Эгимуры римляне победили карфагенян, но сами после этого были уничтожены бурей.

Упрямство раз за разом губило римский флот, но оно же раз за разом его и восстанавливало. К 243–242 гг. до н. э. римляне снова решили попытать счастья на море и построили флот, как пишет Полибий: «Средств для осуществления плана в государственной казне не было; но они были добыты благодаря рвению и любви к отечеству правителей государства. По мере своих средств каждый гражданин сам по себе или вдвоем и втроем с другими обязывался доставить оснащенное пятипалубное судно, причем издержки на это только в случае счастливого исхода предприятия должны были быть возмещены казною. Таким-то способом быстро было заготовлено двести пятипалубных судов; сооружены они были по образцу корабля [Ганнибала] Родосца; затем римляне выбрали в консулы Гайя Лутация и в начале лета (242 г. до н. э.) отправили флот в море». По Диодору, он насчитывал 300 боевых кораблей и 700 грузовых. Одержанная римским флотом победа решила участь войны, однако четырежды потерянный за войну флот наглядно свидетельствовал: римлянам морскому делу еще учиться, учиться и еще раз учиться…

Катастрофа у Антикитеры (85 г. до н. э.)

Морская пучина порой предлагает исследователям такие загадки, разрешение которых может длиться не один век – и в целом быть столь же далеким от истины, как и в самом начале исследований. Древнее кораблекрушение у греческого острова Антикитера, несомненно, заняло свое достойное место в истории из-за того, что «благодаря» этому несчастному случаю (вот парадокс!) до нас дошел самый необычный из древних механизмов, который в наше время восторженно именуют первым компьютером. Ну, насчет «первый» – это уж точно вряд ли, не на пустом месте он создавался, насчет «компьютер» – весьма поверхностное сравнение, но тем не менее… Хитроумный ящик до сих пор не раскрыл всех своих загадок.

Место кораблекрушения было обнаружено греческим водолазом Ликопандисом в 1900 г. На римском судне нашли много статуй, предметов быта, монет и т. п., и все это было передано в Афины для изучения. В том числе спрессованный бронзовый комок, первоначально принятый за фрагмент металлической статуи (кстати, этот подводный «рэк» не перестает удивлять находками доныне – в июне 2022 г. была обнаружена голова Геракла, идеально подходящая к статуе, поднятой в начале ХХ в.). К удивлению исследователей, комок содержал многочисленные детали некоего механизма; впоследствии была поднята вторая часть.

Как выяснилось, более 30 шестеренок из особо прочного сплава, заключавшиеся некогда в деревянном ящике, приводили в движение указатели трех циферблатов – два на одной стороне (для Солнца и Луны) и один на другой. Сохранившиеся и на 95 % расшифрованные надписи сообщают о возможности наблюдения 42 астрономических явлений. Прибор совмещал в себе как минимум функции астролябии (угломерного прибора для определения долготы на море), календаря и метеорологического указателя. Он отображал годовые положения Солнца указателем с золотой сферой, месячные фазы Луны – указателем с серебряной сферой, показывал пути и скорости передвижения пяти известных тогда планет и позволял определять солнечные и лунные затмения (включая их формы и даже цвет, отчего, как считали древние, зависела погода), при этом прибор даже давал поправку на разную скорость движения Луны по эллиптической орбите. Еще он показывал даты важнейших древнегреческих игр: Олимпийских, Пифийских, Немейских и Истмийских, а также менее известных Галийских, проходивших на Родосе (отметим этот факт; Галия – сестра тельхинов, легендарных мудрецов и колдунов – обитателей Родоса, возлюбленная Посейдона). Это все – как минимум. Не совсем ясно, как именно он функционировал, отчего зависело сообщение указателей меж собой – крутили ли ему ручку, как шарманке (а есть и такое мнение), или достаточно было вручную задать какие-то параметры, и прочее показывалось автоматически… Исследования по-прежнему продолжаются с привлечением все более совершенных методов, включая компьютерную томографию.

Сохранившиеся детали антикитерского механизма

Общепринятая ныне датировка прибора – 150–100 гг. до н. э., хотя в целом она варьируется примерно от 205 до 85 г. до н. э. Последняя дата обозначает год крушения корабля, так как именно этим годом датируются самые новые из найденных на нем монет. Предполагается, что корабль плыл с Родоса; там же, по всей вероятности, и был изготовлен прибор, так как заданные астрономические параметры относятся к 35-й параллели, на которой и расположен остров. Это далеко не случайно – в этом отношении Родос уступал разве что только столице эллинистической науки – Александрии. Родосские моряки славились на все Средиземноморье, и часто со славой участвовали в морских битвах Античности; недаром еще в древности существовала пословица: «10 родосцев стоят десяти кораблей»; сам же Родос звался «царицей морей», а знаменитый географ древности Эратосфен (276–194 до н. э.) принял его за центр своих координат, и еще на закате Средневековья немецкий кардинал-философ Николай Кузанский (1401–1464) упоминал «средний», или же «пятый», климат «диародон», проходивший через Родос с востока на запад (в переводе с греческого «диародон» и значит «через Родос», δια Ρόδου); в этом же климате помещался и Рим. Кроме того, вспомните, что прибор определял даты местных родосских Галийских игр.

Лишнее доказательство – свидетельство Марка Туллия Цицерона (106—43 до н. э.), который учился у знаменитого философа-стоика и астронома Посидония Родосского (135—51 до н. э.), о том, как его учитель соорудил «планетарий». Не тот, который нам сразу представляется, а портативный, вполне в стиле антикитерского механизма. Вообще, Посидоний, срастив философию с религией, доверял астрологии и ворожбе и чаял огненного конца мира, но при этом сочетал глубокое и научное понимание природных явлений. Он вычислил земную окружность в 180 000 стадий, ошибившись всего на пятую часть от истинной цифры, объяснил суточные, месячные и годовые движения вод океана влиянием Луны и т. д.; он признавал безупречность гелиоцентрической системы Аристарха Самосского, на много веков предвосхитившую систему Коперника, и, признавая шаровидность земли, выдвинул предположение о возможности достижения Индии, плывя на запад, предвосхитив замысел Колумба. И вот, на Родосе он сконструировал планетарий, восхитивший Цицерона – тот так свидетельствует об этом чуде науки и механики в своем трактате «О природе богов»: «Если бы кто-нибудь привез в Скифию или Британию тот шар (sphaera), что недавно изготовил наш друг Посидоний, шар, отдельные обороты которого воспроизводят то, что происходит на небе с Солнцем, Луной и 5 планетами в разные дни и ночи, то кто в этих варварских странах усомнился бы, что это шар – произведение совершенного рассудка?»

Что же до Эратосфена, то известно, что в александрийском Мусейоне он установил армиллярные сферы (они же – сферические астролябии) – свое изобретение, позволявшее определять координаты небесных светил (подобная, кстати, венчает здание Академии наук в Санкт-Петербурге). В ее центре – наша Земля. Вокруг нее восемь сфер – Солнца, Луны, пяти известных тогда планет и восьмая сфера – сфера звезд. Сферы вращаются с разной скоростью и при этом звучат – читатель наверняка уже сам вспомнил расхожее выражение «музыка сфер»: эта мысль восходит еще к велемудрому Платону. Эти сферы обозначаются на армиллярии обручами – путями, описываемыми светилами. Еще были круг горизонта, небесный меридиан, проходящие через небесные полюсы колюры равноденствий и солнцестояний, малые круги Северного и Южного тропика. На эклиптике – видимом пути Солнца – часто помещали изображения знаков зодиака. Сферы Эратосфена предназначались, скорее всего, просто для демонстрации мироустройства; Архимед (287–212 до н. э.) улучшил их, так что, вращая обручи, стало возможно получить конфигурацию звезд на небе для заданной даты и даже места. И наоборот – выстроив видимые светила, можно было получить координаты места своего нахождения. Полное описание этого устройства оставил александрийский астроном Клавдий Птолемей (100–170 н. э.) в своем трактате, ныне носящем арабизированное название «Альмагест». Оно слишком обширное и детальное для помещения в нашу книгу, однако текст легко доступен, вот указание на данный материал: книга V, 1, 351–354. Что интересно, примерно в то же время китайский философ и астроном Чжан Хэн (78—139) создал «Прибор круглого неба», хунь тянь, – практически ту же армиллярную сферу; она имела ряд внешних и внутренних медных колец, вращавшихся вокруг своей оси, и на них были отмечены эклиптика, экватор, 24 сезона китайского года, 28 зодиакальных созвездий (опять же китайских, оттого их число не соответствует нашему – 12), планеты и светила. По сравнению с хитрым антикитерским механизмом, однако, даже эти приборы выглядят весьма скромно.

Корабли озера Неми (I в. н. э.)

Два гигантских римских корабля, выстроенные для прихотей полусумасшедшего императора Гая Калигулы (12–41 н. э.; правил с 37 г.) – горькая история на страницах летописи подводной археологии. Погибшие один раз в древности, они вновь сгинули в огне Второй мировой войны – уже навсегда. Перед этим, конечно, они успели раскрыть нам много тайн римского кораблестроения и инженерной мысли, и в этом их непреходящая значимость для общечеловеческой культуры.

Все свое недолгое правление император Калигула провел по принципу «К чему власть, если ею нельзя злоупотреблять?» Жестокий сладострастный тиран, спавший со всем, что движется (включая собственных троих сестер), пиры которого сопровождались пытками, убийца брата и бабки, провозгласивший себя богом при жизни, жрец собственного культа, взявший в коллеги любимого коня по имени Инцитат, обложивший налогами все, что угодно, включая проституток, – вот его образ в одном предложении. По словам историка Светония (70—126), он любил приговаривать стих из трагедии Акция «Атрей»: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!», а отдавая приказ о казни мелкими частыми ударами, распоряжался следующим образом: «Бей, чтобы он чувствовал, что умирает!»

Немудрено, что его убили вместе с последней – четвертой по счету – женой, а их дочь-младенца разбили о стену.

Вот такой вот человек приказал выстроить ему два огромных роскошных судна на священном озере Неми. Оно находится в 30 километрах от Рима, имеет примерно километр в диаметре, и около него располагалась вилла Калигулы (считается, что там потом был погребен его прах – по крайней мере, полиция заявила, что в 2011 г. могилу Калигулы обнаружили и разграбили «черные копатели»). Порой пишут, что эти корабли предназначались для религиозных церемоний, но если писать так – значит, не учитывать особенностей этого императора, либо следует делать оговорки насчет того, как именно Калигула относился к религии и ее церемониям. Бесцеремонно. Мы уже писали, что он объявил себя богом; он приказывал водружать изваяния своей головы на статуи почитаемых богов, практически «выселил» Юпитера Капитолийского из его храма, поселившись там, и т. д. и т. п. Думаете, он и священное озеро не осквернил кровью и блудодейством? Не может быть. Издревле там была священная роща богини Дианы, и веками существовал кровавый обычай: преступник мог спастись от кары, если, проникая туда, одолевал жреца и, убив его, занимал его место. Светоний пишет: «К царю озера Неми, который был жрецом уже много лет, он (Калигула. – Е.С.) подослал более сильного соперника». Не сомневаемся, что воды озера приняли немало жертв по его указу – вот аналогичный случай: «В Путеолах при освящении моста… он созвал к себе много народу с берегов и неожиданно сбросил их в море, а тех, кто пытался схватиться за кормила судов, баграми и веслами отталкивал вглубь».

Конкретно о кораблях озера Неми свидетельств античных историков, видимо, не сохранилось, найденный нами пассаж Светония говорит, скорее всего, об аналогичных кораблях Калигулы, поскольку гиганты из Неми, конечно же, не могли покинуть пределов озера: «Он построил либурнские галеры в десять рядов весел (возможно, следует читать не «либурнские», а «выстроенные из кедра», так как либурны были легкими судами всего с двумя рядами весел. – Е.С.), с жемчужной кормой, с разноцветными парусами, с огромными купальнями, портиками, пиршественными покоями, даже с виноградниками и плодовыми садами всякого рода: пируя в них средь бела дня, он под музыку и пение плавал вдоль побережья Кампании».

Но каковы же были корабли озера Неми? Больший корабль имел таран и следующие размеры: длина наибольшая – 71,3 метра, длина по ватерлинии – 67,35 метра; ширина – 19,99 метра; осадка – 1,9 метра. Меньший не имел тарана, отчего выдвинуто предположение, что он мог свободно плавать взад-вперед, не разворачиваясь; длина его была 65 метра, ширина – 23,6 метра, осадка – 2 метра. Подводная часть кораблей была обита войлоком и покрыта поверх него свинцовыми листами. Это очень важный и интересный момент: данные меры предназначались для предотвращения развития морского червя и обрастания водорослями, однако Неми – пресноводное озеро, и во всем этом как бы не было нужды. Ответ на эту кажущуюся непрактичность римлян, на самом деле, прост: корабли для императора сооружались по давно «обкатанным» методам, применяемым для обычного – морского – кораблестроения. Отсюда возникла идея, что корабли сооружались в два этапа: первым – сооружением корпуса – руководили представители военно-морского «ведомства», а превращением их в настоящие дворцы на воде – уже «гражданские».

Останки корабля Калигулы, найденные в озере Неми. 1930 г.

Что касается размещения гребцов, вопрос неясен, потому что аутригеры – боковые галереи для них – были разрушены либо во время кораблекрушения, либо при многочисленных попытках поднять суда, безуспешно осуществляемых еще с эпохи Возрождения. Допускают, что на одно весло определялся один гребец (на боевых кораблях, например дециреме того же периода, сопоставимой с кораблями Неми по длине (71,3 метра), ширине (20 метров) и осадке (1,9 метра), приходилось по 5 человек на весло). Управление осуществлялось большими рулевыми веслами (от двух до четырех). Удачной находкой стало обнаружение сохранившегося абсолютно нетронутым временем и разложением массивного якоря с деревянным «веретеном» и «лапами» и штоком из сплава свинца и сурьмы (шток служил для того, чтобы «лапы» якоря не ложились на дно горизонтально; он закреплялся на «веретене» при помощи двух прямоугольных отверстий; применение свинца для якорных штоков – древнегреческое изобретение VII в. до н. э.). Также был обнаружен элегантный якорь, целиком выполненный из железа, причем шток его был подвижным, как на позднейших так называемых «адмиралтейских» якорях.

Что же касается надстроек, то можно просто сказать, что корабли Неми были плавающими дворцами, причем оборудованными по последнему слову тогдашней техники (многие секреты и технологии, утраченное в мрачное Средневековье, пришлось потом «открывать» заново в Новое время). Известно, что на одном из кораблей был оборудован храм Дианы, на другом – роскошные покои Калигулы, включая банный комплекс (обнаружены свинцовые водопроводные трубы с именем Калигулы, вернее, официально – Гая Цезаря Августа Германика, краны, насосы). Веками с затонувших судов поднимали статуи, колонны, детали судового оборудования – этим занимались и по указу духовных и светских властей, и тайно. Было установлено, что помещения были богато украшены барельефами и мозаикой. В роскошнейшем убранстве сомневаться не приходится, памятуя и скупое описание либурн Калигулы с жемчужными кормами, и черты его характера. Светоний пишет: «В роскоши он превзошел своими тратами самых безудержных расточителей. Он выдумал неслыханные омовения, диковинные яства и пиры – купался в благовонных маслах, горячих и холодных, пил драгоценные жемчужины, растворенные в уксусе, сотрапезникам раздавал хлеб и закуски на чистом золоте: «Нужно жить или скромником, или цезарем!» – говорил он».

Разумеется, ни о каких серьезных священнодействиях на кораблях озера Неми говорить не приходится. Что там наверняка творилось – читаем у того же древнего автора: «Не говоря уже о его кровосмешении с сестрами и о его страсти к блуднице Пираллиде, ни одной именитой женщины он не оставлял в покое. Обычно он приглашал их с мужьями к обеду, и когда они проходили мимо его ложа, осматривал их пристально и не спеша, как работорговец, а если иная от стыда опускала глаза, он приподнимал ей лицо своею рукою. Потом он при первом желании выходил из обеденной комнаты и вызывал к себе ту, которая больше всего ему понравилась; а вернувшись, еще со следами наслаждений на лице, громко хвалил или бранил ее, перечисляя в подробностях, что хорошего и плохого нашел он в ее теле и какова она была в постели». «Он устроил на Палатине лупанар: в бесчисленных комнатах, отведенных и обставленных с блеском, достойным дворца, предлагали себя замужние женщины и свободнорожденные юноши, а по рынкам и базиликам были посланы глашатаи, чтобы стар и млад шел искать наслаждений».

Интересно, конечно, было бы знать наверняка, как выглядели эти плавучие императорские притоны, но увы. Однако мы можем предоставить читателю уникальнейшую возможность – греко-египетский писатель Афиней (170–223) сохранил в своем сочинении «Пир мудрецов» (книга V) описание другого гигантского царского корабля, принадлежавшего эллинистическому царю Египта Птолемею IV (244–204 до н. э.; правил с 222 г.). Длина этого судна была 124,32 метра, ширина – 16,87 метра, осадка – 3,6 метра. В том же отрывке Афиней гораздо более детально описывает еще один роскошный корабль египетского царя, на котором, кстати, тоже был сооружен храм:

«Расскажем и о кораблях, построенных царем Птолемеем Филопатором, ибо об этом стоит послушать. Тот же Калликсен так рассказывает о них в первой книге своего сочинения «Об Александрии»: «Филопатор построил тессараконтеру («сорокарядную», по числу рядов весел. – Е.С.), имевшую в длину двести восемьдесят локтей, а от борта до борта тридцать восемь локтей; в вышину же до верхнего края борта – сорок восемь локтей, а от верха кормы до ватерлинии – пятьдесят три локтя. Корабль имел четыре рулевых весла по тридцать локтей; длина весел верхнего ряда – самых больших – была тридцать восемь локтей; так как в их рукоятках находился свинец, то они во внутренней части корабля были очень тяжелыми, что давало им равновесие и делало удобными для гребли. Корабль имел два носа и две кормы и семь бивней, из них один передний, а другие постепенно уменьшающейся длины, некоторые на скулах корабля. Скрепляющих обвязок он имел двенадцать, каждая длиной в шестьсот локтей.

Корабль имел необычайно красивые пропорции. Удивительно красиво было и его снаряжение: на корме и на носу были фигуры не менее двенадцати локтей вышиной, и повсюду он был расцвечен восковыми красками (речь идет о технике энкаустики, всемирно известной благодаря т. н. Фаюмским погребальным портретам I–IV вв. н. э. и раннехристианским иконам из собрания монастыря Святой Екатерины на Синае. – Е.С.), а часть борта с отверстиями для весел до самого киля была разукрашена резьбой – листвой плюща и тирсами. Очень красивы были и снасти; они заполняли все отведенные для них части корабля. При испытании корабль имел свыше четырех тысяч гребцов и четыреста человек обслуживающей команды; на палубе поместилась пехота в числе трех тысяч без ста пятидесяти; да кроме того, под скамьями гребцов – еще много людей и немало продовольствия. Спущен он был с помоста, на который, говорят, пошло столько дерева, сколько на пятьдесят пентер, и толпа стаскивала его с криками и трубными звуками…

Построил Филопатор и речное судно, так называемую «барку с каютами», длина которой достигала полутора стадий, а ширина тридцати локтей, высота же вместе с палубными надстройками – почти сорок локтей. Конструкция барки, будучи приспособленной к плаванию по реке, отличалась и от длинных военных судов, и от круглых торговых. А именно, для придания ей малой осадки днище ниже ватерлинии было сделано плоским и широким, корпус же был высок и широко растянут, особенно в носовой части, что придавало силуэту барки изящный изгиб. Барка имела два носа и две кормы, борта же были сделаны высокими из-за того, что на реке нередко поднимались большие волны. Внутри корпуса были обеденные комнаты, спальни и все остальное, необходимое для проживания. Вокруг судна с трех сторон шла двухэтажная галерея длиной не менее пяти плетров. По своему устройству нижняя палуба походила на перистиль; верхняя же – на закрытый перистиль, обнесенный стеной с оконцами.

Поднимаясь на барку с кормы, человек оказывался перед открытым помещением с колоннадами справа и слева, со стороны же носа находились пропилеи из слоновой кости и дорогого дерева самых ценных пород. Проходящие его оказывались как бы перед крытым просцениумом, за которым находилось за четырьмя дверями помещение с выходом на галерею. По обе стороны, слева и справа, на уровне пола находились амбразуры, обеспечивавшие проток воздуха. Через эти входы можно было пройти в большой зал на двадцать лож и с колоннами по стенам. Большинство колонн было из расколотого кедра и милетского кипариса; а двадцать дверей со всех сторон были склеены из туевых досок и украшены слоновой костью. Декоративные гвозди и дверные кольца были из красной меди, позолоченной на огне. Стволы колонн были из кипариса, капители же, коринфского ордера, были покрыты золотом и слоновой костью. Балка над колоннами была из чистого золота, и на ней был фриз с видными фигурами из слоновой кости высотой более локтя – посредственной работы, но впечатлявший роскошью. Потолок был штучный, из кипарисового дерева, с позолоченной лепниной. К обеденному залу примыкала спальня на семь лож; из нее можно было выйти в узкий коридор, шедший поперек всего судна от одного борта до другого; он отделял женскую половину от мужской. На женской половине был обеденный зал лишь на девять лож, но великолепием не уступавший мужскому, и женская спальня на пять лож. Таково было устройство первого этажа.

Поднявшись на второй этаж по лестницам, расположенным около спальни, можно было пройти в зал на пять лож с потолком из ромбовидных панелей. Рядом располагался круглый храм Афродиты с мраморной статуей богини. Напротив него был еще один роскошный обеденный зал, окруженный колоннадами из индийского мрамора. На этом этаже также размещались спальни, убранством подобные нижним. Пройдя по направлению к носу барки, можно было войти в зал тринадцати лож, посвященный Дионису, тоже со всех сторон с колоннами. Карнизы и архитравы всех четырех колоннад были позолочены; потолок же был расписан в духе этого бога. Со стороны правого борта в зале была устроена ниша; снаружи она имела вид природного камня, но была искусно изготовлена из драгоценностей и золота. Здесь стояли портретные статуи царского семейства из паросского мрамора.

Очень хорош был и верхний обеденный зал, располагавшийся над самым большим залом; он был устроен на манер шатра и вместо крыши имел навес: на дугообразных прутьях, шедших вдоль длины всего зала, натягивались пурпурные ткани. За этим залом шла открытая палуба, располагавшаяся над нижним вестибюлем. С нее по винтовой лестнице можно было спуститься в крытую галерею и обеденный зал на девять лож. Он был выстроен в египетском стиле… На корабле было еще много других помещений, размещавшихся на всем протяжении корпуса. Мачта имела высоту семьдесят локтей, парус был выткан из виссона, а его верхняя часть была окрашена пурпуром» (описание приведено нами в некотором сокращении. – Е.С.).

Судьба кораблей озера Неми не вполне ясна, но общепринятыми являются три варианта: их отправил на дно народ, восставший после убийства Калигулы (тогда даже всерьез обсуждался вопрос возврата Римского государства к республиканскому строю); их погубил шторм (что маловероятно, учитывая природу озера, образовавшегося в вулканической кальдере); наконец, что они, брошенные на произвол судьбы, затонули от старости и отсутствия ухода.

Затонувшие корабли тирана веками привлекали внимание как ученых, так и охотников за редкостями и сокровищами. Однако все попытки их подъема заканчивались крахом; более того, наносили объектам непоправимый вред. Один корабль лежал у самого берега, на глубине порядка 5—12 метров, второй – в середине озера, на глубине 15–20 метров. К началу ХХ в. вызрела идея – осушить озеро, чтобы добраться до кораблей. Но осуществлена она была только по приходе к власти в Италии фашистов в лице дуче Муссолини. Тот, лелея и пестуя идею о преемственности своего режима древнеримскому, оценил тот пропагандистский потенциал, который могло дать «воскрешение» этих античных деревянных дредноутов. В 1924 г. начались исследования и подготовительные работы, в 1928 г. был начат спуск воды и вместе с тем – освобождение кораблей из ила и их консервация (1929–1930 гг.); параллельно на берегу озера создавался особый музей, куда предполагалось поместить суда и находки с них. В 1940 г. состоялось долгожданное открытие, но уже в ночь с 31 мая на 1 июня 1944 г. музей и находившемся в нем корабли были разбомблены англо-американской авиацией и сгорели практически дотла. Уцелели лишь некоторые бронзовые детали (для их расплавления нужна чрезвычайно высокая температура) да то, что ранее было вывезено в Рим. Эти жалкие остатки вкупе с обгоревшими досками и моделями кораблей – все, чем теперь может «похвастать» возрожденный музей. Поскольку победителей не судят, муниципалитет Неми сделал заявление, что корабли сожгли державшие там оборону немцы. Так и честь бессовестных янки спасли (хотя спасать там давно нечего), и счет Германии выставили. Но это уже чисто политика (счет архитектурных потерь Италии от англо-американских бомбардировок на самом деле ужасает) и махание кулаками после драки; все это неспособно заполнить ту утрату, что понесло человечество в пожаре кораблей озера Неми.

Кораблекрушение, подстроенное Нероном (59 г.)

Как ни отталкивающ был Калигула, вскоре на троне Римской империи воссел персонаж, куда более отталкивающий, – его родной племянник, кровавый шут Нерон (37–68 н. э.; правил с 54 г.). Конечно, не все, обычно приписываемое ему, имело место в действительности (в частности, легенда о том, что он поджег Рим для того, чтобы вдохновиться на сочинение поэмы о гибели Трои, – его в начале пожара и в Риме-то не было!), однако и реальных фактов предостаточно, чтобы увидеть всю мерзость этого человека. Дело в том, что в списке его многочисленных жертв (Светоний пишет, что Нерон «казнил… без меры и разбора кого угодно и за что угодно»), кроме сенаторов, приближенных, военачальников, выдающихся литераторов и мыслителей (Петрония, Сенеки, Лукана), родных (отчима – императора Клавдия, двоюродного дяди Британика (сына Клавдия), двоюродной тетки и по совместительству одной из жен Октавии (дочери Клавдия), родной тетки Домиции Лепиды – сестры матери), множества христиан (включая святых первоверховных апостолов Петра и Павла – распинаемых, бросаемых хищникам и сжигаемых заживо в виде смоляных факелов для освещения садов Нерона) его родная мать Агриппина Младшая. Сестра Калигулы, женщина решительная, властная и жестокая, некогда расчистившая Нерону путь к трону, не брезгуя ни убийством, ни половыми связями, включая брак с собственным дядей, императором Клавдием, впоследствии отравленным. Молва приписала ей волчьи клыки. Историк Корнелий Тацит (56—120) сообщает: «Агриппина за много лет ранее ожидала такого конца и не страшилась его: передают, что она обратилась к халдеям (восточным прорицателям. – Е.С.) с вопросом о грядущей судьбе Нерона, и, когда те ей ответили, что он будет властвовать и умертвит мать, она сказала: «Пусть умерщвляет, лишь бы властвовал».

Агриппина, довольно трезвомыслящая, видела, в какую бездну влекут ее сына многочисленные фавориты и любовницы, и, естественно, пыталась вмешаться в происходящее, чем постепенно отдалила от себя Нерона настолько, что он дошел до сатанинской мысли об ее устранении. Немалую роль в этом играла знаменитая Поппея Сабина, мечтавшая стать императрицей, но знавшая, что при жизни Агриппины Нерон не разведется с Октавией. Устранению Агриппины предшествовала активная и грязная пропагандистская кампания, обвинявшая императрицу-мать в соблазнении сына, чтоб удержаться у власти, и вместе с тем – в подготовке его убийства. Когда идеологически почва была подготовлена, начались покушения, как свидетельствует Светоний: «Три раза он пытался отравить ее, пока не понял, что она заранее принимает противоядия. Тогда он устроил над ее постелью штучный потолок, чтобы машиной высвободить его из пазов и обрушить на спящую, но соучастникам не удалось сохранить замысел в тайне». Нерон с советниками стали измышлять наименее подозрительный способ убийства, и остановились… на кораблекрушении! «Тогда он выдумал распадающийся корабль, чтобы погубить ее крушением или обвалом каюты». Корнелий Тацит пишет обо всем очень подробно:

«Наконец, вольноотпущенник Аникет, префект Мизенского флота и воспитатель Нерона в годы его отрочества, ненавидевший Агриппину и ненавидимый ею, изложил придуманный им хитроумный замысел. Он заявил, что может устроить на корабле особое приспособление, чтобы, выйдя в море, он распался на части и потопил ни о чем не подозревающую Агриппину: ведь ничто в такой мере не чревато случайностями, как море; и если она погибнет при кораблекрушении, найдется ли кто столь злокозненный, чтобы объяснять преступлением то, в чем повинны ветер и волны? А Цезарь воздвигнет усопшей храм, жертвенники и вообще не пожалеет усилий, чтобы выказать себя любящим сыном.

Кораблекрушение «Агриппины». Художник Густав Вертхаймер. XIX в.

Этот ловко придуманный план был одобрен. Благоприятствовали ему и сами обстоятельства, ибо праздник Квинкватров Нерон проводил в Байях. Сюда он и заманивает мать, повторяя, что следует терпеливо сносить гнев родителей и подавлять в себе раздражение, и рассчитывая, что слух о его готовности к примирению дойдет до Агриппины, которая поверит ему с легкостью, свойственной женщинам, когда дело идет о желанном для них. Итак, встретив ее на берегу (ибо она прибывала из Анция), он взял ее за руку, обнял и повел в Бавлы. Так называется вилла у самого моря в том месте, где оно образует изгиб между Мизенским мысом и Байским озером. Здесь вместе с другими стоял отличавшийся нарядным убранством корабль, чем принцепс также как бы воздавал почести матери; надо сказать, что ранее она постоянно пользовалась триремою с гребцами военного флота. Затем Нерон пригласил ее к ужину, надеясь, что ночь поможет ему приписать ее гибель случайности. Хорошо известно, что кто-то выдал его и предупредил Агриппину о подстроенной ей западне, и она, не зная, верить ли этому, отправилась в Байи на конных носилках. Там, однако, ласковость сына рассеяла ее страхи; он принял ее с особой предупредительностью и поместил за столом выше себя. Непрерывно поддерживая беседу то с юношеской непринужденностью и живостью, то с сосредоточенным видом, как если бы сообщал ей нечто исключительно важное, затянул пиршество; провожая ее, отбывающую к себе, он долго, не отрываясь, смотрит ей в глаза и горячо прижимает ее к груди, то ли чтобы сохранить до конца притворство или, быть может, потому, что прощание с обреченной им на смерть матерью тронуло его душу, сколь бы зверской она ни была». (Светоний добавляет, что Нерон «проводил ее ласково и на прощанье даже поцеловал в грудь». – Е.С.)

Но боги, словно для того, чтобы злодеяние стало явным, послали ясную звездную ночь с безмятежно спокойным морем. Корабль не успел далеко отойти; вместе с Агриппиною на нем находились только двое из ее приближенных – Креперей Галл, стоявший невдалеке от кормила, и Ацеррония, присевшая в ногах у нее на ложе и с радостным возбуждением говорившая о раскаянии ее сына и о том, что она вновь обрела былое влияние, как вдруг по данному знаку обрушивается отягченная свинцом кровля каюты, которую они занимали; Креперей был ею задавлен и тут же испустил дух, а Агриппину с Ацерронией защитили высокие стенки ложа, случайно оказавшиеся достаточно прочными, чтобы выдержать тяжесть рухнувшей кровли. Не последовало и распадения корабля, так как при возникшем на нем всеобщем смятении очень многие не посвященные в тайный замысел помешали тем, кому было поручено привести его в исполнение. Тогда гребцам отдается приказ накренить корабль на один бок и таким образом его затопить; но и на этот раз между ними не было необходимого для совместных действий единодушия, и некоторые старались наклонить его в противоположную сторону, так что обе женщины не были сброшены в море внезапным толчком, а соскользнули в него. Но Ацерронию, по неразумию кричавшую, что она Агриппина и призывавшую помочь матери принцепса, забивают насмерть баграми, веслами и другими попавшими под руку корабельными принадлежностями, тогда как Агриппина, сохранявшая молчание и по этой причине неузнанная (впрочем, и она получила рану в плечо), сначала вплавь, потом на одной из встречных рыбачьих лодок добралась до Лукринского озера и была доставлена на свою виллу (будучи в ссылке в молодости на Понтинских островах, она вместе с сестрой зарабатывала на жизнь ловлей губок; вероятно, этот опыт ныряльщицы и позволил ей тогда уцелеть. – Е.С.).

Там, поразмыслив над тем, с какой целью она была приглашена лицемерным письмом, почему ей воздавались такие почести, каким образом у самого берега не гонимый ветром и не наскочивший на скалы корабль стал разрушаться сверху, словно наземное сооружение, а также приняв во внимание убийство Ацерронии и взирая на свою рану, она решила, что единственное средство уберечься от нового покушения – это сделать вид, что она ничего не подозревает. И она направляет к сыну вольноотпущенника Агерина с поручением передать ему, что по милости богов и хранимая его счастьем она спаслась от почти неминуемой гибели и что она просит его, сколь бы он ни был встревожен опасностью, которую пережила его мать, отложить свое посещение: в настоящем она нуждается только в отдыхе… А Нерону, поджидавшему вестей о выполнении злодеяния, тем временем сообщают, что легко раненная Агриппина спаслась, претерпев столько бедствий такого рода, что у нее не может оставаться сомнений, кто их виновник. Помертвев от страха, он восклицает, что охваченная жаждою мщения, вооружив ли рабов, возбудив ли против него воинов или воззвав к сенату и народу, она вот-вот прибудет, чтобы вменить ему в вину кораблекрушение, свою рану и убийство друзей».

Но советники императора, и среди них – стоик-лицемер Сенека, не поддались панике Нерона; вилла, где находилось Агриппина, была окружена; наконец, убийцы вошли в ее покои: «Увидев Аникета с сопровождавшими его триерархом Геркулеем и флотским центурионом Обаритом, говорит ему, что если он пришел проведать ее, то пусть передаст, что она поправилась; если совершить злодеяние, то она не верит, что такова воля сына: он не отдавал приказа об умерщвлении матери. Убийцы обступают тем временем ее ложе; первым ударил ее палкой по голове триерарх. И когда центурион стал обнажать меч, чтобы ее умертвить, она, подставив ему живот, воскликнула: «Поражай чрево [родившее чудовище]!», – и тот прикончил ее, нанеся ей множество ран. В рассказе об этом нет расхождений. Но рассматривал ли Нерон бездыханную мать и хвалил ли ее телесную красоту, показания относительно этого разноречивы: кто сообщает об этом, кто это опровергает. Ее тело сожгли той же ночью с выполнением убогих погребальных обрядов». Официально было объявлено, что Агриппина подослала к сыну убийцу – Агерина, действительно посланного к Нерону с вестями о ее спасении, – и, когда покушение не удалось, покончила с собой.

Кровавая вакханалия завершилась лишь со свержением Нерона. Не желая попасть в руки врагов, несомненно, предавших бы его лютым истязаниям, он покончил с собой, сделав это не мужественно, с большим трудом и вымученной театральной фразой, неясно на кого рассчитанной: «Смотрите, какой великий актер погибает!»

Кораблекрушение, пережитое святым апостолом Павлом (60 г.)

Мы решили поместить в данную работу опыт кораблекрушения, пережитый святым апостолом Павлом во время его четвертого миссионерского путешествия, по одной простой причине: твердой убежденности его исторического существования. Это, разумеется, не исключает того, что некоторые новозаветные послания, подписанные его именем, принадлежат не ему и написаны несколько позже его казни в Риме при Нероне (66–67 гг.), однако этот вопрос уже выходит за рамки нашей темы. Кроме того, картина древнего кораблекрушения написана святым Лукой (или каким иным автором «Деяний апостолов») весьма живо и вполне достойна воспроизведения как несомненный памятник Античности рубежа I–II вв. н. э.

Но сначала несколько слов о Павле, обратившемся из гонителей новой веры – христианства – в пылкого ее защитника и проповедника. Несомненно, что именно благодаря его трудам, упорству, неимоверному проповедническому жару и тому факту, что он первый, видя упорство кипрских и малоазийских иудеев, обратился со своей проповедью к язычникам возникшее в лоне иудаизма христианство начало свое шествие по Римской империи, оказавшееся в итоге триумфальным. Павла так и называли – «апостол язычников». Именно он сформулировал саму суть миссионерского проповедничества: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» За многие годы он прошел всю Малую Азию, побывал в Греции и Македонии, на многих островах, в Италии («Деяния апостолов» и послания самого Павла свидетельствуют о четырех его миссионерских путешествиях, предание добавляет пятое – в Испанию), пока наконец не был казнен обезглавливанием – как римский гражданин.

Во 2-м Послании к коринфянам он подробно перечисляет многочисленные опасности, выпавшие на его долю во время его путешествий, вспоминая: «Был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти. От Иудеев пять раз дано мне было по сорока ударов без одного; три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл во глубине морской; много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями, в труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде и жажде, часто в посте, на стуже и в наготе». Как видим, неприятности на море занимают здесь весьма приличное место, однако подробности мы знаем только об одном.

Собор Святого Павла в Мдине. Построен на месте, где, по преданию, высадился апостол после кораблекрушения

Будучи притесняем и находясь за свою проповедь в заточении в Палестине, Павел потребовал у римского наместника Порция Феста суда императора – как римский гражданин, он имел на это полное право. Святой Лука пишет: «Когда решено было плыть нам в Италию, то отдали Павла и некоторых других узников сотнику Августова полка, именем Юлию. Мы взошли на Адрамитский корабль и отправились, намереваясь плыть около Асийских мест… На другой день пристали к Сидону. Юлий, поступая с Павлом человеколюбиво, позволил ему сходить к друзьям и воспользоваться их усердием. Отправившись оттуда, мы приплыли в Кипр, по причине противных ветров, и, переплыв море против Киликии и Памфилии, прибыли в Миры Ликийские. Там сотник нашёл Александрийский корабль, плывущий в Италию, и посадил нас на него».

Скорее всего, этот александрийский корабль был зерновозом, везущим хлеб в Рим, Миры Ликийские были для них частой остановкой в пути. Путешествие арестантов продолжалось (приводим описание с некоторыми сокращениями): «Медленно плавая многие дни и едва поравнявшись с Книдом, по причине неблагоприятного нам ветра, мы подплыли к Криту при Салмоне. Пробравшись же с трудом мимо него, прибыли к одному месту, называемому Хорошие Пристани, близ которого был город Ласея. Но как прошло довольно времени, и плавание было уже опасно, потому что и пост уже прошёл, то Павел советовал, говоря им: мужи! я вижу, что плавание будет с затруднениями и с большим вредом не только для груза и корабля, но и для нашей жизни. Но сотник более доверял кормчему и начальнику корабля, нежели словам Павла. А как пристань не была приспособлена к зимовке, то многие давали совет отправиться оттуда, чтобы, если можно, дойти до Финика, пристани Критской, лежащей против юго-западного и северо-западного ветра, и там перезимовать.

Подул южный ветер, и они, подумав, что уже получили желаемое, отправились, и поплыли поблизости Крита. Но скоро поднялся против него ветер бурный, называемый эвроклидон. Корабль схватило так, что он не мог противиться ветру, и мы носились, отдавшись волнам. И, набежав на один островок, называемый Клавдой, мы едва могли удержать лодку. Подняв её, стали употреблять пособия и обвязывать корабль; боясь же, чтобы не сесть на мель, спустили парус и таким образом носились. На другой день, по причине сильного обуревания, начали выбрасывать груз, а на третий мы своими руками побросали с корабля вещи.

Но как многие дни не видно было ни солнца, ни звёзд и продолжалась немалая буря, то наконец исчезала всякая надежда к нашему спасению… В четырнадцатую ночь, как мы носимы были в Адриатическом море, около полуночи корабельщики стали догадываться, что приближаются к какой-то земле, и, вымерив глубину, нашли двадцать сажен; потом на небольшом расстоянии, вымерив опять, нашли пятнадцать сажен. Опасаясь, чтобы не попасть на каменистые места, бросили с кормы четыре якоря, и ожидали дня. Когда же корабельщики хотели бежать с корабля и спускали на море лодку, делая вид, будто хотят бросить якоря с носа, Павел сказал сотнику и воинам: если они не останутся на корабле, то вы не можете спастись. Тогда воины отсекли верёвки у лодки, и она упала.

Перед наступлением дня Павел уговаривал всех принять пищу, говоря: сегодня четырнадцатый день, как вы, в ожидании, остаётесь без пищи, не вкушая ничего. Потому прошу вас принять пищу: это послужит к сохранению вашей жизни… Было же всех нас на корабле двести семьдесят шесть душ. Насытившись же пищею, стали облегчать корабль, выкидывая пшеницу в море.

Когда настал день, земли не узнавали, а усмотрели только некоторый залив, имеющий отлогий берег, к которому и решились, если можно, пристать с кораблём. И, подняв якоря, пошли по морю и, развязав рули и подняв малый парус по ветру, держали к берегу. Попали на косу, и корабль сел на мель. Нос увяз и остался недвижим, а корма разбивалась силою волн. Воины согласились было умертвить узников, чтобы кто-нибудь, выплыв, не убежал. Но сотник, желая спасти Павла, удержал их от сего намерения, и велел умеющим плавать первым броситься и выйти на землю, прочим же спасаться кому на досках, а кому на чем-нибудь от корабля; и таким образом все спаслись на землю. Спасшись же, бывшие с Павлом узнали, что остров называется Мелит (Мальта. – Е.С.). Иноплеменники оказали нам немалое человеколюбие, ибо они, по причине бывшего дождя и холода, разложили огонь и приняли всех нас».

Как видите, древний автор сообщил нам много любопытных деталей, среди которых – «обвязывание» корпуса корабля для придания ему прочности, спуск паруса, чтобы сильный ветер не опрокинул судно, избавление от излишнего груза, вероломная попытка команды сбежать, бросив прочих на произвол судьбы, и даже меры по преданию смерти узников, лишь бы те не освободись и не бежали при кораблекрушении. В общем, весьма интересное свидетельство.

Далее же: «Через три месяца мы отплыли на Александрийском корабле, называемом Диоскуры, зимовавшем на том острове, и, приплыв в Сиракузы, пробыли там три дня. Оттуда отплыв, прибыли в Ригию; и как через день подул южный ветер, прибыли на второй день в Путеол, где нашли братьев, и были упрошены пробыть у них семь дней, а потом пошли в Рим».

Основываясь на тексте «Деяний апостолов», немало энтузиастов пытаются точно определить на Мальте место знаменитого кораблекрушения. Обычно считают, что это залив на севере острова, по традиции носящий имя апостола. Два крохотных острова, находящиеся в нем, именуются островами Святого Павла, и там установлена его статуя. Возможно, кораблекрушение произошло ровно с другой стороны Мальты – в южном заливе Святого Фомы. Разумеется, все это чисто умозрительно. К северу от стены древнего города Мелита обнаружены так называемые катакомбы Святого Павла – подземное кладбище и место собраний первых христиан (сохранились высеченные в каменных стенах ниши для захоронений с фрагментами стенной росписи, каменный стол, за которым христиане совершали свои «вечери любви» – агапы, предшествовавшие более позднему официальному обряду богослужений). В Рабате показывают грот Святого Павла, в котором тот якобы жил во время своего пребывания на Мальте; в грот помещена его статуя и упомянутые нами в 1-й главе серебряные кораблики – вотивные приношения за спасение на море. Тамошние катакомбы носят имя апостола и святой Агаты Сицилийской, которой во время гонений на христиан отрезали перси. Разумеется, стоит памятник Павлу и в столице Ла-Валетте. 10 февраля – день спасения апостола и его спутников – широко отмечается на острове, причем на государственном уровне.

Неприятность в Геллеспонте (214 г.)

К сожалению, галерея римских императоров являет нам гораздо больше персонажей отрицательных, нежели положительных. Пусть у последних тоже были свои недостатки – Цезарь был любвеобилен и излишне доверчив, Август – лицемерен и коварен, Веспасиан – излишне скуп и т. д., – как говорится, все мы люди. Но имена Калигулы, Нерона, Домициана, Коммода, Гелиогабала давно стали нарицательными для обозначения бездн пороков, будь то кровопролитие, включая убийство родных, безмерный и противоестественный разврат, развал государства и т. п. В ряду последних стоит и герой нашего следующего рассказа – необузданный африканец Антонин Бассиан по прозвищу Каракалла (188–217; правил с 211 г.), братоубийца, овладевший вдовой отца, сына которой и убил. Впрочем, неясно, что тут было со стороны женщины: неистовый разврат или весьма оригинальная форма самосохранения. Историй Элий Спартиан так пишет об этом: «Важно знать, каким образом он, как говорят, взял себе в жены свою мачеху Юлию. Она была очень красива и как будто случайно обнажила перед ним большую часть своего тела. Антонин сказал: «Я пожелал бы, если бы это было дозволено». На это она, говорят, ответила: «Если угодно, то и дозволено. Разве ты не знаешь, что ты император и предписываешь законы, а не получаешь их?» Когда он услыхал это, его необузданная страсть усилилась и толкнула его на преступление: он справил свадьбу, которую он первый должен был бы запретить, если бы действительно понимал, что он предписывает законы. Ведь он взял в жены свою мать (другим словом ведь ее назвать нельзя) и к братоубийству прибавил кровосмесительство, сочетавшись браком с той, чьего сына он незадолго до того убил». Насчет последнего: «Когда Бассиан убил Гету, то, боясь, что братоубийство покроет его позором, как тирана, и услыхав, что можно смягчить ужас этого преступления, если провозгласить брата божественным, он, говорят, сказал: «Пусть будет божественным, лишь бы не был живым». Молва утверждала, что он попросил Юлию примирить его с единокровным братом и, когда она приняла их обоих у себя наедине, зарубил его прямо в ее объятиях, которыми она судорожно пыталась защитить Гету.

Римская монета эпохи Каракаллы с изображением корабля

Каракалла много воевал на Западе и Востоке, хотя проявил себя более как выносливый воин, нежели как разумный полководец, по меткому выражению Е. В. Федоровой. Интересующее нас происшествие произошло во время его похода на Восток в 214–217 гг. Военная экспедиция началась в Равенне – базе римского флота со времен Октавиана Августа. Как пишет Э. Хаттон (пер. с англ. – Е.С.): «Именно война с Секстом Помпеем явно показала, каким быть будущему Равенны. Во время этих событий мы уже обнаруживаем Равенну, как обустроенный морской порт, видимо, вспомогательный (на том побережье) по отношению к Брундизиуму, как Мизены на Тирренском море по отношению у Путеолам; и там Октавиан строил корабли. Однако лишь когда Октавиан одолел всех своих врагов и сделался императором, учредил и в общем отрегулировал свое великое правление, он избрал Равенну главным портом всей Италии на востоке, так же как Мизены – на западе. В войнах, которые Октавиан вел за то, чтоб овладеть монархией, установленной его великим дядей, он познал две вещи. Он узнал необходимость и ценность власти на море и понял уникальную позицию Равенны в отношениях Востока и Запада».

По словам Тацита, «Италию на обоих морях охраняли два флота: один со стоянкой в Мизенах, другой – в Равенне». По взвешенным оценкам, в том и другом флотах пребывали по 80 больших кораблей. Флавий Вегеций Ренат (IV в. н. э.) писал: «Обыкновенно у Мизенского мыса и в Равенне стояло по легиону с флотом, чтобы быть близко на случай защиты города, чтобы, когда того потребуют обстоятельства, без замедления, без объездов они могли двинуться на кораблях во все части света. От флота в Мизенах поблизости находились Галлия, Испания, Мавритания, Африка, Египет, Сардиния и Сицилия. Из Равенны же флот обыкновенно плыл прямо в (оба) Эпира, Македонию, Ахайю, Пропонтиду, Понт, на Восток, к Кипру и Криту, так как в военных делах быстрота обычно приносит больше пользы, чем доблесть».

Так что именно из Равенны флот Каракаллы направился в Альтин; позднее, судя по приведенному ниже тексту, к нему присоединился самодержец, и в Геллеспонте с кораблем императора произошло неприятное происшествие (Ч. Старр ошибочно пишет, что судно затонуло), а Каракаллу спас префект флота, как о том повествует Элий Спартиан: «Путь по Фракии он совершил вместе с префектом претория, а затем, переправившись в Азию, он подвергся опасности кораблекрушения – сломалась мачта, так что он должен был вместе с телохранителями пересесть в челнок. Начальник флота взял его на трирему, и он таким образом спасся».

Однако по империи распространили известие, что это сделал сам греко-египетский бог Серапис, даже соответствующую монету в городе Никея отчеканили, посему само имя флотского префекта-спасителя до нас не дошло. Равеннский флот дошел тогда до Берита (современный Бейрут), где был обнаружен надгробный памятник равеннского триерарха времени парфянского похода Каракаллы. За отличие в этой кампании и равеннский флот, и действовавший с ним в паре мизенский получили от императора почетные названия «верный мститель» – pia vindex.

Сам победоносный Парфянский поход завершился, однако, типично для подобного рода тирана: остановившись для естественных отправлений организма, он был зарублен своими же воинами.

Корабельное кладбище на дне гавани Елевферия (IV в.)

В VIII–X вв. неизвестный византийский книжник записал: «Гавань Елевферия построил Константин [I] Великий тогда же, когда строил Город (т. е. Константинополь. – Е.С.), а надзирал за строительством патрикий Елевферий. Стояла в гавани мраморная статуя Елевферия, держащего лопату-веялку и шестичастную суму (в другом варианте – несшего корзину на плечах. – Е.С.). А когда Феодосий [I] высыпал туда грунт от построенной колонны Тавра (на этой колонне была водружена статуя самого Феодосия. – Е.С.), гавань обмелела».

Может, это только краеведческое предание соответствующей ценности (то есть никакой), объясняющее ровное место у дворца Елевферия. Важно не это, а то, что сравнительно недавно эта давно забытая гавань преподнесла большой сюрприз. Известно, где она располагалась (между нынешними стамбульскими улицами Гази Мустафы Кемаль-паши и Кючюк-Ланга) и что представляла собой 2,5 мили набережных с пирсами. И вот, в 2004 г., во время прокладки большого подводного туннеля через Босфор в южной части района Еникапы на глубине 12 метров обнаружили целое корабельное кладбище, располагавшееся на дне бывшей гавани Елевферия. Она была заилена наносами реки Ликос еще в древности (и в этом византийский книжник был, безусловно, прав) и отстоит от нынешней береговой линии аж на 270 метров. По данным на 2017 г., обнаружены и подняты 37 кораблей, преимущественно – IV в., хотя есть и более поздние; многие практически целые, причем некоторые из них – неизвестных доселе конструкций! Материалом служили каштан, кипарис, белый и красный дуб. Многие суда доверху набиты разного рода товарами, зачастую – отлично сохранившимися в иле: явно, это последствия кораблекрушений, а не затопления от старости на отстое. Обнаружены горшки с вишнями, амфоры, неповрежденные стеклянные и ювелирные изделия, монеты, мотки корабельных канатов, якоря; на одном из судов (под шифром YK-12) найдены пожитки капитана, включающие парадное одеяние и жаровню. Обнаружены останки людей и животных; своей собаке любящий хозяин залечил сломанную лапу… Поражает обилие конских костей – видимо, в более позднее время бывшая гавань использовалась как свалка: дело в том, что византийцы любили лакомиться кониной…

Судно, обнаруженное на дне бывшей гавани Елевферия

Естественно, все грубые механические работы по прокладке туннеля были свернуты, раскопки – проект «Мармарай» – активно продолжались на протяжении 10 лет; все найденное немедленно отправлялось на многолетнюю консервацию и теперь временно размещается на многочисленных складах. Однако находок столь много, что с 2013 г. поиск новых временно приостановлен. Музеефикация найденного исторического сокровища – дело будущего.

Как буря помешала Алариху завоевать Африку (410 г.)

Король германских варваров-вестготов Аларих (370–410; правил с 392 г.) остался в истории, взяв Рим (410 г.); до этого он долго и упорно разорял обе части некогда бывшей единой Римской империи, в 395 г. окончательно расколовшейся на две половины – Западную и Восточную, более известную как Византия. Гораздо менее известно его последнее предприятие, которое ему, впрочем, не суждено было осуществить до конца, – нападение на Африку. Римскую Африку, выразимся точнее, поскольку объектом его нападения были бы не саванны со слонами, носорогами и бабуинами, а одна из самых зажиточных и преуспевающих провинций Западной Римской империи. Ее столица – возрожденный римлянами Карфаген – по богатству соперничала с Римом, в ней процветали философские и риторские школы, литература и иные искусства, кипела христианская богословская мысль, и время от времени представители Римской Африки даже занимали императорский престол (отец и сын Гордианы, династия Септимия Севера, включая упомянутого нами ранее Каракаллу). Вот лишь несколько славных, широко известных имен ее уроженцев – литератор и жрец Апулей (автор «Метаморфоз, или Золотого Осла»), богослов Тертуллиан, святой епископ Киприан Карфагенский, блаженный Августин Аврелий, полководец Бонифаций…

Приукрашивать, конечно, не стоит: как и вся империя, Римская Африка пребывала в состоянии упадка, хотя и не столь безнадежного. И хотя по полям бродили шайки циркумцеллионов – боевого крыла еретиков-донатистов, воевавших с официальной Церковью как служанкой власти и защитницей богатеев, берберы нападали из пустыни, сжигая поселения и уводя людей в рабство, а города приходили в упадок из-за того, что куриалы бросали их в надежде выбраться в сенаторы, а аристократия предпочитала им свои укрепленные виллы (которые стали пользоваться равными с городами судебными и фискальными прерогативами), для римских жителей Европы Африка представлялась этаким заморским… если и не Элизиумом, то, по крайней мере, надежным убежищем от варваров, наводнивших континент. Прежние сенаторы и землевладельцы с семьями – если их удавалось сохранить – практически жалкими нищими высаживались на африканский берег в надежде спасти хотя бы жизнь, и море как бы служило им порукой, что его не преодолеют скакуны и повозки варваров, – надежда, впрочем, довольно призрачная, ибо уже в 410 г. завоеватель Рима Аларих готовил флот для вторжения в Римскую Африку, и только разметавшая его буря отсрочила беду, как повествует историк Иордан (VI в.) в своей «Гетике» (пусть читатель не удивляется, что он столь благостно пишет о готах, ибо он и сам – гот):

Аларих. Гравюра XVIII в.

«Вступив в Рим, они (готы. – Е.С.), по приказу Алариха, только грабят, но не поджигают, как в обычае у варваров, и вовсе не допускают совершать какое-либо надругательство над святыми местами. Выйдя из Рима, они двинулись по Кампании и Лукании, нанося тот же ущерб, и достигли Бриттиев. Там они осели надолго и предполагали идти на Сицилию, а оттуда в африканские земли. Ведь область Бриттиев лежит на крайнем конце Италии, расположенная в южной ее части; ее выступ составляет начало Апеннинских гор; вытянутая наподобие языка, она отделяет Адриатическое море от Тирренского; название свое она получила некогда от имени царицы Бриттии. Итак, туда-то и пришел Аларих, король везеготов, с богатствами целой Италии, захваченными как добыча, и оттуда, как было сказано, предполагал через Сицилию переправиться в спокойную страну Африку, но, так как не дозволено, чтобы кто-либо из людей располагал [судьбой своей] без ведома Божия, страшная пучина морская поглотила несколько его кораблей, а многие разбросала. Пока Аларих, потрясенный этой неудачей, размышлял, что ему предпринять, он был внезапно застигнут преждевременной смертью и удалился от дел человеческих».

Сразу отметим, что в 415 г. та же причина сорвала аналогичное предприятие короля испанских вестготов Валлии (Валии) – «Валия, король готов, до того свирепствовал со своими войсками против вандалов (в Испании. – Е.С.), что намеревался было преследовать их и в Африке, если бы только не отвлек его тот же случай, который приключился некогда с Аларихом, когда тот направлялся в Африку». Буря у Кадикса уничтожила его флот.

Пока же вести, принесенные в Африку беглецами, были ужасны; конец Рима для многих знаменовал конец мира – недаром Блаженному Августину пришлось приняться за свой грандиозный труд «О Граде Божием», чтобы показать, что это не так. Прошло довольно краткое время; ужас и страхи попритихли, жизнь брала свое – и вот уж Августин полуиронично отмечал, что римские беглецы, только что лишившись семей и состояний, уже не вылезали из карфагенских цирков и театров. Немного времени спустя, в 429 г., драгоценная Римская Африка стала добычей племени вандалов.

Гибель русского флота у Константинополя (860-е гг.)

Первый выход русского народа на историческую сцену был громким, хотя и закончился для наших пращуров довольно прискорбно – и не благодаря доблести врагов, а из-за разгула морской стихии. Речь идет о нападении славяно-русского флота из 200 ладей под началом киевских варяжских князей Аскольда и Дира на Константинополь – столицу Византии (киевская «морская» ладья была 25 метров длиной, имела 20 пар весел, вмещала 40–60 воинов и строилась из ствола дуба, образовывавшего киль, к которому прикрепляли шпангоуты, а на них – обшивку; оттого византийцы называли наши суда моноксилами – «однодеревками»). Нестор-летописец (1056–1106) датирует поход 866 г., общепринятая историками дата – 860-й, хотя есть и третья точка зрения, заключающаяся в том, что русских походов на Царьград в те годы было несколько.

Повесть временных лет гласит: «(862 г.) Над теми всеми властвовал Рюрик. И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: «Чей это городок?» Тамошние же жители ответили: «Были три брата Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хозарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же в это время княжил в Новгороде… (866 г.) Отправились Аскольд и Дир войной на греков и пришли туда в 14-й год царствования Михаила. Царь же был в это время в походе на агарян и дошел уже до Черной реки, когда епарх прислал ему весть, что Русь идет походом на Царьград. И возвратился царь. Эти же вошли внутрь Суда, совершили много убийств христианам и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошел в город и с патриархом Фотием всю ночь молился в церкви Святой Богородицы во Влахерне. И вынесли они с песнями божественную ризу Святой Богородицы, и омочили в море ее полу. Была в это время тишина, и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и великие волны разметали корабли язычников русских, и прибило их к берегу и переломало так, что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой».

Повесть временных лет – источник сложного характера: он полон анахронизмов, нестыковок, вставок из более ранних произведений, за что определенным образом и критикуется. Однако мы имеем неоспоримейшие свидетельства – самих византийцев, притом не поздние, как Несторово, а как раз тех самых лет. Их автор – патриарх Фотий (810–893), бывший профессор императорской высшей Магнаврской школы (фактически – первого европейского университета), ученый-энциклопедист, богослов и полемист, просветитель; одна из его исторических заслуг – отправка знаменитой миссии Кирилла и Мефодия по просвещению славян.

Гибель русского флота под Царьградом. Гравюра Ф. А. Бруни. 1839 г.

Сохранились две проповеди, произнесенные Фотием во время похода Аскольда и Дира: первая была произнесена в храме Святой Софии непосредственно во время осады Константинополя, вторая – тотчас по ее снятии. При всем субъектизме Фотия это – первое свидетельство, причем современника, выхода русского народа на историческую арену. Как мастер художественного слова, он не скупится на краски, особенно во второй речи, когда истинная опасность уже миновала. Вот он глаголет во время осады: «Вижу, как туча варваров увлажает кровию засохший от грехов город наш. Горе мне, что я дожил до этих несчастий… что неожиданное нашествие варваров не дало времени молве возвестить о нем, дабы можно было придумать что-нибудь для безопасности, но в одно и то же время мы и увидели и услышали и пострадали, хотя напавшие и отделены были (от нас) столькими странами и народоначальствами, судоходными реками и беспристанищными морями. Горе мне, что я вижу, как народ грубый и жестокий окружает город и расхищает городские предместия, все истребляет, все губит, нивы, жилища, пастбища, стада, женщин, детей, старцев, юношей, всех поражает мечом, никого не жалея, ничего не щадя; всеобщая гибель! Он как саранча на жатву и как плесень на виноград, или лучше, как зной или тифон или наводнение или, не знаю что назвать, напал на нашу страну и истребил целые поколения жителей. Ублажаю тех, которые сделались жертвою убийственной и варварской руки, потому что умерши раньше они избавились от чувствования несчастий, постигших нас неожиданно; а если бы было чувство и у самых этих отшедших, то и они вместе со мною оплакивали бы оставшихся в живых, как эти страдают во все время, каких преисполнены скорбей и не избавляются от них, как ищут смерти и не находят ее. Ибо гораздо лучше однажды умереть, нежели постоянно ожидать смерти и непрестанно скорбеть о страданиях ближних и сокрушаться душою. Где теперь царь христолюбивый? Где воинства? Где оружия, машины, военные советы и припасы? Не других ли варваров нашествие удалило и привлекло к себе все это? (В то время Михаил III воевал с арабами; этим объясняется и отсутствие тогда при Константинополе византийского огненосного флота. – Е.С.) Царь переносит продолжительные труды за пределами (империи) вместе с ним отправилось переносить труды и войско; а нас изнуряет очевидная гибель и смерть, одних уже постигшая, а к другим приближающаяся».

Когда бедствие миновало, Фотий представляет ретроспективу событий – гораздо красочнее: «Те, для которых некогда одна молва о ромеях казалась грозною, подняли оружие против самой державы их и восплескали руками, неистовствуя в надежде взять царственный город, как птичье гнездо. Они разграбили окрестности его и разорили предместья, жестоко поступили с захваченными и дерзновенно расположились вокруг всего этого (города), показав такую отвагу и надменность от вашего нерадения… Народ не именитый, народ не считаемый (ни за что), народ поставляемый наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода против нас, незначительный, но получивший значение, уничиженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства, народ где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынул на наши пределы, как морская волна, и истребил живущих на этой земле, как полевой зверь (истребляет) траву или тростник, или жатву, – о какое бедствие, ниспосланное нам от Бога! – не щадя ни человека, ни скота, не снисходя к немощи женщин, не жалея нежности детей, не уважая седины старцев, не смягчаясь ничем, от чего обыкновенно смягчаются люди, даже дошедшие до свойства зверей, но всякий возраст и пол поражая мечом. Можно было видеть, как младенцы, отторгаемые от сосцов, лишаемы были молока и самой жизни и готовым гробом для них были, – увы! – те скалы, об которые они были разбиваемы, а матери жалостно рыдали и были закалаемы вместе с разрываемыми и трепещущими пред смертью младенцами… Эта свирепость простиралась не только на человеческий род, но жестоко умерщвляла и всех бессловесных животных: волов и лошадей, птиц и прочих (животных), какие только попадались; лежал вол и около него человек, дитя и лошадь получали общую могилу, женщины и птицы обагряли кровью друг друга. Все было наполнено мертвыми телами; в реках вода превращалась в кровь; источники и водоемы одни нельзя было распознать от того, что вместилища их были завалены мертвыми телами, от других оставались совершенно неясные следы прежнего вида, потому что брошенное в них наполняло остальные их части; мертвые тела загноили нивы, стеснили дороги; рощи одичали и сделались непроходимыми более от этих (трупов), нежели от поростков и запустения; пещеры наполнились ими; горы и холмы, лощины и овраги нисколько не отличались от городских кладбищ. Таких страданий было исполнено это разрушение; так зараза этой войны, несомая на крыльях грехов (наших), пролетала всюду, погубляя все встречавшееся! Никто не мог бы изобразить словом постигшую нас тогда илиаду (ιλιαδα) бедствий!»

Что интересно, сам Фотий ни словом не обмолвился о том, что Константинополь спасло описанное три века спустя Нестором чудо, а казалось бы, очевидец. Это когда ризу Богоматери с молебствием омочили в столичных водах и поднявшаяся буря разметала русский флот, погубив почти все воинство. Последователи Нестора добавляют, что князья киевские, устрашенные сим знамением, там же и крестились со своими оставшимися людьми. Несомненно, Фотий постарался использовать катастрофу, постигшую русский поход, для обращения новых врагов в христианство. Именно в его времена (в период упадка Аморейской династии) имперская политика Византии придавала огромное значение обращению в христианство окрестных врагов, в том числе славян, болгар – и новоявленных противников, русов; крещение «варваров» воспринималось как залог подчинения имперской воле. Также и «варвары», ища дружбы с империей, вводили в подвластных им землях христианство византийского образца.

Как Фотий ни суров по отношению к русам в своих проповедях времен их похода на Царьград, его тон меняется, когда он, воспользовавшись катастрофическим результатом похода, сумел направить к ним епископа и начать обращать их в христианство – и это более чем за столетие до их «официального» крещения при князе Владимире. В 867 г. Фотием было отправлено знаменитое «Окружное послание» восточным патриархам, в котором сказано: «Ибо не только этот народ (болгары. – Е.С.) переменил прежнее нечестие на веру во Христа, но и даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ Рос – те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу! Но ныне, однако, и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя с любовью поставив в положение подданных и гостеприимцев вместо недавнего против нас грабежа и великого дерзновения. И при этом столь воспламенило их страстное стремление и рвение к вере… что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием встречают христианские обряды».

Излишний оптимизм автора очевиден, и военные столкновения Руси и Византии еще не раз последуют.

Гибель русского флота у Константинополя (1043 г.)

Поход русских на Царьград в 1043 г. – последнее военное столкновение двух государств – также закончился не в пользу наших пращуров «благодаря» объединенным действиям византийцев и морской стихии. Объективный рассказ об этом мы имеем из двух источников – нашей Повести временных лет и византийской «Хронографии» Михаила Пселла (1018–1078).

Предыстория его, однако, малоизвестна. Беттани Хьюз приводит весьма остроумную и не лишенную вероятия версию о том, что русских, чтоб отомстить византийцам, «направил» в этот злосчастный поход, а то и лично участвовал в нем вместе с Владимиром Ярославичем не кто иной, как Харальд Хардрада – знаменитый искатель приключений, впоследствии – зять Ярослава Мудрого и король Норвегии (1015–1066; правил с 1046 г.).

Причин для нападения, конечно, и без этого хватало с лихвой (убийство русского купца, упомянутое Скилицей, и пр.), однако Харальд, 10 лет пробывший в Византии, вполне мог распалить русов к нашествию. Несомненно, в этом случае Харальд был для них неоценимым советником, хотя в целом предприятие провалилось.

Дело в том, что Хардрада имел крепкие, хотя и довольно странные связи с киевским двором. Еще пятнадцати лет от роду он принимает участие в битве при Стикластадире (1030 г.), где пал его родич Олаф Святой. Будучи серьезно ранен, он покидает Норвегию. Время спустя он обнаруживается при дворе Ярослава Мудрого (которого викинги называли Ярицлейвом Скупым), где он достигает должности главного сборщика налогов. В Киеве он влюбляется в дочь Ярослава Елизавету, но она отвергает его из-за его бедности. Разгневанный Харальд покидает Русь и приступает к заработку «приданого» собственным мечом на службе византийского императора; будучи не только доблестным воином, но и одаренным поэтом, он написал вису о «презирающей его русской деве», которая сохранилась до наших дней как в оригинале, так и в многочисленных переложениях (А. К. Толстого, К. Н. Батюшкова и др.). Так или иначе, но Ярославна оказалась не единственной его зазнобой.

Русские корабли в походе на Византию в 1043 г.

Примерно в 1034 г. прибыв в Константинополь, Харальд поступает на службу в императорскую гвардию и постепенно дорастает до должности ее фактического командира (юридическим был византиец), получая звание спафарокандидата. Не только северные саги всячески расписывают его удаль и хитрость (в частности, он повторил старый трюк викинга Хастингса двухвековой давности, прикинувшись мертвым и «организовав» свои похороны в городе, который осаждал, потом внезапно «воскрес» и начал избиение жителей; другой случай совершенно напоминает хитрость княгини Ольги, когда Харальд с помощью птиц поджег осаждаемый город); знаменитый византийский стратег и писатель Кекавмен тоже поминает его похвальным словом, записав, что Аральт, сын василевса Варангии, на Сицилии (1036–1040 гг.) «совершил великие подвиги» и в борьбе с болгарами (весна – лето 1041 г.) «совершил дела, достойные его благородства и отваги». Древний автор упустил, что в 1034 г. Харальд боролся с пиратами на Эгейском море, а в 1035–1036 гг., по уверению саг, сражался в Палестине, посетив Йорсалаборг, то есть Иерусалим; вроде бы даже в Африке он умудрился оставить свой след.

Счастливое восхождение викинга по службе прерывается заточением Харальда в одном из константинопольских казематов. Источники выдвигают три причины: первая – что он удержал у себя золото императора; вторая – в том, что он отверг домогательства императрицы Зои (скандинавские саги называют ее Зоэ Могучая); третья – что его, после участия варягов в перевороте 1042 г., свергшем Михаила V, опасался новый василевс Константин IX Мономах (1000–1055; правил с 1042 г.). Далее события принимают еще более интересный оборот: гречанка, с которой викинг до момента заключения был в любовной связи, устроила ему побег, но распалившаяся императрица не сдалась: узнав о побеге Харальда, она приказала перегородить выход из гавани железной цепью. Что же сделал Харальд? Приказал своим воинам встать на корме корабля в то время, когда тот подошел к цепи, а затем велел перейти всем на нос, в результате чего драккар наклонился вперед, соскользнул с цепи и оказался на свободе. Второй драккар, следовавший за первым, при этом маневре раскололся, многие сподвижники Харальда утонули, остальные попали в плен. После этого Харальд возвратился к Ярославу, где его уж приняли, как родного, – еще бы, ведь он регулярно отправлял в Киев груженные захваченным добром обозы! Сага гласит: «Когда Харальд прибыл в Хольмгард, конунг Ярицлейв превосходно встретил его. Провел он там зиму, взял тогда в свое распоряжение все то золото, которое он раньше посылал туда из Миклагарда, и всякого рода драгоценности. Это было такое сокровище, что ни один человек в северных странах не видел такого во владении одного человека». Разве теперь мог Ярицлейв Скупой упустить такого богатого зятя? В 1044 г. его дочь Елизавета становится женой Харальда. Киевский двор сделал на викинга ставку и не ошибся: три года спустя он отвоевал престол Олафа Святого и стал норвежским королем, известным в истории как Харальд Хардрада – Харальд Жестокий, Харальд Суровый Правитель. Погиб при попытке завоевать Англию в битве у Стэмфордского моста.

После этого отступления возвращаемся, собственно, к походу русов на Константинополь. Нестор пишет так: «Послал Ярослав сына своего Владимира на греков и дал ему много воинов, а воеводство поручил Вышате, отцу Яня. И отправился Владимир в ладьях, и приплыл к Дунаю, и направился к Царьграду. И была буря велика, и разбила корабли русских, и княжеский корабль разбил ветер, и взял князя в корабль Иван Творимирич, воевода Ярослава. Прочих же воинов Владимировых, числом до 6000, выбросило на берег, и, когда они захотели было пойти на Русь, никто не пошел с ними из дружины княжеской. И сказал Вышата: «Я пойду с ними». И высадился к ним с корабля, и сказал: «Если буду жив, то с ними, если погибну, то с дружиной». И пошли, намереваясь дойти до Руси. И сообщили грекам, что море разбило ладьи руси, и послал царь, именем Мономах, за русью 14 ладей. Владимир же, увидев с дружиною своею, что идут за ними, повернув, разбил ладьи греческие и возвратился на Русь, сев на корабли свои. Вышату же схватили вместе с выброшенными на берег, и привели в Царьград, и ослепили много русских (считается, порядка 700–800. – Е.С.). Спустя три года, когда установился мир, отпущен был Вышата на Русь к Ярославу».

Теперь «посмотрим» с другой стороны. Историк, философ, придворный и монах Михаил Пселл был непосредственным очевидцем гибели русского флота, которую он следующим образом описал в своей «Хронографии»:

«Не успели подавить мятеж, как началась война с варварами. Неисчислимое, если можно так выразиться, количество русских кораблей (другой византийский историк, Михаил Атталиат (1021–1080), пишет о 400 русских кораблях. – Е.С.) прорвалось силой или ускользнуло от отражавших их на дальних подступах к столице судов и вошло в Пропонтиду. Туча, неожиданно поднявшаяся с моря, затянула мглой царственный город. Дойдя до этого места, хочу рассказать, почему они без всякого повода со стороны самодержца пустились в плаванье и двинулись на нас походом.

Это варварское племя все время кипит злобой и ненавистью к Ромейской державе и, непрерывно придумывая то одно, то другое, ищет предлога для войны с нами. Когда умер вселявший в них ужас самодержец Василий (Болгаробойца. – Е.С.), а затем окончил отмеренный ему век и его брат Константин, и завершилось благородное правление, они снова вспомнили о своей старой вражде к нам и стали мало-помалу готовиться к будущим войнам. Но и царствование Романа сочли они весьма блестящим и славным, да к тому же и не успели совершить приготовлений; когда же после недолгого правления он умер и власть перешла к безвестному Михаилу, варвары снарядили против него войско; избрав морской путь, они нарубили где-то в глубине своей страны лес, вытесали челны, маленькие и покрупнее, и постепенно, проделав все в тайне, собрали большой флот и готовы были двинуться на Михаила. Пока все это происходило и война только грозила нам, не дождавшись появления росов, распрощался с жизнью и этот царь, за ним умер, не успев как следует утвердиться во дворце, следующий, власть же досталась Константину, и варвары, хотя и не могли ни в чем упрекнуть нового царя, пошли на него войной без всякого повода, чтобы только приготовления их не оказались напрасными. Такова была беспричинная причина их похода на самодержца.

Скрытно проникнув в Пропонтиду, они прежде всего предложили нам мир, если мы согласимся заплатить за него большой выкуп, назвали при этом и цену: по тысяче статиров на судно с условием, чтобы отсчитывались эти деньги не иначе как на одном из их кораблей. Они придумали такое, то ли полагая, что у нас текут какие-то золотоносные источники, то ли потому, что в любом случае намеревались сражаться и специально выставляли неосуществимые условия, ища благовидный предлог для войны. Поэтому, когда послов не удостоили никакого ответа, варвары сплотились и снарядились к битве; они настолько уповали на свои силы, что рассчитывали захватить город со всеми его жителями.

Морские силы ромеев в то время были невелики, а огненосные суда, разбросанные по прибрежным водам, в разных местах стерегли наши пределы. Самодержец стянул в одно место остатки прежнего флота, соединил их вместе, собрал грузовые суда, снарядил несколько триер, посадил на них опытных воинов, в изобилии снабдил корабли жидким огнем, выстроил их в противолежащей гавани напротив варварских челнов и сам вместе с группой избранных синклитиков в начале ночи прибыл на корабле в ту же гавань; он торжественно возвестил варварам о морском сражении и с рассветом установил корабли в боевой порядок. Со своей стороны варвары, будто покинув стоянку и лагерь, вышли из противолежащей нам гавани, удалились на значительное расстояние от берега, выстроили все корабли в одну линию, перегородили море от одной гавани до другой и, таким образом, могли уже и на нас напасть, и наше нападение отразить. И не было среди нас человека, смотревшего на происходящее без сильнейшего душевного беспокойства. Сам я, стоя около самодержца (он сидел на холме, покато спускавшемся к морю), издали наблюдал за событиями.

Так построились противники, но ни те ни другие боя не начинали, и обе стороны стояли без движения сомкнутым строем. Прошла уже большая часть дня, когда царь, подав сигнал, приказал двум нашим крупным судам потихоньку продвигаться к варварским челнам; те легко и стройно поплыли вперед, копейщики и камнеметы подняли на их палубах боевой крик, метатели огня заняли свои места и приготовились действовать. Но в это время множество варварских челнов, отделившись от остального флота, быстрым ходом устремилось к нашим судам. Затем варвары разделились, окружили со всех сторон каждую из триер и начали снизу пиками дырявить ромейские корабли; наши в это время сверху забрасывали их камнями и копьями. Когда же во врага полетел и огонь, который жег глаза, одни варвару бросились в море, чтобы плыть к своим, другие совсем отчаялись и не могли придумать, как спастись.

В этот момент последовал второй сигнал, и в море вышло множество триер, а вместе с ними и другие суда, одни позади, другие рядом. Тут уже наши приободрились, а враги в ужасе застыли на месте. Когда триеры пересекли море и оказались у самых челнов, варварский строй рассыпался, цепь разорвалась, некоторые корабли дерзнули остаться на месте, но большая часть их обратилась в бегство. Тут вдруг солнце притянуло к себе снизу туман и, когда горизонт очистился, переместило воздух, который возбудил сильный восточный ветер, взбороздил волнами море и погнал водяные валы на варваров. Одни корабли вздыбившиеся волны накрыли сразу, другие же долго еще волокли по морю и потом бросили на скалы и на крутой берег; за некоторыми из них пустились в погоню наши триеры, одни челны они пустили под воду вместе с командой, а другие воины с триер продырявили и полузатопленными доставили к ближайшему берегу. И устроили тогда варварам истинное кровопускание, казалось, будто излившийся из рек поток крови окрасил море.

Разгромив таким способом варваров, царь покинул берег и победителем вернулся во дворец».

Византийский василевс был достаточно мудр, чтобы даже после такого инцидента поддерживать с Русью хорошие отношения; более того, они были скреплены междинастическим браком: Мономах выдал за Всеволода, другого сына Ярослава, свою дочь от первого брака; точное имя ее история, к сожалению, не сохранила (то ли Мария, то ли Анна), обычно именуя по отцу – Мономахиней. Русский внук императора вошел в историю с прозвищем своего византийского деда: это был Владимир Мономах.

Гибель «Белого корабля» у берегов Нормандии (1120 г.)

До 25 ноября 1120 г. король Англии Генрих I Боклерк (1068–1135; правил с 1100 г.) мог считать себя вполне счастливым. Младший сын великого Вильгельма Завоевателя – герцога Нормандии и покорителя Англии, при разделе наследства отца он не получил, можно сказать, ничего. Старший брат Роберт, будущий крестоносец, из-за неустойчивости характера и свары с отцом был обойден престолонаследием и получил лишь герцогство Нормандское (фамильное наследие отца). Средний, Вильгельм II Рыжий, стал королем Англии. Младший, Генрих, получил в качестве своеобразного «кота в сапогах» 5000 фунтов серебра наличными.

Роберт, разумеется, желал стать королем, Вильгельм – объединить под своей властью все наследие отца, поэтому старшие братья регулярно конфликтовали, и Генрих поддерживал то одного, то другого, пока старшие не объединились против младшего. Так что ему ничего особо лучезарного не светило. Но то ли судьба, то ли его собственные старания все изменили и вознесли его на английский престол: в 1100 г. король Вильгельм погиб на охоте, якобы случайно подстреленный рыцарем Уотом Тиррелом, а война со старшим братом закончилась победой Генриха в битве при Таншбрэ в Нормандии (1106 г.). Роберт был пленен и умер в заточении долгие годы спустя (в 1134 г.) в Кардиффском замке (его сын Вильгельм Клитон пытался вернуть наследие отца при поддержке французского короля и графа Фландрии, подняв восстание в Нормандии в 1123–1124 гг., но безуспешно, и позже (в 1128 г.) погиб).

Жизнь и правление Генриха близились к закату. Он вполне мог считать себя счастливым: наследник Вильгельм подавал большие надежды, дочь Генриха Матильда стала императрицей Священной Римской империи; имелись и побочные дети. Будущее династии казалось безоблачным – до проклятой катастрофы «Белого корабля» («Бланш-нёф» на англо-нормандском диалекте), унесшей не только жизни троих детей короля, но и весь цвет молодежи англо-нормандской знати. Считается, что на борту «Белого корабля» было порядка 300 человек, включая 140 рыцарей, 18 знатных дам, не менее 50 человек команды.

Мы нашли подлинный рассказ об этом событии в труде современника, летописца Уильяма Мальмсберийского (1090–1143), «Книга королей Англии» (параграф 419), который и предлагаем в сделанном нами переводе с комментариями:

Крушение «Белого корабля». Миниатюра XIV в.

«От [королевы] Матильды у короля Генриха был сын Вильгельм, образованный и предназначенный править; о нем чрезвычайно заботились и возлагали большие надежды, впрочем, оказавшиеся тщетными. Когда ему едва исполнилось 12 лет, все свободные люди всех сословий и положения Англии и Нормандии, а равно и подчиненные каким бы то ни было феодалам, должны были дать ему клятву верности и принести оммаж (феодальную присягу). Еще мальчиком он был помолвлен и [затем] получил в супружество [Матильду] дочь Фулька, графа Анжу, которая сама едва была еще готова к браку (1119 г.); в качестве приданого тесть отдал ему графство Мэн; более того, Фульк, отправившись в Иерусалим (он был выбран иерусалимским королем государства крестоносцев. – Е.С.), передал свое графство в управление королю [с условием], что если он вернется, то вновь получит его, если нет – оно перейдет зятю. Так, ожидалось, что мальчик будет править многими областями; верили, что на нем исполнятся пророческие слова короля Эдуарда и ожидали, что надежды Англии, словно [некогда] срубленное дерево, с этим юношей вновь расцветут и дадут плод и настанет конец ее страданиям (поясним, о чем речь: Эдуард Исповедник был предпоследним англосаксонским королем Англии, после смерти которого Вильгельм (будущий Завоеватель), герцог Нормандии, разбил английское войско в битве при Гастингсе (1066 г.), в которой пал последний англо-саксонский король Гарольд II, захватил Англию и стал ее королем; сын Вильгельма, Генрих I, чтобы крепче связать два народа – англосаксов и захватчиков-нормандцев – женился на принцессе из англосаксонского королевского рода Матильде (так вышло, что у утонувшего принца и обе бабки, и мать, и жена, и обе сестры – законная и незаконная – носили одно и то же имя); таким образом, принц Вильгельм являлся наследником обеих династий (что подчеркивалось его прозвищем Аделин – искаженное Этелинг, то есть потомок английского королевского рода), с чем и связывались предсказания о «воскрешении надежд Англии», равно как и метафора о срубленном, но ожившем дереве. – Е.С.).

Но Бог судил иначе, и эта иллюзия растаяла в воздухе, ибо судьба торопила его к раннему концу. Действительно, стараниями его тестя, и Тибо, сына Стефана (Теобальда IV Блуаского, племянника Генриха I от его сестры Аделы, о которой сейчас же сообщит хронист. – Е.С.), и его тетки Аделы, Людовик, король Франции, предоставил юноше Нормандию в законный лен в обмен на принесение оммажа (такая странная традиция существовала довольно долго, когда короли Англии, будучи суверенами на своем острове, приносили присягу французскому королю за герцогство Нормандию, расположенное на континенте, что приводило к частым войнам. – Е.С.). Генрих, как заботливый отец, благоразумно рассудил, что оммаж, которого он сам с презрением избегал, расширяя свои владения, скорее всего, будет принесен его благородным сыном, и исхитрялся сделать так, чтобы этого не произошло (заключение предложения – наше предположение, другой вариант, менее логичный, не делает Генриха таким двуличным (а таким он на самом деле всю жизнь был), а просто внезапно дополняет – «нежизнеспособный», «не предрасположенный жить»; полагаем, это метафорически относится все же к договору, а не к принцу. – Е.С.). Обсуждая и улаживая эти вопросы, король потратил четыре года, постоянно пребывая в Нормандии. Однако спокойствие этого драгоценного и тщательно устраиваемого мира, этой волнующей, всеобщей надежды было мгновенно уничтожено превратностями человеческой судьбы.

Давая указания для возвращения в Англию, король отплыл из Барфлёра перед закатом в седьмые календы декабря (25 ноября 1120 г.) и бриз, наполнивший паруса [его корабля] благополучно домчал его в его королевство, навстречу новым свершениям. Но молодой человек, которому было тогда уже порядка 17 лет и, с позволения отца, уже владевший всем, словно король, распорядился подготовить для себя другое судно; около него, по сходству молодых стремлений, сгрудилась почти вся молодая знать. Моряки тоже – безмерно упились вином, выпитые чаши возбудили в них веселость, и они восклицали, что те, кто сейчас впереди, скоро останутся позади: ибо корабль был наилучшей конструкции и недавней постройки. Когда окончательно стемнело, эти неблагоразумные молодые люди, опьяненные напитками, отчалили от берега. Корабль понесся быстрее крылатой стрелы, рассекая волнистую водную гладь; но из-за небрежности пьяной команды наскочил на скалу, возвышавшуюся над водой недалеко от берега. В величайшем испуге все выскочили на палубу и, громко крича, довольное время пытались баграми стащить судно [от скалы], но судьба была против них, и все усилия оказались тщетными. Весла с треском поломались, и поврежденный корпус намертво засел [на камнях]. Часть команды смыло водой, прочие захлебнулись, когда вода проникла через трещины; когда удалось спустить лодку, принц сел в нее и наверняка был бы благополучно доставлен на берег, если бы графиня [Матильда] Першская, его незаконная сестра, боровшаяся со смертью на корабле, не воззвала к брату о помощи, крича, что он не может так вот по-варварски бросить ее. Тронутый жалостью, он приказал лодке вернуться к кораблю, чтоб спасти свою сестру, и так, от избытка привязанности, несчастный молодой человек и встретил свою смерть, ибо лодка, перегруженная множеством бросившихся в нее людей, затонула, унеся в пучину всех без различия [сана]. Один лишь простолюдин уцелел, всю ночь цепляясь за мачту; утром он и дал все показания о катастрофе (хронист Ордерик Виталий сообщает о нем любопытные подробности: это был руанский мясник по имени Берольд, явившийся на корабль перед его отплытием, чтобы получить с принца долг, но увезенный пьяной молодежью с собой; от смерти от переохлаждения его спасла баранья шкура, в которую он завернулся; тот же автор сообщает, что капитан, Томас Фиц-Стивен, представитель целой династии, служившей герцогам Нормандии, и затем и королям Англии, мог спастись, но не снеся позора, предпочел погибнуть. – Е.С.).

Ни один еще корабль не приносил столько горя Англии; ни об одном еще не было такой славы по миру. С Вильгельмом также погибли Ричард, другой из королевских сыновей от простой женщины, рожденный Генриху еще до его восшествия на престол (то есть до 1100 г. – Е.С.) – храбрый юноша и дорогой отцу за свое послушание; Ричард, граф Честер, и его брат Отвилль, воспитатель и наставник королевского сына; графиня Першская, дочь короля; его племянница графиня Честерская, сестра Тибо, и всякого рода придворные чины, включая рыцарей, капелланов и молодых людей, только еще учившихся обращаться с оружием. Ибо, как я уже сказал, они охотно поспешили отовсюду в жажде возвыситься, доставляя развлечение или выказывая преданность молодому принцу. Бедствие было усугублено трудностями обнаружения тел, хотя их и искали многие люди на берегу; каким бы утонченными они ни были [при жизни], они стали пищей для чудовищ, обитающих в глубинах».

Как то ли горестно, то ли иронично выразился о погибшем принце летописец Генрих Хантингдонский, «вместо того, чтобы увенчаться золотой короной, голова его разбилась о морские скалы». Хронист Роберт де Монте дополняет (пер. с англ. – Е.С.): «Корабль налетел на скалу на опасном отрезке пути между Барфлёром и Саутгемптоном, местные зовут ее Катарас».

Престарелый вдовый король попытался судорожно спасти положение, вступив в новый брак, но он оказался бездетным; «не стесняясь» его присутствием, знать Англии и Нормандии стал выдвигать претендентов на наследие; оживились племянники – сын находившегося в заточении Роберта Вильгельм (мы о нем уже упоминали) и сын сестры Генриха Адели граф Стефан Блуаский, которому просто повезло заболеть перед отплытием «Белого корабля», отчего он и не попал на борт; свои претензии выдвинула и вернувшаяся из Германии вдовствующая императрица – дочь Генриха Матильда, поспешившая вступить в брак с графом Анжу Жоффруа Плантагенетом (сыном Фулька Анжуйского, подавшегося в короли Иерусалимские), чтобы пылкий юноша мечом отстаивал ее династические интересы. Так англо-нормандское государство более чем на 30 лет погрузилось в пучину кровавой междоусобицы, истоком которой стало всего лишь одно кораблекрушение…

Кораблекрушение у Кипра (1191 г.)

Английский король-крестоносец Ричард I Львиное Сердце (1157–1199; правил с 1189 г.) готовился к походу в Святую землю ответственно. В биографии его сподвижника Уильяма Маршала сказано: «Король Ричард во время своего пребывания в Англии снарядил большую флотилию судов, на которых хотел отправиться на Святую землю… Множество прекрасных кораблей, усиленных башнями, прекрасно вооруженных и с такими умелыми командами, что без страха могли противостоять любой галере или враждебной силе. Ричард вез с собой столько серебра и золота, столько мехов горностая и серой белки, столько утвари, чудесных дорогих одеяний и оружия всякого рода, что никто из видевших это не смог бы все перечислить. В припасах не было недостатка: копченые свиные туши, вино, зерно, мука и сухарей вдоволь… перец, тмин, воск, пряности и снадобья лучшие из возможных. Много разных напитков, вареньев и сиропов, луки, арбалеты и арбалетные болты – острые и быстрые».

Хронист Амбруаз, участник Третьего крестового похода, писал: «Король Ричард, чье сердце всегда открыто к доброму, установил такой знак. Он указал, чтобы на его судне по ночам зажигали в фонаре большую свечу, которая бросала бы очень яркий свет на море. Он горел всю ночь, освещая путь другим. И так как с королем были искусные моряки, хорошо знающие свое ремесло, то все суда держались по светочу короля и не теряли друг друга из виду. Если же флот отставал, он великодушно поджидал его. И вел он эту гордую эскадру, как наседка ведет своих цыплят. Так проявлялись его доблесть и его великодушная природа. И всю ночь без печали и без забот плыли мы вперед».

В Средиземном море армада короля отправилась с Сицилии на Крит, после небольшого отдыха там англичане направились к Родосу, куда прибыли 22 апреля 1191 г., и уже оттуда несколькими дивизионами начали продвижение к Кипру (как именно – покажем ниже), и вот, 1 мая у побережья этого острова разыгрались обычные для морского путешествия события – буря и кораблекрушения, однако последствий их, определивших жизнь Кипра на протяжении последующих почти четырех веков, тогда никто бы предсказать не решился.

Описание кипрской катастрофы, сделанное хронистом Амбруазом, у нас в России довольно широко известно, так как его фрагменты публиковались в работах О. А. Добиаш-Рождественской и Режин Перну, посвященных королю Ричарду. Поэтому мы решили предложить вниманию читателей наш перевод с комментариями параграфов 58–59 из хроники монаха Ричарда Девизского (1150–1200).

«Флот Ричарда, короля Англии, вышел в море и плыл следующим порядком. Впереди было всего три корабля, на одном из которых была королева Сицилии (вдовая сестра Ричарда Иоанна. – Е.С.) и наваррская девица (Беренгария, невеста Ричарда, опекаемая Иоанной. – Е.С.), возможно, еще девственница (потому она и плыла до свадьбы не на корабле жениха. – Е.С.); на двух других находилась часть сокровищ короля; на каждом из трех находились люди для защиты и провизия. Во втором подразделении было 13 кораблей – [транспортные и грузовые] суда (возможно, военно-транспортные нефы, так как в тексте сказано просто «корабли», а это и есть слово «неф», от латинского – navis; водоизмещение 200–700 тонн, длина – 20–32 метра, ширина – 6—12 метров, осадка – 2–3,7 метра, мог брать на борт 800—1500 человек. – Е.С.), буссы (или буззы, от итальянского слова «butzo» – «пузатый», использовались как корабли военные, так и транспортные, родственны нефам и позднейшим галеонам; брали на борт 80 коней и до 300 воинов, не считая слуг, моряков и т. п. – Е.С.) и военные корабли. В третьем [подразделении] – 14 кораблей, в четвертом – 20, в пятом – 30, в шестом – 40, в седьмом – 60; затем следовал сам король со своими галеями (не будем путать с галерами, хотя это очень часто происходит: галея – большего размера, хотя примерно того же типа; длина – около 50 метров, ширина – около 10, вместимость до 500 человек; позднее развились в громоздкий и неповоротливый венецианский галеас, гибрид гребного и большого парусного судна. – Е.С.).

Между судами и подразделениями кораблей мореходами благоразумно было оставлено достаточное пространство для того, чтобы от одного судна до соседнего доходил звук человеческого голоса, а от одного подразделения до другого – сигнал трубы. Достойно удивления, что король на море был так же здрав телом и рассудком, столь же отважен и могуч, не менее деятелен и проворен на море, как он был и на суше. Отсюда я заключаю, что не было ни на земле, ни на море более сильного человека, нежели он.

И вот, пока таким вот образом и порядком шли некоторые суда, два корабля из первых трех, несомые сильными ветрами, наскочили на камни около кипрского порта (Лимасола. – Е.С.); третий, английский корабль (видимо, автор противопоставляет его сицилийскому или французскому. – Е.С.), быстрее их свернув на глубокую воду, избежал опасности. Большая часть команды обоих кораблей спаслась, добравшись до берега (в числе погибших был вице-канцлер короля Роджер Моша; его труп так и нашли, сжимавшим в руке королевскую печать. – Е.С.), но киприоты напали на них, убили одних, а других пленили, в то время как третьи, пытавшиеся найти убежище в храме, были там блокированы. Прибыл принц, правивший островом (самозваный византийский император Исаак Комнин, не будем путать с его тезкой, реальным императором Х в. Исааком I Комнином), получил свою долю драгоценностей и оружия и распорядился собрать и выставить на побережье вооруженных людей, чтобы не дать прочей части флота высадиться и чтобы король не вернул то, что у него украли.

Ричард Львиное Сердце отправляется на корабле в Святую Землю

Над портом возвышался защищенный город, а на природной скале – очень высокий и хорошо укрепленный замок. Тамошние люди все воинственны и привыкли жить грабежом. Вход в порт они перекрыли балками и стволами деревьев и всей страной воодушевленно приготовились биться с англичанами. Бог возжелал, чтобы проклятые люди получили возмездие за свои дела от безжалостных рук [Ричарда]. Третий английский корабль, на котором были женщины (то есть Иоанна и Беренгария со своими дамами; порой Исааку приписывают намерение захватить их в заложницы, для чего он блокировал корабль в порту, что расходится с показаниями нашего хрониста. – Е.С.), бросив якорь, выжидал в море, тщательно следя за происходящим на берегу, готовясь представить королю доклад обо всем происшедшем, чтоб не случилось так, чтобы он прошел мимо этого места, не ведая, какие убытки и бесчестие он понес, и не отомстив за это. Корабли второго дивизиона подошли в походном порядке и стали у первого корабля. Распространившиеся слухи достигли короля, и он отправил посланников к господину острова, однако удовлетворения своих требований не получил, и тогда велел каждому человеку из своего войска, от первого до последнего, вооружиться и следовать за ним к берегу, пересев с больших кораблей на лодки и галеи (6 мая. – Е.С.). Команда мгновенно исполняется, вооруженные люди заполняют порт. Король в доспехах первым спрыгнул с галеи и нанес первый удар в битве; но прежде чем он успел нанести второй, уже 300 человек его соратников бились рядом с ним. В единый момент все дерево, перекрывавшее вход в порт, было убрано, и храбрецы ворвались в город, будучи не более мягки, нежели львицы, когда у них отбирают их детенышей. Местные стойко сражались против них – то один падал раненый, то другой, и мечи пьянели от их крови (здесь можно вставить небольшой фрагмент из Амбруаза, участника того боя: «Отправил он добрых рыцарей и отважных арбалетчиков. У греков тоже были арбалеты, а их люди все стали подвигаться поближе к берегу, и у них было пять галер во всеоружии. В городе Лимасол, где начался бой, у них не осталось ни единой двери, ни единого окна, откуда бы не стреляли из лука, ни бочки, ни защелки, ни засова, ни щита, ни старой галеры или старой баржи, балки или доски или ступеньки; всё они стащили на берег, чтобы нападать на паломников. Собравшись во всеоружии на берегу, самые надменные люди, которых только знает этот свет, с плюмажами и знаменами богатых цветов, верхом на мощных огромных конях и на крупных мулах, могучих и прекрасных, они красовались перед нами и шикали на нас, как на собак; но скоро им пришлось поубавить спесь. Мы были в худшем положении, ибо мы наступали с моря, нам было тесно в наших битком забитых маленьких барках, мы были отягощены колебанием волн и всем бременем нашего тяжелого оружия. Мы были пешими, и в их стране. Но воевали мы лучше». – Е.С.). [Наконец] киприоты разбиты, город взят, равно как и замок; победители все разоряют, как только им угодно, господин острова пленен и приведен к корою. Пленник молит о прощении и получает его; приносит королю феодальную присягу, и она принимается; он спонтанно клянется, что с этого времени будет владеть островом, как феодал [короля], и сдаст ему все замки, возместит весь ущерб и даст щедрые дары из собственной казны».

Другой источник отрицает захват Исаака: «Если бы ночь не настала слишком скоро, он (Ричард. – Е.С.) захватил бы императора, живым или мертвым». Действительно, три дня спустя состоялись переговоры в местечке Колосси (около Лимасола). Оба правителя заключили договор, который, однако, был немедленно нарушен Исааком, когда тот проведал, что у английского короля слишком мало людей. Забыл старую истину о льве во главе львов! Ричард провернул молниеносную кампанию, захватив весь остров менее чем за месяц, при этом важную роль сыграл флот: король разделил его на две части – одну под своим командованием, другую под руководством Роберта Тернхэмского – и блокировал Кипр, что привело к массовым капитуляциям византийских гарнизонов. Заодно Ричард успел обвенчаться в Лимасоле. Исаак, пытавшийся в одной из битв убить Ричарда отравленными стрелами, наконец сдался, умоляя не заковывать его в железа. Циничный и остроумный Ричард уважил его просьбу, приказав своему постельничему Раулю Фиц-Годфруа наложить на руки и ноги императора цепи из золота и серебра (31 мая или 1 июня). Он закончил жизнь в замке крестоносцев Маргаб в 1195 г. (по другой версии, его освободили, он снова начал интриговать против византийского императора и был отравлен по его приказу).

Пленив Исаака, английский король установил на острове феодальные порядки, конфисковав у киприотов половину земель для раздачи в лен верным рыцарям, которые взяли на себя обязательства защищать остров. Греческие гарнизоны замков он заменил латинскими, наладил пути снабжения кипрскими товарами крестоносную армию в Палестине и 5 июня отплыл из Фамагусты в Святую землю. Позже он продал остров рыцарям-тамплиерам, те же, вызвав своей жестокостью кровавое восстание греков, год спустя перепродали Кипр королю Иерусалима в изгнании Ги де Лузиньяну, чья династия правила на нем до 1489 г.

Каков же был исторический смысл молниеносной кампании Ричарда на острове и был ли он вообще? Однозначно можно утверждать, что был. И в применении к истории крестовых походов, когда Ричард ликвидировал в своем тылу союзные Саладину силы и обеспечил армию крестоносцев снабжением с Кипра, и в применении к истории самого Кипра. Да, латинское владычество было нелегким для киприотов, но в историческом смысле роль Ричарда в окончательном устранении острова из сферы византийского влияния нельзя не оценить. Почему – о том прекрасно пишет О. А. Добиаш-Рождественская: «Кто помнит, что, после того как окончательно утрачены были Иерусалим, Антиохия и Триполи, как все замки Ливанских гор и Заиорданской земли очутились в руках турок, как пали Яффа и, наконец, Аккра, переходя под власть ислама, как сам Константинополь стал турецкой столицей, Кипр долго еще был единственным и последним оплотом латинской, а с нею и под ее покровом вообще европейской культуры на Востоке, тот не может оценивать только отрицательно объективное значение кипрского эпизода. Здесь не место возбуждать споры о преимуществе этой осуществившейся на четыре века культурной комбинации перед какой-либо мыслимой иной, если бы она могла, не будь Ричардова завоевания, сложиться в очаге трехтысячелетней культуры, каким был Кипр. Вернее всего, без вмешательства Ричардова меча здесь на несколько веков ранее утвердились бы турки» (остров был захвачен ими лишь в 1571 г.). Говоря короче, без Ричарда Кипр не был бы сегодня тем Кипром, который мы знаем.

Самому же Ричарду по возвращении из Святой земли тоже пришлось пережить кораблекрушение, «благодаря» которому, пробираясь посуху по землям своего врага эрцгерцога Австрии Леопольда, он попал в плен, продлившийся два года и чуть не стоивший ему жизни. Но это – уже другая история. Мы же завершим описание его морских приключений обстоятельствами, связанными с этим кораблекрушением. Этот прелюбопытнейший случай, как и многое, связанное с нашим блистательным героем, слишком похож на красивую легенду, однако зафиксирован хронистом, и если панибратское общение короля с Робином Гудом и его «лесными братьями» – фольклорная легенда, известная из средневековых баллад и романа сэра Вальтера Скотта «Айвенго», то вот вам реальный случай – король-крестоносец и корфиотские пираты! Целиком доверяя компетенции французской писательницы, серьезного историка-медиевиста Режин Перну, приведем этот эпизод из эпопеи возвращения короля Ричарда из Третьего крестового похода по ее книге «Ричард Львиное Сердце»: «Вскоре после отбытия с Кипра (9 октября 1192 г. – Е.С.) на флот обрушились жестокие бури. Целых шесть недель корабли выдерживали безжалостную трепку в средиземноморских водах. Потом, когда до Марселя оставалось трое суток пути по морю, до них дошел слух о том, что король Англии будет схвачен, если только посмеет высадиться на побережье Лангедока, и Ричард решил вернуться назад, чтобы проплыть оставшуюся морскую часть пути по Адриатическому морю. Он высадился на острове Корфу, где у него произошла любопытная встреча: случившиеся в этом месте два пиратских судна поначалу выказали враждебные намерения в отношении королевского корабля, но затем, узнав, кому принадлежит корабль, наоборот, поспешили обратиться к Ричарду с предложением вступить в переговоры. Ричард поднялся на борт пиратского судна безо всякой охраны, не считая нескольких приближенных, которых он взял с собой. С ним были Бодуэн де Бетюн, королевский писарь Филипп, королевский капеллан Ансельм, подробный рассказ которого о возвращении короля записал хронист Рауль, или Ричард Коггесхоллский, а также несколько монахов из ордена храмовников и горстка слуг. После путешествия вдоль адриатического берега и пираты, и крестоносцы совместно высадились на побережье Склавонии – ныне эти берега принадлежат Югославии – у города Газара. Король Англии, возвращающийся в свое королевство после крестового похода вместе с пиратами? Это похоже на завязку приключенческого романа. Впрочем, приключения, достойные пера романиста, продолжались. Ибо это возвращение и есть самый настоящий роман, сюжет которого оказывается занимательнее и увлекательнее художественного вымысла. Как бы то ни было, Ричард, которому до возвращения на английские берега оставалось более восемнадцати месяцев, наверное, не раз пожалел о своей вражде с графом Тулузским, из-за которой ему пришлось поворачивать свой корабль на Корфу».

Рижская ладья (XIII в.): воскресла, чтобы погибнуть

Трагичным образом судьба так называемой «Рижской ладьи» повторила судьбу римских кораблей с озера Неми: поднятая со дна, она была исследована, изучена и, находясь в процессе реставрации, сгорела в Великую Отечественную войну от вражеских бомб. Ее древнее крушение вряд ли можно отнести к разряду великих, о нем практически ничего не известно, но велико и бесценно то знание, которая она успела нам передать.

Как и по всей Европе до изобретения корабельной артиллерии, суда одних и тех же типов были и военными, и транспортно-гражданскими – это касалось и судов викингов, и русских ладей, и китайских джонок, и европейских коггов и нефов. Это же касалось и ладьи, упокоившейся на дне гавани реки Рига, одноименной нынешней столице Латвии. Эта древняя гавань располагалась недалеко от устья, там, где река Рига впадает в Даугаву. Вполне естественно, что на ее дне осталось приличное количество затонувших кораблей, включая и описываемую теперь ладью. Скорее всего, это был зерновоз: ливы выращивали зерно как раз к югу от гавани и, используя водный путь, продавали его обитателям неурожайных областей – пользуясь более поздней географией, обозначим их как побережье Северной Курляндии и остров Сааремаа (бывший Эзель). Но в обшивке ладьи были обнаружены наконечники стрел немецких крестоносцев, что может свидетельствовать либо об участии судна в боях, либо о том, что немцы, обосновываясь в Прибалтике, нарушали торговлю местных племен, обстреливая, захватывая и топя их корабли. Именно в процессе их экспансии в 1201 г. в устье Даугавы и было начато строительство города Риги, ставшей епископским центром захватчиков. Годом позже для защиты Риги и захвата новых земель был основан зависимый от епископа военно-монашеский орден меченосцев, позднее (после разгрома в 1237 г.) влившийся в состав Тевтонского. Полоцкие русские князья, контролировавшие ранее эту территорию и собирая дань с ливов, попросту прошляпили немецкую экспансию, будучи заинтересованными только в дани. О том, как хитрые немцы усыпляли их бдительность, – история особая, интересная, но долгая; еще в 1206 г., явившись в Полоцк к князю Владимиру Мстиславичу, «они объяснили, что пришли ради мира и дружбы», монах Мейнард, смиренный тихоня, вымолил у князя позволение проповедовать язычникам-ливам христианство, построить церковь при впадении Западной Двины в море, а глядь, там уже и каменный замок появился, потом по соседству, в Гольме… Годом позже немцы показали свои волчьи зубы, захватив два полоцких оплота в земле ливов – Кукейнос и Герцику; после почти десяти лет боев Владимир собрал большое войско для похода на крестоносную Ригу, но скоропостижно скончался в 1216 г., ступив на борт – наверняка отравлен, – и собранное полоцко-прибалтийское войско «все рассеялось и вернулось в свою землю». Посему полоцкие князья и восставших ливов не спасли, и сами много лет потом воевали с немецкими прибалтийскими орденами.

Так выглядели останки рижского корабля после снятия верхнего слоя грунта и расчистки. Фото 1939 г.

Вот свидетелем каких времен была рижская ладья. Нашли ее, как ни парадоксально это звучит, уже под улицами разросшейся Риги в 1938–1939 гг., когда рыли котлованы для возведения новых домов. Давно засоренная речка ушла в историю и стала улицей Ридзене. Судов на глубине 6 метров ниже уровня моря было обнаружено несколько, но «рижская ладья», лежавшая на правом борту, оказалась самой сохранившейся, несмотря на то что при земляных работах был разрушен левый борт. Судно очистили, разобрали, детали промаркировали для будущей сборки и начали процесс консервации. К сожалению, тогдашние условия и возможности рижан позволяли осуществить этот процесс лишь в очень долгий срок и частями, поэтому в качестве первой партии на консервацию были переданы главнейшие части судна – киль, штевни (оконечности) и правая половина шпангоута с миделя («ребра» с середины судна; он так и называется – мидель-шпангоут). Прочие материалы отправлены на склад, где и погибли в огне войны.

К вопросу изучения и реконструкции во второй раз погибшего судна очень долго не возвращались, пока в архивах в 1982 г. не были обнаружены материалы обмеров, чертежи и фотоснимки раскопок и деталей. Вкупе с немногими сохранившимися вышеупомянутыми главнейшими деталями получилась следующая картина. Рижская ладья представляла собой большую беспалубную лодку с рулевым веслом, одной мачтой и прямым парусом. Длина судна – 14,39 метра, максимальная ширина корпуса на миделе – 4,9 метра, высота борта – 2,4 метра. Наконечники немецких стрел, извлеченные из судна, находятся в экспозиции Музея истории города Риги и мореходства.

«Божественный ветер», дважды спасший Японию (1274 и 1281 гг.)

«Божественный ветер» звучит по-японски как «камикадзе». Именно так назывались летчики-самоубийцы, отчаянно врезавшиеся в проклятые американские корабли, впервые с XIII в. угрожавшие Японии. Надеялись, что повторится то, о чем мы и хотим рассказать.

Когда люди вспоминают о великих империях, государство монголов по какой-то странной причине далеко не первым приходит на ум, а порой – и вообще не приходит. Между тем в период своего расцвета оно простиралось от Китая до Египта, включая и Среднюю Азию, и нашу Русь, и еще очень много чего. В итоге это было самое большое государство мира, владевшее смежными территориями (в отличие, например, от более поздней империи Британской с ее колониями). Раздробленную феодальными усобицами и ослабленную постоянной борьбой со степняками Русь завоевал внук основателя Монгольской империи Чингисхана Бату, он же Батый русских летописей. А другой внук Чингисхана, великий хан Хубилай (Кубла-хан, 1215–1294), покорил весь Китай и стал первым его императором некитайского происхождения, основав династию Юань; также ему подчинялись Монголия, Корея, Чампа (Вьетнам), Ява и иные окрестные земли. И вот, его взгляд упал на Японию.

Итальянский купец и путешественник Марко Поло (1254–1324), как известно, 17 лет служил у Хубилая на высоких и ответственных должностях (дорожку к китайскому императорскому двору ему «протоптали» еще отец Никколо и дядя Маттео) – был губернатором провинции, занимался солеварением, сбором налогов и т. п., но главное – другом императора. Прославился, конечно, прекрасным описанием стран, в которых ему довелось побывать или о которых он просто слышал. Там и история, и этнография, и политика – все, что душе угодно. Естественно, не все было достоверным, и в том числе Поло передает баснословные сведения китайцев о богатстве Японии; однако именно этим венецианец объясняет реальное желание Хубилая завоевать ее!

«Остров Чипунгу – на востоке, в открытом море; до него от материка тысяча пятьсот миль. Остров очень велик: жители белы, красивы и учтивы; они идолопоклонники, независимы, никому не подчиняются. Золота, скажу вам, у них великое обилие: чрезвычайно много его тут, и не вывозят его отсюда: с материка ни купцы, да и никто не приходит сюда, оттого-то золота у них, как я вам говорил, очень много. Опишу вам теперь диковинный дворец здешнего царя. Сказать по правде, дворец здесь большой и крыт чистым золотом, так же точно, как у нас свинцом крыты дома и церкви. Стоит это дорого – и не счесть! Полы в покоях, а их тут много, покрыты также чистым золотом, пальца два в толщину; и все во дворце – и залы, и окна – покрыты золотыми украшениями. Дворец этот, скажу вам, безмерное богатство, и диво будет, если кто скажет, чего он стоит! Жемчугу тут обилие; он розовый и очень красив, круглый, крупный; дорог он так же, как и белый. Есть у них и другие драгоценные камни. Богатый остров, и не перечесть его богатства. Когда великому хану Кублаю [Хубилаю], что теперь царствует, порассказали об этих богатствах, из-за них захотел он завладеть этим островом».

Поначалу монгольский хан и по совместительству китайский император действовал дипломатическим путем («Прежде чем дать ответ, хорошо подумайте, – говорилось в заключении его послания к японцам. – Я намереваюсь применить силу, хотя не это моя настоящая цель»), но японцы, разумеется, не имели ни малейшего желания сдаваться, в отличие от тех же китайцев и корейцев. Между 1266 и 1272 гг. Хубилай отправлял 6 посольств; в двух последних случаях им даже не позволили высадиться в Японии. Терпение хана иссякло, он отдал приказ готовить флот вторжения. Корея поставила 150 кораблей и 8000 воинов; всего флот насчитывал от 300 больших судов и 400 мелких до 900 (в целом), монгольских и китайских воинов насчитывалось от 15 000 до 29 000, итого с корейцами – 23 000—37 000. Иногда их численность оценивают даже в 42 000. Вооружены они были, что называется, до зубов и по последнему слову техники, обладая огнеметными приспособлениями, огнестрельным оружием, именуемым тэппо, «длинным змеем, разящим врага» – «реактивными» огненными стрелами, выстреливаемыми из катапульты бомбами «буапао» и стеклянными гранатами (в Европе их только в 1522 г. применят турки при второй Великой осаде Родоса); не исключено, что уже имелись и пушки.

3 октября 1274 г. корабли Хубилая покинули корейский порт Масан, захватчики напали на острова Цусима и Ики, зверски перерезав население, и 19 октября (или ноября) высадились в бухте Хагата на Кюсю. Японцы попытались дать отпор, но оказались бессильны против ливня стрел, которым поливали их монгольские лучники (они способны были выпускать 10–12 стрел в минуту), и китайских гранат. Казалось, конец был близок, но выяснилось, что японцы добились главного – продержались до вечера, когда начался легкий шторм и монголо-китайские флотоводцы решили обождать с высадкой всех войск; более того, вывели корабли из бухты в открытое море. С точки зрения контрмер к шторму это было мудро: когда ночью разразился тайфун, оставшиеся в бухте корабли – порядка 200, – разбило о берег (погибли 13 500 человек), но и вышедший в море флот сильно пострадал. Наутро японские суда атаковали и разбили его остатки. Японцы назвали этот тайфун «камикадзе» – «божественный ветер», ниспосланный богами для защиты их родины.

Обладая невиданными ресурсами, невиданно увеличившимися после окончательного покорения Южного Китая в 1276 г., хан-император не унывал; он отправил еще два посольства, но теперь японцы, уверенные в себе и в поддержке неба, отсекли послам головы. Неизвестно, знали ли японцы об этом или нет, но казнь послов всегда рассматривалась монголо-татарами как величайшее оскорбление и преступление. Именно поэтому они упрямо стояли 7 недель под нашим «злым городом» Козельском, пока не взяли и не истребили всех жителей; именно из-за своего приказа об убийстве послов был люто казнен в Орде в 1246 г. святой князь Михаил Черниговский. Поэтому Хубилай предпринял вторую попытку. Вместе с тем японцы активно готовились к отпору, собирая войска и трудолюбиво возводя многочисленные укрепления: на одном Кюсю новая стена тянулась на 12 миль.

Гибель монгольского флота от тайфуна у берегов Японии

Второй флот Хубилая, который строили 17 000 человек, был еще многочисленнее, хотя и несколько хуже качеством: часть его составляли выстроенные наспех «десантные» плоскодонки – идеальные жертвы для тайфуна, которые тянули за собой гигантские китайские джонки, чей корпус был обшит железными листами. Они имели высокие нос и корму, несли латинские паруса, а некоторые – сложно и представить! – передвигались посредством гребных колес. Они приводились в действие, разумеется, вручную, до века пара еще было далековато, однако количество их на каждом судне достигало 22 – по 11 с каждого борта. Уже тогда водонепроницаемые переборки должны были обеспечивать непотопляемость. Этих мощнейших кораблей насчитывалось 1170 единиц по 400 тонн водоизмещения, длиной в 73,15 метра, на каждой моряков и воинов – 60 человек. На борту плоскодонок размещалось по 20 отборных воинов-«батору» (отсюда наше казалось бы русское слово «богатырь»). Грузовые суда везли провизию, воду и кумыс. 300 больших корейских кораблей везли по 100 человек, также корейцы выставили 600 средних и 900 мелких судов (впрочем, иногда встречаются более скромные цифры, что весь корейский флот насчитывал 900 судов; статистика Античности и Средневековья – дело почти безнадежное).

Но Хубилай допустил серьезную ошибку, разделив флот на две неравные части, хотя обе они и направлялись к Кюсю. С юга Китая шел флот из 3500 кораблей со 100 000 воинов на борту, второй шел от Кореи, и хотя его численность варьируется от 900 до 1600 кораблей, число воинов указывается одинаковое – 40 000. Большой флот замешкался, что дало японцам шанс наголову разбить у Цусимы более мелкий. Второй флот вновь разорил Ики (при этом убитые японцы были прикованы цепями к носам монголо-китайских кораблей) и высадил десант на Кюсю, который был отбит, после чего история повторилась полностью: августовский тайфун частично отправил флот вторжения к Морскому царю-дракону (погибли 4000 кораблей со 100 000 человек), частью рассеял; пытавшихся спасти на берегу встречали разъяренные японцы и безжалостно секли мечами. Хубилай в ярости хотел сделать третью попытку, но ввиду гигантских расходов натолкнулся на глухое сопротивление своих чиновников и придворных, в итоге оставив эту мысль, тем более что он тяжело переживал смерть любимой жены Чаби, покинувшей его как раз в 1281 г., и ударился в винопитие и сочинение стихов.

Описание военных действий и тайфуна 1281 г. сохранилось в книге Марко Поло, хотя он и датирует все это 1269 г. (причем в рукописях разночтения, упоминаются и 1264, и 1279 годы), но такова точка зрения современных ученых. При этом его свидетельства о злоключениях 30 000 высадившихся монголо-китайцев и взятии дворца японского императора уникальны. К тому же они хорошо вписываются в простую арифметику: из 140 000 общего числа 100 000 погибли, вернулись явно немногие, и эти 30 000 Марко Поло прекрасно подводят дебет-кредит. Итак, начинаем с того места, на котором ранее прервали цитирование его записок, что, прослышав о богатстве Японии, хан решил ее захватить:

«Послал он сюда двух князей со множеством судов, с конным и пешим войском. Одного князя звали Абатан, а другого – Вонсаничин, были они и разумны, и храбры… Вышли они из Зайтона и Кинсая [Цюаньчжоу и Ханчжоу], пустились в море, доплыли до острова и высадились на берег. Захватили они много равнин да деревень, а городов и замков не успели еще взять, как случилось с ними вот какое несчастье; зависть была промеж них, и один другому не хотел помогать; подул раз сильный ветер с севера, и стала тут говорить рать, что следует уходить, не то все суда разобьются; сели на суда и вышли в море; не проплыли и четырех миль, как прибило их к небольшому острову; кто успел высадиться, спасся, а другие погибли тут же.

Высадилось на остров около тридцати тысяч человек, да и те думали, что погибли, и очень тосковали; сами уйти не могут, а уцелевшие суда уходят на родину. И плыли те суда до тех пор, пока не вернулись к себе.

Оставим тех, что уплыли, и вернемся к тем, кто остался на острове и почитал себя погибшим.

Те тридцать тысяч воинов, что высадились на остров, почитали себя погибшими, потому что не знали, как им уйти оттуда. Злобствовали они, сильно тосковали и не знали, что им делать.

И так-то они поживали на том острове. Услышали царь большого острова и его подданные [японцы], что войско рассеяно и разбито, а кто спасся – на маленьком острове; услышали они это и обрадовались; как только море успокоилось, сели они на свои суда и прямо поплыли к маленькому острову; высадились на берег, с тем чтобы захватить всех, кто там. А те тридцать тысяч воинов увидели, что враг высадился на берег и сторожить суда никто не остался; как умные люди, пока враг шел захватывать их, прошли другою стороною, добрались до судов, да и забрали их. А так как суда никто не сторожил, то и нетрудно им было это сделать.

Что же вам еще сказать? Сели они на суда и от этого острова поплыли на другой. Высадились на берег со знаменами и значками тамошнего царя, да так и пошли к столице (городу Лорку. – Е.С.); народ видит свои знамена, по истинной правде, думает, что царское войско идет, и впускает врага в город. В городе оставались одни старики. Взял враг город, всех повыгнал, оставил себе только красивых жен. Вот так-то, как вы слышали, рать великого хана захватила этот город.

Узнал царь со своим народом, что город взят и дела пошли так, и жизнь стала ему не мила. Вернулся он на других судах к себе на остров, обложил город со всех сторон, и никому нельзя было ни взойти в город, ни выйти оттуда… Семь месяцев держалась рать великого хана в том городе, днем и ночью ухищрялись воины известить великого хана о своем деле и ничего не могли поделать. Видят воины, что делать им нечего, и заключили мир с осаждавшими: спасая свою жизнь, сдались все, да еще с тем, чтобы до конца жизни не уходить с острова. Случилось это в 1269 г. по Р. X., и было все так, как вы слышали.

Великий хан приказал одному князю – начальнику отрубить голову, а другого отослал на тот остров, где он погубил стольких людей, и там казнил. Великий хан сделал это, потому что узнал, как он вел себя нехорошо в том деле… В одном замке на том острове два князя захватили много народу; и, когда люди не захотели сдаваться, приказали они всех перебить, головы всем отрубить. Так и было сделано; отрубили всем головы… (а) восемь человек… велели тогда князья перебить… палицами… Вот так, как я вам описал, случилось все это и рать великого хана была разбита».

С 1980-х гг. у побережья Такосимы ведутся активные поисковые работы. Японскому исследователю Торао Мозаи удалось найти корабли Хубилая, и на свет божий стали подниматься многочисленные уникальные артефакты: шлемы, луки и стрелы, наконечники копий, богато украшенная сабля видного монгольского воина, железные прутья (предполагается, что их использовали, как дубинки). Вызывают вопросы многочисленные железные слитки: это мог быть балласт (но не проще было ль обойтись камнями?), но, скорее всего, это были материалы для последующего изготовления оружия. Подняты 10 каменных якорей с сохранившимися деревянными веретенами, каменные ступы для того, чтобы толочь зерно, каменные шары – поскольку на них найдены остатки масла и самовозгорающейся ткани, их справедливо считают ядрами, глиняные чаши (японцы полагают, что в них смешивали компоненты пороха для пушек, последние, однако, пока обнаружить не удалось). Уже на суше местный крестьянин нашел бронзовую печать размером 2,5 х 2,5 дюйма с иероглифами «Четырнадцатый год Жи-Юана (так китайцы называли Хубилая, то есть это – 1277 г.). Печать стоящего во главе тысячи воинов». Несомненно, дальнейшие работы выявят еще очень много интересного.

Гибель «Санта-Марии» (1492 г.)

«Санта-Мария», вероятно, один из наиболее известных кораблей, потерпевших крушение. Знаем мы о нем, однако, до обидного мало. В частности, множество «копий» по-прежнему ломается из-за того, к какому типу принадлежало это судно. Сам Христофор Колумб (1451–1506) в своих дневниках упоминает его и как каракку, и как каравеллу, и даже просто как корабль – нао – и жалуется на его неповоротливость: «Судно было очень тяжелым и не подходило для исследования новых земель».

«Санта Мария». Реконструкция. 1904 г.

От каракки «Санта-Марию» отличало наличие лишней мачты с прямым парусным вооружением (передняя фок-мачта на полубаке), второго прямого паруса (марселя) на средней грот-мачте, блинда (прямоугольного малого паруса) под бушпритом (наклонным брусом – «рангоутным деревом» – на носу). В то же самое время задняя бизань-мачта несла косой латинский парус, типичный для каракки. Колумб сам пишет, какие паруса нес его флагманский корабль: «Я поставил все паруса судна, грот с двумя бонетами, фок, блинд, марсель и шлюпочный парус на корме». Каравелла, как правило, была меньшего размера (подобно «спутницам» «Санта-Марии» – «Пинте» и «Нинье», могшим взять на борт 60 бочек вина (тогда такая была манера измерения грузоподъемности), не имела высоких надстроек носа и кормы, с тупым форштевнем (носовой оконечностью) и транцевой кормой. Полубак (верхняя носовая часть) каракки сильно выдавалась вперед над форштевнем. Грузоподъемность «Санта-Марии» определяли в 100 бочек вина, что свидетельствовало о том, что до размеров истинного нао грузоподъемностью в 150–200 бочек ей было далековато. Длина корабля была 23,6 метра, ширина по палубе от 6,7 до 7,92 метра, осадка – 2,1–2,8 метра, водоизмещение 237–250 тонн, команда – 90 человек.

Так или иначе, именно она была флагманским кораблем Колумба, когда он 12 октября 1492 г. открыл то, что впоследствии назовут Америкой. Финансово и административно сильно стесненный Колумб был ограничен в выборе плавсредств, и «Санта-Мария» была далеко не первой молодости, построенная еще в 1460 г., она ранее именовалась «Галисийкой» (по месту постройки), а потом – «Галантной Марией». Ее крепкий корпус был обшит однослойной обшивкой толщиной в 3–4 дюйма; доски крепились деревянными нагелями, подводная часть для защиты от корабельного червя покрывалась смесью сала и смолы. Вооружение состояло из четырех 20-фунтовых, шести 12-фунтовых, восьми 6-фунтовых бомбард, стрелявших каменными ядрами, и еще – несколько мелких вертлюжных (поворачивавшихся на штырях) пушек типа фальконетов и мортир. Экипаж располагал сотней однофунтовых мушкетов. Палуба была одна, на квартердеке располагались каюты Колумба и капитана; в носовой части – канатный ящик, парусная кладовая; на палубе стояла кирпичная печь – команде раз в день готовили пищу на огне; известно, что моряки Колумба питались бараньей и свиной солониной, вяленой рыбой, сухарями, медом, сыром, сухим горохом, чечевицей, рисом, мукой, чесноком, сливами, изюмом, приправами и, конечно, горячительными напитками. Окраска корпуса – неизвестна, на парусах красовались большие красные кресты и геральдические знаки испанских монархов.

В ночь с 24 на 25 декабря 1492 г., как раз на праздник Рождества, флагман и «Нинья» плыли по заливу Каракол около острова Гаити. Настроение было подавленное – где уж отмечать такой великий праздник на краю земли среди нехристей… Волей-неволей потянулись к спиртному. Шкипер Хуан де ла Коса (некоторые, впрочем, называют его капитаном и владельцем «Санта-Марии») передал пост рулевому и удалился в каюту; рулевой, выждав немного, передал руль юнге. И там, где спокойно прошла «Нинья», «Санта-Мария» с ходу села на коралловый риф.

Проснувшийся Колумб отдал распоряжения верные, но, увы, запоздавшие: спустили шлюпку, чтобы «завести» якоря и снять судно с рифа до того, как морская зыбь разрушит корпус, срубили грот-мачту (в подобных случаях всегда рубили мачты, это уменьшало раскачку судна на камнях или мели, ибо последнее вело к фатальным повреждениям корпуса), но старый корабль, что называется, потек по всем щелям. Оставалось только эвакуироваться на «Нинью», Колумб покинул свой флагман последним.

Желая, с одной стороны, закрепиться на открытых землях, а с другой – исходя из невозможности разместить экипаж погибшего корабля на оставшихся двух (а тогдашние каравеллы были довольно малы, условия обитания на них были прескверные: никаких знаменитых подвесных коек не существовало, моряки спали на палубе, где и как придется), Колумб оставил моряков (39 человек) на острове Гаити, где в миле от устья Большой Ривьеры была построена крепость «Навидад», в переводе с испанского – «Рождество», в «память» о дате катастрофы «Санта-Марии». Далеко не случайно: отдельные части ее корпуса были использованы при сооружении форта. Снятые при помощи индейцев с корабельного остова пушки были водружены на стены Навидада. «Я приказал построить башню, – писал Колумб, – крепость и большой подвал, не по необходимости из-за местных. Я уверен, что мои люди способны покорить весь остров… ведь население голое, без оружия и очень трусливое». Устроив своих, Колумб соединился с «Пинтой» и отплыл в Испанию.

«Белый человек», однако, недооценил индейцев: алчность и насилия обитателей Навидада привели к тому, что год спустя туземцы сожгли крепость и перебили всех ее обитателей, так что вернувшийся в Америку Колумб вместо процветающей колонии нашел лишь угли и кости…

Останки «Санта-Марии» до сих пор покоятся где-то на дне в тех местах – по крайней мере точно киль, балласт и, возможно, набор шпангоутов. Это желанная цель подводных археологов, ибо, найдись все это, много вопросов могло бы быть решено, в первую очередь – о точных размерах и типе корабля. Пока, увы, поиски тщетны. Находка 2014 г., вызвавшая большие надежды, оказалась останками судна более позднего времени.

Карлов шторм (1541 г.)

Известно, что, когда «католические короли Испании» Фердинанд и Изабелла покорили последние мусульманские владения на Иберийском полуострове (1492 г.), многие мавры из-за монарших фанатизма и нетерпимости были вынуждены покинуть эти земли и переселиться на североафриканское побережье (современные Марокко, Алжир и Тунис). Ограбленные и обездоленные, они вскоре отомстили, сбиваясь сначала в небольшие пиратские шайки, а потом организуя уже целые флоты, нещадно грабившие Италию, Испанию и перехватывающие везущие из Нового Света галеоны с золотом и серебром. Особо выдвинулись пиратские «адмиралы», братья с греческого Лемноса – Харуджи и Хайреддин Барбароссы (то есть «Краснобородые»). Захваченный ими у местного правителя Алжир стал настоящим пиратским гнездом. Впоследствии Харуджи потерял руку и пал в бою, Хайреддин же, обладая более дипломатическими способностями, «поклонился» Алжиром турецкому султану. Хитрый пират сразу был провозглашен турецким наместником и получил неисчерпаемые ресурсы, в благодарность отсылая в Константинополь богатые дары и фактически создав османам качественный военно-морской флот (этот первый турецкий адмирал покоится в Стамбуле, и еще много веков военные моряки Турции отдавали честь его праху салютом).

И вот, главный противник турок и берберов Карл V Габсбург, владевший как император Священной Римской империи не только Испанией, но и Нидерландами, многими землями в Италии, Германии, да еще и Америкой, решил окончательно истребить это осиное гнездо (он уже захватил Тунис в 1535 г.), для чего собрал большой многонациональный флот и не менее пеструю армию. Кроме сил собственного обширного государства, Карл располагал кораблями и воинами римского папы, Генуи, мальтийских рыцарей. Адмиралом был великий Андреа Дориа. Немцами командовал знаменитый «кровавый герцог» Альба, позже утопивший в крови восставшие Нидерланды. Среди испанских командиров был единственный «выходец из низов» – покоритель Мексики Кортес. Уверенный в победе император даже позволил взойти на борт испанским знатным дамам, чтобы наблюдать за триумфом его войск. Принято считать, что Карл собрал 65 галер, порядка 450 транспортных судов, 12 000 моряков и 24 000 солдат.

С другой стороны, для пиратов это было далеко не самое благоприятное время. Знаменитый Хайреддин уже 6 лет занимался созданием османского флота и, таким образом, в Алжире отсутствовал, его самый талантливый сподручный, Тургут Реис (он же Драгут) в 1540 г. попал в плен к племяннику Андреа Дориа Джанеттино и теперь был галерным рабом (позже Барбаросса выкупил его за 3000 золотых монет).

Осада Алжира флотом Карла V в 1541 г.

Но экспедиция христиан не задалась с самого начала: Карла предупреждали, что октябрь – далеко не лучший месяц для мореплавания и высадки. Флотилия императора по выходе из Италии попала в нехарактерный для того времени шторм и была отнесена к Корсике. Переждали, отплыли на Минорку – попали в мистраль. Наконец с Майорки перебрались к Алжиру – отменно укрепленный Барбароссами город-порт. Три дня погода препятствовала высадке, но 23 октября наконец христиане сошли на берег. Они почти беспрепятственно разогнали легких берберских всадников и обложили Алжир со всех сторон, кроме северной, тремя корпусами по 7000 человек.

Руководил гарнизоном осажденных Хасан-ага, доверенный евнух Барбароссы, сардинский ренегат. В его распоряжении были всего 800 турок и порядка 5000 арабов и берберов. На предложение Карла сдаться он ответил презрительным отказом. Что интересно, тогда в городе объявился святой-отшельник марабут, предсказавший, что сильный шторм уничтожит флот христиан. То ли он в самом деле разбирался в морском деле, то ли это было просто сказано для воодушевления единоверцев, но Хасан-ага широко провозвестил об этом. Его лучшие подразделения заняли для обороны главнейшие ворота – Морские, Баб-Азун и Баб-эль-Уэд, – и цитадель.

Мощная артиллерия императора начала крушить стены, и победа уже казалась близкой, но мусульман спасла сама природа. Началось с проливного дождя, который превратил почву в настоящее болото, лютый холод пробирал христиан до костей, еды с кораблей взяли мало, а достать новую было проблематично; главное – отсырел порох, поэтому своевременная вылазка турок обратила все пестрое воинство Карла в бегство, за исключением исконных и упертых врагов – мальтийских рыцарей, которые доблестно умирали, где сражались. Один из них в качестве вызова неверным даже смог вонзить свой кинжал в алжирские ворота Баб-Азун. Их отчаянная отвага позволила Карлу эффектно сесть на коня, ворваться в гущу беглецов и направить их обратно (если только это не легенда: во-первых, чересчур пафосно, во-вторых, где там по такой грязи скакунам порхать?). По крайней мере, император в своих золотых доспехах целый день под дождем стоял на холме и направлял действия своих раскисших войск.

Считается, что, если б он не потерял пару дней, а сразу по возможности вытащил бы корабли, артиллерию и все припасы на сушу, он мог бы победить. А так – 25-го числа разыгрался беспримерный шторм, поднятый ураганным северо-восточным ветром, который еще много веков спустя в Алжире называли Карловым штормом, и флот, стоявший в бухте, оказался бессильной игрушкой в руках стихии. Корабли срывались с якорей, врезались друг в друга, разбивались в щепы и тонули. Опытный Дориа, однако же, сумел вывести большую часть кораблей в море. 15 галер подались к берегу, где их экипажи тут же перекололи берберы. Та же участь ожидала всех, кому «посчастливилось» избежать пучины и добраться до берега. За 6 часов погибли порядка 150 кораблей. Весь берег от Шершеля до Алжира был усеян обломками и трупами. Испанский кардинал Талавера записал, бесстрастно поминая погибших смердов: «Во вторник поднялась такая страшная буря, что было не только невозможно выгрузить пушки, но многие мелкие суда просто перевернулись и тринадцать – четырнадцать галеонов тоже… Слава Богу, мы не потеряли никого, кто представлял бы значение, а только рядовых солдат, слуг, матросов».

На следующий день шторм утих, корабли Дориа вернулись в бухту. Карл понял, что надо отступать. Христиане бросили орудия и припасы и пошли месить грязь; солдатам приходилось отдыхать на уложенных рядами древках алебард, иначе они рисковали быть засосанными грязью; многочисленные речки, преисполнившись воды, уносили людей, пытавшихся для переправы через них перекинуть доски со своих разбитых кораблей. Их сопровождали, беспрерывно тревожа, турки и берберы.

Достигнув потрепанного флота, Карл столкнулся с новой проблемой – как разместить всех людей, если треть флота потонула? Он отдал приказ забить всех лошадей. 2 ноября христиане были готовы к отплытию, однако разразился новый шторм. Часть судов разбило, и их экипажи стали пленниками мусульман, прочие корабли беспомощно ожидали подобной участи; начался голод, Карл отсиживался в испанском форпосте на африканском берегу Буджае, а шторм не прекращался аж до 23 ноября. Только после этого горе-вояки отплыли в Испанию. Потери Карла составили примерно от 8000 до 12 000 матросов и солдат и 300 высокородных офицеров. Говорили, что тогда в Алжире пленный христианин стоил дешевле луковицы. Место, где храбро оборонялись мальтийцы, местные веками называли «Могилой рыцарей». Марабут-пророк, предсказавший гибель христианского флота, еще в XIX в. почитался как святой, и не исключено, что почитается и доныне. Алжирская легенда гласит, что, отплывая от африканского побережья, Карл кинул в море свою корону со словами: «Плыви, безделушка, пусть какой-то более удачный правитель спасет и наденет тебя». Так или иначе, это был его последний поход против сил ислама.

Погибшие каракки «Мэри Роуз» (1545 г.) и «Великий Гарри» (1552 г.)

Генрих VIII, король Англии (1491–1547), в излишних представлениях не нуждается. Не особенно заслуженно, на наш субъективный взгляд, он постепенно становится самым знаменитым королем Англии, затмевая достоинства доблестного Ричарда Львиного Сердца своими многочисленными пороками. Шестикратный муж, отправивший на плаху двоих своих жен. Ревностный католик, получивший от папы громкий титул «Защитник веры», однако после отказа папы развести его с первой женой он объявил себя главой Английской церкви и развел себя сам, попутно уничтожив старейшие монастыри Англии, переказнив монахов и забрав все церковные земли и добро. Что характерно, титул «Защитника веры» (Fidei defensor) за собой оставил, и он до сих пор входит в состав английского королевского титула и чеканится на монетах в виде сокращения fid. def. Отсек самую умную голову королевства – Томаса Мора, автора «Утопии». Сочинял музыку… В общем, в точности как представился король в «Обыкновенном чуде»: «Здравствуйте, я – король, дорогие мои. Тиран, деспот, коварен, капризен, злопамятен… И самое обидное, не я в этом виноват… Предки виноваты!… А сам я по натуре добряк, умница, люблю стихи, прозу, музыку, живопись, рыбную ловлю люблю. Кошек, да, я кошек люблю». Ну и, естественно, «почётный святой, почётный великомученик, почётный папа римский нашего королевства». Если ему ставят в заслугу создание централизованного государства абсолютистского типа, то от силы ему можно предоставить только вторую часть – с первой справился еще его отец Генрих VII, одержавший победу в Войне роз и сносивший огнем пушек замки последних мятежных феодалов. А вот где его солидный авторитет непререкаем – это в создании мощного флота совершенно новой для своего времени концепции, до которой он дошел сам в нескольких войнах с французами (он даже чуть не взял Париж).

Пушки на корабли ставили и до него, однако именно Генрих поднял корабельную английскую артиллерию на высоту небывалой эффективности: на свои корабли он ставил пушек много, даже очень много, это во-первых, и, во-вторых, вместо привычного всем разнобоя в калибрах он стремился к единообразию. Теоретически много одинаковых пушек громили врага намного эффективнее такого же количества разных, но и количество, повторим, было для того времени невиданным, просто ужасающим. Как и на дредноутах начала ХХ в., на королевских кораблях эпохи Генриха постепенно пришли к идее двух основных калибров, главного и вспомогательного.

Первым знаменитым образцом стала «Мэри Роуз», построенная в Портсмуте в 1510 г. и названная в честь сестры Генриха и геральдического символа королевского рода. Ее первоначальное водоизмещение составляло 500 тонн (после реконструкции в 1536 г. возросло до 700–800), длина – 45 метров, на ней стояли 4 мачты (в отличие от каракк более раннего времени, несших 2, иногда – 3 мачты), 78 орудий (после реконструкции – 92: 39 больших орудий и 53 малых). Экипаж составлял 200 матросов, 185 солдат и 30 пушкарей. В июле 1545 г. весьма перегруженная артиллерией каракка в ожидании нападения французов вместе с прочими 80 кораблями была направлена в пролив Те-Солент у острова Уайт. Налетевший шквал накренил ее, вода хлынула в открытые пушечные порты, и все было кончено: «Мэри Роуз» опрокинулась, уйдя на дно почти с всем экипажем, включая адмирала Джорджа Кэрью. Спаслись лишь от 35 до 40 человек.

Каракка «Мэри Роуз». Гравюра XVI в.

Попытки поднять гордость флота ни к чему не привели, достали лишь несколько пушек. О каракке вспомнили в 1840-х гг. Благодаря совсем небольшой глубине были подняты пушки с лафетами, луки, посуда и т. п. В поисках старинного добра корабль подорвали, достали еще много интересного, однако ввиду отсутствия какого-либо понятия о необходимости консервации подводных находок большая их часть оказалась утраченной. К «Мэри Роуз» вернулись уже в 1960-х гг., теперь уже с профессиональным подходом и совсем иным уровнем знаний и технологий. Оказалось, большая часть корабля, пребывая в заиленных отложениях, все же уцелела (пришел в полное разрушение лишь ахтеркастель (задняя башня), обнажившийся после подрыва; такие башни являлись настоящими крепостями на судне, позволяя вести с них обстрел противника и обороняться при абордаже до последнего). К 1982 г. останки и мелкие находки были извлечены, надлежащим образом обработаны и ныне выставлены в особом музее Портсмута. Типичная бомбарда с лафетом, поднятая с «Мэри Роуз», представляла собой длинное тонкое орудие (ит. tromba), сваренное или скованное из железных листов и перехваченное 14 железными кольцами (во избежание обычного для примитивных орудий разрыва), довольно толстостенное, на длинном деревянном ложе-лафете, изготовленном из дуба. Пара деревянных колес была всего одна и располагалась у открытой части ствола, так называемого «мурла», а вот сзади располагалась зарядная камора (ит. cannone). Она была съемной: ее отсоединяли от ствола, помещали в нее боевой заряд, с помощью вытянутого прямоугольного ящика на задней части лафета вводили в ствол, заряженный каменным, свинцовым или железным ядром. Затем через запальное отверстие картуз с порохом протыкали раскаленным прутом или крюком (для чего около пушек стояли железные жаровни с горящими древесными углями). После одного выстрела, охладив бомбарду, к ней просто-напросто подставляли новую камору, что гораздо убыстряло скорострельность тогдашних, повторимся, весьма примитивных орудий. Как правило, при каждом таком орудии было порядка четырех сменных камор. Большие бомбарды, из меди, отливались наподобие колоколов.

Построенный в 1514 г. корабль носил помпезное название на смеси английского и французского языков (видимо, намек врагу на скорую победу и коронацию Генриха, как короля Франции) «Хенри Грэйс (или Грас) а Дье» – «Генрих, [король] Божией Милостью». Естественно, английские моряки дали ему более короткое имя – «Грэйт Харри», то есть «Большой (или Великий) Гарри». Чего уж тут было больше – намека на королевское величие вообще, на величие самого построенного корабля или на физическую тучность короля-гиганта (достаточно взглянуть на так называемый Гринвичский доспех из собрания Тауэра, чтобы оценить королевские пропорции). Правда, Генрих располнел гораздо позже постройки этого корабля, но и когда родилось английское народное название этого судна, мы сказать не можем (Орацио Курти утверждает, что корабль получил это прозвище еще на стапеле). Да это и не важно.

За два года и 14 000 фунтов корабельным мастером Уильямом Бондом в Вулидже был выстроен первый в мире двухдечный (дословно «двухпалубный», но тут военно-морская хитрость: на самом деле двухдечный корабль был трехпалубным, просто верхняя – открытая – палуба «не считалась») боевой корабль с четырьмя мачтами. Водоизмещение роскошно украшенного гиганта составляло порядка 1500 тонн (после реконструкции 1536 г. оно уменьшилось до 1000), длина по разным данным – от 38–40 метров по килю до 50–51,4 метра по главной палубе, ширина по палубе – 9 метров, ширина наибольшая – 11,4—12,5 метра, высота палубы – 8,1 метра, осадка – 5,5 метра. Экипаж – 900 человек разных специальностей, после реконструкции 1536 г. – 301 матрос, 349 солдат и 50 пушкарей. Первоначально «Великий Гарри» нес 184 орудия (по другим данным – 195): 54 (или 43) крупных бронзовых и 130 железных, более мелких. Известно их расположение: мелкие были рассредоточены на верхних надстройках кормы и носа, тяжелые – следующим образом. На двух закрытых палубах стояли по семь орудий с каждого борта, на верхней (открытой) – по шесть, по четыре на квартердеке (части конструкции кормы) и по три на палубе полубака (в носу). Поскольку гигантский корабль имел отвратительную поворотливость и не менее плохую остойчивость, в 1536 г. его модернизировали, понизив высоту и несколько сократив вооружение – до 151 орудия (или даже 122–124, из них 21 медное и 103 чугунные). К орудиям полагался запас пороха (4800 фунтов крупного и 14 400 фунтов мелкого), 60 ядер для крупнокалиберных пушек и 120 – для мелкокалиберных, также имелись в наличии 500 луков с запасом тетив и стрел, 200 пик и прочее оружие; нередко в комплект корабельного хозяйства входила щелочь, которую бросали в лицо лезущим на абордаж врагам.

Что касается общей конструкции корпуса, то он был яйцеобразным – с завалом бортов к центру, что препятствовало взятию его на абордаж; корма плоская, всего двухуровневая – с квартердеком и полуютом; кормовой мостик – открытый, был защищен только тентом или решеткой; баковая (носовая) надстройка – трехуровневая, верхний из них был закрытым только позади фок-мачты. На двух передних мачтах паруса были прямоугольными, на двух задних – косыми латинскими; под бушпритом был прямой блинд. Обшивка крепилась «внакрой» деревянными нагелями.

Останки «Мэри Роуз»

«Великий Гарри» честно отслужил свое, побывав и представительским королевским кораблем и получив свою порцию французских ядер при обороне Портсмута в 1545 г. Он пережил своего короля, и даже получил новое имя в честь нового – Эдуарда VI, единственного сына Генриха, умершего в 16 лет в 1553 г. А за год до того (а по иным данным – именно в год смерти юного короля) не стало и великолепного корабля – он сгорел, находясь на стоянке в Вулидже, где он некогда и сошел на воду. Сгорел нелепо, по небрежности – от опрокинутой свечи. Теперь о нем напоминает витраж с его изображением в городской ратуше этого города. Впрочем, есть основания полагать, что найденные во второй половине ХХ в. корабельные останки на реке Хэмбл принадлежат именно «Великому Гарри».

Стихия против Великой армады (1588 г.)

Когда Елизавета I (1533–1603; правила с 1558 г.) – дочь Генриха VIII от его второй жены, обезглавленной Анны Болейн, – взошла на престол, в ее распоряжении были всего 27 исправных военных кораблей, да еще один в ремонте; на момент ее кончины английский флот насчитывал 42 боеспособные единицы – вполне прилично, если учитывать постоянные потери в Испанских войнах.

Столкновение Англии с Испанией наступало неминуемо, и «корни» этого конфликта произрастали еще со знаменитого первого развода короля Генриха с Екатериной Арагонской. Но был момент, когда, казалось, Англия попадет в полное подчинение самой могущественной тогда державе мира (не будем забывать, что испанской короне Габсбургов, помимо собственно Испании, принадлежали земли в Италии, Германии, Нидерландах и, главное, неиссякаемые золотоносные источники Америки; в 1580 г. на основании унии она еще поглотит Португалию с не меньшими владениями в Индии и т. п.). В 1554 г. 26-летний наследный испанский принц Филипп стал мужем 39-летней старшей дочери Генриха Марии, королевы Англии (1516–1558; правила с 1553 г.), оставшейся в истории под говорящим прозвищем «Кровавая». Она вернула страну в лоно католической церкви, и по острову запылали костры с «еретиками». Народ был недоволен, опасаясь, что принц-фанатик, провозглашенный в 1556 г. королем Испании, станет заодно и официальным королем Англии, и все вздохнули с облечением, когда Кровавая Мария умерла, так и не родив наследника, и престол перешел к протестантке Елизавете. Филипп пытался было сохранить свое «приданое», женившись на сестре своей покойной жены, но Елизавета ему отказала (войдя в амплуа «королевы-девственницы», она так из него и не выйдет, высокопарно заявив, что обручилась с Англией; эффектно, но вряд ли разумно, учитывая династический кризис), и можно сказать, родственные счеты весьма скоро переросли в межгосударственные.

Славные английские пираты (Фрэнсис Дрейк (1540–1596), Ричард Гренвилл (1542–1591), Джон Хокинс (1532–1595) и др., все – будущие участники разгрома Армады) постоянно, с попустительства Елизаветы, грабили испанские галеоны, доверху набитые вывозимыми из Америки золотом и серебром, при этом не было особым секретом, что королева сама спонсировала эти экспедиции, приносившие ей 4000 % прибыли. Это также сыграло свою роль в решении Филиппа вторгнутся в Англию, вернуть ее в лоно католической церкви, ну а участь королевы-еретички должна была быть весьма печальной… Тем более что она деятельно поддерживала восставшие в 1566 г. против короля протестантские Нидерланды.

Задуманное Филиппом грандиозное предприятие требовало долгих сборов, начатых в 1586 г., и изрядной подготовки, отчего стало быстро известно в Англии. Поскольку военная мощь империи Габсбургов была неисчерпаема, было очевидно, что высадка ее армии в Англии означает захват королевства со всеми вытекающими последствиями: оставалось одно-единственно посильное решение – не допустить этой высадки. По указу королевы строятся новые боевые корабли, реквизируются торговые суда, усиливается сложившаяся много веков назад «береговая стража» – как воинскими подразделениями, так и новыми укреплениями. Более того, дерзкий Дрейк в 1587 г. напал на испанский порт Кадис и уничтожил стоявшие там на якоре 30 кораблей врага, тем самым задержав карательную экспедицию на год.

Но нашествие было неотвратимо: в итоге Филиппом была собрана Великая (иначе – Непобедимая) армада, о которой говорили, что ее было тяжело нести ветру и под тяжестью ее стонал океан. В нее входили порядка 130–141 судна, из них тяжелых галеонов, увенчанных кастлями, – 33. Свои контингенты выставили не только Испания и Португалия, но и иные подвластные королю земли – Италия (4 галеаса), некоторые германские государства, а также союзники, например Рагуза (Дубровник; вряд ли читатель ожидает увидеть среди кораблей испанского короля такой, со славянским названием, – «Sveti Nicola»). Эти корабли несли порядка 2430 орудия при 5000 зарядах пороха и 124 000 ядер, 1389 офицеров, 18 973 солдата, 8050 матросов, 2088 галерных рабов-гребцов, 180 священников, различный гражданский – чиновнический, медицинский, обслуживающий и прочий – персонал. Мало того, достигнув Испанских Нидерландов, Армада должна была принять на борт 30-тысячную армию герцога Алессандро Пармского, после чего высадить все воинские части на английском побережье. Далее – на Лондон.

Командовал Армадой Алонсо Перес де Гусман, герцог Медина-Сидония, кузен короля, – хороший организатор, но посредственный флотоводец; впрочем, вина короля в разгроме Армады была больше. Гусман предупреждал, что предприятие подготовлено плохо и все может кончиться плачевно, но Филипп послал ее на бойню с точно таким же ослиным упрямством, с которым Николай II послал на убой флот З. П. Рожественского к Цусиме, несмотря на то что Зиновий Петрович доносил с Мадагаскара о невозможности решить поставленную задачу после падения Порт-Артура. Аналогия полнейшая.

Армада, разделенная на несколько дивизионов (эскадры Португальскую, Кастильскую, Бискайскую, Гипускоанскую (Баскскую), Андалузскую (Кадисскую) Левантийскую (Средиземноморскую), а также наемную Немецкую, Неаполитанскую эскадру галеасов, эскадру галер и эскадру паташей и забар), добиралась из Лиссабона до Англии порядка двух месяцев – с 29 мая. В Ла-Манше ее уже поджидал английский флот примерно из 90 кораблей под командой лорда-адмирала барона Чарлза Говарда (1536–1624). Восставшие Нидерланды также послали корабли «врагу своего врага»: в те времена отношения между Англией и Голландией были весьма доброжелательными и трогательными, Голландию помпезно именовали «протестантской сестрой Англии», что позже, из-за торговой конкуренции, не мешало любезным сестрам, фигурально выражаясь, драть друг дружке волосы в нескольких войнах. Сама королева прибыла к театру военных действий, облаченная в доспехи и шлем с белым плюмажем на голове, и на берегу обратилась к воинству и флоту с такими словами: «Знаю, выгляжу я слабой и хрупкой женщиной, но у меня сердце и дух короля, короля Англии. Защищая мое королевство, клянусь честью, я сама возьмусь за оружие, стану вашим военачальником».

Гравелинское сражение. Художник Николас Хиллиард. Начало XVII в.

Первые боевые столкновения начались 31 июля и длились несколько дней. Сразу стало явным преимущество английских кораблей и пушек: суда были легкие, маневренные, орудий – много, причем скорострельных и дальнобойных, но удача улыбнулась англичанам только 7 августа. Испанский командующий сделал большую ошибку, затащив всю Армаду в Ла-Манш и поставив на якорь у Кале, где она должна была принять на борт армию герцога Пармского, – и тут англичане подожгли часть вражеского флота с помощью брандеров. Другие капитаны в панике рубили якорные канаты, что имело важные последствия: во-первых, Армада не могла принять на борт десант, во-вторых, ее корабли в беспорядке начало сносить на север. На следующий день англичане дали знаменитое победоносное сражение у Гравелина; оно было бы для испанцев еще печальнее, если б к вечеру не разыгрался шторм, разъединивший противоборствующие стороны. Вот теперь, как говорится, и начнется сказка, а то всё присказка была: мы ж описываем не хронику военных действий, а кораблекрушения.

Первоначально испанский флот помчало к голландским берегам, на которые, казалось, он их все и выбросит, и некоторые действительно погибли, но затем внезапно переменился и понес суда обратно к Англии, на север. Зная, что отход по направлению к Кале ему совершить не удастся из-за поджидавшего его там английского флота, герцог Медина-Сидония решил вывести свой потрепанный флот из игры, обведя его вокруг Шотландии и мимо Ирландии. Это решение стало поистине роковым.

21 августа герцог писал (пер. с англ. – Е.С.): «Долгая плохая погода, резко меняющаяся… 4 ночи подряд – страшная буря с сильнейшими ветрами, густым туманом и дождем… Божией милостью, вчера в полдень ветер сдвинулся на запад, что более нам благоприятно: таким образом, мы можем плыть по направлению к югу… Теперь ветры переместились к вест-норд-весту… Все несчастье Армады заключилось в этом ужасном путешествии». Главный казначей Армады Педро Коко Кальдерон свидетельствует (пер. с англ. – Е.С.): «С 24 августа по 4 сентября мы плыли, невесть куда, сквозь постоянные штормы, туман и шквалы. Следовало держаться в открытом море, чтобы корпус судна мог выдержать все это с наветренной стороны, отчего мы не могли отыскать основную часть флота до 4-го числа, когда наконец соединились с ней… С 5-го числа, проплывая мыс Клиар (посреди побережья Ирландии. – Е.С.), продолжали держаться с наветренной стороны, такелаж рвался, мы приняли много воды… У западного побережья Ирландии наш корабль оказался совсем рядом с островом, и там было сильнейшее течение, представлявшее серьезную опасность для судна. Тогда казначей Кальдерон (он, словно Цезарь, пишет о себе в 3-м лице. – Е.С.) приказал следовать курсом норд-вест, что позволило кораблю отойти [от берега] на 30 лиг; хотелось бы верить, что и прочая Армада поступила таким же образом. Если нет – она наверняка потеряет множество кораблей, поскольку берег скалист, море тяжко бьет, а ветры сильно дуют с моря».

Казначей оказался хорошим предсказателем. Существует карта западного побережья Ирландии с обозначением расположения мест крушений 25 кораблей Армады. С севера на юг лежат: «Герона» (или «Жирона», неаполитанский галеас), «Ла Тринидад Валенкаре» (нао, он же «Санто Спирито», Левантийская эскадра), «Джулиана» (нао, Левантийская эскадра), неизвестный, «Дукеза Санта Анна» (нао, он же «Дукеза Медина Седония», Андалузская эскадра), 4 безымянных, «Сан-Хуан» (вице-флагман Португальской эскадры, галеон либо нао или паташ – известны три судна в составе Армады с таким названием), «Лабия» (нао, вице-флагман Левантийской эскадры), 2 безымянных, «Ла Рата Энкоронада» (или «Санта Мария Рата и Коронада», нао, Левантийская эскадра), безымянный, «Эль Гран Грин» (нао, вице-флагман Бискайской эскадры), 2 безымянных – вместе с «Грином» они лежат посреди побережья, у мыса Клиар; далее к югу: «Корабль Фландрии», «Корабль Святого Себастьяна» (паташ Бискайской эскадры; такие формы встречались и на русском флоте XVIII в., например «Корабль трех иерархов»), «Сан Маркос» (галеон Португальской эскадры), «А Забра», бискайский корабль, «Сан Хуан де Фернандо Нарра» и «Нуэстра Синьора де ла Роза» (нао, вице-флагман Гипускоанской эскадры).

Франциско де Куэллар, капитан галеона «Сан-Педро» из Левантийской эскадры (водоизмещение – 530 тонн, 24 орудия; на борту – 90 матросов и 184 солдата), год спустя писал из Антверпена (пер. с англ. – Е.С.): «Верю, вас изумит это письмо, ибо у вас мало надежд, я полагаю, на то, что я остался жив. Чтоб уверить вас в этом, я сейчас и пишу, дабы поведать о тех великих испытаниях и несчастьях, которые я испытал с того дня, как Армада отправилась из Лиссабона в Англию, и от которых Господь Своей неисчерпаемой милостью меня избавил. Более года у меня не было возможности написать вам, и не мог я сделать этого прежде, чем Бог привел меня в Штаты Фландрии, куда я прибыл 12 дней назад со всеми теми испанцами, которые спаслись с потерпевших крушение кораблей в Ирландии, Шотландии и Шетландии (имеются в виду Шетландские острова, именно пишущиеся через «е» – крайняя северная точка Великобритании. – Е.С.), бывших среди более чем 20 самых крупных в Армаде. На них прибыла великая армия блестящих пехотинцев, много капитанов, прапорщиков, квартирмейстеров и прочих военных офицеров, также много дворян и отпрысков знатных семей; из числа последних – а их было более 200 – лишь 5 едва спаслись, прочие утонули или, доплыв до берега, были изрублены на куски английскими гарнизонами, поставленными королевой в Ирландии. Искренне предав мою душу Господу и Пресвятой Деве, Его Матери, я был избавлен из моря и от врагов моих, с компанией в более чем 300 воинов, спасшихся и доплывших до земли. С ними я разделял все трудности, более 7 месяцев, скитаясь нагим и босым по горам и лесам, среди дикарей, населяющих те области Ирландии, где мы потерпели крушение».

Далее капитан сообщает, что во время продвижения Армады на север он был вызван на борт «Лабии» – вице-флагмана Левантийской эскадры, обвинен ее командующим Мартином де Бертендоной в неисполнении приказов и приговорен к смерти. Затем он пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Я остался на борту его корабля, где все мы вскоре оказались в смертельной опасности от поднявшегося шторма: швы разошлись, и вода прибывала час от часу, мы не успевали откачивать ее помпами. Мы уже отчаялись в спасении, пока Бог не послал его, ибо герцог (Пармский с войсками. – Е.С.) так и не появился, и вся Армада настолько была раскидана штормом, что некоторые корабли направились к Германии, прочие к островам Голландии и Зеландии, где они попали в руки врагов, другие к Шетландии (Шетландским островам. – Е.С.), в то время как все прочие – к Шотландии, где они утонули или сгорели. Более 20 были потеряны у берегов королевства Ирландии – самые храбрые и лучшие в Армаде.

Я, как уже сказал, был на борту одного из левантийских кораблей, и еще двое больших плыли рядом с нами, чтобы в случае необходимости оказать помощь. На борту одного из них был квартирмейстер дон Диего, горбун; будучи не в силах из-за сильного встречного ветра обогнуть мыс Клиар в Ирландии, он был вынужден направиться к земле с этими тремя кораблями, которые, как я сказал, были очень большими, и мы встали на якорь примерно в полулиге от берега, и там мы оставались 4 дня без провизии и каких-либо возможностей достать таковую. На пятый день на нашем траверзе (направлении, перпендикулярном диаметральной плоскости корабля; быть на траверзе – значит находиться к кораблю под прямым углом в 90 градусов. – Е.С.) на нас обрушился такой сильный шквал, что море запрыгало до небес, канаты не могли держать натяжение, паруса оказались совершенно бесполезны, и корабли вынесло на песчаный пляж, по сторонам которого стояли высокие утесы. Ничего подобного я никогда не видел: в течение одного часа все три корабля были разбиты вдребезги, и менее 300 человек спались, более же 1000 утонули, и среди них – много важных лиц, капитанов, знатных людей и иных.

Дон Диего Энрикес встретил свою смерть наиболее презренным способом из всех возможных: в страхе из-за могучего моря, разбивающего корабли, он, сын графа Виллафранка и два других португальских дворянина, забрав с собой драгоценностей и монет на сумму более чем в 16 000 дукатов, заняли шлюпку с крытой палубой и спустили ее, приказав прочим закрыть за ними спусковой люк и законопатить его. Однако порядка 70 остававшихся в живых на корабле бросились на эту лодку, надеясь добраться на ней до суши, и большая волна накрыла и потопила ее, сметя всех [людей]. Потом она еще долго болталась взад-вперед по морю, пока ее не выбросило на сушу вверх килем, отчего люди, скрывавшиеся под палубой, и приняли смерть. Полтора дня спустя ее обнаружили и вытащили местные дикари; перевернули ее, чтобы вытащить гвозди и прочие металлические изделия, прорубили люк и извлекли трупы. Дон Диего испустил дух у них на руках, они раздели его, взяли все драгоценности и деньги, что были [у погибших], и бросили тела на землю непогребенными.

Поскольку происходившее было необычайным и истинным, я хочу рассказать вам обо всем так, чтоб вы знали, как погибли эти люди; но справедливо описать и мое собственное спасение и как я достиг земли; я забрался на самый верх кормы моего корабля и, вручив мою душу Богу и Богоматери, смотрел, какие великие и ужасные сцены разворачивались перед моими глазами. Многие утонули внутри кораблей; другие бросались в море и шли на дно, не показываясь более; иные цеплялись за плоты, бочки и плававшие обломки древесины; прочие громко кричали со своих кораблей, умоляя Бога помочь им; капитаны бросали свои [золотые] цепи и деньги в море; иных волны смывали не только с кораблей, но даже [вымывали] изнутри судов. Я смотрел до отвращения на это торжество [смерти] и не знал, что делать и как попытаться спастись, ибо я не умею плавать, да и ветер на море был очень велик. Более того, побережье и пляж были преисполнены врагами, танцующими и прыгающими от восхищения при виде наших горестей, и кто бы из наших ни ступил на берег, 200 дикарей и прочих врагов окружали его, обнажали, грубо обращались и серьезно ранили. Все это ясно видели с терпящих крушение кораблей, и опасность с одной стороны казалась мне не меньшей, чем с другой.

Я направился к военному прокурору, да простит его Бог (видимо, тот самый судейский, который приговорил автора письма к казни. – Е.С.), который был удручен горем и несчастен, и сказал, чтоб он попытался спасти свою жизнь прежде, чем корабль развалится на части, ибо ему осталось держаться не более нескольких минут – и так на самом деле и случилось. Большая часть команды уже утонула или погибла [иным способом], включая всех капитанов и офицеров, когда я вознамерился спастись, забравшись на [почти] отвалившийся кусок корпуса; военный прокурор последовал за мной, отягощенный кронами, зашитыми в его дублете и чулках. Но мы не нашли способа отделить [этот] кусок борта, так как его держали толстые железные цепи, и волны и обломки, бившиеся об него, сильно нас поранили. Я попробовал найти другой путь к спасению и схватил большой [деревянный] люк размером с хороший стол, который Бог в Своей милости послал мне; но когда я попробовал забраться на него, то погрузился в воду на шесть фатомов (фатом – морская сажень, 1,8288 метра. – Е.С.) и, нахлебавшись, чуть не утонул. Когда я снова оказался на поверхности, я позвал военного прокурора и помог ему вскарабкаться ко мне на люк, но, когда мы оттолкнулись от корабля, нас накрыл удар такой волны, что прокурор не смог удержаться, его смыло, и он утонул. Он громко взывал к Богу, пока тонул. Я не мог помочь ему, потому что люк, не уравновешиваемый более с одной стороны [смытым прокурором], начал переворачиваться, и в этот момент кусок дерева сильно ударил мне по ногам, и с большим усилием я удержался на люке, моля Богоматерь Онтанарскую спасти меня. Одна за другой меня накрыли четыре больших волны, и не знаю, как я, не умея плавать, оказался на берегу. Я был окровавлен, слишком слаб и изранен, чтобы стоять.

Враги и дикари на пляже, раздевавшие каждого выплывавшего на берег человека, не тронули меня и даже не подошли ко мне, видя, как я уже сказал, что случилось с моими ногами, руками и что все мое белье было запятнано кровью. Так, я медленно полз мимо окоченевших нагих испанцев, оставленных без клочка одежды и дрожащих от холода, особенно сильного в тех обстоятельствах. Когда настала ночь, я лег в уединенном месте, подстелив на землю камыш, ибо я ужасно страдал от боли. Вскоре ко мне подошел красивый молодой человек в чем мать родила и в состоянии такого ужаса, что он не мог не только [вообще] говорить, но даже и сказать мне свое имя. Было, должно быть, 9 часов ночи, ветер улегся, море стало спокойнее. Я промок до самой кожи и был полумертв от боли и голода, когда внезапно показались двое людей, один вооруженный, а другой нес в своих руках огромный железный топор; когда они достигли места, где мы с моим компаньоном мирно пребывали, не показывая виду, что что-то происходит, они, увидя нас, прониклись к нам жалостью и, не говоря ни слова, нарезали камышей и травы и прикрыли нас. Затем они отправились на побережье вскрывать сундуки и все, что могли найти, вместе с двумя сотнями дикарей и англичан из расположенных поблизости гарнизонов.

Я постарался немного отдохнуть и действительно заснул, но около часу был разбужен от своей глубокой дремы большим шумом, производимым более чем 200 всадниками, спешащими на грабеж и для того, чтоб уничтожить корабли. Я повернулся и заговорил с товарищем, чтоб проверить, спит ли он, и, к моему глубочайшему сожалению и горю, обнаружил, что он мертв. Впоследствии я узнал, что он был человеком значительным. Там он и лежал на траве среди прочих 600 мертвых тел, выброшенных морем, и их пожирали вороны и волки, ибо некому было похоронить их, даже бедного дона Диего Энрикеса.

Когда рассвело, я начал медленно идти в поисках какого-нибудь монастыря (Ирландия – доныне страна по преимуществу католическая. – Е.С.), где я мог бы неплохо оправиться от ран; после великих волнений и страданий я все же нашел его, но он оказался покинутым, храм и изображения святых сожжены, все разрушено, а внутри храма 12 испанцев повешены английскими протестантами, которые рыскали по окрестностям, разыскивая нас, и вешая тех, кто спасся из моря. Все монахи в ужасе бежали в горы от своих врагов, которые предали б их смерти, если поймали бы, ибо таков был обычай, не оставлять в целости ни [почитаемой] гробницы святых, ни кельи отшельников, но все уничтожать, обращая в поилки для коров и свиней. Я пишу так подробно, чтобы вы могли представить все опасности и несчастья, которые свалились на меня, и прочесть это письмо в качестве развлекательного послеобеденного чтения, ибо может показаться, что оно взято из какого-нибудь романа о странствующих рыцарях.

Не обнаружив в монастыре никого, кроме висевших на железных решетках храма испанцев, я поспешил наружу и пошел по пути, ведущему в большой лес, и, пройдя по нему примерно милю, встретил грубую дикарку возрастом более 80 лет, которая вела в лес 5 или 6 коров для того, чтоб спрятать их от англичан, расквартировавшихся в ее деревне. Когда она увидела меня, понимая, кто я есть, спросила: «Ты испанец?» Я знаками показал, что она права и что я спасся с потерпевшего крушение корабля. Она начала причитать и сильно плакала, показывая знаками, что ее дом разорен и что я не должен идти туда, где много врагов, которые режут глотки испанцам. Все это были ужасные и печальные для меня новости, одинокого, с ногами, почти сломанными плававшим куском дерева. В итоге того, что мне сказала старуха, я решил вернуться к берегу, где лежали разбитые три дня назад корабли и где местные торопливо разбирали все наши пожитки по своим хижинам. Я не решился ни показаться им, ни самому подойти к ним, чтоб они не содрали с меня моих лохмотьев или даже не убили бы, но вот, я увидел двух испанских солдат, голых, как в момент рождения, направлявшихся ко мне, с плачем призывая Бога помочь им. У одного из них была на голове глубокая рана, полученная от тех, кто раздел его. Я позвал их из своего укрытия, они подошли ко мне и все рассказали о жестоких убийствах и прочих карах, учиненных над более чем сотней испанцев, попавших в плен к англичанам. Это были довольно печальные новости, но Бог дал мне сил, и, вверив себя Ему и Его Благословенной Матери, я сказал этим двум солдатам: «Пойдем к кораблям, которые разоряют эти люди; может, мы найдем там что-нибудь поесть и выпить». Ибо я воистину умирал от голода.

На нашем пути мы находил тела мертвецов, печальное и жалостное зрелище; их все еще выносило морем, и более 400 их лежало распростертыми на пляже. Мы узнали некоторых из них, например дона Диего Энрикеса, и даже в том печальном состоянии, в котором я пребывал, я не смог пройти мимо него, чтобы не похоронить его в яме, которую мы выкопали в песке у края воды. Рядом с ним мы положили еще одного достойного капитана, моего большого друга, и прежде, чем мы закончили их погребать, 200 дикарей подошли посмотреть, что мы делаем. Мы показали им знаками, что хороним этих людей потому, что они были нашими братьями, и чтобы их не склевали вороны; затем мы ушли и искали пропитание на берегу, например выброшенные морем галеты. Тут ко мне подошли четыре дикаря, намереваясь раздеть, но был и другой, который пожалел меня и заставил их отойти, увидя, что они плохо обращаются со мной. Должно быть, это был их вождь, потому что они подчинились ему. Этот человек, по благодати Божией, защитил меня и моих двух товарищей; он отвел нас прочь и был с нами какое-то время, пока не вывел нас на дорогу, ведущую от берега к деревне, в которой он жил, сказав нам ожидать его там, а когда вернется, направит нас в безопасное место».

Де Куэллар и еще 18 спасшихся испанцев были переправлены «на негодном судне» в Шотландию, где его злоключения продолжились; 22 октября 1589 г. он прибыл в Дюнкерк, «вновь ободранный донага». Как это случилось – читаем далее (пер. с англ. – Е.С.):

«В то время во Фландрии жил шотландский купец; он предложил Его Высочеству (герцогу Пармскому, занимавшему в то время Южные Нидерланды, включая Антверпен и Дюнкерк. – Е.С.) свои услуги, чтобы приплыть за нами в Шотландию, разместить на четырех судах (явно там собралось к тому времени достаточно испанцев. – Е.С.) вместе с необходимой провизией и доставить Его Высочеству во Фландрию [за вознаграждение] по пять дукатов за каждого привезенного испанца. Договор был заключен, и он прибыл за нами, взял нас на борт, безоружными и нагими, какими мы были, и повез через порты, принадлежавшие королеве Елизавете, что обещало нам безопасное плавание меж флотами и кораблями ее королевства. Но все это оказалось обманом, так как [враги Испании] договорились с кораблями Голландии и Зеландии, чтобы они вышли в море и ожидали нас у отмели Дюнкерка, где всех нас предали бы мечу до единого человека. Голландцы исполнили этот договор и поджидали нас полтора месяца у вышеозначенного порта Дюнкерк и, не будь Божьей помощи, захватили бы нас там. Но Божьей благодатью, два из четырех наших кораблей бежали и выбросились на отмель, где разбились в щепы. Тогда враги, видя наши усилия спастись, подвергли нас сильному артиллерийскому огню, так что мы вынуждены были броситься в море, полагая, что настал конец. Из Дюнкерка не могли послать лодки, чтобы помочь нам, ибо слышали частую канонаду врага; уровень моря был высок, дули сильные ветры, так что мы были в крайней опасности. Однако мы уцепились за обломки древесины, в то время как некоторые шотландские солдаты и капитан утонули. Я достиг берега в одной рубахе, и некоторые из солдат Медины, бывших там, пришли ко мне на помощь. Печальное зрелище представляли мы, входя в город, вновь низведенные до наготы, в то время как прямо перед нашими глазами голландцы рубили в куски 270 испанцев, прибывших на судне, привезшем нас в Дюнкерк, из них осталось в живых не более трех человек. Сейчас они расплачиваются за это злодеяние, ибо с того времени более 400 пленных голландцев были обезглавлены. Вот все, что я хотел написать вам касательно этих событий.

Из города Антверпена, 4 октября 1589 г.».

Вот так испанцы попытались завоевать Англию. Англичане говорили об Армаде так, пародируя слова Цезаря: «Пришла, увидела, бежала». Потери в кораблях составили более половины (порядка 80, из них 15 – пленены), из них три четверти – от бурь; людские потери оценивались примерно от двух третей до трех четвертей экипажей (более 20 000 человек). Англичане лишились от 6000 до 8000 человек, но не потеряли ни единого корабля (исключая 8 брандеров, обреченных самим своим назначением поджигать собой вражеские суда). Философ и писатель Фрэнсис Бэкон изрек: «Бог, видимо, все-таки предпочитает англичанин» – возможно, по поводу того, что обе стороны до схватки признали Вседержителя своим верховным главнокомандующим. Елизаветинские пираты получили рыцарские звания и адмиральские чины; великая победа 1588 г. поистине сделала Англию «Владычицей морей». Нет, морское могущество испанцев было далеко не сломлено, и они вскоре не раз это доказали, однако англичанами было достигнуто главное: разработаны принципы владения морем. Оставалось их воплотить!

Катастрофа шведского корабля «Васа» (1628 г.)

«Ничего сверх меры», – говорили древние греки. Или в несколько иной форме – «Излишество вредит». То и другое относится к трагической истории роскошного шведского корабля, названного в честь правящей королевской династии Васа (Ваза). Новейший роскошнейший корабль должен был стать флагманом королевского флота, демонстрируя всем величие и могущество шведских королей… А потребность в этом была весьма насущная. Пусть Швеция в XVII в. обратила Балтийское море практически в свое внутреннее, ее солдаты катком утюжили бранные поля Европы, а вот с происхождением у династии были нелады.

Великий циник, насмешник и острослов, словно шекспировский Фальстаф – «обидных прозвищ и сравнений мастер», короче говоря, царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич Грозный (1530–1584; правил номинально с 1533 г., царь с 1547 г.) уничтожающе писал шведскому королю Юхану III (1537–1592; правил с 1568 г.), поминая, как его отец Густав договаривался не с самим Грозным, а с новгородскими наместниками, то есть был официально ниже Грозного по чину и рангу: «Ты говоришь, что Шведская земля – вотчина отца твоего; так ты бы нас известил, чей сын отец твой Густав и как деда твоего звали, был ли твой дед на престоле и с какими государями он был в братстве и в дружбе, укажи нам всех их поимённо и грамоты пришли, и мы тогда уразумеем… А это истинная правда, а не ложь, – что вы мужичий род, а не государский. Пишешь ты нам, что отец твой – венчанный король, а мать твоя – также венчанная королева; но хоть отец твой и мать – венчанные, но предки-то их на престоле не бывали! А если уж ты называешь свой род государским, то скажи нам, чей сын отец твой Густав и как деда твоего звали, и где на государстве сидел и с какими государями был в братстве, и из какого ты государского рода? Пришли нам запись о твоих родичах, и мы по ней рассудим. А нам хорошо известно, что отец твой Густав происходил из Смоланда, и ещё потому нам известно, что вы мужичий род, а не государский, что, когда при отце твоём Густаве приезжали наши торговые люди с салом и с воском, то твой отец сам, надев рукавицы, как простой человек, пробовал сало и воск и на судах осматривал и ездил для этого в Выборг; а слыхал я это от своих торговых людей. Разве это государское дело? Не будь твой отец мужичий сын, он бы так не делал. Ты пишешь, что в течение нескольких сот лет в Швеции были короли, но мы таких не слыхали, за исключением Магнуса, который ходил под Орешек, да и тот был князь, а не король…

Какие ваши предки жили в городах и столицах, а не в мужицких деревнях, и кто входил в ваш род, кроме твоего отца (сообщи все это обстоятельно!), и какие у вас в Швеции были ещё короли, и из какого рода… Сообщи нам, был ли кто-нибудь королем в Шведской земле до отца твоего, кто именно был и из какого рода и с кем он был в братстве; а мы об этом не слыхали, уж не нашел ли ты этих королей у себя в чулане?..

А что ты писал к нам лай и дальше хочешь лаем отвечать на наше письмо, так нам, великим государям, к тебе, кроме лая, и писать ничего не стоит, да и писать лай не подобает великим государям; мы же писали к тебе не лай, а правду, а иногда потому так пространно писали, что если тебе не разъяснить, то от тебя и ответа не получишь. А если ты, взяв собачий рот, захочешь лаять для забавы – так то твой холопский обычай: тебе это честь, а нам, великим государям, и сноситься с тобой – бесчестие, а лай тебе писать – и того хуже, а перелаиваться с тобой – горше того не бывает на этом свете, а если хочешь перелаиваться, так ты найди себе такого же холопа, какой ты сам холоп, да с ним и перелаивайся. Отныне, сколько ты не напишешь лая, мы тебе никакого ответа давать не будем.

Лето 7081 [1573 г], 6 января».

Корабль «Васа» в музее Стокгольма

Строил «Васу» племянник Юхана, столь позоримого Грозным, – Густав II Адольф (1594–1632; правил с 1611 г.), знаменитый «Лев Севера», «Снежный король», оторвавший от севера Руси приличные куски в Смутное время, выдающийся полководец Тридцатилетней войны, павший, как древний викинг, «с мечом в руке». Правильно оценивая важность военно-морских сил в деле завоеваний, он разработал план флотского строительства, много экспериментировал вместе со своими адмиралами и кораблестроителями, надеясь повысить мощь и огневую силу своих кораблей. Не всегда удачно, ибо были промахи и до «Васы». Но этот оказался самым позорным, особенно учитывая, что данный корабль был не только чисто военным судном, но еще и представительским, символизируя славу и победы Густава-Адольфа.

По типу «Васа» была трехпалубным трехмачтовым галеоном; заложена на верфи Блазиенхольмен, в Стокгольме, строилась с 1625 по 1627 г. под руководством мастеров голландца Хенрика Хюбертссона де Гроота и сменившего его (по причине смерти) Хайна Якобссона при частом и непосредственном вмешательстве самого «Снежного короля». На постройку ушло порядка тысячи дубов. Характеристики корабля в связи с тем, что, несмотря на гибель, он является единственным сохранившимся судном XVII в., известны точнейшим образом: водоизмещение – в пределах 1140–1210 тонн (иногда, впрочем, указывают 1300), длина по килю – 61 метр, длина наибольшая – 69 метров, ширина по мидель-шпангоуту – 11,7 метра, высота главной мачты – 52,5 метра, осадка – 4,8 метра. Корпус имел плоскую, но очень высокую корму (квартердек возвышался над ватерлинией на 15 метров), вокруг нее, вместо обычных для того времени балкончиков, одна над другой шли крытые галереи со сводчатыми куполообразными павильонами на обоих концах. Имелся высокий полубак и выдающийся вперед гальюн (нос, с которого было принято справлять нужду, отчего теперь это слово и обозначает на корабле туалет). Отличительной особенностью корабля был прямой парус, установленный на двух реях над косым латинским парусом на бизань-мачте.

Корабль нес 64 бронзовых орудия на трех палубах, из них: сорок восемь 24-фунтовых, восемь 3-фунтовых, два 1-фунтовых, 6 мортир. Размещение артиллерии было следующим: на нижней палубе стояли 24-фунтовые пушки, по 12 с каждого борта, на следующей – точно так же, на верхней размещалась оставшаяся мелкая артиллерия. Экипаж «Васы» состоял из 145 матросов и 300 солдат (по другим данным – чуть меньше, 433 человека).

Поскольку это был «королевский корабль», его обильно украсили деревянными позолоченными скульптурами. Впрочем «обильно» – понятие растяжимое, лучше ударим по нервам читателя статистикой: при подъеме «Васы» в 1961 г. было извлечено более 1000 скульптур и деталей украшений!

Лично засвидетельствовав окончание постройки в январе 1628 г., король остался доволен, корабль начали готовить к испытаниям, отбуксировали к королевскому дворцу. С ними особо не спешили: доводили корабль «до ума», загружали балластом, артиллерией, припасами. Наконец 10 августа должно было состояться первое отплытие – как изящно говорят англичане, «maiden voyage», «девственное путешествие». Оно стало настоящим праздником для жителей шведской столицы; полюбоваться на расцвеченную множеством флагов красавицу собралось множество народа. Многие члены экипажа провели на борт своих жен, детей, друзей, знакомых… Отчалив, корабль был буксировкой за якоря выведен на свободное пространство Стокгольмской гавани, после чего поднял паруса, дал салютный залп и направился к острову Бекхольмен. Проплыв порядка 1300 метров, корабль был сильно накренен порывом ветра, вода хлынула в пушечные порты, и началось быстрое погружение; благо не случилось того, что моряки на своем жаргоне называют «опрокидонтом», иначе человеческих жертв было бы намного больше. Попытки спасти «Васу» ни к чему не привели, и она села на дно на ровный киль на глубине 35 метров, так что какое-то время над водой возвышались верхушки ее мачт. Со временем корабль завалился на левый борт и погряз в иле.

Король Густав, бывший тогда в Пруссии, гневно потребовал расследования и кары виновных, да только выяснилось, что конструктивные ошибки, погубившие корабль (недостаточная метацентрическая высота (корабелы и так втайне от Густава повысили ее на 40 сантиметров), т. е. центр тяжести, отчего остойчивость корабля составляла всего 80 тонн, перегрузка артиллерией и чрезмерная высота корпуса и мачт и вместе с тем – чрезмерная узость корпуса) – результат «творчества» лично короля, которого, конечно, никто к ответственности привлечь не решился. Улики же были налицо – утвержденные его подписью чертежи…

Корабль пытались зацепить якорями и вытащить на берег Бекхольмена, но затея не удалась. Тогда решили поднять хотя бы самое ценное – пушки. В 1664–1665 гг. при помощи водолазного колокола подняли 53 орудия, еще одно – в 1683 г. Поскольку корпус находился на стратегически важном фарватере, в XIX в. его пытались уничтожить, заваливая шлаком и взрывчатыми веществами. В отношении некоторых частей, особенно кормы, это удалось. Водная стихия играла двоякую роль – как консервант одних веществ и как агрессивная среда, обращавшая железо в труху; многое спас ил. В 1956 г. после нескольких лет поисков корпус был обнаружен любителем-исследователем Андерсом Франсеном. Согласно идее еще XVII в., расчищенный от ила корпус «Васы» был протащен под водой на мелководье, где в 1961 г. и поднят на поверхность практически целым. Многое пришлось собирать вокруг места кораблекрушения по частям – кроме 1000 скульптур, были найдены человеческие останки – порядка 20 скелетов, в том числе три женских и один детский, 12 000 разрозненных частей шпангоутов, 12 000 различных мелких частей корабля, приспособлений, такелажа и др.; прекрасно сохранились многие образцы тканей, пеньковые канаты, даже книги и рукописи.

После долгих работ по консервации и восстановлению кормы в 1990 г. корабль выставлен в посвященном его истории стокгольмском музее. Так, «девственное путешествие», длившееся порядка 40 минут и закончившееся катастрофой в далеком 1628 г., благодаря усилиям неравнодушных людей теперь дает нам возможность (учитывая политические обстоятельства, пока что лишь теоретическую) воочию увидеть прекрасный военный корабль XVII в. Казалось, что шведский экспансионизм получил смертельный удар на свинообильных пажитях Полтавы, да еще на Балтике весь XVIII в. их учили, отчего шведы даже в обеих мировых войнах не участвовали; увы, ума-разума им хватило только до 2022 г.

Короткая жизнь «Фредерика» (1636 г.)

Трагическая история «Фредерика» помогает нам развенчать очередной стереотип. В 1996 г. все мы торжественно отмечали 300-летие русского флота. Это, конечно, вовсе не означало, что до знаменитого петровского указа «Морскому флоту быть!» флота на Руси не было – походы на Царьград известны всемирно и подтверждаются независимыми источниками, равно как и похороны знатных русов в ладьях по скандинавскому обычаю (см. известие араба ибн-Фадлана Х в. и многочисленные находки на Новгородчине и Украине). Широко известны слова авторитетного английского адмирала и историка флота Т. Джейна, который в 1899 г. написал: «Русский флот, который считают сравнительно поздним учреждением, основанным Петром Великим, имеет в действительности больше права на древность, чем флот британский. За столетие до того, как в правление Альфреда Великого, царствовавшего с 870 по 901 год, были спущены на воду первые британские корабли, русские суда сражались в отчаянных морских боях и еще более тысячи лет назад русские считались лучшими моряками».

Корабль «Фредерик» у Нижнего Новгорода. 1636 г.

Несомненно, монголо-татарское иго сыграло свою пагубную роль в упадке русского мореплавания, однако на вольном Севере это искусство вовсе не было забыто (см. позже главу о М. В. Ломоносове), да и Иван Грозный проявлял к нему не только чисто теоретический интерес. Мало того что он строил на Вологде торговые суда, у него ж в Ливонскую войну была целая флотилия датских каперских судов под командованием Кристиана (Карстена) Роде (пока того из опасения международных осложнений не изловил и не повесил датский король). В грамоте, полученной им от Грозного, было сказано: «Силой врагов взять, а их корабли огнем и мечом сыскать, зацеплять и истреблять. А нашим воеводам и приказным людям тово отамана Карстена Роде и его скиперов, товарищей и помошников, в наши пристанища на море и на земли в бережении и чести держати, запасу или что им надобно, как торг подымет, продать и не обидеть». Так что первым русским боевым кораблем можно было бы величать его 13-пушечную и 8-пищальную «Веселую невесту».

Первым русским военным кораблем «западноевропейского» типа, однако, принято считать построенного при отце Петра Алексее Михайловиче «Орла» (1669 г.); так же канонически принято считать, что его спалил Стенька Разин, хотя на самом деле корабль благополучно пережил крестьянскую войну и просто-напросто сгнил и развалился за ненадобностью. Однако «пальму первенства» следует присудить все же не ему, а практически неизвестному в России «Фредерику», построенному в Нижнем Новгороде еще при деде царя Петра Михаиле Федоровиче. Правда, плавал он под голштинским флагом.

В 1633–1634 гг. в Москву прибыло посольство от шлезвиг-голштинского герцога Фредерика, и секретарем этого посольства был известный впоследствии своими историческими записками о Московии Адам Олеарий. Целью посольства было добиться у русского царя позволения через его земли, а затем по Волге и Каспию торговать с Персией беспошлинно. Царь дал добро и при этом прислал следующую грамоту нижегородскому воеводе и дьякам: «Ходити им в Персиду… Волгою на десяти кораблях, а корабли им делати в нашей земле, где такие леса, которые к тому делу годны найдут, а тот лес покупати им у наших людей вольною торговлею, а плотников к тому корабельному делу, к их корабельным мастерам в прибавку, наймовать наших подданных охочих людей, и наём им платить по договору с ними вольною торговлею, а от тех плотников корабельного мастерства не скрывать и не таить». Сразу отмечаем два важных факта: предполагалось построить целую флотилию из 10 кораблей и, что еще более важно, русские должны были учиться у иноземцев кораблестроению. И это еще при деде Петра Великого!

Итак, в Нижний Новгород прибыли немецкие мастера для постройки первого судна, которое назвали в честь голштинского герцога; посольство вернулось в Голштинию, оттуда – вновь в Россию и далее собралось уже в Персию. Олеарий записал:

«11 июля (1636 г.), после проезда мимо лежащих с правой и левой стороны красивых веселых деревень, как-то Избыльца, Троицкой слободы, Дудина монастыря и Новинок, мы к вечеру прибыли к выдающемуся городу Нижнему или Нижнему Новгороду. Здесь мы тотчас же направились не в город, а на наш там построенный корабль «Friedrich».

Этот корабль построил корабельщик Михаил Кордес, с помощью русских плотников, из сосновых досок; он был длиной в 120 фут (36,58 метра, ширина – 12 метров, экипаж – 15 офицеров и 27 матросов, к которым присоединились 78 членов посольства. – Е.С.), имел 3 мачты и плоское дно, сидел в воде лишь 7 фут (2,13 метра) и имел 24 весла. Он был устроен преимущественно для плавания по реке Волге, чтобы мы были в состоянии переходить через песчаные перекаты и мели, которых здесь имеется много, и в случае, если бы ветер оказался не попутным, могли подвигаться и без парусов. Наверху на корабле, в каютах, и внизу, в трюме, устроены были различные каморки, в которых послы и свита их могли удобно расположиться и иметь кухню и помещение для провизии. Мы хорошо снабдили корабль всякого рода зельем и снарядами, пушками для металлических и каменных ядер, гранатами и другим оружием на случай нападения разбойников.

Наряду с этим кораблем велели мы построить и шлюпку и прекрасно снарядили ее, так как полагали, что на Волге и в особенности на Каспийском море, где шкиперам и боцманам пришлось бы во время посещения нами персидского шаха оставаться на море, нам нужно будет иногда ездить по неизвестным и мелким местам, куда мы с кораблем не решились бы направиться. Шлюпка должна была служить и для того, чтобы, в случае нужды, снять груз с судна. Чтобы снарядить вполне суда, мы оставались здесь почти три недели…

24 того же месяца я с нашим шталмейстером фон Мандельсло, Гансом Арпенбэком, русским толмачом и приставом был отправлен к воеводе, чтобы, за доброе расположение и помощь, оказанные им нашему люду, прожившему здесь, ради постройки корабля, более года, поднести ему ценный подарок в 100 рейхсталеров. Что воеводе это было очень любо и приятно, мы заметили по тому, что он не только дал нам прекрасное, великолепное угощение, но при уходе нашем подарил нам 20 кусков копченой свинины и другой провизии на дорогу…

В эти дни были улажены споры, происходившие во время кораблестроения между рабочими, и был потребован отчет о строительстве. При более точном расследовании оказалось, что тот, кто нанимал рабочих, убедил их обещать ему подарок в 40 рублей или 80 рейхсталеров, чтобы он по более дорогой цене принял для них работу. Так как кузнец при поставке железа и в работе допустил большие злоупотребления и обманы, то ему, правда, пригрозили суровым наказанием, которое воевода – даже если бы потребовали смертной казни – предоставил совершенно на волю послов, но, в конце концов, так как он упал в ноги послам и, лежа у ног их, долго со слезами просил о прощении, то его и простили, ввиду преклонных лет его (ему было более 70 лет), и оставили без наказания…

После того как наш корабль теперь был снаряжен и снабжен хорошими запасами провизии, и мы также взяли с собой и лоцмана, или путеводителя, который должен был показывать нам истинный фарватер, мы 30 июля собрались в путь, не глядя на то, что ветер был нам противен, и стали лавировать. При нас на корабле находился его княжеской светлости комиссар в Москве Бальтазар Мушерон, дьяк или канцелярист воеводы, пастор из Нижнего и наш фактор Ганс Бернгарт, проводившие нас на несколько верст и желавшие посмотреть, каково плавание на корабле. Едва, однако, мы в 2 верстах под городом прошли за имение Грамотина, напротив Печерского монастыря, как мы уже попали на мель и засели. Пришлось заносить якорь и с большими трудами в течение 4 часов стаскивать корабль».

Дальнейшее описание кишит постоянными упоминаниями о посадках на мели и снятии с них, например: «6 того же месяца (августа) корабль еле-еле прошел через упомянутую сушь (у Васильгорода. – Е.С.), почти постоянно ее задевая дном, корабль, можно сказать, скорее прыгал и как бы танцевал через мель, чем плыл через нее… 8 того же месяца, когда мы получили попутный ветер, мы подняли парус и… после обеда… на всех парусах налетели на песчаную мель у острова Маслова, так что мачты заскрипели; здесь мы оставались на мели 4 часа, пока не сдвинулись при помощи трех якорей… 12 того же месяца мы попробовали протащить корабль с помощью маленького якоря вокруг изгиба. Якорь, однако, зацепил за дерево, лежавшее на дне, разорвал канат и остался на дне. Говорят, подобные вещи часто происходят на Волге из-за деревьев, которые во время половодья срываются с берегов в реку и лежат в иле на дне. Русские говорят, что в Волге лежат столько якорей, что они ценой с целое княжество. Бывали случаи, что такой якорь случайно вновь вытаскивался другим». Так доплыли до Казани, потом – до Самары, Царицына, Астрахани.

Когда немцы стояли под Астраханью, «Фредерика» 17 сентября осмотрели персидские купцы и вынесли свой неблагоприятный вердикт: «Одновременно со слугами купчины пришли и другие, плававшие по морю персы, осмотрели корабль, удивляясь столь большой постройке, заявили, что оно не пригодится на Каспийском море, где волны очень высоки и коротки, и что поэтому, по крайней мере, хоть мачты следовало бы укоротить. «Кюлзюм – так называли они Каспийское море – с тех пор, как по нем ездят, не видал еще столь большого судна».

Наконец у Дербента посольство постигло кораблекрушение: «После того как мы 12 (ноября) весь день простояли на якоре, к вечеру после 9 часов ветер переменился и сильно подул с севера, мы вновь снялись с места, шли совершенно перед ветром (фордевинд) с курсом Ю к В и к 11 ч. имели грунт на глубине то 20, то 30 сажен, то совсем его теряли. Так как ветер перешел в бурю, то мы, не желая, в столь незнакомых водах, темной ночью, когда ничего нельзя было видеть кругом, давать кораблю слишком сильный ход, сняли все паруса, но тем не менее ветер нес нас с быстротой 2 миль в час. После 12 часов ночи одно несчастье за другим стало обрушиваться на нас. Прежде всего лот, при втаскивании, зацепился за корабль и затонул. Шлюпку мы сначала передали в особое управление двух боцманов, поручив им идти на парусах за нами, но так как шлюпка была низка, волны часто заливали ее, и боцманы, считая себя не в силах бороться с ними, поспешили вновь на корабль и привязали шлюпку с помощью каната. Мы тащили за собой также корабельную лодку, а также и другую еще, купленную у русских. Все эти лодки, раньше, чем мы успели спохватиться, наполнились водой, и сначала погибла из них русская, а затем и корабельная. Наконец оборвалась и шлюпка, после того как с большим затруднением для корабля, ее некоторое время удавалось тащить позади, и затонула. На ней находились несколько орудий для каменных снарядов, ядра, цепи, канаты, смола и другие необходимые для корабля вещи; все они погибли также. Таково было начало нашего кораблекрушение на Каспийском море. Высокие и короткие волны приводили к тому, что наше судно, которое было очень длинно и лишь из соснового дерева, извивалось как змея и расходилось в скреплениях. Нижняя часть постройки так скрипела, что во внутреннем помещении едва можно было расслышать собственное слово. Волны, одна за другой, опасно обрушивались на корабль и перебрасывались через него, заливая его так, что нам постоянно приходилось выкачивать и вычерпывать воду. Мы чувствовали себя при этом очень нехорошо, так как вспоминали, что уже испытано кораблем на Волге и при выходе в [Каспийское] море вследствие постоянного таскания в ту и другую сторону. Персидский лоцман также хотел быть на своем судне и поближе к суше, так как если бы корабль затонул, то решительно не на чем было спастись хотя бы одному человеку. Поэтому вновь мы провели ночь в сильном ужасе, страхе и опасениях.

13 ноября, с рассветом дня, мы заметили, что находимся недалеко от суши. Мы увидели дербентские горы, от которых полагали себя в расстоянии приблизительно 10 миль. Так как буря несколько поулеглась, мы подняли большой парус [гротсель], а затем, чтобы тем скорее достигнуть суши, еще и мачтовые паруса [марсели]. Так как мы, однако, ночью слишком далеко вдались в море, а ветер, дувший с С к В, был слишком силен, мы, ради ветра, с горем должны были проехать мимо давно желанного города Дербента. Мы прошли мимо персидского берега, который тянется в постоянном направлении с С на Ю, и искали пристанища, которое нашли в 10 милях за Дербентом у персидской деревни Шазабат, которую у нас называли Низовой; пришлось, однако, остановиться в открытом море, в котором мы, около 4 часов пополудни, бросили якорь на глубине 4 сажен при иловатом грунте. Против Дербента и за ним более чем на 6 миль тянется исключительно скалистый грунт, так что нельзя бросить якорь; и у самого Дербента нет безопасной гавани, где бы можно было пристать и оставаться на долгое время в безопасности. Когда мы теперь стали на место, ветер и волны сильно стали теснить судно, так что сломился румпель у руля. Поэтому мы тотчас же взялись за брусья, подняли руль из крюка и спустили его на канате далеко в море, чтобы он не разбил кормы у корабля. Корабль так неспокойно стоял на якоре и так стал заливаться водой, что мы остальную часть дня, а равно и всю ночь должны были пронести у насосов. В течение одного часа я насчитал 2000 выкачиваний, но все-таки мы не освободились от воды.

На следующее утро, 14 ноября, когда стало спокойнее, мы охотно вышли бы на сушу, но не имели лодки. Поэтому мы велели несколько раз выстрелить из орудий и мушкетов, чтобы персы с суши пришли к нам. Когда, однако, в течение 3 часов никого мы не увидали, то начали скреплять доски и бревна, чтобы сделать плот, на котором полагали несколько человек выслать на берег. Наконец, с суши вышли к нам 2 лодки, посланные начальником села (здесь его называли кауха), и доставили два больших метка с яблоками и грушами для привета. Мы так же были обрадованы их прибытием, как они, по их словам, нашим прибытием. Они заявили готовность служить во всем и просили послов, чтобы те с корабля поспешили на сушу, забрав с собою все самое для них дорогое: на тихую погоду, по их словам, нельзя было надеяться; так оно на деле и вышло.

Послы с несколькими людьми, мушкетерами и поручиками, равно как и с лучшей частью багажа или вещей, сели в персидские лодки и уехали в то время как остальные (среди них, по известным причинам, находился и я вместе с фон Ухтерцом, маршалом и гофмейстером) остались на судне, чтобы переправиться в другой раз. На берегу стоял кауха на серой лошади, окруженный многими слугами. Когда он увидел, что лодки, ввиду мелкого дна, не могут вполне пристать к берегу, он сошел с лошади, послал свою лошадь навстречу послам и они, один за другим, на ней выехали из воды. Таким образом, около полудня послы, с Божьей помощью, впервые стали ногой на почву Персии.

Первым зрелищем, которое они увидели на берегу, был поезд невесты, которую провели мимо них в другую деревню; невеста, а с ней многие женщины ехали верхом по-мужски на лошадях. Что же касается нас остальных, оставшихся на корабле, то с нами, говоря словами фон Мандельсло в его описании путешествия, гирканский Нептун начал играть ту же трагедию, которую в минувшем году об это же время играл балтийский. Едва послы высадились на берег, как с юга подул сильный ветер, который превратился в столь жестокую и страшную бурю, что я сомневаюсь, была ли более сильна буря в Балтийском море, прогнавшая нас мимо ревельской гавани; из-за бури никто ни с суши не мог попасть к нам, ни мы не могли выйти на сушу. Вследствие этого мы вновь впали в крайнюю опасность и в сильную боязнь. Корабль, освобожденный от части груза, зачастую высоко подбрасывался волнами, поднимавшимися с горы высотой, опасно кидался в воздух, затем опять низвергался в пропасть, как бы проглатывался морем и вновь извергался. Обыкновенно вода стояла на верхней палубе с фут высотой, так что никто не мог долго стоять здесь. Наверху у поперечных брусьев судно сильно раздалось, так что мы опасались, как бы оно, будучи вообще в плохой сохранности, не переломилось посередине, где оно сильные всего сотрясалось. Якорь начало стаскивать с места, и нас понесло на четверть мили дальше: это мы усмотрели по деревьям, которые сначала видны были на суше за нами, а затем оказалось впереди нас. Поэтому мы выбросили еще два якоря, которые, однако, вечером, около 11 часов, оба оторвались; тогда мы выбросили и большой главный якорь. Вскоре за тем оторвался руль, привязанный к канату, и пропал. Корабль стало так заливать водой, что не помогало никакое выкачивание; пришлось поэтому не переставая вычерпывать воду котлами. Около полуночи, когда ветер получил восточное направление, корабль пришелся вдоль волн, которые так его качали, что оба борта глубоко западали в воду; при этом [грот] – мачта разбилась на три части и вместе с бизанью с большим треском повалилась за борт. Благодаря Божьей помощи никто не пострадал от этого, несмотря на то, что мы большей частью расположились вверху на судне рядом с бизанью. Боцманы кричали мне, не рубить ли им канаты, чтоб освободить корабль от опасных толчков со стороны [сорвавшихся] деревьев. Я охотно дал свое согласие.

Так как, из-за трехдневной бури, мы очень мало ели и совершенно утомились от бодрствования и постоянной работы, то мы, в конце концов, опустили руки и совершенно отчаялись. Вновь на нас напал страх смерти, и слышны были большой плач и жалобы. Я и Флеминг взяли каждый по два пустых бочонка из-под водки, связали их веревками и повесили себе на шею; мы сели на верхнюю каюту в том мнении, что если корабль затонет, то в таком виде мы тем скорее попадем на сушу к нашим спутникам или живыми или же в виде мертвых тел. Во время столь большой опасности корабельный плотник Корнилий Иостен спустился вниз в погреб, который теперь уже никем не оберегался, и так напился водки, что потерял сознание и упал замертво на палубе; мы бы и не знали, что с ним случилось, если бы его не выдал сильный запах водки, шедший от него. Другие боцманы не покладая рук продолжали усиленную работу и увещевали людей наших еще потрудиться пару часов, так как, может быть, буря уляжется, и Бог пошлет помощь. Тут стали вновь даваться обеты, обещаны были милостыни бедным, и работа была продолжена с тем, чтобы хотя продержать судно над водой. Мы вывесили сигналы в виде белых платков и несколько раз стреляли из орудий, чтобы указать на сильнейшую нашу опасность и просить о помощи.

Хотя бывшие на берегу достаточно видели и слышали нашу опасность и принимали ее к сердцу столь же, как и сами мы, находившиеся в опасности, а послы совершали всяческие усилия и Брюг[ге] ман даже с обнаженной шпагой гнал наших простых служителей в воду, чтобы они отъехали в персидских лодках на некоторое расстояние от берега, тем не менее не было никакой возможности, чтобы в такую погоду кто-либо попал к нам. Хотя к утру ветер несколько поулегся, тем не менее разгневанное море было так беспокойно и гнало одну волну за другою к берегу так, что никакая работа ничего не могла поделать с ними.

Не видя и после полудня никакой помощи с суши и узнав от шкипера, что держится лишь большой главный якорь, и в то же время опасаясь, как бы к вечеру вновь не поднялась буря, я под секретом спросил у главного боцмана, что теперь делать, не лучше ли при таком положении корабля выброситься на берег, чтобы, по крайней мере, спасти людей. Этот, а также и другой еще боцман полагали, что корабль вряд ли еще долго выдержать все то, что он уже выдержал, и что, по их мнению, было бы хорошо, если бы я поговорил об этом с наиболее видными людьми на корабле и потом переговорил от их имени со шкиперами. Однако когда маршал и я спросили шкиперов об их мнении, то они сказали: если люди не поленятся работать, то корабль еще продержится некоторое время, так как у них еще имеется большой якорь и канат, да и погода представляется сносной. В то же время они и боцман указали на следующее обстоятельство, которое, по-видимому, они больше всего принимали к сердцу: если у них больше не окажется под ногами судна, то в нашей свите они будут самыми жалкими и презираемыми лицами, и для них жизнь будет хуже смерти. Они также опасались, что потеряют свое жалованье и свой достаток. Хотя и выражая предположение, что будь тут посол Брюг[ге] ман, то он давно бы уже приказал с кораблем выброситься на берег, шкиперы, все-таки, противопоставляли свое мнение нашему. Люди наши с униженными просьбами и жалкими воплями стали приставать к нам, убеждая добиться того, чтобы корабль направили к суше и спасли их.

Шкиперы и боцманы наконец заявили, что, если мы ручаемся избавить их от убытков в случае какого-либо ущерба им, то они готовы выброситься на берег; для этой цели они потребовали от нас подписей и печатей. Вследствие этого мы, за подписью всех нас, дали им ручательство, которое, по общему их желанию, было составлено в такого рода выражениях:

«Во имя милосердного Бога мы нижепоименованные, во время настоящей большой опасности, которой мы вновь, по Божьему соизволению, подверглись, условились со шкипером Михаилом Кордесом и Корнилием Клаус(ен)ом относительно нашего корабля и по достаточном обсуждении постановили так: хотя вышеупомянутые шкиперы и указывают, что в настоящее время погода спокойна, якорь и канат еще в исправности и, если люди хорошенько помогут в работе, то корабль еще может быть сохранен, мы, тем не менее, сочли за лучшее выброситься с кораблем на берег по следующим причинам: наш корабль в настоящее время в плохом состоянии, разбит и заливается водой; он потерял руль, грот и бизань-мачты, потерял 2 якоря и корабельную лодку; народ весь изнурен постоянным бдением и работой, а в столь позднее осеннее время нельзя надеяться на постоянство погоды даже в течение половины дня. Вследствие этого мы находимся в крайней опасности для жизни, а между тем убеждены, что господам послам не столько нужен корабль, сколько нужны люди и груз, а более всего люди, которые, при подобных обстоятельствах, весьма легко все могли бы погибнуть, но могут быть сохранены, если выброситься на берег, не говоря уже о других причинах [к подобному решению], о которых будет сказано господам послам. Чтобы теперь и шкиперов и боцманов привлечь на сторону нашего предприятия, мы обязались избавить их от всякого ущерба и в этом выдали им настоящее ручательство. Написано перед Низовой на корабле «Friedrich» 16 ноября 1636 г.».

Когда после выдачи ручательства шкиперы опять стали колебаться и противоречить, а тоскливые просьбы и мольбы народа, по-видимому, имели превратиться в нетерпение и опасное ожесточение, стали раздаваться крики: «Смотрите, шкиперы, что вы делаете! За все души, которые теперь пропадут и погибнут из-за вашего упорства, вам придется дать ответ на страшном суде!» Шкиперы сказали: «Если мы выбросимся и корабль разобьет в куски, то мы все же не все живыми выйдем на берег. Кто тогда даст отчет за потонувших?» Мы отвечали: «Так поступаем мы не преднамеренно. Нужно решиться на это; пусть лучше несколько человек спасутся, чем никто!» Весь народ на это стал кричать: «Да! Да!» Каждый готов был идти на опасность, потому что и так приходилось рисковать; все мы уже находились наполовину в пасти смерти. После этого маршал и я должны были подойти к якорному канату и дать первый удар по нему; затем боцманы совершенно отрубили его, срубили и фок-мачту, и корабль понесло к берегу. Так как корабль был внизу плоский и не имел киля, то он тихо сел на песок, приблизительно в 30 саженях от суши. Один из боцманов обвязал канат вокруг тела, подплыл к берегу и при помощи людей, стоявших на берегу, притащил судно поближе к суши. Послы и другие люди, которые были сильно опечалены нашим несчастьем, считали нас уже погибшими и уже молились за наши души, столь же сильно были обрадованы нашим благополучием и прибытием, приняли нас со слезами радости на глазах, а некоторые даже в радости бросились к нам в воду и на плечах вынесли нас на берег. Когда мы захотели, извиниться перед послами из-за нашего решения, принятого в беде, и за то, что выбросились на берег, мы узнали, что посол Брюггеман уже давно приказал Корнелию Клаус(ен) у, чтобы он, в случае нужды, посадил корабль на мель у берега, и даже хотел нам сообщить об этом своем желании с помощью двух вырванных из записной книжки листов, если бы только оказалось средство добраться до нас».

Посольство отправилось далее по суше и, достигнув цели, в 1638 г. вернулось в Германию через Астрахань и Москву. Останки «Фредерика» были растащены местными жителями, и, естественно, после гибели опытного образца речи о постройке прочих 9 судов не было.

«Бессмертный Генри» (вторая половина XVII в.)

Генри Морган (1635–1688), несомненно, один из самых знаменитых пиратов. И талантливых. И уж определенно – везучих. Дело даже не в том, что он, дерзкий и нищий валлиец, пройдя все ступени пиратской иерархии, от юнги до подручного знаменитого Мэнсфилда, а затем – и до пиратского «адмирала», впервые в истории создавшего целую сухопутную армию пиратов во время своей знаменитой Панамской операции, умер в должности английского вице-губернатора Ямайки. Не говоря о волнах и вражеских пулях и ядрах, ему не раз грозила и петля, но и этого всего он избежал. Однако чудеснее и даже невероятнее всего – это трижды пережитое им кораблекрушение трех своих флагманских судов. И все три – не в бою, а в, скажем так, «мирное время», если таковое у пирата вообще существует. Отправились они на дно не от врагов-испанцев, не от действий английских правительственных судов, ни от чего иного – как от плывших на них же пьяных пиратов. Особо в этом отношении показателен взрыв 22-пушечного флагманского фрегата «Оксфорд» у Гавайских островов 2 января 1669 г. во время буйного пиратского застолья, когда экипажи 16 кораблей Моргана упились вусмерть и палили из пушек. Погибли 320 человек экипажа (не многовато ль для фрегата того времени? На всех прочих судах пирата было 900 человек! Но все историки упрямо повторяют эту цифру, за исключением одного, пишущего о 230 жертвах) и пленные французы – спаслись лишь 30, включая пиратского адмирала. Отмечали, что спасенных было бы больше, если б не было столько пьяных. Сотоварищи без зазрения совести обирали выброшенные на берег трупы. С той поры Моргана именовали не иначе как «Бессмертный Генри», а молва скоро раструбила, что он спасся вообще один. Новым флагманом стал «Сатисфакшн» – бывший французский «Лё Сэрф Волан». Остатки же «Оксфорда» были обнаружены сравнительно недавно – в 2004 г. на 20-метровой глубине.

Генри Морган. Гравюра 1681 г.

Существует английская народная морская песня «Good Ship Venus» (имеет порядка 150 вариантов куплетов – видимо, как у нашего «Яблочка», «Цыпленка жареного» или «Большой крокодилы», мотив – архиизвестнейший), в которой упоминается, что:

Captain’s name was Morgan

By Christ, he was a gorgon

Ten times a day sweet tunes he’d play

With his f… organ.

(Имя капитана было Морган,

клянусь Христом, вот это был змей!

10 раз за день он выводил приятные мелодии

на своем долбаном оргАне.)

Еще о нем пелось, что он был неспособен даже дерьмо перенести из одного места в другое; и далее достается всем членам экипажа, от старпома до юнги, включая жену Моргана Мэйбл (на самом деле Элизабет), чьи груди приколотили к пивному столу, и дочь, вылетевшую за борт, где ее изнасиловали угри; кстати, последней у Моргана не было. Не пожалели и корабль – носовой его фигурой является шлюха в постели, а «мачта стоит, как мамонтов хрен». Эта песня в записи группы «Sex pistols» (в их версии – «Friggin’ In the Riggin’») кончается громким взрывом, так что аллюзии на «пьяный взрыв» «Оксфорда» вполне прозрачны.

«Сатисфакшн» в 1671 г. разбился о риф во время Панамского похода – таков был конец второго флагмана Моргана. Его следов обнаружить пока так и не удалось.

На дне Карибского моря на глубине всего 5—10 метров у южных берегов острова Гаити был обнаружен еще один флагман Моргана – 30-пушечная «Ямайка Торговая», «Merchant Jamaica». Ее «опознали» не только благодаря конструкции, датировке монет, но в первую очередь информации о том, что Морган распорядился снять с терпящего крушение судна пушки; большие орудия успели снять, взятию мелких помешал шторм, видимо, окончательно разрушивший судно (или была какая иная причина), но к этой идее пиратский адмирал уже не возвращался. На нем нашли 6 абсолютно разных оставшихся орудий (что характерно именно для арсенала пиратских судов) и еще много всякого добра, хотя это открытие было, по сути, случайным – тогда искали «Оксфорд», по слухам, доверху набитый пиратской казной. Когда его на самом деле нашли, алчных поисковиков ждало разочарование: либо касса Моргана находилась не на «Оксфорде», либо все уже было найдено и поднято кем-то ранее, может, и самими пиратами.

Огненная смерть «Владыки морей» (1696 г.)

В чем-то новый английский корабль «Соверин оф зе сиз» – «Владыка морей» – напоминал «Васу»: огромный, передовой и поистине королевский. Если верить слухам, на одну позолоту его украшений ушло такое количество денег, которых было достаточно для постройки хорошего 40-пушечного корабля. Строился он по поведению короля Карла I Стюарта (1600–1649; правил с 1625 г.) в Вулидже в 1635–1637 гг. мастерами Финеасом Петтом и его сыном Питером.

Это было сложное время, предреволюционное. Глупый самодовольный король постоянно препирался с парламентом, пока не разогнал его, поддерживал католических врагов своего государства – Францию и Испанию, взрастил из епископата подобие католической церкви и скрестил его с собственной властью (архиепископ Кентерберийский был фаворитом Карла), в то время как знаменитая Звездная палата в лучших традициях Марии Кровавой нещадно расправлялась с пресвитерианскими богословами, отрезая им уши; король щедро тратил выколачиваемые все новыми налогами деньги, свято веруя в свою непогрешимость и вседозволенность, – в общем, был безусловным врагом своего Отечества, благодаря чему над его головой впервые сверкнул топор народа, вспомнившего о своем забытом праве убивать тиранов. Английская революция 1640–1660 гг. и станет тем историческим водоразделом, что отсечет вместе с головой Карла эпоху Средневековья от Нового времени. Но это будет чуть позже, пока же морское ведомство попыталось воспротивиться постройке гигантского корабля, указывая на небывалые траты (составившие в итоге более 65 000 фунтов стерлингов), сложность постройки и последующего технического обслуживания. Король же все равно реализовал свое решение, распорядившись построить судно за счет возобновления сбора так называемых «корабельных денег», которые – только вдумайтесь! – 7–8 веков назад собирали англосаксонские монархи для отпора викингам.

Корабль еще стоял на стапеле, когда в июле 1637 г. в Шотландии уже началось восстание, которое приведет Карла на эшафот. Пока же укажем технические характеристики «Владыки морей». Начнем с того, что, по-видимому, это был первый трехдечный корабль (то есть фактически с четырьмя палубами, читатель помнит всю хитрость военно-морского счета); отсюда, естественно, возможность установки большего количества орудий, чем было принято в то время. По первоначальному проекту корабль нес 102–104 бронзовых орудия, отлитых пушечным мастером Джоном Брауном, однако в связи с долгим сроком «жизни» судна и несколькими переделками по корпусу состав и мощь его артиллерийского вооружения постоянно менялись. Один из вариантов его размещения и состава такой: на нижней палубе стояли двадцать четыре 24-фунтовых орудия, на следующей – двадцать таких же орудий, на следующей – двадцать два 18-фунтовых, еще выше – и на надстройках – более мелкие 9– и 12-фунтовые орудия. Другой – 30 пушек и «полупушек» (так называли более мелкие пушки) на нижней палубе, 30 кулеврин (отличалась от «пушки» меньшей массой и более коротким стволом) и полукулеврин на следующей, 26 фальконетов на следующей, наконец, на последней и по надстройкам – фальконеты и «громовые трубки». Крупные орудия стояли на 4-колесных лафетах, мелкие – на 2-колесных. «Полная» пушка калибром 177 мм весила 2041 килограмм, «полупушка» калибром 154 мм – 1814 килограммов, кулеврина калибром 154 мм – 2041 килограмм, полукулеврина калибром 128 мм – 1542 килограмма, фальконет калибром 77 мм – 635 килограмма. Вес ядра для пушки – 18,8 килограмма, для кулеврины – 7,9 килограмма, для фальконета – 2,5 килограмма. Дальность стрельбы – до полукилометра.

Линейный корабль «Владыка морей». Гравюра XVII в.

Водоизмещение «Владыки морей» составляло 1522 тонны, наибольшая длина – 71 метр (38,7 метра по килю, 52,7 метра по орудийной палубе), ширина по мидель-шпангоуту – 14,6 метра, глубина трюма – 5,9 метра, осадка – 6,75 метра. Тип – трехмачтовый галеон (по некоторым данным, первоначально – даже четырехмачтовый), на постройку которого ушли 4000 сосновых стволов. Фок– и грот-мачты были вооружены прямыми парусами (по 4 на каждой), бизань – двумя прямыми и латинским под ними. Два прямых паруса были на бушприте. Гальюн и кормовые транцевые борта были изукрашены позолоченными резными фигурами и орнаментами, о всем великолепии которых мы можем отдаленно судить по образцам, поднятым с шведской «Васой». Известно, что все это золотое великолепие размещалось на черном фоне, так что неофициально этот роскошный боевой корабль носил прозвище «Золотая смерть». На одной из предлагаемых реконструкций видно, что на самом верху кормы, с которой глядели 4 пушечных порта, под средним фонарем и между боковыми был изображен герб Англии, поддерживаемый традиционными гербовыми фигурами льва и единорога. Другой вариант предполагает на месте большого герба – трех водных божеств, фонарь один (центральный), а вместо других – как раз гербовые фигуры (но уже в виде статуй) льва и единорога. Впрочем, учитывая долгую жизнь корабля и многочисленные переделки (порядка 4, если не больше), не исключено, что имели место оба варианта, а то и больше (так же обстоит дело, например, с кормой знаменитой «Виктори» – флагмана Нельсона). Переделка вызолоченного убранства «Владыки морей» тем более несомненна, что во время Английской революции был принято новый государственный герб – старым монархическим символам явно было уже не место, – тогда и сам корабль хотели переименовать в «Коммонуэлс» – «Содружество», но в итоге название сократили просто до «Соверин» («Владыка»).

Тогда же, в 1654–1660-х гг., один из прежних строителей, Питер Петт, перестроил корабль в двухдечный, чем значительно облегчил его и сделал более маневренным, однако огневая мощь его, естественно, понизилась примерно на 1/10 часть. Позже, во времена Реставрации (возвращения к власти королей из рода Стюартов), этот недостаток был ликвидирован установкой более мощных орудий при очередной модернизации.

За свою долгую жизнь корабль участвовал во многих боях с голландцами и французами; особо памятен в истории остался случай, когда в бою у Бичи-Хэд (10 июля 1690 г.) старый корабль сошелся в противоборстве сразу с тремя французскими кораблями – «Контант», «Энтрипренант» и «Аполло». После этого в его названии появилось слово «Ройал» – «Королевский», и он стал известен как «Ройал Соверин». Это название стало традиционным для английского флота (малоизвестный факт: один из его «потомков», дредноут постройки 1914–1915 гг., был весной 1944 г. передан Великобританией СССР в счет репараций с Италии после ее выхода из войны и служил на Русском Севере до 1949 г. под названием «Архангельск», после чего был возвращен Англии, отправившей его на слом).

В 1696 г. обветшавший корабль уже стоял на приколе – пришло его время. И то сказать – шесть десятилетий на плаву. Кому-то это покажется удивительным, но высокое качество материалов и постройки позволяло английским кораблям запросто «доживать» чуть не до векового возраста, по крайней мере, действующие 50-летние корабли были не исключением, а скорее правилом. Особенно когда британские корабелы все больше переходили на дуб. Пример – флагман Нельсона, благополучно доживший до наших дней. Однако в день знаменитой Трафальгарской битвы (21 октября 1805 г.) «Виктори» уже шел пятый десяток! И это если учесть, что строить ее в 1759 г. начали из залежалого с 1746 г. дубового сырья. О том, как он строился, пишет Г. А. Гребенщикова: «Использовали самые лучшие породы дерева, обладавшие высокими прочностными характеристиками… На изготовление шпангоутов, бимсов, палубного настила нижней орудийной палубы, ахтерштевня, частей форштевня и гальюна пошел отечественный (то есть английский. – Е.С.) дуб, а на внутреннюю обшивку использовали привозной балтийский дуб из Мемеля, Данцига, Риги и Восточной Пруссии. Всего же на «Victory» пошло около 300 000 кубических футов качественного сухого дуба… Киль трехдечного корабля англичане всегда изготовляли из ильма. Из всех пород дерева ильм считался наиболее вязким и прочным, способным выдержать большое количество сквозных болтов, скреплявших кильсон, флортимберсы и дейдвуды. Кроме того, ильм хорошо удерживал влагу и почти не подвергался так называемой dry rot – сухой гнили, которая на протяжении всей эпохи парусного флота наряду с обычной течью оставалась настоящим бедствием для деревянных судов… Для защиты фальшкиля от червоедения в него вбивали большое количество мелких гвоздей… Наиболее подходящими для изготовления мачт считались деревья смолистых хвойных пород… Лес для изготовления мачт поставлялся из североамериканских колоний, России и Швеции из района Гетеборга. Наиболее ценной считалась рижская сосна».

Как горько после этого осознавать, что наши черноморские корабли времен адмирала Ушакова могли служить не более 10 лет! Он писал из своего Ионического похода 1798–1799 гг.: «Корабли и фрегаты в прошлую войну строились с великой поспешностию… и от поспешного построения не таковы крепки… а частию и многие гнилости уже в членах показываются. Артиллерия на всей эскадре весьма тяжелая, посему всегда, когда хожу я на море, стараюсь для сохранения судов избегать крепких ветров… Из эскадры, мне вверенной, половина кораблей и большее число фрегатов имеют великую течь; с некоторых кораблей, особенно же с «Богоявления», «Троицы» и с некоторых фрегатов верхняя обшивка спадывает; обшивные доски иногда выплывают из-под них наверх и сие оттого, что обшиты они были дурно и обшивка креплена тонкими гвоздями. Гвозди так соржавели и истлели, что мусул только один в них остался, и когда раскалывают доску, чтобы ее вынуть, то все гвозди, какие в ней есть, рассыпаются. Я, будучи еще в Севастополе при кренговании оных кораблей, собрал множество таковых худых гвоздей и мусуля и хотел отправить в Государственную Адмиралтейств-Коллегию и в Контору Главного командира, но не успел. Пазы и стыки из под верхней обшивки открыты и оттого корабли и фрегаты имеют великую течь; корабли «Богоявление», «Троица», «Магдалина», «Св. Петр» требуют непременного исправления килеванием; также фрегаты «Навархия», «Казанская», «Сошествие Св. Духа» и «Николай» необходимо надобно килевать, а здесь к килеванию ни смолы, ни гарпиусу, ни серы горючей, ни гвоздей, ни железа, ни пеньки, ни леса на бимсы, словом сказать, ничего нет. Стараюсь я по возможности, что только удобно исправлять, но по совершенному во всем неимуществу ничего существенного сделать не можно. Всю зиму были мы в движениях, блокируя крепости и остерегая Венецианский залив от высадки десанта; Бог провидением Своим только нас милует. При всем нашем теперешнем состоянии паруса на многих судах ветхи; такелаж во многом числе в худости и требует перемены, и ничего здесь нет; равно и мелочных всякого рода необходимо надобных припасов: ни свеч, ни бумаги, словом сказать, во всем крайний недостаток, но и с ним по сие время я еще по возможности успеваю. Теперь как с этими кораблями и фрегатами отсюда выйти, ежели обстоятельства сего потребуют, не знаю. Кроме одной опасности ничего не предвижу… На фрегате «Навархии», кроме других потребных исправлений, семнадцать бимсов гнилых и следуют в перемену, потому почитаю лучше бы его отправить в летнее время обратно в Ахтиар (то есть Севастополь. – Е.С.), ибо сюда ко мне мастеровых людей прислано очень мало и всех означенных работ исправлять некому… Корабли «Св. Павел», «Петр», «Захарий и Елисавет» и «Мария Магдалина» с давнего времени имеют худости и великую течь, которые в случившиеся крепкие ветры весьма умножилась, а особо в корабле «Петре» даже до великой опасности, ибо сии корабли, кроме «Св. Павла», четыре года уже не килеваны, верхняя обшивка съедена червями и местами даже спадывает, в настоящей обшивке пенька в стыках и пазах ослабла; на всех оных четырех кораблях несколько бимсов и в других некоторых членах оказались большие гнилости и требуют перемены, на корабле «Св. Павел» ахтерштевень от первой петли кверху весь сгнил и едва только держится. Все оное необходимо и непременно нужно исправить. Я несколько таковых необходимо надобных лесов беру в покупку из Неаполя на особое судно и из Мессины или Агусты пойду со оными кораблями в Корфу и употреблю старание там их исправить, как только надобность и обстоятельства позволят. Фрегаты «Михаил», «Николай» и «Григорий Великия Армении» также с давнего времени не килеваны. Верхняя обшивка, съеденная червями, сгнила и местами спадывает долой, стыки и пазы оказываются некоторые полы, а в других пенька ослабла, оттого происходит в них великая течь. На фрегате «Николай» ахтерштевень сверху до второй петли сгнил, и должно его срубить и приделать новую штуку, на оном и на фрегате «Григорий Великия Армении» по ветхости уже их несколько бимсов и других членов оказались гнилы и надломившись, потому следуют в перемену».

Потому-то «Виктори», пережив ряд боев и ремонтов (иной ремонт – почище боя, может уничтожить более половины корабля, как случилось с нашей бедной «Авророй»), до сих пор стоит в Портсмуте, а славный ушаковский флот пошел «на дрова» еще при жизни опального адмирала… Неизвестно, сколько еще просуществовал бы бывший «Властелин морей», суждено ль ему было бы когда-нибудь еще выйти в море навстречу бурным волнам и вражеским ядрам, но 27 января 1696 г. он разделил судьбу «Великого Гарри», точно так же из-за трагической небрежности погибнув в огне. Таков был конец самого красивого и одно время самого большого и мощного английского корабля, ставшего образцом для создания еще очень многих судов британского военно-морского флота.

Как шведские корабли на мель посадили (1701 г.)

Сюжет этот хорошо известен читателю по роману Ю. Германа «Россия молодая» и одноименному фильму. Но это – отнюдь не выдумка, это реальный факт, подтвержденный, что интересно, уже после написания романа. Его автора даже упрекали, что он «сочинил» подвиг на основании «бабьих сказок», но оказалось, что поморы веками хранили память о подвиге своих земляков – кормщика Ивана Ермолаевича Седунова, по прозвищу Ряб, или Рябов, и толмача (переводчика) Дмитрия Борисовича Попова, по прозвищу Горожанин. В 1975 г. в Российском государственном архиве древних актов был обнаружен и опубликован уникальнейший документ – «Расспросная двинского бобылька Ивана Ермолина сына Седунова» от 26 июня 1701 г., отосланная Петру I вместе с сопроводительной запиской воеводы А. П. Прозоровского. Приведем как можно большую часть «Расспросной», сопровождая комментариями.

Шведская эскадра из 7 кораблей под командованием командора В. Х. Лёве (127 орудий, 828 человек) направлялась к Архангельску, чтоб уничтожить город и, что еще важнее, Соломбальскую адмиралтейскую верфь, на которой строились боевые корабли для петровского флота. Русские заранее знали о шведских приготовлениях (были и свои шпионы, и голландские купцы-осведомители) и по этой причине спешно возводили Новодвинскую крепость в дельте Северной Двины в 20 километрах от Архангельска, должную воспрепятствовать продвижению врага. Перед крепостью была мель. Исследователи единодушны в том мнении, что архиепископ Холмогорский Афанасий, человек весьма деятельный, умный и, что нехарактерно для духовенства, друг царя Петра, спланировал и осуществил целую спецоперацию, подослав врагам лоцмана и переводчика (он и Новодвинскую цитадель строил). В приходо-расходной книге Николо-Корельского монастыря, на который трудился Иван, сохранилась запись о том, что в октябре 1700 года «дано на дорогу кормщику Ивану Рябу 8 денег», то есть 4 копейки. Строительство крепости началось в апреле 1701 г., и уже в мае кормщик и толмач отправились на свое святое дело. Терять Рябову было нечего – он был одинок и беден, толмач, очевидно, происходил из духовенства, нося фамилию Попов; не исключено, что он действительно был монахом.

«1701 году Июня в 26 день у Архангельского города в приказную полату мне, холопу твоему (воеводе Прозоровскому. – Е.С.), объявился выходец Двинского уезда Ивашко Ермолин сын Седунов, который взят был в полон с товарищи своими работными людьми с монастырской лодьи на свейские воровские корабли, и я, холоп твой, того выходца Ивашко Седунова велел перед собою со всяким подлинным известием накрепко, и он, Ивашко, расспрашиван, а что он в расспросе сказал, и те его расспросные речи за рукою з Двины к тебе, великому государю, к Москве послал я.

Корабли на рейде Архангельского порта. Гравюра начала XVIII в.

Родом Двинского уезда, Низовского стану, волости Мудьюжской, беспахотной бобылек. Зовут-де его Ивашком Ермолин сын Седуновых. А живучи-де он, Ивашко, в тое Мудьюжской волости, кормился всякими морскими отъезжими промыслы. И в нынешнем-де 1701 году в мае месяце, покрутясь он, Ивашко, Никольского Корельского монастыря у игумена з братьею на промышленную их мурманскую лодью итти с работными людьми с покрученики кормщиком на мурманской рыбей палтусей и тресковой промыслы. И потому де покруту на монастырской их лодье морем на Мурманской берег для того рыбного промыслу он, Ивашко, с работными кормщиком пошел. И, идучи морем, до острова Сосновца дошел. И у того острова за противными морскими погодами в становищи он, Ивашко, с работными людьми на той лодье стоял трои судки (видимо, поджидая шведские корабли. – Е.С.). И в третьи де судки июня в 15 день в середи дня уведели он, Ивашко, с товарищи-покрученики: далече в море корованом идут семь кораблей, больших и малых. И нашед на них, Ивашка с покрученики, на лодью их с моря с коровану небольшой корабль с шнякою к лодьи их пришел. И вышел с корабля, в дву шняках на лодьи к ним приехали с ружьем, и, взяз палки, учали их бить и говорили, чтоб они на лодьи здняв парус и шли с караблем их, в котором к ним пришли вместе в корован. И взяв, они сами, иноземцы, парус вздымать учали на дерево, а их, Ивашка с покручениками, бив, заставили из воды тянуть якорь. И они де, Ивашко, за побоями и за страхом якорь из воды вон вытянули и, привязав тое их ладью к караблю своему, в корован привели. И в корован де пришед, с лодьи ево Ивашка с покрученики всего двадцать семь человек взяли на карабли и развели по караулом в рознь. А с лодьи де всякие казенные хлебные запасы и съестные припасы и мурманские заводы и снасти лодейные с лодьи, все пограбя, поносили к себе на карабли. А лодейное дерево на острову все сожгли без остатка.

И на карабли де, будучи ево, Ивашка, также и покручеников, которые с ним на том карабле в полону за карулом были, учали они, иноземцы, спрашивать с пристрастием и бить, и мучить, чтоб они, Ивашко с товарищи, указали им с моря в Двину-реку устье, чтоб им теми караблями можно было дойти до Архангельсково города, потому что они иноземцы свейские и Архангельский город идут воевать и разорять. Он де им в том многажды отпирался, что в устьях карабельных ходу не знает, потому что де он в вожах карабленых никогда не бывал. И дознались де они, иноземцы, от покручеников его, Ивашковых, что он лодейный кормщик и муча де ево, Ивашка, всячески и саблею над головой ево стояли многажды и с карабля на веревки в воду дважды бросали. И не могя де он, Ивашко, таких многих мук стерпеть, дал иноземским их начальным людем слово, что он караблями Двинское Березовское устье до речки Малой Двинки, где строят крепость, проведет. И за то ево, Ивашка, поили они вином. А у самого у него, Ивашка, была мысль такая, что ввесть их в устье, посадить на мель (!!! – Е.С.). И по тому де ево, Ивашкову, слову корованом те вышепомянутые воровские семь караблей свейских над Березовское устье над Ямище морем сего же июня 25-му числу ввечеру пришли. И в устье к ночи сии иноземческие начальные люди не пошли.

И увидев де с караулу тогда же в ноче с Мудьюжского острову, капитан солдатцкой Микула Крыков с солдаты и знамены и з барабаны приехал к тем караблям для проведыванья вестей и спрошал, что те за карабли. И они ему с караблей сказали: «Аглинские торговые, идут к Городу для торговли <…>». И он-де, капитан Микула, пришел на карабль с солдаты, а солдат с ним было пятнадцать человек. И они ж иноземцы-свияне, приняв их, подчивали. И как де он, Ивашко, сказал ему, капитану и солдатам, что те карабли свейские, воровские, идут на Архангельский город войною, а он де, Ивашко, у них в полону и чтоб они в том опаслись. И слыша де то, капитан Микула учал от них походить и отпрашиваться. И они де, иноземцы, иво, капитана, удержали с солдаты и с карабля не спустили и отдали их всех за караул. А ныне де они, капитан и солдаты, живы ль побиты, того он, Ивашко, не знает.

И назавтрея июня в 25 день, как пособая тишина с моря караблям воровским потянула, и в то де время наряда те воровские свейские люди начальные два фрегата да яхту под французским знаменем, а фрегаты оба под англинскими знамены в Двинское Березовское устье к Новой крепости, что строитца на Малой Двинке-речке, отпустили войною, а его, Ивашка, взяли с собою вожем поневоли за страхом смертным (это были шнява «Мьёхунден» и галиоты «Тёва-литет» и «Фалькен», отряд вел лейтенант барон Карл Ханс Вахтмейстер. – Е.С.). А остальные четыре карабля остались в том месте над Ямищем. И ввел де он, Ивашко, те вышеписаные воровские свейские два фрегаты и яхту с воинскими людьми и с припасы с моря в Двинское Березовское устье. И не пошед Малой Двинки-речки, где строитца крепость, полуверсте те фрегаты да яхту со на мель посадил («Мьёхунден» и «Тёва-литет»; первый взорвался, второй стал русским трофеем. – Е.С.), а фрегату де же от тех фрегата да яхты приостался, потому что от них шел одаль. И как де из Новой крепости из городков земляных опор государевы люди чинить и по фрегатам ис пушек учали, и толмача де Митку Попова свияне, который с ним был в полону, ис фузей дробью убили, а его де, Ивашко, ранили ж дробью. И от частого де стрелянья з государевых городков судно фрегаты воинских людей иноземцов, на котором он, Ивашко, вожем был, збили, а его, Ивашко, остали на той фрегаты одного, чаяли, что ево дробью ис фузей убили. И оставши, он, Ивашко, без них, иноземцев, с карабля, бросясь в воду, переплыл и на берег, а с берегу пришел в государев городок к начальным людям, и из городка ево, Ивашка, начальные люди отослали к Архангельскому городу в приказную».

Приказная изба – фактически застенок. И там герою тут же предъявили обвинение: «А провел он, Ивашко, те воровские неприятельские два фрегата да яхту с великого мученья и за страхом смертным, а не хитростью». Возможно, что его и пытали – свои же, не шведы уже! Целый год Иван Рябов провел в заключении, пока в Архангельск не прибыл царь Петр. Разобравшись во всем, он освободил кормщика и наградил его. Известий о его дальнейшей судьбе не сохранилось, а железные кованые ворота Новодвинской цитадели представлены в экспозиции Государственного исторического музея в Москве.

Погибшие «импортные» корабли Петра I (1716–1721 гг.)

Во время многолетней Северной войны (1700–1721 гг.), второй этап которой активно проходил на море, молодому флоту царя Петра требовалось много кораблей. Были неизбежны боевые потери, равно как и навигационные катастрофы и аварии, да и опыта для качественного изготовления отечественных кораблей все же не хватало. Исконные беды России – казнокрадство, «откаты», хищничество на поставках (в данном случае древесины и парусины, металлических изделий), неумелое или некачественное литье орудий и т. д. – все это тоже никуда не девалось. Поэтому царь принял оперативное решение – закупить часть боевых кораблей за границей или позже разместить там заказы на постройку таковых. Эту миссию он возложил на корабельных мастеров Ф. С. Салтыкова (с Олонецкой верфи) и О. Соловьева, а также посла России в Голландии князя Б. И. Куракина.

Сначала мы поговорим о «настоящих» кораблях, линейных. В частности, Салтыковым были закуплены: «Святой Антоний» (бывший «Дон Антинио ди Падуа», но это, в принципе, одно и то же) в Гамбурге (1711 г.), «Булинбрук» (ранее «Сюсекс»), «Оксфорд» (ранее «Танкервиль»), «Виктория» (ранее «Венкер»), «Стратфорд» (ранее «Виндфорд»), «Фортуна», «Армонт», «Арондель», «Леферм», «Лондон», «Британия» (ранее «Грет Ален») в Англии (первые 4 – в 1712 г., вторые 4 – в 1713 г., последние 2 – в 1714 г.). «Рандольф» куплен Т. Стельсом в 1712 г. в Англии, «Перл» – в Голландии в 1713 г., в Амстердаме в 1714 г. были построены по заказу О. Соловьева «Портсмут» и «Девоншир», там же и в том же году по заказу Куракина построен «Марльбург», а в 1720 г. – «Принц Евгений» и «Ништадт». Все они отправлялись в путь лишь слегка вооруженными, довооружали их по прибытии в Кронштадте и Ревеле.

Но не все они дошли до места назначения – «Булинбрука» захватили на перегоне шведы, «Ништадт» разбился на перегоне (мы к нему еще вернемся), а четыре, активно провоевав лишь несколько лет, стали жертвами стихии.

Первыми одновременно погибли «Святой Антоний (Падуанский)» и «Фортуна». «Антоний» имел длину 39,3 метра, ширину – 11,1 метра и осадку 4,7 метра, нес от 50 до 52 орудий. В 1713 г. побывал на мели, но был спасен, в 1716 г. переоборудован в транспорт. «Фортуна» имела длину 38,4 метра, ширину – 9,5 метра и осадку 4,1 метра, несла 50 орудий. В составе эскадры они прибыли в Ревель, где разразившийся 9 ноября 1716 г. шторм сорвал их с якорей и на следующий день разбил. Именно по этому поводу Петр 21 декабря 1716 г. написал знаменитое письмо А. Д. Меншикову из Амстердама, донесшему ему о несчастье: «Крайнее б бедство было, ежели б флот пропал, и дай Боже, чтоб более не было… Храни Боже! Все дела наши испровергнутся, ежели флот истратится… А что пишете славной пример короля гишпанского (Петр имеет в виду спокойствие, с которым Филипп II принял известие о гибели Великой армады. – Е.С.), то правда, только вы забыли написать конец его речи, что имею еще другой флот в сундуках».

Корабли «Антоний» и «Фортуна» погибли в Ревеле во время шторма

54-пушечный «Лондон» погиб вместе с 54-пушечным «Портсмутом» 1 октября 1719 г. недалеко от острова Котлин – они были выброшены на мель у Толбухиной косы днем ранее, и спасти их не удалось, хотя, как водится, рубили мачты и откачивали воду; командир «Портсмута» Эдмонд (или Адам) Уркварт погиб. Вице-адмирал Томас Сандерс так докладывал графу Ф. М. Апраксину с острова Котлин: «Как ветер стал WN, стащило его («Портсмута». – Е.С.) с якорем через песок и потопило в глубокой воде, и теперь малым, чем больше, что его шканец, поверх воды… «Лондон» в таком же худом состоянии, что полон воды по нижний дек, все их мачты срублены, а люди их еще все на оных кораблях…» Спасли, видимо, всех, не считая Уркварта, в том числе 41 «шведского полоняника».

Петр 5-го числа лично прибыл на место катастрофы, наблюдал, как с кораблей снимают пушки – с «Лондона» это было сделать намного проще, но и с затонувшего «Портсмута» сняли все верхние легкие орудия и 4 тяжелых «исподних», то есть с нижней орудийной палубы. Капитан «Лондона» Р. Литель взят под арест и затем разжалован в лейтенанты.

Поскольку на основе загруженного камнями корпуса «Лондона» было повелено возвести ограждающий мель маяк, то погубившая два корабля мель и была обозначена на морских картах как Лондонская. Так она и ныне зовется.

Останки «Портсмута» были обнаружены в 2008 г., часть набора его корпуса, ядра, фрагмент якоря и прочие уникальные находки экспонируются в Кронштадтском музее кораблекрушений. Обнаружены и пушки. Недалеко на дне есть останки другого корабля, предположительно – фрагменты «Лондона». Характерно, что вместе с ними плыл и «Девоншир», но крушение избежал.

Последним стал 56-пушечный «Ништадт» – корабль длиной в 40,6 метра, шириной в 11 метра и с осадкой 4,7 метра. На переходе из Голландии в Россию под командованием З. Д. Мишукова 12 ноября 1721 г. сел на мель у острова Эзель. Экипаж был спасен, корабль пострадал, видимо, не очень сильно, так как в следующем году была предпринята попытка снять его с мели, но она не удалась, и тогда с «Ништадта» сняли и доставили в Кронштадт орудия и такелаж.

Порученцы Петра закупали и строили не только линейные корабли, но и фрегаты. Их судьба сложилась несколько счастливее, исключая захваченного шведами «Эндрахта» и потерпевшего крушение «Амстердам-Галея» (о нем – ниже). «Самсон» был выстроен в 1710–1711 гг. на голландской Саардамской верфи по заказу А. Д. Меншикова и преподнесен царю Петру как символический подарок (шведы были разбиты под Полтавой в день святого Сампсония Странноприимца, и библейский силач Самсон, раздирающий пасть льва (геральдического символа Швеции), – известная аллюзия на эту тему; ей же посвящен знаменитый фонтан в Петергофе). В Голландии в 1711 г. был куплен «Святой Яков». Там же в 1712 г. О. Соловьевым приобретен «Святой Николай». Ф. С. Салтыковым были куплены: «Эсперанс» (ранее – «Гарденбрук») в Дюнкерке в 1712 г., а в Англии – «Лансдоу» (ранее – «Норис») в 1713 г. и «Ричмонд» (ранее – «Свивстен») в 1714 г. По заказу князя Куракина в 1719–1720 гг. в Голландии выстроены «Амстердам-Галей», «Декронделивде» и «Эндрахт».

«Амстердам-Галей» был 32-пушечным и имел длину 32,9 метра, ширину 10,5 метра и осадку 4 метра. Повоевать в Северной войне ему не довелось, зато он чуть было не отправился в экзотическую Мадагаскарскую экспедицию: царь Петр в 1723 г. задумал послать туда корабли с русскими товарами. Не сложилось. Фрегат пережил Петра, служил долго, пока не погиб на переходе из Ревеля в Архангельск под командованием С. Г. Малыгина. 24 мая 1740 г. из-за ошибки в счислении фрегат пришел не к острову Борнхольм, а к берегам Померании, где разыгравшийся шторм выбросил его на мель и разбил, забрав жизни трех матрасов.

Неудачи «Потаенного судна» и его создателя (1720-е гг.)

Пытлив ум человеческий, и всегда тянуло его заглянуть под воду. Греки рассказывали прекрасные мифы о подводном царстве и его обитателях, в псевдоисторической «Александрии» повествовалось о том, как Александр Македонский погружался на дно морское в стеклянном сосуде («Такожде бо и сосуд стъклян устроивъ, повеле ся въврещи в море, хотя и глубину испытати. Ужищем же не доставшим, мрьскыи зверь ракъ начя грысти клетку. Аще не бы извлеченъ былъ из моря Александръ, живъ бо всяко ся яви, якоже инъ никтоже на земли, но смерти не избежа»), русские слагали былины о приключениях новгородского купца Садко у подводного царя – всего не перечесть. Если обращаться к истории, то уже великий Леонардо да Винчи разрабатывал проект уничтожения турецкого флота из-под воды. Тогда «турецкий вопрос» был постоянной «злобой дня», и Леонардо, будучи непродолжительное время в Венеции, был одержим идеей постройки подводной лодки, с которой он лично планировал поджечь турецкий флот, когда он прибудет к берегам Италии, или гигантских спаренных подводных медных буравов, которыми можно было сверлить днища стоявших в гавани кораблей султана…

С превеликой горечью нельзя не отметить, что в России подводный флот мог бы существовать уже с времен Петра I. В 1718 г. крестьянин Е. П. Никонов, инженер-самородок из подмосковного села Покровское-Рубцово, предложил царю соорудить «потаенное судно». Он писал в своей челобитной, что сделает он «к военному случаю на неприятелей угодное судно, которым на море в тихое время будет из снаряду забивать корабли, хотя бы десять или двадцать и для пробы тому судну учинит образец, сколько на нем будет пушек».

Царь то ли поначалу не заинтересовался проектом, то ли, вероятнее всего, бюрократическая машина челобитие крестьянское до его пресветлых очей не допустило. Это подтверждается тем, что год спустя он повторил прошение, в котором жаловался на обиды «людей чиновных, дьяков и старост» и обещал построить судно, способное идти в воде «…потаенно и подбити под военный корабль под самое дно».

Петр вызвал Никонова в столицу, побеседовал с ним и велел «таясь от чужого глазу», построить действующую модель, «не в такую меру, которым бы в море подойтить под корабль, но ради показания и в реке испытания», и передал его попечению Адмиралтейств-коллегии. Та в начале 1720 г. постановила: «Крестьянина Ефима Никонова отослать в контору генерал-майора Головина и велеть образцовое судно делать, а что к тому надобно лесов и мастеровых людей по требованию оного крестьянина Никонова отправлять из упомянутой конторы».

В 1721 г. модель была готова к испытаниям, которые и прошли на Галерном острове (на левом берегу Невы при впадении в нее Мойки) в присутствии Петра. Данные о них противоречивы: кто-то полагает, что они прошли успешно, отчего Петр и распорядился строительством настоящего «потаенного огненного судна большого корпуса» на Галерной верфи, кто-то – что неудачно, единства в том вопросе нет, как и в датировке, способах погружения, самом месте испытаний («кандидатом» на первые испытания выступает Сестрорецк, куда модель могла быть перевезена) и т. п. Предполагают, что модель, достаточно вместительная для самого изобретателя, а может, и нескольких людей, представляла собой сферу или бочонок, обшитый кожей или даже металлом. Передвигался он, вероятно, при помощи весел (буксировка элементарно выдала бы его, хотя идея с судном-носителем в принципе не отвергается), хотя, если вспомнить более поздний американский опыт, можно предположить и существование гребного винта, приводимого в движение ручной силой. Погружение осуществлялось за счет «водяного ящика» – однозначно балластной цистерны, ручной помпы, жестяных труб и 10 оловянных пластин с 500 отверстиями, через которые в «ящик» поступала забортная вода. Известно, что Никонов разработал даже проект водолазного костюма из кожи и шлема из деревянного бочонка со смотровым стеклом перед глазами, нахождению человека на дне способствовал свинцовый балласт.

Итак, в августе 1721 г. началось тайное сооружение первой настоящей русской подводной лодки. Это было уже вполне себе боевое судно, ибо известно о его вооружении медными трубками, сохранилось предписание: «В Главную артиллерию послать промеморию и требовать, дабы к потаенному судну десять труб медных повелено было порохом начинить и селитрою вымазать от той артиллерии». Судно получило название «Морель», то есть «Морская». В 1724 г. (то ли весной, то ли осенью) состоялись долгожданные испытания, окончившиеся, увы, аварией, «благодаря» чему «Морель» и попала на страницы нашей книги. На испытаниях отметили присутствие царя, «адмиралов, капитанов, чиновных людей и людишек простого звания». Судно с Никоновым и еще 4–7 подводниками опустилось на 3–4 метра недалеко от берега, но при погружении оказалось пробитым дно. Экипаж спасли, при этом Петр лично позаботился о том, чтобы Никонову «никто конфуза в вину не ставил», и велел ему приступить к исправлениям.

«Потаённое судно» Е. П. Никонова. Реконструкция

Пока «потаенное судно» ремонтировали, царь умер, а его преемникам было не до крестьянина с его проектом. Более того, Адмиралтейств-коллегия затеяла ревизию материалов и на всякий случай предписала «приставить к нему капрала или доброго солдата». Проведенные в 1725 г. повторные испытания еще больше подвели крестьянина «под монастырь»: обнаружилась сильная течь. Тем не менее в 1727 г. Никонов устраивает третье испытание, вновь провальное. Терпение властей со смертью Екатерины I кончилось, «потаенное судно» подверглось критике и словесному разгрому: мол, «пробовано ж трижды и в воду опускивано, но только не действовало за повреждением и течькою воды». Финансирование было прекращено, Никонов разжалован из мастеров в простые работники и сослан под конвоем на Астраханскую верфь; характерен своеобразный приговор, обвиняющий Никонова в причиненных убытках и являющий дело так, словно он ничего путного так и не построил: «1728 год. Января 29 (№ 647). Читано из конторы адмиралтейской выписки потаенных судов о мастере Ефиме Никонове, который поданным своим в прошлом 718 году блаженныя и вечно достойныя памяти Е(го) И(мператорского) В(еличества) прошением объявил, что сделал такое судно: когда на море будет тишина и оным судном будет ходить в воде потаенно и будет разбивать корабли, а по подаче того своего прошения через десять лет не токмо такого судна, ниже модели к тому делу действительно сделать не мог, которое хотя и строил из адмиралтейских припасов и адмиралтейскими служителями и на строение тех судов употреблена из адмиралтейских доходов не малая сумма, но оная по пробам явилась весьма не действительна, того ради его Никонова за те его недействительные строения и за издержку не малой на то суммы определить в адмиралтейские работники и для того отправить его в астраханское адмиралтейство с прочими отправляющимися туда морскими и адмиралтейскими служителями под караулом, которому денежное и хлебное жалование и мундир давать против прочих адмиралтейских работников с вышеписанного числа, а для пропитания в пути ему при С. Петербурге денежное и хлебное жалование против здешних адмиралтейских работников мая по 1 число сего 728 года».

Дальнейших сведений о судьбе Е. Никонова не имеется.

Мистический случай из жизни М. В. Ломоносова (1741 г.)

Наш замечательный русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765) был родом из поморов и в юности сам хаживал по студеным морям вместе со своим отцом Василием Дорофеевичем. Ломоносов-старший был человеком нрава крутого, упертого и властного – ну так и море, особенно северное, слабых не любит. Да и сам Михайло Васильевич нравом в отца пошел, иначе не осуществить бы ему свою мечту, не познать науки… Поморы ж – потомки новгородцев, которых нельзя ни согнуть, ни сломать, и о них когда еще летописец сказал: «Таков бо есть обычай новгородцев: часто правят ко князю великому и паки рагозятся. И не чудися тому: беша бо человецы суровы, непокоривы, упрямчиви, непоставни… Кого от князь не прогневаша, или кто от князь угоди им, аще и великии Александр Ярославич не унорови им?» Потому что не было там ига татарского, не знали плетей. И корабельное искусство предков, кстати, вполне сохранили. Изобрели коч – судно с таким корпусом, что напирающие льды его не разламывают, а словно подбрасывают и коч оказывается на льдине. И это была вовсе не скорлупообразная лодчонка: поморский коч был длиной 10–15 метров (сибирский достиг 20 метров), шириной – 3–4 метров (5–8 у сибирского), имел осадку 1–1,5 метра (2 у сибирского), был отлично проконопачен и скреплен многочисленными (до 3000!) железными скобами, имел от одной до трех мачт, «казенку» на корме – каюту «капитана» и приказчика, подъемные устройства для якорей и 1–2 шлюпок, вместительный трюм, где обитала команда в 10–15 человек и порядка 30 промысловиков! Недаром царь Петр, зачиная русский флот, обратился к поморам (Бажениным и пр.) с их колоссальным опытом, а в 1708–1713 гг. приказал капитану Сенявину набирать на Балтийский флот молодых архангелогородцев и мезенцев, которые «на море на кочах на Новой Земле и Груманте (ныне Шпицберген. – Е.С.) бывали». Да и кто, как не поморы Иван Рябов и Дмитрий Борисов, подрядившись лоцманами на шведский флот, идущий громить Архангельск и Соломбальскую адмиралтейскую верфь, 25 июня 1701 г. намеренно посадили вражеский флагман и еще один корабль на мель прямо перед пушками Новодвинской цитадели (см. выше)? Но вернемся к Ломоносову.

Поморский коч. Гравюра XVII в.

История его конфликта с отцом, считавшим стремление к учению блажью, закончившегося знаменитым уходом юного Михаила с рыбным обозом в Москву, известна достаточно хорошо, чтобы ее пересказывать. Интересен вот какой случай, реального объяснения которому, в принципе, нет.

11 лет прошло с момента ухода из родных мест. Ломоносов учился в Москве, немного в Киеве, потом в Санкт-Петербурге и как один из лучших учеников отбыл в Германию. Там, однако, конфликты с замшелыми профессорами привели его к разным злоключениям, включая прусскую солдатскую службу и побег с нее, за что ему в случае поимки запросто могли отсечь нос и уши; наконец, обратившись к нашим дипломатам и получив от них помощь, Ломоносов был накануне отъезда в Россию.

Далее мы приводим рассказ, записанный со слов самого Ломоносова его другом Штелином и впервые опубликованный в предисловии к первому посмертному изданию трудов ученого в 1765 г.: «На возвратном пути морем в отечество единожды приснилось ему, что видит выброшенного, по разбитии корабля, отца своего на необитаемый остров в Ледовитом море, к которому в молодости своей бывал некогда с ним принесен бурею. Сия мечта впечатлилась в его мыслях. Прибыв в Петербург, первое его попечение было наведаться от архангелогородцев и холмогорцев об отце своем. Нашел там родного брата своего, и услышал от него, что отец их того же года, по первом вскрытии вод, отправился, по обыкновению своему, в море на рыбный промысел; что минуло тому уже четыре месяца, а ни он, ни же кто другой из его артели, поехавших с ним, еще не воротились. Сказанный сон и братние слова наполнили его крайним беспокойством. Принял намерение проситься в отпуск, ехать искать отца на тот самый остров, который видел во сне, чтобы похоронить его с достодолжною честью, если подлинно найдет там его тело. Но обстоятельства не позволили ему произвесть намерения своего в действо. Принужден был послать брата своего, дав ему на дорогу денег, в Холмогоры, с письмом к тамошней артели рыбаков, усиленно их в оном прося, чтобы, при первом выезде на промысел, заехали к острову, коего положение и вид берегов точно и подробно им писал; обыскали бы по всем местам, и если найдут тело отца его, так бы предали земле. Люди сии не отреклись исполнить просьбы его, и в ту же осень нашли подлинно тело Василия Ломоносова точно на том пустом острове, и погребли, возложив на могилу большой камень».

Трагедия с Василием Ломоносовым была, скажем так, делом для поморов привычным. И чтоб не остались их души без поминовения, а над прахом стоял крест с именем, старались они оставить о себе последнюю весточку в надежде, что когда-нибудь их найдут. Борис Шергин, собиратель поморских сказов и былей, оставил нам содержание одной такой весточки к живым от двух братьев Личутиных – он сам видел ее еще в 1883 г. В ней все сказано. Добавим лишь, что это была доска-столешница, художественно отделанная резьбой с изображениями, большей частью – аллегорического характера (братья одно время работали на верфи в Архангельске, изготовляя деревянное убранство для кораблей): тонущего корабля, опрокинутого факела (символ конца жизни), якоря (символ веры и спасения), птицы феникса (сгорающей и возрождающейся из пепла, знаменуя воскресение):

Корабельные плотники Иван с Ондреяном

Здесь скончали земные труды,

И на долгий отдых повалились,

И ждут архангеловой трубы.

Осенью 1857-го года

Окинула море грозна непогода.

Божьим судом или своею оплошкой

Карбас утерялся со снастьми и припасом,

И нам, братьям, досталось на здешней корге

Ждать смертного часу.

Чтобы ум отманить от безвременной скуки,

К сей доске приложили мы старательные руки…

Ондреян ухитрил раму резьбой для увеселенья;

Иван летопись писал для уведомленья,

Что родом мы Личутины, Григорьевы дети,

Мезенски мещана.

И помяните нас, все плывущие

В сих концах моря-океана.

Иван отметил на задней стороне доски, что его брат прожил на островке 6 недель. Когда умер сам Иван – осталось неизвестным. На следующий год племянник братьев разыскал их…

Разумеется, в научном наследии М. В. Ломоносова поморский след его юности не мог не быть запечатлен. Он исследовал и обобщил военно-морскую деятельность царя Петра, изучал многие вопросы морского дела, морской географии, метеорологии, оптики и т. д. Занимался полярным сиянием, течениями Ледовитого океана, методами «сыскания долготы и широты». Его перу принадлежат «Рассуждения о большой точности морского пути», «Мысли о происхождении ледяных гор в северных морях», «Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Южную Индию», «О северном мореплавании на Восток по Сибирскому океану». Он планировал создание Морской академии и инициировал экспедиции В. Я. Чичагова и П. К. Креницина – М. Д. Левашова. Получив «смотрение» за Географическим департаментом, приложил много трудов к созданию «Атласа Российского».

Как писал в рапорте начальнику Главного гирографического управления в 1912 г. капитан Г. Седов, ходатайствуя об отправке на полярные исследования: «Горячие порывы у русских людей к открытию Северного полюса проявились еще во времена Ломоносова и не угасли до сих пор».

Крушение «Святого Петра» и смерть Витуса Беринга (1741 г.)

Капитан-командор русского флота Витус Ионассен Беринг (1681–1741) был по происхождению датчанином и, как многие небогатые иностранцы, талантливые и бесталанные, решил попытать счастья на службе у русского царя-реформатора Петра I, перешел из голландского флота в чине подпоручика. Участвовал в Северной войне и Русско-турецкой войне 1711 г. и на момент смерти Петра I дослужился до чина капитана 1-го ранга, командира линейного корабля. Незадолго до кончины император поручил ему найти ответ на вопрос, разделяются ли Америка с Азией проливом. Первая Камчатская экспедиция (1725–1730 гг.), возглавленная Берингом, доказала существование пролива, вообще-то открытого еще в 1648 г. Семеном Дежневым, позже названного, однако, именем Беринга. Кроме того, датчанин собрал множество полезных сведений, составил карты, разведал залежи железной руды в Сибири; был удостоен высшего «пред-адмиральского» чина – капитана-командора.

Гибель «Святого Петра» у берегов Камчатки

Повторная экспедиция планировалась еще с 1733 г., однако то было мрачное застойное время «бироновщины», поэтому дело всячески затягивалось, и лишь в 1740 г. Беринг на двух пакетботах – «Святой Петр» и «Святой Павел» – отправился к Камчатке, где в одной из бухт было основано поселение, получившее название по именам судов Беринга: так возник знаменитый впоследствии Петропавловск-Камчатский. Сами пакетботы были построены в 1740 г. в Охотске мастерами А. И. Козьминым и М. Рогачевым (Ругачевым) специально для нужд экспедиции. Они были невелики (пакетбот – легкое судно для посыльной службы), представляя собой 14-пушечные однопалубные двухмачтовые суда с парусным вооружением брига. Длина их была 24,4 метра, ширина – 6,7 метра, осадка – 2,9 метра, водоизмещение – более 200 тонн, экипаж – 75/79 человек.

В июне 1741 г. пакетботы направились к американскому побережью, но разлучились из-за непогоды. «Святой Павел» под командой лейтенанта А. И. Чирикова открыл ряд островов Алеутской гряды и в октябре вернулся в Авачинскую губу. Также открыв несколько островов, потеряв часть экипажа от цинги, «Святой Петр» подошел к одному из них (Командорских островов, позднее названных именем Беринга), так как запас сухарей и вина полностью иссяк, а пресной воды оставалось всего несколько бочек. Однако поднялась буря, корабль не смог удержаться на якорях и был брошен силой стихии в «проран» – пространство между берегом и грядой камней. На острове нашли ручей, песцов, бобров и прочую непуганую живность: можно было попробовать выжить. 28 ноября очередная буря выбросила «Святого Петра» на берег, разрушив его. Оставалось зимовать. Капитан-командор не вынес зимовки и скончался 8 декабря. Он был не одинок: смерть продолжала выкашивать ряды моряков. Всего из 77 человек команды выжило 46. Обнаружив, что земля, на которую их занесло, была вовсе не Камчаткой, а островом, из обломков корабля они соорудили небольшой гукор (длина – порядка 10 метров, ширина – менее 4 метра), назвав его тем же именем – «Святой Петр», и в августе 1742 г. отплыли на нем на Камчатку с драгоценным грузом из 1000 убитых на острове бобров. В 1755 г. его постигла судьба предшественника.

Что же касается самого Беринга, то недавние исследования его останков показали, что он умер не от цинги. Таким образом, одной тайной стало больше. Кроме того, по черепу была восстановлена его внешность – радикально отличающаяся от знаменитого портрета этакого веселого упитанного европейского бюргера; оказалось, увековеченный во всех книгах, а равно на марках, монетах и т. п. облик принадлежит вовсе не Витусу Берингу, а его дяде-поэту, тезке – в его честь и был назван будущий мореплаватель. После проведенных в Москве исследований останки Беринга и пятерых его спутников были возвращены на остров его имени и перезахоронены. Его имя 11-кратно отмечено на морских картах.

Пожар Ост-Индской «Елизаветы» (1762 г.)

Английская торговая Ост-Индская компания была создана в 1600 г. по указу Елизаветы I как акционерное общество лондонских купцов для торговли с Индией, фактически получив монополию на ее колонизацию (впрочем, почти сразу же ее интересы распространилось гораздо шире – на Африку, Америку и многочисленные острова, позже – на Китай (откуда произошли «опиумные войны») и Аравию). Компания тут же создала сильнейшее лобби в парламенте. Это английское сращивание королевской власти и капитала, а если быть еще точнее – обслуживание интересов капитала королевской властью, подметил еще не кто иной, как наш проницательный саркастический острослов царь Иван Васильевич, обожавший, как нынче принято выражаться, «потроллить» своих западных корреспондентов: «Мы надеялись, что ты в своем государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей государской чести и выгодах для государства, поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и не только люди, а мужики торговые, и не заботятся о наших государских головах и о чести и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли. Ты же пребываешь в своем девическом звании, как всякая простая девица» (24 октября 1570 г.). Таков «официальный» перевод, так сказать, textus receptus. Но Иван Васильевич выразился крепче. На самом деле. И даже не потому, что в оригинале сказано: «А ты пребываеш въ своемъ девическомъ чину, как есть пошлая девица», тогда «пошлая» как раз и значило «обыкновенная». Но вот то, что британские ученые, исследуя манускрипт, обнаружили правку – слова «как есть пошлая девица» были написаны поверх чего-то другого, выскобленного и затертого, – вот это оставляет большое поле для догадок. К сожалению, даже ультрафиолет не позволил восстановить предыдущую версию, но явно, что она была более резкая. Но это – к слову.

Парусное судно Ост-Индской компании XVIII в.

Британские «мужики торговые» развернулись вовсю, их интересы защищали даже собственные войска (на 1796 г. – 70 000 человек, из них 13 000 британцев, прочие – индусы; на 1806 г. – 158 500 человек, из них 24 500 британцев; плюс пограничные и иррегулярные части); у компании был собственный флот (до 1877 г.); Индия являлась неистощимой дойной коровой, а особую прибыль стал доставлять столь полюбившийся англичанам чай. Часто результатом действий компании становился голод, унесший жизни порядка 40 миллионов индусов за время ее деятельности. Знаменитое по истории жюль-верновского капитана Немо восстание сипаев (1857 г.) было направлено именно против злоупотреблений кампании. В итоге Индия была взята под прямое английское управление, а компания тихо умерла.

Ее потери в кораблях были велики. Не случайно сейчас на месте бывшего «дома» компании в Лондоне размещается знаменитейшее агентство по морскому страхованию Ллойд, названное в честь первого страховщика Эндрю Ллойда (умер в 1713 г.), основавшего это дело в 1688 г. в своей кофейне на Тауэр-стрит. Тогда же начал составляться реестр судов – «Зеленая книга» – с их оценкой по нескольким категориям: технические характеристики, состояние корпуса (по 5-балльной шкале гласными буквами – A, E, I, O, U по нисходящей), такелажа и рангоута (по трем буквам: G (good, хорошее), M (middle, среднее) и B (bad, плохое) и т. п. Нынешний Ллойд ведет реестр 11 000 судов! Но тогда же началось составление «Черной книги» – жертв кораблекрушений, и «Красной книги» – списка пропавших без вести. Они насчитывают уже много томов, и известие о каждой пропаже, катастрофе или спасении с 1859 г. отмечается ударами в судовой колокол с 32-пушечного фрегата «Лютин» (трофейного французского «Ля Лютин»), вышедшего из Ярмута и погибшего в ночь с 9 на 10 октября 1799 г. у острова Влиланд с большим грузом золота (на 1 175 000 фунтов стерлингов) на борту. Что интересно, колокол с него ранее принадлежал другому кораблю – «Святой Иоанн». Один удар – объявление о пропаже судна, трагическое или важное известие (например, посещение монарха или лорда Адмиралтейства). Два удара – добрые вести, пропавшее судно нашлось.

Если б эта традиция существовала в 1762 г., по кораблю Ост-Индской компании «Елизавета» ллойдовский колокол отзвонил бы лишь раз. В нашем распоряжении – записки английского моряка Уильяма Спэйвенса. В 1762 г. на борту «Елизаветы» он прибыл в Индию, однако, когда корабль загорелся, его на борту не было. Он пишет (пер. с англ. – Е.С.):

«От этого джентльмена я узнал судьбу моего корабля, «Елизаветы», и затем получил более детальный отчет о ее катастрофе от мистера Джона Огелби, служившего тогда на ней мичманом, с которым я встретился у мыса Доброй Надежды. Тогда он уже служил на уходящем в заграничное плавание корабле под командой мистера Генри Гарденера, впоследствии нашего судового казначея. Он сказал, что корабль, приняв груз в Вампоа, отправился вниз [к югу] и присоединился к кораблям в Макоа, собиравшимся возвращаться домой, и пока она там стояла, голландец, изготовлявший паруса, напился, и когда команда пошла спать, уронил [зажженную] свечу прямо в паклю, которая, загоревшись, подожгла просмоленные, но еще не приглаженные швы, затем огонь перекинулся на канаты, и дым от них начал душить людей, спавших в канатном ящике (несмотря на название, это – помещение. – Е.С.), и их крики разбудили тех, кто спал на пушечной палубе; они приложили все усилия, чтобы выручить тех, кто оказался в столь кошмарном положении, и спасти корабль от уничтожения, но безуспешно, и некоторые, бесплодно пытавшиеся спасти своих товарищей от смерти, разделили их судьбу. Среди этих героев были мистер Бэарсли и мистер Гиллоу, два прекрасных молодых парня, которые погибли из-за своего человеколюбия. Наконец, огонь быстро распространился по всем направлениям, и корабль вспыхнул весь; сгорев до уровня ватерлинии, корпус затонул. Так погиб один из прекраснейших кораблей, когда-либо пересекавших Индийский океан, с грузом стоимостью примерно в половину миллиона, и 36 людьми (включая капитана Стюарта, отказавшегося покинуть судно) из-за неосторожности и глупости одного человека, который вместо того, чтобы поднять установленную тревогу, тайно сбежал с корабля, чтобы спасти свою шкуру, не выказав никакой заботы об остальных. Как, однако, дорожат жизнью! Человек, которого звали Эндрю Ситон, во время происходившего кошмара перебрался за борт и схватился за кольца руля, где и держался изо всех сил, хотя его голова была несколько раз обожжена [чуть не] до дыр, пока не подошла лодка снять его – ибо не умел плавать».

Из отчетов британского Адмиралтейства о катастрофах кораблей

Некто У. О. С. Джилли, работая над своей книгой «Рассказы о кораблекрушениях Королевского флота между 1793 и 1857 гг.», вышедшей в 1864 г., изучил и проработал множество подлинных бумаг британского Адмиралтейства. Мы предлагаем читателю наш перевод трех описанных им случаев катастроф кораблей, имевших место в конце XVIII в.

1 мая 1795 г. корабль «Бойн», флагман адмирала Пейтона, бросил якорь на Спитхедском рейде; капитаном был Джордж Грей. Джилли так восстановил происшествие по официальным документам:

«Причина возникновения пожара так и не была доподлинно установлена; предполагают, однако, что горящая бумага из картузов матросов, упражнявшихся в стрельбе и паливших с наветренной стороны кормы, влетела через галерею квартердека в адмиральский салон и подожгла бумаги и прочие находившиеся там легковоспламеняющиеся предметы. Так или иначе, языки пламени показались из кормы прежде, чем возгорание было обнаружено, и, невзирая на объединенные усилия команды и офицеров, все судно было охвачено огнем с кормы до носа. Заметив огонь, шлюпки со всех кораблей поспешили оказать помощь «Бойну», и вся команда была спасена за исключением 11 человек. Поскольку пушки «Бойна» были заряжены, они начали стрелять по мере нагревания, и много вреда могло бы быть причинено кораблям и людям, если бы [заведовавший] портом адмирал, сэр Уильям Паркер, не дал сигнал находившимся на опасном расстоянии судам отойти. Однако на «Королеве Шарлотте» двое людей были все же убиты и один ранен. Около половины первого пополудни горящий корабль сорвался с якорей и взорвался с ужасающим грохотом. Во время этого инцидента адмирал Пейтон и капитан Грей находились на заседании трибунала по делу капитана А.Дж. П. Моллоя».

Фрегат «Амфион» прибыл для ремонтных работ в Плимут. 22 сентября 1796 г. он стоял, пришвартовавшись к корпусу блокшива – выведенного из состава флота старого корабля, и на него устанавливали бушприт в нескольких ярдах от дока.

«Корабль готовился к отплытию, и на нем было не только более 100 человек команды, но и их женщины и дети, так что норма его обычной нагрузки была превышена. В 4 часа пополудни в Стоунхаусе и Плимуте почувствовали сильный толчок, словно от землетрясения. Небо в направлении доков окрасилось огнем, и в момент все улицы были заполнены обитателями, спрашивающими друг у друга, что случилось. Когда волнение несколько улеглось, было объявлено, что взорвался «Амфион», и тогда все поспешили к доку, где узрели душераздирающую сцену. Повсюду были разбросаны куски дерева, рангоут и снасти, а палуба блокшива, к которому был пришвартован фрегат, была красной от крови, покрыта оторванными членами и безжизненными телами, и все было черным от пороха.

Команда фрегата была набрана из жителей Плимута, и в то время, как изуродованные останки собирали и относили в госпиталь, отцы, матери, братья и сестры толпились в воротах, стремясь узнать, при смерти ли еще их родные или уже умерли. Из-за внезапности катастрофы невозможно было дать точный отчет о происшедшем; однако от уцелевших собраны следующие сведения.

Капитан, Израэль Пэлью, обедал в своей каюте с капитаном 64-пушечного голландского корабля «Овериссель» Сваффельдом и первым помощником «Амфиона», когда они мгновенно были подброшены на карленги (усиленные балки продольного набора палубы, соединяющие полубимсы друг с другом и с бимсами, то есть поперечными балками набора. – Е.С.) верхней палубы. Капитан Пелью оказался достаточно хладнокровен, чтобы сообразить и успеть выскочить из каюты до второго взрыва, которым он был сброшен в воду; вскоре его подобрала лодка, и он отделался лишь легким ранением.

Заседание Адмиралтейского комитета в 1808 г.

Первый помощник, последовав его примеру, так же спасся. К сожалению, капитан Сваффельд погиб, либо будучи оглушен, когда первым взрывом его ударило об карленги, либо ударившись о блокшив. Месяц спустя его тело было обнаружено с расколотым черепом, возможно, когда он попал меж корпусов двух судов (то есть «Амфиона» и блокшива. – Е.С.).

В момент взрыва часовой у каюты смотрел на свои часы, выпавшие из его рук, и был оглушен; более он ничего не помнил, пока не очутился в безопасности на берегу, практически не раненный. Спасение боцмана тоже было довольно примечательным: он стоял на крамболе (брусе, с конца которого подтягивают якорь, теперь заменен кат-балкой. – Е.С.), руководя подъемом снастей, когда внезапно ощутил себя вверх тормашками; затем он без сознания упал в воду. Придя в себя, он увидел, что запутался в снастях и сломал руку. Он попытался освободиться, что с трудом и сделал, и вскоре был подобран лодкой, не получив больше повреждений.

Спасение ребенка вовсе было уникальным: в тот момент ужаса мать обхватила его руками и, страшно даже рассказывать, нижняя часть ее тела была разорвана на куски, в то время как верхняя осталась невредимой, и так ее и нашли – прижимавшую живого ребенка к мертвой груди.

Команда «Амфиона» составляла 215 человек, но из-за переполнения народом во время несчастного случая погибло 300 из 310 или 312 человек. Все, кого спасли, – капитан, два помощника, боцман, три матроса, одна женщина и один ребенок.

Причина злосчастного события так и осталась неизвестной; но предполагают, что это пушкарь, возможно, уронил порох в переднем пороховом погребе; он при этом загорелся и зажег весь погреб. Пушкарь был [ранее] заподозрен в краже пороха, и кроме того, в тот день его видели пьяным; возможно, он был менее осторожен, чем обычно. Он был в числе погибших».

Вот отчет со слов моряка, выжившего после того, как корабль «Резистэнс» был поражен молнией 24 июля 1798 г.:

«[Из дела] ясно, что 44-пушечный «Резистэнс» под командованием капитана Эдварда Пакенхэма бросил якорь в проливе Банка 23 июля 1798 г. Между 3 и 4 утра 24 [числа] в корабль ударила молния: электрический разряд должно быть проник в те части корабля, что находились около артиллерийского погреба и зажег его, поскольку корабль взорвался со страшной силой всего несколько мгновений спустя после вспышки.

Матрос Томас Скотт, один из немногих уцелевших, утверждает, что он спал на правой стороне квартердека, и внезапно был пробужден яркой вспышкой, почувствовал страшный жар и обнаружил, что его волосы и одежда горят. Затем последовал страшный взрыв, и он лишился чувств. Он полагает, что прошло несколько минут, прежде чем к нему вернулось сознание, и он обнаружил себя барахтающимся в волнах вместе со своими товарищами посреди обломков. «Резистэнс» затонул, но такелаж его еще возвышался над водой по правому борту, и с большими трудностями Скотт и прочие выжившие забрались на него. Когда они огляделись, оказалось, что их уцелело всего 12 человек из всей команды в 300 человек, включая солдат морской пехоты. Спокойная погода позволила несчастным страдальцам соорудить плот из плававших повсюду кусков древесины, хотя большинство людей были так контужены и обожжены, что не могли помогать в работе. Около часу пополудни плот был готов, хотя он и был грубо [сработан] и небезопасен. Парусом им послужила часть паруса с мачты шлюпки, и они на этом утлом плоту поручили себя заботам Провидения и направились к ближайшему берегу, которым оказался пологий берег Суматры в трех лигах [от места крушения].

Около 7 часов вечера налетел шквал, поднялись волны, связки плота начали расползаться и доски, которые образовывали платформу, смывались прочь; через короткое время снесло мачту с парусом. Якорный шток, образовывавший часть плота, отвалился и поплыл прочь; хоть он и был уже на некотором расстоянии, Скотт предложил поймать его, и он с тремя товарищами бросился за ним и догнал его. Час спустя они потеряли из виду своих товарищей на плоту, и более никогда их не видели. Четыре человека на якорном штоке добрались до берега и попали в руки малайцев.

Томас Скотт был дважды продан в качестве раба, но в конце концов был освобожден по просьбе майора Тэйлора, губернатора Малакки, который, узнав, что 4 британских моряка попали в плен в Лингане, направил султану просьбу поспособствовать их освобождению. Томас Скотт вернулся с посланцем Тэйлора в Малакку, а оттуда – в Англию; трое других были освобождены ранее согласно приказам султана и препровождены в Пенанг».

Гибель двух русских фрегатов в устье Дуная (1798 г.)

Русские черноморские фрегаты «Царь Константин» и «Феодор Стратилат» были словно близнецами: заложены в одном году (1788), выстроены теми же мастерами (М. Ивановым и А. С. Касатоновым) в том же месте (на верфи в Рогожских хуторах на берегу реки Кутюрьма), участвовали в одних и тех же кампаниях, походах и боях – и вместе и погибли.

Относились они к типу «Петр Апостол». Всего в 1787–1790-х гг. были заложены 6 таких 46-пушечных трехмачтовых фрегатов, но уже в 1788 г. блистательный князь Потемкин-Таврический распорядился числить их 40–50-пушечными «кораблями», или линейными фрегатами, так как им предстояло сражаться в одной боевой линии с «кораблями». Позже им вернули наименование фрегатов. Теперь сделаем небольшое отступление, возможно, его требовалось сделать ранее, но здесь оно более уместно. Дело в том, что противопоставление «корабля» как военного плавсредства «судну» как гражданскому плавсредству – традиция совсем недавняя, ХХ века. А в XVI–XIX вв. собственно «кораблем» именовался только самый крупный боевой корабль, «наследник» нао и галеонов, позднее получивший приставку «линейный» (тогда бой происходил посредством артиллерийской дуэли между линиями кораблей противников); в целом же и все прочие, и сами «корабли» именовались судами, в том числе такие боевые, как фрегаты. Да вспомните хоть песню о «Варяге»: «И судно охвачено морем огня». Пусть писал не моряк, но если б тогда это правило противопоставления «корабль – судно» действовало, эта песня в таком варианте во флоте бы «не прошла». Поэтому и ранее, и позже мы будем использовать оба термина попеременно, хотя бы для стилистического разнообразия.

Длина «Апостолов» составляла 43,6 метра, ширина – 13,1 метра, осадка – 4 метра; несли они от 44 до 46 орудий, экипаж составлял 322–404 человека.

«Царь Константин» и «Феодор Стратилат» в составе эскадры контр-адмирала Ф. Ф. Ушакова (1745–1817) обеспечивали прикрытие перехода гребной флотилии из Днепровского лимана в устье Дуная (осень 1790 г.), преследовали турецкий флот у Балаклавы (июль 1791 г.), участвовали в знаменитом сражении при Калиакрии (31 июля 1791 г., «Стратилат» шел в авангарде), после этого крейсировали у Варны. В 1794 г. участвовали в практическом плавании в Черном море, в 1796 г. «Константин» перевозил грузы из Евпатории в Одессу и на пути в Севастополь в ноябре 1796 г. попал в шторм, получил повреждения и был отнесен к Босфору, так что вынужден был зайти на четыре месяца в Константинополь для починки (вернулся в Севастополь в апреле 1797 г.). Его же собрат крейсировал у побережья Крыма (с мая по октябрь 1797 г.).

25 июля 1798 г. император Павел отправил Ф. Ф. Ушакову указ о выходе его эскадры к Дарданеллам, где было сказано: «Буде Порта потребует помощи, где бы то ни было, всею вашею эскадрою содействовать с ними, и буде от министра нашего получите уведомление о требовании от Блистательной Порты вашей помощи, то имеете тотчас следовать и содействовать с турецким флотом противу французов, хотя бы то и далее Константинополя случилось». Дело закончится освобождением от французов Ионических островов и знаменитым штурмом Корфу. 5 августа Ушаков отдает распоряжение спешно готовить корабли к походу.

Согласно расписанию от 12 августа, в экспедицию в Архипелаг отправились: линейные корабли «Святой Павел» – флагман Ушакова (84 орудия); «Святая Троица» (флагман контр-адмирала Ивана Тихоновича Овцына (? —1798), 72 орудия); «Захарий и Елисавет» (74 орудия); «Богоявление Господне» (72 орудия), «Святой Петр» (74 орудия); «Мария Магдалина» (68 орудия); фрегаты «Григорий Великия Армении» (50 орудия); «Михаил» (48 орудия); «Навархия» (в других документах – «Вознесенье Господне», 40 орудий); «Сошествие Святаго Духа» (44 орудия); «Казанская Богоматерь» (44 орудия); «Святой Николай» (46 орудия); «Счастливый» (32 орудия); авизо (посыльные суда) «Святая Ирина» (18 орудий); «Панагия Апотуменгана» (14 орудий) и «Красноселье» (14 орудий); итого – 16 кораблей при 792 орудиях и с 7406 матросами и воинами (2 батальона морской пехоты). Как видим, наших фрегатов в списке нет, хотя здесь их «собратья» – «Сошествие Святаго Духа» и «Казанская Богоматерь». Важнее, что в документах упоминается младший флагман контр-адмирал Овцын. Судьба воспрепятствовала ему отправиться к Ионическим островам, так как особо потрепанные штормом у Константинополя «Святая Троица» (был сломан руль) и «Святая Ирина» (имелась большая течь) были отправлены в Севастополь на ремонт (так-то пострадали в большей или меньшей степени все корабли), причем адмирал подчеркивал важность возвращения «Святой Троицы» к действующей эскадре: «Напоминаю, корабль «Св. Троицу» ни малейше при порте не удержать и в самой скорости отправить в соединение к эскадре, о чем от меня и командующему кораблем предписано».

Буря на море ночью. Художник И. К. Айвазовский. 1849 г.

31 августа вернулась из Севастополя «Святая Троица», но контр-адмирал Овцын остался в Крыму собирать вспомогательную эскадру, о чем свидетельствует указ Павла I адмиралу Н. С. Мордвинову от 7 августа 1798 г.: «Господин адмирал Мордвинов! По отношению к нам Порты чрез министра нашего тайного советника Томары, о даче оной помощи противу враждующих французов, предписали мы указом нашему вице-адмиралу Ушакову со вверенною ему эскадрою следовать к соединению с турецким флотом для совокупного содействия, где нужда и надобность требовать того будет и дабы иметь в готовности на такой случай необходимо нужной для подкрепления оной сикурс, повелеваем тотчас вооружить еще эскадру, назнача во оную столько кораблей и фрегатов, сколько способных к тому избрано вами будет, к командованию которой назначаем контр-адмирала Овцына. По изготовлении же нимало немедля выступить оной в море, и пока надобности настоять в ней не будет, дотоле долженствует иметь крейсерство около крымских берегов. В прочем пребываем к вам благосклонны».

В тот же день был дан именной указ и самому контр-адмиралу: «Господин контр-адмирал Овцын. Предписали мы адмиралу Мордвинову сверх находящейся в море эскадры под начальством вице-адмирала Ушакова вооружить еще резервную эскадру из способных кораблей и фрегатов, сколько избрать может, которую и поручаем в команду вашу, повелевая притом вам, что коль скоро изготовлена оная будет, то, нимало не мешкав, выступить с оною в море, и доколе в другом каком месте ваше содействие будет нужно, крейсировать вам около крымских берегов. Пребываем в прочем вам благосклонны – Павел».

Пусть дата – 7 августа – не смущает читателя, согласно документам Овцын был тогда на эскадре Ушакова, например, он числится на своей «Троице» в расписании кораблей, отправлявшихся в Архипелаг, от 12 августа. Того же дня Ушаков дает И. Т. Овцыну ордер, где встретиться, если эскадру разметает буря. Также в рапорте в Адмиралтейств-коллегию от 18 августа Ушаков ссылается на рапорт Овцына и капитана «Троицы» Поскочина о поломке руля.

Так что определенно Овцын сначала был с Ушаковым, и только повреждения кораблей заставили его повести два судна в Севастополь. Там его и «догнали» указы от 7 августа, как свидетельствует ордер ему Ушакова от 29 августа: «В высочайшем именном его императорского величества от 7-го числа сего августа указе господину адмиралу и кавалеру Николаю Семеновичу Мордвинову и в таковом же к вашему превосходительству именном высочайшем указе предписано – определены вы к командованию резервной эскадрою, назначенной в случае надобности к подкреплению эскадры, мне вверенной. По сходству сего к надлежащему выполнению соблаговолите, ваше превосходительство, на акате «Св. Ирины» при первом благополучном ветре отсель следовать в Ахтиарский порт и выполнение учинить все то, что высочайшим указом вам предписано и куда надлежит рапортовать и приложенные при сем всеподданнейшие рапорты его императорскому величеству и рапорты ж мои в государственную Адмиралтейств-Коллегию и в Контору главного командира черноморских флотов по приходе в Ахтиарский порт и отправить с нарочным в Контору главного командира и оную просить о скорейшем доставлении с нарочным же курьером и к его императорскому величеству и в Государственную Адмиралтейств-Коллегию, ибо важности содержания оных почитается весьма нужны они к скорейшему доставлению. Акат же «Св. Ирину» имейте возвратить к эскадре, а ежели сами с эскадрою отправитесь в скорости, в таком случае равно следовать может он вместе с вами, буде вы отправлены будете с эскадрою ко мне в соединение. При комплектации кораблей и фрегатов солдатской командою нужно взять с собою к доставлению ко мне на эскадру батальонных командиров, предписав им взять, избрав при Ахтиарском порте из наличных способных орудия на случай для десантов. Также если что от порта следует к доставлению на эскадру, можно доставить ко мне на акате «Св. Ирине».

В состав резервной эскадры контр-адмирала Овцына и вошли два фрегата «апостольского» типа – «Царь Константин» и «Феодор Стратилат»; с ними был более мелкий, 32-пушечный «Иоанн Златоуст», и еще 16-пушечный акат.

9 октября 1798 г. адмирал Н. С. Мордвинов докладывал царю Павлу: «Во исполнение высочайшего В[ашего] И[мператорского] В[еличества] повеления, от 15 сентября последовавшего, об отправлении в Константинополь двух новых 74-пуш. кораблей под командою контр-адмирала Пустошкина, отправился он сего месяца 7 числа на корабле «Св. Михаиле» от Очакова к Ахтиару, дабы соединиться тамо с кораблем «Симеоном и Анною», предварительно туда отправившимся для получения недостающего на обоих сих кораблях числа орудий и взятия ради доставления требуемых вице-адмиралом Ушаковым разных вещей. Резервная же эскадра в числе трех фрегатов: 46-пуш. «Царя Константина», «Феодора Стратилата», 32-пуш. «Иоанна Златоуста» и одного 16-пуш. аката № 2, под командою контр-адмирала Овцына, вышедшая в море 24 сентября, крейсирует около крымских берегов».

Это – последнее известие об эскадре Овцына до катастрофы. Разразившийся 11 октября шторм погубил два больших фрегата, отнеся их к устьям Дуная; 13-го числа был разбит «Феодор Стратилат» (погибли командир Л. Фабрицын, 9 офицеров и 259 матросов), а днем позже контр-адмирал Иван Тихонович Овцын погиб на «Царе Константине» вместе с почти всем экипажем (командиром И. Н. Тригони, 20 офицерами и 377 матросами). «Златоуст» и акат сумели спастись. Так Ф. Ф. Ушаков и не дождался этой резервной эскадры.

Остается лишь добавить, что третий «собрат» «Царя» и «Стратилата», фрегат «Иоанн Богослов», построенный И. В. Должниковым в 1787–1788 гг., участник ушаковских сражений в Керченском проливе и при Калиакрии, оказался совсем хилым, отчего вскоре был перепрофилирован для выполнения учебных задач, а уже в 1794 г. отправлен на разборку, однако в Николаеве, где он должен был окончить свое существование, из-за неосторожного обращения с огнем загорелся порох в крюйт-камере, и обреченный фрегат взорвался. Жертв было мало – 12 человек, очевидно, по причине вывода корабля из строя.

Английский фрегат «Прозерпина» во льдах (1799 г.)

28 января 1799 г. 28-пушечный фрегат «Прозерпина» под командованием капитана Джеймса Уоллиса отправился в плавание, ставшее для него последним. Сохранилось письмо капитана главнокомандующему Британским флотом в Северном море вице-адмиралу Арчибальду Диксону с подробным изложением крушения и последовавших за ним событий. Письмо это было переведено на русский язык и издано еще до революции, его мы и предлагаем читателю с небольшой археографической правкой:

«Остров Ньюарк, 18 февраля 1799 г.

Милостивый Государь! С величайшим прискорбием должен я известить вас о потере фрегата Его Величества «Прозерпина», бывшего под моим начальством. Кораблекрушение случилось поутру 1-го числа сего месяца, в устье реки Эльбы, куда я, в исполнение Вашего предписания, прибыл из Ярмута. Оставив этот порт в полдень 28-го января, мы не встретили ничего примечательного до утра 30-го числа, а тогда, подойдя к острову Гельголанду, истребовал я сигналом лоцмана. Погода стояла весьма хорошая при ветре от NNO, почему мы дошли до Красного Бакана, где на ночь стали на якорь. Здесь мы увидели, что баканы были сняты, а потому и составили совет, в присутствии г. Гренвилла (Томас Гренвилл – брат лорда Гренвилла, отправлен на «Прозерпине» с дипломатической почтой к берлинскому двору. – Е.С.), с гельголандским лоцманом и двумя нашими, бывшими на фрегате, которые объявили, что они совершенно знают реку, и могут войти в нее без баканов. Они все были согласны, что мы до Куксхафена можем дойти без малейшей опасности, если только пойдем между половиной отлива и половиной прилива, когда они могут видеть открывшиеся песчаные банки, уверяя притом, что лоцманские знаки им совершенно известны.

Поутру снялись мы с якоря при весьма хорошей погоде и при тихом ветре от NNO, и пошли вверх реки (Эльбы. – Е.С.). Пакетбот «Принц Уэльский», пришедший с нами из Ярмута, шел впереди. Около четырех часов после полудня, когда мы находились в четырех милях от Куксхафена, пошел снег и настала весьма мрачная погода, принудившая нас бросить якорь; в это время мы видели в реке весьма мало льда.

В девять часов вечера ветер перешел к OZ и дул с чрезвычайной силой и большою метелью. Этот ветер при отливе нагнал такое количество толстого льда, что, употребив всю команду к работе, мы с великой нуждой могли сохранить (якорные. – Е.С.) канаты, чтоб их не перерезало, и удержать свое место до утра. В восемь часов приливом почти весь лед унесло вверх по реке, и оставило впереди нас чистое место. Увидев, что река была совершенно наполнена льдом и пакетбот стоял на мели, мы уверились в невозможности высадить на берег г. Гренвилл, и в том, что нельзя было фрегату идти далее, а потому я счел за нужное без малейшей потери времени выйти из Эльбы. Вследствие этого мы тотчас снялись с якоря, и пошли из реки. Теперь намерение мое было высадить г. Гренвилла где-нибудь на ютландском берегу; ибо, по собственному его показанию, важность возложенного на него поручения необходимо этого требовала.

К несчастью нашему, однако ж, в половине десятого часа фрегат стал на мель, невзирая на уверение лоцманов, что мы миновали уже все банки, и так как ветер дул весьма крепко, то мы нашли на мель при большом ходу и сели очень плотно, несмотря на то что у нас стоял один только форстеньги-стаксель. Я тотчас велел спустить гребные суда с намерением завести якорь; но так как в это время была полная вода, то с отливом лед понесло на нас с такой скоростью, что невозможно было употребить этого способа. Гребные суда тотчас были подняты, и всех людей заставил я ставить стрелы, чтоб подпереть фрегат, наклонив его несколько на сторону банки, дабы он не упал к фарватеру; ибо в этом последнем случае мы непременно должны были бы погибнуть. В этом предприятии мы успели: фрегат, при убылой воде, наклонился к мели. Первое стремление прилива принесло к нам столько льда, что он оторвал у нас все стрелы, содрал с левой стороны под кормой всю обшивную медь и переломил руль надвое. При всем том я не терял надежды снять фрегат с мели при полной воде; на этот случай, для облегчения его, велел пушки и тяжелые снаряды бросить за борт, но все они остались на льду: это обстоятельство даст Вам понятие о толщине льда.

В десять часов вечера 1 февраля была полная вода; но дувший тогда крепкий ветер от SO так много препятствовал приливу, что мы имели тремя футами менее воды, нежели в то время, когда стали на мель: это положило конец всем нашим надеждам. При наступлении отлива и во все его продолжение мы находились в самом ужасном состоянии, ожидая всякую минуту, что лед изломает фрегат наш в куски; к этому должно присовокупить чрезвычайный холод, весьма темную ночь и страшную вьюгу со снегом. Все это вместе ставило нас в самое отчаянное положение.

Гибель фрегата «Прозерпина» во льдах. Гравюра 1802 г.

2 февраля поутру буря усилилась до невероятной степени; лед доставал до кормовых окон моей каюты; старн-пост переломился, и вообще фрегат в других частях был много поврежден. Г. Гренвилл и офицеры фрегата предлагали сделать опыт, перебраться на берег по льду; этот способ только один нам и оставался для спасения людей, ибо оставаться на фрегате не только было уже бесполезно, но и могли произойти от этого самые пагубные последствия.

Хотя такое предприятие казалось мне весьма опасным и я имел очень слабую надежду на успех по причине сильного холода, темени, неизвестности пути, куда нам идти и проч.; но так как оно было предметом всеобщего желания, и потеря фрегата была уже безвозвратна, то я решился его оставить. Во втором часу пополудни, при последней четверти отлива, экипаж отправился к берегу по льду полудивизионами, под начальством своих офицеров. (Джилли добавляет, что солдаты и моряки были разделены на четыре партии; впереди шли самые сильные и здоровые, кладя доски для облегчения прохода по льду остальным; также люди держались за натянутую веревку. – Е.С.)

В три часа пополудни, отправив с фрегата всех до одного человека, я последовал за ними с поручиком морской пехоты Ридли, а в половине седьмого часа, пройдя в чрезвычайно холодную погоду шесть миль по неровному, бугристому льду, иногда по пояс в снегу или воде, достигли мы острова Ньюарка, где я, к удовольствию моему, нашел Гренвилла и весь экипаж, благополучно прибывших, кроме восьми матросов, четырех солдат, одной женщины и одного ребенка, которые на дороге замерзли; некоторые другие заморозили ноги и пальцы, но не так опасно, чтоб нельзя было их вылечить (на судне были 2 женщины, вторая пришла проводить мужа, но из-за непогоды и срочности миссии Гренвилла не смогла покинуть судно и отправилась в роковое путешествие; правда, она уцелела. – Е.С.). Одной неизреченной благости Провидения я приписываю избавление наше, и мы никогда не будем в состоянии достойно возблагодарить Всемогущего за Его, в этом случае, особенное о нас попечение.

Со времени прибытия нашего в это местечко до вечера 5-го числа был непрерывный шторм, а 6-го числа поутру сделался он умереннее. Недостаток в съестных припасах принудил меня отправить часть людей в Куксхафен; некоторые из жителей взялись быть проводниками. Желание г. Гренвилла скорее отправиться в путь заставило нас немедленно исполнить его, и потому в восемь часов утра, когда прилив позволил, половина офицеров и рядовых под начальством первого лейтенанта, а с ними г. Гренвилла со своей свитой пустились в дорогу. В час пополудни прибыли они благополучно в Куксхафен, совершив такой же опасный и многотрудный переход, как и с фрегата сюда. Остальных же людей я удержал здесь в намерении, если будет возможно, спасти с фрегата снаряды и что удастся.

8-го числа штурман Энтони вызвался с отрядом идти на фрегат, чтоб принести оттуда сухарей, в коих мы имели нужду, и осмотреть, в каком он положении находится. Они исполнили предприятие свое с большим трудом, и по возвращении донесли, что фрегат лежит совсем на боку; воды в нем семь футов; в середине он переломлен, ибо шканцы отделились от шкафута на шесть футов, и, по-видимому, держится он окружающим его льдом, иначе совсем бы развалился. Вследствие этого извещения решено было не иметь с ним никакого сообщения. Но 10-го числа поутру узнал я, что г. Энтони, лекарь, боцман, один мичман и два матроса опять отправились на фрегат, на который они и прибыли; но, к несчастью, не успели вернуться: прилив остановил их; поэтому нечего им было делать, как остаться там до следующего утра. Между тем около десяти часов ночи ветер сделался от ZZO, и скоро превратился в настоящую бурю. Прилив же, хотя луна была тогда в четверти, поднялся до необыкновенной высоты, привел лед в движение и истребил остатки фрегата до основания; ибо поутру и следов его не было уже видно. Опасаюсь, что вышеупомянутые офицеры погибли вместе с ним; если остается еще какая-либо надежда, что они спаслись, то это на одно Провидение, которое, сохранив нас столь чудесным образом, могло и их спасти посредством гребного судна или иначе, но я с сожалением должен сказать, что с моей стороны не имею ни малейшей причины думать, чтоб они остались в живых (переводчик письма сообщает: «Они спаслись и прибыли в Куксхафен, и вот каким образом Провидение избавило их от гибели: лед, окруживший фрегат, примерз к нему и укрепился так плотно, что когда фрегат всплыл, то он не отставал от него, а от сильных морозов сделался еще крепче, и потому, поддерживая его со всех сторон, не допускал развалиться. Наконец принесло лед и фрегат к мели у острова Валтрума, откуда г. Энтони со своими товарищами достиг Куксхафена»; переводчик не сообщает или не знает, что островитяне, несмотря на протесты англичан, немедленно разграбили корабль. – Е.С.).

Прежде окончания горестного повествования, долгом своим считаю засвидетельствовать, что при этом случае как офицеры, так и нижние чины поступали и действовали с твердостью, мужеством, искусством и повиновением, достойными британских моряков. Имею честь быть и проч.

Дж. Уоллис».

Злоключения «Филадельфии» у берберских берегов (1803–1804 гг.)

То было странное время – ни мира, ни войны; североафриканские пираты по старинке пытались заполучить дань с вышедших на морской простор США, те, естественно, начали с оплаты, но потом пришли к осознанию, что не платить гораздо выгоднее. А чтоб берберы поняли, что янки пришли к такому вот осознанию, к берегам Магриба были отправлены несколько соединений кораблей. Одно из них, под командованием коммодора Э. Пребла, попало в довольно серьезную переделку, о которой нам сообщает Фенимор Купер. Да-да, тот самый, известный у нас своими романами об индейцах, однако Купер в свое время 5 лет прослужил на флоте и является также автором труда «История флота Соединенных Штатов».

Злоключения «Филадельфии», 44-пушечного фрегата водоизмещением 1240 тонн, как водится у американцев, покрыты неистребимым налетом (или, уж точнее, пометом) их «американской исключительности» и не один век служат предметом национальной гордости. Даже вошли в начало так называемого гимна морской пехоты. Хотя, по совести, в истории «Филадельфии» наберется немало моментов, служащих отнюдь не к их чести (недаром нынешняя история «Филадельфии» начисто выхолощена и переврана, но мы следуем Ф. Куперу в изложении авторитетнейшего востоковеда британца С. Лейн-Пула). Впрочем, если честь и совесть напрочь отсутствуют в их природе, то и голову ломать незачем, а вкратце приключилось следующее.

Подразделение коммодора Пребла состояло из трех судов и в 1803 г. прибыло в район Гибралтара. «Филадельфия» и «Виксен» были направлены для блокады Триполи. Крейсируя у этого важного порта, «Филадельфия» под командой капитана Бейнбриджа заметила берберское судно и погналась за ним, открыв огонь. Мусульманское судно было ловким и юрким; в итоге оно без потерь ушло от погони, а вот «Филадельфия» на всех парусах взгромоздилась на коралловый риф. Происшествие не осталось незамеченным, весь берег покрылся «полчищами вредителей» (обратите внимание, что Купер отзывается о людях, словно о насекомых), и вскоре к американскому кораблю направились 10 канонерских лодок. «Филадельфия» открыла огонь, но берберы зашли с наветренной позиции. Бейнбриж после совета с офицерами принял решение сдаться, но сделано все было чисто надувательски: американцы приспустили флаг, берберы перестали палить, и за это время янки сбросили за борт все пушки и приборы, отсекли якоря, засорили помпы и дополнительно прорубили днище, после чего спустили флаг до конца. Экипаж пошел в плен, радуясь хотя бы тому, что смог нагадить.

Но янки просчитались, недооценив трудолюбие мавров: те не только спасли «Филадельфию», сняв ее с рифов (оказалось, что и дно-то ее было прорублено наспех и несерьезно), но и подняли со дна морского ее якоря и пушки, починили, оснастили заново, и уже через неделю корабль был полностью боеспособен.

Сожжение фрегата «Филадельфия» на доках Триполи 16 февраля 1804 г. Художник Эдвард Моран. 1897 г.

Коммодор Пребл разработал «операцию возмездия», исполнение которой возложил на лейтенанта С. Декейтера, доныне почитаемого в США как национального героя (а что удивляться – какова нация, таковы и «герои»); на деле этот 24-летний подонок уже был славен тем, что поставлял молодых рабынь константинопольскому визирю. Собрав команду в 70 человек и добив доверху кеч (большое рыболовное судно типа гукора) «Интрепид» горючими материалами, он отплыл с сицилийских Сиракуз к Триполи в сопровождении брига «Сирена», который позднее был оставлен «на шухере». 16 февраля 1804 г., прикинувшись ищущим убежища в порту местным судном, потерявшим якоря (благо лоцман-сицилиец Сальвадор Каталано выглядел совсем по-триполийски и прекрасно знал арабский язык), диверсанты попросили разрешения пришвартоваться к «Филадельфии», чтоб переждать ночь под ее бортом. Оставалось несколькими группами проникнуть на корабль, поджечь его и отплыть к «Сирене».

Интересно отметить, что позднее Декейтер командовал фрегатом «Президент» и сдал его англичанам в 1815 г. – именно по чертежам этого трофейного корабля англичане построят своего «Президента» (1829 г.), а также по ним будут построены наши знаменитые фрегаты «Паллада» и «Диана» (см. соответствующие главы) – и был пристрелен на дуэли оскорбленным им морским офицером Д. Барроном.

Гибель двух английских линкоров (1811 г.)

«Святой Георгий», построенный в 1785 г. в Портсмуте, относился к трехмачтовым линейным кораблям (сокращенно – линкорам) 2-го класса, нес 98 орудий и являлся ветераном многих сражений с революционными французами. Водоизмещение его составляло более 1900 тонн, длина по орудийной палубе – 54,1 метра, ширина по мидель-шпангоуту – 15,2 метра. В своем последнем походе он был флагманским кораблем контр-адмирала Роберта Рейнолдса. Беды начали преследовать его еще за 8 дней до гибели. В ноябре 1811 г. он исполнял конвойные обязанности на Балтике и 15 декабря попал в ураган у острова Зеландия. Вода проникла в клюзы (окантованные отверстия для пропуска канатов, цепей и др., например якорные, швартовые и т. п.), и пока команда травила якорные канаты (то есть ослабляла их натяжение), на корабль навалилось большое торговое судно и оборвало их, отчего военный корабль был выброшен на песчаную отмель. Затем погода улучшилась, другие корабли стащили флагмана и отвели в шведский порт Гётеборг на ремонт.

А. С. Новиков-Прибой (1877–1952) в своей «Цусиме» приводит идиотический случай, когда командующий портом вице-адмирал Бирилев 17 сентября 1904 г. попытался снять с мели броненосец «Орел» тем самым способом, который применялся на парусном флоте, поэтому этот фрагмент интересно привести именно как иллюстрацию снятия парусников с мели:

«Наша 2-я эскадра, причиняя ему много хлопот, ничего не могла прибавить к тем его наградам, какие у него уже имелись. Он старался скорее избавиться от этих судов, снабдив их кое-как материальной частью и совершенно не подготовленным к войне личным составом. А тут, как на грех, «Орел» сел на мель, как будто проявляя намерение совсем остаться в Кронштадте. Адмирал был очень недоволен. На палубе, встретившись с командиром, он сделал ему строгий выговор, заикаясь при этом дольше обычного. А потом, быстро поднявшись на мостик, распорядился: «Ввв-ызз-вать ком-манду и расс-качать судно!» К двум буксирным пароходам прибавили еще несколько, и все они тянули броненосец в одну сторону, чтобы сдвинуть его с места. Одновременно с этим около четырехсот матросов по команде с мостика шарахались от одного борта к другому. Бились долго, но «Орел» продолжал упрямо сидеть на мели. Могли ли четыреста человек, весивших не более тридцати тонн, раскачать броненосец водоизмещением в пятнадцать тысяч тонн? Это было так же нелепо, как если бы четыреста тараканов вздумали раскачать корыто, наполненное бельем и водой. Несуразность такого распоряжения понимали матросы и, перебегая от одного борта к другому, смеялись: «Осторожнее, ребята, как бы не опрокинуть судно!», «Смотрите, будто и вправду валится набок!», «Ой, без войны утонем!».

Но возвращаемся к приведенному в Гётеборг английскому линкору. Там «Георгию» установили временное парусное вооружение и подлатали рулевое устройство, и 17 декабря флагман под конвоем линейных кораблей «Дифэнс» и «Кресси» отправился в Англию. Однако налетевший 23-го числа шквал снес установленные шведами «времянки» – руль был разбит, поломались реи и верхушки мачт. 24 декабря неуправляемый корабль понесло к берегу, корабельный плотник доложил, что за полчаса вода внутри корпуса поднялась до уровня нижней палубы; с другой стороны, волны все смывали с верхней палубы. Моряки стали искать убежища на корме, так как все шлюпки, кроме одного ялика, были разбиты или смыты за борт, но при такой буре и ялик не помог бы. 14 человек попытались было спастись на нем, но он тут же пошел ко дну. Был отдан приказ срубить мачту, но топоров под руками не оказалось, и ее стали упорно срезать ножами. В итоге она рухнула, разрушив корму и убив всех, кто там собрался. То ли так осознавался долг, то ли массовое помрачение ума наступило, но люди (тогда их оставалось в живых еще порядка 200) стали скидывать мертвецов за борт, отчего многие и сами были смыты. Попытка сделать плот окончилась в целом провально – его крепления разошлись. В итоге от 750 человек команды линейного корабля остались в живых семеро, прибитых к берегу или снятых датчанами с наспех сколоченного из остатков корабля плота. Прочие, включая адмирала Рейнолдса и капитана Дэниэла Оливера Гайона, погибли. Тело адмирала было найдено через несколько дней и погребено с военными почестями в Ринкумской церкви рядом с телом капитана Дэвида Аткинсона – командира 74-пушечного корабля «Дифэнс», также погибшего почти со всем экипажем.

«Кресси» повезло – его капитан уберег от крушения, вырулив под ветер. «Дифэнс» погубило солдафонство Аткинса: он так своеобразно понимал честь моряка, что пожертвовал не только кораблем и своей жизнью, но и жизнями почти всего экипажа без малого 600 человек: его уговаривали последовать примеру «Кресси», но он спросил, дал ли адмирал сигнал дивизиону разделиться, и, получив отрицательный ответ, заявил: «Я никогда не покину своего адмирала в час опасности и несчастья!» Буря смывала людей за борт, наконец в корпусе образовалась брешь (в 6 часов утра). Капитан велел палить из пушек, давая сигнал бедствия, и срубить мачты. Помогло мало: порох отсырел, пушки и иные тяжелые предметы начали кататься по палубам, давя людей и ломая им конечности. Как и на «Георгии», кто-то попытался спастись на единственной шлюпке, но сгинул вместе с ней. Один из ударов волн был так силен, что сорвал с места запасной якорь и закинул его на форкастль, убив порядка 30 человек. Тем не менее на судне оставались еще порядка 100 человек.

Один из спасшихся дал такие показания (пер. с англ. – Е.С.):

«Я забрался на укосины, плававшие среди прочих останков корабля. К тому времени все люди, кроме еще двух выживших – Джона Плэтта и Ральфа Тизэла, – были смыты. Сам я и еще некоторые были смыты с верхушки мачты. Я, как мог, плавал от одного куска рангоута до другого, пока не выбрался на укосины. В то время на них располагалось порядка 40 человек, пока следующим валом не смыло почти всех, кроме четырех. Я вновь залез на укосины и заговорил с Джоном Брауном, сказав ему, что мы приближаемся к берегу. Тогда [на укосинах] было порядка 20 человек, когда же мы доплыли, оставалось всего 6. Датчане на берегу пришли к нам на помощь; моя нога была зажата обломками, и мои товарищи, видя, что я не могу выбраться, поспешили ко мне на помощь, когда датчане знаками велели им не двигаться. Один датчанин трижды пытался добраться до нашего «плота», и на третий раз уже сам еле двигался, однако он дотянулся до моей ноги, высвободил ее и отнес меня на берег. Затем меня отнесли под какой-то навес, где мы ожидали повозок, должных приехать за нами, так как большинство из нас не могло ходить. Где-то минут через 10 на побережье приехали джентльмены на лошадях и несколько повозок. Нас положили на одну из них и привезли в деревню под названием Шелтон. По дороге мужчина, правивший повозкой, спросил у женщины, нет ли у нее ликера. Она вытащила из кармана бутылку и заставила каждого из нас выпить по глотку; мне кажется, это в изрядной мере помогло спасти наши жизни.

Гибель «Святого Георгия» и «Дифэнс» в Северном море. Гравюра 1812 г.

Вскоре нас привезли в дома деревни, где нас раздели и уложили спать; местные обитатели относились к нам с величайшим гостеприимством и добротой. Когда я проснулся, то обнаружил, что со мной рядом в постели лежит еще один моряк; он добрался до берега на обломке позже меня. Он сказал, что, как раз когда он добрался до берега, корма и форкастль обрушились и никого уже не было видно, кроме нескольких человек на обломках. Вечером к нашей постели подошел джентльмен, говоривший по-английски, и сказал, что в наш дом принесли офицера. Также он сказал, что к югу от нас лежит на берегу на правом борту другой корабль, трехпалубный. Мы знали наверняка, что это – «Святой Георгий».

Он поинтересовался, в состоянии ли мы встать и пойти взглянуть на тело офицера [чтобы] сообщить, что мы знаем о нем. Мы ответили согласием и с помощью людей зашли в амбар, где опознали нашего капитана. Затем мы снова вернулись в постель, будучи не в силах стоять. Джентльмен сказал, что этой ночью нам еще не смогут оказать медицинскую помощь, но все прочее, что может оказать нам этот гостеприимный дом, мы получим. Он ушел, пообещав вернуться утром, когда мы будем более способны поговорить с ним.

Он действительно пришел утром и спросил о мощи нашего корабля. Мы ответили, что он нес 74 орудия, а команда составляла 600 человек. На наш вопрос, достиг ли кто еще берега из наших товарищей, он ответил отрицательно, и вы воздали самое сердечное благодарение Всевышнему за наше спасение.

В воскресенье, 29-го числа, мы положили нашего капитана в гроб и похоронили на церковном кладбище Шелтона, рядом с еще двумя моряками.

Прошло еще какое-то время, прежде чем мы, израненные и оглушенные, смогли хотя бы ходить по округе. Как только мы стали достаточно сильны, мы пошли на побережье, где увидели раскиданные на протяжении двух миль обломки «Дифэнса» и ни единого мертвого тела. Мы предположили, что сильное течение снесло мертвецов к югу и западу. Это мнение в большой степени подтвердилось, когда мы, пойдя навестить нескольких спасшихся с «Георгия», обнаружили, как в шести милях к югу от того места, где нас выбросило на берег, торговали вещами нашего офицера и предметами с корабля. 13 января капитана достали и перенесли в Ринкумскую церковь, где погребли в тамошнем склепе с отданием воинских почестей.

Только шесть человек спаслись с «Дифэнса» – из экипажа в 600 человек. Два дня спустя, когда шторм утих, датская лодка с двумя английскими матросами на борту, пришвартовалась к «Святому Георгию», чтобы снять тела адмирала и прочих погибших, однако обнаружили, что все были смыты с палубы. Ничто не может превзойти гостеприимство и доброту, с которой датчане обращались с теми немногими, кто был выброшен на их берег. Датское правительство не отстало от них в благородстве. Все мертвые были погребены с воинскими почестями, а выжившие – безвозмездно доставлены в Англию».

Датский генерал-майор Тэлльквист от лица своего правительства выразил следующие соболезнования (пер. с англ. – Е.С.):

«Рандус, 21 января 1812 г.

Сэр, хотя горестное несчастье, случавшееся с военными кораблями Его Величества [короля] Великобританского у датского побережья, возможно уже известно Вашему Превосходительству; тем не менее, поскольку и обратный случай может иметь место, не премину ознакомить Вас с печальным инцидентом, и уверяю, что весьма сострадаю по этому поводу.

24-го числа прошлого месяца, ночью, английские линейные корабли «Святой Георгий» и «Дифэнс» выброшены на западное побережье Ютландии, и сильные волны не позволили оказать потерпевшим крушение командам какой-либо помощи. С обоих кораблей спасено всего 13 человек, выброшенных на берег вместе с обломками. Некоторые из них больны, им оказывается надлежащий уход. Часть погибших прибило к берегу, они погребены со всем церемониалом, который только возможен при данных обстоятельствах.

Все усилия были приложены к тому, чтобы разыскать тела офицеров, чтобы воздать им воинские почести и похоронить при церкви.

Два тела офицеров были найдены и похоронены с воинскими почестями. Среди них – тело капитана Аткинса, командира «Дифэнса», которое положено в церкви, пока я не получу дальнейших указаний от моего милостивого короля.

Весьма сожалею, что тело адмирала Рейнолдса еще не найдено, но к этому принимаются все возможные меры.

Согласно с чувством милосердия датской нации, местные жители были весьма опечалены видеть английских воинов в такой беде и не будучи в силах помочь им; и я очень сожалею, сэр, что не способен дать Вам более утешительный отчет об этой катастрофе.

Остаюсь с чрезвычайным к Вами почтением,

сэр, и т. д. т. п., Тэлльквист».

Однако, выжившие члены экипажа «Святого Георгия» были в Англии преданы военно-морскому суду в Ширнессе, который в итоге снял с них всю вину за потерю судна.

Гибель «Пенелопы» (1815 г.)

Британская нация издревле славилась своей гордостью, и никто не говорит, что это так плохо, пока она не перерастает в снобизм. Читатель только что видел, как капитан Аткинс погубил себя, команду и судно, считая себя не вправе бросить адмирала, которого эти жертвы, разумеется, не спасли. Навсегда остался в истории призыв, приписываемый капитану тонущего «Титаника» Смиту: «Мужчины, будьте британцами!», то есть не занимайте места в немногочисленных шлюпках, оставьте их для женщин и детей. Но вот крушение «Пенелопы» являет нам пример другого рода, абсолютно не вписывающийся в общую «иконографическую» канву британского флота, что беспристрастно зафиксировали отчеты Адмиралтейства.

31 мая 1815 г. британский войсковой транспортный корабль «Пенелопа» отправился со Спитхедского рейса к Канаде. Командовал им капитан Джеймс Гэллоуэй. Около берегов Ньюфаундленда корабль начал встречаться со льдами; спустился туман, дул сильный юго-восточный ветер. 25 апреля корабль попал в ледовый плен и был внесен в реку Святого Лаврентия. 30-го числа он ударился о землю. Капитан честно признавался (пер. с англ. – Е.С.): «Не могу описать своих чувств в тот момент; притупившееся за ночь зрение, ревматические боли и прочие недуги совершенно не позволили мне справедливо оценить серьезность надвигавшейся опасности».

Были спущены шлюпки и заведен якорь на расстояние в пять с половиной фатомов, однако судно сдвинуть не получилось; его начали срочно разгружать. Сильный северо-восточный ветер сопровождался снегопадом и ледяным дождем. Утром срубили мачты и заметили, что корабль начал разрушаться. Хотели спасти хотя бы провизию, но было поздно, она вся была испорчена соленой водой. Также на судне везли важные военные документы, и капитан принял решение спасти их, возложив поручение на корабельного казначея и капитана Мюррэя. Их ялик разбило, однако они добрались до берега вплавь, в то время как тщательно упакованные бумаги были привязаны к их шеям. Еще две шлюпки затонули при попытке достичь берега и закрепить на нем канаты для облегчения эвакуации, в то время как волны продолжали яростно разбивать корабль: стоять на палубе было уже невозможно, корма разрушена.

Больного капитана, не имевшего желания спасаться, уложили в переполненный полубаркас и вновь попытались доплыть до берега и закрепить канаты, но и этот плавсредство мгновенно пошло на дно. Двое моряков сумели дотащить Гэллоуэя вплавь до берега, прочая команда полубаркаса также добралась до берега: кто выплывал сам, кто – цепляясь за весла и обломки. Единственной гичке удалось доплыть до берега с двумя лейтенантами и 18 подчиненными, но на втором заходе, вернувшись к «Пенелопе» и взяв еще 20 человек, и она пошла на дно, правда, без жертв.

«Пенелопа» в открытом море. С гравюры 1805 г.

Перевозить оставшихся на корабле было не на чем. Подняв дикий крик отчаяния, они, вместо того чтобы попытаться сколотить плот, разбили бочки со спиртным и напились вусмерть – настолько, что не были в состоянии, например, попробовать добраться до берега на обломках. Надо полагать, на транспортнике было большое количество людей, ибо отмечается (если это не патетическое преувеличение, что, впрочем, вряд ли характерно для официальных бумаг), что (пер. с англ. – Е.С.) «из-за [этого] пьянства дно уподобилось грязному и мрачному склепу, где кости тысяч (!) наших соплавателей ожидают зова трубы Архангела, когда «море отдаст своих мертвых» (т. е. Страшного суда. – Е.С.). Безрассудные моряки, не готовые к переходу в мир иной, поспешили встретить Судию и получить осуждение за пьянство».

Положение выживших было скверным – спасшиеся из ледяной воды, на пронизывающем ветру, у подножия какой-то горы… Пока собирали древесину и разжигали костры, многие отморозили конечности, которые потом пришлось отрезать. Пока одни готовили шалаши, другие рыскали по побережью в поисках чего-нибудь съестного или полезного, прибитого волнами с разрушенного судна. Нашли свинину – и бочки со спиртным. Вместо того чтобы разделить их между всеми, скажем так, для сугреву и лечения, нашедшие сами все выпили, а поскольку меры не было, многие «вырубились» и замерзли насмерть. Также те, кто еще оставался на «Пенелопе», всю ночь отчаянно кричали и пьянствовали; в 12 часов на следующий день разразилась страшная буря; находившимся на берегу ничего не был видно, лишь слышали тройной ужасный треск и громкие крики. К утру корабль уже был расколот на три полностью обледеневшие отдельные части. Спасшихся с него практически не было – кроме одного.

Эта буря вынесла на берег новые бочонки, которые потерпевшие крушение тут же вскрывали, не обращая внимания на офицеров, напивались и замерзали. 48 человек дезертировали, предварительно опустошив последние бочонки и ограбив товарищей; большая часть из них впоследствии была обнаружена канадцами в лесах мертвыми.

Вот рапорт одного из выживших офицеров (пер. с англ. – Е.С.): «С оставшейся частью команды мы подобрали шлюпки и начали их чинить, насколько были способны. Паруса изготовили из нижних и верхних лиселей (дополнительных парусов, поднимаемых с обеих сторон прямых парусов, увеличивая, таким образом, их площадь. – Е.С.), которые, на наше счастье, прибило к берегу; нашли бочонок муки, из части которой сделали тесто, и приготовились начать путь к Квебеку (ну приготовиться – еще не значит отправиться, как видно из последующего. – Е.С.).

На третий день встретили канадское суденышко, которое [наш] капитан задержал, чтоб оно проводило нас в Квебек. При помощи кухонных приспособлений, найденных на канадском судне, мы приготовили всю найденную [ранее] свинину и распределили по нескольким шлюпкам, хоть это было и скромное подкрепление за два дня [голода].

На шестой день наших несчастий погода успокоилась, шлюпки были нагружены, команда размещена – всего 68 человек, включая двух женщин. Ветер дул благоприятный, но не сильный; гребя и идя под парусами, мы той ночью достигли Великой Лисьей Реки, и там нас гостеприимно угостили картошкой с солью в какой-то канадской хижине. На следующее утро мы отплыли в залив Гаспара и вечером достигли Дуглас-тауна.

Капитан и офицеры разместились у мистера Джонсона, а команда – по тамошним хижинам. После трехдневного отдыха мы 9 миль прошли по льду до места погрузки транспортов, оставив больных в Дуглас-тауне. Капитан поднял свой вымпел на транспорте «Анна», а на прочие разместил по лейтенанту и равному количеству людей. Когда лед вскрылся – а это случилось спустя семь дней после того, как мы взошли на борт, – мы спустились к Дуглас-тауну, где погрузили больных (из них [к тому времени] один умер, а двое дезертировали). На следующее утро мы отплыли в Квебек, куда прибыли 28-го числа, многие даже [ни разу] не сменив белья, даже не стоящего описания».

Капитан Гэллоуэй трагически докладывал (пер. с англ. – Е.С.): «Чувствую своим долгом двести до Вашего сведения о постыдном поведении большей части команды – за немногими исключениями. С момента крушения корабля их поведение абсолютно не соответствовало характерному для британских моряков в целом; у них не было ни принципов, ни гуманности; некоторые впоследствии жестоко пострадали, и некоторые погибли от пьянства».

Плот «Медузы» (1816 г.)

Картина кисти Теодора Жерико «Плот «Медузы» (1818–1819 гг.) известна, скажем без преувеличения, всемирно. И дело даже не в том, что она стояла у истоков художественного течения, именуемого романтизмом; романтизмом там на самом деле и не пахнет. На этом полотне художник с потрясающим натурализмом воссоздал одну из самых мрачных сторон кораблекрушения, которой мы еще не касались в данной работе – когда перед спасшимися от смерти в бурю с течением того или иного времени встает вопрос о том, что нечего пить и есть… Читатель уже догадывается, как он порой решается.

Нечто подобное обрисовал Джордж Гордон Байрон в своем «Дон Жуане», плетя фантазии об известных врагах-испанцах:

Семь дней без ветра солнце пожирало

Бессильные недвижные тела,

Простертые как трупы. Даль пылала:

В ней даже тень прохлады умерла.

Ни пищи, ни воды уже не стало,

И молчаливо, медленно росла

Предвестием неотвратимых бедствий

В их волчьих взорах мысль о людоедстве.

И вот – один товарищу шепнул,

Другой шепнул соседу осторожно,

И шепот их в зловещий тихни гул

Стал разрастаться грозно и тревожно.

Никто не знал, кто первый намекнул

На то, что все скрывали, сколь возможно.

И вдруг решили жребии метать:

Кому судьба для братьев пищей стать.

Они уж накануне раскромсали

Все кожаные шапки и ремни

И съели. Пищи взоры их искали,

Хотели мяса свежего они.

Бумаги, впрочем, сразу не достали,

Поэтому – о муза, не кляни

Жестоких! – у Жуана взяли силой

На жребии письмо подруги милой.

Пришла минута жребии тянуть,

И на одно короткое мгновенье

Мертвящую почувствовали жуть

Все, кто мечтал о страшном насыщенье.

Но дикий голод не давал заснуть

Вгрызавшемуся в сердце их решенью,

И, хоть того никто и не желал,

На бедного Педрилло жребий пал.

Он попросил их только об одном:

Чтоб кровь ему пустили; нужно было

Ему лишь вену вскрыть – и мирным сном

Забылся безмятежно наш Педрилло.

Он умер как католик; веру в нем

Недаром воспитанье укрепило.

Распятье он поцеловал, вздохнул

И руку для надреза протянул.

Хирургу вместо платы полагалось

Кусок отличный взять себе, но тот

Лишь крови напился; ему казалось,

Что как вино она из вены бьет.

Матросы съели мясо. Что осталось —

Мозги, печенка, сердце, пищевод —

Акулам за борт выброшено было.

Таков удел несчастного Педрилло.

Матросы съели мясо, я сказал,

За исключеньем тех, кого действительно

Сей вид мясоеденья не прельщал.

Впрочем, все зависит от сознания плывущих, до какой степени они готовы понизить свой человеческий уровень. Британский журналист писал в «Ежеквартальном обозрении» в октябре 1817 г. не без внутреннего злорадства и плохо скрываемого многовекового презрения к соседям по проливу (пер. с англ. – Е.С.): «Невозможно не поразиться экстраординарной разницей в поведении офицеров и команд «Медузы» и «Алкесты», потерпевших крушение примерно в одно время. В одном случае все люди были объединены превосходной дисциплиной и субординацией, благодаря чему благополучно прибыли домой с другой стороны земного шара; в другом – каждый был вынужден порознь бороться за существование и в итоге погибал ужасной смертью, как мы видели». Посмотрим теперь и мы.

«Медуза» была французским 46-пушечным фрегатом, построенным в Нанте в 1810 г. Водоизмещение – чуть более 1000 тонн, длина – 46,93 метра, ширина – 11,91 метра. После активной боевой службы в Наполеоновских войнах «Медуза», сдав часть пушек в арсеналы, перешла на более «спокойную» работу, обслуживая нужды французских колоний в Африке. 17 июня 1817 г. фрегат вместе с несколькими более мелкими кораблями отправился из Франции к Сенегалу, везя новое начальство – губернатора полковника Жюльена-Дезирэ Шмальца, обсуживающее его чиновничество и поселенцев (всего 400 человек на всех судах и еще 160 матросов составляли команду; конкретно на «Медузе» плыли 240 человек). Командовал «Медузой» капитан Дюруа де Шомери (Шомарэй): в отличие от канувшей в Лету Наполеоновской эпохи, вполне продукт роялистского режима, когда человеку дают посты не по талантам, а по степени верноподданности, тем паче что он был из бывших эмигрантов, бежавших от французской революции.

Шмальцу не терпелось поскорее добраться до места назначения (Сен-Луи), и Шомери послушно решил подчиниться, поэтому фрегат сначала оторвался от флотилии, а потом пошел очень близко к береговой линии. В итоге 2 июля «Медуза» села на Аргуинскую мель в 50 километрах от берега. Шмальц изрыгнул на безмолвного капитана поток ругани и унижений, начались попытки облегчить корабль и сойти с мели, успехом не увенчавшиеся, кроме того, губернатор запретил скидывать добро за борт. Шомери решил покинуть корабль и собрал совет по поводу недостатка спасательных плавсредств. Губернатор высказал мысль соорудить большой плот, на котором следовало свезти на берег моряков и солдат, «именитые» же персоны должны были занять места в шлюпках. Последние должны были тащить плот на буксире. С грехом пополам из мачт и бимсов «Медузы» соорудили плот – 20 метров в длину и 7 метров в ширину; самостоятельных средств управления он не имел. Когда на него быстро сели около 150 человек, плот оказался мгновенно перегружен и сначала ушел под воду, так что люди очутились по шеи в воде, но потом всплыл, хотя и не до конца. На каждого из находившихся на нем приходилось пространство менее 1 квадратного метра, так что поплыли стоя со ступнями в воде, посиневшими от холода.

Дальнейший рассказ приведем со слов Джилли, исследовавшего подлинные отчеты о происшествии и составившего из них следующий экстракт (пер. с англ. – Е.С.):

«Полный упадок дисциплины и отсутствие всякого порядка, предосторожности, здравого рассудка и достойное всяческого порицания презрительное отношение ко всему и к каждому, кроме себя, в час всеобщей опасности – все это преисполнило чашу ужаса, излитую на преступную команду «Медузы». Она налетела на мель при таких обстоятельствах, которые вполне способствовали бы спасти всех, находившихся на борту. Берег был не на таком уж большом расстоянии, погода была не столь уж ужасная, чтобы способствовать быстрому разрушению корабля, когда все это только еще началось.

На борту имелись 6 шлюпок различной вместимости, способных перевезти часть пассажиров и команды; имелись время и возможность соорудить плот для принятия на него оставшихся. Но в момент кризиса офицеры и их подчиненные пришли в замешательство, а ведь хладнокровное исполнение всего того, что вполне можно было предусмотреть, привело бы к спасению всех. Каждый отчаянно заботился лишь о себе, и эти эгоизм и дикость только усугубили всеобщее несчастье. Капитан не в числе последних, а одним из самых первых запрыгнул в шлюпку, и шлюпки быстро отпорхнули от бортов фрегата, вовсе не взяв такого количества людей, которое они способны были вместить. Вместо порядка и слов команды на корабле и шлюпках раздавались упреки, взаимные обвинения и происходили драки, в то время как для всеобщего спасения нужны были спокойствие и порядок.

Плот «Медузы». Художник Теодор Жерико. 1818–1819 гг.

Когда плот вместил оставшихся 150 человек, не поместившихся на шлюпки (или которых на них просто не пустили), стало очевидно, что слишком поздно таким образом исправить зло, ибо плот был собран неумело. На нем не хватало всего необходимого, [скрепленные] доски расходились, негде было укрыться от волн, не было карт, навигационных инструментов, рангоута, парусов, запасов. Всей провизии для поддержания существования у них было несколько бочонков вина и галеты – на один раз поесть. Спешка и драки при покидании корабля привели к тому, что на плоту не оказалось ни единого офицера, который мог бы им командовать. Сначала шлюпки буксировали плот, но затем, хотя погода была спокойная и до берега оставалось примерно 15 лиг, шлюпки бросили канаты (по другим данным, перерезали их, так как боялись, что люди с начавшего рассыпаться плота ввиду шторма заполнят лодки и все потонут. – Е.С.), и ни у кого во всех 6 шлюпках не было осознания долга или остатков человечности, что они бросили остаток команды на связках досок – зыбкой надежде их 150 товарищей и соотечественников. Напротив, как сообщали выжившие, с шлюпки на шлюпку кричали: «Мы оставляем их их судьбе!» – пока один за другим буксировочные канаты не были брошены. На протяжении долгих 17 дней плот боролся с волнами. Единственным указующим путь прибором был маленький компас, и тот был потерян во время одной из драк, происходивших ежечасно из-за более лучшего места на плоту или крошки галеты. В первую же ночь 12 человек зажало между досками, и они умирали от агонии с переломанными или размозженными членами. На вторую ночь еще большее число утонуло, а некоторые были задавлены в толкучке посреди плота. Всеобщее страдание вместо умягчения сердец только ожесточило выживших друг против друга. Некоторые упивались вином до отравления и пытались ножами разрезать связки плота. Последовала всеобщая поножовщина, многие были убиты, многие упали с плота во время драки; таким образом погибло от 60 до 65 человек. На третий день выжившие начали поедать мертвецов. На четвертую ночь – новая ссора и новая драка, с еще большим кровопролитием. На пятый день из 150 в живых осталось лишь 30 человек. Двоих из них вышвырнули в море за кражу вина, мальчик умер, осталось 27 человек. Никто никого не утешал, никто никому не помогал, только советовались, кого принести в жертву для спасения остальных. На этих своеобразных омерзительных «судах» 12 признали слишком слабыми для того, чтоб выжить, и что нечего на них тратить жалкие остатки провизии (летучие рыбы, смешанные с человеческой плотью), и этих несчастных злонамеренно столкнули в море. 15, пока обеспечившие себе существование за счет более слабых, на 17 день были спасены бригом, направленным к останкам «Медузы» шестью шлюпками, благополучно достигшими берега (дело в том, что на борту была большая губернаторская казна, 92 000 франков, за которыми и был направлен бриг «Аргус», вышедший из Франции в составе флотилии вместе с «Медузой»; заодно он узнал, что на фрегате «забыли» 17 человек, из которых «Аргуса» дождались только трое: двое умерли, 12 пропали на самодельном плоту. – Е.С.). Таким образом, если б на шлюпках окончательно не лишились тогда всякого чувства благородства и человеколюбия и не бросили буксирные канаты, все люди были бы спасены».

Остается добавить немногое: из 240 человек, плывших на «Медузе», уцелело всего 60; пятеро из снятых с плота не дожили до прибытия «Аргуса» в Сен-Луи. Дело пытались замять, но Франция, по крайней мере тогда, была еще относительно демократичной страной (несмотря на реставрированную монархию), но процесс закончился фактически ничем: губернатор подал в отставку, капитан, которому грозила смертная казнь, отделался признанием его «некомпетентности», халатности и обвинением в преждевременном оставлении корабля. Всю эту совокупность свели, однако же, всего к трем годам тюрьмы, которые чудесным образом «превратились» в условные (ну, русского читателя такой имущественно-сословной слепотой Фемиды не удивить). А страшное полотно Жерико ныне выставлено в Лувре.

Гибель «Алкесты» (1817 г.)

Кораблекрушение «Акесты», которое британцы столь любили сравнивать не в пользу «Медузы», произошло при следующих обстоятельствах, и даже если принять во внимание обычный британский пафос, с которым излагается эта история, факты свидетельствуют о том, что образцовая дисциплина действительно на многое способна.

Ввиду дипломатических осложнений Ост-Индской компании с Китаем по ее просьбе туда был направлен авторитетный переговорщик лорд Эмхерст. В его распоряжение был выделен 46-пушечный фрегат «Алкеста» под командованием капитана Мюррэя Максвелла. 9 февраля корабль отплыл со Спитхедского рейда, в середине июля прибыл в Китай; по завершении миссии лорд вернулся через Манилу на «Алкесту» 9 февраля 1817 г., и миссия отправилась назад. Капитан повел фрегат проливами Гаспара, опасаясь монсуна (так в тех краях именуется муссон – сезон дождей с многочисленными неприятными погодными сюрпризами, главные из которых – сильнейшие ветра). 18 февраля при виде острова Пуло Лит заметили большое количество плававшей рыбьей икры, что явилось признаком шторма; погода внезапно испортилась, и «Алкесту» бросило на риф. Команда упорно пыталась спасти судно, но вода очень быстро прибывала, залив все запасы и орудийную палубу, помпы не справлялись, и капитан приказал готовиться к эвакуации. Первым делом на шлюпки посадили лорда и его свиту и с сильной вооруженной охраной отправили на остров (до него было всего 3–4 мили), на котором рассчитывали найти достаточно воды и тропических фруктов. Сами пока занимались извлечением запасов.

Вернувшиеся с острова сообщили, однако, что доступ к нему весьма труден из-за мангровых зарослей (пришлось проплыть вокруг него несколько миль, прежде чем было найдено место для высадки), остров необитаем, водных источников не обнаружено. Команду свезли на берег, на фрегате осталась только часть вместе с капитаном, старшим помощником и другими офицерами. В полночь поднялся сильнейший ветер, Максвелл приказал срубить верхушки мачт, чтобы судно не опрокинулось. Утром сделали плот, на котором стали перевозить уцелевшие и подмоченные припасы, багаж посольства и т. п. Капитан теперь счел долгом быть при лорде, на корабле остался старпом Хик.

Посольство представляло жалкое зрелище посреди чуть ли не болота, сушившего на деревьях причудливые китайские одеяния-сувениры. Повсюду летали обрывки документов. Первым делом капитан решил переправить на корабельных катере и вельботе посольство в Батавию, причем было условлено, что за оставшимися немедленно пришлют корабль.

Пока в его ожидании первым делом капитан приказал искать воду. Выкопали колодец, вода появилась; капитан немедленно поставил охрану, чтобы жаждавшие не мешали землекопам трудиться далее, и так была решена первая проблема. Вода, правда, была противной на вкус, но в нее добавляли немного рома. Дело облегчил тропический ливень – люди расстелили одежду, ткани и т. д., потом выжимали их. Капитан велел прорубить сквозь заросли путь к вершине холма, чтобы устроить лагерь на здоровом, возвышенном месте, также продолжили своз припасов с «Алкесты», ибо не знали, когда за ними приплывут.

21-го числа дело чрезвычайно осложнилось: к острову прибыли многочисленные лодки вооруженных малайцев, так что находившиеся на борту фрегата еле успели спастись. Малайцы поплыли за ними, но на помощь англичанам отчалили с острова две шлюпки, и преследователи вернулись разорять корабль. Очевидец, офицер МакЛеод, пишет (пер. с англ. – Е.С.): «После всех удручающих событий, включая кораблекрушение, голод, жажду и усталость, было отрадно видеть дух британцев стойким и несломленным перед лицом злобного врага. Был отдан приказ каждому вооружиться, насколько возможно, и это было исполнено с крайней быстротой и рвением. Древки пик были грубо изготовлены из стволов молодых деревьев; длинные и короткие кинжалы, ножи и даже длинные корабельные гвозди – заточены и крепко приделаны к концам этих шестов, а у кого ничего подобного не оказалось, просто заострял древки и обжигал их на огне, изготовляя довольно сносное оружие. У нас было около дюжины абордажных сабель, солдаты морской пехоты имели порядка 30 мушкетов со штыками, но на всех у нас едва было 75 пуль. К счастью, мы сохранили немного рассыпного пороха от пушек с верхней палубы, когда корабль наскочил на риф (ибо погреба затопило уже минут через пять), и наши морпехи стали молотками делать круглые пули из своих пуговиц и прочего металлического лома – такие пули были достаточно эффективными при стрельбе с близкого расстояния. Был отдан строжайший приказ – не тратить зря ни единого заряда и стрелять только наверняка. Мистер Чеффи, корабельный плотник, и его подручные по указаниям капитана соорудили засеку из поваленных стволов деревьев, окружив ею место нашего лагеря; перемежая ветви и вбитые колья, мы соорудили подобие бастиона, прикрывшего нас и дающего нам очевидное преимущество над врагом, лишенным артиллерии… Даже мальчишки (очевидно, юнги или ученики. – Е.С.) привязали для самозащиты столовые вилки на палки. Один из них, серьезно раненный при падении с мачты, лежал в гамаке меж двумя деревьями и прикручивал суровой ниткой к двум палочкам лезвие старой бритвы. На вопрос он ответил так: «Вы знаете, что я не могу стоять, но если кто из этих парней приблизится к моему гамаку, я его разукрашу!»

«Алкеста» в огне. Рисунок 1818 г.

Всего у Максвелла было порядка 200 человек. Он разделил их на отряды, один из которых охранял вытащенные на берег шлюпки. Попытка вступить с малайцами в переговоры провалилась. 22 февраля капитан послал второго помощника Хэя на трех шлюпках отбить «Алкесту» у врага. Прежде чем бежать, малайцы подожгли фрегат, тем самым, как ни парадоксально это звучит, оказав англичанам большую услугу: когда сгорел верх корабля, с его нижних помещений всплыли всевозможные запасы – с 23-го по 26-е число британцы разжились несколькими бочонками муки и вина, бочонком пива, а также сумели достать с обломков фрегата более полусотни абордажных пик и 18 исправных мушкетов. Особо ценной была находка различных предметов из свинца, который пушкари немедленно пустили на отливку пуль. В эти дни было много разных приключений, страшных, странных или забавных. В ночь на 23-е, например, часовой выстрелил в крадущуюся тень, переполошив весь лагерь. Наутро на душах непоколебимых британцев отлегло, этот случай даже сочли комичным из-за пережитого ночью страха. Убитым оказался бабуин, один из многих, осложнявших жизнь команды тем, что воровали все подряд, включая живых уток, спасенных с «Алкесты».

Малайцы укрылись на соседнем (в двух милях) острове Пало Чалакка, периодически возвращаясь. Лейтенант Хэй однажды вышел против четырех их судов на трех шлюпках и собственноручно застрелил двоих врагов. При этом один офицер, желая завладеть брошенным каноэ, чуть не стал жертвой акулы. Однажды британцы увидели множество китайских суденышек, собиравших съедобные морские водоросли. Их флотилия вполне могла бы вывезти всех англичан, на что те и понадеялись, но китайцы вместо этого причалили к останкам «Алкесты» и, словно трудолюбивые муравьи, забрали что смогли, растащив и части самого корабля. После них на «Алкесте» орудовали малайцы.

Несмотря на железную дисциплину, выразившуюся также в мерной раздаче воды и еды, было ясно, что долго не продержаться, а расчет на помощь из Батавии, похоже, не оправдывался. Полагая, что с посольством что-то случилось и оно не довезло весть об их печальном положении, капитан решил построить большой плот, но его отвлекли малайцы. Сотни врагов подплыли к острову под удары гонга, особенно тревожило наличие у них больших примитивных огнестрельных орудий, из которых они беспорядочно палили.

Стороны, однако, вступили в переговоры, капитан передал малайцам официальное письмо, адресованное властям в Минто, с описанием происходящего, им также жестами пообещали награду за возвращение с ответом – ясно, это ни к чему не привело. Флотилия малайцев насчитывала 50 больших судов, не считая мелких; англичане прикинули, что их должно быть порядка 500 человек. То ли в них не было единства, то ли это был такой хитрый маневр – группа малайцев заявила англичанам, что они – их друзья, и предложили охранять их лагерь. Максвелл, разумеется, ответил, что «мы можем доверять только себе». У него в голове созрел дерзкий план, и он обратился к своим со следующей речью, как ее передает МакЛеод (пер. с англ. – Е.С.): «Парни, весь этот день, как и я, вы наблюдаете постоянное увеличение численности врага (ибо иначе, как врагов, мы их теперь расценивать не можем), и видите, какое угрожающее положение они заняли. По различным причинам у меня есть сильные основания полагать, что они нападут этой ночью. Не хочу скрывать [тяжесть] нашего положения, ибо думаю, что здесь нет ни единого человека, который боялся бы встретить лицом к лицу любую опасность. Мы сильно защищены, наша позиция хороша во многих отношениях и мы достаточно вооружены даже для стойкой обороны от регулярных войск – что же о нас подумают, если мы позволим одолеть себя куче голых дикарей с копьями и крисами (традиционными длинными изогнутыми кинжалами, типичными для Индонезии. – Е.С.)? Да, на их судах есть пушки на вертлюгах, но они бессильны здесь; аркебуз и мушкетов я у них не приметил. Ну, если и есть – так и у нас тоже!

Не хочу преувеличивать средства защиты, которыми мы располагаем. Впервые оказавшись на этом берегу, мы были практически беззащитны, все, что смогли наскрести, хватило бы на 75 выстрелов. Теперь мы можем сделать 600. Полагаю, они не могут выставить более 500 человек, но с такими 200, которые стоят вокруг меня, я не боюсь и 1000 – да нет, 1500 таких, как они! Полностью уверен, что мы их разобьем. Если копейщики будут стойко держаться, мы угостим их таким мушкетным огнем, на который они явно не рассчитывают, а когда они придут в смятение, мы сделаем против них вылазку, погоним к воде, и десять против одного, что мы захватим их суда! Таким образом, пусть каждый крепко держит в руках оружие; и если ночью эти варвары полезут на наш холм, мы покажем им, каково иметь дело с британцами!»

Дело до реализации столь блестящего плана, к сожалению, не дошло: ночь прошла спокойно, наутро прибыло еще порядка 100 врагов. Недостаток провизии явно принуждал англичан к атаке, но все закончилось, как в третьесортном фильме: вдали показался парус, и люди Максвелла увидели большой военный бриг «Тэрнэйт», идущий к ним с Явы. Малайцы бросились наутек под добрый залп осажденных. 7 марта бриг принял всех на борт и отвез в Батавию, где лорд Эмхерст устроил им торжественную встречу и банкет. Отдавая должное своему командиру, МакЛеод писал (пер. с англ. – Е.С.): «Считаю своим долгом воздать – и долг этот я отдаю с величайшей радостью – капитану Максвеллу хвалу в том, что благодаря его мудрым распоряжениям мы были избавлены от ужасов анархии и смятения. Принимаемые им меры пробуждали доверие и надежду, в то время как его личный пример в час опасности придавал отвагу и бодрость всем, кто был рядом с ним».

За свои действия капитан Мюррэй Максвелл был посвящен в рыцари.

«Летучий Голландец»: между легендой и реальностью

Легенд о «Летучем Голландце» – капитане, проклятом Богом или дьяволом и обреченном на вечные скитания, часто с причинением зла кораблям и морякам, – довольно много. Более того, каждый более-менее «мореплавающий» народ имеет свою легенду о проклятом капитане – примерно с начала эпохи Великих географических открытий (конец XV – начало XVI в.). У англичан это Бернард Фокк, укрепивший рангоут своего корабля железом и потому совершавший весьма быстрые переходы из Англии в Индию и обратно (90 дней в один конец). Его проклял дьявол на вечные скитания между мысом Горн и мысом Доброй Надежды. У него всего трое сподручных – штурман, боцман и кок.

Испанский вариант: из Кальяо (в Перу) в Барселону плыл дон Сандовалле с прекрасной невестой и грудой сокровищ; команда убила молодых, и Бог обрек убийц на вечное скитание на корабле у берегов Ла-Платы.

Немцы опасаются встретить корабль со скелетами под названием «Либера нос» – в переводе с латинского «избави нас» (от лукавого). У этого народа все всегда сверхупорядоченно: каждый грешный мертвец должен 100 лет провести на одной и той же должности, веками добираясь до чина капитана.

Голландские варианты самые многочисленные. Первый кандидат – купец Фалькенбург, накануне свадьбы своего брата убивший жениха и невесту. Придя на берег Северного моря, он был забран гребцом на лодке и доставлен на корабль, на котором тот с той поры и скитается, проклятый Богом, в то время как ангел и бес играют на палубе в кости на его душу. Второй – Ван Страатен, вышедший в море в Страстную пятницу и попытавшийся в бурю обогнуть мыс Горн, за что осужден Богом плавать до Страшного суда. Его особенность: любит подплывать к кораблю на шлюпке и передавать письма, адресованные давно умершим людям (здесь легенда о нем пересекается с легендой о Ван дер Декене). Если их распечатать – кораблю гибель; либо нельзя их брать вовсе, либо, если уж взяли, не раскрывая, надо прибить их к грот-мачте. Третий кандидат – Ван дер Декен. Его историю мы сейчас приведем полностью, как она была издана во Франции, а затем в переводе попала в Англию; правда, имя его не упомянуто, но все подробности, включая выстрел в Бога и прокисшее вино, совпадают (пер. с англ. – Е.С.):

«Когда-то очень много лет назад жил капитан, не боявшийся ни Бога, ни его святых. Говорят, что он был голландец, но я точно не знаю, да это и не важно, из какого города он родом. Как-то довелось ему отправиться в путешествие на юг. Все шло хорошо, пока он не достиг мыса Доброй Надежды, где дул встречный ветер такой силы, что мог бы оторвать рога у быка. Корабль был в большой опасности, и все начали говорить капитану: «Капитан, мы должны вернуться. Если вы будете продолжать пытаться обогнуть мыс, мы все пропадем. Мы неминуемо погибнем. А на борту даже нет священника, чтобы дать нам отпущение грехов».

Но капитан посмеялся над страхами команды и пассажиров и начал распевать такие ужасные и богохульные песни, что они могли бы более сотни раз привлечь удар молнии в мачту. А он спокойно курил трубку и пил пиво, словно сидел в таверне или у себя дома. Его люди снова начали уговаривать его повернуть, но чем больше его молили, тем более упрямым он становился. Уже и мачты были сломаны, и паруса сорвало и унесло, а он все смеялся, словно человек, получивший хорошие новости.

И так капитан продолжал с равным презрением относиться и к буре, и к возмущению команды, и к страхам пассажиров, и когда его люди силой попытались заставить его найти укрытие в ближайшей гавани, он швырнул зачинщика за борт. Но лишь только он это сделал, небеса разверзлись, и некий сияющий дух снизошел на квартердек корабля. Говорят, что это был Сам Господь Вседержитель. Команду и пассажиров обуял страх, но капитан продолжал курить трубку и даже не дотронулся до своей шляпы [в знак приветствия], когда дух обратился к нему.

– Капитан, – сказал дух, – ты очень упрям.

– А ты – шут, – вскричал капитан. – Кто-то хочет спокойного плавания? Так это не я. Мне от тебя ничего не надо, убирайся отсюда, пока я не выбил тебе мозги.

Дух ничего не ответил, лишь пожал плечами. Капитан вытащил пистолет, зарядил его и выстрелил; но пуля вместо цели попала в его собственную руку. Его ярость не знала границ. Он взмахнул рукой, чтобы кулаком ударить духа по лицу, но его рука бессильно повисла вдоль туловища, словно бы парализованная. В своей бессильной ярости он сыпал проклятиями и богохульствовал и называл Бога разного рода неблагочестивыми именами. Но дух сказал ему:

– Отныне ты проклят и приговорен вечно скитаться без отдыха, постановки на якорь или в каком-либо порту. Отныне у тебя не будет ни пива, ни табака. Твоим питьем будет желчь, а пищей – раскаленный металл. Из твоей команды лишь юнга останется с тобой: на его лбу вырастут рога, морда станет тигриной, а кожа – грубей, чем у морской собаки (вид акулы. – Е.С.).

Капитан застонал, а дух продолжил:

– Ты вечно будешь стоять на вахте, и если захочешь – все равно не заснешь, ибо как только ты сомкнешь глаза, твое тело пронзит клинок. И раз уж тебе доставляло удовольствие мучить матросов, ты будешь продолжать это дело. – Тут капитан улыбнулся. – Ибо ты станешь злым духом моря. Ты пересечешь все широты, не зная отдыха и покоя, и твой корабль принесет несчастье всем, кто его увидит.

– Аминь, да будет так! – вскричал капитан со смехом.

– В день Страшного суда тебя потребует сатана.

– А шиш ему! – вот и все, что ответил капитан.

Вседержитель исчез, и голландец очутился совсем один с юнгой, который изменился так, как и было предсказано. Вся прочая команда исчезла.

«Летучий Голландец». Художник М. Динер. 1930-е гг.

С того дня Летучий Голландец бороздит моря и находит удовольствие в том, что губит бедных моряков. Он бросает их корабли на необозначенные на картах мели, направляет их на ложный курс и затем сокрушает. Он делает так, что вино их прокисает, а вся еда обращается в бобы. Иногда он посылает письма на борт кораблей, которые встречает, и если капитан их прочтет – он пропал. Иногда видят, как рядом с кораблем-призраком проходит пустое судно и затем исчезает, – явный знак грядущей беды. Он (дер Декен. – Е.С.) может изменять внешний вид своего корабля, чтобы его не опознали; вокруг себя он собрал команду из таких же проклятых, как он сам, преступников, пиратов и подонков моря».

Таковы легенды. «Корабль-призрак» довольно часто встречался суеверным морякам, например, такую встречу занес в свой отчет капитан английского корабля «Сэвэрн» Оуэн в 1821 г. Его отряд исследовал побережья Аравии, Африки и Мадагаскара, по пути его суда рассеялись, и вот, вечером 6 апреля он и его спутники вдруг увидели впереди себя корабль своего отряда под названием «Барракуда». Ошибки якобы быть не могло – узнавали и оснастку, и даже знакомых людей. Загвоздка была в том, что «Барракуда» никак не могла находиться впереди флагмана.

Через неделю точно узнали, что в тот день «Барракуда» была в 300 милях от «Сэвэрна» и никакого другого похожего барка в тех местах не было. Галлюцинации? Оптический обман наподобие миража в пустыне? Мистика?

Все это тогда было довольно массовым явлением, потому что статистика – вещь, как известно, упрямая – свидетельствует: между 1831 и 1865 гг. зафиксированы 300 встреч с «Летучим Голландцем», или как его там… В судовом журнале английского корабля «Бэккэнт» сохранилась запись, сделанная рукой будущего короля Георга V, который тогда служил на нем кадетом: «11 июля 1881 года близ Сиднея в 4 часа утра мимо нас пронесся «Летучий Голландец». Мы увидели странный красный свет, призрачно освещавший корабль. При этом свете совершено ясно вырисовывались мачты и паруса брига, находящегося от нас в одном кабельтове (185,2 метра, или 0,1 морской мили. – Е.С.). Когда он приблизился, мы окликнули его. Его видел также вахтенный офицер со шканцев и один из кадетов. Но когда он побежал на бак нашего корабля, бриг вдруг исчез. Море было спокойное, ночь – светлая. 13 человек видели бриг. Матрос, первый заметивший «Летучего Голландца», сегодня упал с реи и разбился насмерть, потом случилось несчастье и с адмиралом». И таких свидетельств – множество.

Из более свежих данных – показания американского экипажа миноносца «Кеннисон», который якобы дважды, в конце 1942 г. и в апреле 1943 г., встретил старинный двухмачтовый корабль-призрак, который упрямо отказывался пеленговаться радаром (рассказано служившим в войну на «Кеннисоне» Говардом Брисбэйном в апреле 1962 г.; ну, как мы помним, и Одиссей был не прочь порассказать всякое такое при дворе царя Алкиноя).

Но весь этот фольклор, может, и не заслуживал бы отдельного интереса, если б с этим термином не были связаны реальные истории – наверняка страшные, но оставшиеся нам неизвестными. Дело в том, что «Летучими Голландцами» принято называть реальные корабли, встречаемые на морях и океанах, на которых отсутствует команда. Объяснений несколько: либо команда, опасаясь за живучесть судна, оставляет его, но оно, против ожидания, не тонет (случай с английским лесовозом «Альма Каммингс» в 1895 г., с английским клипером «Арно» в конце 1894 г.), либо произошла кровавая драма, свидетелей которой не осталось (знаменитая «Мария Челеста», 1872 г.). Как вариант – всех смыло за борт в бурю или выкосила болезнь – при ее наличии судно не впускали в порты, а вообще всех прибывших отправляли на знаменитый «карантин» – 40-дневную выдержку; эпидемии чумы, завезенной с Востока, несколько веков были бичом Европы. Пару особо примечательных случаев мы кратко расскажем.

Один из самых старых из известных – случай 1775 г. с английским китобойным судном «Гренландия» под командованием капитана Уоррэнса. Во льдах оно встретило обветшавший обледеневший корабль с мертвецами, включая женщину. Один из них застыл, склонившись над судовым журналом, в котором прочли: «14 ноября 1762 г. Семнадцатый день мы зажаты во льдах. Вчера погас огонь. Наш капитан пытается безуспешно разжечь его. Сегодня утром скончалась его жена. Спасения нет». Все запасы судна были пусты. Уоррэнс взял журнал, рассыпавшийся в его руках, и по прибытии в Англию передал его остатки Адмиралтейству; к сожалению, их не хватило для идентификации страшной находки китобоев.

Наиболее известен случай с «проклятой баркентиной» – «Марией Челестой» (1872 г.). Ее история окутана целым шлейфом домыслов и сплетен, которые нет смысла воспроизводить, суть и протоколы гласят следующее. Корабль был построен в 1860 г. (или 1862 г.) и первоначально именовался «Амазонкой»; она сменила нескольких хозяев, пока не натурализовалась в США как «Мария Челеста». 7 ноября 1872 г. она повезла 1700 бочек алкогольного сырца (коньячного ретификата) в итальянскую Геную. Капитаном был некто Бриггс, на борту также находились его жена и дочь. 5 декабря плывущий из Нью-Йорка в Гибралтар барк «Деи Грациа» – «Божья милость» – под командой капитана Морхауза (старого знакомого Бриггса) заметил «Челесту» у Гибралтара. Ее странное «поведение» сразу привлекло внимание моряков, но на сигналы она не отвечала. Американцы забрались на нее – и никого не обнаружили; последняя запись в судовом журнале датирована 24 ноября. Судно привели в Гибралтар, а поскольку это доныне – владение британской короны, то и «дело» по расследованию вела английская сторона, хотя янки настойчиво требовали находку себе. Военный прокурор ее величества (королевы Виктории), представитель королевы в Адмиралтействе и Генеральный атторней (представитель) Гибралтара мистер Солли Флуд представил исчерпывающий отчет, в котором были отмечены интересные детали (пер. с англ. – Е.С.):

«Обследование показало, что оба борта носа находки недавно подверглись воздействию режущего инструмента, однако в целом корабль крепок, водонепроницаем, во всех отношениях пригоден к плаванию и содержится в порядке; он хорошо снабжен провизией и, очевидно, не подвергался серьезному воздействию непогоды; следов пожара или взрыва не обнаружено, равно как и поводов к пожарной тревоге или взрыву, и никакой иной причины для оставления судна выявлено не было. Однако была найдена сабля, на которой, как мне кажется, имеются следы крови, которую стерли перед тем, как вложить в ножны».

После того как другим составом было проведено повторное обследование, Флуд добавил (пер. с англ. – Е.С.): «Все согласились с моим мнением насчет того, что повреждение бортов носа сделано преднамеренно острым инструментом. По обследовании поручней ограждения правого борта обнаружены пятна, предположительно – крови, и следы ударов, видимо, острого топора. Сойдя в передний люк, мы обнаружили открытый бочонок, явно с алкоголем. Корабельные регистр, декларация судового груза и счета на фрахт обнаружены не были, равно как секстант и хронометр. С другой стороны, все личные вещи хозяина и, как я полагаю, его жены и ребенка, а также команды – найдены в прекрасном состоянии и порядке, а ведь они представляют изрядную ценность».

Естественно, до истины так и не докопались, исключая подозрение команды «Деи Грации» в том, что это именно она расправилась с плывшими на «Челесте»… Флуд полагал, что имел место мятеж на судне, хотя это объясняло лишь предполагаемое убийство капитана, но почему оказались не тронуты пачки его денег и драгоценности жены?.. Резонно предположить, что так убийцы с «Деи Грации» отвели от себя подозрение? Один из членов комиссии предположил неумелую инсценировку. К делу был даже подключен Скотленд-Ярд. Проверили список матросов – у всех была отличная репутация не склонных к мятежу служак. Дело осложнилось последующим похищением всех бумаг, включая судовой журнал; впоследствии они якобы «всплыли» у сына капитана «Деи Грации» (что подлило масла в огонь версии о ее причастности к трагедии), и Морхауз-младший косвенно подтвердил это, заявив, однако, что его семейный архив сгорел.

Сама «Мария Челеста» в 1885 г. разбилась на рифах у Гавайских островов, причем подозревали, что таким вот образом ее капитан хотел получить страховку.

Поскольку дрейфующие покинутые корабли представляют определенную опасность для судоходства (а плавать они могут очень долго, пока, видимо, не прогниют – так, в 1884 г. в Саргассовом «море водорослей» наши столь просто древний голландский корабль, что даже не смогли определить, в каком веке он был построен! Его непотопляемость объяснилась просто – он был нагружен пробкой), с конца XIX в. их не просто уничтожали при случае боевые суда (расстреливали из орудий броненосцев, высаживали подрывные партии), но даже снаряжали целенаправленные экспедиции по их уничтожению. Флот США отчитался в 1930 г. об уничтожении 267 подобных объектов.

Гибель военного черноморского парохода «Язон» (1838 г.)

Парадоксально, однако история парового кораблестроения могла бы начаться еще до нашей эры, когда знаменитый механик Герон Александрийский изобрел действующую паровую машину, известную также в Античности как «Эоловы шары» (Эол в мифологии – повелитель ветров). Вращение сферы вокруг своей оси достигалось путем нагрева воды и превращения ее в пар, с силой выходивший из двух противоположно направленных трубок. И корабли в Александрии строили ладные, а вот объединить одно с другим… А может, и объединили, но «темные века» поглотили и само изобретение, и даже память о нем.

Как известно, американец Роберт Фултон, в итоге построивший в 1807 г. первый колесный пароход, даже к Наполеону обращался за вспомоществованием в воплощении своего замысла, но обычно дальновидный император французов отнесся к этой идее скептически, о чем впоследствии не раз сожалел. Действительно, не зависевшие от капризной воли ветров корабли вполне могли бы обеспечить его армии столь лелеемую им высадку в Англии… Первенец судов такого типа появился в России довольно скоро – им стал пароход «Елизавета», построенный в Санкт-Петербурге на заводе шотландца Чарлза Бёрда (позже известном как Франко-русский завод и ленинградское Адмиралтейское объединение) – помимо паровых машин собственной бёрдовской разработки, он исполнял разные литейные заказы, в том числе по оформлению питерских мостов, созданию скульптурных украшений Александрийской колонны в Санкт-Петербурге, включая знаменитого ангела, лафет для Царь-пушки и т. д. «Елизавета» представляла собой крайне курьезное зрелище – «тихвинскую барку» длиной 18,3 метра и шириной 4,6 метра, с осадкой 0,6 метра, на которой были установлены два шестилопастных гребных колеса диаметром 2,4 метра, бёрдовская машина в 16 лошадиных сил, работавшая на дровах, и – самое главное – высоченная (7,6 метра) труба, которая вдобавок несла рею, так что одновременно служила мачтой, на которой можно было поставить парус. Как именно выглядела и из чего была изготовлена эта труба первого русского парохода – данные разнятся. По одним – она была из железа на кирпичном основании и имела диаметр всего 0,3 метра. Зато по другим – только представьте себе! – она была вся кирпичная, куда более широкая и с типичной для более поздних «морозовских» труб сферой наверху. Ну куда годится – фабричная труба (да еще с парусом) на барке, вот такой был пароход, первый на Балтике и вообще в России. Всего с 1815 по 1825 г. Бёрд изготовил 11 паровых судовых машин – следовательно, предполагается, что за это время он создал 11 пароходов, или, как их тогда называли, стимботов (фонетическая калька с английского steam-boat – «пароход, паровое судно»), иначе – пироскафов, «огненных судов» (а это уже с греческого: πυρός – «огонь», σκάφος – «судно», отсюда же привычные нам батискаф (дословно «судно для глубин»), скафандр (дословно «судно-человек») и т. д.).

Завести такую диковину – и притом приспособленную для военных действий – на Черном море заставила суровая необходимость. Присоединение Крыма и Кавказа вызывало многочисленное недовольство и противодействие самых разных стран и слоев общества: во-первых, Турции, утерявшей свое там влияние, затем – ее союзницы Англии, ратовавшей, разумеется, не столько на пользу Турции, сколько себе на выгоду для ослабления России как опасного соперника-игрока в Иране и Средней Азии; мятежное настроение горцев использовало и реакционное мусульманское духовенство, провозгласившее «священную войну» против русских – газават. Сепаратистам через Черное море постоянно посылали не только деньги и «простое» оружие – ружья, сабли, порох, – но даже артиллерию. При этом англичане даже не стеснялись провозить эту военную контрабанду под своим флагом, хотя порой мимикрировали под турок, поднимая их флаг (Джордж Белл, организатор военных поставок горцам, открыто признавал: «Черкесы сражаются за наше дело»). К примеру, 14 ноября 1836 г. русский бриг «Аякс» задержал в Сунджукской бухте английскую шхуну «Уиксен», привезшую исламистам 8 пушек, ружья, шашки и 14,5 тонны пороха. К сожалению, англичане успели передать груз, но сама «Уиксен» была захвачена. «Владычица морей» подняла невиданный скандал, но русское правительство твердо стояло на своем, и даже знаменитый русофоб Пальмерстон, стоявший во главе британского правительства, в итоге признал законность захвата.

Крейсирование у побережья Крыма и Кавказа было делом небезопасным – читатель помнит гибель двух фрегатов из эскадры контр-адмирала Овцына в 1798 г. Статистика свидетельствует: при морском патрулировании с 1834 по 1854 г. погибли 23 русских военных корабля. К тому же спектр задач был довольно обширным – это не только перехват контрабандного оружия, но и перевозка своих войск, снабжение многочисленных фортов и укреплений, воздвигнутых после окончания очередной русско-турецкой войны в 1829 г., и т. п. Поэтому черноморцам казалось весьма привлекательной идеей заполучить для этой цели вооруженные пароходы, независимые от ветров, благо опыт эксплуатации уже имелся – первенцами черноморского пароходства были «Везувий» (1820 г.), «Надежда» (1827 г., она же «Пчелка»; что характерно, эти пароходы были построены военными на Николаевской и Херсонской верфях, однако, поскольку перевозка грузов и пассажиров оказалась делом довольно прибыльным, их живо перепрофилировали), потом уже чисто гражданские «Одесса» (1828 г.), «Наследник» (1833 г.), «Нева» (1830 г., прибыл из Санкт-Петербурга), «Николай I» (1833 г.), «Императрица Александра» (1833 г.), «Петр Великий» (1834 г., построен, что важно отметить, для России в Англии)… Еще в апреле 1826 г. военный министр запросил генерал-губернатора Одессы М. С. Воронцова, знаменитого своими «терками» с сосланным туда Пушкиным, «что будет стоить устройство пароходов для провиантской флотилии… (и) какую именно казна может иметь выгоду от сбережения времени при содействии пароходов в сравнении с употребляемым ныне способом перевозки провианта в Мингрелию». Командир Черноморского флота и портов вице-адмирал А. С. Грейг (по его инициативе в 1823–1825 гг. уже был построен первый боевой черноморский пароход 14-пушечный «Метеор», за ним – «Молния») докладывал по этому поводу, что пароход в 80 сил будет стоить 253 959 рублей, и сообщал, что «сказанные пароходы с пользой могут еще употребляться для скорейшего общения между Редут-Кале и Сухум-Кале, и для крейсерства у берегов Абхазии, что они в состоянии совершать с несравненно большим успехом, нежели парусные суда».

Русский колесный пароход в Черном море

Дело, как обычно, затянулось, от первоначальной постройки парохода в Николаеве отказались и в итоге заказали его в Англии, равно как и две балансирные одноцилиндровые машины (обе совокупной мощностью в 120 сил) к нему. Корабль 25 января 1836 г. взялись выстроить к 15 мая того же года Уильям Фернал и Джозеф Флэтчер, контракт на изготовление машин и котлов получила «Буттерлейская кампания». В означенный срок кораблестроители не уложились, и судно прибыло в Одессу 9 октября 1836 г.

Колесный двухмачтовый однотрубный корабль получил наименование «Язон» в память легендарного предводителя греков-аргонавтов, в незапамятной древности прибывших в северочерноморскую Колхиду, которую принято ассоциировать с нынешней Грузией. Водоизмещение парохода составляло 415 тонн, длина – 45,7 метра, ширина – 7,3 метра, осадка – 2,6 метра, скорость – 11 узлов (каждый узел соответствует одной пройденной морской миле в час, примерно 1852 км/ч; такое название происходит оттого, что во времена парусного флота скорость замерялась ручным лагом, лаглинь (веревка) которого была разделена на отрезки по 1/120 морской мили, и эти отрезки обозначались узлами; лаглинь кидали в воду, катушка с ним разматывалась, и подсчитывали количество узлов, «вытянутых» за полминуты; в итоге получалась скорость в узлах).

Вооружение «Язона» составляли одна британская 68-фунтовая «бомбовая пушка», две 18-фунтовых пушки (впоследствии заменены на четыре 12-фунтовых карронады) и две 18-фунтовые карронады (карронада – короткоствольная крупнокалиберная пушка с небольшой дальностью стрельбы ядрами и бомбами).

Увы, менее чем за два года отпущенного ему существования «Язон» ничем особенным себя не проявил, оставшись на страницах морской летописи лишь своей катастрофой да тем, что был в числе первых боевых черноморских пароходов. Конечно, даже в этот малый срок он оказался не без пользы – можно вспомнить десантную операцию при Туапсе, осуществленную в ночь на 12 мая 1838 г. и ставшую для парохода последней.

В эскадру, которой командовал адмирал М. П. Лазарев (1788–1851), входили линейный корабль «Силистрия», военные пароходы «Язон» и его «систершип» (однотипный корабль) «Колхида», бриг «Фемистокл», тендеры (одномачтовые военные катера с 10–12 мелкими пушками) «Луч» и «Скорый» и др.; мичманом на «Силистрии» служил Г. И. Бутаков (1820–1882), впоследствии – адмирал, теоретик броненосной тактики. «Язон» и «Колхида» вводили в бухту транспортники и вооруженные пушками-«единорогами» десантные гребные суда. В устье Туапсе горцы были выбиты с занимаемых ими позиций, русские заложили там форт Вельяминовский. Часть флота ушла, часть, включая «Язон», осталась на рейде (Бутаков перешел на тендер «Луч» и остался при Туапсе).

30 мая 1838 г. в 13.30 начался шторм, погубивший в итоге 13 русских кораблей. Командовавший «Язоном» капитан-лейтенант Я. Ф. Хомутов пустил в ход машины, чтобы удержаться на якорях. На берег был выброшен «Скорый», за ним унесло за реку Туапсе и выкинуло «Луч» и «Фемистокл», при этом на рассвете следующего дня (31 мая) лежащие на боках суда обнаружили и подвергли обстрелу горцы; пробивавшиеся к своим моряки доблестно сражались, чем Бог послал, будущий адмирал Бутаков бил черкесов веслом, за что впоследствии получил орден Святого Станислава 4-й степени.

Но что же «Язон»? К вечеру 30 мая судно стало заполняться водой, к полуночи ветер усилился настолько, что начал сносить «Язона» к берегу; котлы залило водой, и машины встали; пароход выкинуло на мель, и он затонул до уровня палубы; эвакуация команды сопровождалась многочисленными жертвами – в итоге из 68 человек погибли лейтенанты Бефани, Данков, мичман Горбаненко и 39 матросов, то есть почти две трети экипажа.

Несмотря на полученные повреждения, пароход можно было спасти, однако с этим делом почему-то не торопились; его подняли и подготовили к буксировке в Севастополь лишь к середине лета, однако разыгравшийся 16 июля шторм выбросил «Язон» на берег, окончательно разбив его корпус. Его «систершип» «Колхида», также построенный в Англии в 1837 г., служил намного дольше и погиб в Крымскую войну 1853–1856 гг.

Ужасы «Ингерманланда» (1842 г.)

Название «Ингерманланд» пользовалось в русском флоте большим почетом и уважением – как-никак проект самого первого «Ингерманланда», построенного в 1712–1715 гг., разработал лично Петр I; он был его любимым кораблем, на котором он неоднократно поднимал свой штандарт в 1715–1721 гг. Петр писал о нем: «Корабль «Ингерманланд» на парусах зело изрядный, так что лучше его нет, и только не отстают от него братья его, а приемыши все позади». После Северной войны царь лично предписал насчет него: «Хранить для памяти». Однако к 1738 г. корабль прогнил и был разобран, передав свое имя «потомкам» – кораблям 1735, 1752, 1773 гг. (правда, в этом случае в несколько измененной форме – «Ингерманландия») и, наконец, герою нашего рассказа, построенному в 1741–1742 гг. на Соломбальской верфи в Архангельске мастером В. А. Ершовым по выдающемуся проекту А. М. Курочкина. По последнему начиная с 1825 г. были выстроены 25 74-пушечных кораблей типа «Иезекииль» (среди них – знаменитый герой Наварина «Азов»). Эта серия отличались прочностью корпусов, хорошей мореходностью и удачным расположением артиллерии. Водоизмещение «Иезекиилей» составляло 3000 тонн, длина – 54,3 метра, ширина – 14,6 метра, осадка – 6 метров.

«Ингерманланд» вышел в свое первое и последнее плавание под командованием капитана 1-го ранга П. М. Трескина; также на нем находился строитель и еще от 836 до 890 человек – офицеры, матросы, солдаты, гражданские пассажиры, 28 женщин и 8 детей. Когда разразилась буря, из-за ошибки в счислении корабль выскочил на камни в проливе Скагеррак. О том, что произошло дальше, расскажет очевидец, поскольку никакой пересказ не передаст живого впечатления того ужаса, что испытали попавшие в то кораблекрушение. Единственно, что записки лейтенанта Александра Ивановича Дергачева, опубликованные в 1875 г. в «Морском сборнике», весьма обширны, поэтому, хотя и против желания, придется привести их в значительном сокращении:

«На корабле я был шестым лейтенантом и правил 3-ю вахтою. В несчастный день 30 августа 1842 года, в 4 часа утра, вступая на вахту и сменяя лейтенанта Шигорина, я узнал, что всю левую сторону гальюна разломало волною: удар был так силен, что часового матроса Гущина, сидевшего на правой стороне, с коечных сеток чуть было не смыло за борт. Вступив на вахту, я пробрался на бак по лееру, так как без этого ходить по палубе было невозможно, и осмотрел повреждения… С рассветом ветер стал свежеть…

Заснувши [после вахты], вдруг почувствовал такой удар, что вылетел из койки на кубрик, стал надевать сапоги и сюртук. В это время корабль затрещал и лег на бок, а за кубриком закричали: «Погибаем!» Трюм полон воды, а прибежавший ко мне мой вестовой сказал, что в двух каютах за кубриком у грот-мачты перегородки придавили спавших там офицеров, именно: мичманов Обухова, Лесли и Головачева. Я… побежал наверх и в батарейной палубе встретил рулевого, бывшего на вахте и бежавшего вниз. Спросил его, что делается наверху. Он сказал, что руля нет, а нужно надевать белую рубаху; тут же встретил бегущего вниз мичмана Половцева, посланного с вахты узнать, как вода в трюме. Я ему сказал, что трюм полон воды… В это время засвистала дудка с командою «Все наверх на авральную работу!» Я бросился на правый грот-руслень, где лотовый мерил глубину, которая оказалась 30 саженей, и я сам видел на свинцовом лоте зеленоватую слизь и помятый бок выемки у лота. В то же время лотовый с левой стороны закричал: «Нет глубины!» Я выпустил двести саженей с диплотом, но дна не достал.

Когда вся команда и офицеры выбежали наверх, то капитан отдал приказания офицерам, кому при какой быть работе. Я был назначен с подвахтенными людьми в нижнюю палубу для отливания воды, где мы и принялись с кубрика самым усердным образом отливать, кроме помп, ведрами, ушатами и киверами, потому что вода уже выступала из трюма в кубрик. Прежде всего трюмные люки мы закрыли боевыми люками и затянули брезентами, но вода все-таки напирала снизу. Были места, которые не было возможности закрыть, а именно: грот-люк, из которого сучило 4 каната от брошенных якорей и тут-то надо бы видеть присутствие духа и храбрость людей, работавших у кетенс-помп… Ни один человек не отошел от своего места, несмотря на то что многих ушибло и одного захватило канатом за ногу и утащило до самого клюза, где его освободили уже с переломленною ногою. Когда потребовали доктора, чтобы он сделал операцию, то он, придя на место, сказал, что инструменты находятся в каюте, на кубрике, в это время уже залитом водою, и несчастного должны были положить в подвесную матросскую койку, где он и остался навсегда…

Наконец вода стала выступать из комиссарского погреба на кубрик и принудила нас перейти в жилую палубу для отливки воды… В кают-компании уже были собраны все семейства нижних чинов из констапельской; картина была очень печальная; кто исповедовался и приобщался святых тайн, кто плакал и молился Богу, палуба кают-компании была усеяна женщинами и детьми, и хотя у меня самого сердце ныло, но в утешение молившимся и плакавшим я успел сказать несколько веселых слов, и теперь даже, вспоминая эту картину, вышибает слезу. Тут же было несколько офицеров, собравшихся у рундука, где старик полковник Ершов говорил, что он довольно пожил на свете, а «вы еще только жить начинаете и должны гибнуть, потому что нет спасения, как видно, все усилия пропадают даром»…

В это самое время, по приказанию командира, пришел сверху рассыльный звать офицеров наверх для консилиума о срубке мачт, потому что корабль сильно положило на левый бок. Когда мы вышли наверх, где уже была большая часть офицеров, то капитан спрашивал мнения каждого, не лучше ли нам срубить мачты и выбросить за борт пушки и все тяжести, на что всеми офицерами было изъявлено полное согласие и каждому было назначено, что делать. Я получил приказание, кроме заведывания отливкою воды, выбросить из батарейной палубы пушки. Когда боцман Завьялов получил приказание рубить грот-мачту и бросился на правый руслень для исполнения, я пошел посмотреть, как станут лопаться талрепы, и как только Завьялов дотронулся топором до одного, как остальные полопались сами, и грот-мачта полетела на левый борт, сломавшись, как лучинка, на сажень вышины от палубы. Посмотрев на падение мачты, я пошел на свое место в батарейную палубу бросать орудия…

Крушение корабля «Ингерманланд» 30 августа 1842 г. у берегов Норвегии. Художник К. В. Круговихин. 1843 г.

Мы побросали… все орудия батарейной палубы за борт, а также ядра, переносный балласт и ружья и выколотили пиллерсы, какие могли. В это время подошел ко мне старший офицер капитан-лейтенант Истомин, который, бывши мичманом, участвовал в Наваринском сражении и, следовательно, видел смерть лицом к лицу, но здесь потерял присутствие духа и сказал: «Сколько не хлопочите, но спасения нет, а надо служить панихиду». После того как орудия выбросили за борт, корабль немного выпрямился, и мы спустились в жилую палубу для отливки воды кетенс-помпами, но… она стала сильно прибывать из трюма и пошла в клюзы…

Вследствие большой прибыли воды вынуждены были, забивши все шпигаты в нижней палубе, бросить кетенс-помпы и перейти в батарейную палубу. Мы разошлись по всем люкам батарейной палубы для отливки воды, но как людей было много и у люков теснота, то во многих местах прорубили палубу, и тут конопатчик показал свою ловкость, прорубая палубу конопаткою скорее, чем другой топором, и в эти прорубленные люки также начали отливать воду…

Выйдя из (опустевшей к тому времени) кают-компании, встретил у склянок священника, с которым пропели «Спаси, Господи, люди твоя», простились, и я закричал людям, находившимся в батарейной палубе при отливке воды, чтобы бросали работу и шли наверх спасаться. Этот момент был самый ужасный: люди бросились наверх с невероятною быстротой…

Катер носом полетел вниз, и все люди, бывшие в нем, посыпались за борт… (Я) пробрался по русленям в шканечный порт на плот… На рострах в барказе людей было так много, что они представляли из себя груду; поперек ростер у камбуза стояла 8-весельная шлюпка, в которой посажены были больные в халатах и колпаках; люди были также на обоих шкафутах, в катерах; коечные сетки обоих бортов, ют, бушприт, бизань-ванты и крюйс-марс битком набиты народом, так что негде было руки просунуть, и, кроме молитвы, ничего не было слышно. В это время корабль погрузился в воду еще более, до самых сеток, и огромной волной стало разбрасывать шлюпки, и во многих местах сорвало коечные сетки…

Мы все поместились впереди бизань-мачты; на юте воды было фута полтора, а народу набито битком, так что волнением десятками уносило за борт и било разными обломками. Назначенный мне катер, который находился на левой стороне шканец, перебросило через борт, и все в нем бывшие погибли, а другая волна перевернула его вверх килем…

На барказе находилось много мертвых тел под банками, а между живыми были командир корабля, доктор Сакович и капитан-лейтенант Истомин, из которых я с помощью Корнилова и Гусева вытащил на ют первых двух, а капитан-лейтенанта Истомина волною сбросило под ют и барказом, прижав к бимсу, раздавило. Потом мы вытащили на ют мичмана Головачева с переломленною ногою и положили у бизань-мачты, но волною его унесло в круглый ютовый люк, в капитанскую каюту, а потом выбросило за борт.

Затем я с мастером Григорьевым вытащили жену лейтенанта Сверчкова, которой планширем переломило спину во время нахождения ее в барказе, а дочь полковника Борисова, в это время находясь также на барказе, зацепилась косою за уключину, и ее волною бросило через борт барказа, разрезало живот о железную уключину, и она повисла на косе; младшая 16-летняя сестра ее в это время карабкалась по бизань-штагу на крюйс-марс, но, оборвавшись, упала на шканцы в воду, где унтер-офицер Немудрый, плававший на люке, поймал ее и стал спасать, но обломком корабля ушибло ее так сильно, что он принужден был выпустить из рук, и она исчезла в шканечный люк.

Жена же капитана корабля находилась на левой стороне шкафута, держась на плавающей запасной стеньге в одном нижнем белье; она просила о помощи, и унтер-офицер Панфилов, спасаясь сам, перенес ее на бак. Горничную ее девушку смыло с ростер и понесло по волнам, надувши юбки, как шар, и она никак не могла ухватиться за что-нибудь плавающее вокруг корабля, кричала о помощи, которую не было возможности подать, потому что каждый в эту минуту думал, как бы удержаться самому. И она через несколько времени исчезла в волнах, а может быть, ее схватили касатки, так как их множество плавало кругом корабля и даже у самого борта…

Из грот-люка порожние бочки выскакивали, как будто кто-то их выбрасывал… Матросы, заметив меня, втягиваемого водою в порт корабля, поймали за ногу и вытащили к себе на катер… (Часть моряков спасли норвежские боты и пароход «Нордкап») мы узнали, сколько нас спаслось и погибло из находившихся на корабле, а именно: погибло штаб-офицеров 3, спаслось 2, обер-офицеров погибло 17, спаслось 12, унтер-офицеров погибло 23, спаслось 24, музыкантов погибло 8, спаслось 6, рядовых погибло 304, спаслось 449, денщиков погибло 2, спаслось 1. Частных людей погибло 4, спасен 1, женщин погибло 21, спасено 7, детей погибло 7, спасся 1. Итого спаслось 503, погибло 389».

Царь Николай I повелел «строжайше исследовать, каким образом спаслись 16 офицеров, тогда как нижних чинов спасено только 150», однако суд Трескина и его подчиненных-офицеров полностью оправдал. Имя «Ингерманланд» было присвоено новому «Иезекиилю» 1844 г. постройки. Документально-художественная картина гибели корабля хорошо представлена в ранней повести В. В. Шигина «Трагедия в заливе Скагеррак» из сборника «Громами отражая гром…».

Гибель фрегата «Диана» у берегов Японии (1855 г.)

«Диана» – последний парусный фрегат Русского военно-морского флота. Он строился мастером Ф. Т. Загуляевым на Соломбальской архангельской верфи в 1851–1852 гг. по типу «Паллады», которая в свою очередь воспроизводила тип большого английского фрегата «Президент» (построенного точно по чертежам трофейного американского, см. ранее главу о «Филадельфии»).

Чертежи были добыты в Англии известным русским корабельным инженером И. А. Амосовым – именно добыты, иного слова тут не подберешь, потому что военно-корабельный шпионаж был в давней русской традиции. Скажем о нем несколько слов, надеемся, это будет небезынтересно. Г. Гребенщиковой удалось доказать, что серия русских 100-пушечных кораблей постройки 1785–1788 гг. создана по чертежам английской «Виктори» (той самой героини Трафальгара), нелегально копировавшимся русскими «корабельными учениками», обучавшимися в Англии, – Н. Курепановым, Д. Масальским, В. Власовым и др.; последний для конспирации перевел название и выслал в Санкт-Петербург «Чертеж 100-пушечного корабля называемого Победа»; в итоге сейчас наш контрафактный чертеж 1784 г. этого корабля является старейшим из сохранившихся в английских собраниях. В начале 1790-х гг. священник Яков Иванович Смирнов, более 30 лет прослуживший в церкви при русском посольстве в Лондоне, обрисовал главе дипломатической миссии графу С. Р. Воронцову всю «схему», по которой «работали» корабельные ученики Мелихов, Курепанов, Разумов и Зенков, хлопоча об увеличении жалованья:

«Дозвольте сказать откровенно, что им нужно иногда позадобрить своих в работе сотоварищей и нижних в верфи офицеров, и дать им на портер, либо сделать маленький подарок, а наипаче тем, сквозь коих руки чертежи проходят, а без того чертежей получить им не удается. Мастера корабельные открыто снять чертеж военного корабля никогда не позволят. Я слыхал неоднократно от прежде бывших здесь учеников, что достать из королевских верфей, чтобы скопировать, чертеж, обыкновенно стоило от 2 до 5 гиней. И хотя подобные издержки в счет никогда не ставятся, но коль я издавна знаю, что без них обойтись нельзя, то для того и взял смелость при сем случае представить Вашему Сиятельству». Вот так в Англии добывались драгоценные чертежи, после чего удачные находки британцев тиражировались в России, что мы и видим на примере фрегатов типа «Паллада» – «Диана».

Водоизмещение «Дианы» составляло 2050 тонн, длина – 52,8 метра, ширина – 13,6 метра, осадка 4,3 метра; на вооружении – тридцать 24-фунтовых пушек и двадцать две 24-фунтовые карронады; экипаж – 443 человека. Будучи отправленным под командованием С. С. Лесовского из Кронштадта на Дальний Восток, 11 июля 1854 г. в заливе Де-Кастри он встретил миссию вице-адмирала Е. В. Путятина (1803–1883), направленного в Японию и уже вовсю там действовавшего. Страна восходящего солнца тогда только-только начала свой выход из многовековой самоизоляции, и русские стремились не отстать от конкурентов, в первую очередь американцев, чтобы с выгодой для себя завязать торгово-дипломатические отношения с новоявленным партнером (при этом миссия была тайной, официально сообщалось, что цель экспедиции – посещение отдаленных от столицы русских владений в Америке). Ну, желательно с выгодой, потому что Путятин хоть и опытный был дипломат (в его послужном списке – успешные миссии в Персии, Турции, Египте, Англии и Нидерландах), однако своей уступчивостью создал проблемы, расхлебываемые нами поныне – имеем в виду «сдачу» части Курильских островов. Но об этом – чуть позже. «Диана» была предоставлена Путятину вместо начавшей рассыпаться «Паллады», которую отбуксировали в Императорскую гавань (в заливе Татарского пролива, о ней см. следующую главу, а за подробностями ее плавания, конечно, следует обратиться к одноименному произведению И. А. Гончарова – того самого, знаменитого автора «Обломова», вместе с тем коллежского асессора, назначенного тогда секретарем Путятина). «Диана» же последовательно посетила порты Хакодате, Осака, Када и Симода. Там 11 декабря 1854 г. в результате землетрясения и цунами «Диана» была серьезно повреждена; с нее сняли пушки, но 7 января 1855 г. при переводе корабля в бухту Хэда на ремонт новый шторм утопил фрегат (погибли 3 человека). Русская миссия и моряки обосновались в Хэде, помогали японцам чинить их дома, вели переговоры и вместе с тем начали постройку шхуны, названной в честь места их пребывания. К сожалению, из издания в издание кочует неверная информация о том, что «Хэда» была построена из обломков «Дианы». Это неверно. Наш фрегат по-прежнему покоится у японского побережья на 500-метровой глубине, на дне залива Суруга.

Затонувший фрегат «Диана». Гравюра 1856 г.

Коварные и хитрые японцы, пользуясь затруднительным положением России в Крымской войне, за заключение договора о дружбе, торговле и дипломатических отношениях, вынудили Путятина уступить им ряд островов Курильской гряды (нынешние спорные острова – русские Южные Курилы, с точки зрения японцев – их Северные территории), а Сахалин был объявлен в совместном нераздельном владении. С военной точки зрения тогда это был оправданный шаг, ибо Россия была не в силах защитить Приморье от англо-французов (пусть читатель вспомнит хотя бы оборону Петропавловска). С учетом нашего знания о последующих русско-японских войнах и нынешнего замороженного конфликта горькой иронией звучат слова путятинского договора: «Отныне да будет постоянный мир и искренняя дружба между Россией и Японией» (26 января 1855 г.).

Путятин, 8 офицеров и 40 матросов вернулись на русский Дальний Восток на «Хэде», хотя ее чуть не перехватили 3 англо-французских корабля; С. С. Лесовский, 8 офицеров и 150 матросов были доставлены на Камчатку американской шхуной; остальные члены экипажа «Дианы» – 10 офицеров и 275 матросов – отправились на родину на торговом судне, но у Сахалина были пленены английским пароходом. Миссия Путятина была высоко оценена в столице, его удостоили графского титула, и позже он еще неоднократно бывал в Японии и Китае по дипломатическим делам.

Гибель фрегата «Паллада» (1856 г.)

В предыдущей главе уже были приведены технические характеристики «систершипа» «Паллады», поэтому повторяться нет нужды; разве что построена она была гораздо раньше, в 1831–1832 гг., на Охтенской верфи Санкт-Петербурга мастером В. Ф. Стоке, и экипаж у нее был чуть поменьше – 426 человек. Официально корабль числился фрегатом 44-пушечного ранга, однако его первый командир, П. С. Нахимов (1802–1855), так отзывался о нем: «Вверенный мне фрегат наименован 44-пушечным, но настоящие оного размерения есть 60-пушечного». Именно его рукой сделана первая запись в шканечном журнале: «В 9 часов полудня вошли в военную гавань для постановки мачт». Павел Степанович навел на нем такой щегольской порядок, что писали так: «Это был такой красавец, что весь флот им любовался и весьма многие приезжали учиться чистоте, вооружению и военному порядку, на нем заведенному». Так случилось, что Нахимов на «Палладе» однажды спас целую эскадру под командованием Ф. Ф. Беллинсгаузена (первооткрывателя Антарктиды вместе с М. П. Лазаревым). Нахимов определил, что корабли направляются на камни, и дважды сигналил флагману. Там не реагировали. Тогда Нахимов сознательно нарушил строй, и начальник решил последовать за ним – вполне вовремя, так как головной «Арсис» уже влез на камни и серьезно пострадал. Павел Степанович рисковал: в случае ошибки его могли ждать разжалование и даже суд, а так лично поблагодарил молодого командира за спасение эскадры даже люто ненавидевший моряков и флот Николай I – за то, что адмирал Шишов в свое время высказал особое мнение насчет судьбы подсудимых декабристов, «застрельщиками» которых выступил, кстати, Гвардейский флотский экипаж, да и из пяти знаменитых братьев Бестужевых трое были военными моряками, также братья Бодиско, К. П. Торсон, М. К. Кюхельбекер (брат пушкинского «Кюхли») и др.

Фрегат «Паллада» в 1847 г. Художник А. П. Боголюбов. 1847 г.

Фрегат скромно отслужил свое на Балтике, в боевых действиях принимать участие ему не довелось, разве что на дипломатическом поприще – в 1834 г. конвоировал судно «Ижора», на котором прибыли в Россию с визитом принц и принцесса Пруссии, возил документы в Копенгаген русскому послу, в 1837 г. (или 1835-м, данные разнятся, а может, и неоднократно) отвозил в Лондон золото в слитках; последней его миссией стал поход на Дальний Восток с миссией Е. В. Путятина (см. предыдущую главу). При этом, так как экипаж «Паллады» состоял из офицеров и матросов Гвардейского флотского экипажа, большую часть особо ценных кадров списали, набрав новую команду, что называется, с бору по сосенке, что не могло не сказаться на плавании: матросы не знали ни друг друга, ни офицеров, ни самого судна.

9 июля «Паллада» перенесла шторм в Северном море, как явствует из официального доклада: «Утром 9-го и в течение дня ветер продолжал усиливаться и на фрегате стали делать приготовления к выдержанию одного из тех жестоких вращательных штормов, которые случаются в здешнем море в летние месяцы… Хотя шторм этот не произвел особенно важных повреждений в фрегате, но, однако же, показалась течь верхнею частию, и на всем фрегате нельзя было найти сухого места. Две помпы работали почти постоянно. Во время шторма генерал-адъютант Путятин успел убедиться в неудобстве употребления у вант железных винтов, у которых, кроме других важных недостатков, при сильной качке, лопаются крепительные планки, отчего они сами собою отвинчиваются. Ослабевшие от этого ванты увеличивают напор на остальные, которые уже не могут его выдержать и лопаются или сдают на бензелях. Это случилось с фрегатом во время описанного шторма и одно время были в опасности потерять грот-мачту; но вскоре начавший стихать ветер позволил заложить в помощь вантам сей-тали, а потом перетянуть и самые ванты».

Потом была посадка на мель в Зунде, после которой пришлось месяц чиниться в Портсмуте, однако по выходе в море дала себя знать сильная течь, так, в принципе, при ремонте и не ликвидированная. Перенеся затем штормы в Индийском и Тихом океанах, корабль ясно дал понять, что его время подходит к концу. Был изменен даже маршрут путешествия – не «напрямую», а «перебежками», от порта до порта. И. А. Гончаров так писал в письме Н. А. Майкову: «Нас прихватил шторм у мыса Доброй Надежды, лишь только мы отъехали от него верст 200. Этот шторм окончательно и доказал, что фрегат наш более чем плох. Я сидел в кают-компании, когда буря началась. Качка усиливалась, сначала взяли рифы, то есть уменьшили паруса, но ветер крепчал, их убрали совсем, кроме самых необходимых. Началась течь, как в решете, все ничего, в общей каюте было еще сухо, но фрегат начал черпать бортами, да еще дождь проливной пошел, и вдруг хлынули целые потоки к нам вниз. Меня адмирал звал не раз, через посланного, вверх – полюбоваться картиной, где блеск луны и молнии спорил друг с другом, но как на палубе на четверть ходила вода, то я и не пошел, думая удержать свою сухую позицию до конца бури. А когда вода хлынула в десять каскадов и к нам, мы оттуда поневоле бросились вон, вверх, по трапам лились тоже потоки, а я в башмаках и летнем костюме. Вверху я насмотрелся и молнии и луны, наслушался и грома и ветра, но через пять минут я весь был мокрехонек, добрался до своей каюты, переменил белье, заснул и не знаю до сих пор, как и когда кончился шторм».

Параллельное описание более сухо, но, с другой стороны, и более информативно: «Волнение шло горами, достигая порой такой высоты (до 45 футов), какой бедное судно еще не видывало. Фрегат ложился то на один, то на другой бок и, несмотря на вторичную, полную конопатку в Саймонсбее, потек всеми палубами и показал весьма значительное движение в надводных частях корпуса». При попытке подкрепить грозившую упасть грот-мачту матросу разбило крюком голову. Да и вообще – экипаж «Паллады» испытал все «прелести» долгого тропического плавания – горячку, лихорадку, под конец – цингу.

Путятин истребовал новое судно («Диану»), «Паллада» же была поставлена в Императорскую гавань (22 мая 1854 г.) под немногочисленной охраной из моряков и казаков. Комиссия установила, что кораблю требуются докование и ремонт. В связи с событиями Крымской войны генерал-губернатор Сибири Н. Н. Муравьев распорядился собрать все суда в устье Амура, однако выяснилось, что большая осадка «Паллады» препятствует ей войти в реку. Фрегат вернули на место его прежней стоянки с наказом начальнику охраны подпоручику Кузнецову: «В случае входа неприятеля в гавань сжечь фрегат, а самому стараться достигнуть берегом до заселений на Амуре».

Зимовка далась ветхому кораблю нелегко: «Палладу» затерло льдами, корпус стал наполняться водой. Вскоре она достигла батарейной палубы. Новые попытки вывести эту «богиню отечественного производства» и отбуксировать в Амур закончились ничем (в них принимали участие герой обороны Петропавловска фрегат «Аврора» и транспорт «Оливуца»).

Очевидец вспоминал: «При входе на шлюпке в Константиновскую гавань нам открылось небольшое селение из нескольких избушек. По обеим сторонам их виднелись батареи, помещенные на берегу, густо поросшем лесом. Посредине, между батареями, стояла ошвартованная «Паллада». Фрегат был когда-то первым красавцем на флоте. А теперь? Жаль смотреть. Тени не осталось от того, чем он был год назад. Лишь одно название сохранилось неприкосновенным. Теперь без балласта это был какой-то короб с тремя мачтам. Если всматриваться, то еще можно заметить следы красоты, как иногда сквозь старческие черты можно уловить память былого… В трюме воды было под самую жилую палубу».

Ввиду катастрофического положения судна решением военного губернатора Камчатки В. С. Завойко 31 января 1856 г. оно было пущено ко дну мичманом Разградским. Иной раз пишут – из-за угрозы захвата англо-французами, но захватывать там, по большому счету, было нечего: старый протекающий гроб – далеко не лучший трофей… Контр-адмирал Г. И. Невельской писал Завойко, чтобы тот не торопился: «В уничтожении фрегата «Паллада» не предстоит ныне ни малейшей крайности, потому что до вскрытия Императорской гавани, до мая месяца 1856 года может последовать перемирие и даже мир, а поэтому нужно… подтвердить Кузнецову, в случае если мира не последует и неприятель войдет с целью завладеть фрегатом, действовать в точности согласно данным ему инструкциям, то есть взорвать фрегат, а самому с людьми отступить в лес по направлению к Хунгари. Подобное действие будет иметь гораздо большее влияние на неприятеля в нашу пользу, чем затопление безо всякой ее крайности фрегата, который может быть выведен из гавани, в случае наступления мира с весной 1856 г.». Но Завойко остался непреклонен, ответив, что рекомендация Невельского противоречит полученным им инструкциям. Перед затоплением с фрегата сняли орудия и такелаж…

«Паллада» до сих пор лежит на 20-метровой глубине в Постовой (бывшей Константиновской) бухте. Периодически с нее официально или разбойно достают артефакты – якорь, иллюминаторы, части фальшборта. Мачт и верхних надстроек уже нет – вероятнее всего, они были снесены льдинами. Корпус изъеден морским червем, оброс ракушками, но был еще достаточно крепок для того, чтобы быть поднятым. Но какая-то странная роковая закономерность продолжает удерживать его на дне. Незадолго до Великой Отечественной войны в печати появилось сообщение: «В 1941 году советские водолазы поднимут с морского дна столетний «литературный памятник». Скоро стало явно не до этого. Затем уже накануне крушения СССР живо обсуждался вопрос о возможности поднятия корабля и сохранения его в качестве музея, однако известные события затормозили эти поползновения. Пока же поднятый с фрегата большой деревянный брус помещен под стекло и установлен на берегу бухты рядом с памятником-колонной.

Гибель русского линкора «Лефорт» (1857 г.)

Линейный 84-пушечный корабль «Лефорт», названный в честь первого русского адмирала, верного сподвижника царя Петра I Франца Лефорта, относился к типу «Императрица Александра», насчитывавшему 8 единиц. Строили их в санкт-петербургском Новом Адмиралтействе начиная с 1826 г. Водоизмещение «Императриц» – 3500 тонн, длина – 59,8 метра, ширина – 15,3 метра, осадка – от 6,6 до 7,2 метра. Несмотря на официальную классификацию «84-пушечников», спокойно могли нести до 96 орудий. Экипаж составлял 850 человек.

«Лефорт» был построен из древесины лиственницы в 1833–1835 гг. под руководством мастера Я. А. Колодкина и был вооружен 94 орудиями. Ему довелось принять участие в событиях Крымской войны, имевших место на Балтике: так, в мае – июне 1854 г. он находился в полной боеготовности на Малом Кронштадтском рейде в ожидании прорыва англо-французского флота. В 1856–1857 гг. корабль, изрядно к тому времени уже обветшавший, перевозил грузы и войска между Кронштадтом и Ревелем. Один из таких походов оказался для него последним.

Под командованием А. М. Кишкина он в составе эскадры контр-адмирала Нордмана отправился из Ревеля и 10 сентября 1857 г. попал в снежный шквальный шторм у острова Большой Тютерс. С двух других кораблей («Владимира» и «Императрицы Марии») видели, как шедший вторым в кильватерном строю «Лефорт» около 7 утра лег на левый борт и порядка 20 минут оставался в таком положении. Находившийся над водой борт был усеян людьми, но оказать им помощь было невозможно без риска потерять прочие корабли.

Контр-адмирал в своем рапорте сообщал: «Крен был ужасный; марса-шкоты все отданы; надо было ожидать, что мачты слетят. Корабль, так сказать, утвердился в этом положении, наклоняясь все более и более. И едва мы привели на левый галс, «Лефорт» опрокинулся, и через несколько мгновений его не стало. С благоговением, сотворив крестное знамение, смотрели мы на место, где несколько минут перед сим был еще корабль, как вдруг он всем правым бортом поднялся на волнении, но вслед за сим исчез и погрузился на дно».

С ним погибли все, кто на нем находился: 13 офицеров, 743 матроса, 53 моряцкие жены и 17 детей (по другим данным – 14 офицеров (к ним причислялись врачи и корабельный священник, как правило, согласно указу царя Петра, из иеромонахов Александро-Невской лавры), 61 унтер-офицер, 683 матроса, 66 женщин (включая жену и племянниц капитана) и 19 детей). Корабли еще двое суток стояли на том месте, шлюпки с них прочесывали окрестности, но все было безрезультатно: спасенных не было. Да и осенняя Балтика – не такое место, где долго продержишься в ледяной воде…

Анализ происшествия зашел в полный ступор, так как ни одна из версий полностью не подтверждалась. Произведенные расчеты показали, что «Лефорт» не мог быть опрокинут ветром исключительно из-за показателей его парусности, следовательно, вероятные причины его гибели – неправильное размещение грузов (что, однако, было опровергнуто допросом тех моряков, которые готовили «Лефорт» к отплытию и остались в Ревеле) и ветхость, усугубленная именно тем, что корабль в последнее время перевозил тяжелые грузы, расшатавшие связи его корпуса (Кишкин действительно запросил проконопатить корпус перед отплытием, указав, что он весь течет, – и это было исполнено). Дополнительные задачи задал явный крен на нос, наблюдавшийся при катастрофе.

Останки линейного корабля «Лефорт» на дне Балтийского моря

Первое время существовали проекты подъема линкора, так, впрочем, и не реализованные: хлопотно, да и стар он уже был. Но его история на этом не закончилась: 4 мая 2013 г. он был практически случайно найден на глубине 68 метров меж островами Гогланд и Большой Тютерс, причем в весьма неплохом состоянии. Водолазы видели пушки-карронады, штурвал, шлюпку, надстройки, мебель, посуду, личные вещи экипажа, скелеты. Корабль мгновенно стал предметом исследования (только официально совершено уже более 40 погружений) и, нисколько не сомневаемся, разграбления, как это происходит с броненосцем «Гангут» (о нем – позже).

Шторм, погубивший 133 корабля (1859 г.)

Небывалый по силе шторм у Британских островов, повлекший за собой многочисленные жертвы 25–26 октября 1859 г., иногда называют «Штормом «Королевской Хартии» – по названию австралийского судна «Роял Чарт», везшего золото в Ливерпуль. Эта катастрофа знаменита тем, что ею интересовался и приложил свой недюжинный талант к тому, чтобы запечатлеть в истории ее последствия, не кто иной, как Чарлз Диккенс (1812–1870), побывавший на месте крушения и водолазных работ в конце 1859 г. Но обо всем по порядку.

Очевидец пишет о том, что происходило в Пенринской гавани валлийского Бангора (пер. с англ. – Е.С.): «Зрелище было поистине ужасающим. Корабли в великом смешении кидало с одной стороны гавани в другую, в некоторые врезались так, что подминали под себя, у иных пробиты корпуса, третьи лишились мачт, а их борта и носы были словно раскрыты, а шлюпки размозжены».

Жертвами стали 800 человек, и 450 из них – на «Королевской Хартии». Это был паровой корабль, построенный уже из железа, водоизмещением 2719 тонн, длиной 97,5 метра, с парусным вооружением трехмачтового клипера, машинами силой в 200 лошадиных сил и одной дымовой трубой. Это был отличный ходок, доплывавший до Австралии за 60 дней, и недостатка пассажиров у него никогда не было: это было время «золотой лихорадки» в Австралии. В свой последний вояж судно отправилось из Мельбурна 26 августа под управлением капитана Томаса Тэйлора; на борту было золота на 320 000 фунтов. Обстоятельства гибели судна изложены со слов очевидцев, в том числе переживших крушение, – это пассажир 1-го класса Томас Гранди, пассажиры Сэмьюэл Гренфелл, Джеймс Дин, Джеймс МакКаппин и Джеймс Расселл, матрос-такелажник Уильям Бартон, матрос Эдвард Уилсон, корабельный плотник Уильям Фостер, ученик Уолтер Хьюз, ливерпульский лоцман Джон Шеппард, местный рыбак Роулэнд Хьюз. Корабль встал на якоря в ожидании лоцмана на подходе к Ливерпулю; начался шторм, и лоцман не смог подняться на борт. Чтобы держаться на месте, «Хартия» работала машинами, но ее последовательно сорвало со всех якорей, бросило на мель. Удалось срубить грот-мачту, затем, через час, – фок и бизань. Затем шторм снял судно с мели и бросил его на камни. Оно развалилось на части, люди проваливались внутрь корпуса с палубы, падали в море и их разбивало о камни. Так погиб и капитан. Всего уцелело 40 человек – 22 пассажира и 18 членов команды. Общее число плывших на судне не установлено, примерно от 472 до 498.

И теперь мы обращаемся к малоизвестному сочинению Ч. Диккенса «Путешественник не по коммерческим делам», где в главе «Кораблекрушение» он рассказывает (материал большой, приводим интересные и важные фрагменты, особо ценные тем, что происходят от очевидца последствий катастрофы):

«Предмет, едва различимый в воде, был обломком погибшего на пути в Англию австралийского грузо-пассажирского судна «Ройял Чартер», которое в то ужасное утро двадцать шестого октября минувшего года развалилось на три части и навсегда ушло под воду, унося с собою сокровище по меньшей мере в пятьсот человеческих жизней.

Теперь уже никому не узнать, с какого места понесло его кормою к берегу и с какой стороны прошло оно маленький остров в заливе, который отныне и на веки веков останется в нескольких ярдах от него, – ответ на эти вопросы похоронен во мраке ночи и во мраке смерти. Здесь оно затонуло.

Пока я стоял на отмели и слова «здесь оно затонуло» звучали у меня в ушах, водолаз в своем нелепом одеянии тяжело перевалился через борт лодки рядом с лихтером и ушел под воду. На берегу, у самой границы прибоя, водолазы и рабочие соорудили себе на скорую руку шалаш из корабельных обломков и за ромом и ростбифом справили там Рождество, но их плохонькая печурка не пережила этого празднества. По отмели, среди камней и валунов, были разбросаны большие рангоуты погибшего корабля и горы искореженного металла, которому ярость моря придала самые удивительные формы…

Гибель «Королевской Хартии» у Британских островов

Два коротких месяца минуло с того дня, когда ветер, грозивший на рассвете сорвать крышу с дома, поднял с постели человека, жившего на ближайшем холме, и он, взобравшись с соседом на лестницу, чтобы закрепить кое-как стропила и не остаться без крова над головой, бросил взгляд на залив и заметил совсем близко от берега какую-то темную беспокойную массу. Они с соседом спустились к заливу и увидели, что море яростно бьет израненный корабль, и тогда они вскарабкались вверх по каменистым, похожим на лестницы без ступеней, тропам, на которых, словно плоды на ветках, лепятся гроздья хижин, и подали сигнал тревоги. И со всех сторон – по склонам холмов, мимо водопада, по лощинам, из которых море вымыло землю, – бросились к месту катастрофы каменотесы и рыбаки, обитатели этой части Уэльса, и вместе с ними бежал их священник. Напрягая все силы, чтобы устоять против ветра, полные сострадания, толпились они на берегу, а водяные горы то возникали, то рушились, бросая в них пылью и брызгами; у них перехватывало дыхание; им слепило глаза; всплески соленой пены, растекаясь, оставляли на земле шерсть из корабельного трюма; и тут они увидели, как от груды обломков отделилась лодка, и было в ней трое, но мгновение спустя она взлетела вверх дном, и осталось лишь двое, и масса воды обрушилась на нее, и остался один, и снова взлетела она вверх дном, и этот последний ушел в морские глубины, и рука его, торчавшая из щели разбитого днища, трепетала, словно взывая о помощи, которой нечего было ждать.

Водолазы были заняты под водой. Они поднимали обнаруженное накануне золото – тысяч двадцать пять в фунтах стерлингов. Из трехсот пятидесяти тысяч фунтов около трехсот тысяч было уже к этому времени поднято. То, что оставалось, беспрерывным потоком шло на поверхность. Часть соверенов, конечно, пропала – их поглотил песок и подобно ракушкам разнес по всему заливу, – но большая часть золотого сокровища нашлась. Поднятое золото передавали на борт буксира, где его тщательно пересчитывали. Такой неистовой силы преисполнено было море, когда оно разбило корабль, что большой золотой слиток оказался вколоченным в массивную железную балку и несколько соверенов, которые он увлек с собой, засели в ней так прочно, словно проникли в расплавленный металл. Осматривая выброшенные на берег тела, врачи заметили, что смерть в некоторых случаях последовала от сильного удара, а не от удушья. В известном смысле смерть была милосердна и пришла легко – это подтвердила и картина наружных изменений и исследование внутренних органов. Пока я беседовал со священником на берегу, нам сообщили, что со вчерашней ночи море не выбрасывает больше трупов. До начала весны, когда начнут дуть северо-восточные ветры, вряд ли следует ожидать, что их появится много. К тому же, как известно, большое число пассажиров, особенно женщин из второго класса, находилось в каютах, когда под ними разверзлась пучина и обломки развалившегося корабля обрушились на них, погребая их под собой. Один водолаз рассказывал, что он набрел на мужской труп и попытался освободить его от навалившейся сверху тяжести, но, обнаружив, что не сумеет это сделать, не изуродовав тела, оставил его там, где оно было…

(Автор зашел в церковь). На каменном полу по всей церкви, везде, где клали тела, остались темные пятна. До сих пор, почти без помощи воображения, легко угадать, как лежали трупы, где была голова, а где ноги. И еще долго после того, как в Австралии перестанут рыть золото, – пожалуй что целую сотню лет, – можно будет различить на каменном полу этой церквушки потускневшие следы гибели австралийского судна.

Был день, когда здесь ждало погребения сорок четыре трупа… (Священник) скоро заметил, что у женщин метки на белье часто не совпадали со всеми другими, совершенно достоверными приметами; это заставило его обратить внимание на то, что самые метки нередко бывали разные на белье одной и той же покойницы, и тогда он понял, что все их платье смешалось в кучу и одевались они в тревоге и спешке. Опознать по одежде мужчин оказалось чрезвычайно трудно – значительная часть их была одета одинаково, в платье, что продается в магазинах и матросских лавках и шьется не на заказ, а сотнями штук. Многие мужчины везли с собой попугаев и имели при себе счета, полученные при покупке птиц…

Из церкви мы прошли на кладбище. Здесь к тому времени было погребено сто сорок пять выброшенных на берег жертв кораблекрушения. Тех, кого не удалось опознать, священник похоронил по четыре в одной могиле. Каждого покойника он подробно описал и занес под номером в свою книгу и соответствующие номера проставил на каждом гробу и на каждой могиле. Опознанные тела он похоронил в другой части кладбища в отдельных могилах. В нескольких случаях, когда прибывшие издалека родственники находили в его книге приметы своих близких, тела были извлечены из общих могил и после опознания похоронены поодиночке…

Чтобы удовлетворить необычайную нужду в гробах, он приспособил к делу всех местных жителей, умевших обращаться с инструментом, и они работали без воскресений с утра до ночи… Могилы погибших заняли большую часть этого скромного (приходского) кладбища, и деревенские жители начали опасаться, что скоро для них не останется места в своей земле, рядом с дедами и внуками».

Также писатель обратил внимание на данные по татуировкам моряков и сделал интересное предположение, зачем нужна эта традиция: «У одного матроса на правой руке была такая татуировка – Спаситель на кресте; чело распятого и его одеяние забрызганы кровью; ниже изображены мужчина и женщина; с одной стороны от распятия – лунный серп, нарисованный в форме человеческого лица, с другой – солнце; над распятием буквы X. В. На левой руке изображена танцующая пара, сделана попытка обрисовать женское платье; внизу подписаны инициалы. У другого матроса – на правой руке внизу вытатуированы моряк и женщина; моряк держит английский флаг; лента, прикрепленная к древку, развевается над головою женщины, и она сжимает в руке один ее конец. На верхней части руки вытатуирован Спаситель на кресте; верх распятия окружен звездами, и одна большая звезда наколота тушью сбоку. На левой руке флаг, сердце, пронзенное стрелой, лицо и инициалы. Эту татуировку удалось совершенно ясно различить под обесцвеченным кожным покровом изуродованной руки, когда кожа была осторожно соскоблена ножом. Вполне возможно, что обычай татуироваться так живуч среди моряков потому, что они хотят быть опознанными, если утонут и будут выброшены на берег».

Взрыв «Султанши» (1865 г.)

История – весьма странная и причудливая дама: кого хочет – сохраняет на своих скрижалях, хотя, казалось бы, оно того не стоит, и наоборот… Про «Титаник» знают все, от мала до велика. А водная катастрофа, унесшая в XIX в. гораздо больше жизней, совершенно не на слуху и известна разве что специалистам. Это тем более поразительно, что приключилась она с американцами, которые настолько идиотски гордятся своей «исключительностью», что из любой навозной мухи готовы раздуть непомерного слона. Об этом свидетельствует их многочисленная «всемирная военно-историческая литература», например словари и энциклопедии, где любая стычка ковбоев с ирокезами или перестрелка северян с южанами расписывается краше битвы на Марне, Битвы народов, Сталинграда и т. п., которым там зачастую даже и места не находится. В общем, странно, что взрыв «Султанши» не на слуху. Может, действительно, масштаб не титанический?.. Океанский лайнер – и речной колесный пароход… Как сказано в «Медведе на воеводстве» у М. Е. Салтыкова-Щедрина, «история только отменнейшие кровопролития ценит, а о малых упоминает с оплеванием». Но перейдем к сути дела.

Трехпалубная «Султанша» была построена в 1863 г. в Цинциннати, была водоизмещением в 1719 тонн, длиной – 79 метров, шириной – 13 метров, имела пару гребных колес, две стоящие бок о бок дымовых трубы, столь типичных для англо-американских пароходов, и могла перевозить около 700 пассажиров при команде из 85 человек. Но в ее последний рейс по Миссисипи в апреле 1865 г. на нее поместили… 2394 человека, так как 2239 из них составляли освобожденные из плена солдаты-северяне (тогда как раз завершалась гражданская война, улаживались послание формальности). Можно представить, какая была теснота на пароходе; солдаты лежали на палубах, словно прибалтийские шпроты в банке.

Катастрофа парохода «Султанша»

Плавание на пароходах по Миссисипи вообще было делом крайне опасным. С одной стороны, река изобиловала мелями, с другой – на «трассе» не было никакого порядка. Между курсировавшими пароходами царила жесткая конкуренция, вылившаяся в странную традицию так называемых пароходных гонок, когда два судна стремились обогнать одно другое, а пассажиры не только подзуживали капитанов, но и делали ставки на победителя; капитаны тоже были не прочь рискнуть собой, судном и жизнями команды и своих безмозглых пассажиров, поскольку «победитель» получал все лавры почета и опять же на такое судно намного лучше продавались билеты. Так что, как обычно, на идиотизме одних делают деньги другие. В итоге постоянно были взрывы котлов и пожары, порой с сотнями человеческих жизней (подобный эпизод хорошо описан в начальных главах романа М. Рида «Квартеронка»).

«Султанше», правда, особо соревноваться было тогда не с кем, ибо большая часть миссисипских пароходов погибла во время военных действий, но смерть свою она приняла именно от взрыва котлов. В 2 часа 40 минут пополуночи 27 апреля взорвались три из четырех ее котлов, да так, что провалились палубы с лежащими на них вповалку людьми, одна из труб рухнула за борт, а вторая упала на носовую настройку, давя людей. Вся середина деревянного судна горела, но левая машина продолжала работать. Движение и ветер мгновенно распространили огонь на все судно, которое пылало еще час, пока не сгорел весь корпус выше ватерлинии, остатки затонули.

Берег реки находился в двух километрах от места катастрофы, но достигли его немногие: военное положение предписывало бдительность, часовые форта Пикеринг обстреливали спасавшихся и препятствовали спасательным работам, хотя это были свои, северяне. «Просто» опасались провокации партизан-южан, не признававших перемирие, и палили по уставу. В итоге многие умерли от окоченения в водах реки. Согласно подсчетам, при кораблекрушении погибли 1653 человека, спасся 741, но еще порядка 70 умерло чуть позже. По этой причине «Султанша» до сих пор занимает первое место в мире по количеству жертв катастроф на реке и второе – вообще на воде (первое – у филиппинского парома «Донья Пас», 1987 г., более 4000 жертв пожара; третье – у «Титаника», 1912 г., от 1496 до 1635 жертв).

Отчего же взорвалась «Султанша»? Вопрос далеко не праздный, и помимо обычной – техногенной – версии, есть и другая, более причудливая: теракт со стороны южан. Ирландец по происхождению, нищий дворянин Томас Эджворт Кортни в августе 1863 г. изобрел так называемую «угольную мину», специально рассчитанную для применения против судов северян. Она представляла собой неровный объект, замаскированный под уголь путем покрытия камуфляжной пленкой из воска и угольной пыли; более того, известна ее модификация в виде полена для тех судов, чьи котлы работали на дровах. Толщина стенок – около 10 миллиметров, длина – не более 10 сантиметров. Мощность заряда была не особо велика (85—113 граммов пороха), равняясь всего трем зарядам обычной гранаты, но для взрыва в судовых котлах этого вполне хватало, а уж сам котел рванул бы как надо. Благодаря перехвату корреспонденции тайное оружие южан перестало быть для противника тайной, и контр-адмиралом Дэвидом Диксоном Портером был даже издан соответствующий приказ (№ 144):

«Противник разработал новые изобретения по уничтожению человеческих жизней и судов в виде торпед (по существу – мин), напоминающих уголь, которые должны быть помещены в наши угольные кучи с целью взорвать суда или повредить их. Офицерам надлежит быть осторожными с угольными баржами. Часовые на борту судов должны постоянно находиться над ними, и любой, кто попытается поместить любой предмет среди угля, должен быть расстрелян на месте.

Необходимо проявлять особую бдительность по отношению к плавучим средствам, пересекающим реки при движении кораблей флотилии по ним. Все, что имеет форму лодки или шаланды, должно быть уничтожено, независимо от того, кому оно принадлежит. Никому не должен выдаваться пропуск, чтобы пересечь реку в ту или иную сторону. Без моего разрешения никакие письма не могут быть отправлены на берег, никто не может быть принят корабельной шлюпкой с берега.

Никому не разрешается подниматься на борт канонерской лодки моей флотилии, если командир не знает их лично и не может поручиться за них. Их имена должны быть указаны в вахтенном журнале и сообщены мне. Транспорты флотилии не должны принимать на борт беженцев, военнопленных или дезертиров. Допускаются на борт транспортов исключительно те лица, списки которых утверждены в Кейро или мною.

Все захваченные флотилией лица подлежат тщательному обыску, включая их сундуки и одежду. Все найденные у них письма должны быть отправлены мне. При захвате колёсных транспортных средств их обивка и сиденья должны быть вскрыты и осмотрены. Должны осматриваться лошади, упряжь и фактически всё, где есть хотя бы малейшая возможность сокрытия корреспонденции. Никто не должен быть освобождён, если его поймают с почтой, они подлежат отправке в Кейро как военнопленные. То же самое касается их перевозчиков, имущество которых подлежит конфискации на месте.

Ориентирую всех на задержание следующих лиц, связанных с производством торпед (по существу – мин): Р. Данн, Е. Зингер, Дж. Бримэн, Дж. Фрэтвэлл, К. Фрэри, Ф. Тэкер, Л. Хиршбаргер.

Дэвид Д. Портер, контр-адмирал, командующий флотилией реки Миссисипи».

Тем не менее 15 апреля 1864 г. миной Кортни была взорвана канонерка «Ченанго», 27 ноября 1864 г. – колесный пароход «Грэйхаунд», реквизированный северянами и используемый в качестве плавучего штаба. Всего, хотя данные и оспариваются ввиду уничтожения архива южан, угольным минам приписывается уничтожение 60 (!) судов. Так или иначе, статистика свидетельствует, что за последний год войны северяне потеряли судов больше, чем за три предыдущих (а мину Кортни начали массово производить как раз с января 1864 г.). И все из-за мин Кортни. Некто Роберт Лауден, бывший агент секретной службы Конфедерации, на смертном одре признался, что это он поместил в «Султаншу» угольную мину. Была ль это исповедь или маразм, никто уже не скажет…

Гибель парового фрегата «Александр Невский» (1868 г.)

Паровой фрегат «Александр Невский» считается последним русским боевым кораблем, построенным из дерева. Он относился к типу «Дмитрий Донской», который в свою очередь был выстроен на основе переработки С. Н. Дмитриевым проекта русского фрегата американской постройки «Генерал-адмирал». Новый 50-пушечный трехмачтовый фрегат был выстроен в 1859–1863 гг. на Охтинской верфи Санкт-Петербурга частным подрядчиком купцом С. Г. Кудрявцевым «из казенного леса» – древесины дуба четырех типов (прусского, курляндского, итальянского и казанского, 7400 кубометров), лиственницы (более 2000 кубометров) и сосны (более 1000 кубометров). Проектное водоизмещение составляло 4562 тонны, длина – 92,81 метра, ширина – 15,54 метра, осадка носом – 6,55 метра, кормой – 7,16 метра. На корабле была установлена горизонтальная двухцилиндровая паровая машина простого расширения, работавшая от 6 котлов и изготовленная заводом Бёрда; запас угля к ней составлял 500 тонн, дым выводился в одну трубу, которую при отсутствии в ней необходимости можно было втягивать внутрь корпуса. Точно так же двулопастной винт можно было втягивать в особую шахту, когда корабль шел под парусами. Скорость «Невского» составляла порядка 12 узлов. По первоначальному проекту фрегат нес пятьдесят одну 60-фунтовую «бомбическую пушку» (34 стояли на орудийной палубе по 17 с каждого борта), бивших на 3–4 километра; они отличались длиной ствола – 23 «длинных» и 28 «коротких» (впрочем, данные об испытаниях свидетельствуют, что на одну «длинную» пушку стало меньше). Экипаж составлял 705 человек, включая 41 офицера, хотя порой эти цифры увеличивались.

Новый грозный корабль стал флагманом так называемой американской экспедиции адмирала С. С. Лесовского 1863–1864 гг., когда Александр II не совсем расчетливо послал свою эскадру в крейсерство к американским берегам, чтобы предотвратить военное вмешательство Англии в американскую гражданскую войну. В итоге Англия в войну не вмешалась, и оттого мы фактически имеем США в их современном виде. Примечательно, что суда эскадры носили привычные всем нам имена, которые их железные «потомки» прославят в Русско-японской войне («Варяг», «Пересвет», «Ослябя», «Алмаз» – и еще «Витязь»).

Возвращаясь в Россию после плавания в Средиземном море, «Невский» принял на борт и доставил тело умершего за границей, в Ницце, цесаревича Николая Александровича (1865 г.). По этому поводу тогдашний обитатель Ниццы, встречавший Новый год на борту «Александра», поэт П. А. Вяземский отозвался следующим верноподданническим подхалимажем под названием «Вечером на берегу моря» (а еще – друг Пушкина!):

Плывет Он, молодой царевич,

Объятый непробудным сном,

И этот месяц, эти звезды

Горят над царским кораблем.

Но Он не видит их сиянья,

Он не любуется на них:

В тени и в тишине молчанья

Прилег Царевич и притих.

Не слышит Он, как плеском дружным

Волна грохочет за волной,

Как ветерок под небом южным

Играет зыбью голубой.

По лону зеркального моря

Пловец невидимый скользит,

И к утру золотая зоря

Его лицо не озарит.

Плывет Он к берегу родному,

Где Он расцвел и возмужал,

Где втайне подвигу святому

Себя в грядущем обрекал,

Где был Он радостью семейной,

Надеждой Царства Своего,

Где Мать мольбой благоговейной

Молила Промысл за Него —

Чтоб лучших благ хранил залогом

Он веру, мудрость, кроткий нрав,

Чтоб был и чист Он перед Богом,

И перед каждым ближним прав.

Народ, под красотою личной

Любя и сердца прелесть в Нем,

Ждал, что сберет Он плод сторичной

С бразды засеянной Отцом,

Что будет Он Отцу дотоле

Сподвижник с раннего утра,

С Ним обрабатывая поле,

На жатву пользы и добра.

Гаданья светлыя напрасны!

Им сбыться не дано судьбой:

Надежд грядущих цвет прекрасный

Сражен внезапною грозой.

Из стран далеких ожидая

Того, Кто в край родной плывет,

Народ, Царевича встречая,

Не скажет «се Жених грядет!».

Не радости, не ликований

Готовит Он ему привет,

А скорби, плача и рыданий,

Каких подобных в мире нет,

Разорены судьбиной мрачной

Два бытия родных сердец,

И разом царственный и брачный

С чела младого пал венец.

И Он, Царевич ненаглядный,

Услада сердца и очей,

Теперь безжизненный и хладный

Пристанет к родине своей.

А волны льются за волнами

Под смертоносным кораблем,

А месяц с светлыми звездами

Блестят на небе голубом.

И месяц, равнодушный к горю,

Корабль сияньем обдает,

И не сдается синю морю,

Какую скорбь оно несет.

Весной 1866 г. планировалось перевооружение «Александра Невского» на двадцать четыре «укороченные» 60-фунтовые пушки, четыре «длинные» 30-фунтовых и десять «коротких» 30-фунтовых, для гребных судов предназначили одну 12-фунтовую и две 4-фунтовые карронады, однако неизвестно, состоялось ли это перевооружение согласно плану. На следующий год артиллерийское вооружение фрегата было вновь изменено: установили одно нарезное 8-дюймовое орудие 22-го калибра, семь «длинных» и сорок «коротких» 60-фунтовых пушек.

Следующее большое заграничное плавание фрегат совершил в 1867–1868 гг., где на Крите оказал помощь греческим повстанцам. В ночь с 12 на 13 сентября 1868 г. корабль потерпел кораблекрушение у берегов Дании, на всех парусах вылетев на прибрежную косу в Ютландском проливе. Командир – капитан 1-го ранга Оскар фон Кремер – вспоминал: «Я вдруг увидел в правой стороне чёрную полосу близ фрегата и тотчас же скомандовал «Право на борт!». Но в тот же момент фрегат сильно ударился кормой, а волна, ударяя в левый борт, вкатилась на шканцы… Это случилось в 2.30 утра… Вслед за первым ударом последовал второй, ещё сильнее, а потом и третий. Адмирал (Н. К. Посьет. – Е.С.), все офицеры и команда выбежали наверх моментально… Сила удара, свежесть ветра… и близость берега не позволяли сомневаться, что нет ни малейшей надежды снять фрегат… Адмирал приказал рубить мачты… Попытка спустить шлюпку и завести трос на берег закончилась трагедией – погибли два офицера, квартирмейстер и два матроса. Наконец трос завести удалось. К фрегату пришла спасательная лодка… Я отправил на ней больных и лейтенанта Тудора, который знал шведский язык… Связь с берегом была налажена, и начался своз команды… На берегу адмирал был встречен… командою, стоявшей во фронт… и тотчас же приказал отслужить молебен, а затем панихиду по погибшим товарищам». Суровые штормы разбили корпус фрегата, и его останки (подрядчиков интересовали в первую очередь медная обшивка и прочие изделия из металлов) были проданы для разбора и утилизации.

Гибель фрегата «Александр Невский» (вид ночью). Художник А. П. Боголюбов. 1868 г.

В момент крушения лейтенантом на «Невском» «служил» великий князь Алексей Александрович, будущий горе-генерал-адмирал, известный во флоте как любитель медленных кораблей и быстрых женщин, он же «7 пудов августейшего мяса». Жестко? Да этого всего мало за то, что он привел флот к Цусиме. Его потом так и прозвали – «князь Цусимский». Современник писал: «В карманах «честного» Алексея уместилось несколько броненосцев и пара миллионов Красного Креста, причём он весьма остроумно преподнёс балерине, которая была его любовницей, Элизе Балетте чудесный красный крест из рубинов, и французская балерина Элиза Балетта надела его в тот самый день, когда стало известно о недочёте в два миллиона». Публика кричала ей в присутствии князя: «Вон из России! На тебе не бриллианты, а наши погибшие крейсера и броненосцы», а еще – «Воровка, вот где наш флот! Позор!»

Впрочем, Цусима – роковой час броненосного судостроения, фактически положивший ему конец (в привычных формах эскадренных броненосцах), мы же пока находимся у его истоков.

Гибель английского броненосца «Кэптен» (1870 г.)

Броненосное кораблестроение начало особо бурное развитие после Крымской войны, показавшей полную непригодность парусных кораблей против паровых и гладкоствольных орудий – против нарезных. Его обусловливали много факторов и своеобразных «соревнований» – брони против снарядов, английской школы кораблестроения («броненосцы для боя») против французской («броненосцы для плавания») и т. д.

Что и говорить, если первый русский броненосец «Петр Великий» (хотя, по сути, это был просто монитор больших размеров), выстроенный в 1869–1879 гг., одним своим снарядом причинял ущерб больший, нежели 74 пушки героини Синопа (1853 г.) «Императрицы Марии», попади они вдруг каким-то чудом в одну и ту же точку (кстати, важный и интересный момент – парусные корабли НИКОГДА не стреляли разом всем бортом: это мгновенно опрокинуло бы корабль, так что стрельба шла по принципу запаленного бикфордова шнура: быстро, одно орудие за другим).

Эволюция броненосного кораблестроения шла разными путями, порой на ощупь – так, применение австрийцами таранных ударов против итальянцев в битве при Лиссе (20 июля 1866 г.) привело к тому, что практически по всему миру крейсера и броненосцы доцусимского периода (то есть ближайшие четыре десятка лет!) стали снабжаться таранами, абсолютно бесполезными в бою в открытом море. Чаще они были страшны своим же соплавателям. Это касалось и торпедных аппаратов, и мин заграждения (детонация которых погубила 31 марта 1904 г. «Петропавловск»). Эволюция броненосцев давала много «тупиковых ветвей» и курьезных проектов, но в итоге основными в 1860–1870-х гг. стали два пути: либо броненосцем «становился» бывший линкор или фрегат, сохраняя формы и парусную оснастку – только корпус сначала «одевался» железом, а потом уже полностью строился из него (пример – сохраненный доныне английский «Уорриор» («Воин») 1859 г.); либо это был низкобортный беспарусный монитор с вращающейся башней с тяжелыми орудиями, представлявший довольно малую цель и весьма серьезную опасность.

Разумеется, инженерам хотелось совместить достоинства обеих линий, и такую попытку осуществил английский капитан Купер Фипс Кольз. Именно он запатентовал вращающуюся башню с нарезными орудиями, а первым пробным кораблем – рангоутным башенным броненосцем – стал «Принц Альберт» (1864 г.), названный в честь принца-консорта королевы Виктории, поддержавшего проект Кольза. Другим опытом, начатым в 1862 г. и также завершенным в 1864 г., стало переоборудование в низкобортный башенный броненосец деревянного линкора «Ройял Соверин». Недостатком обоих проектов стала их низкобортность и, как следствие, плохая остойчивость. Кольз усугубил ее в новом – и последним для него – проекте броненосца «Кэптен» тяжелыми треногими мачтами и тем, что пустил навесную палубу поверх двух орудийных башен, еще более снизив метацентрическую высоту судна. При строительстве на верфи в Биркенхэде (1867–1869 гг.) «Кэптен» получил дополнительную строительную перегрузку (бич броненосного судостроения, особенно потом в России), отчего уже тогда по всем расчетам был признан «небезопасным». Максимально допустимый для него крен составлял всего 14 градусов.

Броненосец получился в 7000 (а реально – 8000) тонн водоизмещением, длиной в 97,5 метра, шириной 16,23 метра, осадкой 7–8 метров, давал скорость более 14 узлов, двигателями служили 2 паровые машины мощью 5772 лошадиные силы на 8 котлах, артиллерия главного калибра – четыре 12-дюймовые пушки в двухорудийных башнях и пара 178-мм орудий на носу и корме. Большие пушки стреляли редко (два выстрела за 5 минут), дальность и меткость оставляли желать лучшего, однако удачное попадание причиняло столь серьезный ущерб, что всех это, в принципе, удовлетворяло. На броненосце был полный броневой пояс (по ватерлинии, от одной оконечности до другой), его корпус был разделен переборками на 7 водонепроницаемых отсеков.

Испытания, в том числе артиллерийские, прошли успешно, и адмирал Саймондс дал о нем положительное заключение: «Это весьма грозный корабль и, по моему мнению, может, благодаря превосходству своего вооружения, уничтожить в отдельности все казематные корабли эскадры». Но третий выход в море стал роковым. Поднявшийся ветер в ночь с 6 на 7 сентября 1870 г. опрокинул «Кэптен» у испанского мыса Финистерре, и броненосец затонул, унеся с собой жизни от 483 до 506 человек, включая капитана Бергойна, нескольких сыновей лордов, включая сыновей первого лорда Адмиралтейства Чайлдерса, лорда Нортбрука, сэра Болдуина Уокера, а также самого изобретателя. Гибель «Кэптена» не была одномоментной, так как удалось спустись одну шлюпку, на которой спаслись 18 моряков; по их показаниям, они предлагали капитану сесть вместе с ними, но он отказался (см. ниже). Прочие броненосцы эскадры Пролива, включая соперника «Кэптена» «Монарха» – такого же рангоутного башенного броненосца, но высокобортного, за что его критиковал покойный Кольз, – вышли из шторма практически невредимыми.

О катастрофе корабля поведали спасшиеся, как сообщает английский историк флота Х. Вильсон: «Около полуночи ветер был очень силен, и корабль находился под своими тремя марселями, у каждого из которых были взяты два рифа. Пары были разведены, но, по-видимому, винт не работал, и корабль продвигался очень мало, сильно качаясь. Несколько минут спустя после полуночи была вызвана первая вахта и стала собираться на палубе. Во время переклички корабль сильно накренился, но снова выпрямился. Когда люди поднялись наверх, то слышали, как кэптен Бергойн приказал «отдать марса-фалы» и затем «фор– и грот-марса шкоты травить». Прежде чем люди добрались до шкотов, корабль накренился вновь, еще сильнее. Быстро один за другим выкрикивались углы крена в ответ на вопрос кэптена Бергойна: «18°! 23°! 28°!» Крен на правый борт был так велик, что смыло несколько человек, стоявших на шкотах. Корабль в это время лежал совсем на боку, медленно переворачиваясь и содрогаясь от каждого удара, наносившегося ему набегавшими короткими волнами с белыми гребнями. Этот миг был ужасен. Пар, вырывавшийся со страшным шумом из дымовой трубы, не мог заглушить криков кочегаров, бросившихся наверх. Котлы имели топки, расположенные поперек корпуса, и когда «Кэптен» лег на бок, то топочные дверцы в левом ряду котлов, не будучи в состоянии выдержать давление раскаленного угля изнутри, открылись. Таким образом, содержимое топок было выброшено на несчастных людей, отброшенных этой грудой к котлам правой стороны; затем с прекращением тяги, когда вода по трубам спустилась в огневые коробки, людей стало обжигать огнем и обваривать паром, пока смерть в воде не прекратила этих адских мучений. Иногда говорят, что машинная команда находится в безопасности во время боя. Но когда они в безвестности умирают так, как в подобном случае, и без малейшего шанса на спасение, мы должны сознаться, что опасность, которой они подвергаются, несравненно ужаснее той, с которой приходится бороться матросам, находящимся на верхней палубе, и поэтому они заслуживают особого уважения.

Гибель «Кэптена». Художник Уильям Ф. Митчелл. 1870 г.

Когда корабль накренился и стало очевидно, что он опрокидывается, то многие бросились вперед к наветренной части полубака и прыгнули за борт, все еще слыша шум от пара, хотя труба уже скрылась под водой. Другие с помощью концов взбирались по ставшей вертикально палубе и выходили с левого борта, а когда «Кэптен» медленно перевернулся, то пробирались по его днищу. Один человек попал ногой в кингстон и потом добрался до того места, где бы должен был находиться киль, если бы он имелся, как вдруг корабль разом ушел у него из-под ног. Артиллерийский кондуктор (Джеймс Мэй, его показания стали основными. – Е.С.) едва спасся. Он спал в своей каюте и был разбужен шумом, поднятым рядом несколькими морскими пехотинцами. Заметив, что корабль сильно качает, он встал и направился к башням, чтобы убедиться, надежно ли закреплены орудия. Он уже осмотрел носовую башню и находился в кормовой, когда корабль начал переворачиваться. Когда крен усилился, он вылез в одно из отверстий для прицеливания и только освободился, как корабль пошел ко дну. Последнее, что оставалось на поверхности, был его нос. Немногие оставшиеся в живых, из которых все, кроме капитана и артиллерийского кондуктора, принадлежали к первой вахте, взобрались в баркас и в катер, которые плавали поблизости. Второй баркас тоже высвободили, и севшие в него люди принялись грести, направляясь на помощь к плававшему вверх дном катеру, на котором находились кэптен Бергойн и еще несколько человек. Некоторые из них перескочили в баркас, но капитан не хотел этого делать, а так как бурное состояние моря мешало подойти близко, а баркас и так едва не затонул, то его пришлось покинуть. Он отказался и от предложенного весла, сказав, что им самим понадобятся все весла. Восемнадцать человек из остававшихся в живых достигли берега, после того как напрасно окликали «Инконстант», прошедший весьма близко от них, но не слышавший и не видевший их из-за шума шквала и темноты. Это известие сначала было встречено в Англии с недоверием, затем сменившимся горем и негодованием.

Потеря такого прекрасного корабля вместе со столькими подававшими блестящие надежды офицерами и почти 500 матросами стала национальным бедствием. Приговор, произнесенный во время суда над оставшимися в живых, был оправданием Адмиралтейству. Он гласил, что «Кэптен» «был построен из уважения к общественному мнению и вразрез с взглядами и мнениями контролера флота и его департамента». Тяжелые мачты этого броненосца, его парусность, низкий надводный борт (значительно ниже того, который был предложен при проектировании) и значительный перевес в его верхней части благодаря крытой палубе и башням – все это, вместе взятое, стало причиной несчастья. Не имей он мачт, он мог быть надежным кораблем; имея их, мог быть удовлетворительным, будучи предназначен для береговой обороны. Но нет сомнения, что для плавания в открытом море «Кэптен» имел недостаточную остойчивость. Его гибель не осталась без последствий. Во-первых, наши судостроители стали обращать большое внимание на остойчивость кораблей, достоинство, которое обязательно должно сказаться во время военных действий, хотя оно и не так заметно в мирное время. Во-вторых, этот случай отвадил составителей проектов из числа любителей. Искусство проектирования корабля настолько сложно и для получения удовлетворительных результатов требует таких глубоких технических познаний, что этому можно только порадоваться».

Так катастрофа «Кэптена», как и прочие такого рода события, продвинула вперед кораблестроительную мысль: более такие корабли – с высокими мачтами, парусами и артиллерийскими башнями – низкобортными не строились. Это немедленно учли и в России, где уже был спущен на воду и достраивался подобный броненосец «Минин». Работы были немедленно прекращены, а проект начисто «перекроен», так что из заложенного еще в 1865 г. броненосца только в 1878 г. сделали обычный крейсер, проплававший много лет и принесший флоту пользу. Уже в «преклонных годах» «Минина» на нем как учебном судне перед Русско-японской войной довелось служить А. С. Новикову – будущему летописцу Цусимы Новикову-Прибою, и закончил ветеран свою «жизнь» достойно – как минный заградитель «Ладога», он погиб от подрыва на вражеской мине уже в Первую мировую войну, 15 августа 1915 г.

Как «Царица» «Царя» погубила (1873 г.)

В 1873. на линии Санкт-Петербург – Петрозаводск ходили два однотипных парохода с не менее однотипными названиями – «Царь» и «Царица». Первый был постарше, 1868 г., вторая – 1872 г., однопалубные, с машинами по 150 лошадиных сил. Превосходную хронику их плаваний дают «Олонецкие губернские известия».

25 августа 1873 г. «Царица» побывала на мели, тогда «от зацепления за дно русла реки образовалась пробоина в пароходе значительной величины, так как в течении не более 15 минут, пока пароход после слышных ударов и появления в трюме воды, приставал к берегу, трюм, машинное отделение и каюты первого класса на пароходе наполнились водою, на высоту его стояния на мели, почти по самые окна. Испуга, смятения и несчастных приключений с пассажирами не было, так как всем понятно было, что пароход безопасно пристанет к берегу среди большого селения». «Царицу» отремонтировали, при этом «пароход своею крепостью и правильностью в постройке оправдал вполне надежды заказчиков на добросовестное исполнение завода» – имеется в виду завод Общества российских механических и горных заводов.

А вот настоящая катастрофа произошла 9 октября того же года, о ее обстоятельствах сообщают «Олонецкие губернские известия» за № 82 от 20 октября: «Мы только что получили следующие сведения от очевидца, пассажира парохода «Царица», о столкновении на Ладожском озере пароходов «Царь» и «Царица». Этот последний пароход вышел 8 октября под вечер из Шлиссельбурга в Ладожское озеро с значительным числом пассажиров и при тихом состоянии озера. Все вскоре улеглись спать. На мостике парохода, при проходе озером, обыкновенно стоит штурман, вызывая капитана когда проходит пароход мимо маяков, но, кажется, на этот раз и его не было, а оставался один рулевой. Около 3 часов утра послышался удар, и пароход «Царица» врезался носом в кормовую часть парохода «Царь», саженях в 2 или 3 от кормы, прорезав «Царя» почти до другого борта. Дав задний ход, пароход «Царица» освободился от противника, и как погода была тихая, он стал борт о борт с пароходом «Царь», с которого все пассажиры перескочили, в чем были, на пароход «Царицу». Утонуло человек 30 пассажиров второго класса, спавших в каюте, помещавшейся в корме, куда вода хлынула потоком сквозь пролом. Там потонули также человека четыре официантов. Из пассажиров первого класса и пароходной прислуги все спаслись, но из третьего класса, должно быть, некоторые утонули, оглушенные или убитые упавшею над ними крышею от удара парохода. Пароход «Царица» получил сильный пролом носовой части, под который успели подвести парус распорядительностью многих свирских лоцманов, ехавших домой на пароходе «Царица», а то экипаж на пароходе «Царица» совершенно растерялся. Уверившись, что вручную ведрами можно настолько откачивать воду, чтоб она не прибывала сильно сквозь пролом, пассажиры потребовали возвращения в Шлиссельбург, от которого находились в семи часах расстояния. Всех пассажиров на пароходе собралось до 500 человек. Много погибло денег на пароходе «Царь», так как ехало несколько приказчиков с деньгами; говорят, что приказчик сибирского купца Савостьянова успел перескочить в одной рубашке, оставив на пароходе сумку с 22 000 р. денег и на 70 000 р. векселей. Когда пароход «Царица» удалился, то пароход «Царь» погрузился уже кормою настолько, что показывался киль носовой части, а южным ветром гнало пароход к финляндскому берегу. На месте столкновения глубина оказалась, по промеру, в 18 саженей. Пароход «Царица» благополучно дошел до Шлиссельбурга, откуда его повели в Петербург. Во время столкновения ночь была тихая, светлая и капитан парохода «Царь» кричал, но его не послушал рулевой на пароходе «Царица» и не держал как следует, так как только двух саженей не успел пробежать пароход «Царь», чтобы миновать удар своего товарища».

Ночное столкновение пароходов «Царь» и «Царица». Гравюра 1873 г.

Затонувший пароход искали долго, но так и не нашли, чему подводит итог все то же издание от 31 июля 1874 г.: «Поиски погибшего осенью прошлого года на Ладожском озере парохода «Царь», по известиям «Финансового обозрения», окончены. Пароход «Повенец», командированный вторично 17 минувшего июня, находился безотлучно в озере до 10-го июля и, возвратившись в С.-Петербург, привел на буксире четыре соймы, служившие пособием при розысках, а также доставил корпуса флотских штурманов: полковника Трапезникова и поручиков Байкова и Мочалина, занимавшихся промерами; они решительно объявили, что никаких признаков нахождения парохода «Царь» нет. Между тем, по слухам, к финляндскому берегу прибило волною часть палубы парохода и два трупа, а на противоположном берегу, около Волхова, найдена дверь с надписью: «каюта капитана». Все эти обстоятельства, вместе взятые, приводят к заключению, что пароход «Царь» далеко отнесен течением от места нахождения во время столкновения и что он затем затонул на весьма значительной глубине. Впрочем, носятся слухи, что будто бы прибрежные рыбаки кое-что по этому делу знают, но молчат в ожидании денежной премии». Повторная попытка найти «Царя» была предпринята в 1876 г., но столь же безрезультатно.

В материалах следствия содержатся кое-какие интересные дополнительные факты – например, «перед тем, чтобы отойти от тонущего парохода «Царь», были посланы люди для осмотра: не остались ли еще на нем не вышедшие пассажиры, и только после того, как убедились, что таковых нет, пароход «Царица» отошел от парохода «Царь».

Было признано, что «все действия относительно курса парохода «Царь» были согласны с правилами и что на этом пароходе были приняты все меры к предупреждению столкновения», в то время как действия лиц, управлявших «Царицей», напротив, неправильными. Эксперты оспорили это мнение, придя к совершенно противоположному выводу, дело затягивалось и повторно рассматривалось без участия присяжных. В итоге «принимая во внимание такие заключения экспертов, а также совокупность изложенных выше обстоятельств, суд признал достаточно оснований для привлечения к ответственности по настоящему делу как капитана, шкипера и рулевого парохода «Царица», так и капитана парохода «Царь». Вследствие сего флота лейтенант Николай Иванов Коленкин, 30 лет, крестьяне Константин Клементьев Каменев, 32 лет, Федор Каменев, 29 лет, и отставной лейтенант Колюбякин, 33 лет, обвинялись в том, что состоя: первый капитаном, второй шкипером, а третий рулевым парохода «Царица», а последний капитаном парохода «Царь», не приняли надлежащих мер предосторожности при встрече, в ночь с 8-го на 9-е октября 1873 г. означенных пароходов, вследствие чего последовало между ними столкновение, причем пароход «Царь», получив пробой в кормовой части с левой стороны, потонул с значительным числом бывших на нем пассажиров, т. е. преступлении, предусмотренном 1466 ст. улож(ения) о нак(азаниях)… (Суд признал) признал виновными Коленкина и Колюбякина в неприятии мер предосторожности к предупреждению столкновения пароходов, а Каменевых оправдал. Коленкин приговорен к аресту на военной гауптвахте на три месяца, а Колюбякин к аресту в том же помещении на два месяца; кроме того, оба обвиненные преданы церковному покаяния по усмотрению местного духовного начальства. По вступлении приговора в законную силу определено сообщить оный относительно Коленкина его начальству и взыскать с обвиненных в пользу г-жи Ивецкой 856 р., по равной части с каждого, с круговою ответственностью друг за друга, возложив на них судебные по делу издержки».

В общем, легко отделались, одного ущерба было понесено на 165 000 рублей. «Царице» ж не везло дальше: «21-го августа (1876 г.) в двенадцати верстах выше Лодейного Поля, в местности, именуемой «Нигижма», шедший от Вознесенской пристани пароход «Царица» с пассажирами и грузом наскочил на камни, получил от этого несколько пробоин под машиной. Виновником этого крушения считают риск шкипера, давшего пароходу направление в левый берег Свири. Но шкипер Каменев (бывший на вахте парохода «Царица» во время крушения парохода «Царь» в 1873 году) утверждает, что он принужден был дать другое направление пароходу, в виду буксирных судов, шедших вниз и мешавших ходу «Царицы». В момент настоящего случая, капитан парохода «Царица» обедал, утомленный десятичасовым присутствием на штурвале во время прохода Свирскими порогами. В настоящее время под разбитый пароход подведен парус и идут работы по заделке пробоин и откачиванию воды. Пассажиры потерпевшего крушение парохода «Царица» были сняты пароходом «Александр Свирский».

В 1877 г. «Царица», сменив пол и название – как «Цесаревич», была переведена на второстепенные линии, уступив место новой «Царице», с которой плавал уже новый «Царь» английской постройки (1874 г.).

Как потопили броненосец «Гроссер Курфюрст» (1878 г.)

История нарождающегося кайзеровского флота ознаменована страшной катастрофой, ставшей последствием столкновения на маневрах двух броненосцев. «Кениг Вильгельм» был, по сути, казематным броненосным двухтрубным фрегатом с парусной оснасткой, построенным в Англии в 1867–1869 гг. по заказу Турции; однако, когда выяснилось, что турецкая казна неплатежеспособна, корабль оперативно перепродали немцам еще на стадии достройки, увеличив по желанию нового заказчика количество и мощность пушек. Корабль отличался выдающимся на 2,7 метра тараном.

В том злополучном мае 1878 г. его соплавателями были еще два броненосца – «Пройссен» и «Гроссер Курфюрст», оба – однотипные башенные броненосные фрегаты по типу английского «Монарха» (третьим – головным в серии – был «Фридрих Великий»). «Курфюрста» строили в Вильгельмсхафене с 1869 по 1878 г. Он имел водоизмещение в пределах 7000 тонн, длину 96,5 метра, ширину – 16,3 метра, осадку – чуть более 7 метров. Корпус имел продольную переборку и 11 поперечных, метровый таран. В двух башнях располагались по два 260-мм крупповских орудия. Несмотря на то что на момент катастрофы броненосец числился как бы новейшим кораблем, из-за своего долгостроя он таковым вряд ли уже являлся. У корабля наблюдались хронические проблемы с машинами, попадание на мель 22 мая 1878 г. также сказалось на его техническом состоянии: как правило, происшествие подобного рода уменьшает крепость корпуса на соответствующие масштабу аварии проценты, при необходимости все это легко подсчитывается.

После снятия с мели учения продолжились; три немецких броненосца вошли в Дуврский канал, и примерно напротив английского города Фолкстона 31 мая 1878 г. и произошло столкновение. «Немцы» шли треугольником: головным – «Вильгельм» под флагом адмирала фон Бача, за ним в кильватере – «Пройссен», справа от флагмана, несколько позади его траверза, – «Курфюрст». Флагман просигналил последнему приблизиться, и в это время курс броненосцам пересекли два парусных судна. Согласно правилам предупреждения столкновений, «Курфюст» повернул вправо, а затем решил занять прежнюю позицию; однако в это же самое время флагман, опасаясь протаранить парусники, повернул вправо, тем самым направляясь прямо на соплавателя. «Курфюрст» дал задний ход и попытался уйти влево, чтобы минимизировать ущерб при столкновении. Однако на «Вильгельме» по трагическому стечению обстоятельств у руля находились неопытный унтер-офицер и 6 новобранцев и, спутав полученную команду, повернули корабль не влево, а вправо, прямо на корму «Курфюрста». На флагмане дали задний ход, но это уже не помогло.

Авторитетный английский историк броненосного флота Х. Вильсон так описывает эту катастрофу: «Со скоростью, которая, несмотря на данный машинам задний ход, доходила до 6–7 узлов, «Кениг Вильгельм» ударил «Гроссер Курфюрста», шедшего со скоростью в 9—10 узлов, между грот– и бизань-мачтой. Таран избороздил броню, как апельсинную корку, и воздух наполнился треском раздираемой брони. Угол, под которым произошло столкновение, был больше 45°, но менее 90°. На «Кениге Вильгельме» не чувствовалось толчка, только легкое сотрясение. На столах даже не опрокинулись стаканы с водой, и вода не расплескалась. На «Курфюрсте» толчок был сильнейший. Корабль накренился на правый борт в сторону от «Кенига Вильгельма», но продолжал идти вперед, скрутив и сломав таран, освободился от него и стал вплотную борт о борт с «Кенигом Вильгельмом». Бушприт последнего попал в «Курфюрста» и, прежде чем успел сломаться, стащил вниз крюйс-брам-стенгу. Шлюпки, находившиеся на шканцах протараненного корабля, были разбиты или снесены.

Столкновение между броненосцами «Кениг Вильгельм» и «Гроссер Курфюрст». Гравюра 1878 г.

Вода хлынула через большую пробоину в борту вниз по кочегарному отделению, заливая топки и вынуждая кочегаров спасаться через люки и по скобам, находящимся внутри вентиляторов, в то время как пар вырывался со страшной силой. Сильный крен на левый борт обреченного на гибель корабля помешал экипажу спустить шлюпки. С левой стороны они были раздавлены, а с правой – лежали на борту. Времени предпринять что-либо не осталось, однако капитан, граф фон Монж, сделал попытку направить корабль на мелкое место. Но едва он успел отойти на некоторое расстояние, как через пять минут после столкновения пошел ко дну на глубине 15 саженей, увлекая за собой многих членов экипажа.

Командные койки на броненосце были убраны в другое место и находились не в сетках, а в рострах, так что они не могли оказаться на воде и служить буйками. Когда корабль начал тонуть, большинство бывших на нем людей попрыгало в воду. Тридцать матросов погибли ужасным образом. Несмотря на увещевания боцмана, они бросились с носа и попали в сетку под утлегарем, запутались и утонули. Старшего лейтенанта засосало вместе с кораблем, когда «Курфюрст» пошел ко дну. Он при этом почувствовал сильнейшее давление на ребра, как будто вода тянула его снизу, но минуту спустя давление ослабло и его выкинуло на поверхность, где ему удалось ухватиться за какую-то рейку и спастись. Капитана точно так же увлекло вниз, но затем выбросило кверху, он тоже был спасен.

На место гибели быстро подоспели рыбацкие суда и шлюпки с «Кенига Вильгельма»; «Preußen» свои шлюпки спускал довольно долго. Из экипажа, насчитывавшего 497 человек, было подобрано 216, из них трое после умерли от истощения. Спаслись 23 офицера, а шестеро утонули; в числе погибших были один механик и ревизор.

Таран «Кенига Вильгельма» получил сильные повреждения (он был массивный, кованый, толщиной 4 дюйма). Форштевень был сломан в двух местах и свернут влево под углом в 45°. Все заклепки около него были срезаны или сломаны. Вода хлынула в носовое отделение и наполнила его, корабль сильно осел на нос. Находившиеся на нем люди были сильно встревожены, так как сначала думали, что и он пойдет ко дну. Командир уже готовился выкинуться на мель, но, видя, что помпы справляются с откачкой воды, отказался от этой мысли и пошел на помощь «Курфюрсту».

На нос завели пластырь, а шлюпки с боканцев – катера, гички и один паровой катер – были спущены для спасания утопающих. Когда «Курфюрст» пошел ко дну, видно было, как над водой поднялся столб пара, явившийся, вероятно, следствием взрыва котлов. «Кениг Вильгельм», продержавшись со своим спутником вблизи от затонувшего корабля до полудня, отправился в Портсмут, где и был отремонтирован.

Этот случай, продемонстрировав страшное действие тарана, вместе с тем указал и на то, что пользование им сопряжено с большой опасностью для таранящего корабля. При большом волнении полученные «Кенигом Вильгельмом» повреждения могли бы привести к его гибели. Правда, его носовая часть не была особенно прочна, так как это был сравнительно старый корабль, построенный в то время, когда еще не вполне понимали значение тарана. Хотя «Кениг Вильгельм» и имел броневой пояс, его броня не доходила до тарана, и он ничем не был укреплен против продольного воздействия».

Существовали планы поднятия «Курфюрста», покоившегося кверху килем на глубине примерно 38 метров (о них регулярно сообщал русский «Морской сборник»), но они так и не были реализованы.

Исчезновение «Аталанты» (1880 г.)

В свое время исчезновение английского учебного парусника «Аталанта» (именно так – с четырьмя буквами «а», так как он получил наименование в честь легендарной древнегреческой девушки-спортсменки, американский штат Атланта тут вовсе ни при чем) наделало много шума и внесло свою лепту в создание мифа о Бермудском треугольнике – принято писать, что пропавшее судно отошло от Бермудских островов. Но это, возможно, и неверно: в последний раз его точно видели 10 января 1880 г. на Барбадосе, куда он зашел под командованием капитана Стирлинга пополнить запасы пресной воды. Оттуда направился в Портсмут, но в место назначения не прибыл.

Сначала «Аталанту» ждали, утверждая, что трехмесячная задержка, в принципе, вполне возможна; судно крепкое, «с прекрасной остойчивостью», не менее прекрасным капитаном и опытной командой. Но потом начали лезть наружу нелицеприятные факты, источником которых стал некий матрос Варлинг, завершивший на «Аталанте» службу по контракту и решивший вернуться на родину на другом судне. Что же так смутило Варлинга, что он предпочел торговое судно «Тамара» превосходному паруснику?..

Да то, что, как узнали репортеры, из экипажа «Аталанты» всего 11 матросов были «в штате» и им физически было невозможно справиться с парусами, в то время как ученики, проходившие на паруснике практику, элементарно боялись лезть на мачты «работать» на реях, тем более – в свежую погоду. Число недорослей было потрясающим – 290 человек из чуть более 300! Это раз. Два: по показаниям Варлинга, корабль был перегружен колониальными товарами, отчего «Аталанта» плохо слушалась руля и обладала отвратительной остойчивостью, кренясь до предельных для себя 32 градусов. Командный состав тоже оказался хуже некуда – по словам Варлинга, компетентными были только двое, отчего капитану приходилось сутками, не спавши, стоять на мостике. При команде «Все наверх!» курсанты прятались, кроме того, они были измучены тропической лихорадкой и прочими недугами. Все это и заставило его отклонить предложение капитана продлить контракт и даже отказаться от возвращения в Англию на «Аталанте» простым пассажиром. Как видим, стойкое отвращение матроса к своему судну фактически спасло ему жизнь.

Учебный парусник «Аталанта». Гравюра конца XIX в.

Как погибла «Аталанта» – не узнать никогда. По одной из версий, ее погубил айсберг, хотя в ту пору в зимней Атлантике бушевали такие штормы, что суда в более лучшем состоянии и с нормальной командой гибли и пропадали. Добавить тут практически нечего. Как писал известный маринист Джозеф Конрад (1857–1924): «Никто не возвращается с исчезнувшего корабля, чтобы поведать нам, сколь ужасной была его гибель, сколь неожиданной и мучительной стала предсмертная агония людей. Никто не расскажет, с какими думами, с какими сожалениями, с какими словами на устах они умирали».

Только газета «Таймс» от 10 июня сухо констатировала: «Начальник главного финансового управления получил указания от Адмиралтейства официально объявить о гибели «Аталанты» и с 4 июня считать это учебно-тренировочное судно вычеркнутым из списков британского военно-морского флота (касающиеся его документы сданы в архив. – Е.С.)… Вдовы офицеров получат специальные пенсии, поскольку их мужья погибли при исполнении служебных обязанностей». Это значило, кроме прочего, что родственники погибших курсантов не получили ничего.

Гибель броненосца «Виктория» (1893 г.)

Появление «Виктории» и ее «систершипа» «Санс Парейля» в составе британского флота представляет собой странную попытку сделать «шаг назад». В то время как предыдущая серия английских броненосцев, так называемые «Адмиралы», представляла собой сформировавшийся тип «классического броненосца» (с двумя башнями орудий главного калибра, меж которыми – мощная цитадель с дымовыми трубами), здесь неожиданно вернулись к отживавшей идее «броненосного тарана». Вся огневая мощь была сосредоточена по носу, подразумевалось, что сначала броненосец расстреляет врага из тяжелых носовых орудий, а потом добьет лихим таранным ударом. Разумеется, для большего эффекта самодвижущийся броненосный таран в виде броненосцев типа «Виктории» стал гигантским, равно как и его орудия.

Идея оказалась насквозь порочной: к моменту вступления «Виктории» в строй скорострельные орудия уже просто не допустили бы броненосец для таранного удара, изрешетив его раньше, да и таран на столь мощных кораблях по всем прикидкам стал равно опасен и для получающего его, и для наносящего; не говоря уже о том, что таранящий корабль мог элементарно застрять своим «бивнем» в борту врага и пойти на дно вместе с ним. Отказываться от него, однако, не спешили, да и выглядел новый корабль весьма помпезно и устрашающе, прекрасно олицетворяя мощь «владычицы морей».

Броненосец, сначала носивший название «Ринаун», но позже переименованный в честь правившей королевы накануне ее юбилея, был выстроен в Эльсвике в 1885–1890 гг. Водоизмещение «Виктории» составляло 11 200 тонн, длина – 100 метров, ширина – 21 метр, осадка – 8,8 метра. Толщина броневого пояса, шедшего, правда, не по всей длине корабля, оставляя незащищенной носовую и кормовую части на весьма приличном расстоянии, достигала 457 миллиметров. Две трехцилиндровые машины тройного расширения, работавшие от 8 котлов, позволяли броненосцу развивать скорость более 17 узлов. На носу возвышалась гигантская башня с двумя 413-мм орудиями, весившими по 110 тонн каждое; эти самые мощные на тот момент орудия британского флота стреляли снарядами весом в 816 килограммов, с километра пробивая броневую плиту; скорость стрельбы была, конечно, низкая – от 3 до 5 минут на выстрел. Защищал башню грушевидный броневой редут, сама она также была обшита броневыми листами. Ретирадным орудием (сзади) служила 10-дюймовка; солидно было и прочее артиллерийское вооружение корабля – 12 шестидюймовок и 12 6-фунтовых орудий, 4 подводных торпедных аппарата.

Среди общего хвалебного хора выделялся критический голос Арнольда Форстера, сотрудника «Армейской и флотской газеты». Он считал ошибкой сосредоточение тяжелой артиллерии броненосца только в носовой оконечности, так как в этом случае получался «мертвый угол» обстрела в 60 градусов, обслуживаемый лишь ретирадным орудием, да и оставшиеся 300 градусов башня тоже может обслужить лишь теоретически, так как невозможно вести бой с орудиями, наведенными на 60 градусов позади траверза. В итоге французские и русские броненосцы, чьи орудия в легких (барбетных) башнях могли обстреливать весь горизонт, при гипотетическом сражении с «Викторией» могли держатся в этом самом «мертвом угле» и оттуда практически безнаказанно расстреливать «Викторию». Правда, все это осталось лишь в виде теоретических изысканий, участвовать в бою броненосцам типа «Виктория» не довелось.

Броненосец нес две мачты и две стоявшие бок о бок трубы (изначально предполагалось вообще четыре, придававшие цитадели форму опрокинутого вверх ножками стола, но в итоге от этой идеи отказались, и она была реализована на русском броненосце «Наварин», построенном под влиянием английского проекта «Трафальгар»). Переведенный на Средиземное море, броненосец стал флагманом тамошней эскадры.

22 июня 1893 г. вице-адмирал сэр Джордж Трайон повел на нем из Бейрута в Триполи эскадру из 8 броненосцев (включая саму «Викторию» и ее «систершип») и 5 крейсеров. Перед окончанием похода он решил провести учения, разделил эскадру на две колонны, расстояние меж которыми составляло, по историку Х. Вильсону и мемуарам адмирала Марка Керра, 6 кабельтовых (1 кабельтов – 185,2 метра), а по историку О. Паркеру, и того меньше – всего 5. После этого он отдал приказ колоннам повернуть навстречу друг другу на 16 румбов, таким образом, по завершении маневра, корабли вновь очутились бы в двух колоннах, но шли бы в обратном направлении и очень близко друг к другу. На обоих флагманских кораблях забеспокоились, что расстояние слишком мало – требовалось по меньшей мере 8 кабельтовых, чтобы броненосцы, совершая циркуляцию (окружной маневр) не столкнулись. Трайону осторожно посоветовали увеличить расстояние, но тот, человек упертый и авторитарный, оставил приказ без изменений. Контр-адмирал Альберт Маркхэм на головном корабле второй колонны – броненосце «Кампердаун» – в ответ на «фитиль» за задержку маневра сигнализировал, что сигнал Трайона ему «непонятен»; не получив разъяснений и объяснив себе грядущий маневр начальника по-своему, беспрекословно подчинился. Когда Трайон понял, что столкновение неминуемо, он отдал запоздалые приказы дать задний ход левому винту, задраить водонепроницаемые переборки и приготовить «пластырь» для заводки на будущую пробоину. Оставалась всего одна минута. Поскольку на задраивание должно было уйти не меньше трех минут, да еще при условии, что экипаж досконально знает свой корабль (а этого-то как раз и не было) и совершает все действия в полном спокойствии, все это оказалось бесполезным, равно как и переход «Кампердауна» на задний ход.

Столкновение броненосца «Виктория» с «Кампердауном» в Средиземном море. Рисунок 1893 г.

Вильсон пишет: «Кампердаун» ударил «Викторию» почти под прямым углом, как раз перед бронированной переборкой, окружавшей фундамент башни. Таран врезался почти на девять футов, раздробив одну угольную яму и сломав ногу одному из людей. Унтер-офицер, находившийся в это время в своей кают-компании, взглянул наверх и увидел нос большого корабля, двигавшийся вперед среди облаков угольной пыли. Слышно было, как внизу вода вливалась в пробоину. Палуба и обшивка закручивались под тараном; раздавался ужасающий треск. Сотрясение было сильнейшее, если только это можно назвать сотрясением, потому что «Виктория» была буквально отброшена в сторону на расстояние 70 футов. Никто не был сбит с ног, но толчок сильно ощущался на всем корабле. В течение некоторого времени корабли оставались в соприкосновении, и под влиянием все еще существовавшего поступательно движения кормы их постепенно сближались. Таран «Кампердауна», все еще находившийся в пробоине, вращался в ней и, быть может, еще увеличивал ее. Адмирал Трайон окликнул «Кампердаун» и велел ему дать задний ход, тогда этот броненосец отошел от «Виктории». Машины «Кампердауна» уже несколько минут работали задним ходом, а так как его скорость в момент столкновения составляла только пять узлов, а при столкновении еще уменьшилась, то корабль довольно быстро забрал задний ход. На «Виктории» вода сразу хлынула в пробоину, размеры которой доходили почти до 125 квадратных футов…

В 15.34 «Кампердаун» нанес удар, а минуты две спустя уже освободил «Викторию», которая двинулась вперед. Под носовую часть «Кампердауна» подвели пластырь, так как и его передняя часть начала наполняться водой и он сильно осел на нос. Хлынувшая внутрь вода помешала команде задраить водонепроницаемые двери в носовой части.

Тем временем на «Виктории» люди, запиравшие водонепроницаемые двери в носовой части, были вытеснены водой наверх и собрались на верхней палубе над батареей вспомогательной артиллерии. Люди с пластырем не могли ничего сделать – вода постоянно поднималась. Когда пластырь принесли на полубак, то верхняя палуба была настолько ниже уровня воды, что люди, стоявшие впереди, промокли до пояса. Из-за погружения носовой части корма поднялась над водой, и с других кораблей видели, как левый винт работал в воздухе. Пришлось отказаться от попытки подвести пластырь, и когда люди с полубака сошли на верхнюю палубу, то вода уже доходила до орудийных портов в башне и начала уже вливаться через отверстие переборки, находившейся в передней части вспомогательной батареи. Крен на правый борт, то есть в сторону, где были повреждения, все увеличивался. Машинам, которые были остановлены в момент столкновения, в тщетной попытке отвести корабль на мелкое место дали передний ход, и это только усилило напор воды в пробоину и содействовало погружению носовой части в силу давления воды на наклонную плоскость палубы. Рулевая машина не действовала, так как гидравлические механизмы вышли из строя, то же оказалось и с гидравлическими лебедками для подъема и спуска шлюпок, когда попробовали воспользоваться ими.

Адмирал Трайон, старший штурман и гардемарин Ланион находились на мостике над штурманской рубкой, а кэптен Бурк в момент столкновения спустился вниз посмотреть, задраены ли водонепроницаемые двери. Первым замечанием адмирала, говорят, было: «Это я во всем виноват». Затем он спросил, сможет ли корабль держаться на воде, и старший офицер уверил его, что, по его мнению, удержится. По-видимому, никто не ожидал внезапно последовавшего затем несчастья. Так как «Дредноут» приготовился выслать шлюпки, то ему сделали сигнал не посылать их, но держать наготове. Пока кэптен Бурк проходил внизу по коридорам и отделениям громадного броненосца, тускло и слабо освещенных электричеством, люди, не суетясь и не спеша, поднимались на палубу. Заглянув в правое машинное отделение, он поговорил с вахтенным инженером-механиком и узнал, что в машинном отделении воды нет; слышал также телеграфные звонки и видел, что люди в машине стояли на своих местах. Встретив в главном проходе старшего инженера-механика, он узнал от него, что в котельное отделение вода не проникла. Когда командир вышел на верхнюю палубу, крен на правый борт был очень велик. У левого борта, лицом от него, была выстроена в четыре ряда вся команда «Виктории», за исключением людей, находившихся в машинном и кочегарном отделениях и обреченных, таким образом, на гибель. Это было достопамятное зрелище. Непоколебимая твердость духа, беспрекословное повиновение и превосходная дисциплина удерживали команду на месте. Для всех было ясно, что гибель корабля неизбежна, тем не менее паники не было. Ни один из людей не сдвинулся с места. Все ввиду неминуемой катастрофы держали себя как подобает твердым людям, словно желая этим показать своей родине, как они стали бы держаться против неприятеля. Для многих из них это были последние минуты жизни. Как бы ни было глубоко горе наше об утрате стольких благородных жизней в мирное время, мы должны все же чувствовать подъем духа при мысли о том, что в этот торжественный момент прибавилось еще одно незабвенное предание к славе нашей морской службы, что потомки Нельсона встретили смерть достойно своего прошедшего.

Броненосец кренился все сильнее и сильнее. Палуба заняла почти перпендикулярное положение; последовал приказ «Прыгать за борт». По этой команде стоявшие во фронте бросились к борту, но с трудом, так как крен все увеличивался. Некоторым удалось выпрыгнуть, другие были подброшены вверх самим кораблем. Находившиеся на корме должны были прыгать через вертевшийся на воздухе винт, который, говорят, был причиной смерти и увечья многих. В эти ужасные минуты не было недостатка в героических поступках. Гардемарин Ланион оставался на мостике с адмиралом Трайоном и старшим штурманом до самого конца, несмотря на полученное от адмирала приказание отправиться в шлюпку. Броненосец затонул в 15 ч. 44 мин. 30 сек., ровно через 10 минут после столкновения. Корабль сильно качнулся вправо, форштевень его погрузился в воду, воздух огласился треском ломающихся шлюпок и падающего запасного рангоута, и, наконец, флагманский броненосец пошел ко дну среди облаков дыма и пара. Последней его частью, которую видели на поверхности, была корма со все еще вращающимися винтами. Последовал сильный напор воздуха из-под воды, и поверхность моря страшно вспучилась; реи и обломки, выброшенные снизу, ранили многих из находившихся в воде; других же засосало в образовавшийся водоворот. Люди находились так близко друг к другу, что трудно было плыть. Так как среди них многие не умели плавать или были ранены, то, цепляясь за своих товарищей, они увлекали их с собой на дно. Офицеры и команды других кораблей с ужасом смотрели на эту сцену и с максимальной скоростью буквально высылали свои шлюпки для спасения утопавших. Через пять или десять минут они были уже около того места, где «Виктория» пошла ко дну, и успели спасти 338 человек.

После опрокидывания броненосца адмирала Трайона больше не видели. Катастрофа была донельзя трагическая. У зрителей этого происшествия было предчувствие несчастья, подобное тому, которое испытывали древние греки в своем театре. Действие непременно должно было кончиться трагически. Они видели приближающееся бедствие и не могли предотвратить его; они видели, что Бог отнял разум у их командира, и были беспомощны. Начальник эскадры допустил ужасающую ошибку и этим обрек на гибель 321 офицера и матроса. Он отказывался выслушать мнения и рассуждения других, и его приказание было исполнено. Но он искупил свою вину смертью, найдя в себе мужество признать совершенную ошибку. Младший флагман виноват был в том, что исполнил приказание, не переспросив о действительном значении сигнала. На «Виктории» офицеры предугадывали, что должно произойти столкновение. Их можно порицать за то, что они не сделали ничего для его предотвращения, за то, что доводы их не были достаточно убедительны. Но приходится признавать, что виновата в этом была дисциплина, а не офицеры. Но без дисциплины, без быстрого и беспрекословного повиновения флот ни на что не годен. Таким образом, столкновение произошло вследствие одного из тех противоречий в законах, которое встречается в драме или в вымысле чаще, чем в действительной жизни. В ясный летний день, на глазах у всех, от удара тараном пошел ко дну один из лучших броненосцев эскадры. Все искусство и изобретательность, вложенные в него людьми, оказались не способны удержать его на воде, и, быть может, они даже послужили ловушкой, заставив слишком полагаться на его остойчивость.

«Кампердаун» получил сильные повреждения в носовой части. Острый край броневой палубы «Виктории» проделал ему пробоину длиной в десять и шириной в шесть футов, а форштевень оказался сломан над тараном и свернут влево. Поступавшая вода привела к увеличению осадки носом с 27 футов 9 дюймов до 32 футов, то есть более чем на четыре фута. В бою «Кампердаун» не смог бы повторить таранного удара; если бы погода засвежела, он оказался бы в большой опасности.

Большие жертвы на «Виктории» объясняются, во-первых, значительным числом людей, не умевших плавать и сразу пошедших ко дну; во-вторых, сильным водоворотом в момент гибели корабля и последующим волнением воды и, в-третьих, большим числом людей, оставшихся внизу, в машинном и кочегарном отделениях. Им не отдали приказа подняться наверх, и они погибли как истые англичане, исполняя свой долг, как бы бесполезен и безнадежен он ни был. Делать какие-либо предположения об их судьбе трудно. Когда вода хлынула в дымовые трубы, пар должен был разорвать котлы и вырваться наружу. Весьма вероятно также, что, когда корабль коснулся дна на глубине 80 саженей, давлением борта вдавило внутрь, убив всех уцелевших от ожогов паром. Вода над местом катастрофы довольно долго волновалась от выходившего воздуха. Когда корабль шел ко дну, взрыва не произошло; вырывался один пар, вероятно из дымовых труб» (Вильсон как-то «петляет», то допуская взрыв котлов, то утверждая, что взрыва не было; по крайней мере, вот что показал на суде капитан Морис Бурк (пер. с англ. – Е.С.): «Виктория» задрала корму и начала тонуть, затем перевернулась. Пока она тонула, внутри ее раздались несколько взрывов – это были котлы»).

Разбирательство всех обстоятельств катастрофы происходило на Мальте. Можно только гадать, насколько оно было объективным, по крайней мере, Адмиралтейство полностью «сохранило лицо», опровергнув упреки в техническом несовершенстве «Виктории», ее бронирования и т. п. Если б было время и возможность задраить все переборки (а задраить некоторые было невозможно ввиду мгновенного затопления помещений), корабль сохранил бы остойчивость и, имея крен не более 9 градусов, был бы отбуксирован до порта. Адмирал Марк Керр вспоминает и такое: «Спустя год с небольшим я встретил лейтенанта, который был со мной на «Виктории» и в качестве вахтенного офицера стоял рядом с адмиралом на мостике, когда произошло фатальное столкновение. Я изложил ему своё мнение о причине происшедшего… (то есть версию ошибки адмирала Трайона. – Е.С.), и он ответил: «Именно это и стало причиной. Адмирал сам произнёс тогда, что он совершил ошибку. Я не мог решить, что я скажу, если меня вызовут в качестве свидетеля, но кэптен Морис Бурк сказал всем нам, что мы должны сделать всё для спасения репутации сэра Джорджа [Трайона]. Я не мог решить, следовало ли мне лжесвидетельствовать, но, к счастью, меня не вызвали для дачи показаний».

В одном Вильсон оказался неправ. «Викторию» обнаружили 22 августа 2004 г.; она находится практически в вертикальном положении (обусловленном беспримерной тяжестью орудийной башни, после опрокидывания увлекшей броненосец буквально носом вниз), зарывшись носом в ил на 30 метров – ее корпус не «сложился» от удара. Трубы упали, мачта наполовину сломана, артиллерия – на своих местах. Расстояние до дна – 147 метров, от поверхности моря до кормы броненосца – 87 метров. Долгое время данные об обнаружении «Виктории» у сирийского побережья скрывались из опасения разграбления арабами. В частности, известно, что адмирал Трайон, большой почитатель Нельсона, хранил в своей каюте его шпагу, а также еще ряд реликвий, которые пошли на дно вместе с броненосцем и являются заветной целью «черных дайверов».

Изучением гибели броненосца весьма серьезно занимался С. О. Макаров, уже не один год разрабатывавший проблему непотопляемости (по крайней мере с первой аварии броненосца «Русалка» в 1869 г., на котором он служил мичманом, – см. след. главу). Еще в 1886 г. Макаров писал: «Эти грозные на вид железные скалы чувствительны даже к малейшему уколу… Теоретически современные корабли совершенно непотопляемы, так как они разделены на 100 и более независимых отделений. Практически же как только такой непотопляемый корабль получит пробоину, так сейчас же тонет самым постыдным образом… Корабль… честно исполняет свой долг и с честью гибнет, но не к чести моряков и строителей служат эти потопления, за которые они ответственны перед своей совестью, корабль может и должен быть обеспечен от потопления».

С. О. Макаров изготовил специальную модель погибшего английского броненосца, сделал после ее испытаний ряд докладов и написал ряд статей. Макаровская «Виктория» начала опрокидываться еще до попадания воды к портам и амбразурам орудий, что англичане считали роковым моментом катастрофы. С другой стороны, он подтвердил вывод британцев о возможности «Виктории» уцелеть с креном в 8 градусов и принятием 680 тонн воды, будь все двери в переборках задраены. Более того, опыт показал, что броненосец мог бы быть спасен, если б поступавшая вода была вовремя перекачана в коридоры противоположного борта. Он критиковал существующие типы корабельных переборок, указав, что поперечные надо доводить до уровня верхней палубы, а также до полубака и полуюта (в оконечностях кораблей), а продольные – вообще бесполезны («Я вполне предвидел опрокидывание судов, у которых главные отсеки большого размера подразделены продольными переборками»). В 1895 г. он предложил очередное свое уникальное изобретение, получившего название «намордников» для таранов – чтобы избегать подобных «дружественных ударов». При ударах такие «намордники» деформировались бы, тем самым погашая колоссальную энергию и силу удара, и вместе с тем распределяли бы воздействие удара на большую часть борта, что приводило бы лишь к смятию его, а не к пробитию. Стальная насадка изготавливалась из тонких листов стали, имела внутри три стальных цилиндра, входившие при смятии один в другой, а пространство меж бортом и «рубашкой» насадки заполнялось лекальными кусками гуттаперчи, то есть резины. Результат он подтвердил на изготовленной им модели броненосца «Император Николай I», для тарана которого он специально рассчитал этот «намордник». Также Макаров утверждал, что при авариях самое главное – избежать крена. Вскоре еще одно роковое событие стимулирует дальнейшие исследования Степана Осиповича и подтвердит его правоту… Погибнет его любимый корабль, на котором проходило становление Степана Осиповича как морского офицера и чья авария в 1869 г. направила усилия его мысли на три с половиной десятилетия вперед. Как писал он сам, «случай с броненосной лодкой «Русалка» (1869 г. – Е.С.)… имел решающее значение на всю мою последующую службу».

Гибель «Русалки» (1893 г.)

Броненосец береговой обороны «Русалка» до 1892 г. именовали «броненосной двухбашенной лодкой». Пожалуй, первое наименование звучало для волшебной обитательницы морских глубин слишком уж грозно, второе – несколько уничижительно «благодаря» термину «лодка»; но тогда так было принято, и канонерскими (пушечными) и броненосными лодками называли довольно большие (для «лодок») и неплохо вооруженные корабли.

История их создания уходит опять-таки в уроки Крымской войны. С появлением паровых кораблей и нарезной артиллерии можно было вполне констатировать, что Россия осталась не только без Черноморского флота, самими нами потопленного при обороне Севастополя, но и без Балтийского. Его никто не топил, но боевая ценность некогда грозных, ощетинившихся пушками трехдечных кораблей полностью сошла на нет. А на «нормальный» флот денег в казне у страны, разоренной войной и разворованной многочисленными Чичиковыми николаевского времени, не было. Или, точнее, разумеется, были, но не для флота. Предстояло как-то «выкручиваться».

Броненосец «Русалка»

Временной мерой, служащей хотя бы недопущению вражеского флота к столице, стало оперативное создание заводчиком Н. И. Путиловым мелкого, но многочисленного флота этих самых «броненосных лодок». Благодаря небольшим размерам стоили они недорого (по крайней мере, несопоставимо с полноценными боевыми кораблями), прекрасно шныряли по опасным финским шхерам и в случае необходимости вместе с фортами Кронштадта вполне были в состоянии перекрыть вражескому флоту путь на Санкт-Петербург. Тренировкой «практической эскадры» (в которую, помимо больших кораблей, входило 40 канонерских лодок!) и разработкой тактики нарождающегося броненосного флота ведал переведенный в 1860 г. с Черного моря контр-адмирал Г. И. Бутаков. Он писал: «Крепость, подобная Свеаборгской, не может быть защищена без канонерских лодок… Чтобы по возможности не позволять хозяйничать в шхерах неприятелю, имеющему винтовую флотилию, мне кажется необходимым России иметь три эскадры канонерских лодок: в Выборге, Гельсингфорсе и Або. Каждая из них должна действовать самостоятельно и состоять: Выборгская из 20 или 30 лодок главнейшее для защиты Транзунда; Гельсингфорсская – из 40 или 60 и Абоская также из 40–60». Часть флотилии должна была обязательно состоять из броненосных судов, чтобы «принимать на себя первый огонь неприятеля при атаке». Эскадра должна быть не «стадом, наскоро согнанным, а стройной силой». Что ж, это ему вполне удалось, из сборища разномастных лодок и разнотипных кораблей он собрал мощный «кулак», а в 1863 г. издал «Новые основания пароходной тактики». Позднее, в 1867 г., он стал начальником первой русской броненосной эскадры в составе трех 26-пушечных батарей («Кремль», «Не тронь меня» и «Первенец»), 24-пушечного фрегата «Петропавловск» и 11 броненосных лодок.

Кстати, позднее это же «несочетаемое сочетание» «мощи и дешевизны» привело к появлению на Черном море причудливых круглых броненосцев-«поповок», благо хотя бы в количестве всего двух экземпляров. По этому поводу корреспондент «Биржевых ведомостей» в 1874 г. передает свой разговор с морским офицером: «Вас должно радовать появление первого военного судна в Черном море». – «Поверьте, нас весьма обрадовало бы появление всякого судна в водах Черного моря». – «А «поповка» разве не судно?» – «Да, если плавающую тарелку можно будет считать боевым судном».

Программа 1857 г. предусматривала постройку для Балтики 100 канонерских лодок! Там и так было множество канонерок, заложенных еще в Крымскую войну: одних «Осетров» 39 единиц, «Прибоев» 29 и т. д. Но нас интересуют, конечно, не все. Первой броненосной стала лодка «Опыт» 1861 г. постройки, затем – 10 однобашенных броненосных лодок типа «Броненосец» (в каждой башне – по два 229-мм орудия), броненосный «Смерч» с двумя «одинарными» башнями (можно, кстати, вспомнить и девять хоть и не броненосных, но весьма оригинальных мелкосидящих «Ершей» для действий в Невской губе, каждый с 280-мм пушкой) и др. Пришел черед появления на свет и двух броненосных лодок типа «Русалка» («систершип» – «Чародейка»).

Водоизмещение построенной на Галерном островке Санкт-Петербурга в 1865–1869 гг. «Русалки» было 1881 тонна, длина – 62,94 метра, ширина – 12,8 метра, осадка – 3,35 метра. Корабль был очень низкобортным (высота надводного борта составляла всего… 76 см! – см.: «Морской сборник», № 3 за 1894 г., с. 42), нес три небольшие наклонные мачты, одну дымовую трубу. Две горизонтальные паровые машины мощностью 705 лошадиных сил позволяли броненосцу идти со скоростью порядка 9 узлов. В двух башнях первоначально попарно стояли два 381-мм и два 229-мм орудия, но с 1890-х гг. вооружение было унифицировано до четырех 229-мм орудий. Вспомогательными были четыре 87-мм пушки и пять 5-ствольных 37-мм пушек Гочкиса.

Летом 1869 г. «Русалка» ударилась о подводный камень и получила пробоину справа по носу; ей грозило затопление, так как 9-дюймовая помпа едва справлялась с откачкой воды. Удалось «приткнуть» корабль носом к берегу, что тогда в конечном итоге его и спасло. Плававший на броненосце мичман С. О. Макаров некоторое время спустя явился к вице-адмиралу Г. И. Бутакову с рукописью труда «Броненосная лодка «Русалка» (исследование плавучести лодки и средства, предлагаемые для ее усиления)». Прежде он побывал у адмирала А. А. Попова, но тот, известный себялюбец, на талантливого «выскочку» только рукой махнул. А ведь Макаров предлагал интереснейшие идеи: изготовлять «пластырь» из просмоленного паруса для пробоины не тогда, когда она уже получена, а заблаговременно, и заодно предложил его новую конструкцию. Памятуя о том, как при аварии в отсеках «Русалки» поочередно искали поднявшуюся воду, он предложил установить свистящие водомерные трубки в каждом из них, а на палубах установить люки с водонепроницаемыми крышками. Составил таблицу «непотопляемости» броненосца, которая, если все предлагаемые им меры были бы приняты, давала «Русалке» без роковых последствий выдержать 12 таранных ударов ниже ватерлинии! Расписал систему нумерования отсеков и опознавательных знаков для них, инструкции по очередности их затопления или осушения для избежания рокового крена. Также, обратив внимание на недостаточность работы водоотливной помпы, он отметил, что вполне можно было бы для откачки воды использовать мощные помпы машинного отделения, если б их можно было соединить с пострадавшим отсеком. Это следовало обеспечить разработанной автором системой «магистральных труб». Бутаков, всегда славившийся глубиной ума и отсутствием бюрократического таланта заедания инициативных подчиненных, немедленно рекомендовал публикацию труда Макарова в «Морском сборнике» и распорядился опробовать новинки мичмана на деле. Водоотливную систему применили при строительстве броненосца «Крейсер» (будущем «Петре Великом»), а пластырь с успехом опробовали при заделке пробоины на пароходе «Ильмень» летом 1870 г. По представлению вице-адмирала мичман был досрочно произведен в лейтенанты и получил премию в 200 рублей. Довольный Бутаков 17 марта 1873 г. издал приказ: «На судах броненосной эскадры в 1870 г. было 3 пластыря лейтенанта Макарова, а с 1871 г. все суда снабжаются ими… Польза всегда готового способа закрыть внезапную пробоину на всяком судне очевидна, и доселе нет для этого лучшего средства, как упомянутый пластырь лейтенанта Макарова». В октябре 1873 г. С. О. Макаров посетил всемирную выставку в Вене, на которой в качестве экспоната был представлен разработанный им пластырь.

Шли годы; «Русалка» дважды перенесла капитальный ремонт (1878 и 1891 гг.) и с возрастом была переведена в учебно-артиллерийский отряд. В 1893 г. врач броненосца В. Т. Сверчков писал, что «Русалка» «течет сверху и снизу», а команда страдает от постоянной сырости, «помещение команды невозможно мало и отличается спертым душным воздухом». Свет проникал внутрь корпуса только через световые люки в палубе, закрывавшиеся даже при самом слабом волнении. Единственным источником воздуха и таким же путем эвакуации оставалась шахта метрового диаметра, выходившая на командирский мостик. Вообще, жаловались все, каждый по своей специальности. Командир В. Иениш – что в его каюте сырость, а на верхней палубе – вода; лейтенант И. Псиол – что при выстрелах в свежую погоду вода попадает в амбразуры орудий и зазоры меж башнями и палубой; лейтенант В. Стравинский отзывался, что «наша посудина такая дырявая»; мичман Х. Майдель – что вода застаивается под каютами офицеров; вода, проникая в машинное отделение через зазоры меж дымовой трубой и броневым корпусом, падая на раскаленные детали, давала такой пар, что «управление машиной могло совершаться только ощупью»; мичман А. Врангель подтвердил: «Я знаю, что вода была под каютами командира, старшего офицера и лейтенанта Стравинского. Оттуда выносили воду очень зловонную ведрами. Насколько я помню, выносили из каюты старшего офицера по 2 раза в неделю ведер по 10–12». Флотские «специалисты», впрочем, утверждали, что это – вполне естественное явление для кораблей, прослуживших определенный срок, и даже вычислили формулу, что при уровне накапливавшейся в трюме «Русалки» воды в 10,2 см имеемых водоотливных средств вполне достаточно для ее периодического удаления. На суде бесстрастно заявили, что «корпус погибшего броненосца, служивший 26 лет… находился в той степени исправности, какая представлялась достаточной для судна, несшего службу в артиллерийском отряде исключительно на Ревельском рейде, и имевшего возможность совершить свой переход к мест у назначения и обратно при самых лучших условиях погоды».

Таким образом, удивляться скорее следует не тому, что «Русалка» утонула, а тому, что она вообще еще столь долго плавала (хотя обследование 1891 г. без тени сомнения определило, что броненосец пригоден для плавания еще на протяжении… ближайших 18 лет!). Причем в совершенно адских для команды условиях. Контр-адмирал П. С. Бурачек показывал на суде: «Уже одно закупоривание на «Русалке» при совершенной тьме, которая водворяется на палубе, и температура… делает тягостным состояние экипажа, действие котлами и управление машиною, потому что экипаж почти в полном составе должен находиться внизу, за исключением вахты, а приток воздуха и его обмен уменьшается». Развязка наступила 7 сентября 1893 г., когда «Русалка» вместе с канонеркой «Туча» была направлена из Ревеля в Гельсингфорс и Бьерке, чтобы затем перейти в Кронштадт – так, вдоль берегов, собирали на зимовку «старичков». Так как Иениш тогда был болен («с трудом передвигался»), контр-адмирал П. Н. Бурачек давал распоряжения по походу командиру «Тучи» кавторангу Н. Лушкову.

Выйди отряд на пару часов раньше – катастрофы бы не случилось. А разыгравшийся шторм разлучил корабли. Лушков вообще во всей этой истории был сделан всероссийским «козлом отпущения», хотя чем он мог бы помочь уже пошедшей на дно «Русалке»? А так, потеряв ее, он решил, вопреки приказу, самостоятельно продвигаться в Гельсингфорс, куда прибыл в 15.00, однако начальству о пропаже «Русалки» почему-то не доложил. Возможно, надеялся на ее поздний приход или возвращение в Ревель. В рапорте он так и написал: «Считая себя при подобных обстоятельствах бессильным оказать какую-либо помощь броненосцу «Русалка» даже в случае катастрофы с последней, я решился вопреки предписания Вашего превосходительства идти соединенно, оставить броненосец и принять все меры к сохранению вверенной мне лодки» («следовать соединенно» – это так, чтоб в случае тумана или непогоды на одном корабле был слышен сигнальный рожок с другого).

Флотское начальство тоже подозрительно мало заботилось о судьбе «Русалки», так что «дело пошло» только с подачи сухопутных полицейских властей, ставших находить обломки и разбитые шлюпки. В одной, уцелевшей, лежал труп матроса с «Русалки» Ивана Прунского – единственного, возвращенного стихией. Вскрытие ничего не прояснило: матрос захлебнулся, но при этом имел сильнейшие ушибы головы и груди, а труп был буквально втиснут под шлюпочную скамью (банку).

Суд и следствие мало что прояснили; покойного Иениша осторожно (мертвые ведь «сраму не имут») укорили в ряде ошибочных действий (неверная оценка погодных условий, запоздавший выход и, наконец, неверное решение продолжать плавание вместо возвращения в Ревель), адмирал получил выговор, Лушкин отрешен от должности, но остался во флоте и позже сделал хорошую карьеру и получил несколько орденов. Он еще в 1893 г. отважился публично выступить в свою защиту с письмом в газету «Новое время», но в нем он задел адмиралтейский улей, и некоторые трутни этого ему не забыли и в конечном итоге не простили. Его так и травили годами, так что в 1902 г. он был вынужден перевестись в подполковники по Адмиралтейству и отправиться на чиновничью должность в Новороссийский торговый порт; его выжили и оттуда, причем за год до пенсии, и в итоге он умер в отделении умалишенных Кронштадтского военно-морского госпиталя, куда поступил в 1914 г. Прах его был захоронен в Славянске (том самом, где теперь идут бои в ДНР) 1 января 1917 г. (данные, переданные И. Гольдману невесткой Лушкина).

Все версии следствия сходились к маловразумительному утверждению, что броненосец погиб «внезапно». Версию внутреннего взрыва, в том числе взрыва котлов или боезапаса, рассматривали, но в итоге не приняли (ни на одном из найденных обломков не было характерных следов повреждений такого типа), постановив, что, скорее всего, корабль потерял управляемость (у «Русалки» были определенные проблемы с штур-тросом, соединявшим штурвал и руль), был захлестнут волной (вода вполне могла попасть даже в дымовую трубу) и перевернулся. Как вариант – разбился на подводных камнях. Поиски ничего не дали. Писатель К. Г. Паустовский весьма интересовался гибелью «Русалки», и в своей повести «Черное море» выдвинул версию, что деревянные крышки для палубных люков были элементарно забыты в порту, что и стало причиной заполнения броненосца водой в бурю. Действительно, на складе погибшего корабля нашли 6 крышек к люкам, но следствие доказало, что они не имели никакого отношения к вопросам герметизации корпуса; это было доказано специально произведенным на однотипной «Чародейке» опытом. Далее Паустовский приводит красочную картину гибели корабля, даже с подробностями, но мы ее опустим, поскольку, учитывая, что с «Русалки» спасенных не было, степень ее достоверности под большим вопросом; одно можем указать – источник этого описания частично обнаружен в судебной речи контр-адмирала Н. И. Скрыдлова (конец января 1894 г.). Обратимся лучше к оригиналу:

«Первое мое предположение состоит в том, что «Русалка» затонула на глубине, будучи залита волнением в то время, когда вследствие порчи в машине или повреждения руля или штур-троса она потеряла возможность управляться. Предположение о порче в машине тем более вероятно, что, по свидетельству инженер-механика Просинского, был уже случай недочета в управлении машиной. Поставленный лагом к ветру, броненосец после того, как волнением сбило дымовой кожух, погрузился в воду по верхнюю палубу с большим, вероятно, дифферентом на нос или на корму и в один из размахов был перевернут. Независимо от этого можно допустить, что броненосец ударился о плоскую поверхность одного из бесчисленных подводных камней при входе в шхеры, получил пробоину, по инерции прошел вперед и на глубине затонул…

Следственная комиссия, рассматривая причины гибели «Русалки», объясняет отсутствие всплывших на поверхность моря тел не низкой температурой воды, обусловливающей медленное их разложение, не большой глубиной и капризами течения, а тем, что в момент гибели броненосца все чины экипажа находились внизу. По мнению комиссии, в то время, когда неуправляемый броненосец стал лагом к ветру и ходившим через него волнением уносило все слабо на нем укрепленное, нельзя было оставаться на верхней палубе без риска быть убитым своими же обломками или быть смытым в море, то в эту роковую минуту все, даже те, кто по долгу службы обязан был находиться наверху, спустились вниз. Я признаю это предположение невозможным, такое обвинение излишним. Как русский человек и как русский адмирал не могу даже допустить такой мысли! Неужели можно предположить, что командир, видя свое бессилие сопротивляться разрушающему влиянию волн, приказал нижним чинам уйти вниз, затем отдал такое же приказание вахтенному начальнику и вслед за ними по отвесному трапу спустился вниз в команду, к тем людям, которые видели в нем своего единственного спасителя. Нет, господа судьи, я думаю, что это невозможно; я представляю это так: командир, видя бесполезность напрасно рисковать людьми, приказал им уйти вниз, но я твердо убежден, что предварительно он распорядился, чтобы его и вахтенного начальника крепко привязали к чему-либо на верхней палубе, и в этом положении он погиб. Согласившись с этим, господа судьи, вы снимете тяжкое обвинение с погибших на «Русалке», вы дадите им спокойно лежать в их братском гробу, погребенными в той стихии, службе которой они посвятили свою жизнь и в борьбе с которой они погибли, встречая грозного врага лицом к лицу, оставаясь на своем посту и исполняя свои обязанности до последнего дыхания, верные завещаниям наших отцов и преданиям Андреевского флага». Теория интересная, но из нее упрямо выбивается мертвец в шлюпке.

Катастрофа унесла жизни 177 или 178 моряков. Скорбела вся Россия. В «Ревельских известиях» (№ 219 от 1 октября 1893 г.) появилось стихотворение «Гибель «Русалки» за подписью П. Зиббини:

Злился Финский залив, ветер выл и крепчал,

Тучи страшные бешено мчались…

Беспощадный оркан клокотал и визжал,

Волны бились, вились, рассыпались…

Как в котле все кипело ужасно,

Беспощадная смерть тут царила,

И росла, росла ежечасно

Для «Русалки» в той бездне могила.

Как два друга «Русалка» и «Туча»

Плыли вместе к Кронштадту домой

И стремилася грудь их могуча

К своей милой семье дорогой…

Но злодейка – судьба роковая

Загубила русалку с детьми,

Не щадя и вздохнуть не давая,

Уложила в могилу костьми.

«Туча», видя, как в пене кружится

Ее друг вдалеке от нее,

Стала сердцем болезненно биться,

Но помочь силы нет у нее.

Где же вы, где дети России?

Где же место могилы родной?

Отвечайте же, духи стихии,

За подвиг безжалостный свой.

Вы миру уже возвестили.

Один уже мертвый приплыл,

Но где же вы мать утопили?

Оркан! Где детей уложил?

О, вера, надежда, любовь!

Будь тверда в душе моряка!

Вы все покорите и вновь

Жизнь будет привольна, легка.

Теперь же отдайтесь молитве

За души погибших родных,

Долг службы равняется битве,

Господь не оставит живых!

Да будет вам памятник вечный,

Сыны дорогие России!

Венок на могиле сердечный

Возложен средь грозной стихии,

Он свит не из лавров и роз,

Он свит не из злата-сребра,

Он свит вам из искренних слез,

Из сонма сердец и добра…

По инициативе контр-адмирала П. Н. Вульфа на добровольные пожертвования в Ревеле по проекту скульптора А. И. Адамсона в 1900–1902 гг. был воздвигнут памятник погибшим морякам «Русалки». На вершине огромного камня, основание которого проработано в виде носовой части лежащего на дне броненосца, стоит ангел с крестом, осеняя море, упокоившее страдальцев. У ангела явно женские пропорции, ибо лепил его автор со своей 17-летней горничной Юлии Роотс. Да это еще и лучше. Народ предпочитает видеть в статуе не «безликого» ангела, а саму русалку, а дети часто с недоумением спрашивают: «А где же у нее хвост?» Естественно, в этом виноваты недостаток просвещения и народная этимология, превратившая «Памятник броненосцу «Русалка» сначала в упрощенное «Памятник «Русалке», а потом, естественно, на слух и кавычки отпали. Вот вам на выходе и памятник русалке. А ведь на тумбах вокруг памятника – имена, фамилии и должности всех погибших. Общая высота монумента – 16 метров.

Не менее примечательно, что памятник уцелел, пережив события и эпохи, явно не способствующие его сохранению. Его могли снести в революцию; буржуазной Эстонии он напоминал о ее «мрачном прошлом» в составе Российской империи; Эстонской Советской Социалистической Республике он тоже мог помешать как ненужное и излишнее напоминание о гнусных временах царизма (тогда «новоприобретенные» земли Союза действительно массово очищали от монументов, напоминавших «о царях и их слугах», а тут – и упоминание о Николае Кровавом, и крест в руке); русалка устояла в Великую Отечественную войну, дожила до новой чухонской самостийности; волнует вопрос: а переживет ли она нынешнюю русофобию и войну с русско-советскими памятниками?.. Там же, кроме прочего, написано: «Россияне не забывают своих героев-мучеников»…

Последнее, что остается сказать, – «Русалка» найдена летом 2003 г. Правда, в 1930-х гг. эпроновцы заявили о ее обнаружении во время поисков затонувшей советской подводной лодки (ЭПРОН – Экспедиция подводных работ особого назначения, создана при ОГПУ); в вестнике организации была даже не одна статья, посвященная этому, однако И. Гольдман, занимавшийся историей броненосца и готовя книгу к 85-летию со дня гибели «Русалки», отметил, что в архивном деле ЭПРОНа по поиску субмарины этот факт не зафиксирован.

Действительно, реальное месторасположение «Русалки» отличается от заявленного в 1930-х гг., и она не лежит на грунте, а стоит почти вертикально, как британская «Виктория», почти наполовину погрузившись в ил. Нашли ее эстонцы под руководством Велло Мясса на глубине 74 метра, в 25 километрах южнее Гельсингфорса, нынешнего Хельсинки. Ее «засекли» на сонаре 22 июля 2003 г., но погрузиться удалось лишь через день из-за неспокойной погоды. Вот показания самих эстонцев.

Кайдо Перемеес: «Корабль расположен почти вертикально, нос его очень глубоко и крепко засел в глинистом дне. Над грунтом – остаток корпуса, стоит как 9-этажный дом, метров тридцать в высоту. Мы спустились прямо на корму, потом – вниз по левому борту, позже исследовали и правый борт. Внутрь мы не проникали, покой погибших моряков не потревожен. Это – абсолютно точно «Русалка», ее ни с чем не спутаешь. Очень острая корма – особенность конструкции броненосца типа «монитор» – плюс вспомогательный румпель, специфической формы винты, иллюминаторы».

Индрек Острат: «Вода была очень прозрачной, на глубине мы использовали мощный прожектор со светильниками на 2 тысячи ватт – питание подавалось с поверхности. Темнота отступила – и зрелище предстало, конечно, потрясающее. Течение колышет рыбачьи сети, в которые, как в саван, завернут мертвый корабль…»

Велло Мясс (он снял о затонувшем русском броненосце фильм): «Это российский боевой корабль, и, наверное, Россия должна решать, что с ним делать дальше. Вряд ли есть смысл поднимать его, но дополнительно исследовать можно. Мы отдали честь кораблю, однако, возможно, Россия захочет провести специальную памятную церемонию, вспомнить поименно тех, чьи имена высечены у памятника «Русалке» в Ревеле. Возможно, живут на свете потомки моряков, которые смогут приехать».

Блаженной памяти 2003 год!.. Сейчас ни о чем подобном даже мечтать не приходится. Покойся же с миром, «Русалка»…

Несчастье на броненосце «Бранденбург» (1894 г.)

Немецкие броненосцы типа «Бранденбург» (4 единицы) во многом были экспериментальными кораблями. Вошедшие в строй в 1894–1895 гг., они официально являлись первыми «настоящими» «броненосными кораблями» кайзеровского флота, мгновенно низведя своих броненосных предшественников типа «Захсен» и «Ольденбург» в корабли 2-го и 3-го рангов. Особенностью «Бранденбургов» явились три орудийных башни, расположенные последовательно-линейно. Пусть даже их калибр был меньшим, чем «устоялось» в броненосных флотах мира, – 280 мм вместо 305 мм, – однако это все равно давало явные преимущества в мощи тяжелой артиллерии. Идея, правда, была не нова, и она русского происхождения (не все ж нам от англичан заимствовать): такое расположение башен было опробовано еще в 1860-х гг. на балтийских броненосцах береговой обороны «Адмирал Грейг» и «Адмирал Лазарев». Более того, на Черном море были построены броненосцы типа «Екатерина II», несшие шесть 305-мм пушек (12-дюймовок) в трех башнях (правда, они были расположены «треугольником»: две спереди побортно и одна сзади, но таким был и один из проектов «Бранденбурга»). Именно на основании этой идеи после Цусимы англичане явят миру «Дредноут», мгновенно сделавший все броненосцы мира устаревшими. Броненосцы типа «Бранденбург» вышли хорошими морскими «ходоками» и служили долгие годы (в том числе приняли участие в подавлении «Боксерского восстания» в Китае), причем двое из них, «Курфюрст Фридрих Вильгельм» и «Вайсенбург», истрепанные долгой службой, были в 1910 г. проданы Турции и принимали активное участие в войне с Грецией и в Первой мировой, в которой «Хайраддин Барбаросса» (бывший «Курфюрст») погиб. «Бранденбург» и «Верт» тоже сначала чуть не попали к грекам, потом к туркам, но в итоге дослуживали свое на Балтике, хотя их участие в Первой мировой было чисто номинальным.

Броненосец «Бранденбург». 1894 г.

Однако в анналы морской истории «Бранденбург» вошел из-за перенесенной во время испытаний аварии, признанной самой серьезной в истории кайзеровского флота. Утром 16 февраля 1894 г. в бухте Страндер проводились испытания на максимальную мощность силовой установки броненосца. В работу ввели все 12 котлов, и при давлении пара в 12 атмосфер в машинном отделении правого борта разрушился отсечный клапан главного паропровода – как показало расследование, по причине неудачной конструкции и дефекта материала. Пар из всех котлов вырвался и мгновенно заполнил машинное отделение, пройдя из него в помещения динамо-машин, дистилляторов и расходных материалов. Поскольку пар был температурой в 180 градусов, почти все люди в машинном отделении были сварены заживо – уцелел лишь один матрос, который в момент аварии стоял на выходном трапе и успел выбежать на верхнюю палубу. Поскольку броненосец проходил испытания, среди погибших имелись гражданские мастеровые: так, из 44 погибших 25 являлись членами экипажа, 12 – рабочими кильской верфи, 6 – рабочими верфи «Вулкан» и один – членом испытательной комиссии. Еще 7 человек были тяжко травмированы. Трупы и раненых передали на судно «Пеликан», пострадавший корабль под левой машиной дошел до бухты Викер, откуда был отбуксирован на кильскую верфь. Исправление повреждений и повторные испытания затянули ввод «Бранденбурга» в строй на целых полтора года.

Исчезновение «Сэра Ланселота» (1895 г.)

«Сэр Ланселот» был построен в 1865 г. на верфи Роберта Стиила в Гриноке и считался одним из трех быстрейших британских «чайных клиперов» своего времени наряду с «Фермопилами» и «Ариэлем». Их еще звали «океанскими борзыми». Набор его корпуса был железным, днище – из ильма, а обшивка – из тика (такие суда называли «композитными»). Длина его составляла 60,2 метра, ширина – 10,3 метра, водоизмещение – порядка 1000 тонн. Он мог взять на борт 1500 тонн чая. Носовая фигура, сообразно с названием судна, изображала легендарного рыцаря Круглого стола.

Поначалу казалось, что корабль «вышел» не очень удачным; слишком острые обводы корпуса при спуске потребовали постоянного балласта, а первый заморский вояж по маршруту Англия – Сиам – Китай – Англия занял 122 дня – непозволительно долго для хватких английских купцов. Однако, прежде чем выносить окончательный приговор судну, попробовали сменить капитана. Чудо совершилось, хотя и не сразу: Дик Робинсон начал с того, что в бурю его корабль потерял все мачты и бушприт. Клипер был отремонтирован, и тогда в 1868 г. в так называемой «гонке клиперов» из Фучжоу «Сэр Ланселот» обогнал их всех (18), исключая вышедший на 11 дней раньше «Тайпинг». Тем не менее ему присвоили приз «за лучший переход года», занявший менее 100 дней.

Чайный клипер «Сэр Ланселот». Гравюра конца XIX в.

В том же году «Сэр Ланселот» дошел из Лондона до Гонконга за 99 дней, обратно из Фучжоу до Лондона – за 88. Покинувшего службу из-за смерти жены Робинсона сменил капитал Эдмодс, тоже показавший неплохие результаты в «чайной гонке» 1870 г.: 98 дней туда и 102 – обратно. Потом с клипера сняли «гоночный балласт», и он стал трудиться в более щадящем режиме – активно, но уже без рекордов. Вместо чая перевозил соль, сахар и рис. Постепенно старел, менял хозяев и в итоге в 1886 г. оказался у индийского купца. Можно представить, во что обратила команда индусов-ласкаров бывшего рекордсмена… В 1895 г. его владельцем стал персидский купец, нанявший капитана-араба, но сохранивший индусский состав экипажа. «Сэр Ланселот» в сентябре того же года повез соль из Муската в Калькутту.

В последний раз старый клипер видели недалеко от Калькутты. Тамошний лоцман У. Уон свидетельствует: «Я командовал лоцманским бригом «Фейм» у Сандхедса в устье Хугли 1 октября 1895 г., когда мы попали в очень сильный циклон. «Сэр Ланселот» подошел к нам с подветра и попросил лоцмана, но из-за сильного волнения невозможно было спустись шлюпку, потому я крикнул капитану спускаться к югу, насколько возможно. Клипер сидел очень низко, нагруженный солью из Красного моря, но он выдерживал такую погоду. После полудня я лежал в дрейфе 5 часов, спустив стеньги, положив двойные сезни (тросы, подтягивание которых позволяет при свежем ветре зарифлять паруса, то есть уменьшать их площадь. – Е.С.) на паруса и заведя дополнительные брасы (снасти для поворачивания ноков (оконечностей) реев с парусами. – Е.С.). Я считаю, что только использование масляных мешков спасло мое судно. Примерно 10 октября 4 ласкара были найдены мертвыми в заливе. Полагаю, что они были с «Сэра Ланселота».

Каков был конец бывшего рекордсмена «чайных гонок» и где он упокоился – неизвестно доныне.

Эскадра французских броненосцев на мели (1895 г.)

Казалось бы, в такой относительно технологический век эпохи парового кораблестроения коллективные посадки на мель исключены, особенно в таком общеизведанном районе, как Средиземное море. Опасные места известны чуть не с Античности, учтены все менявшиеся с веками отмели и течения, имеется отлаженная связь… И тем не менее!

В ноябре 1895 г. произошел случай, который по своей нелепости и отсутствию серьезных последствий можно отнести к разряду курьезных. По крайней мере, его еще долго воспринимала именно так вся мировая пресса, а особенно злоязычная французская.

Французский линкор «Формидабль» в Алжире

Резервная Средиземноморская эскадра французского флота всегда была «образцово-показательной», исполняя по большей части представительские функции в этом важнейшем регионе и периодически осуществляя жандармско-карательные акции в отношении североафриканских французских колоний и протекторатов. Командование ею рассматривалось как весьма почетная миссия, более того, считалось высшим военным постом на флоте республики. В 1895 г. командовать ею стал вице-адмирал А. А. Жерве. И вот этот блестящий офицер, в прошлом – участник Крымской, «опиумной» и Франко-прусской войн, каратель вьетнамцев, осуществил то, что было названо «небывалым случаем в летописях европейских флотов». Выведя в плавание по Средиземному морю эскадру из 7 броненосцев, 4 из них (головной «Формидабль», «Адмирал Курбэ», «Адмирал Бодэн» и «Марсо») он 13 ноября посадил на мель у островов прованского кантона Йер.

Дело разбиралось долго и в различных инстанциях, но, исходя из обстоятельств и последствий, обвинения ни Жерве, ни командирам броненосцев даже и предъявлены не были. Мель не была обозначена на картах, так как образовалась недавно, после последних замеров, вице-адмирал вовремя подал сигнал прочим судам, из-за чего они не «сели» в полном составе. Все броненосцы были под руководством Жерве оперативно сняты без каких-либо существенных повреждений, потерь в людях также не было. Годом позже горе-флотоводец даже получил следующий чин – «полного» адмирала. Все четыре «участника» посадки прослужили еще довольно долго и пошли на металл («Марсо» в далеком 1922 г., уже будучи списанной плавбазой подводных лодок, при буксировке на разделку попал на мель у Бизерты и был разобран на месте катастрофы в начале 1930-х гг.).

Взрыв кормовой башни броненосца «Сисой Великий» (1897 г.)

«Сисой Великий» был вторым «классическим» балтийским броненосцем после «Наварина» – это не считая «тупиковых ветвей» вроде гигантского монитора «Петр Великий» и трех броненосных таранов, построенных в угоду английской моде, – «Императора Александра II», «Императора Николая I» и «Гангута» (о нем см. следующую главу). Четвертым должен был стать и «Сисой», но, к счастью, это решение не было претворено в жизнь. Наименование его в память древнего святого было в русском флоте традиционным, поскольку именно в день его памяти флот Петра I одержал победу над шведами при Гренгаме (6 июля 1720 г.).

Выстроенный в Новом Адмиралтействе Санкт-Петербурга в 1891–1896 гг. под руководством инженера А. И. Мустафина броненосец имел водоизмещение 8800 тонн, длину 107,2 метра, ширину 20,7 метра, осадку 7,8 метра, 2 вертикальные машины тройного расширения, работавшие от 8 котлов и позволявших броненосцу развивать скорость почти в 16 узлов. Броненосец нес четыре 12-дюймовых орудия в двух башнях (в процессе проектирования они заменили собой легкие барбетные установки), шесть 6-дюймовок в каземате плюс многочисленную и, как показал печальный опыт Русско-японской войны, совершенно бесполезную мелкокалиберную артиллерию. Силуэт корабля оформляли отвесный форштевень, две труды и две мачты. Едва войдя в состав флота и имея множество недоделок, он был отправлен на боевое дежурство к острову Крит (конец 1896 г.).

Там русские боевые корабли находились еще с 1892 г. Вековая борьба греков с турками периодически приводила к восстанию первых и их кровавому подавлению вторыми. Когда в результате Освободительной войны (1821–1829 гг.) образовалось независимое Греческое королевство, Крит не смог войти в его состав и с тех пор раз за разом поднимал восстания ради воссоединения с Грецией. Европа противилась, и Россия, желая выглядеть в ее глазах белой и пушистой, также посылала в Средиземное море свои корабли, несшие там фактически жандармскую службу. Для своих – официально охраняли греков от турок, неофициально – помогали грекам как могли; для европейцев – официально охраняли турок от греков; для турок – неофициально помогали единоверным гяурам-грекам; для простых греков – помогали турецким угнетателям. Вот такой клубок противоречий. Афины раскачивали положение, отправляя критским повстанцам оружие и добровольцев.

Русский «временный отряд», находившийся у Крита с 1892 г., в 1893 г. получил статус эскадры. Флагманом был броненосец «Император Николай I», с ним были крейсер «Адмирал Нахимов» и ряд более мелких судов; потом (вместо «Нахимова») присоединились крейсера «Память Азова» и «Владимир Мономах», однако кризис в Чифу во время Японо-китайской войны 1894–1895 гг. потребовал срочной переброски этих больших кораблей на Дальний Восток. Им на замену были отправлены броненосцы «Император Александр II» и «Наварин», к которым в конце 1896 г. присоединился и новейший «Сисой Великий».

Положение тем временем вылилось в открытую резню греков турками в Ираклионе, Ретимноне и затем в Хании; начало положила, казалось бы, обычная ссора на базаре, перешедшая в поножовщину; греки с крейсера «Миаулис» обстреляли турецкий транспорт «Фуад», везший нерегулярные войска башибузуков, направленные для резни повстанцев. Греция послала эскадру, высадила войсковой корпус, и повстанцы провозгласили воссоединение Крита с Грецией. Европейские державы заявили, что, если греки не прекратят убивать турок, их лагерь будет подвергнут обстрелу с кораблей, в том числе русских. Крит был блокирован, европейцы исполнили свою угрозу, вместе с турками стреляя по греческим войскам в Акротири. «Отличился» русский «Александр», сбив греческий флаг с флагштока на вершине горы Святого Ильи. Греческому правительству 2 марта был выдвинут ультиматум: «Крит ни в коем случае не может соединиться с Грецией в сегодняшних обстоятельствах». Забегая чуть вперед, отметим: итоги были все равно в пользу греков, хотя Европа фактически подавила восстание. Правда, им пришлось уплатить туркам контрибуцию, воссоединение пока не произошло, однако Крит получил автономию, а турецкие войска выведены с острова.

3 же марта, днем позже выдвижения ультиматума, «Сисой Великий» проводил учебные стрельбы, выйдя из критской бухты Суда. Внезапно раздался страшный взрыв в кормовой башне броненосца. За подробностями можно обратиться к заметкам тех дней в знаменитом иллюстрированном еженедельном журнале «Нива»:

«6 марта. На эскадренном броненосце «Сисой Великий», находящемся у берегов Крита (Кандии), при учебной стрельбе из кормовых 12-дюймовых орудий, производившейся 3-го текущего марта, из одного орудия выбросило при выстреле замок и прорвавшимися пороховыми газами сильно повредило крышу кормовой башни и самую башню. При означенном несчастном случае убиты: помощник старшего инженер-механика Иван Дерягин и 14 матросов; тяжело ранены – лейтенант Алексей Пещуров и 14 матросов, и 3 матроса ранены легко. Из числа тяжело раненых – лейтенант Пещуров и два матроса скончались в тот же день. По этому прискорбному случаю Государю Императору и Августейшему генерал-адмиралу выражено соболезнование от правителей европейских держав и их политических представителей. 6 марта, в церкви Св. Спиридония (в Адмиралтействе), в 12 часов дня, была совершена панихида по погибшим офицерам и нижним чинам. На панихиде присутствовали Их Императорские Высочества великие князья Алексей Александрович, Николай Николаевич, Александр Михайлович с супругою великою княгинею Ксениею Александровною и Кирилл Владимирович, а также начальствующие лица морского ведомства и офицеры флота. Того же числа, по тому же печальному случаю, чинами морского ведомства отслужена панихида в гор. Кронштадте».

Позже появились дополнительные известия, отображенные в новой статье «К катастрофе на «Сисое Великом»: «О печальной катастрофе, случившейся 3 марта на эскадренном броненосце «Сисой Великий», находящемся у берегов Крита, уже было своевременно сообщено в № 11 «Нивы», в отделе «Разных известий». В настоящем нумере помещаем рисунки, посвященные этому грустному событию. Рисунок 1 изображает положение орудий на броненосце, сильно поврежденных взрывом. По сообщению очевидца, подтвержденному официально, купол кормовой башни был сорван взрывом, причиненным тем, что замок орудия был не вполне заперт. Половина купола башни упала на море, другая, прорезав ванту, упала на палубу, где она раздавила 15 человек, одного лейтенанта (Алексея Пещурова) и помощника старшего инженер-механика (Ивана Дерягина). Кроме того, три человека, обожженные в башне порохом, вечером того же дня умерли от ран. Француз, повар адмирала, служивший во французской армии с 1870 г., был раздавлен, когда готовил обед.

Взрыв на корабле «Сисой Великий» у берегов Крита

Броненосец немедленно после катастрофы вошел в Судскую бухту. Как только он бросил якорь, находящиеся поблизости суда тотчас прислали ему помощь, между прочим, французский крейсер «Адмирал Шернерг». С эскадр были присланы доктора для подачи помощи раненым. Трупы были до того изуродованы, что оказалось невозможным определить личность убитых.

Этот несчастный случай глубоко опечалил все европейские эскадры, выразившие тотчас русским морякам, в лице командира броненосца (капитана 1-го ранга Бирилева. – Е.С.), чувства своего искреннего соболезнования. Каждая из европейских держав, приславших свои суда к берегам Крита, выслала почетные караулы для встречи тел погибших моряков. На рисунке 2 изображен траурный вельбот с гробами моряков, торжественно встречаемый духовенством, в присутствии офицеров и команд всех европейских судов. Последний рисунок представляет общую братскую могилу погибших жертв служебного долга, нашедших себе вечный покой на чужбине. Погребены моряки на английском кладбище в Суде».

После взрыва башни броненосец ушел во французский Тулон, где встал на долгий ремонт (с 17 марта по 12 декабря) на верфи «Форж э Шантье де ла Медитерранэ» (чуть позже построившей для России знаменитый броненосец «Цесаревич»). Следствие уточнило: в ходе производимых стрельб вышел из строя гидравлический механизм закрытия затвора одного из орудий, и прислуга перешла на ручной механизм. При подготовке к очередному выстрелу поршень замка не был повернут «до упора», и, таким образом, он остался открытым. Возможно, это произошло от смещения подвижных частей затвора, которые и «вызвали впечатление» его закрытия до упора. По заключению комиссии, «настоящий случай обуславливается… отсутствием предохранительных устройств, не допускающих воспламенить заряд до полного закрытия замка». В итоге был извлечен очередной дорогой урок, и этот недостаток был ликвидирован.

«Сисой» же, в связи с очередным обострением обстановки на Дальнем Востоке, получил предписание отправляться из Тулона прямо во Владивосток; компанию ему составил практически неразлучный с ним «Наварин». «Сисой» принял участие в подавлении «Боксерского восстания» в Китае (1900 г.), его десантная рота, бравшая форты Таку, Шанхай-Гуань и Пекин, потеряла 3 матросов убитыми и 12 ранеными. В 1901 г. он вместе со «старичками» – «Наварином», «Дмитрием Донским», «Владимиром Мономахом» и «Адмиралом Корниловым» – был недальновидно отправлен в Россию («Сисой» был флагманом, на котором плыл начальник отряда контр-адмирал Г. П. Чухнин, будущий кровавый палач черноморских матросов, получивший от них свою заслуженную пулю). Всем им, кроме ставшего учебным кораблем «Корнилова» (при его постройке во Франции сэкономили так чудовищно, что корабль, типа боевой, имел всего лишь одно дно вместо обычных двух, отчего постоянно рисковал пойти на дно от малейшей пробоины!), пришлось возвращаться к Цусиме, где все они нашли свою могилу 15 мая 1905 г.

Гибель броненосца «Гангут» на Транзундском рейде (1897 г.)

Малый балтийский броненосец «Гангут» был очень невезучим кораблем, что называется, еще до рождения; его недолгая жизнь лишь подтвердила всеобщее о нем черное мнение. Он совершенно не пользовался успехом у фотолюбителей, отчего осталось весьма мало его фотографий; известный морской писатель К. М. Станюкович отозвался на его гибель едко-сатирическим стихотворением, чуть не целой поэмой, названной классически – «Кто виноват?»; при этом «классик» откровенно клевещет, искажая действительную причину гибели броненосца (пробитие днища о камни), всем сразу прекрасно известную:

Без бурь, без скал

«Гангут» дал течь

И смерть снискал.

К «Русалке» лечь

Спеша на дно,

Чтоб скрыть от глаз,

С ней заодно,

Каков у нас —

Предмет забот

И вражий страх —

Военный флот

Не на смотрах.

Не скрыть, увы —

В подводной мгле,

Что лезли швы

На корабле…

И не секрет,

Хоть верх стыда,

Что камней нет,

Одна вода.

Не как грибы

Они растут,

Знать, от стрельбы

Потек «Гангут».

И я смущен,

Спрошу с тоской:

Один ли он

Корабль такой,

Что мощь являть

Лишь видом мог,

А чтоб стрелять?

Избави Бог!

Тотчас по швам

Пополз по всем,

Хоть стоил нам

Мильонов семь.

Уж с давних пор

Срамились мы,

Но сей позор

Смутил умы!

Но моряков

Тут не вина

Коль флот таков,

Что ищет дна.

Блюли они,

Скажу не в лесть,

Как в оны дни

И долг, и честь.

Кто ж лиходей?

Один? Иль рать?

Таких людей?

Кого карать

И в чем напасть?

Где корень злу?

Бездарна ль власть?

Людей ли нет?

Чей тяжкий грех?

Кого винить?

В устах у всех

Вопросов нет.

Хотя беда и без границ,

Но, господа,

Винить ли лиц?

Когда закон

Летит под стол,

И без препон

Лишь произвол.

Где правда – срам,

А светом мгла,

Не в лицах там

Источник зла.

Неоднозначный историк флота И. Л. Бунич побрезговал вставить рассказ о «Гангуте» в свой двухтомник по истории балтийских броненосцев, а адмирал А. А. Бирилев, некогда командовавший им, проводил его на тот свет такими желчными словами: «Гнусный корабль, хорошо, что его утопили, незачем его и поднимать».

В проекте инженера Э. Е. Гуляева он выглядел довольно грозно – по крайней мере, мало чем отличаясь от своих непосредственных предшественников, таранных броненосцев «Император Александр II» и «Император Николай I». Две мачты, две трубы, два орудия главного калибра в носовой башне… Беда была в том, что морское министерство, найдя цену постройки предшественников «Гангута» слишком высокой, решило сэкономить. В первую очередь пострадало водоизмещение – с 8440 тонн у «Императоров» оно было заложено в 6592 тонны у «Гангута». Корпус выстроенного инженером А. Е. Леонтьевым в 1889–1893 гг. в Новом Адмиралтействе Санкт-Петербурга броненосца получился длиной в 88,3 метра, шириной – 18,9 метра; осадка была 6,4 метра. Бронированный каземат защищал четыре 229-мм орудия; еще были четыре 6-дюймовки и мелкокалиберные пушки. Две горизонтальные паровые машины тройного расширения были изготовлены по образцу, эксплуатируемому на английском крейсере «Галатея», и работали от 8 котлов, давая скорость порядка 14–15 узлов. Броненосец в итоге оказался перегружен, с недостаточной метацентрической высотой, зарывался носом и неудовлетворительно держался на курсе. При этом сохранялось требование начальства, что в случае нужды малыш будет способен перейти на Дальний Восток!

Броненосец «Гангут» и его гибель на рейде Выборга

Жертвами последующего рьяного «колдовства» над перекройкой проекта стали задняя мачта, вторая дымовая труба, а под конец – и орудие в носовой барбетной установке осталось только одно, правда, 305-мм. Благодаря своему курьезному виду броненосец тут же стал мишенью флотских острот. О нем говорили так: «Одна мачта, одна труба, одна пушка – одно недоразумение!» Малыш словно чувствовал, что никому не нужен.

На учениях в сентябре 1896 г. в проливе Бьерке-Зунд броненосец пробил днище о камни банки Ялкаматала; срочно прибывший с «Петра Великого» С. О. Макаров лично руководил борьбой за спасение «Гангута»: завел пластырь, в качестве которого использовали парус одного из подвернувшихся под руку ученых судов, откачали помпами воду, и «Гангут» своим ходом пришел в Кронштадт на ремонт. При обследовании обнаружили многочисленные борозды и вмятины, лопнувшие чугунные клапанные коробки (которые вообще-то требовалось изготовлять из железа!), а также повреждение магистральной трубы. Макаров сделал вывод, что подобные многочисленные повреждения – последствия излишней жесткости днищевого набора.

Отремонтированный «Гангут» в мае 1897 г. вновь вышел на многодневные учения под флагом вице-адмирала С. П. Тыртова, и в 15.45 12 июня на Транзундском рейде напоролся на необозначенную на картах банку около острова Рондо. Через распоротое почти на 21 метр днище вода поступила в правую носовую кочегарку, оттуда пошла в коридор крюйт-камеры 229-мм орудий. Пробили водяную тревогу, начали заводить пластырь – в целом неудачно (у носа «Гангута» была довольно сложная форма, а штатные обводные цепочки для заводки пластыря разорвало при ударе); задраили двери машинных и котельных отделений, но вода, как заметили, просачивалась сквозь резиновые уплотнения. Работали слаженно, хотя спервоначала молодые кочегары бросили было свои посты, но затем вернулись и приняли участие в откачке воды. Вскоре она показалась в кормовой кочегарке правого борта. Развести пары во вспомогательном котле для отсоса воды не удалось, в левой передней кочегарке котлы потушили, опасаясь их взрыва из-за начавшегося распространения там воды, так же поступили и в задних. После остановки котлов встали и паровые водоотливные помпы, работавшие только 20 минут. Потух свет. Приходилось работать при свечах ручными помпами. Вода хлестала изо всех возможных щелей и отверстий – сказалось низкое качество постройки: еще в 1894 г. тогдашний командир Бирилев указывал, что при клепке переборок пропущено порядка нескольких тысяч (!!!) болтов, а обследование броненосца на дне вообще выявило скандальный факт – их отсутствие маскировалось «деревянными затычками и сальными свечами». Кочегарный квартирмейстер Валов показал на допросе: «Вода шла через переборки, в иных местах переборки пучило, и вода сочилась через заклепки. Их заколачивали паклей и салом». Спрашивается – далеко мог уплыть такой броненосец? Разве что только на дно, что он в итоге и сделал.

Адмирал пытался его спасти, выбросив на мель, но так и не нашел подходящего места на карте. В 16.45 заметили коммерческий пароход, подали сигнал бедствия, но пароход его проигнорировал и вскоре исчез. В начале шестого часа броненосец дал крен в 7,5 градуса на правый борт. Командир К. М. Тикоцкий после колебаний согласился выровнять его, приняв 70 тонн забортной воды в отсеки левого борта. Выровнявшись, менее чем через час «Гангут» стал валиться уже на левый борт, а выкачать принятую воду обратно уже не смогли. Корабль медленно, но верно погружался, несмотря на то что удалось наконец завести хороший пластырь. Командир свидетельствовал: «Внизу шла упорная борьба с поступающей водой: все, что можно было еще задраить и укрепить, забивалось брусьями, всякие щели заколачивали матами, ворсой и пр. Орудия были закреплены по-походному. Все, что могло двигаться и тем способствовать крену, укреплялось и найтовалось (привязывалось. – Е.С.) по месту. Люди внизу работали, как львы, не обращая внимания на подступающую по пояс воду».

Залив жилую палубу, вода затопила минный каземат. В 18.00 удалось ненадолго запустить вспомогательный котел, от которого вновь заработали механические помпы, но только 15 минут, пар сел. В 18.30 броненосец погрузился уже на 2 метра, положение стало критическим. Было принято решение оставить корабль. С него спустили шлюпки. Тем временем подходила помощь – минные крейсера и крейсер 2-го ранга «Африка». В 19.20 она попыталась взять броненосец на буксир, чтобы отбуксировать его в Кронштадт или хотя бы на мелкое место, но над «Гангутом» уже висела прямая угроза опрокидывания, которая привела бы к гибели нескольких сотен людей, и в 20.00 адмирал решился отдать роковой для «Гангута», но спасительный для его команды приказ – оставить корабль. Шестичасовая борьба за его спасение была проиграна.

Эвакуировались, несмотря на угрозу опрокидывания, основательно, забрав не только кассу и секретные книги, но даже и столовое и церковное серебро – только потом свезли людей, спустили флаги, и капитан, обойдя все доступные помещения корабля, в 21.31 последним сел в шлюпку. 10 минут спустя несчастливый броненосец-малыш лег на левый борт и стремительно ушел на дно.

Лежавший на левом борту на 29-метровой глубине броненосец было решено поднять, но делу помешала все та же пакостная псевдоэкономия морского министерства. С ходу отвергнув множество предложений, оно выдвинуло тезис: «Без спасения – нет вознаграждения». На такую аферу согласились только шведы из компании «Нептун». Их метод был весьма оригинален – соорудить понтоны и поставить броненосец на ровный киль, заведя на него тросы и цепи, перекинув их через понтон и прикрепив к списанному и доверху загруженному каменным балластом торговому судну «Ипатия», которое следовало затопить. Идя ко дну, «Ипатия», натянув цепи и тросы, выпрямила бы «Гангут» на дне, после чего оставалось срезать под водой все надстройки, заделать изнутри пробоины, соорудить кессон, прикрепив его к броненосцу, и после откачки воды кессон и броненосец всплыли бы.

«Гангут» в итоге почти выровняли на дне (сейчас его крен составляет всего 15 градусов), но далее работы застопорились; издержавшие более полумиллиона рублей шведы обратились в морское министерство за покрытием хотя бы части расходов, однако им, согласно условиям договора, там показали лишь большую фигу, и все работы были свернуты. Поскольку больше таких дурачков, согласных трудиться за пустое обещание, не нашлось, броненосец доныне пребывает на дне, являясь удобнейшим полигоном для подводных грабителей. «Экспорт» мемориальных вещей с затонувшего броненосца был налажен сразу же – в 1901 г. ученики водолазной школы подняли с него кормового гербового орла, хранящегося в ныне в Центральном военно-морском музее Санкт-Петербурга (пока его не выселили из исторического здания биржи, «гангутский» орел стоял на площадке парадной лестницы), большие изображения аверса и реверса петровской медали за Гангутскую победу 1714 г., помещенные на корму броненосца, много приборов и почти тонну металлического лома. Некоторые вещи можно увидеть в Музее истории Кронштадта, в разделе экспозиции «История кораблекрушений»; там же находится прекрасная модель, представляющая нынешнее положение и состояние «Гангута» на дне. Палубы уже нет, труба и правый якорь валяются рядом, мачту подняли еще шведы, но рубки, ростры, артиллерия и большие шлюпбалки – на своих местах.

Ясно, что вода делает свое черное дело, и в один далеко не прекрасный день проржавевшие связи корпуса не выдержат, и в облаке ржавой пыли останутся лишь некоторые части машин, листы брони и т. д. Есть проект – поднять «Гангут», пока еще возможно, и поместить в вышедшие из употребления кронштадтские доки, ныне активно музеефицируемые. Главные препятствия – выдержит ли проржавевший корпус подъем, как быть с большими запасами пороха, который, вероятно, еще не весь разложился и потому представляет большую опасность, и, наконец, самое главное – «за чей счет этот банкетик»? Поскольку наши «ура-поцреоты» скорее удавятся, чем профинансируют это дело, видимо, судьба «Гангуту» – сгнить на дне. А каким уникальным памятником русского кораблестроения он мог бы стать!

Однако даже гибель этого малыша оказалась не без пользы. С. О. Макаров в который раз метал громы и молнии по поводу того, что к его рекомендациям испытывать каждую переборку в отдельности налитием воды и доводить ее до самого уровня палубы по-прежнему не прислушиваются. Гибель «Гангута» приоткрыла кое-кому глаза, и старший помощник главного инспектора механической части флота В. И. Афонасьев позже писал Макарову: «Злополучный «Гангут» был тою дубиной, под ударами которой признали наконец правильность Ваших требований относительно пробы судовых переборок». С другой стороны, анализ гибели «Гангута» привел к отказу от макаровской магистральной трубы; для больших кораблей она уже не годилась, ибо с ее повреждением и деформацией клапанов она становилась уже не спасительницей, а угрозой для судна, распространяя фонтаны воды по неповрежденным отсекам.

История японского броненосца «Фусо» (1897–1898 гг.)

Когда японцам вместе с Порт-Артуром достались пробитые тяжелой осадной артиллерией, дополнительно взорванные экипажами и полузатопленные корпуса наших кораблей, никто не верил в то, что их можно восстановить. Лейтенант Черкасов с «Пересвета», узнав о его подъеме и реанимации, не мог в это поверить и писал: «За время войны как от боев, так и от бомбардировок и своей стрельбы все корабли были расшатаны и изрешечены и заплаты ставились на заплаты… Были дни, когда, стоя на рейде, он («Пересвет». – Е.С.) получил по 3, 8, 10, 13, 22 и 27 одиннадцатидюймовых снарядов, доходивших почти до самого киля, и массу шестидюймовых… «Победа» и «Ретвизан» лежат в таком виде, что на них просто жалко смотреть… Поднять суда, затопленные в Артуре, представляется делом весьма сложным, трудным, кропотливым и страшно дорогостоящим. Раньше, чем подымать, их придется чинить под водой… если только от подобной стоянки на грунте поврежденные корабли не развалятся сами собой… Постройка одного только дока займет 2–3 года работы и обойдется в несколько десятков миллионов, т. е. дороже нового современного броненосца… Нет, корабли наши могут быть только проданы, как лом железа, которое притом надо еще добывать из воды».

Увы, автор трагически ошибался, выдавая желаемое за действительное: все погубленные в порт-артурской ловушке корабли были японцами подняты, отремонтированы и служили еще в Первую мировую войну. И напрасно наш лейтенант упрекал японцев в неспособности поднимать и чинить большие корабли – ему было, разумеется, невыгодно вспоминать историю с первым опытом японцев – броненосцем «Фусо».

Это был первый «настоящий» японский броненосец (ему предшествовали различные броненосные тараны, корветы и т. п.). Строился, как обычно для японцев, в Англии в 1875–1878 гг. и представлял собой двухъярусный казематный однотрубный рангоутный броненосец типа «Айрон Дьюк». Наблюдал за его постройкой, в числе прочих, молодой лейтенант Хэйхатиро Того, будущий наш победитель в Русско-японской войне. Длина «Фусо» составляла 67 метров, ширина – 14,6 метра, средняя осадка – 5,5 метра, водоизмещение – 3718 тонн. Корпус и мачты – железные, артиллерия главного калибра – четыре 238-мм крупповских орудия в каземате, вспомогательная – два 177-см орудия (позднее заменены на четыре 120-мм) и мелкокалиберные. Давал почти 14 узлов, неоднократно модернизировался, участвовал в бою с китайцами при Ялу (17 сентября 1894 г.), ничем особенным не отличился и шел практически в конце кильватерной линии (предпоследним), получив 8 прямых попаданий.

1 июня 1897 г. командиром «Фусо» стал другой наш печально знакомый японский военно-морской деятель – тогда еще капитан 1-го ранга Сотокити Уриу, целой эскадрой не совладавший с нашими «Варягом» и «Корейцем» 27 января 1904 г. 29 октября 1897 г. у берегов острова Сикоку поднялся сильный шторм; «Фусо» сорвался с якоря и был протаранен своим соратником по японо-китайской войне, крейсером «Мацусима». Тот ударил крепко, даже свой форштевень набок своротил. Водоотливные средства не справлялись, Уриу, чтобы спасти броненосец, направил его к берегу, чтобы «посадить», но «Фусо» не дошел, сев на грунт. Его корпус почти целиком погрузился под воду, оставив на поверхности только верхнюю часть форштевня, мачты и трубу.

Японский линкор «Фусо»

Японцы оперативно составили схему, произвели надлежащие расчеты и принялись за неведомое дело. На их счастье, штормы не разбили «Фусо», и его в конце концов подняли в 1896 г. и отбуксировали для верфь в Куре для восстановительного ремонта и заодно очередной модернизации. А вот Уриу, несмотря на усилия, приложенные им к спасению броненосца, сурово наказали: 28 декабря 1897 г. он был почислен за штат и отдан под суд; 5 апреля арестован и заключен под стражу. После 3 месяцев тюрьмы начальственный гнев поостыл, капитана восстановили во всех чинах и определили (пока) на береговую должность в порту Сасэбо. 1 февраля 1899 г. ему поручили командование «Мацусимой», принесшей ему такое несчастье, и далее его карьера пошла расти, как на дрожжах: в июне того же года он стал командиром броненосца «Ясима», а в мае 1900-го – контр-адмиралом.

Что же касается «воскресшего» и серьезно изменившего свой облик «Фусо» (ему срезали полуют, изменили форму надстроек, передвинули фок-мачту, заменили котлы и изменили артиллерийское вооружение), то Русско-японскую войну он встретил уже броненосцем 2-го класса и нес различного рода вспомогательные службы, пойдя на слом в 1910 г., отдав японскому флоту 32 года службы.

Броненосец «Генерал-адмирал Апраксин» на камнях (1899–1900 гг.)

Авария броненосца береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин» знаменита благодаря двум факторам: первым практическим опытам использования радиосвязи в навигации и опробованием в действии любимого детища адмирала Макарова – ледокола «Ермак».

Двухтрубный «Апраксин» был невелик – с водоизмещением 4126 тонн, длиной 84,6 метра, шириной – 15,8 метра, осадкой – 5,2 метра, тремя 10-дюймовыми и четырьмя 120-мм пушками, выстроен 1895–1899 гг. как третий представитель типа судов, иронически именуемых моряками «броненосцы, берегами охраняемые».

И вот случилось несчастье: в ночь на 13 ноября 1899 г. броненосец, следуя на зимовку из Кронштадта в Либаву под командованием капитана 1-го ранга В. В. Линдестрема, наскочил на камни у острова Гогланд. Корабль накренился на 10 градусов. Острая гряда мертвой хваткой держала корабль через пробоину в 27 квадратных метров, в то же время ветер и волны нещадно били его корпус о камни. Вода в количестве 700 тонн затопила артиллерийские погреба, подбашенное отделение и весь носовой отсек. Команда была эвакуирована на берег, на помощь пошли броненосцы «Полтава» и однотипный «Апраксину» «Адмирал Ушаков», буксиры, но ничем помочь не смогли. Декабрь поймал корабль в ледовый плен. Портовые буксиры не могли пробиться к нему; казалось, он обречен погибнуть среди льдов, особенно принимая во внимание сильное тамошнее течение. Даже связи путной не было – со столицей «Апраксина» связывал лишь телеграф в Котке. Тогда-то вице-адмирал И. М. Диков и и.о. главного инспектора минного дела контр-адмирал К. С. Остелецкий и предложили связать броненосец напрямую с Санкт-Петербургом посредством «телеграфа без проводов», то есть изобретенным А. С. Поповым радио. Испытания, проведенные ранее на Черном море, позволяли поддерживать связь «без проводов» на расстоянии 16 миль. Начальство дало добро, Попов с помощниками начал устанавливать антенны на островах Гогланд и Кутсало.

За дело взялся также адмирал Макаров. Пока взрывали каменную гряду и разгружали броненосец, его «Ермак» снабжал команду углем, продуктами и т. д., эвакуировал больных. 25 января Дикову телеграфировали с Котки: «Получена Гогланда телеграмма без проводов телефоном камень передний удален», таким образом, это первое радиоизвестие преодолело расстояние более чем в 40 верст. Эти успешные опыты привели к внедрению на флоте радиосвязи (последовало распоряжение об установке радиоаппаратов на всех боевых судах 1-го и 2-го рангов, и первые в истории радиопомехи устроили японцам при Цусиме крейсер «Изумруд» и миноносец «Громкий»), а сам Макаров послал Попову поздравительную телеграмму: «От имени всех кронштадтских моряков сердечно поздравляю вас с блестящим успехом вашего изобретения. Открытие беспроволочного телеграфного сообщения от Котки до Гогланда на расстоянии 43 верст есть крупнейшая научная победа».

Наконец с помощью «Ермака» «Апраксина» 11 апреля стащили с камней и по пробитому ледоколом во льдах каналу отвели на временный ремонт в порт Аспе, а уже оттуда – в Кронштадт. Руководивший (с конца января 1900 г.) спасательными работами контр-адмирал З. П. Рожественский (именно так, без буквы «д»; Зиновий Петрович люто свирепел, когда его фамилию переделывали «на поповский лад») хоть Макарова и терпеть не мог, и строительству «Ермака» всячески препятствовал (воздействуя даже на жену Макарова Капитолину, с которой находился в известного рода отношениях), был вынужден отослать ему телеграмму: «Ермаку» и его доблестному командиру капитану 2-го ранга Васильеву «Апраксин» обязан спасением» (М. П. Васильев – друг и сподвижник Макарова, они вместе погибнут на «Петропавловске»). Морское министерство всегда критиковало Макарова за излишние траты на постройку «Ермака». Теперь ледокол стоимостью в полтора миллиона рублей спас броненосец, ценой в 4,5 миллиона рублей.

«Генерал-адмирал Апраксин» на камнях у острова Гогланд

Только спас он его, увы, для японцев: посланный на другой край света, 15 мая 1905 г. «Генерал-адмирал Апраксин» вместе с остатками нашего флота был сдан при Цусиме, не имея физической возможности попасть из своих пушек в окруживших его японцев. Он стал «Окиносимой»… Ему даже довелось принять участие в финале Русско-японской войны на стороне врага, будучи посланным к Сахалину. Потом он был учебным кораблем, плавказармой (и, возможно, даже ледоколом – проскальзывала и такая информация, точно известная для собрата «Апраксина» – «Адмирала Сенявина», ставшего японской «Мисимой»), пока не был разделан на металл в 1939 г.

Пожар на броненосце «Князь Потемкин Таврический» (1903 г.)

На момент закладки восьмой черноморский броненосец «Князь Потемкин Таврический» был сильнейшим среди русских кораблей. В двух башнях стояло по паре 12-дюймовых орудий, борта ощетинились шестнадцатью 6-дюймовками (это на четыре больше, чем у знаменитых «Ретвизана» и цусимских мучеников типа «Бородино», и на два – чем у японского броненосца «Микаса»); впервые согласованное управление ими осуществлялось из единого центрального поста в боевой рубке. Правда, скорость была на полтора узла меньше «балтийцев» (16,5 узла против 18 типа «Бородино»), но ею пожертвовали сознательно ввиду ограниченности Черноморского бассейна. Но могло быть и несколько иначе, поскольку морское министерство пристально приглядывалось к такой заграничной новине, как нефтяное отопление вместо традиционного углевого, ну или, по крайней мере, смешанное. Нефть давала много преимуществ, хотя была капризной в обращении, зачастую ее нормировано применяли для форсирования действия котлов или более быстрого их разжигания. Более того, ее использование безмерно уменьшало адский труд кочегаров. Новейший броненосец, удачный тип которого уже было принято «повторить» в двух заложенных броненосцах «Евстафий» и «Иоанн Златоуст», вполне подходил для отработки новшества. Впрочем, рисковать и класть «все яйца в одну корзину» не стали. Нефтяным решили сделать отопление только котлов первой группы, в то время как две другие оставили угольными – мало ли что…

Броненосец «Князь Потемкин Таврический»

«Потемкин» строился в 1898–1903 гг. в Николаевском адмиралтействе инженером Э. А. Шоттом по измененному проекту «Трех святителей» (в свою очередь «происходивших» от английского «Трафальгара», как и балтийский «Наварин»). В отличие от «родителя», новый броненосец был трехтрубным, с поднятым полубаком для улучшения мореходности, но грот-мачта была в процессе постройки заменена на более легкую; особенность и узнаваемость его силуэту придавали четыре крана по американскому образцу (как на броненосцах типа «Кентукки» и «Массачусетс»). Его водоизмещение составляло 12 582 тонны, длина – 115,37 метра, ширина – 22,25 метра, осадка – 8,43 метра, две паровые машины тройного расширения работали от 22 котлов.

В конце 1903 г. «Потемкин» вышел на испытания, нефть аккуратно грузили три дня. Как и предполагалось, носовые нефтяные котлы капризничали и нужного пара не давали. Комиссия посетовала на «трудность применения» нефтяного отопления для котлов Бельвиля, контрактной скорости броненосец так и не показал, и заводу грозил штраф. Тот защищался, что нефтяное отопление поставлено по настоянию Морского технического комитета, поэтому он не может нести ответственность за недостижение контрактной скорости.

Пока, как говорится, суд да дело, вопрос решился сам собой. Утром 20 декабря (в начале девятого) под котлами левой носовой кочегарки, где работали два «дежурных» котла, загорелась нефть. Кочегары за полчаса потушили огонь паром из этих действовавших котлов, но затем возгорание возобновилось, и паром его потушить уже не смогли, он садился. Пробили пожарную тревогу, начали разводить пары в угольных котлах, но это было делом весьма долгим (порой это занимало не один час, отчего и обратились инженерные взоры к нефти), броневая палуба под котлами начала накаляться и выпучиваться. К броненосцу ринулись пожарные катера, готовились расклепать якорную цепь и вызвать шлюпки для эвакуации рабочих, во множестве присутствующих на доработках вводимого в строй броненосца. Готовились к отчаянной борьбе за живучесть нового корабля, но в 10–15 угольных котлов наконец дали первый пар, были приведены в действие все средства пожаротушения, и к 11 часам пожар был ликвидирован.

Броненосец понес ощутимый ущерб: пришли в негодность носовые котлы, покоробились броневая палуба и листы кочегарных площадок, вентиляторов, сгорела изоляция проводов, замочены электродвигатели водооткачивающих насосов и т. д. Расследование показало, что из-за конструктивных дефектов – таких как неплотность соединения трубопроводов, неисправность нефтеобогревателя, несовершенство форсунок – произошло скапливание мазута и трюмной воды под котлами; кроме того, кирпичная облицовка топок котлов была недостаточной толщины, отчего происходил критический перегрев днища котла и бракетов его фундамента, приведший последние к деформации, отчего в льялах и скопилась нефть.

Созванная по данному случаю комиссия решила дело в полном блеске ретроградства: указав, что не стоит делать «опытным» многомиллионный корабль, она предписала перевести броненосец целиком на угольное отопление, что и было сделано. Более того, на строящихся «Евстафии» и «Иоанне Златоусте» тоже предписали полностью отказаться от нефтяного отопления, что и было с легкостью сделано, и продолжать опыты «на берегу», но и это в связи с Русско-японской войной, а потом и революционными событиями 1905 г. было отложено.

Так перепуганные чины отодвинули развитие флота буквально на годы назад, и в то время, как передовые державы встречали Первую мировую войну уже с флотом из многочисленных кораблей на нефтяном и смешанном нефтяно-угольном отоплении, начиная с миноносцев и кончая гигантскими дредноутами, Россия вступила в нее с эскадрами немногочисленных углепожирающих «утюгов», когда только пять из них все вместе могли противостоять одному лишь новейшему германо-турецкому линейному – даже не кораблю, а всего лишь крейсеру… С вводом в строй наших дредноутов положение изменилось – по крайней мере на Черном море, но все равно запоздание было фатальным. Конечно, косность адмиралтейских небесных старцев, этих «мудрецов под шпицем», как называли их, была главной причиной этого неверного решения, ибо, в конце концов, один случай мало что решал, да и существовавшая изоляция нефтяного котельного отделения от прочих на «Потемкине» вполне позволяла бы продолжить эксперимент. Не сочли нужным. А к «Потемкину» мы еще вернемся.

Крейсер «Богатырь» на камнях (1904 г.)

Попытка на рубеже XIX–XX вв. создать русский легкий бронепалубный крейсер (разведчик, истребитель торговли и своего рода «оруженосец» при броненосцах в эскадренном бою – и все, как говорится, «в одном флаконе») в виде трех «богинь отечественного производства» – «Дианы», «Паллады» и «Авроры» – завершилась откровенной неудачей. Они оказались тихоходными, слабо вооруженными (это сейчас на «Авроре» четырнадцать 6-дюймовок – как наследие Первой мировой войны, а в 1903 г. их было всего 8!), перегруженными и имели дифферент на нос – как метко выражались моряки, «сидели свиньями». Решили поискать ума-разума за границей. Первый зарубежный блин оказался комом «благодаря» обширному надувательству строившего его американского заводчика Крампа, помноженному на известное стремление морского министерства «скроить больших семь шапок из овцы»: четырехтрубный «Варяг» имел «чахоточное нутро» в виде капризных котлов Никлосса и неисправляемых дефектов сборки машин; он был неплохо вооружен (двенадцать 6-дюймовок – вполне прилично по сравнению с восемью аналогичными орудиями «богинь»), но у пушек даже не было щитов, отчего в знаменитом неравном бою при Чемульпо артиллеристы понесли самые крупные потери (из 178 человек – 78), если не считать проценты, тут на верхней палубе впереди оказались дальномерщики (из 11 человек – 10 (то есть 91 %) убыли), передатчики приказаний (из 8 человек – 6 (то есть 75 %) убыли), горнисты, барабанщики и рулевые.

Следующий опытный образец, немецкий «Аскольд» концерна Круппа «Германия», был неплохим ходоком, хотя мореходность его была посредственная и он сильно зарывался носом; кроме того, поскольку его корпус представлял собой просто длинную переоблегченную балку, увенчанную пятью тонкими трубами (за что на флоте его немедленно прозвали «коробка папирос»), его немилосердно трясло на больших скоростях, отчего даже отлетали детали набора, и здесь он проигрывал даже более ладно спроектированному по корпусу «Варягу». Вооружение «Аскольда» (двенадцать 6-дюймовок) было хорошо прикрыто броневыми щитами, но расположение было менее удачным, чем на «Варяге». Машины вот надежнее, но и этот крейсер «в тираж» в России не пошел из-за алчности Круппа: он был готов дать согласие и предоставить документацию только при условии заказа ему второго такого же крейсера. Перспектива выглядела сомнительной.

Таким образом, лишь третий образец, немецкий трехтрубный «Богатырь» фирмы «Вулкан», более-менее удовлетворил флот. Он не хватал звезд с неба касательно скорости, спокойно выдавая требуемые от него 23 узла, башенные орудия оконечностей проигрывали в скорости казематным, но главное – его артиллерия была весьма прилично защищена броней (четыре 6-дюймовки – в броневых башнях, четыре – в казематах, еще четыре – за броневыми щитами), и при надобности он вполне успешно мог действовать в одном строю с броненосцами, пусть и не на острие схватки. Официальный отчет по морскому ведомству за 1897–1901 гг. нахваливает его: «Прикрытый (броневой палубой. – Е.С.), частью бронированный крейсер «Богатырь», напоминая по виду высокобортный броненосец, и в действительности представляет собой линейный, легко бронированный корабль». Оттого именно он по договору с немцами был растиражирован на русских верфях: на Балтике это был «Олег» (строившийся до него первый отечественный «богатырь» «Витязь» погиб в пожаре вместе со стапелем, некоторая часть его материалов была использована для «Олега»), на Черном море – «Кагул» и знаменитый «Очаков» – полнейший идиотизм царя, любившего менять имена революционным кораблям, выразился в том, что он повелел переименовать расстрелянный «Очаков» в «Кагул», отчего прежний «Кагул» получил наименование «Память Меркурия»; можно представить, какую несусветную головную боль (не сказать проще – геморрой) получили флотские бюрократы (одних специальных бланков сколько пришлось уничтожить!); а кто осмелился бы сказать, что проще переименовать «Очаков» напрямую в «Память Меркурия»?.. Или бывший мятежник не был достоин носить имя в честь подвига легендарного брига?..

Вообще, со времен Петра I давать названия кораблям 1-го ранга являлось царской прерогативой. Чтоб «хозяин земли русской» не утруждал свои две державные параллельные извилины, ему подавали список на выбор. Так, к примеру, «Аврора» вполне могла стать: «Наядой», «Гелионой», «Юноной», «Психеей», «Аскольдом», «Варягом», «Богатырем», «Боярином», «Полканом» или «Нептуном». Но вернемся к «нашему» «Богатырю».

Накануне Русско-японской войны он был определен во Владивостокский отряд крейсеров, дополняя три почти однотипных броненосных гиганта, океанских рейдера – старый двухтрубный «Рюрик» и его развития – четырехтрубные «Россию» и Громобоя». «Богатырь» немного уступал двум последним по длине, превосходя «Рюрика» (134,19 метра против 147,8 метра у «России» и 130,1 метра у «Рюрика»), разница по ширине была невелика (16,6 метра против 20 с небольшим у «Рюриков», но по водоизмещению – проигрывал почти в два раза (6410 тонн против 10 933 тонны у «Рюрика» и 12 195 тонн у «России»).

Крейсер «Богатырь» на камнях мыса Брюса

Владивостокские крейсера действовали на японских коммуникациях, топя пароходы с контрабандой, и «Богатырь» принял полноценное участие в первых трех походах. А 2 мая командующий отряда контр-адмирал К. П. Иессен, человек горячий и излишне настырный, лишил свой и так немногочисленный отряд лучшего «ходока», посадив его на камни у мыса Брюса в Амурском заливе.

Мичман Георгий Колоколов с крейсера «Россия» следующим образом рассказал об аварии и спасении «Богатыря» в своем дневнике: «2 мая. Одно другого лучше! Новый сюрприз: «Богатырь» выскочил на камни в бухте Славянка, милях в 25 от Владивостока. Узнали об этом вечером, в море был густой туман. Утром адмирал поднял флаг на «Богатыре», пошел, кажется, в Посьет, но в тумане в Амурском заливе выскочил на берег. Завтра утром идем его выручать. Лишь бы японцы случайно не находились вблизи и не взорвали бы его за ночь.

3 мая. Утром приехал с «Богатыря» наш Р., которого адмирал взял с собой в поход. Он рассказал нам историю посадки крейсера на камни. Они вышли 2-го утром в густой туман и, не доходя минного заграждения, встали на якорь – командир отказался категорически проводить свое судно через заграждение в такой туман. Видя, что уговоры не действуют, адмирал принял на себя ответственность и сам взялся провести корабль. Прошли заграждение – туман еще гуще. Опять отдали якорь.

В конце концов, после долгих пререканий командир, снявший с себя ответственность за то, что может произойти, пошел дальше со скоростью 10 узлов. Курс был проложен на S-ю оконечность о-ва Антипенко, а оттуда в открытое море. Около 1 часа дня штурман спросил у адмирала разрешение ворочать, считая себя уже у Антипенко. Все сидели в это время в кают-компании за столом. Уменьшили ход до 8 узлов. Только штурман поднимался на мостик, чтобы приказать изменить курс раздался один сильный толчок, потом другой. Все быстро вскочили со своих мест и понеслись наверх. Первою мыслью было у них: японская мина. Видят – перед носом сквозь туман сереет отвесная скала. Когда вахтенный начальник увидел перед собою берег, он дал задний ход и положил руля на борт, что было уже поздно. При здешних туманах это и неудивительно. Курс был проложен правильно, но, говорят, девиация была не верна, вероятно.

С раннего утра мы разводили пары, чтобы идти на выручку «Богатыря». У пришедшего с мыса Брюс миноносца узнали, что «Богатырь» сидит на камнях у самой SW оконечности мыса пробоин в нем еще нет, лишь вдавлина во 2-м отсеке. Вода в первых двух, а в 3-м отсеке лишь в междудонном пространстве.

Около полудня лишь мы снялись, только «Россия», и пошли. К 3-м часам подошли к «Богатырю»; около него – пароход «Надежный», безуспешно стягивает его с камней. Было довольно тихо, командир отправился на крейсер; там решили его раньше разгрузить, снять с передней части все, что только возможно: башню, орудия, мачту и т. п., и тогда только стаскивать. В противном случае дно может продавиться, и крейсер затонет. Посмотрим, что выйдет.

Часов около 5 дня стал разыгрываться шторм, пришлось прекратить всякое сообщение с «Богатырем» и поднять шлюпки. Хотели на ночь послать сторожевые катера, но погода не позволила.

3 мая. Стоял на вахте ночь на 3-е с 12 до 4 утра. Шторм здоровый. Невдалеке чернеет качающийся силуэт «Богатыря» и луч его прожектора, направленный на берег, упирается то в небо, то в море. На берегу горит костер, около копошатся люди. Что это такое? Неужели свозят команду? Положим – шторм, и волна может разбить крейсер о камни.

Около 1 час. 30 мин. ночи с «Богатыря» вдруг пускают на берег спасательную ракету – дело, очевидно, плохо, надо спасать команду. В то же время получаем с «Богатыря» телеграмму: «Прислать все шлюпки к «Богатырю».

У меня мороз продрал по коже; думаю, крейсер погибает. Командир и старший офицер были уже наверху, разбудили команду и офицеров. Волна громадная. Как шлюпки выгребут, не зальет ли их? С четверть часа, пока разносили тали, мы сигналили миноносцам, стоявшим в глубине залива, не будучи в состоянии держаться в море, но не получили ответа: спят видно, пользуясь штормом, отдыхают, тем временем спустили шлюпки, команда в спасательных поясах пошла к «Богатырю», наваливаясь изо всех сил и на буксире парового катера. Их темнеющие в море контуры то скрывались совершенно в волнах, то выскакивали вверх.

Всю ночь пришлось свозить команду с «Богатыря» на берег. Особенно трудно было держаться у крейсера, где волна била в него со всех сторон: и с моря, и с берега, и от камней.

Днем, благо стихло, привезли команду к нам, оставив на берегу для охраны крейсера 150 человек, командира и почти всех офицеров: последние не хотели уходить от своего корабля. Накормили мы бедных «богатырцев», много пришлось пережить им за эти сутки. Неловко было даже и расспрашивать их о происшедшем, и без того тяжело им. Офицеры поели и отправились на берег к крейсеру, а мы с частью команды с «Богатыря» снялись и пошли во Владивосток.

Оказывается, благодаря шторму камни, на которых сидел «Богатырь», пробили двойное дно и водой залило первые четыре отсека. Старший техник, видя это, доложил адмиралу, что если переборка не выдержит, зальется и пятый отсек, крейсер пойдет кормой ко дну или же сломается пополам. Тогда-то и начали свозить команду на берег. К счастью, переборка выдержала.

«Богатырь» сидит на камнях, таким образом, основательно: несколько из них вошли внутрь корпуса.

С 13 по 18 мая почти все время ежедневно ходим в Славянку, выходя около 4,5 часа утра и возвращаясь на ночь, около 9, во Владивосток, или всем отрядом, или только «Россия». Лишь два раза нам дали отдыхать…

Работы по съемке «Богатыря» подвигаются медленно; пробовали его два раза тащить, да ничего не вышло. Теперь «Богатырь» разоружается, под боковые пробоины подвели пластыри; сняли носовую башню, всю артиллерию, переднюю мачту, трубы. Одним словом, работы было вдоволь, а тут, как нарочно, почти каждый день сторожевые миноносцы производят ложные тревоги: камни в тумане принимают за миноносцы, корейские шаланды – за неприятельские корабли, звезды или зарницу – за прожекторы. Нередко мы бросали все работы, баркасы с водолазами, шлюпки с людьми и выходили в открытое море для прикрытия «Богатыря» и, проходивши взад-вперед часа четыре, получали известие, что тревога ложная. Итак, с «Богатырем» пока неважно, хотя всякий желающий и применяет свой способ для снятия крейсера. Один инженер, например, предложил взорвать вошедшие вовнутрь камни; водолазы сверлили их дней десять и, когда уже было все готово (и) хотели подрывать камни, вдруг вспомнили, что в соседнем помещении находится залитый машинный погреб – работа насмарку…

22 мая. Все стоим или ходим к «Богатырю».

Мичман довольно верно зафиксировал все фазы происшествия и ликвидации его последствий, так что добавлять здесь особо нечего, кроме того, что опасность «Богатырю» погибнуть была практически постоянной – настолько сильно и часто его било о камни, да и японцы, откровенно говоря, проворонили прекрасный случай покончить с беспомощным русским кораблем, если уж не забрать его самим (вряд ли бы им это позволили, аварийный крейсер круглосуточно охраняли миноносцы). В итоге снять его с камней русским удалось лишь 1 июня. Поскольку Колоколов ушел в новый поход, снятие крейсера в его дневнике не отображено, а вернувшись, он отметил: «7 июня… К нашему возвращению во Владивосток был даже приготовлен к принятию раненых госпиталь, а «Богатырь» – к выходу из дока, на случай повреждения в бою какого-нибудь из наших кораблей. «Богатырь» будет готов, говорят, через 2,5 месяца: будут ставить временные деревянные заделки пробоин, таран совсем отнимут (он был свернут в сторону)».

Увы, мичман был чересчур оптимистичен: в строй «Богатырь» смог вступить лишь по окончании войны, его постоянно вытаскивали из дока для ремонта других кораблей, которые были изрешечены в бою 1 августа 1904 г., когда был потерян доблестный «Рюрик», и позже из-за подрывов на минах и навигационных аварий. Да и сам ремонт «Богатыря» в условиях военного времени и дефицита всевозможных материалов не мог быть осуществлен качественно: как свидетельствуют документы, проект ремонта путем забивки пробоины древесиной и покрытием тонким кровельным железом (!!!) привел лишь к потере сил и времени: «При существующем исправлении крейсер 1-го ранга «Богатырь» плавать не может, потому что если в настоящее время не достигнуто полной водонепроницаемости в доке, то на волнении явится тем большая вероятность неполной водонепроницаемости».

Обанкротившаяся в дальневосточной политике царизма страна использовала «Богатыря», «Россию» и «Громобой» на Балтике, где они прослужили всю Первую мировую войну и были проданы на слом советской властью.

Крейсер «Изумруд» на камнях (1905 г.)

Легкий трехмачтовый и трехтрубный крейсер «Изумруд» являлся русской «лицензионной» копией немецкого «Новика», построенного для нашего флота фирмой «Шихау» – юркого крейсера-разведчика, истребителя миноносцев – можно сказать, наполовину крейсера, наполовину – миноносца. «Изумруд» и его собрат «Жемчуг» получились не столь удачны, как их «прародитель», – мореходность была хуже, скорость не превышала 24 узлов («Новик» легко давал 25), однако все равно кораблей такого касса у нас практически не было, и они могли б оказаться не без пользы, если б Русско-японская война не забрала двух представителей этого типа: «Новик» погиб у Сахалина (впоследствии поднят японцами), а об «Изумруде» мы сейчас расскажем («Жемчуг» погиб в 1914 г. в бухте Пенанг).

Длина его была почти 106 метра, ширина – 12,8 метра, осадка – 5,3 метра. Водоизмещение – всего 3130 тонн. Артиллерия – совершено незначительная: восемь 120-мм пушек в качестве основного калибра. Остальные – просто мелочь. Но ведь не для борьбы с броненосцами он и был разработан, его сила была в юркости и скорости.

Едва вступив в строй, оба крейсера-разведчика отправились к Цусиме. «Жемчуг» вместе с «Авророй» и «Олегом» интернировался в Маниле, а вот «Изумруд» вместе с остатками русской эскадры под командованием контр-адмирала Н. И. Небогатова оказался окруженным 15 мая 1905 г. превосходящими силами японцев. Будучи не в силах даже достать врага огнем своих истерзанных и устаревших кораблей, Небогатов отдал приказ о сдаче.

Дальше есть смысл обратиться к летописцу Цусимы А. С. Новикову-Прибою, который сам участвовал в том бою на броненосце «Орел» и посвятил потом всю свою жизнь сбору и обработке материалов о Цусиме: «Николай I», застопорив машины, остановился, и в знак этого на нем вместо уничтоженных накануне шаров подтянули к рею ведро. Японцы прекратили стрельбу. Стало необыкновенно тихо. Остановились и другие наши броненосцы, повернув носами кто вправо, кто влево. На каждом из них, как и на «Николае», развевался уже флаг Восходящего солнца. Иначе поступил только «Изумруд». Это был небольшой трехмачтовый и трехтрубный крейсер, изящный и стремительный, как птица. Он тоже отрепетовал было сигнал о сдаче, но, спохватившись, быстро его опустил. С правой стороны между отрядами неприятельских судов оставался большой промежуток. В этот промежуток, дав полный ход, и направился «Изумруд». Глубоко врезываясь форштевнем в поверхность моря, он вздувал вокруг своего корпуса белопенные волны, поднимавшиеся почти до верхней палубы. Из его труб вываливали три потока дыма и, круто сваливаясь назад, сливались в одну гриву. Расширясь, она тянулась за кормой. Японцы, очевидно, не поняли его замысла и не сразу приняли против него меры. А когда выделили в погоню за ним два крейсера, было уже поздно. Неприятельские снаряды едва долетали до него. А он, имея преимущество в ходе, все увеличивал расстояние между собою и своими преследователями. Со сдавшихся судов с замиранием сердца следили за ним, пока он не скрылся в солнечной дали. Его хвалили на все лады, им восторгались. Он действительно проявил героизм, вырвавшись из круга всего японского флота».

Верхняя палуба крейсера «Изумруд» после взрыва

Новиков-Прибой приводит слова, с которыми командир корабля барон В. Н. Ферзен обратился к офицерам и команде, когда на флагманском броненосце подняли сигнал о сдаче: «Господа офицеры, а также и вы, братцы-матросы! Послушайте меня. Я решил прорваться, пока японские суда не преградили нам путь. У противника нет ни одного корабля, который сравнился бы по быстроходности с нашим крейсером. Попробуем! Если не удастся уйти от врага, то лучше погибнуть с честью в бою, чем позорно сдаваться в плен. Как вы на это смотрите?

Он как будто спрашивал совета у своих подчиненных, но все понимали, что это было приказом».

«Как только «Изумруд» ринулся на прорыв сквозь блокаду, на нем заработал беспроволочный телеграф, перебивая самой усиленной искрой переговоры японцев. Чтобы облегчить крейсер, командир решил пожертвовать правым якорем вместе с канатом. Последовало распоряжение расклепать канат. Две тысячи пудов железа, с грохотом свалившись за борт, исчезли в пучине моря. В боевой рубке стрелка машинного телеграфа стояла против слов: «Полный вперед!» Казалось, крейсер напрягал последние силы, дрожа всем своим изящным корпусом. Все, кто находился наверху, видели, что неприятельские снаряды уже не долетают до него, и с любовью смотрели на своего отважного командира… Машинные и кочегарные отделения, несмотря на беспрерывное действие вентиляторов, наполнились невыносимым жаром. Людям трудно было дышать. Мокрые от пота, они работали в одних брюках – наполовину голые. Теперь их не нужно было ни понукать, ни упрашивать. Они сами понимали свою ответственность и вкладывали в дело все, что могли. Строевые матросы, назначенные в помощь кочегарам, подносили уголь из запасных ям. Чаще обычного открывались огненные пасти топок, глотая топливо, подбрасываемое кочегарами. Как-то по-особенному, словно захлебываясь, гудели поддувала. От сильного давления пара дрожали и шипели верхние пароприемные коллекторы. За перегородками, в других отделениях, голоса людей заглушались яростным движением машин… Предельная скорость, какую дал «Изумруд» на испытаниях, была двадцать четыре узла. Но теперь, казалось, он превысил эту норму и, поглощая пространство, летел вперед, как птица, вырвавшаяся из западни. Гнавшиеся за ним неприятельские суда, отставая, исчезли за горизонтом. Это было во втором часу дня. Впереди сияло свободное море».

Увы, столь прекрасное начало имело трагический конец, и дело было даже не в аварии в машинном отделении, когда из-за разрыва паровой трубы «Изумруд» был вынужден сбавить ход. Недаром Новиков-Прибой назвал главу, посвященную прорыву «Изумруда», «Перед врагами герой, а на свободе растерялся». Изначально планируя прибыть во Владивосток, командир изменил свое решение, опасаясь, что подходы к городу-крепости могут быть заминированы. «Изумруд» ночью 17 мая прибыл к бухте Святого Владимира. Ферзен решил перейти в бухту Святой Ольги, но вновь передумал, зашел в бухту Святого Владимира, и на 15 узлах крейсер с размаху угодил на камни с сильным креном в 40–50 градусов. «Изумруд» сел крепко, но днище не пробил, поэтому его можно было спасти, дождавшись прилива и вызвав из Владивостока помощь. Но, видимо, для людей, переживших весь ужас Цусимы, когда наши броненосцы переворачивались один за другим, уходя на дно, как объятые пламенем черные гробы, уносящие с собой по 900 человеческих жизней, это было уже слишком. Опасаясь прибытия японцев, Ферзен отдал приказ взорвать крейсер, перед этим уничтожив все ценное. Ему подчинились не то что беспрекословно (хотя теоретически могли бы арестовать и отменить приказ), а с энтузиазмом. Новиков-Прибой характеризует это как острый психоз: «На крейсере поднялась необычная суматоха. Все, что можно было раскрепить и снять, полетело за борт, а то, что не тонуло и поддавалось огню, жгли в топках. В бухте утопили все мелкие пушки, замки с более крупных орудий и часть пулеметов. Разбивали молотками вспомогательные механизмы, компасы, штурвалы, приборы управления огнем… Железный корпус судна стонал от грохота и человеческих выкриков. Такого аврала «Изумруд» не испытывал со дня своего рождения. Если бы на это посмотреть со стороны, то непременно пришлось бы сделать заключение, что у всего экипажа острый психоз…» Потом, когда была заложена взрывчатка, а команда эвакуирована, «раздался взрыв в носовом патронном погребе. Поднялся столб дыма. Когда он рассеялся, люди увидели свой корабль, как казалось издали, целым и невредимым. Следующим взрывом оторвало всю корму. Громадное пламя, разбрасывая в разные стороны куски железа и обломки дерева, высоко подняло к небу черное облако. Раскатистым эхом откликнулись горы. Содрогнулись моряки, словно лишились не судна, а близкого друга, не раз спасавшего их жизни. Три с половиной сотни пар человеческих глаз смотрели туда, где вместо красавца «Изумруда» чадил на камнях изуродованный скелет корабля. На нем догорали остатки деревянных частей. Он все еще продолжал осыпать бухту стальным дождем крупных и мелких осколков. Это рвались снаряды, до которых добирался огонь».

Из телеграммы Ферзена царю: «Будучи… отрезанным от эскадры и не имея возможности соединиться, решился прорваться во Владивосток и дал полный ход, чтобы уйти от начавших погоню неприятельских крейсеров. Рассчитывая встретить неприятельские крейсера при изменении курса на Владивосток и при неимении к тому времени и угля, взял курс на бухту Владимир, куда и пришёл ночью с 16-го на 17-е… При входе, вследствие мглы, в 1 час 30 минут ночи выскочил всем корпусом крейсера на камни. Имея угля только 10 тонн и не видя возможности снять крейсер, свёз команду на берег и, чтобы крейсер не достался в руки врагов, взорвал его. Ранено в бою 6 нижних чинов; офицеры и остальная команда здоровы».

Команда добиралась до Владивостока пешком больше месяца. Поскольку прорыв «Изумруда», пусть даже закончившийся гибелью корабля, выгодно отличался от участи сдавшихся и интернированных кораблей, начальство решило расценивать его как подвиг, и барон Ферзен даже получил наградное Георгиевское оружие «За храбрость». Японцы действительно появились в бухте Святого Владимира, но намного позже, в июле. Разумеется, останки русского крейсера их ничем заинтересовать уже не могли. Впоследствии все, что возвышалось над водой, разобрали на металл, но под водой некоторые конструкции еще сохранились, в частности днище, плиты броневой палубы, фрагменты борта; в 1988 г., незадолго до кончины советской власти, нашли перо руля, одну из дымовых труб крейсера и подняли целую 120-мм пушку (она теперь во владивостокском музее), а судовой колокол ранее находился в старой экспозиции Центрального военно-морского музея в Санкт-Петербурге. Участник экспедиции 1988 г. С. Бевз пишет: «Мы попробовали обнаружить верп, малый якорь, который команда крейсера завела с кормы при попытках сняться с камней. В прошлом году (1987. – Е.С.) дальнегорцы видели его на грунте, но не придали значения находке. А зря – верп поможет положить конец слухам, что Ферзен намеренно посадил корабль на отмель. Если так, зачем заводить верп?» Конечно, такие слухи немногого стоят, но важно отметить: если верп действительно «существовал» в районе крушения и притом принадлежал именно «Изумруду» (что тоже надо доказать, там за века скопилось много различных корабельных обломков), стало быть, со стороны капитана и команды были попытки спасти корабль, что заставляет несколько с другого ракурса смотреть на свидетельство А. С. Новикова-Прибоя.

Японский броненосец «Микаса»: четырежды спасенный

«Микаса» – наверное, самый знаменитый корабль японского флота. С ним в этом плане может разве что сравниться гигант Второй мировой войны «Ямато». Но «Микаса» оказался счастливее: несмотря на то что над ним четырежды нависала опасность сгинуть, на сегодняшний день он является единственным в мире сохранившимся (пусть хотя бы частично) классическим эскадренным броненосцем. Пребывает себе на покое в Йокосуке. Как он дошел до жизни такой сквозь бои и аварии – расскажем вкратце.

«Микаса» был шестым японским эскадренным броненосцем, построенным в Англии в преддверии Русско-японской войны. Первые два, уже устаревавшие «Фудзи» и «Ясима», копировали английской проект броненосца «Ройял Соверин», последующая четверка ориентировалась на проект «Канопуса», однако все они были настолько разными, что говорить об их серийности можно было лишь условно; например, «Сикисима» и «Хатсусе» имели по три трубы, «Асахи» и «Микаса» – по две, и вдобавок у последнего была самая сильная и совершенная система бронирования (каждая шестидюймовка в казематной батарее его собратьев дополнительно обносилась броневым редутом, у «Микасы» же казематная батарея была забронирована целиком, создавая тем самым словно третий броневой пояс), расстояние меж башнями артиллерии главного калибра было намного короче. Именно поэтому адмирал Того избрал его в качестве своего флагмана.

Броненосец «Микаса». 1901 г.

Выстроен «Микаса» был на фирме «Виккерс» в г. Бэрроу в 1899–1902 гг., имел водоизмещение в пределах 15 140—15 979 тонн, длину – 131,7 метра, ширину – 23,23 метра, осадку – 8,23 метра. 25 котлов Бельвиля обеспечивали скорость в 18 узлов – увы, в реальности, а не только на бумаге, как наши новейшие эскадренные броненосцы типа «Бородино», не говоря уже о «старичках» типа «Сисоя Великого», «Наварина» и др. Артиллерию составляли четыре 12-дюймовых орудия главного калибра и четырнадцать 6-дюймовок (на две больше, чем на «Бородине»).

Японские броненосцы превосходили наши по многим статьям – они были крупнее, быстроходнее, но гораздо серьезнее была отработанная в течение первого этапа войны система массированного огня, сосредотачиваемого на одной цели, и, конечно, гигантское превосходство количества и качества взрывчатого вещества в снарядах.

«Микаса» честно отвоевал всю войну, находясь в авангарде японских сил, и получал тяжелые повреждения в обоих генеральных сражениях – в Желтом море 28 июля 1904 г. (получил более 20 попаданий, в том числе шесть 12– и 10-дюймовыми снарядами) и при Цусиме 14–15 мая 1905 г. (получил более 40 попаданий, в том числе 10 12-дюймовых и 22 6-дюймовых). Но главного чаяния русских артиллеристов «Микаса» не выполнила – на дно не пошла. И всего через несколько дней после окончания войны, 11 сентября 1905 г., гордый боевой корабль взлетел на воздух в Сасебо – главной базе японского флота. По неизвестной причине возник пожар в кормовом артиллерийском погребе; боеприпасы сдетонировали, произошел мощнейший взрыв, и флагман Того ушел на дно до спардека, став на ровный киль. Погибли порядка 251–256 человек, еще 343 получил ранения и ожоги. Официальной причиной назвали разложение нитроцеллюлозного пороха, повлекшее за собой его самовозгорание. Может, и так, ну на то она и официальная версия. Не исключена безалаберность расслабившегося экипажа и отмечание им долгожданной победы, тем более что адмирал отбыл в Токио, а большая часть офицеров на борту отсутствовала.

Итак, перед японцами стояла непростая задача – спасти свой флагманский броненосец, и они с ней справились, хоть и не без труда. После трех неудачных попыток они обратились к долгосрочному, но беспроигрышному варианту: вокруг «Микасы» набили сваи, залепили щели между ними и откачали из образовавшегося бассейна воду. Огромную пробоину в 25 квадратных метров залатали железными щитами, после чего вернули воду, и 7 августа – через 11 месяцев после катастрофы! – броненосец всплыл. Его ремонтировали более двух лет, так что на парадном смотре японского флота 14 октября 1905 г., на котором предстали и наши поднятые (хотя еще капитально не восстановленные) и пленные корабли, роль флагмана Того играл «Асахи». Так «Микасу» спасли в первый раз.

В 1921 г. броненосец принял участие в интервенции против Советской России и, следуя от Сахалина к Владивостоку, крепко сел на мель у южной оконечности острова Аскольд. Снять его не могли, и казалось, что он должен стать жертвой штормов, однако один из них оказался для «Микасы», как ни парадоксально, спасительным: сила стихии сдвинула корабль с мели, после чего его старые соплаватели, «Фудзи» и «Кассуга», привели его во Владивосток. Там вражеский корабль был поставлен в док, в сентябре – октябре подлатан и после этого отведен в Японию для полноценного ремонта. Учитывая его возраст, это вряд ли уже было благоразумно, но у японцев свой взгляд на такие вещи, причем весьма похвальный. Мы, не задумываясь, пустили на гвозди знаменитого «Потемкина», провоевавшие две мировых войны дредноуты «Гангут» («Октябрьская революция») и «Севастополь» (одно время – «Парижская коммуна»), макаровского «Ермака», да и «Авроре» несколько раз за ее историю грозила та же участь. А японцы мало того что во второй раз спасли старый корабль; когда по Вашингтонскому договору 1922 г. мировые державы обязывались пустить большую часть своих флотов на слом, японцы, не дрогнув, отправили на переплавку более современные корабли, а всю «великолепную четверку», разбившую три русские эскадры, сохранили. «Фудзи» стал ученым судном и плавказармой японских курсантов в Йокосуке (потоплен американцами в гавани и разобран только в 1948 г.), «Сикисима» – брандвахтой в Сасебо (в итоге повторил судьбу «Фудзи»), «Асахи» был переоборудован в судно для спасения и подъема затонувших подводных лодок (потоплен американцами в мае 1942 г. у берегов Индокитая). А из «Микасы» было решено сделать мемориал.

Сознавая все проблемы и риски, связанные с поддержанием броненосца на плаву, японцы вырыли на набережной в Йокосуке котлован, завели в него «Микасу» и засыпали его корпус по ватерлинию. На открытии музея 12 ноября 1926 г. присутствовал сам старый адмирал Хэйхатиро Того. Так «Микасу» спасли в третий раз. На его борту создали экспозицию, посвященную войне с Россией, там же было помещено много мемориальных предметов, в том числе, например, щит артиллерийского орудия с русского крейсера «Баян» (ставшего у японцев «Асо»), затем на одной из фотографий отчетливо видна одна из барбетных башен, явно снятых с одного из собратьев «Микасы».

Японцы любят символизм. 14 мая 1905 г. молодой мичман Исороку Ямамото находился на борту броненосного крейсера «Ниссин», когда в корабль угодил русский снаряд, и его осколком мичману оторвало два пальца. Распланировав уничтожение американского флота в Перл-Харборе в 1941 г., адмирал Ямамото распорядился, чтобы в момент начала атаки над флагманским японским авианосцем «Акаги» подняли священную реликвию – флаг «Микасы», который развевался над броненосцем 14–15 мая 1905 г. (такова «каноническая версия» из работы Н. Н. Яковлева о Перл-Харборе; иногда, впрочем, это оспаривается, как всего лишь красивая легенда, и просто был символически использован точно такой же сигнальный флаг Z, а будто «тот самый» сигнальный флаг Z Того подарил англичанам на коронацию Георга V, и флаг вернулся в Японию только в 2005 г. и помещен в синтоистском храме, посвященном адмиралу Того (грубо говоря, он стал у японцев святым). По крайней мере, такой же сейчас висит на ноке рея броненосца).

Разгром милитаристской Японии, казалось, сокрушил все основы, на которых зиждилось Японское государство и его идеология. Старый броненосец явно не вписывался в новые реалии. На фото 1950-х гг. отчетливо видно: корабль-музей полностью разорен, снято все, что можно, – трубы, мачты, башни, орудия, почти все надстройки. Остался только врытый в землю корпус.

Но судьба все же смилостивилась над ним. Японцы одумались, в 1959 г. началось восстановление «Микасы». Броненосец спасли в четвертый раз, и в 1961 г. на него взошли первые посетители. Конечно, его восстановление проведено наспех и даже, можно так сказать, аляповато, многие воссозданные детали сымитированы довольно грубо и далеко от оригиналов (это касается башен главного калибра, странных подобий марсов на мачтах и т. д.). Тем не менее, повторим, это единственный «доживший» до нашего времени эскадренный броненосец и один из двух участников Русско-японской войны. Второй – наша «Аврора», последнее восстановление которой в 1984–1987 гг. тоже вызывает кучу острейших вопросов, начиная с варварской ампутации днища и последующего его затопления напротив деревни Ручьи Кингисеппского района (ввиду невозможности разделки из-за залития части конструкций бетоном при ремонте после Великой Отечественной войны), воровством и распродажей оказавшихся «лишними» исторических деталей и, конечно, «качества» новой подводной части, гладкой, словно яйцо (птичье). Конечно, альтернатива была одна, и та вряд ли прошла бы: полный разбор и последующее тщательное восстановление со всеми аутентично воссозданными утраченными частями вплоть до каждой гайки. До развала СССР «Аврору», может, и разобрали бы, а вот собрать ее по тем временам могли бы только «в мешок» – и пошел бы «роковой корабль революции» на переплавку с глаз долой. Так что… Не хотелось бы приводить затасканную фразу о том, «что Бог ни делает» – слишком уж много чего он именно не делает, но, похоже, победи тогда, перед последним великим юбилеем, сторонники нормальной реставрации, у нас сейчас не было бы вообще никакой «Авроры» – ни восстановленной, ни полуноводельной. А так – хоть что-то. По крайней мере, не хуже, чем у японцев. Хотелось бы своими газами поглядеть, сфотографировать нашего грозного противника и стоящий рядом с ним памятник адмиралу Того, да, видно, не суждено уже.

Как погиб английский крейсер «Гладиатор» (1908 г.)

Английский крейсер 2-го класса «Гладиатор» принадлежал к немногочисленному (для английского флота) и странному классу, отразив в своей конструкции очередные конструкторские поиски на основе чужого опыта. Тактика, в принципе, верная, еще Бисмарк говаривал, что это дурак учится на своих ошибках, а вот умный – на ошибках дурака. Но не всегда срабатывает, как в данном случае. Еще с момента первых столкновений ранних броненосцев (см. выше тараны, отправившие на дно «Гроссер Курфюрста» и «Викторию») было отмечено, что таранный удар столь же опасен для наносящего его, как и для атакуемого. Будь море неспокойно, и «Кениг Вильгельм», и «Кампердаун» могли бы отправиться на дно вслед за своими жертвами. Впрочем, русский Морской технический комитет еще в 1869 г. прозорливо отмечал: «Тараны сами по себе представляют средство для поражения равно опасное как для нападающего, так и для противника. Ими можно пользоваться и в броненосных судах – с крайней осторожностью, а не считать надежным орудием для истребления неприятеля, в крейсерах же таран составляет приспособление не только полезное, но и положительно вредное».

Но вот в британском Адмиралтействе решили разработать крейсер, который мог бы совмещать в себе функции разведчика и… боевого тарана в эскадренном бою. Такая странная идея пришла на основании изучения морских сражений Японо-китайской войны 1894–1895 гг., в частности боя при Ялу, когда слишком быстро расходовался боезапас (китайские броненосцы остались почти без снарядов – «Динь Юань» истратил вообще все, «Чжэнь Юань» оставил только 3 снаряда главного калибра; бронепалубный крейсер «Чжи Юань», расстреляв все запасы, пошел на таран, но взорвался, получив осколок снаряда в свою торпеду); торпедное оружие признавали ненадежным, и поэтому для добивания вражеских броненосцев-«подранков» и были придуманы этакие «одноразовые» таранные корабли.

Крейсер «Гладиатор» около острова Уайт

Так в 1890-х гг. на свет появились трехтрубные «Эррогант», «Фьюриэс», «Гладиатор» и «Виндиктив» – водоизмещением 5750–5880 тонн, длиной 104,2 метра, шириной – 17,5 метра, с осадкой 6,1 метра. Первоначально основное вооружение составляло всего четыре 6-дюймовки и шесть 120-мм орудий, но в начале ХХ в. их унифицировали до одного 6-дюймового калибра. Главным оружием служил таран сложнейшей формы, этакий подводный рог с двойной обшивкой и разделенный большим количеством переборок.

По злой иронии судьбы крейсер-таран «Гладиатор» сам погиб от таранного удара около острова Уайт 25 апреля 1908 г. Его в условиях почти нулевой видимости из-за снегопада нанес американский пароход «Святой Павел», вскрыв машинное отделение крейсера. Благо там было мелко, погибли всего 27 человек. Англичане обвинили во всем американцев, те, разумеется, ответили тем же, в общем, разбирательства ни к чему не привели. Спустя 5 месяцев «Гладиатора» даже подняли, но в итоге, как совсем устаревшего, восстанавливать не стали, продав на металл голландской компании. Причем подняли с расходом 64 500 фунтов стерлингов, а продали всего за 15 000.

Все они, кроме «Гладиатора», дожили до Первой мировой войны, но выполняли сугубо второстепенные функции, ибо на таран в новых условиях морского боя рассчитывать было бессмысленно («Эррогант» стал базой подводных лодок еще с 1911 г., «Фьюриэс» – блокшивом). «Виндиктив» сопровождал русские северные конвои, а потом ему выпала честь стать транспортом для перевозки штурмовых отрядов англичан в операциях для заблокирования выхода в море с голландских баз немецких подводников. Корабль дополнительно защитили мешками с песком, вместо снятой прежней артиллерии поставили гаубицы и огнеметы. Подразумевалось, что это будет билет «в один конец», однако, высадив десант в Зеебрюгге и будучи тяжело поврежден, крейсер, когда операция провалилась, принял на борт остатки десанта и увез в Англию, и только в следующий поход он лег на дно у Остенде. После войны его подняли и разделали на металл, за исключением носовой части с якорным клюзом – она до сих стоит там, как памятник.

Потопленная «Камбала» (1909 г.)

После закончившихся неудачей и личной катастрофой опытов крестьянина Никонова с «Потаенным судном» (см. ранее) к идее подводных плаваний в России долго не возвращались – вплоть до XIX в. Первым «железным» судном в России стала именно подводная «ракетная» лодка генерала К. А. Шильдера (1830-е гг., умудрялась пускать ракеты из-под воды, известны три различных образца). В 1860-х гг. И. Ф. Александровский создал подводную лодку с механическим двигателем и торпеду для нее (как в случае с А. С. Поповым и многими другими, мы не запатентовали приоритет, посему торпеда и известна не иначе как мина Уайтхеда), а в 1880-х гг. С. К. Джевецкий создал первую в мире субмарину с аккумуляторной батареей и электрическим двигателем, тут же растиражированную в количестве 50 штук. Накануне Русско-японской войны И. Г. Бубнов спроектировал и построил «Дельфина» с бензиновым и электрическим двигателями и «Миногу» – с дизельной силовой установкой для надводного хода. К сожалению, подводные лодки не сумели и не успели переломить ход неудачной войны, хотя были отправлены на Дальний Восток еще в 1904 г. («Форель», «Дельфин» и др.). Именно с «Дельфином» связана первая катастрофа подводного флота России: он затонул 16 июня 1904 г. в Санкт-Петербурге на Неве с 2/3 экипажа из-за несвоевременного закрытия рубочного люка и, следовательно, поступления воды внутрь так называемого жесткого корпуса (иначе – прочного, полностью замкнутого, который рассчитан выдерживать забортное давление в погруженном состоянии; легкий корпус содержит цистерны, обеспечивающие погружение), но был поднят и вновь вступил в строй.

На Черном море дивизион подводных лодок сложился постепенно, путем их транспортировки с Балтики. В августе 1907 г. первым был доставлен «Лосось», в декабре – «Судак», в мае 1908 г. – «Карп», «Карась» и «Камбала». Командир этого «отряда подводного плавания» капитан 2-го ранга Н. М. Белкин был большим энтузиастом своего дела, что его в итоге и погубило. Он одним из первых начал разрабатывать основы тактики действия подводных лодок, ставил успешные опыты по организации связи субмарин с надводными судами и т. п. Он пользовался каждым случаем выхода Черноморского флота на маневры, чтобы потренировать и своих подводников, и прочих моряков в условиях, максимально приближенных к боевым. Порой действовал без предупреждения – враг ведь уведомлять о себе не будет, правильно? Например, в мае 1909 г. всеми своими силами «атаковал» флот на его переходе в Феодосию у Херсонеса. А в конце месяца он «доигрался». Ночь на 29 мая была безлунной, поэтому «атак» белкинских «рыб» никто не ожидал; корабли вел флагманский линейный корабль «Пантелеймон» (так церковно-елейно стал именоваться разжалованный «Потемкин»; на флоте день святого Пантелеймона – 27 июля – чтили с петровских времен, ибо в него дважды одержали большие победы над шведами – при Гангуте (1714 г.) и Гренгаме (1720 г.); в 1907 г. все бывшие эскадренные броненосцы – даже совсем древние! – «на страх врагам» были перечислены в класс линейных кораблей, что, разумеется, было лишь нелепой бюрократической акцией).

Белкин вышел на «Камбале» и занял позицию у Стрелковой бухты; наконец, незадолго до полуночи, отдал приказ командиру лодки лейтенанту М. М. Аквилонову идти на сближение с броненосцами. «Атаку» было решено делать в наполовину погруженном состоянии, и Аквилонов для лучшего обзора забрался на крышу рубки. В 100 метрах от «Пантелеймона» на лодке дали белую вспышку – «атака» считалась успешно выполненной. Однако на «непредупрежденном» линкоре посчитали это за огонь рыбаков, так же это расценили на шедшем за ним «Ростиславе». В судебном дознании так и было сказано: «О том, что атаки подводными лодками будут производиться, на отряде было известно из расписания, но атаки эти предполагались первоначально только в лунную ночь; при этом никаких подробностей подобных атак установлено не было, и условных огней подводной лодки на отряде не знали». «Камбала» дала еще несколько вспышек, Аквилонов приказал лодке сворачивать и идти параллельно броненосцам, но времени для маневра уже не осталось, лодка на описываемой ею циркуляции шла прямо под таран «Ростислава». Далее – обращаемся к официальным документам о трагедии:

Подводная лодка «Камбала» заходит в Южную бухту Севастополя. 1908–1909 гг.

«Вскоре после того, как огонь погас, он опять был замечен на «Ростиславе», но уже ближе к кораблю, метрах в тридцати от него и на таком же расстоянии влево от курса. Огонь этот шёл почти перпендикулярно курсу линейного корабля, обрезая ему нос, причём в этот момент был ясно усмотрен силуэт подводной лодки. Старший штурманский офицер немедленно скомандовал «Лево на борт!», а командир дал полный задний ход, но машины не успели забрать заднего хода, и через 2–3 секунды форштевень корабля ударил в правый борт подводной лодки. Подводная лодка опрокинулась на левый борт, вывернулась носовой частью вправо, прошла по правому борту корабля и, не доходя до места правого выстрела, затонула».

«Ростислав» буквально разрубил лодку пополам (водолазы отметили, что корпус словно бритвой разрезан); погибли все (кавторанг Белкин, мичман Тучков, кондуктор и 17 матросов), кроме командира Аквилонова, находившегося на крыше рубки – его подобрала шлюпка с крейсера «Память Меркурия». Водолазы обследовали лежавшую на 56-метровой глубине лодку в тщетной надежде обнаружить спасшихся, стуча по стенкам субмарины, но только прибавили в список погибших одного своего сотоварища, умершего от несоблюдения правил декомпрессии.

«Ростислав» не пострадал, его командир капитан 1-го ранга А. Д. Сапсай был оправдан. В итоге виноватым назначили лейтенанта Михаила Аквилонова и обошлись с ним довольно сурово, предписав целый букет разнообразных кар, ужесточенных лично царем: «№-955. Царское Село, 18-го января 1910 года. Всемилостивейше повелено: отставного лейтенанта Аквилонова, взамен наказания, определенного ему приговором военно-морского суда Севастопольского порта, за преступные деяния, предусмотренные 226 cт. Военно-Морского Устава о Наказаниях и 362 cт. Уложения о Наказаниях уголовных и исправительных, и по совокупности с приговором того же суда, объявленным в Высочайшем приказе по Морскому ведомству от 27-го ноября 1909 года, считать исключенным из службы, с лишением чинов, орденов и знаков отличия, дворянства и всех особенных прав и преимуществ и подвергнуть заключению в крепости на шесть месяцев и церковному покаянию, по распоряжению духовного начальства». Впрочем, два года спустя дворянство и ордена ему вернули, однако в прошении о возвращении на флот отказали.

В сентябре носовая часть «Камбалы» была поднята; ее хотели было восстановить, подняв и корму, но затем разделали на металл. О найденных погибших «Вестник военного духовенства» писал так: «Входной люк боевой рубки задраен не был и совершенно свободно открылся, причем через него были видны лежащие в рубке: покойные капитан 2-го ранга Белкин, мичман Тучков и рулевой Данилов. Положение их следующее: на палубе рубки, ближе к открытому выходному люку, лежал головою под компас и штурвал мичман Тучков, которого крепко держал в объятиях рулевой Данилов, обхватив руками и ногами его туловище таким образом, что он оказался лежащим на Тучкове, почти покрыв его собою. Тут же за спущенным перископом лежал ничком капитан Белкин, причем голова его приходилась у правого плеча Данилова. Все три трупа сильно обезображены водою и обожжены кислотами. У Данилова оказалась одна нога без сапога, а у капитана Белкина не нашли кисти правой руки. В прочих отделениях лодки нашли еще 11 трупов матросов… Таким образом, не подняты еще 5 матросов и кондуктор, вероятно находящиеся в кормовой части «Камбалы», еще лежащей на дне морском. Все трупы страшно обезображены, хотя все-таки удалось опознать их. Все найдены лежащими ничком и в одном направлении: очевидно, все устремились к офицерскому помещению и к резервуару, где был запас воздуха».

Офицеры были похоронены отдельно – Белкин в родовом имении Введенское в Ярославской губернии, Тучков – в Москве, над могилой матросов на Карантинном кладбище Севастополя в качестве памятника водрузили боевую рубку их подлодки.

Столкновение лайнера «Олимпик» и крейсера «Хок» (1911 г.)

Столкновение нового огромного лайнера со старым крейсером изучается в морских ученых заведениях как классический пример такого феномена, как «присасывание судов». Собственно, его и открыли благодаря изучению этого случая. Обстоятельства аварии таковы.

Представляем участников. Огромный трансатлантический лайнер компании «Уайт Стар», один из трех в своей серии (двое других – всем известный «Титаник» и «Гигантик», после гибели собрата переименованный в «Британник»), был построен в североирландском Белфасте на верфи «Харлэнд энд Волфф» в 1908–1911 гг. Водоизмещение его было 55 000 тонн порожняком и 66 000 тонн при полной загрузке, длина – 268,9 метра, ширина – 28,2 метра, осадка – 10,54 метра. Лайнер имел 8 палуб, 4 трубы (из них последняя – фальшивая, «для красоты»). Машинная установка была смешанная, паротурбинного типа. Теоретически непотопляемость обеспечивали 15 водонепроницаемых переборок, но завет покойного Макарова был ирландским корабелам то ли чужд, то ли неведом, поэтому не все из переборок доходили до палубы «D» (только первые две и последние шесть), семь промежуточных доходили только до палубы «Е». Таким образом, «Олимпики» могли выдержать пробоины в первых пяти отсеках или в двух любых других. В этой истории это все не совсем как бы и важно, однако роковым образом сказалось на судьбе собрата «Олимпика» «Титаника». В Первую мировую войну переоборудованный в госпитальное судно «Британник» также доказал всю тщету пресловутой «непотопляемости» своего типа, затонув от подрыва на немецкой мине у греческих островов. Палубная команда (включая офицеров) составляла 75 человек, машинная – 362, обслуга пассажиров – 544; пассажировместимость составляла 1030 человек в 1-м классе, 502 – во 2-м, 1022 – в 3-м.

По сравнению с этим гигантом старенький двухтрубный бронепалубный крейсер «Хок» типа «Эдгар», конечно, не впечатлял. Выстроен он был в 1889–1893 гг. на верфи Чатэма. Водоизмещение его было 7350 тонн, длина – 118,1 метра, ширина – 18,23 метра, осадка – 7,24 метра, вооружение – две 234-мм пушки и десять 6-дюймовок. Скорость его была порядка 18–20 узлов. Отметился в истории тем, что в 1898 г. доставил на остров Крит принца Георга Греческого, возглавившего автономное правительство острова, и эвакуировал оттуда часть греческих войск, введенных годом ранее (см. историю взрыва башни «Сисоя Великого», связанную с критским восстанием 1897 г.).

В своем пятом рейде «Олимпик» шел со скоростью 14 узлов у острова Уайт; чуть сзади, справа от него, в том же направлении со скоростью 18 узлов двигался «Хок», расстояние меж ними по ширине было порядка 100 метров. Но когда нос крейсера поравнялся с кормой лайнера, «Хок» повело в сторону «Олимпика», и он ударил его форштевнем в борт, хотя руль крейсера был положен вправо.

У лайнера оказалось сорванным порядка 12 метров бортовой обшивки на расстоянии 25 метров от кормового среза. Лайнер вернулся в Саутгемптон. Крейсер пострадал намного сильнее: форштевень был смят, свернут на сторону и вскоре вообще отвалился. В общем, остался «Коршун» (а именно так переводится его название) начисто без «клюва». Вопрос, отвалился ли он сразу при таране или уже когда «Хок» запустил машины, чтобы добраться до Портсмута, остался нерешенным, хотя был отнюдь не праздным, так как от этого зависело точное установление координат столкновения.

Расследование длилось полтора года. Адмиралтейство ратовало за новую мысль, что лайнер «присосал» крейсер, руль которого оказался «парализован»; в свою очередь дельцы из «Уайт Стар» настаивали на ошибке управления крейсером. Вопрос тоже был не праздным, так как буржуи требовали от военных компенсацию за ремонт лайнера. Тогда дело решил опыт: взяли в качестве «Олимпика» паровую яхту водоизмещением 96 тонн и длиной 27 метров, а в качестве «Хока» – моторную лодку водоизмещением 2,6 тонны и длиной 9 метров. Поставили в те же условия и получили точно такой же результат. Вывод гласил: при движении корабля в водной среде перераспределяются поля давлений и скоростей. В оконечностях появляются зоны повышенного давления, посередине – пониженного. При движении двух кораблей на параллельных курсах наличие зон разряжения у обоих кораблей создает поперечную силу, которая и является источником их притяжения – или присасывания. Это явление уже было известно, но тогда ошибочно полагали, что оно возникает только в каналах, где корабли вынуждены идти близко или на мелководье. Единственное, что могло бы в такой ситуации спасти «Хок», – это далеко обойти «Олимпика», заблаговременно положив руль вправо. Суд палаты лордов в итоге обвинил «Олимпик» в том, что тот подверг крейсер опасности, следуя в узости большим ходом, и постановил никаких компенсаций дельцам не платить. Что интересно, согласно нынешним правилам, виновным был бы признан пошедший на обгон «Хок».

Столкновение крейсера «Хок» и пассажирского лайнера «Олимпик»

«Олимпик» отремонтировали к ноябрю, и он служил еще до 1935 г., когда был списан и к 1937 г. разобран, успев записать на свой счет еще три столкновения. Что касается «Хока», ему приделали новый «клюв», уже без тарана, чем он и отличался от остальных доживших до Первой мировой войны своих собратьев. Точку в его истории положил торпедный выстрел немецкой субмарины U-9 14 октября 1914 г. Произошла детонация артиллерийских погребов, и крейсер мгновенно затонул в Северном море, унеся жизни 26 офицеров и 497 матросов; 70 человек были спасены, из них один умер от ран. Командовал субмариной знаменитый подводный ас Отто Веддиген, прославившийся тем, что ранее, 22 сентября 1914 г., словно в тире, пустил на дно одного за другим три однотипных английских четырехтрубных броненосных крейсера («Абукир», «Хог» и «Кресси») с более чем 1400 британскими моряками.

Гибель «Титаника» (1912 г.)

Гибель «Титаника», несмотря на последующие страшнейшие события мировых войн, изобретение и применение ядерного оружия, глобальные катастрофы и небывалые природные и рукотворные катаклизмы, по-прежнему занимает первое место в списке катастроф. Значит, что-то есть в этом корабле и его зловещей судьбе, что доныне не дает покоя человеческому уму. Возможно, следует искать философское обоснование, все остальное не даст удовлетворительного результата.

Великая французская революция 1789 г., идеологически подготовленная трудами просветителей-энциклопедистов, низвергла Бога и провозгласила начало «эпохи Разума». Казалось, бурное развитие науки и техники на протяжении XIX в. только подтверждало это: по земле были проложены железные дороги, по которым побежали поезда, кругом чадили фабричные трубы, перемалывая в жертву Молоху капитализма людские судьбы, сила пара погнала по воде суда, эволюционировавшие от, грубо говоря, самовара на деревянной лодке до железных громад броненосцев; потрясала быстрая эволюция огнестрельного оружия, взрывчатых веществ; делались попытки освоить небо; на дорогах появились экипажи без лошадей – примитивные автомобили, довольно быстро перестававшие быть примитивными. И как не венцом «эпохи разума» был огромный непотопляемый корабль, фактически – целый город на воде… И не будет преувеличением сказать, что именно его гибель совершила в людских мозгах первый переворот. Указала им свое место, наглядно заявив: разум не всесилен. Что ни заявляй. И всего через два года начнется великая мировая бойня, с ее градом снарядов из гигантских орудий, пулеметным дождем, бомбардировщиками, отравляющими газами и первыми танками, уничтожаемыми старинными городами и концлагерями для военнопленных, тифом, голодом, холерой… Из этих окопов выйдет то, что потом назовут «потерянным поколением», но это будут не только пустоцветы типа Великого Гэтсби, выйдут самые пронзительные творцы – художники и писатели, которые отразят все грани этого мира наизнанку: Толкин, английские «окопные поэты», Ремарк, Брехт, Барбюс… Но буревестником этого переворота в мозгах станет именно «Титаник». Можно сказать, он унес с собой и «эпоху Разума», и весь предвоенный мир. Поэтому его и помнят как символ.

Автору показалось уместным начать краткий очерк о «Титанике» именно этим философским осмыслением произошедшего, поскольку фактическая сторона трагедии исследована до мелочей (практически поминутно!) во множестве книг, часть из которых – весьма достойные и серьезные исследования, и сказать что-то новое именно по этой стороне дела вряд ли можно. Технические характеристики корабля совпадали с его «систершипом» «Олимпиком», равно как и место «рождения» (см. предыдущую главу). Строился он с 1909 по 1912 г., и его первое трансатлантическое путешествие под знаменем компании «Уайт Стар» оказалось его же и последним.

Широко известно, что шлюпок на его борту по количеству посадочных мест хватило бы всего лишь на треть пассажиров («благодаря» нелепым правилам расчета шлюпок по тоннажу судна, а не по головам плывущих на нем), пассажиры 3-го класса, набитые, словно селедки в бочке, не могли своевременно покинуть терпящий бедствие корабль, будучи отделены запертыми решетками от «мира» буржуев, в то время как к услугам этих последних были обширные рестораны, места для игрищ и даже бассейн. Их роскошные каюты были отделаны драгоценными породами дерева, дорогими тканями и пр., предлагая на выбор оформление в разных стилях – итальянского Ренессанса, эпохи Людовика XIV, английского георгианского и т. п. На судне была и своя типография, начавшая издание «Ежедневного Атлантического бюллетеня» с биржевой хроникой, результатами скачек и прочей буржуйской дребеденью.

2 апреля 1912 г. «Титаник» вышел на испытания в Ирландское море и 4-го числа прибыл в Саутгемптон, где 10 апреля принял на борт 943 пассажиров и отчалил в 12.00. В тот же день он перешел во французский Шербур (18.35) (сошли 24 человека, сели 272) и вечером отчалил (20.10). Следующей точкой стал ирландский Квинстаун, ныне Корк (11.30 11 апреля) (сошли 7 человек, сели 123). В 13.30 он отплыл в Нью-Йорк, но, увы, отплыть – не значит доплыть. Общее число людей на борту оценивается примерно в 2200, несмотря на все старания историков, подсчеты люфтуют в пределах 140 душ.

Дальше началась цепочка роковых событий, приведшая к катастрофе. Погода испортилась. У Ньюфаундлендской банки скопилось большое количество айсбергов, причем на месяц раньше обычного, и многие из них плыли южнее, чем обычно в это время. На «Титанике» принимали предупреждения об айсбергах, но не обо всех сообщали капитану Смиту. Телеграфисты вообще были предельно заняты, только не делом, а калымом, передавая и принимая телеграммы для богатых клиентов. Еще одним роковым обстоятельством может служить теория так называемого черного айсберга. Как известно, подводная часть айсберга намного больше надводной. Однако постепенно она тает, и наступает момент, когда верх становится тяжелее низа, и айсберг переворачивается. При этом недавно бывшая под водой часть, ставшая надводной, имеет далеко не радикально-белый цвет, не успев еще покрыться кристальной изморосью, а темно-синий – и потому гораздо хуже заметна. По одной из версии, к «Титанику» приблизился именно такой вот «перевертыш». Кроме того, его могли бы заметить раньше благодаря зыби, но море, как на грех, было спокойнейшим, и зыби не было. Так айсберг воистину подкрался незаметно.

Его заметили на расстоянии примерно в 450 метров в 23.40 14 апреля. Анализируя при помощи заднего ума произошедшее, эксперты единодушны в своем мнении: «Титанику» не нужно было совершать судорожную попытку уклонения от встречи с айсбергом. При лобовом столкновении, конечно, нос лайнера был бы всмятку (кораблестроитель из Белфаста Вайдлинг подсчитал, что нос вмялся бы на 25–30 метров), а находившиеся там люди погибли страшной и мгновенной смертью, но корабль остался бы на плаву, и, по любому, количество погибших не было бы таким значительным, всего несколько десятков человек из экипажа, отдыхавших в носовых кубриках. А так – случилось то, что случилось: старпом Мэрдок, моряк вообще-то опытный, то ли отдал взаимоисключающие команды, то ли, возможно, кто-то что-то не так понял (команда «Право на борт!» подразумевала, как в старом парусном флоте, перемещение кормы судна, следовательно, нос ворочал влево), но машины были пущены на обратный ход, хотя им следовало работать «враздрай», чтобы помочь рулю, – в общем, «Титаник» на скорости порядка 20 узлов прошел мимо айсберга, задев его правой скулой. Контакт длился всего 10 секунд, но этого хватило, чтобы острый лед вспорол борт корабля, как консервную банку, на протяжении 90 метров. Общая площадь пробоины при этом была практически ничтожна – всего 1,54 квадратных метра, таким образом, она колебалась от 20 до 80 сантиметров в высоту, но этого хватило для гибели корабля. Беда в том, что «Титаник» был рассчитан остаться на плаву при нарушении целостности первых пяти водонепроницаемых отсеков, а айсберг пропорол шесть, за последним переборка не доходила до нужной высоты, и корабль был неминуемо обречен, так как вода последовательно затапливала один отсек за другим (иногда считают несколько иначе, сокращая количество отсеков на один). Плывший на корабле его конструктор Эндрюс бесстрастно подсчитал, что «Титанику» осталось менее двух часов – назвав капитану точную цифру, он ошибся всего на 10 минут.

Гибель «Титаника»

Первые шлюпки отходили вообще полупустыми – о катастрофе особо не распространялись, чтобы не вызвать паники. Кто-то не верил, что лайнер утонет. Богатые стремились спасти свои шкуры, деньгами понуждая моряков на шлюпках отплывать (Космо Дафф-Гордон, например). В их числе был Брюс Исмей – глава компании «Уайт Стар» и владелец «Титаника». Пассажиров 3-го класса держали взаперти посредством решеток, отделявших их от помещений 1-го и 2-го классов. Много было примеров человеческой подлости и, напротив, самопожертвования – все в маленькую главку не вписать. Капитан остался на корабле, некоторые офицеры, исполнив свой долг, стрелялись. Машинно-кочегарная команда до предела возможного оставалась на посту, поддерживая пар для работы водоотливных средств – на «Титанике» еще полагали продержаться до подхода судов на помощь… Остались на судне престарелые супруги-миллионеры Штраус, показав пример любви и верности, также не стал позориться знаменитый полковник Астор, посадивший в шлюпку жену и долго махавший ей с борта лайнера.

Судно все больше заполнялось водой, рухнула первая дымовая труба, подавив множество народу, затем корабль разломился и затонул в 2.20 ночи 15 апреля; что интересно, показаниям некоторых спасшихся о разломе корабля многие годы не верили (даже фильм такой выпустили, «Поднять «Титаник», демонстрируя целый корпус со всего одной свалившейся трубой) – и только обнаружение останков корабля доказало, что он действительно разломился при катастрофе. Еще ночью подошли на помощь корабли, подбиравшие шлюпки, – многие даже в них умерли от переохлаждения, что же говорить о тех, кто оставался прямо в воде минусовой температуры… Они быстро замерзали насмерть. Для кого-то гробом стал сам «Титаник»… Отвлечемся ненадолго, чтобы поведать странную и страшную вещь. Свойства воды в месте гибели «Титаника» таковы, что на момент обнаружения его останков в 1985 г. она начисто растворила кости погибших. Страшной находкой являлась, например, пара кожаных сапог: они сохранились, а кости ног в них – растворились… Внутри «Титаника» тоже вряд ли остались скелеты, вода наверняка давно получила доступ во все помещения и уничтожила их…

Суд по катастрофе, унесшей порядка 1500 жизней (выжили 705–712), ничего особо интересного не представлял, с Исмея все сошло, как с гуся вода, угрызения совести его, надо полагать, не волновали. Надлежащие выводы были сделаны и реализованы – это касалось радиосвязи и сигналов (утверждение сигнала 1906 г. SOS единым международным сигналом бедствия), переборок (в частности, была заморожена достройка «Гигантика»-«Британника», чтобы внести необходимые изменения, так что теперь лайнер мог вынести затопление шести любых смежных отсеков вообще, а не как собратья-предшественники – первых пяти или любых двух), достаточного количества шлюпок и т. д. (команда однотипного «Олимпика» вообще объявила забастовку и отказалась выходить в рейс, пока не будут приняты надлежащие меры).

Последняя пассажирка «Титаника», плывшая 3-го классом, Миллвина Дин скончалась в возрасте 97 лет 31 мая 2009 г. В момент катастрофы ей было 9 недель от роду; ее и двухлетнего брата спасла мать, их отец погиб вместе с кораблем.

Останки корабля обнаружены в 1985 г. С научно-исторической точки зрения это, бесспорно, интересно и познавательно. С моральной – лучше б этого не было. Началось массовое разграбление останков судна, тянут все, что можно, от сервизов и мебели до болтов, иллюминаторов и частей обшивки, а потом судятся за то, что кому принадлежит и кто имеет право выставлять экспонаты за деньги. Откровенно подлая история. Хуже того – корабль-могила стал экскурсионным объектом, куда постоянно опускаются субмарины и батискафы с досужими туристами-миллиардерами. Билетик недешев – 250 000 долларов. Садясь порой прямо на корпус, они ускоряют его разрушение. Но «Титаник» отомстил – прямо во время написания этой книги, 18 июня 2023 г., погиб батискаф «Титан», который и совершал эти коммерческие рейсы. Вместе с тремя денежными мешками погибли опытный французский подводник и глава компании, организовавший этот бизнес на растворенных костях.

И последнее: исследовав состав воды и материалов «Титаника», микробиолог Д. Р. Каллинор обрисовал следующую картину его постепенного разрушения. С потерей 10 % железа рухнут надстройки, 20 % – разрушатся внутренние конструкции, поддерживающие и образующие палубы, 30 % – произойдет обрушение листов обшивки и корпуса, 40 % – сохранятся лишь массивные конструкции: главные машины, котлы, якоря и форштевень и ахтерштевень (основы носа и кормы). Потеря 10 % железа для «Титаника», учитывая скорость распространения ржавчины и действия микро– и прочих организмов, наступит через 108–133 года после крушения, то есть мы уже накануне этого события. Разумеется, воздействие «туристов» заметно ускорит этот процесс; сравнительные данные по 1985 и 2010 гг. свидетельствуют: «Отвалилась и упала в грузовой люк марсовая площадка, обрушилась часть шлюпочной палубы и палубы А (почти целиком развалились офицерские каюты и гимнастический зал, частично обрушились фальшборты на променаде палубы А), прогнулась мачта». Позже стало известно о разрушении радиорубки.

Увы, золото упрямо продолжает править миром, и в погоне за ним и за дешевой популярностью люди не гнушаются ничем. «Титаник» тому пример – на нем делали деньги на «живом», жертвуя безопасностью одних ради комфорта других, и продолжают даже на «мертвом». Известный писатель-маринист Лев Скрягин писал: «До сих пор в печати появляются всякого рода фальсификации о «Титанике». Это выдуманные завещания очевидцев катастрофы, якобы написанные ими на смертном одре, таинственные записки, найденные в бутылках, которые подобрали в Атлантике, и т. п… (Было) сенсационное сообщение зарубежной прессы в 1965 году о том, что корабль американского ледового патруля, взрывая в Южной Атлантике айсберг, обнаружил в нем «замерзшего джентльмена в смокинге и с хризантемой в петлице». Утверждалось, будто это пассажир с «Титаника», проплававший в айсберге почти полвека… Авторы шумихи не учли одного: северные айсберги никогда не доходят до широты Азорских островов, в Южной Атлантике у берегов Антарктиды плавают только плоские, столовые ледяные горы».

Надо полагать, именно эта шумиха привела к созданию в 1969 г. во Франции фильма «Замороженный» с Луи де Фюнесом – фабула как раз завязана на том, что во льдах Гренландии в 1970 г. (то есть годом позже выпуска фильма) обнаруживают человека, погибшего при кораблекрушении 65 лет назад. Молодой владелец фабрики керосиновых ламп Поль Фурнье был в стельку пьян и при катастрофе попал в глицерин, «благодаря» чему мгновенно заморозился, избежав разложения и, как оказалось, сохранив жизнеспособность. Его тоже находят в щегольском костюме, только борода, конечно, за 65 лет страшно отросла. Ну а дальше его «размораживают» в наше время, при этом, щадя его рассудок, ему создают тепличные условия начала ХХ в., и начинаются различные смешные коллизии. Кончается все тем, что «дедушка» вполне нормально акклиматизируется в нашем времени и даже женится на невесте своего собственного внука. Несомненно, именно эта газетная «утка» породила этот довольно неплохой фильм. Увы, начав высоко-философским штилем, придется, видимо, упомянуть и о том, что, несмотря на чудовищность произошедшей катастрофы (а может, именно благодаря этому? Смехом отгоняем подспудный животный страх?), она крепко вошла в фольклор. Не желая глумиться над жертвами, примеров приводить не будем. Лично же автору нравится такой афоризм: «Никогда не бойся браться за неведомое дело и помни: Ноев ковчег был построен любителем, а «Титаник» – профессионалами».

В смертоносных объятиях Арктики (1912–1914 гг.)

Одной из «первых ласточек» полярных исследований была экспедиция барона Э. В. Толля 1900–1902 гг., отправившегося на трехмачтовой однотрубной «Заре», чтобы проплыть севером в Тихий океан и удостовериться в существовании пресловутой Земли Санникова, хорошо всем известной по роману В. Обручева, но на деле не существующей. Барон погиб, двое из участников его экспедиции впоследствии стали весьма знаменитыми людьми – Н. Н. Коломейцев, командуя в Цусиму миноносцем «Буйный», снял с гибнущего броненосца «Князь Суворов» тяжелораненого вице-адмирала З. П. Рожественского и членов его штаба. Второй – будущий адмирал А. В. Колчак, напрасно мифологизированный нынешним временем и третьесортным фильмом (его соплаватель по «Рюрику» в 1895 г. П. Н. Головин записал в своем дневнике ехидное двустишие: «Как много в море альбатросов – Колчак по морде бьет матросов»).

Шхуна «Заря» во льдах. Рисунок участника экспедиции

1912 год выдался особым в истории полярных исследований – как по их интенсивности, так и трагическим последствиям. О том, как именно погиб «Геркулес» и плывшие на нем 14 человек, мы, видимо, не узнаем никогда. Несмотря на громкое имя, это было небольшое моторно-парусное судно, на котором В. А. Русанов, имевший богатый опыт северных плаваний и ухода от преследований жандармов за революционную деятельность, пытался пройти Северным морским путем из Атлантического океана в Тихий. Вместе с ним была его французская невеста Жюльетта Жан, студентка-медичка, назначенная судовым врачом. «Геркулес» вышел из Мурманска к Шпицбергену 26 июня 1912 г. Исследователи высадились на берегу залива Вельзунд, в буквальном смысле застолбив этот участок для России (такие столбики назывались «заявками»), пересекли и исследовали архипелаг, 20 августа сообщили, что идут на восток. В конце сентября телеграфировали: «Юг Шпицбергена, остров Надежды. Окружены льдами, занимались гидрографией. Штормом отнесены южнее Маточкина Шара. Иду к северо-западной оконечности Новой Земли, оттуда на восток. Если погибнет судно, направлюсь к ближайшим по пути островам: Уединения, Новосибирским, Врангеля. Запасов на год. Все здоровы. Русанов». Это была последняя телеграмма. «Геркулес» пропал без вести. Лишь в 1934 г. на одном из каменистых островов был найден покосившийся деревянный столбик с вырезанной надписью: «Геркулес. 1913». Обнаружили некоторые вещи, а два года спустя – блокнот Русанова.

В том же 1912 г. капитан Г. Я. Седов, исхлопотав разрешение Главного гидрографического управления, приобрел «Святого Фоку» – не первой молодости бывшее норвежское судно «Гейзер» (на хорошее выделенных средств просто не хватило) – 273 тонны водоизмещением, дубовое, с тройной обшивкой (толщина борта достигала 1 метр), двухмачтовое, однотрубное, с окованным железом таранным носом, рулем – также из окованных железом дубовых бревен; днище тоже было защищено листовым железом. В общем, подходящая посудина. 27 августа 1912 г. Седов и 21 его спутник отправились в путь. Проплыли в Баренцево море, где «Фока» был намертво скован крепкими льдами. Пришлось зимовать на Новой Земле. Все лето «Фока» так и простоял во льдах, освободившись лишь осенью. Поплыли к Земле Франца-Иосифа, стали на зимовку у острова Гукера. Положение было тяжелым, все заболели цингой, отопительного материала не хватало, так что потихоньку жгли межкаютные переборки. Седов с двумя матросами отправился к Северному полюсу на трех нартах, запряженных 24 собаками. Капитан умер в пути 5 марта 1914 г., матросы добрались до острова Рудольфа, после чего вернулись. 30 июня «Фока» пошел назад, его машины работали на его собственных деревянных частях, тюленьем и моржовом жиру. В конце августа экспедиция добрались до мурманского побережья, уже вовсю шла война, никому не было дела до больных замерзших путешественников, да еще и без денег. Более месяца они прожили на полузатонувшем у берега «Святом Фоке». А флаг Седова, который он намеревался водрузить на полюсе, нашли на острове Рудольфа только в 1938 г.

Так случилось, что в пути экспедиция Седова пересеклась с двумя оставшимися в живых членами другой экспедиции – лейтенанта Г. Л. Брусилова. В том же 1912 г. Брусилов, как и Русанов, решил пройти севером из Атлантического океана в Тихий на трехмачтовой однотрубной шхуне «Святая Анна». В Карском море судно было зажато льдами, и его носило более года, пока не принесло на расстояние в 160 километров к Земле Франца-Иосифа. Штурман Альбанов и матрос Конрад решили добраться до Земли по льду, на что у них ушло 73 дня. Шхуна же со всем экипажем пропала.

Линейные корабли «Пантелеймон» и «Евстафий» на мели (1912 г.)

В 1911 г. в строй Черноморского флота после долгой постройки, связанной с постоянной перекройкой давно устаревшего проекта, вошли новые линейные корабли (по сути, все те же эскадренные броненосцы) – «Евстафий» и «Иоанн Златоуст». Они представляли собой слегка усовершенствованный тип «Потемкина», только без его знаменитых кранов (по проекту, правда, еще полагались по паре на каждый, но потом от них отказались вовсе – зато они появились на балтийском «Императоре Павле»), с усиленным бронированием и заменой четырех из 6-дюймовых орудий 8-дюймовыми.

Пополнение флота сочли не лишним показать за границей, и вот, когда все недоделки были ликвидированы, новички 9 августа отправились в причерноморское турне в сопровождении «Пантелеймона», «Ростислава», крейсеров «Кагул» (бывший «Очаков») и «Память Меркурия» и миноносцев. Первым делом зашли к потенциальному врагу – османам, посетили Трапезунд, Самсун, Синоп (где к ним еще присоединись корабли учебного отряда, устаревшие броненосцы «Синоп» и «Георгий Победоносец» и транспорт «Кронштадт»), Пендераклию и Инаду, а также болгарские Бургас и Варну, где корабли посетила болгарская царица. По возвращении в Севастополь 8 сентября был произведен «высочайший смотр» пребывавшим там на яхте «Штандарт» Николаем Кровавым. За первым походом последовал второй, 16 сентября. Состав «участников» был тот же (фактически все наличные главные боевые силы флота, кроме заканчивавших ремонт «Трех святителей»). Теперь они двумя дивизионами (линкоры, а затем крейсера) собрались в румынской Констанце. Шли высочайшие визиты (флагманский «Пантелеймон» посетил наследник румынского престола), банкеты и т. п. А по выходе 19 сентября случился конфуз: русский флагман вылез на мель, а за ним последовал шедший ему в кильватер «Евстафий». Новичок смог самостоятельно сойти с мели, усиленно работая машинами, а вот «Пантелеймона» пришлось разгружать, и его сняли только к восьми часам вечера.

В отличие от французских броненосцев адмирала Жерве, инцидент не остался для наших линкоров без довольно значимых последствий. Корпус «Евстафия» получил вмятины в наружной обшивке и повреждения конструкции, но хотя бы не дал течь. Бывший «Потемкин» через пробоины стал наполняться водой, но поскольку ее удавалось откачивать помпами, не допуская подняться выше второго дна, командующий отрядом вице-адмирал И. Ф. Бострем принял решение вести его в Севастополь. В доке оценили всю серьезность аварии: днище линкора оказалось деформированным на протяжении почти всей длины корпуса – от 13 до 70 шпангоутов; «стрелка прогиба» вмятин доходила до 203 миллиметров, многие заклепки были смяты или просто срезаны скольжением броненосца по мели, треснули листы обшивки. Повреждения набора днища вообще были близки к катастрофичным: вертикальный и горизонтальный кили были деформированы от 34 до 50 шпангоутов с прогибом до 152 миллиметров, пострадали стрингеры (балки, продольные элементы набора корпуса, обеспечивающие его прочность), смяты («сгофрированы») вертикальные переборки – с прогибом до 178 миллиметров. «Флоры и угловые рамы шпангоутов между вторыми стрингерами и кницы по сторонам вертикального киля на всем пространстве повреждения погнуты более или менее значительно, некоторые флоры и угольники дали трещины». Деформации набора днища повлекли за собой выпучивание настила двойного дна на протяжении 28–39 шпангоутов до 64 миллиметров, на 33–38 шпангоутах приподняло пол артиллерийского погреба 6-дюймовых снарядов, приподнялись и частично смялись котельные фундаменты, в носовой кочегарке на 64 миллиметров поднялись 1–4-й котлы, у двух котлов зафиксировали «перекос водяных коллекторов». Пострадали кингстоны (клапаны пропускания жидкости) котельных отделений, были заклинены вертикальные приводные валы от электродвигателей на броневой палубе ко всем 6 центробежным водоотливным насосам на настиле двойного дна, причем фундамент одного из них был еще и разрушен. Ремонта требовали кирпичная кладка всех 16 котлов, поддоны, топочные фасады с кницами, коллекторами и трубопроводами к донкам Бельвиля.

Линейный корабль «Евстафий» на мели у Констанцы

Смета на ремонт «Пантелеймона» составила 130 000 рублей по корпусу и 90 000 рублей по механизмам, «Евстафия» – соответственно 72 520 и 2 520 рублей. Общая и местная прочность корпусов линкоров была признана уменьшившейся на 20 и 15–16 % соответственно. Особую тревогу вызывала возможность образования течи при стрельбе из орудий главного калибра, но после проведенных опытов она отпала. Однако все равно требовалось полностью выводить из строя один линкор – даже ввиду постоянной угрозы со стороны Турции. С 28 декабря 1912 по 12 апреля 1913 г. бывший «Потемкин», находясь в доке, был полностью «перебран» касательно механизмов и котлов, все повреждения по корпусу устранены, и он уступил место «Евстафию», на котором меняли искореженные листы обшивки до 25 апреля.

Адмирала Бострема за этакий конфуз не пожаловали, хотя он был опытным моряком, талантливый организатор и педагог, энтузиаст шлюпочного спорта, завзятый англоман, бдительно присматривавшийся к каждой новинке британского флота и стремящийся немедленно перенести ее на флот русский, – и имел особые заслуги перед царским режимом, по должности расправившись с мятежными моряками балтийского крейсера «Память Азова» в 1906 г. (еще в чине капитана 1-го ранга, как командующий учебным отрядом, в который входил мятежный крейсер). Ему, доселе хранимому монаршей мантией, заодно и гибель «Камбалы» лишний раз припомнили, так что вынудили подать в отставку.

Что касается пострадавших линкоров, то они вместе со «Златоустом» и совсем древними «Тремя святителями» и «Ростиславом» доблестно вынесли всю тяжесть первого года войны на Черном море, когда одолеть германо-турецкий «Гебен» (он же «Явуз Султан Селим») они могли только вместе, а тот в свою очередь пытался подловить наши корабли поодиночке или хотя бы попарно. Неоднократно эти «кошки-мышки» заканчивались боем, и лишь вступление в строй дредноутов «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина Великая» сняло со старых броненосцев непомерную нагрузку противостояния с новейшим линейным крейсером. Их жизнь закончилась, когда их машины и башни по приказанию командира крейсера «Калипсо» взорвали английские интервенты, покидая Севастополь 25 апреля 1919 г. Выведенные из строя корабли никто ремонтировать, разумеется, не собирался, и «Борец за свободу» (бывший «Пантелеймон», он же бывший «Потемкин») и «Революция» (бывший «Евстафий») вместе с «Иоанном Златоустом», «Тремя святителями» и «Синопом» были разделаны на металл.

Драгоценная гибель «Магдебурга» (1914 г.)

Ущерб одной воюющей стороне – непременная прибыль другой; таков непреложный закон войны. Именно согласно ему гибель на камнях у острова Оденсхольм немецкого легкого крейсера «Магдебург» обернулась для русских не просто уменьшением численности вражеского флота (там этого добра, к сожалению, хватало с избытком), но и бесценными сведениями из его бумаг.

Вообще, по правилу при гибели корабля или угрозе его захвата противником вся документация и банкноты сжигаются, золото и серебро летит за борт. Командир «Магдебурга» имел достаточно времени и возможности для сожжения секретных документов и сигнальных книг, но это не было своевременно сделано. А отсюда проистекли весьма важные последствия.

Очень близкие по типу, легкие немецкие крейсера «Аугсбург» и «Магдебург», пользуясь недостижимой для русских кораблей скоростью хода (почти 27 узлов у первого и свыше 28 у второго, их мог бы догнать один-единственный русский турбинный эсминец (эскадренный миноносец) «Новик», но что б он стал с ними делать?), уже с 20 июля (2 августа н. ст.) наносили точечные уколы, совершая набеги, бомбардируя маяки и наблюдательные посты, ставя мины.

Севший на мель «Магдебург». На фоне виден маяк острова Оденсхольм

13 (26) августа «Магдебург» «добегался». Поскольку он плотно «сидел» на камнях, то был взорван; рядом с ним дежурил немецкий миноносец, удравший при приближении русских кораблей. Служивший на «Новике» Г. К. Граф вспоминал: «13 августа, в тумане, на Оденсхольмский риф выскочил германский крейсер «Магдебург» и неудачно был взорван своей командой… Известие о катастрофе «Магдебурга» было получено от наблюдательного поста на острове Оденсхольм… Удалось выяснить, что это четырехтрубный крейсер и что к нему подошел миноносец… Крейсер продолжал стоять под флагом, и все его орудия были наведены на миноносцы. Казалось, что он вот-вот откроет огонь, но он не стрелял. Начальник Службы связи приказал спустить вельбот и послал на нем к крейсеру лейтенанта М. Гамильтона с сигнальщиком и гребцами, вооруженными винтовками…

Кондуктор рассказал, что их крейсер выскочил на остров ночью, при полном тумане. Сначала он пытался сам сняться, но из этого ничего не вышло. Тогда был вызван миноносец, но и он не мог помочь. В это время подошли русские крейсера… (капитан Хабенихт взорвал корабль. – Е.С.). Еще так недавно блестящий крейсер теперь представлял собой печальную картину. От взрыва патронного погреба носовая часть до фок-мачты была почти оторвана и представляла груду железа. Первой трубы и фок-мачты не было: они также были снесены взрывом. Нашими снарядами было оторвано дуло одного орудия, сорвана телеграфная сеть, и в дымовых трубах было видно много осколков.

«Магдебург» сидел на мели приблизительно до командирского мостика, но вся кормовая часть была на чистой воде и в полной исправности. Все механизмы были целы, так что даже при последующих работах по его снятию на нем можно было без всякого ремонта развести пары и его же помпами выкачивать воду.

Внутренние помещения и верхняя палуба находились в хаотическом состоянии – завалены гильзами, патронами, пулеметами, винтовками, койками, офицерскими и матросскими вещами и другими предметами. Как объясняли офицеры, это все было приготовлено для перегрузки на миноносец, чему помешали наши крейсера. Катастрофа с «Магдебургом» произошла так внезапно, что в кают-компании на столе остались даже тарелки с недоеденными кушаньями и недопитая бутылка пива.

Среди брошенных на палубу вещей случайно оказалась чрезвычайно важная сигнальная книга, второй экземпляр которой был потом найден в руках у одного утонувшего офицера. Очевидно, торопясь пересесть на миноносец, он упал в воду и утонул. Там его нашли водолазы, когда осматривали подводную часть во время работ по снятию крейсера с камней».

Так вот, найденные сигнальные книги и шифры позволили вскрыть шифрованные радиопереговоры врага (один экземпляр книги был немедленно отослан британским союзникам), кроме того, перед русским командованием предстали точные данные о силах немцев в Балтийском море (благодаря Кильскому каналу они могли постоянно перебрасывать корабли из Атлантики на Балтику и обратно), планы и намерения врага – в частности, стало ясно, что Балтийский театр военных действий для немцев второстепенен, и они не собираются в ближайшем будущем проводить там какие-либо крупные операции. Были предприняты попытки снять крейсер с камней и восстановить его, но все это закончилось ничем; в принципе, даже как интересный военно-технический объект он и исследован не был, а наверняка плодами вражеской инженерной мысли можно было бы воспользоваться в дальнейшем, создавая свои легкие крейсера.

Примечательно, что с подрывом на минах в Черном море под Одессой турецкого крейсера «Меджидие» 3 апреля 1915 г., севшего на грунт, в наши руки попали такие же секретные книги двубуквенных кодов турецкого флота. Османская «Сигнальная книга» была немедленно отправлена в Петроград, переведена и напечатана ограниченным тиражом для служебного пользования. Шифры уже двух вражеских флотов были взломаны.

Взрыв английского броненосца «Булварк» (1914 г.)

Годы Первой мировой войны представляют нам целую галерею однотипных катастроф – взрывов боевых кораблей. По большей части точные причины их так и не были установлены. Основными теориями были, как правило, три: разложение пороха и схожие технические проблемы, небрежность экипажа и диверсия. Случалось, могучие корабли взлетали на воздух и без войны, некоторые случаи были описаны в этой же книге, из предвоенных можно отметить взрывы французских броненосцев в Тулоне «Йена» (1907 г.) и «Либертэ» (1911 г.), однако именно в военные годы исключение стало чуть ли не правилом. Рассмотрим некоторые знаменитые случаи, начало которым положил взрыв старого английского броненосца «Булварк» около Ширнесса, в устье реки Мидуэй (теоретически ему предшествовал взрыв немецкого рейдера «Карлсруэ» 4 ноября 1914 г., но он взорвался в океане, неизвестно отчего – может, и подорван врагом, поэтому начнем с классического примера гибели в собственной гавани).

«Булварк» с виду покажется русскому читателю весьма знакомым, и это не случайно: принадлежа к типу «Формидэбл», он до боли наминал «японцев» «Асахи» и «Микасу», что вполне объяснимо: условный тип «Сикисима» разработан англичанами по типу их «Канопуса», и этот же «Канопус», но с учетом интересных инженерных находок «Сикисимы», дал начало броненосцам класса «Формидэбл» (1898–1904 гг.), заложенным, кстати, в ответ на усиление русского флота. Поэтому технические характеристики «Булварка» весьма мало отличаются от «Микасы», в соответствующей главе их и можно посмотреть. Построен он был в 1899–1902 гг. на верфи Девонпорта.

Службу свою броненосцы этого типа начали в Средиземном море, при этом «Булварк» в 1902–1907 гг. был флагманом. По этой причине он был весьма обласкан вниманием коронованных особ – в частности, английский король Эдуард VII именно с его борта проводил «высочайший смотр» 20 апреля 1903 г., а в августе его посетил кроль Португалии Карлос I; даже будущий враг Англии кайзер Вильгельм II в качестве почетного адмирала британского флота принял временное командование «Булварком» во время маневров у Мальты 11 апреля 1904 г.

Печально известен Гулльский инцидент в ночь на 22 октября 1904 г., когда корабли эскадры З. П. Рожественского, идущие к Цусиме, открыли огонь по английским рыболовным судам – были ли среди них действительно японские миноносцы, караулившие нашу эскадру в европейских водах, доныне не установлено; если б были – вряд ли не воспользовались бы случаем… Тогда в неразберихе даже в «Аврору» попали, так что корабельному священнику оторвало руку и он позже умер. Так вот, Англия, собираясь покарать «эскадру бешеной собаки», как ее тут же окрестили газетчики, начала стягивать свои броненосцы, и в их числе был и «Булварк». Правда, все было решено на дипломатическом уровне, но характерны слова нашего адмирала, не верившего в победу над японцами с силами, которыми он располагал. Когда ему сообщили, что у Гибралтара его ждут 100 английских броненосцев (такого количества, правда, у англичан не было), он меланхолично произнес, что для него имеют значение только первые 10, которые перетопят его эскадру.

Затем, по мере устаревания, «Булварк» и его собратья были переведены поближе «к дому», а затем выведены в резерв; с началом Первой мировой войны все 8 «Формидэблов» были зачислены в 5-ю эскадру линейных кораблей Канала (то есть Ла-Манша). «Булварк» стал первым из трех погибших кораблей этого типа («Формидэбл» потоплен немецкой субмариной в 1915 г., «Иррезистэбл» подорвался на мине у Дарданелл в том же году).

На «Булварке» успели произвести военный суд над контр-адмиралом Э. Трубриджем, благодаря недосмотру которого немецкий линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау» избежали поимки в Средиземном море и попали к туркам, которым и были фиктивно проданы. Это тот самый «Гебен», который целый год терроризировал весь русский Черноморский флот!

Броненосец «Булварк» взрывается у Ширнесса

Около 8 утра 26 ноября 1914 г. линкор взорвался. Сначала заметили вспышку у кормовой башни, затем последовали один или два взрыва. Поскольку не было столба воды, линкор явно не был поражен извне, миной или торпедой. Х. Вильсон видит причину взрыва броненосца в низком качестве лиддитовых снарядов, сдетонировавших также на подорванном «Одейшесе» и в 243-мм башне «Ахиллеса». По другой версии, перегрелся кордит (вид маломощного пороха), расположенный рядом с котельным отделением – тогда как раз погружали боезапас, но процесс был прерван тем, что команду позвали завтракать, и боеприпасы так и оставили лежать там и нагреваться. «Булварк» взорвался настолько капитально, что из 800 человек его команды (по другим данным – 753, но, видимо, сюда надо приплюсовать оркестр артиллерийских классов корабля «Экселлент», игравший тогда на борту «Булварка») спаслись лишь 14 (или 12), и то некоторые из них позже умерли от ран. Обнаружено было лишь 30 тел. Корабль буквально разметало по дну – большой кусок борта лежал отдельно, нос оторвало начисто – и это были единственные крупные обломки! Одно из 12-дюймовых орудий обнаружили далеко от причала и подняли. Согласно закону 1986 г. о защите «военных останков», погружение на остов «Булварка» (он отмечен двумя буями) запрещено без особого разрешения Министерства обороны.

Взрыв итальянского броненосца «Бенедетто Брин» (1915 г.)

«Бенедетто Брин» был вторым броненосцем типа «Королева Маргерита», весьма экстравагантным по внешнему виду: он имел три дымовых трубы, расположенные треугольником. Две передние стояли рядом, как на старых английских броненосцах, а третья – сзади. Но главное было, конечно, не в этом: итальянским кораблестроителям удалось создать боевое судно, среднее между броненосцем и крейсером. Они не были первыми: можно вспомнить старый русский броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», так и оставшийся опытным образцом, английский броненосец 2-го класса «Центурион» или откровенно неудачные русские «Пересветы», которые знаменитый академик-кораблестроитель А. Н. Крылов со свойственной ему циничной откровенностью называл «ублюдками»: для броненосцев они были слишком слабо защищены и вооружены, для крейсеров – слишком медлительны. Похоже, именно итальянцам удалось собрать не худшие, а лучшие черты обоих классов. Построенный на верфи в Кастелламмаре-ди-Стабия в 1899–1905 гг., «Бенедетто Брин» имел скорость 20 узлов, водоизмещение 14 500 тонн, длину 138,65 метра, ширину 23,84 метра, осадку 8,81 метра, двойной броневой пояс по всей длине, четыре 12-дюймовых орудия в 2 башнях, четыре 203-мм, двенадцать 6-дюймовок, не считая мелкокалиберных пушек.

Взрыв на броненосце «Бенедетто Брин»

Постепенно старея, он со своей «сестрой» все же принял активное участие в Итало-турецкой войне 1910–1911 гг., будучи флагманом адмирала Фарвелли, а Первую мировую они уже встретили учеными кораблями. 27 сентября 1915 г. «Бенедетто Брин» взлетел на воздух в гавани Бриндизи от пожара и последовавшего за ним внутреннего взрыва (если б взрыв был внешний, он был бы явной жертвой атаки противника и в нашу книгу бы не попал). Погибли 454 человека, включая контр-адмирала барона Рубина-де-Червина, спаслись 8 офицеров и 379 матросов. Две 12-дюймовки подняли и использовали для береговой обороны.

Как обычно в таких случаях, первым делом выдвинули самую «почетную» версию – дело рук врага. Недоглядели, конечно, но… враг-то хитрый и коварный, что делать; тем больше чести будет ему противостоять и победить! Куда, видимо, обиднее признать собственную безалаберность или низкое качество боеприпасов. Версия начала разветвляться и обрастать трагическими подробностями, уже далеко не лестными для итальянского флота, – что это, мол, австрийцы подкупили матросов, которые и поместили в один из артиллерийских погребов «адскую машину». Уязвимое место здесь одно, зато слишком великое, чтобы по нему промазать: а кому, собственно, нужно было прилагать такие усилия, чтобы взорвать… древний «утюг», разжалованный в учебные корабли? При наличии не только более современных броненосцев, но и дредноутов, из которых каждый по огневой мощи стоил не менее трех броненосцев, своих предшественников? В данном случае под успешный теракт куда более подходит взрыв «Императрицы Марии», мгновенно уравнявший русские и турецкие военно-морские силы по дредноутам, там действительно стоило стараться. А здесь?.. В адмирала если только метили? Но вряд ли, их в мелких флотах всегда куда больше, чем дредноутов. Этот главный вопрос, пожалуй, прекрасно отвечает в свою очередь на вопрос о том, была ли на самом деле диверсия.

Война забрала и «систершип»: «Королева» в штормовую погоду подорвалась на минах у входа в гавань Отранто в ночь на 12 декабря 1916 г., унеся на дно 675 человек, спаслись лишь 270.

Взрыв английского броненосного крейсера «Наталь» (1915 г.)

«Наталь» был одним из представителей английской серии броненосный крейсеров «Уорриор», родственного типам «Диадема», «Кресси», «Дрейк», «Девоншир» и «Герцог Эдинбургский» (последним будет тип «Минотавр»). Все это многочисленное семейство броненосных четырехтрубников, в котором один тип «порождал» другой, в конечном счете восходило к двум огромным крейсерам «Пауэрфул» и «Тэррибл», которых англичане за небывалые размеры и стоимость, удивительную «прожорливость» топлива и, по большому счету, не слишком великую пользу называли «большими белыми слонами», намекая на священное животное Сиама, столь же редкое, дорогостоящее и, по сути, бесполезное, подходящее более для торжественных церемоний, нежели для работы. Причем созданы эти «слоны» были в тревожной спешке после схода со стапелей нашего «Рюрика».

От поколения к поколению броненосные четырехтрубники совершенствовались, порой ударяясь в иные вредные крайности, которые ликвидировались на их преемниках. «Наталь» принадлежал уже к очень хорошему, мощному и крайне защищенному типу, считавшемуся тогда лучшим во всем британском флоте: к примеру, его шесть 234-мм и четыре 190-мм орудий помещались в отдельных бронированных башнях! Крейсер, построенный в 1904–1907 гг. на верфи Виккерса в Барроу-ин-Фёрнесс, обладал прекрасной мореходностью, имел водоизмещение 14 500 тонн, длину 154 метра, ширину 22,4 метра, осадку 7,62 метра. В 1909 и 1910 гг. «Наталь» был лучшим по меткости стрельбы в английском флоте, в 1911–1912 гг. вместе с однотипным «Кохрейном» нес придворную конвойную службу, сопровождая яхту короля Георга V в Индию. В декабре 1912 г. на «Наталь» была возложена миссия перевезти в США тело американского посла в Англии У. Рейда, за что «Наталь» немедленно получил едкое прозвище «Морской катафалк», ставшее, увы, пророческим. 5 июня 1913 г. в тумане крейсер столкнулся с рыболовецким судном.

С началом войны «Наталь» вошел в состав второй крейсерской эскадры Гранд-Флита и по большей части занимался патрулированием в Северном море. 30 декабря 1915 г. он стоял в заливе Кромарти-Ферт, и на нем уже вовсю готовились к встрече Нового года – не у нас одних это мероприятие занимает несколько дней. Капитан Эрик Бэк разрешил офицерам привести на борт жен и детей, друзей и подруг, а для полноты бардака – медсестер со стоявшего рядом госпитального судна «Дрина». Около половины четвертого дня сильный взрыв оторвал у крейсера корму, и через несколько минут он перевернулся.

Перевернутый корпус крейсера «Наталь» в заливе Кромарти-Ферт

Первая версия, конечно, была об атаке подводной лодки, но исследования останков крейсера показали, что взрыв был внутренний. Полагают, что, как и в случае с «Булварком», произошел взрыв кордита. Погибли, по разным данным, от 390 до 421 человека. Поскольку часть корпуса оставалась над водой, было принято решение разбирать эту братскую могилу на металл; что не разобрали до конца, взорвали в 1970 г., чтобы не мешать судоходству. Только актом 1986 г. о «военных останках» место гибели «Наталя» взято под охрану.

Из его собратьев лишь один «Ахиллес» закончил свои дни мирно, отправившись на слом. «Уорриор» погиб в Ютландском бою 1 июня 1916 г., а «Кохрейн», участвовавший в интервенции против Советской России, в ноябре 1918 г. сел на мель в устье реки Мерси, разломился и был разобран на месте.

Крейсер «Пересвет» на камнях (1916 г.)

Крейсером бывший эскадренный броненосец стал после многих интересных событий, участником которых ему довелось стать. «Пересвет» (заложен 9 ноября 1895 г., вошел в строй в августе 1901 г.) был головным в серии трех эскадренных броненосцев, построенных на английский манер «броненосцев-крейсеров»; ради увеличения скорости хода и дальности плавания была уменьшена артиллерия и площадь бронирования. Как показал печальный опыт Русско-японской войны, именно так и не надо было делать, тем более что скорость-то особо не увеличилась, и сражаться «Пересветам» пришлось в одном строю с тихоходными кораблями. Вместе с тем за этими кораблями утвердилось говорящее само за себя прозвание – «пожиратели угля» (для сравнения: «Пересвет» на ходу в 12 узлов расходовал 100–114 тонн угля в сутки, в то время как несколько более молодой, но тяжелый «Цесаревич» – всего 76 тонн). Однако новый трехтрубный высокобортный корабль выглядел очень эффектно и грозно, была даже мысль «завести» такой на Черном море (им чуть было не стал проектируемый тогда будущий «Потемкин»). Выстроил его инженер В. Х. Оффенберг на Балтийском заводе Санкт-Петербурга. Водоизмещение его было 12 654 тонны, длина – 132,4 метра, ширина – 21,8 метра, осадка – 7,9 метра. Он нес четыре 10-дюймовых орудия в двух башнях и одиннадцать 6-дюймовок, не считая мелкокалиберных и потому совершенно бесполезных орудий. Три вертикальные машины тройного расширения, работавшие от 30 котлов, должны были обеспечивать скорость 18,5 узла. Машины броненосца как достижение российской технической мысли и машиностроения были сфотографированы специально выписанным из Парижа фотографом А. Лебэром, и затем эти фото были выставлены в экспозиции морского отдела парижской Всемирной выставки 1900 г.

2 октября 1895 г. был заложен собрат «Пересвета» – «Ослябя» (вошел в строй в июле 1903 г.), а 9 февраля 1899 г. – «Победа» (в строю с октября 1902 г.). Ввиду японской угрозы новые броненосцы были отправлены в Порт-Артур (русская военно-морская база, ныне на территории Китая), однако задержавшийся на достройке «Ослябя» туда до начала Русско-японской войны (27 января 1904 г.) не попал и вернулся в Россию, пройдя чуть не половину пути.

«Пересвет» и «Победа» честно провоевали до самого падения Порт-Артура, в бою 28 июля 1094 г. «Пересвет» был настолько изрешечен вражескими снарядами (получив их порядка 40), лишившись стеньг мачт и с фактически разодранными дымовыми трубами, что, по последующим расчетам инженеров, если бы бой немного продолжился, броненосец погиб бы от разрушения небронированной носовой части. К концу осады «Пересвет» и «Победа» погибли под огнем японской осадной артиллерии, пробивавшей корабли до самого днища, сев на грунт. Перед капитуляцией их дополнительно подорвали, но японское трудолюбие воскресило их.

Затопленные и покинутые командами броненосцы «Пересвет» и «Победа»

Спешивший к ним на помощь собрат «Ослябя» стал первой жертвой Цусимского боя 14 мая 1905 г. Вынужденный перед лицом врага застопорить ход, чтобы пропустить для перестроения другие броненосцы, он стал неподвижной мишенью для лучших сил врага и был практически расстрелян. Контр-адмирал Небогатов вспоминал: «С обеих сторон огонь был жесток. В первый момент японцы сосредоточили огонь на головном броненосце 2-го отряда «Ослябя» и первыми же выстрелами нанесли ему жестокое поражение в носовой небронированной части… В броненосец… попали три 12-дюймовых снаряда один за другим и сделали в нем такое отверстие, что в него можно было на тройке въехать. Через 3/4 часа «Ослябя» вышел из строя и перевернулся носом вперед».

Отремонтированные «Пересвет» и «Победа» стали японскими «Сагами» и «Суво». Последнюю разделали на металл в 1922 г., а вот «Пересвет» ждала иная судьба. В 1916 г., когда Россия испытывала дефицит в кораблях для создания Северного флота, Япония продала ей некогда погибших, но поднятых со дна морского «Варяга», «Пересвет» и «Полтаву» (переименованную в «Чесму»). Корабли были старыми, можно сказать, ветхими, плохо отремонтированными, но иных вариантов не было. При этом, исходя из того, что по всем параметрам «Пересвет» теперь на линейный корабль никак не тянул (напомним, что в 1907 г. все бывшие эскадренные броненосцы стали числиться линкорами), его перевели в разряд крейсеров.

«Пересвет» сел на камни 10 мая 1916 г. в 120 метрах от берега, возвращаясь во Владивосток с машинных проб. Вода проникла в часть носовых отсеков, включая подбашенные отделения орудий главного калибра; выяснилось, что корабль «влез» на каменную плиту носом до 10 шпангоута, повредил наружное дно на протяжении 22,8 метра, а вертикальный киль – на 34,8 метра. Крен был невелик – 2 градуса. Несколько недель «Чесма» и буксиры «Надежный» и «Свирь» пытались стянуть «Пересвет» с камней, но безуспешно; вызвали из Владивостока портовый кран, который частично разгрузил корабль, но этим делу не помог. Пришлось обращаться к бывшим хозяевам «Пересвета»: 7 июня прибывшие на крейсере «Касаги» японцы откачали проникшую в корабль воду, залили цементом пробоины и подкрепили переборки. Сняли носовую башню с орудиями, броневую рубку, четыре носовых 6-дюймовки, динамо-машину и еще много различного оборудования. Потом подвели 4 спасательные баржи-понтоны, 25 июня корабль всплыл и был отведен во Владивосток, где после временного ремонта переведен в японскую Майдзуру (17 июля) для полноценного ремонта. Правда, при постановке корабля в док ему повредили днищевый набор, отчего сдвинулись котлы и т. д. В итоге вся эта эпопея с камнями и ремонтами имела для «Пересвета» роковые последствия: он покинул Майдзуру только 5 октября, а к этому времени «Варяг» и «Чесма» уже отправились на север. Старому броненосцу пришлось отправляться в одиночку. Он погиб в пути – выйдя из египетского Порт-Саида, 22 декабря 1916 г. «Пересвет» подорвался на немецких минах и через 17 минут затонул; 252 моряка погибли с кораблем, 557 удалось спасти, но 9 из них умерли в госпитале (данные И. Л. Бунича (1995 г.) и В. Я. Крестьянинова (2000 г.). Есть иные цифры: спасены 737 человек, из них 9 умерли в госпитале, погиб 91 человек (данные В. Я. Крестьянинова и С. В. Молодцова (2011 г.), почти то же – только погибших 92 – у Ф. В. Лисицына (2015 г.). На городском кладбище Порт-Саида до сих пор стоит памятник похороненным и доска с перечнем всех погибших на «Пересвете» – по ней можно было бы проверить, какие из подсчетов истинны (что интересно: то те, то другие приводит в своих разных книгах один и тот же человек). Был проект поднять старый корабль, но он не был осуществлен (так, тягали с него по мелочи бронзовые изделия) – как-никак стоял уже канун 1917 г., тогда было не до героического, но совершенно бесполезного корабля, который еще после возвращения из японского плена называли «ржавой, никому не страшной коробкой».

Так оно и было на самом деле, поэтому многочисленные версии о теракте (тем более осуществленном с подачи английских спецслужб (?!!) – якобы, по утверждению Н. А. Черкашина, британцы боялись «Пересвета» (!!!); уж кому-кому, а британцам-то даже этот корабельный старец сгодился бы для охраны полярных конвоев, куда он и предназначался), на которых делают спекуляции некоторые современные авторы, выглядят просто смехотворными.

Взрыв итальянского дредноута «Леонардо да Винчи» (1916 г.)

Итальянский линейный корабль «Леонардо да Винчи» был дредноутом. Ранее этот термин мельком уже не раз встречался в данной книге, теперь скажем о нем пару слов более детально. Расстрел, учиненный японцами русским кораблям при Цусиме с предельных дистанций орудий главного калибра (когда не то что мелкокалиберная артиллерия была бессильна, но и среднекалиберная практически тоже), привел англичан к созданию менее двух лет спустя первого «Дредноута». Так («Неустрашимый») назвали очень крупный броненосец, несший не 4 орудия в двух башнях, как большая часть его старших собратьев, а 10 крупнокалиберных пушек в 5 башнях. То есть, превосходя «классические» броненосцы в 2,5 раза по огневой мощи, он мгновенно все их обесценил. Началась «дредноутная лихорадка» – странам пришлось строить новый флот практически с нуля. Очень скоро число орудий возросло до 12–15, увеличился и калибр до 15 дюймов. «Средний» дредноут, таким образом, превосходил прежний броненосец по водоизмещению более чем в 2 раза, а по огневой мощи – в три. Печальна была судьба многих достраивавшихся кораблей, в том числе русских «Андрея Первозванного», «Императора Павла I», «Евстафия» и «Иоанна Златоуста». Еще не родившись, они были обречены быть всего лишь кораблями второй линии, дорогими мишенями для вражеских дредноутов… Английский первопредок вступил в строй еще в 1906 г., а наши пары последних броненосцев – в 1912 и 1911 гг. соответственно. Достраивать их было бессмысленно, разделывать на стапеле – еще более убыточно. Так они родились, когда их класс уже умер. Как верно пишет И. Бунич, «Андрей Первозванный» – последний русский додредноут, устаревший еще до ввода в строй, страшный в своей бессмысленности, с явными признаками вырождения в своем внешнем облике… Подобно ожившему бронтозавру «Андрей Первозванный» продолжал бороздить свинцовые воды Балтики со своим однотипным собратом «Императором Павлом I».

И то – огромный «глухой» корпус, лишенный иллюминаторов, хищный и совершенно бесполезный таран, только поднимавший буруны воды, слепившей артиллеристов и флотоводцев. Одни тяжелые решетчатые ажурные мачты американского образца чего стоили, оказавшись бесполезными ввиду отмены решения об установке на них централизованного поста управления артиллерией… Писатель-маринист Л. С. Соболев писал о них на примере несуществовавшего броненосца-додредноута «Генералиссимус граф Суворов-Рымникский» (это вовсе не флагманский броненосец Рожественского «Князь Суворов», погибший при Цусиме), за пышным названием которого несомненно угадывается реальный «Император Павел I»:

«Мачтами этими гордился «Генералиссимус», гордились его офицеры, флот и последний кадет, покупавший открытки военных судов российского императорского флота. Это были огромные решетчатые башни спирально закрученных стальных труб, мощным штопором ввинченных в небо на высоту семнадцати саженей и схваченных десятью круглыми кольцами толщиной с человека каждое, – две Александровские колонны в натуральную величину, поставленные на палубу. Гордились ими потому, что они были точной копией решетчатых мачт американских дредноутов, и потому, что ни один из дряхлеющих кораблей русского флота не имел подобной красоты, и потому еще, что сложное их очертание, напоминающее Эйфелеву башню, говорило о последнем слове военно-морской техники: башни были увенчаны тяжкими марсами, где должна была быть сосредоточена центральная наводка всех крупных орудий, облегчающая стрельбу. Но с центральной наводкой что-то не заладилось с самого начала, и на нее плюнули. Мачты же остались на страх врагам и на утешение друзьям великолепные и небывалые, прибавляющие «Генералиссимусу» еще более грозной величественности. 14 июля 1914 года вдруг оказалось, что решетчатые мачты – это не гордость корабля, а его гибель.

Две Александровские колонны, разгуливающие по Балтийскому морю, заметны на крайнем пределе видимости. Они торчат в прицелах «Мольтке» и «Дейчланда» превосходной точкой наводки. Они предательски указывают курсовой угол «Генералиссимуса», облегчая этим пристрелку немецких орудий. Привлекая, как огромные магниты, к себе чужие снаряды, они при первом попадании готовы рухнуть на палубу тяжкими своими марсами и всеми тоннами своей стали, заклинивая башни, пробивая рубки, убивая своих же людей. Бесполезные украшения, лишенные всякого смысла при отсутствии на них центральной наводки (так и не задавшейся, хоть брось!), они торчат над кораблем заранее приготовленными надмогильными памятниками. Так усовершенствование, отмщая небрежение им, обратилось во вредоносность… Четырнадцатого июля утром командующий морскими силами, почуяв наконец, ввиду надвигающихся событий, полноту власти и ощутив некоторую свободу действий, приказал: «Снять!»

Подъем итальянского линкора «Леонардо да Винчи» в 1919 г.

И действительно – с началом войны их моментально сняли – с «Андрея» почти «под корень», с «Павла» – до уровня дымовых труб.

Интересна и печальна изданная в Санкт-Петербурге в 1908 г. Обществом ревнителей военных знаний брошюра «Краткое описание линейного корабля «Андрей Первозванный» и сравнение его с английским броненосцем «Дредноут»: обратите уже внимание на названия типов кораблей – наш броненосец подается как линкор, а их дредноут – как броненосец. Одним заглавием уже выиграли, дальше можно и не читать. А кто прочтет, с удивлением узрит, что наш корабль – сильнее «Дредноута»… Четыре двенадцатидюймовки против десяти – а сильнее! Ну чем? Оказывается, духом. Читаем заключение: «Андрею Первозванному», дающему большее количество попаданий (с чего бы?.. – Е.С.), легче, нежели «Дредноуту», убить дух противника. Следовательно, из них тот победит, у кого процент попаданий будет больше, вследствие лучшей организации, лучшего обучения, и тот, у кого дух будет крепок и стоек, ибо и на море, как и на суше, сражаются не корабли, не пушки, а люди, и следовательно, к морскому бою вполне применимо изречение Наполеона: «Три четверти успеха зависят от морального состояния». Каково? Без комментариев. Словно не было 3 года назад Цусимы, когда японцы утерли нас именно техникой. Общество ревнителей военных знаний, видимо, пребывая в слепоте и глухоте, полагало, что на «Андрее» будут воевать лихие новгородские ушкуйники?.. Сразу вспомнился М. Е. Салтыков-Щедрин, писавший в «Добродетелях и пороках»: «Родившись в навозе, они предпочитали задохнуться в нем, лишь бы не отступить от староотеческих преданий». Но мы отвлеклись: полагаем, о дредноутах сказано достаточно.

«Леонардо да Винчи» относился к типу «Граф Кавур», в котором было всего три линкора, и третьим был «Юлий Цезарь», к которому мы позже вернемся, ибо он взорвался в Севастополе в 1955 г., уже будучи нашим «Новороссийском». Эти дредноуты, заложенные в 1910 г., были интересны тем, что сочетали два типа башен главного калибра: в оконечностях и посередине, между дымовыми трубами, стояли трехорудийные башни, две другие, возвышавшиеся над оконечными, – двухорудийные. Таким образом, бортовой залп этих линкоров давался из 13 стволов, а били они на 24 километра! Кроме этих 12-дюймовок, «Графы» несли так называемую противоминную артиллерию – восемнадцать 120-мм пушек. «Леонардо», построенный в 1910–1914 гг. на верфи Сестри Поненте в Генуе, имел водоизмещение около 25 000 тонн, длину 176 метров, ширину 28 метров, осадку 9,3 метра; 4 турбины на 20 котлах обеспечивали ему скорость в 21,6 узла.

В бою он себя, однако, так и не проявил. Во-первых, Италия вступила в Первую мировую войну позже ее главных участников, в 1915 г., да и дредноутами итальянское флотское начальство (как и балтийское русское) предпочитало не рисковать. Но гибель настигла «Леонардо» и в его базе в Таранто. В начале августа 1916 г. он только вышел из дока, и, чтобы не расходовать на тренировочные стрельбы драгоценные боевые снаряды, на дредноут погрузили учебные. Считается, что они и взорвались в ночь на 2 августа (так датирует Х. Вильсон, но иногда встречается – в ночь на 3 августа), а от них сдетонировали боевые снаряды и торпеды. Но это не было одномоментным действием. В 23.00 ощутили легкий хлопок – словно вытравили якорную цепь, потом заметили дым, пошли взрывы по кормовой противоминной батарее правого борта, потом задымила пятая башня. Был отдан приказ затопить артиллерийские погреба двух кормовых башен, но пламя и взрывы продолжали распространяться к носу (23.16). Еще через шесть минут раздался сильнейший взрыв, разорвавший линкору оба борта в районе дымовых труб, в 23.40 дредноут начал садиться кормой и крениться на левый борт, через 5 минут перевернулся и затонул на глубине 10–11 метров. При этом погибли 21 офицер из 34 и 227 матросов из 1156 (по данным Х. Вильсона – всего 203).

Как обычно в таких случаях (внутреннего беспричинного взрыва), исследовались все те же версии: разложение пороха, халатность и диверсия. Последняя благодаря бурной итальянской национальной фантазии со временем обратилась в широкий заговор по целенаправленному уничтожению боевых кораблей Италии, в который врагами был вовлечен аж представитель папской курии. Актуальной была и версия о технических проблемах корабля; учитывая, что дредноут только-только вышел из дока, она куда вероятнее, чем террорист-монсеньор.

Немедленно начались работы к подготовке линкора к подъему. С него подняли боезапас, всевозможно разгрузили, срезали трубы, но поднять его удалось лишь спустя два года, уже после войны (сентябрь 1919 г.). Подняли его кверху днищем, залатали разрушенные взрывом палубы, после чего перевернули (январь 1921 г.; именно так планировали у нас поднять и ремонтировать «Императрицу Марию»). На этом дело и встало. Планы по восстановлению (в упрощенном виде, без средней башни) реализованы не были, и в 1923 г. «Леонардо да Винчи» был просто сдан на металлолом. Его «систершип» «Граф Кавур» был потоплен бомбами в Триесте в конце Второй мировой войны, а о судьбе «Цезаря», ставшего «Новороссийском», у нас будет отдельный разговор.

Взрыв дредноута «Императрица Мария» (1916 г.)

Есть корабли, которые – вольно или невольно – остаются с нами с детства до конца наших дней. Не знаю, как сейчас, говорю за свое поколение, самое, наверное, счастливое – поколение позднебрежневских детей. Макеты завода «Огонек» знакомили нас с крейсером «Авророй» и броненосцем «Потемкин», их же гордые трехтрубные профили красовались на значках, в книгах и т. п. «Варяг», конечно же, всегда был на слуху; как при этом было жаль, что «Огонек» не выпускал его модель! Переделывал из «Авроры», добавляя четвертую трубу, не ведая, что именно так поступили кинематографисты, когда «Аврора» сыграла «Варяг» в знаменитом фильме 1946 г. А четвертой, конечно, была загадочная «Императрица Мария», известная по трехсерийному фильму «Кортик». Она, уже погибшая, незримо стояла за разворачивавшимися там событиями (пусть вымышленными) и была тем таинственней, что тогда для обычного ребенка не было возможности хотя бы посмотреть, как она выглядела – не у каждого же были довольно редкие книги, не говоря уже о не существовавшем тогда Интернете. Воображение рисовало ее похожей на единственно тогда широко известный красавец «Потемкин» или броненосцы из «Книги будущих адмиралов» А. Митяева и «Крейсера «Варяг» Л. Богачука… Первое «личное знакомство» весьма удивило, причем, скажем так, неприятно… Корабль мощнейший, видно сразу, а вот «потемкинской» красоты нет… Но довольно сантиментов, перейдем к делу.

Гибель «Императрицы Марии» – одна из величайших катастроф русского военно-морского флота. По значимости и вековому влиянию на умы вполне сопоставимая с гражданским «Титаником». Ей был отпущен до обидного малый срок жизни – чуть более года, но за этот срок она успела многое. Но, с другой стороны, многое и не успела, и в этом тоже – ее трагедия.

Прототипом «Императрицы» и ее «систершипов» – черноморских дредноутов «Императрица Екатерина Великая» и «Император Александр III» – стали балтийские дредноуты типа «Севастополь». В дредноутной спешке, в которую включилась и Россия, ей было не до особых изысков, да и сроки катастрофически поджимали (оттого и «Севастополь» впитал в себя многое от итальянского «Данте Алигьери», в частности – размещение главной артиллерии).

Линейный корабль «Императрица Мария» после постановки в док и откачки воды. 1919 г.

Положа руку на сердце, «Севастополи» получились кораблями неудачными. Мореходность – низкая, даже на среднем ходу волны захлестывали бак и слепили артиллеристов первой башни и даже руководство в рубке; бронирование – картонное, что запоздало продемонстрировал расстрел опытного участка строящихся дредноутов, вмонтированного в исключенный броненосец «Чесма», – скандальные результаты тогда засекретили. Фактически получили большие артиллерийские самоходные баржи с четырьмя трехорудийными башнями. Они могли бы противостоять немецким дредноутам первого поколения, но для последующих они стали бы просто мишенями. Если читатель думает, что мы занимаемся напрасным очернительством, следует задать вопрос: отчего же флотское начальство так берегло эти новомодные утюги, что они ни разу за всю войну не вступили в боевое столкновение с врагом, за всех отдувалась несчастная доцусимская «Слава»? Ответ простейший: новые дредноуты кайзера и пузырей от них на воде не оставили бы, а так – считалось, что у России типа есть дредноуты на Балтике. В общем, искажение английского принципа fleet in being. Еще до войны в начале апреля 1914 г. командующий Балтийским флотом адмирал Н. О. Эссен писал в рапорте морскому министру И. К. Григоровичу: «Последний тип германских судов… калибром крупных орудий и бронированием уже низводят нашу бригаду линейных кораблей типа «Севастополь», еще не вступивших в строй, на второстепенное место». А если учесть, что к началу войны кайзеровский флот располагал 15 дредноутами, которые хоть и сдерживались мощным английским флотом, но в любой момент могли быть переброшены по Кильскому каналу на Балтику?..

Кое-что учли при проектировке черноморских «Императриц», потерявших, как было в обычае черноморских броненосцев по сравнению с балтийскими, 2 узла скорости. У «Севастополей» две передние башни «смотрели» дулами на нос, две задние – на корму, а у «Императриц» на нос «смотрели» три башни. «Черноморочки» стали шире, но короче, лишились ветхозаветного тарана, но все равно исправить все недочеты было просто нереально. Интересно, что «Цусимское отрезвление» сыграло интересную шутку над корабельными теоретиками России. Если ранее главным принципом была макаровская «непотопляемость», то теперь решили остановиться на задаче-минимум, сформулировав ее следующим образом: «Надо, чтобы корабли тонули, не переворачиваясь». Этому было посвящено немало проектных решений, воплощенных в дредноутах, однако практика показала: из 7 кораблей этого класса двое, которым было суждено утонуть, легли на дно морское все же кверху своим дном, и «Свободная Россия» (бывшая «Екатерина») так и продолжает доныне лежать в Цемесской бухте Новороссийска. Значит, и тут не сработало.

«Императрицы» имели водоизмещение 22 600 тонн, длину 168 метра, ширину 27,36 метра, осадку 8,36 метра, скорость хода 21 узел (на 4 английских турбинах на 20 котлах, работавших от нефти и угля), двенадцать 12-дюймовок в четырех трехорудийных башнях и двадцать 130-мм пушек (у «Александра» – 18, две носовые сняли, чтобы перераспределить нагрузку с носа; «Императрицы» же продолжали «сидеть свиньями»). «Марию» строили с 1911 по 1915 г. на заводе «Руссуд» в Николаеве.

Когда она, а вслед за ней и «Екатерина» вошли в строй, немецкий линейный крейсер «Гебен» уже не мог безнаказанно ловить наши броненосцы – теперь дредноуты ловили уже его. Повезло «Екатерине» – уже в первом своем боевом походе она встретилась с «Гебеном», и лишь роковая нехватка скорости, «запрограммированная» изначально, помешала ей догнать и расправиться с ним. Потом она еще чуть не поймала его у «Босфора», но эта ловля была устроена настолько безграмотно, что командующий Черноморским флотом адмирал А. А. Эбергард получил обидное прозвище Гебенгард, то есть «охраняющий «Гебена», и снят с поста (правда, на засладку ему дали орден и отправили заседать в Госсовет). Каждый дредноут возглавлял маневренную группу, к которой придавались крейсер и миноносцы, но ранним утром 20 октября 1916 г. на службе «Императрицы Марии» был поставлен крест.

Течение катастрофы известно практически по минутам. В 6 часов утра на стоявшем в Севастополе дредноуте пробили побудку. Спустя 20 минут матросы, находившиеся у носовой башни, услышали шипение горящего пороха, и почти сразу из-под повалил дым, смешанный с пламенем. Приготовились тушить пожар, раскатывали шланги, пробили пожарную тревогу и отдали приказ затопить артиллерийские погреба, но через полторы-две минуты произошел мощный взрыв, так что пламя и дым взметнулись на высоту порядка 300 метров. Башня осела задом, отчего орудия вздыбились дулами кверху. Палуба за башней раскрылась от борта до борта, внизу загорелась нефть. Боевая рубка, фок-мачта и первая дымовая труба были снесены начисто. От разрыва паровой магистрали оказалось невозможным запустить турбодинамо-машины, приводившие в движение водоотсасывающие насосы. Резервных генераторов не было, погасло освещение, до клапанов затопления погребов было почти невозможно добраться, но хотя бы смогли затопить погреб второй башни, предотвратив его взрыв, и, вероятно, третьей и четвертой. Через 15 минут на корабль прибыл недавно назначенный командующий Черноморским флотом вице-адмирал А. В. Колчак, чтобы лично руководить аварийно-спасательными работами. Г. К. Граф, оставивший интересные, но крайне тенденциозные мемуары, всячески возвеличивавшие белых и порочащие тех, кто перешел на службу новой – советской – власти (например, он оклеветал Кукель-Краевского, участвовавшего в потоплении кораблей в Новороссийске в 1918 г., заочно обвинив в том, что он это сделал за французские деньги), записал следующее: «Когда командующий флотом адмирал А. В. Колчак узнал о случившемся, он немедленно отправился на «Марию», где сам руководил тушением пожара. Однако предупредить дальнейшие взрывы не было возможности, а потому, чтобы спасти корабль, адмирал Колчак отдал приказание затопить его на мелком месте. Он покинул «Императрицу Марию» последним, когда она уже погружалась. В связи с этой катастрофой немедленно поползли зловещие слухи. Но тщательное расследование выяснило, что тут налицо был только несчастный случай, а не злой умысел». Позже, когда Колчака допрашивали насчет катастрофы перед расстрелом, он также заявил, что дредноут погиб не вследствие злого умысла.

Итак, пока что взрывы продолжали сотрясать корабль – их насчитывают от 14 до 25. От погребов носовой башни позже сдетонировали погреба противоминной артиллерии – видимо, именно они «раскрыли» борт, что ускорило гибель линкора. Повсюду летели горящие обломки и полузаряды пороха; специально отвели подальше второй дредноут, чтобы не взорвался и он. Спасти линкор путем контрзатопления нужных отсеков технически не представилось возможным – вода прибывала все быстрее, все системы вышли из строя от пожаров и взрывов. Под конец, в 7.02, раздался мощнейший взрыв, подобный самому первому, окончательно погубивший все системы затопления, трубы, и т. п., дредноут начал погружаться носом. Через 6–7 минут последовал еще один взрыв, линкор сел носом уже по палубу, и в 7.12 уткнулся форштевнем в грунт (глубина под килем была всего порядка 8—12 метров), погружение корпуса продолжалось. В 7.16 «Императрица» стала валиться на правый борт, перевернулась, и 4 минуты спустя затонула, затянув катер со спасенными было людьми. Точное число погибших из 1225 человек экипажа никогда так и не будет установлено, данные очень разнятся. В среднем принимают цифру в 230–309. Первый взрыв – носовой башни – унес жизни порядка 100 человек. 82 человека умерли от ран и ожогов. Многие оказались заживо погребенными в перевернувшемся корабле – водолазы еще на протяжении двух суток слышали стуки изнутри, но обеспечить им спасение не смогли. Матрос И. А. Бушмин вспоминает: «Мария» сначала после взрыва лежала на борту, потом перевернулась вверх килем. Братва очень тяжело умирала. Главным образом машинная команда. Стон был слышен на берегу, несмотря на то что «Мария» была броненосной». Осиротевшая «Екатерина» на исходе дня дала трехминутный гудок в память о погибших.

Высокая комиссия, в которую входили выдающийся инженер-кораблестроитель А. Н. Крылов и адмирал Н. М. Яковлев (в прошлом – командир взорвавшегося 31 марта 1904 г. «Петропавловска»), к определенному выводу не пришла, ограничившись тремя возможными вариантами – все теми же некачественными боеприпасами, халатностью и диверсией. Каждая из них аргументирована, но правда неизвестна до сих пор. Самовозгорание пороха и небрежность были признаны маловероятными, однако доступ в артиллерийские погреба был легок «не по уставу», и на «Марии» всегда было много рабочих, контроль за которыми был очень слаб. Отсюда указание комиссии «на сравнительно легкую возможность приведения злого умысла в исполнение». Вывод из строя дредноута был однозначно на руку врагам, но они ль его осуществили?

В этом был твердо убежден советский автор А. С. Елкин, чьи статьи 1970 г. в «Технике – молодежи» и 1981 г. в журнале «Москва» стали своего рода сенсацией. В своей «Арбатской повести» 1978 г. он рассказывает о том, как на руинах Кёнигсбергского замка он в 1947 г. обнаружил старые фото с взрывом «Императрицы Марии». Естественно, он выдвинул тезис: при старых, очень ограниченных возможностях фотосъемки эти фото сделаны человеком, заранее знавшим о том, что произойдет взрыв: требовалось время для установки аппаратуры и т. п. А то, что фото найдено в Кёнигсберге, говорит о том, что снимали немцы или их пособники. Значит… Вывод ясен. Попутно Елкин пишет о награждении высокого немецкого чина Вермана, связанного с севастопольским «Руссудом» – видимо, за проделанную работу, о некоем русском морском офицере немецкого происхождения мичмане Фоке, якобы взорвавшем сначала «Марию» (он действительно на ней служил и даже давал показания следственной комиссии, что «взрыв произошел от злого умысла»), а потом в феврале 1917 г. пытавшемся взорвать «Екатерину» – и застрелившемся то ли оттого, что бдительная охрана не пропустила его в погреба, то ли уже пойманного с поличным, с «адской машиной» в руках, и т. д.

В этом усомнился еще И. Ф. Цветков, в наше время часть его выводов опроверг А. В. Чаплыгин – в частности, оказалось, что в собрании Морского штаба есть точно такие же фото с печатями и служебными отметками, значит, снимал наш человек, а взрыв «попал» на фото случайно; награждение немца-шпиона не связано с его севастопольской деятельностью – он хоть и создал шпионскую сеть на «Руссуде», но с началом войны был выслан в Оренбург, где и пребывал до 1917 г., и т. п. Но не все. И Елкин в защиту своей версии сказать ничего, к сожалению, не может, поскольку давно скончался. В общем, у каждой стороны своя правда. И современный исследователь истории «Императрицы Марии» С. Е. Виноградов, наверное, самый фундаментальный изо всех, твердо уверен, что дредноут погубила вражья рука.

«Мария» была разгружена от снарядов и лома, по возможности загерметизирована и путем нагнетания сжатого воздуха поднята кверху дном в августе 1918 г., но в обстановке Гражданской войны ни о каком восстановлении дредноута не могло быть и речи. Ее ввели в док (известно, что там ее осматривал генерал А. И. Деникин), где она простояла три года, разрушая его и разрушаясь сама. Пока она стояла в доке, разрабатывались многочисленные проекты ее переворачивания, однако воплощать их так и не стали. Один из них, весьма оригинальный, предлагал использовать снятые со старых броненосцев «Екатерина II», «Чесма», «Синоп», «Георгий Победоносец» и «12 апостолов» двадцать восемь 35-калиберных 12-дюймовок. Они в качестве балласта крепились на днище между 85-м и 122-м шпангоутами «Императрицы» и должны были перевернуть линкор. В итоге «Марию» просто вывели и притопили кверху днищем, освободив док для разделки взорванных англичанами броненосцев. Покончив с ними, в 1926–1927 гг. разделали и «Марию». В 1930-х гг. подняли ее башни, орудия перестволили; широко распространенная информация о том, что они в годы Великой Отечественной войны громили фашистов на 30-й и 35-й батареях Севастополя, – всего лишь легенда. Достоверно известна судьба только одного ствола: в 1937 г. он попал на склад в Новосибирск, а ныне находится в экспозиции военной техники на Поклонной горе в Москве. Судовой колокол – в музее Черноморского флота в Севастополе. Вот и все «вещественное», что осталось от «Императрицы Марии».

Судьба ее «систершипов» была не менее печальной: «Свободная Россия» (бывшая «Екатерина») была затоплена в Новороссийске в 1918 г., чтобы не попасть в руки немцев, позже две из четырех ее башен были подняты; при выгрузке боезапаса перед панируемым подъемом раздался сильный взрыв, и больше ее не трогали. Исследуют, разворовывают потихонечку артефакты, но порой «Императрица» мстит, забирая человеческие жизни (последний случай – гибель водолаза И. В. Оськина 20 августа 2009 г.). Вступивший в строй в 1917 г. «Император Александр III» уже под названием «Воля» предпочел попасть в руки врагов, вернувшись в оккупированный немцами Севастополь. В итоге он (уже как «Генерал Алексеев») был уведен белыми в Бизерту, где и пошел на слом в 1936–1937 гг. Его орудия Франция, владевшая тогда Тунисом, безвозмездно передала финнам, когда те воевали с СССР в 1939–1940 гг. (правда, четырьмя из 12 завладели немцы); так орудия дредноута-изменника и после его «смерти» стреляли по своим.

Взрыв японского линейного крейсера «Цукуба» (1917 г.)

Поразительно сравнить развитие конструкторской мысли Японии и России касательно крейсеров во время Русско-японской войны! Русское правительство приняло решение растиражировать броненосный крейсер «Баян» французской постройки, посчитав, что он наиболее удачно проявил себя в ходе войны (правда, когда закладывали его «потомков», он еще не стал японским трофеем). Ну, во-первых, все зависело не только от «Баяна», но и от многих обстоятельств, а во-вторых, уже для той войны «Баян» был очень слабо вооружен (две 8-дюймовки в одиночных башнях и восемь 6-дюймовок); нечего и говорить, что три его «клона» оказались совершенно бесполезными кораблями для Первой мировой. Явно на этом совершенно ненужном для флота заказе многие из верхов «погрели руки», тем паче что головной крейсер «Адмирал Макаров» заказывался во Франции, где и первый «Баян», и еще ряд кораблей (пресловутый «Адмирал Корнилов» с одним дном, полукрейсер-полуяхта «Светлана» и «Цесаревич»). А именно во Франции большую часть времени проводил генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, позднее прозванный «Цусимским», и вместе с рядом помощников-прихлебателей (вроде контр-адмирала А. М. Абазы, бывшего адъютанта Алексея с 1889 г.) организовывал финансовые проказы, нещадно наживаясь на флоте, – мы об этом уже упоминали. В общем, верно заметил историк И. Ф. Цветков: «Можно сказать, что русское Морское министерство, заказывая новые крейсера по старым проектам, приступило к подготовке не к предстоящей войне, а к той, которая уже закончилась. Этим объясняется и тот факт, что большинство русских крейсеров, за исключением «Авроры» и «Кагула» (имеется в виду не бывший «Очаков», а первоначальный «Кагул», впоследствии – «Память Меркурия», а при советской власти – «Коминтерн». – Е.С.), после революции не восстанавливались, а были проданы на слом».

Броненосец «Цукуба»

А вот японцы – напротив! Они не стали «тиражировать» свой лучший крейсер, эльсвикскую «Асаму», но активно развили проект до создания просто чудовищных монстров – броненосных крейсеров (фактически равных новомодным линейным) «Цукуба» и «Икома». Японцы взяли за основу корпус английских крейсеров серии «Каунти» (так названы, потому что носили названия английских графств), забронировали его по типу «Асамы», разместили на нем артиллерию также по типу «Асамы», но при этом увеличили главный калибр до линкоровского, 12-дюймового (у «Асамы» – 203-мм). Таким образом, эти два однотипных крейсера, заложенные еще во время войны с нами, по сути, стали облегченными «Микасами»: при водоизмещении 15 400 тонн, длине 137,2 метра, ширине 22,9 метра, осадке 7,9 метра, они несли четыре 12-дюймовых орудия в двух башнях и батарею из четырнадцати 6-дюймовок, да еще двенадцать 120-мм. «Икома» давал 21,9 узла, «Цукуба» меньше – 20,5. Японцы отказались от тарана, придав носам новых крейсеров формы, похожие на клиперские. Оба были построены на верфи в Куре, но головной («Цукуба») строили в спешке, изготовив к 1907 г., поэтому он обладал большим набором дефектов. Но пропагандистский эффект был велик: впервые такой корабль был построен в самой Японии, а не в Англии, и одно время он признавался сильнейшим крейсером мира. Считалось, что по тактико-техническим характеристикам крейсера типа «Цукуба» близки английским броненосцам типа «Дункан», что опять же роднило их с «Микасой» («Дунканы» – развитие «Формидэблов», созданных на основе «Канопуса» и японских «Сикисим»). Некоторые исследователи даже причисляют их к броненосцам второго класса, хотя официально это, конечно, неправильно.

И вот, полковник Корпуса морской артиллерии В. А. Алексеев, публиковавший обличительные статьи под псевдонимом Брут, в одной из них как раз и сравнил плоды послевоенной стратегии развития крейсерских сил России и Японии: «(В новых «Баянах») ни одной новой мысли и ничего, что бы указывало на применение данных, добытых тяжелым боевым опытом… («Баян» растиражировали) не потому, что (он) представлял собой хороший боевой тип корабля, а единственно и безусловно только благодаря лихости своих командиров… (Сравнивать их с построенной в то же время «Цукубой») просто стыдно – три названных русских крейсера не посмеют даже вступить в бой с одним «Тсукуба».

Однако к началу Первой мировой войны и «Цукубы» уже считались устаревшими, в 1916 г. головной крейсер даже был переведен в разряд учебных судов. В этом качестве его и настигла гибель: 14 января 1917 г. он взорвался на стоянке в Йокосуке – взрыв произошел в артиллерийских погребах. Число погибших указывают разное – от 152 до 305. Какое-то время его трубы и мачты сиротливо возвышались надо водной гладью, а затем его останки подняли и сдали на слом. В 1923 г. пошла «на гвозди» и «Икома».

Взрыв английского дредноута «Вэнгард» (1917 г.)

По своим масштабам взрыв «Вэнгарда» сравним лишь со взрывом «Булварка»; катастрофу дредноута пережили только два матроса, спавшие в подвесных койках, да еще один спасенный было офицер умер от ран.

«Вэнгард» был типичным пятибашенным дредноутом, принадлежал к типу «Сент-Винсент»; выстроен в Барроу-ин-Фернесс в 1908–1910 гг. Имел водоизмещение 20 000 тонн, длину 163 метра, ширину 25,6 метра, осадку 8,5 метра, скорость 22,3 узла. Двухорудийные башни располагались, как на прародителе всех дредноутов: одна спереди, потом две по бокам после первой дымовой трубы, четвертая за второй дымовой трубой, пятая сзади. Вспомогательный калибр был представлен двадцатью 4-дюймовками.

С началом войны линкор вошел в состав флота Метрополии, предназначенного к обороне Великобритании, и базировался в Скапа-Флоу. В 1916 г. входил в четвертую эскадру и принимал участие в знаменитом Ютландском бою 31 мая – 1 июня 1916 г., был восемнадцатым кораблем в строю Гранд-Флита и вел результативный огонь по легкому немецкому крейсеру «Висбаден», в итоге потопленному.

Но и сам «Вэнгард» 9 июля 1917 г. погиб в своей базе в Скапа-Флоу, как писал английский историк броненосного флота Х. Вильсон, «от одного из таинственных внутренних взрывов, которые случались так часто во время войны». В 23.20 два мощнейших взрыва просто разметали корпус дредноута на части (механизмы носовой башни рухнули на дредноут «Беллерофонт»). По свидетельству очевидцев с других кораблей, все началось с белой вспышки между первой башней и мачтой, после чего последовали взрывы – в носу и особо сильный в районе бортовых башен. Предполагали, что опять-таки разложился кордит, кто-то видел причину в перенагреве погребов вспомогательной артиллерии. В последнем случае картина вырисовывается аналогичной течению катастрофы «Императрицы Марии» (взрыв носовой башни с последующим взрывом погребов вспомогательной артиллерии), на которой, правда, процесс шел медленнее и потому позволил затопить погреба трех прочих башен. «Вэнгард» же взлетел на воздух разом. Обследование на дне показало, что средняя часть корпуса полностью разрушена, более-менее уцелели только оконечности; боковые башни отброшены взрывом на расстояние в 40 метров.

Линейный корабль «Вэнгард» на якоре. Фото до 1915 г.

Разумеется, тут же пошли слухи, что флотской контрразведкой арестован человек по делу о взрыве, и это даже обсуждалось в парламенте, но дальше этого дело не пошло. Один из английских корреспондентов «воскресил» версию «угольных мин» (см. главу о взрыве «Султанши»): «К несчастью, это не первое бедствие такого рода, происшедшее в английском флоте. Уже в случаях, имевших место ранее, предполагали предательство, однако официальные заверения успокоили эти страхи. Как раз в этот период появилось сообщение о сильнодействующих взрывчатых веществах, которым была придана форма кусков угля и которые предназначались для корабельных бункеров. С этого времени на английских, французских и итальянских кораблях возникали бедствия».

Так или иначе, «Вэнгард» пополнил собой создаваемую нами условную эскадру взорвавшихся кораблей Первой мировой. Его останки доныне лежат на глубине порядка 14 метров. Долгое время они служили полигоном для мародеров, похищавших реликвии и цветные металлы, но после взятия под охрану по акту о «военных останках» погружение к нему, как и к прочим погибшим британским судам, запрещено без официального разрешения Министерства обороны.

«Монблан»: пароход, погубивший город (1917 г.)

Катастрофа, происшедшая в канадском Галифаксе рано утром 6 декабря 1917 г., считалась крупнейшей по масштабам разрушений вплоть до атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Более того, пересчет взрывчатых веществ и причиненных ими убытков прямо позволяет ученым приравнять по мощности взрыв в Галифаксе к воздействию малой атомной бомбы. А устроил все это небольшой французский пароход «Монблан», всего-то 3121 тонны водоизмещением (длина – 97,5 метра, ширина – 13,6 метра, осадка – 4,6 метра).

Виновник происшествия был построен в 1899 г. в Англии, на верфи Р. Диксона в Мидлсборо. Во время войны его приобрела французская кампания «Женераль Трансатлантик». Поскольку время было военное, правительство имело право использовать гражданские суда для государственных надобностей. И вот, кое-как подлатанный и подкрашенный старый пароход получил на вооружение 4-дюймовую пушку и отправился в США за грузом боеприпасов и взрывчатых веществ. Маршрут предполагал два отрезка пути: загрузившись, «Монблан» должен был перейти из США в Канаду, а уже оттуда – во Францию вместе с конвоем.

Вечером 6 декабря пароход прибыл из Нью-Йорка в Галифакс. Его «начинкой» были 2300 тонн пикриновой кислоты (пикрин на 25 % мощнее тротила), от 200 до 300 тонн тротила, 35 тонн бензола в бочках и 10 тонн пироксилина. В общем, примерно 3000 тонн взрывчатых веществ в тротиловом эквиваленте. К сожалению, не было принято никаких охранных и превентивных мер – хотя бы перекрыть судоходство в проходе Тэ-Нарроус, которым пользовался «Монблан». В итоге утром 6-го числа его на скорости 7 узлов при прекрасной погоде протаранил норвежский сухогруз «Имо» 1889 г. ирландской постройки (4633 тонны водоизмещением). Его форштевень вошел в борт «Монблана» на 3 метра и разбил бочки с бензолом. Тот растекся сначала по палубе, а потом проник в трюм, к взрывчатым веществам. Хватило бы одной искры, чтобы все ворвалось, и эти искры и обеспечил «Ино», когда начал вытаскивать свой нос из «Монблана». Начался пожар, дым на носу поднялся на 100 метров. Капитан Айм ле Медэк должен был сделать одну из двух вещей: либо пойти на полной скорости вперед, чтобы вода через пробоину залила пожар в трюме (так ему предложил канадский лоцман), либо затопить пароход. На суде он показал, что думал об этих двух способах, но не сделал ни того ни другого. В итоге 40 доблестных французов и местный лоцман Маккей сбежали с горящего судна, спеша укрыться в безопасном месте, предвидя мощный взрыв. Горящий пароход отнесло к пирсам Ричмонда (северный пригород Галифакса), он поджег пирс № 6 и береговой склад. Командование английского крейсера «Хайфлаер» решило помочь буксиру «Стелла Марис» отбуксировать «Монблан» в безопасное место и спустило вельбот, но в это время, в 9.06 (спустя 25 минут после столкновения с сухогрузом), «Монблан» взорвался.

Очевидец, английский капитан Кэмпбелл, записал: «Сегодня утром, 6 декабря 1917 года, в 9 часов 06 минут, на горизонте в стороне залива я увидел зарево, которое казалось ярче солнца. Через несколько секунд над Галифаксом взметнулся гигантский столб дыма, увенчанный яркими языками пламени. Эти языки сразу же исчезли в серо-черных клубах дыма и через несколько мгновении снова появились в небе в виде многочисленных вспышек. Над городом медленно вздымался черный гриб дыма. Потом до нас донесся звук двух, последовавших один за другим, глухих раскатов взрыва. По определению секстаном высота этого черного гриба составила более 2 миль. Он висел над городом неподвижно в течение 15 минут».

Фрагменты парохода разлетелись на несколько миль – например, кусок шпангоута весом в 100 килограммов нашли потом на расстоянии 12 миль, веретено станового якоря в 500 килограммов – в лесу в 2 милях, а расплавленную пушку – на дне озера за Дартмутом. Взрыв снес множество домов (1600 и сильно повредил 12 000) и портовых сооружений, водонапорные башни, заводские трубы, вырвал деревья и переломал столбы, разрушил железнодорожный и все прочие мосты, повредив несколько сотен вагонов и паровозы, разрушил множество судов, часть которых выбросило на берег (в том числе «Имо» и канадский крейсер «Ниоба»), на «Хайфлаере» смяло борта, разрушило надстройки, дымовые трубы и мачты (от 9 до 20 человек экипажа погибли, более сотни – ранены). В церквях от силы взрыва сами собой зазвонили колокола, вселяя мистический ужас в и без того насмерть перепуганных людей. В городе начались пожары, бушевавшие несколько дней; материальный ущерб был оценен в 35 миллионов долларов.

Взрыв парохода «Монблан» в Галифаксе

Но это – материальные потери, а вот людские (округленно): погибли 2000 человек, пропали без вести – более 2000, ранено – около 9000, остались без крыши над головой – 25 000. Отдельные случаи были просто чудовищны. Во-первых, на берегу и на крышах собралось множество зевак – как говорится, не каждый день пароход горит. Можно представить их участь, если крыши всех домов в ближайших 500 метрах были просто снесены. Рухнувшее здание протестантского приюта для сирот погребло под собой всех воспитанников. Из 500 учеников трех школ осталось в живых всего 11. Погибли почти все рабочие текстильной фабрики, из 75 рабочих литейного завода уцелело 6. Несколько сотен рабочих сахарного завода забрались на крышу посмотреть, как горит пароход, – и все погибли. Стекла в домах вылетели на расстоянии до 30 миль от эпицентра взрыва – в итоге только от их осколков ослепли 500 человек! И в тот же день на истерзанный город и его обездомленных обитателей обрушились буран и шторм…

Канадский суд обвинил ломана и капитана «Монблана» и рекомендовал Франции осудить Медэка, но никаких последствий не было, очередной суд поделил вину между «Монбланом» и «Имо». Более того, когда капитан в 1931 г. ушел на пенсию, ему вручили орден Почетного легиона. Как говорится, «награда нашла героя». Жаль, что она зачастую столь неразборчива!

Взрыв японского дредноута «Кавачи» (1918 г.)

«Кавачи» и его собрат «Сэтцу» были первыми японскими дредноутами, причем отечественной постройки. Но их судьба стал наглядным примером того, что «лучшее – враг хорошего».

Они являлись развитием японского турбинного броненосца «Аки» и должны были нести двенадцать 12-дюймовок в шести башнях (расположенных двумя треугольниками), десять 6-дюймовок и восемь 120-мм орудий, не считая мелкокалиберных. «Систершипы» несколько различались по параметрам, «Кавачи» имел водоизмещение 20 823 тонны, длину 160,3 метра, ширину – 25,75 метра, осадку – 8,25 метра и давал 21 узел.

Изначально 12-дюймовки подразумевались длиной в 45 калибров, но, прознав о повсеместном внедрении более дальнобойных орудий 50 калибров, было решено оснастить дредноуты ими. Но в наличии оказалось всего 8 английских орудий такого типа вместо требуемых 24. Вот тогда и было принято порочное, в принципе, решение – оснастить носовые и кормовые башни дредноутов английскими 50-калибровыми орудиями, а прочие – местными, 45-калибровыми. В итоге пропало главное достоинство дредноута – централизованность стрельбы, которая ни в коем случае не могла бы быть достигнута разнокалиберными пушками, пусть даже и те и другие были 12-дюймовыми. Так что первый дредноутный японский блин явно вышел комом, отчего японцы для последующих линкоров по старой памяти прибегли к английскому опыту и услугам, а два линкора типа «Кавачи» дослуживали как есть. Во время войны проявить свои недостатки в эскадренном бою им не пришлось, японцы предпочитали вовсю эксплуатировать более старые суда, включая русские трофеи. На боевом счету «Кавачи» – лишь бомбардировка немецких укреплений в Циндао в 1914 г. (вместе с бывшими «Победой»-«Суво», «Полтавой»-«Танго», «Орлом»-«Ивами», «Адмиралом Сенявиным»-«Мисимой» и «Генерал-адмиралом Апраксиным»-«Окиносимой»).

Дредноут «Кавачи»

12 июля 1918 г. «Кавачи» готовился к ученым торпедным стрельбам в заливе Токуяма, но они не состоялись из-за волнения на море. В 15.51 справа от носовой башни раздался сильный взрыв, она задымила, после чего дым повалил между первой и второй трубами; дредноут стал крениться на правый борт и перевернулся всего через 4 минуты после взрыва. Такая быстрая гибель привела к тому, что погибла большая часть экипажа, насчитывавшего порядка 1000 человек: разные источники приводят разные цифры, порядка 618–700 погибших моряков. Основной версией стало, как обычно, разложение кордита. У японского правительства были планы поднять и восстановить «Кавачи», но потом ввиду того, что эти меры затормозили бы на год создание более современного линейного крейсера, его частично разобрали на металл прямо на месте, а большую часть корпуса оставили и использовали для сооружения мола.

Взрыв монитора «Глэттон» (1918 г.)

Боевые действия на море в Первую мировую войну, включающие операции по обстрелу побережья, воскресили уже, казалось бы, отошедший в историю класс кораблей 1860–1870-х гг. – мониторов, предшественников броненосцев. Они обладали небольшими размерами, главное – малой осадкой, и 1–2 крупнокалиберными орудиями в башнях. Они оказались незаменимы там, где нужна была огневая мощь 12– или 15-дюймовых снарядов, а рисковать дредноутами было жаль – или они элементарно не могли бы подойти к побережью из-за своей глубокой осадки.

На протяжении войны британские мониторы быстро «отяжелели» конструкцией и артиллерией – достаточно взглянуть на созданных в 1915 г. чудищ типа «Раглан» (4 монитора, у каждого – два 356-мм орудия), «Маршал Ней» (2 монитора, у каждого – два 381-мм орудия), «Сэр Томас Пиктон» (8 мониторов, у каждого – две 12-дюймовки, позже на двух поместили еще по одному 457-мм орудию вдобавок к 12-дюймовкам) или «Эребус» (2 монитора, у каждого – два 381-мм орудия). У каждого еще небольшой набор более мелких пушек. От торпед их защищали мощные противоторпедные були (наделки, занимавшие порядочную длину корпуса, до трех четвертей; такие же, к примеру, были сделаны на русском броненосце «Синоп»). На мелководье британцы ставили высокие лестницы, с которых сигнальщики флагами корректировали огонь мониторов.

Надо отметить, что две серии мониторов Англии той войны, условно говоря, первая (3 корабля типа «Хамбэр») и последняя (2 корабля типа «Глэттон»), являлись реквизированными кораблями. Дело в том, что накануне войны в Великобритании строилось большое количество военных кораблей на заказ и с началом боевых действий английское правительство все их конфисковало – отметим, что этот шаг, возможно, подстегнул вступление в войну Турции на стороне Германии, так как турецкие моряки уже прибыли в Англию за двумя своими дредноутами «Султан Осман I» и «Решадие» и в итоге не получили ни кораблей, ни денег. 2 августа «Решадие» стал кораблем Его Величества «Эрин», а роскошный семибашенный «Султан Осман» – кораблем Его Величества «Эджинкорт». Строившийся дредноут «Альмиранте Латорре» для Чили стал английской «Канадой». Брали и по мелочи: так были забраны строившиеся для Бразилии речные мониторы, получившие названия в честь английских рек Хамбэр, Мерси и Северн. Не стали достраивать для Норвегии и заказанные ею броненосцы береговой обороны «Бьергвин» и «Нидарос», являвшиеся развитием броненосцев типа «Харальд Хорфагрэ» (две пары норвежских броненосцев предшествующих «Бьергвину» типов – «Харальд Хорфагрэ» с «Турденшёльдом» и «Норье» с «Эйдсволлем» – также проектировались и строились в Англии). Несостоявшиеся норвежские броненосцы были начаты постройкой в 1913 г. и спущены на воду в роковом августе 1914-го. Их реквизировали, правда, возвратив две трети уплаченных скандинавами денег, назвали «Глэттон» и «Горгона» соответственно. Достраивали не спеша, полностью переделав проект под мониторы, добавив противоторпедные були на протяжение 75 % длины корпуса, и т. п. Главным калибром стали два 234-мм орудия, вспомогательным – четыре 6-дюймовки плюс, как обычно, мелкота. Водоизмещение построенного в Эльсвике «Глэттона» составляло 5836 тонн, длина – 94,5 метра, ширина – 16,8 метра (с булями – 22,4 метра), осадка – 5 метров.

Затонувший монитор «Глэттон»

В строй он вошел 31 августа 1918 г., 11 сентября перешел в Дувр, где спустя 5 дней и взорвался, «прожив», таким образом, менее двух с половиной недель. Рванул, как обычно, кордит в погребе 6-дюймовых снарядов. Загорелась башня, огонь подбирался к боезапасу орудий главного калибра. Дувр был переполнен судами, из них груженный боеприпасами транспорт «Гранша» стоял всего в 140 метрах от горевшего монитора. Вице-адмирал Киз, прибывший на место происшествия, распорядился открыть кингстоны, чтобы затопить погреба, но из-за пожара доступ к ним был невозможен. Тогда находчивый флотоводец приказал миноносцу «Казак» потопить «Глэттон» торпедой, предпочитая погубить новый монитор, нежели получить повторение катастрофы в Галифаксе. Однако противоторпедные були сработали на «отлично», монитор и не думал тонуть. Тогда адмирал приказал повторить торпедный пуск в то же самое место, и только после этого «Глэттон» пошел на дно, оставив над водой надстройки. Позднее на нем установили створный знак, а в 1925–1926 гг. были попытки его поднять и разделать на металл, но постоянные торги с подрядчиками привели только к тому, что монитор, оттащенный к причалу гавани подводных лодок, стал основой для дуврского терминала парома для переправы автомобилей.

Потери в экипаже составили 60 человек погибшими и 124 обожженными и ранеными, из которых 19 впоследствии умерли. «Горгона» внесла свою лепту в мировую бойню, подавляя немецкие батареи на бельгийском побережье. Британцы после войны хотели продать ее норвежцам, но те потребовали переделать ее по первоначальному проекту. Поскольку никому это было не нужно, «Горгона» после нескольких попыток продать ее в Латинскую Америку была переоборудована в корабль-цель и после употребления в таковом качестве разделана на металл.

На этом мы заканчиваем наш подраздел, посвященный взорвавшимся в Первую мировую войну кораблям. Мы не относимся к паникерам, везде видящим длинные руки врага, как, например, С. Семанов, при советской власти писавший нормальные книги об адмирале Макарове, а в наше ненормальное время, желая быть «в тренде», выдавший пакостный опус о том, что «Петропавловск» взорвали русские революционеры, желая, по ленинскому принципу, поражения России в войне ради успехов революции, которой, однако, 31 марта 1904 г. еще и в помине не было. Тем не менее статистика выходит довольно причудливая, и она все же заставляет задуматься. Все взрывы произошли исключительно на кораблях Антанты и ее союзников: на четырех британских, двух итальянских, двух японских, одном русском. У немцев – лишь случай с «Карлсруэ», который сложно классифицировать, да подрыв австрийского дредноута «Вирибус Юнитис», но это точно сделали итальянские диверсанты, их взяли с поличным. Так что – либо действительно спецслужбы врага работали эффективнее, либо у союзников военное «счастье» такое…

Столкновение лайнера «Аквитания» с эсминцем «Шоу» (1918 г.)

Роскошная «Аквитания», принадлежавшая британской компании «Кунард Лайн» (конкуренту «Уайт Стар» – хозяйке «Титаника»), считалась одним из красивейших кораблей своего класса. Четырехтрубный лайнер был выстроен в 1911–1914 гг. шотландской фирмой «Джон Браун и Ко». Водоизмещение его было 45 647 тонн, длина – 274,6 метра, ширина – 29,6 метра, 4 паровых турбины позволяли ей развивать относительно скромный для лайнера ход – 23 узла, однако так и было предусмотрено: «Аквитания» была построена для тех пассажиров, которые особо не спешили, предпочитая комфорт скорости. Лайнер мог взять на борт 3230 пассажиров (618 —1-го класса, 614—2-го и 1998—3-го), а команда его составляла 972 человека. Поскольку «Аквитания» строилась в момент гибели «Титаника», его уроки были вполне учтены кораблестроителями, создававшими «Аквитанию».

Разбитая «Аквитания». Последствия столкновения с эсминцем «Шоу»

С началом Первой мировой войны корабль был реквизирован королевским флотом и первоначально переоборудован под рейдер – вооруженный истребитель вражеских транспортов. Однако огромный расход топлива заставил отказаться от использования гигантессы в качестве крейсера, и она была то госпитальным судном, то войсковым транспортом. В связи с последней функцией ее несколько переделали, и теперь она могла брать на борт для перевозки 7400 человек, а по другим данным – все 10 000.

В октябре 1918 г. она, загрузившись солдатами, шла из США в английский Саутгемптон под конвоем из 5 американских эсминцев. Одним из них был «Шоу», шедший в 700 метрах слева по носу от «Аквитании» со скоростью 27 узлов; прочие эсминцы шли по обоим бортам лайнера на расстоянии 2–3 миль. Погода была скверная, с дождем, видимость плохая. Когда корабли были уже в 40 милях к юго-западу от Портленда, у «Шоу» заклинило руль. Наладить управление было невозможно, эсминец упорно и быстро сближался с «Аквитанией». Столкновение было неминуемо, но перед командиром «Шоу» капитаном 2-го ранга У. Глассфордом была следующая альтернатива: либо замелить ход и ударить «Аквитанию» в бок, что могло обернуться ее потоплением и гибелью нескольких тысяч человек, либо, не снижая хода, подставить свой кораблик под гигантский форштевень лайнера. К чести американца, он выбрал второе. Нос «Аквитании» мгновенно рассек эсминец, словно нож масло, перед носовым мостиком. Нос «Шоу» немедленно затонул, рухнула фок-мачта, были повреждены машинно-котельные отделения и правый винт; при этом эсминец оказался на грани гибели – его правый борт был смят, начался пожар. Затопить погреба не представлялось возможным, так как таранный удар «Аквитании» разрушил систему затопления. Однако переборка первого котельного отделения выдержала, левая машина работала, боезапас не сдетонировал, и его начали оперативно выкидывать за борт. Покончив с этим, большая часть команды перешла на другие суда, а «Шоу» отбуксировали в Портленд, где его немного подлатали, а два дня спустя – уже в Портсмут, на капитальный ремонт, длившийся 7 месяцев. При аварии погибли 12 человек, ранены 13. Повреждения «Аквитании» были незначительны, она продолжила путь к месту назначения. Самое интересное, что медаль от ВМС США получил командир… «Аквитании».

Ей довелось послужить войсковым транспортом и во Вторую мировую войну. Годы и напряженная служба взяли свое, корабль стал буквально рассыпаться (якобы дымовые трубы проржавели настолько, что держались только на мощном слое накопившейся на них изнутри за долгие годы гари и сажи), и в 1949 г. она была отправлена на разделку.

Пожар «Полтавы» (1919 г.)

Четыре балтийских дредноута – «Гангут», «Севастополь», «Петропавловск» и «Полтава» – были самыми современными и мощными кораблями, доставшимися советской власти от царского режима. Их было решено сохранить и восстановить, несмотря на второсортность по сравнению с зарубежными аналогами и удручающее техническое состояние, в которое привела линкоры война и разруха: «Петропавловск», некогда лучший из них в техническом состоянии, был торпедирован английскими катерами вместе с «Андреем Первозванным» и «Памятью Азова» при атаке на Кронштадт 18 августа 1919 г. – большая часть наших историков хором это отрицает, однако факт фактом: более «Петропавловск» в боевых действия ДОТа (Действующего отряда Балтийского флота – так гордо именовали то, что еще могло плавать) участия не принимал и был заменен «Севастополем». Все бывшие броненосцы, как заслуженные, так и довольно новые, пошли на слом как устаревшие.

Но парадокс: потом мы много слышим и читаем о «воскрешенных» линкорах, их модернизациях, наконец, боевой службе в Великую Отечественную войну, но только о трех. Это «Октябрьская революция» (бывший «Гангут»), «Марат» (бывший «Петропавловск») и «Парижская коммуна» (бывший «Севастополь», переведенный в 1929 г. на Черное море и в войну вновь ставший «Севастополем»). «Полтава» тихо и незаметно исчезла со страниц морской истории. Так в чем же дело?..

В пожаре 24 июля 1919 г.: о нем как-то мало принято упоминать, да и датировка его даже в серьезных исследованиях люфтует вплоть до 1923 г. (это можно попробовать объяснить двумя пожарами, но это лишь гипотеза). Факт в том, что стоявшая на приколе у стенки Адмиралтейского завода «Полтава» выгорела практически дотла. Как правило, находящийся на консервации корабль имеет крайне ограниченный личный состав – практически это флотские сторожа, смотрящие за тем, чтобы что-то где-то не протекло или не загорелось. Вот они и недосмотрели. Электричества на корабле, естественно, не было, светили одной свечкой на целое отделение. Может, от нее и загорелось.

Броненосец «Полтава»

Пожар начался в носовой кочегарке во втором часу дня и бушевал довольно долго – по разным данным, от 12 до 15 часов. Пока заметили, пока прибыли пожарные… Кроме кочегарки, выгорели все важные центры управления корабля – центральный пост, боевые рубки, погибло электрооборудование… В общем, приговор кораблю был ясен, и в последующие годы его просто разбирали по частям для восстановления трех оставшихся однотипных линкоров. При этом официально его не списали, в 1926 г. даже переименовали в «Михаил Фрунзе», но продолжали растаскивать. Были планы перестроить корпус в линейный крейсер, авианосец и т. п., но, как и прочие подобные затеи (например, обратить в авианосец недостроенный линейный крейсер «Измаил»; кстати, при его достройке по проекту именно линейного крейсера можно было использовать башни «Полтавы»), кончились ничем: к началу Великой Отечественной войны на корпусе бывшей «Полтавы» сиротливо оставались первая башня без орудий, выжженная боевая рубка и одна дымовая труба. Его решили отбуксировать в Кронштадт, но при проводке Морским каналом он был поврежден фашистской авиацией и сел на дно. На нем оборудовали наблюдательно-корректировочный пост, за его корпусом скрывались от немцев торпедные катера. После войны корпус бывшей «Полтавы» подняли и наконец-то разделали на металл. Позже это коснулось частично разрушенного попаданием авиабомбы «Марата», доживавшего свои дни несамоходной артиллерийской баржей «Волхов», а в 1956 г., после взрыва «Новороссийска», по решению Н. С. Хрущева пошли на слом оставшиеся два дредноута – «Октябрьская революция» и «Севастополь».

Поэт Н. Флеров проводил «Октябрину» на тот свет следующими горькими и светлыми словами:

Прощай, линкор, броня могучая.

Остался мне лишь ленты шелк.

Ты воды все прошел кипучие.

Огни горячие прошел.

С какой-то силою стремительной

Ты сталью вылился в ковши.

Тебе, как в сказке удивительной,

Шепнули жаркое: «Дыши!»

Через вальцы пройдя с шипением,

Ты лег, прокатанный в листы,

И вновь явился к нам свершением

Большой конструкторской мечты.

Над Тихим взмыл и Атлантическим

И за миры (не за моря!)

В ракетном плаванье космическом

Пронес ты имя Октября.

Но все равно, – какие млечные

Ни покорил бы ты пути,

Я знаю, что во веки вечные

Моей печали не уйти:

Что не прощу расправу скорую,

Что вижу твой я пьедестал.

Где с легендарною «Авророю»

И ты б на невских водах стал.

Пусть мачта в облаках качается, —

Ты вновь уходишь от земли.

И жизнь матроса не кончается,

И там, где флаг морской взвивается, —

Жить остаются корабли.

Вторая гибель «Варяга» (1920 г.)

«Варяг» – самый знаменитый корабль русского флота. Четырехтрубный красавец американской постройки 1898–1901 гг., водоизмещением в 6500 тонн, длиной в 129,56 метра, шириной – 15,9 метра, с осадкой 5,94 метра, грозно ощетинившийся двенадцатью 6-дюмовками, с вертикальными паровыми машинами тройного расширения, работавшими от 30 котлов Никлосса… История его создания и подвига известна широко, и вряд ли здесь стоит их воспроизводить. Гораздо менее известно, что было после, а некоторые подробности повторной гибели крейсера, включая состояние его останков, стали известны вообще только в 2003 г.

Отметим, что в том часовом бою при Чемульпо 27 января 1904 г. два русских корабля, «Варяг» и старая канонерская лодка «Кореец», не имели никакого шанса на успех против 15 японских. Фарватер, контролируемый японцами, был извилист и изобиловал мелями и камнями, кроме того, легендарной 24-узловой скорости крейсер выдать не мог из-за дефектов машин и котлов (возможно к тому же, что рекордсмена просто «загонял» предыдущий командир Бэр, оттого ему и определили почетную представительскую службу у русского посланника в Корее Павлова); да и тихоходного «Корейца» он бросить не мог, ибо только его 8-дюймовые пушки могли пробить броненосную «Асаму», которая одна могла просто расстрелять наши корабли без особого вреда для себя… По расчетам Р. М. Мельникова, одна «Асама» втрое превосходила «Варяг» по мощи бортового залпа и вчетверо по массе выпускаемого по нему металла. А всех крейсеров было 6 плюс 8 миноносцев и одно авизо. Японская эскадра в минуту выпускала с борта в 9,1 раза больше металла, чем наши корабли, а по массе взрывчатых веществ превосходила их в 36 раз; учитывая, что японская шимоза обладала большей взрывчатой силой (в 1,4 раза), то это превосходство становилось 50-кратным…

И после боя командир «Варяга» капитан 1-го ранга В. Ф. Руднев очень грамотно потопил свой корабль; вряд ли он полагал, что Россия проиграет эту войну, но чтобы японцы пока не смогли слишком легко завладеть крейсером, он затопил его так, что тот лег на борт, а не встал на ровный киль. Действительно, врагу пришлось промучиться более полутора лет, прежде чем «Варяг» оторвался от дна морского, – 28 июля ст. ст. (8 августа н. ст.) 1905 г., уже после Цусимы, когда ни о какой победе над японцами уже не приходилось и думать.

В японском флоте «Варяг» стал ученым судном «Сойя». Сохранение на корме прежнего названия объясняют двумя причинами: возвышенной – что так было сделано из уважения к подвигу, и прозаической – что старое название нельзя было снять, не разрушив конструкции кормового балкона. По крайней мере, есть информация, что японцы установили на «Варяге» таблицу с надписью для своих курсантов: «На этом корабле мы будем учить вас, как надо любить и защищать свою родину». Как вариант – это было устное начало каждой первой лекции. Русские моряки с болью в сердце могли видеть «Варяг» под японским флагом и в Канаде, и в Австралии. Но в 1916 г., нуждаясь в кораблях для конвоев на Русском Севере, царское правительство выкупило у японцев бывшие «Варяг», «Пересвет» и «Полтаву». О печальной судье «Пересвета» было рассказано ранее, «Полтава» получила новое наименование – «Чесма» (поскольку «Полтавой» уже был назван балтийский дредноут, зато черноморская «Чесма» давно была выведена из строя и расстреляна на испытаниях). Вместе с «Варягом» она пошла с Дальнего Востока и, немного послужив в Дарданеллах, перебралась в Англию, где ее капитально отремонтировали в Биркенхеде, и закончила жизнь и карьеру на Русском Севере, побывав у белых плавучей тюрьмой и в 1924 г. пойдя на разборку в Архангельске. После «Чесмы» черед идти ремонтироваться в Англию выпал и «Варягу».

Крейсер «Варяг»

19 марта он вошел в док в Биркенхэде. Там его застали события Февральской революции 1917 г. Англичане с апреля по май методично по частям избавились от экипажа (кто попал в заключение, кого отослали на родину), и 8 декабря над старым русским крейсером наконец взвился английский флаг. «Варяг» был арестован за долги царского правительства. Но ветхий корабль, почти лишенный своих 6-дюймовых пушек (в Англию он прибыл всего с 4 такими орудиями), не представлял для британцев никакой ценности, кроме металлолома. 1 января 1918 г. он был поставлен на отстой в устье реки Клайд.

Советская Россия пыталась вернуть свои корабли – в конце концов это ей удалось с «Аскольдом», захваченным англичанами на Севере и даже носившем странное название «Glory IV», и он был возвращен за деньги Советской России; состояние его, однако, было таково, что доблестного ветерана просто перепродали на слом в Германию. Явно, такая же участь ожидала и «Варяга», но это было бы слишком прозаично!

Англичане попытались замести следы: летом 1918 г. в прессе появились сообщения о том, что «Варяг» торпедирован немецкой субмариной в Ирландском море. Начальник советского Морского генерального штаба Е. А. Беренс (бывший штурманом на «Варяге» в бою при Чемульпо) 23 июня 1918 г. послал в связи с этим запрос русскому атташе в Англии адмиралу Н. А. Волкову: «По имеющимся сведениям в Германском (так в документе. – Е.С.) море потоплен крейсер «Варяг». Прошу сообщить подтверждается ли это известие и в утвердительном случае сообщите подробности». Ответ последнего гласил: «Сведения неверны, корабль стоит в одной из бухт». Позже в мемуарах одного из русских офицеров-эмигрантов прошла информация, что это сам Волков продал «Варяг» англичанам.

К сожалению, «оригинала» этих сведений найти не удалось. Есть подозрение, что Р. М. Мельников мог несколько переиначить сведения Б. П. Апрелева, хотя не исключено, что «эмигрант № 1» и Апрелев – разные лица и, соответственно, источники. На этом втором следует остановиться особо.

В 1916 г. он был назначен на выкупленный «Варяг» младшим артиллерийским офицером, совершил на нем переход с Дальнего Востока до Тулона, где сошел на берег и стал служить под началом русского военно-морского агента. После революции послужил в США, Японии, Италии и в 1920 г. оказался в Белграде, где исполнял обязанности морского агента новообразованного Королевства сербов, хорватов и словенцев (будущей Югославии). Забегая чуть вперед, скажем, что в 1925–1929 гг. он жил в Париже, потом высшим монархическим советом был послан в Китай для организации борьбы с большевизмом на Дальнем Востоке, где официально работал во французской полиции и вместе с тем принимал непосредственное участие в подготовке и осуществлении террористически актов против советских граждан, в том числе работников КВЖД; подозревался в участии в вылазках на территорию Советской России; с 1949 г. – в Сан-Франциско, два года спустя его тело нашли в парке – умер, как говорится, при невыясненных обстоятельствах. Возможно, был ликвидирован, не в этом суть. Так вот, будучи в Белграде в 1920 г., он получил известие от того самого Н. А. Волкова:

«И вот однажды я получил в Белграде шифрованную телеграмму из Лондона от нашего морского агента. В ней он запрашивал, не согласится ли правительство Югославии принять на хранение до восстановления в России национальной власти два наших крейсера «Варяг» и «Аскольд». Я знал, как нуждается юная Югославия в военных кораблях, знал, что ей не по средствам приобрести сейчас новые корабли. Вот почему я был убежден, что наши крейсеры, отдаваемые даром с правом пользоваться ими и учить на них личный состав, будут приняты с восторгом. Однако я ошибся. Помощник военного министра по морской части, милый и доброжелательный контр-адмирал Кох, с горечью ответил мне, что принять «Варяг» и «Аскольд» они не могут. Не могут по причинам чисто политическим, хотя материально и морально принятие наших крейсеров для них было бы чрезвычайно кстати. Политические же причины были те, что на противоположном берегу Адриатического моря, в Италии, с ревнивым чувством смотрят за всем, что творится на славянских берегах этого моря. Приход сюда «Варяга» и «Аскольда» там будет, наверное, принят с величайшим негодованием. «Тень России» все еще пугает кое-кого на Западе, развал России для многих слишком выгоден, и даже такая ничтожная наша помощь братской Югославии, как присылка сюда двух наших старых крейсеров, с единственной целью сохранить их, вызовет там негодование. Недаром бывший итальянский министр г. Нитти в своей книге с таким облегчением восклицает: «Какое счастье, что в России произошла революция». Итак, «Варягу» не суждено было больше плавать. Он остался в Англии, там постепенно, лишенный ухода, он проржавел, был превращен в понтон и наконец сдан к порту в качестве лома железа. Югославия, создавая свой маленький флот, купила бывший германский крейсер «Ниобе» постройки 1899 года. Крейсер этот маленький и тихоходный. Имея возможность в 1920 году получить «Варяг» и «Аскольд» даром, Югославия заплатила за «Ниобе» 18 000 000 динар, т. е. около 9 000 000 франков. Так, в угоду современному кумиру политики и демократии, все и всегда оказывается направленным против логики и здравого смысла».

Таким вот образом наш легендарный крейсер не стал югославским; но стоит обратить внимание на то, как им распоряжался Волков, предоставляя его, однако, безвозмездно – или так уж хотелось лютому большевиконенавистнику Апрелеву.

Судьба «Варяга» год за годом обрастал вымыслами: ему приписывалась гибель от немецкой мины, немецкой торпеды, что потом англичане якобы расстреляли его, как корабль-цель; в 1966 г. один автор пропечатал во флотской газете, что якобы сами русские моряки, поднявшие над крейсером красный флаг, взорвали его в Ливерпуле «на глазах опешивших англичан».

Первым «выследил» конец «Варяга» Р. М. Мельников, обнаруживший в немецком журнале «Шиффбау» от 23 сентября 1925 г. статью капитан 1-го ранга в отставке Мерсманна о разборке «Варяга» в открытом море. Объединяя немецкое сообщение с выводами Р. М. Мельникова и более поздними данными В. Катаева, получаем следующую картину. «Варяг» находился на отстое вплоть до 5 февраля 1920 г. В тот день буксиры «Рестлер» и «Кампэньер» повели его на разделку. На следующий день шторм выбросил русский корабль на мель в миле от городка Гирван. Буксирам удалось стащить «Варяг», но затем он выбросился повторно – и уже на камни у поселка Лендалфут, недалеко от острова Эйлса-Крейг. Точные координаты катастрофы – 55 градусов 11,050 минуты северной широты и 4 градуса 56,500 минуты западной долготы. Это недалеко от Глазго.

Через неделю прибыла комиссия, чтобы изучить возможность снятия крейсера с камней, для чего была нанята компания «Ардроссэн Сэлвейдж». Разыгравшийся 13–15 февраля сильный шторм раскачал крейсер на камнях, он получил подводные пробоины и затонул на глубине 6—10 метров, оставив над водой часть корпуса от носового торпедного аппарата до кормовой рубки. Поскольку ни поднимать, ни стаскивать корабль с камней было признано нецелесообразным и невыгодным, его пока что оставили в таком положении, отдав на волю волн и запасливых местных жителей (детали, снятые с «Варяга», находили в их домах еще в 2003 г., тогда некоторые реликвии британцы подарили русским). Волны продолжали разрушать корпус, были потеряны все дымовые трубы.

В 1923 г. английская фирма, которой теоретически продолжал принадлежать «Варяг», договорилась с двумя немецкими (судоспасательно-подъемной и по реализации старых судов) снять корпус с камней. Работы начались, но безрезультатно. Тогда с помощью взрывов и газорезки попытались отделить особо ценную в материальном плане кормовую часть (в ней находились машины и котлы) и увести ее на плавку, но тоже безрезультатно. Корпус немцы, по-видимому, все-таки перебили к осени 1924 г., но кормовая часть так и оставалась под водой, носовую намертво заклинило в камнях. Тогда при помощи местного населения стали разбирать «Варяг» газорезками на месте, взрывая по мере надобности. Работы были завершены в 1926 г., и до 3 июля 2003 г. считалось, что разобрали все.

К столетию со дня подвига «Варяга» была организована экспедиция в районе его гибели. Оказалось, что на дне лежит еще большая часть останков «Варяга», включая броневые плиты карапасной палубы (она защищала механизмы и артиллерийские погреба от попадания снарядов сверху), машины, котлы, шлюпбалки и иные элементы конструкций. Самой уникальной находкой стала небольшая латунная табличка: на одной ее стороне по-английски было написано, что насос изготовлен на американском заводе «Сноу» в Баффало, а с другой стороны были вычеканены японские иероглифы. Сомнений не осталось: найденные останки могли принадлежать только «Варягу». Одним из самых трогательных моментов экспедиции стало погружение к крейсеру внука В. Ф. Руднева, живущего во Франции. В 2007 г. на берегу у места гибели «Варяга» установлен памятник в виде креста.

Мемориал крейсеру «Варяг» в Лендалфуте, Шотландия

Находка останков «Варяга» воспламенила некоторых энтузиастов идеей извлечь их и воссоздать легендарный крейсер либо как музей-памятник наподобие «Авроры», либо даже как учебное судно. Сделали ж не так давно китайцы вольную копию своего знаменитого броненосца «Динь Юаня» в Вэйхайвэе для развлечения народного! И даже фрагменты подлинных конструкций выставили на обозрение, и модель броненосца в разрезе. Разумеется, в случае с «Варягом» это – утопия: останков не так много, потом надо учесть их многолетнее пребывание в воде и воздействие взрывов при разделке корпуса. Это был бы просто очередной «новодел», а реплика «Варяга» в качестве учебного судна… Ее вполне можно при желании построить, не тревожа подлинных останков. Чтобы «воссоздать» крейсер 125-летней давности, извините, сначала нужно воссоздать целый завод и технологии того времени, и только тогда уже на нем воссоздавать сам крейсер. Именно эта трудность, кстати говоря, фактически превратила реставрацию «Авроры» в создание полуноводела с гладкояичным корпусом. Давно уже в России не делают корпуса кораблей путем клепки. Мы несчастного «Адмирала Кузнецова» сколько лет не можем починить, куда уж до таких изысков. «Варяг» и без того бессмертен – в нашей памяти, в нашей истории. Пусть же покоится с миром!

Потопление врангелевской яхты «Лукулл» (1921 г.)

Среди наиболее редких наград, которыми тешила себя белая армия, есть редкий знак в виде черного креста с золотой окаёмкой; на верхнем его конце дата «1920», на нижнем – «1921», а по центру надпись «Лукуллъ». Так называлась яхта генерала барона П. Н. Врангеля, протараненная 15 октября 1921 г. итальянским пародом «Адрия» на константинопольском рейде. Вместе с «Лукуллом» на дно пошли армейская документация, врангелевский архив и вся казна. Три человека погибли; отчеканенный памятный крест по указу Врангеля от 3 января 1922 г. получили 6 офицеров яхты, 33 члена экипажа, 18 человек из конвоя Врангеля и их семьи.

Предыстория такова: изначально «Лукулл» был английской паровой шхуной, построенной в 1866 г. и купленной для Черноморского флота в уже довольно почтенном возрасте – в 1890 г. Ее название стало «Колхида». Водоизмещение составляло 580 тонн, длина – 54,9 метра, ширина – 7,3 метра, осадка – 3 метра. Мизерная скорость в 7 узлов достигалась благодаря работе паровой машины двойного расширения мощностью всего в 700 лошадиных сил. С 1907 по 1913 г. «Колхида», получив две 37-мм пушчонки, стала стационером в Константинополе в распоряжении русского посла, а потом за ветхостью и ненадобностью (а кто б объяснил, зачем это ветхое чудо вообще купили в Англии?..) продана в частные руки, за год до того поменяв свое название на «Лукулл». Новый владелец недолго тешился покупкой: с началом Первой мировой войны яхта была реквизирована и стала служить посыльным судном. Оставшись в руках белых, перешла с ними в Константинополь, где в 1920 г. стала резиденцией «верховного главнокомандующего», то есть Врангеля.

Яхта «Лукулл» в проливе Босфор незадолго до затопления

Белоэмигрант Н. Н. Чебышев, сотрудник врангелевской контрразведки, хоть и не был очевидцем, однако описал катастрофу «Лукулла» с интересными подробностями и выводами. Предлагаем наиболее интересные фрагменты его воспоминаний:

«14 октября 1921 года накануне отъезда в Софию я отправился на «Лукулл» проститься с Врангелем. «Лукулл», на котором жил Врангель, стоял в это время между Топ-Хане и Дольме-Бахче вблизи турецкого парламента, на бочках, к которым когда-то был прикреплен наш стационер… «Лукулл», выделявшийся своими изящными очертаниями, казался барской игрушкой. Он слегка покачивался на синей зыби Босфора… (Он был) штаб-квартирой генерала Врангеля. С докладами мы ездили на «Лукулл». Некоторые наши совещания происходили на нем же… «Лукулл» стоял совсем близко от берега. Высадившись из шлюпки на пристань и взглянув последний раз на него, я, конечно, не подозревал, что ему осталось жить последние сутки… 17 октября, на другой день после приезда (в Софию), я получил телеграмму из Константинополя… Случилось происшествие, вероятно, единственное в морских анналах.

«Лукулл» был протаранен 15 октября около 5 часов дня шедшим из Батума итальянским пароходом «Адриа». Генерал Врангель и командир яхты находились на берегу, съехав с яхты, примерно за час до ее гибели. Спокойное поведение всех чинов яхты и конвоя главнокомандующего дало возможность погрузить на шлюпки и спасти в первую голову семьи чинов яхты и команду. Все офицеры и часть матросов до момента погружения оставались на палубе и, лишь видя непредотвратимую гибель яхты, бросились за борт и были подобраны подоспевшими катерами и лодочниками.

Дежурный офицер мичман Сапунов пошел ко дну вместе с кораблем. Кроме мичмана Сапунова, погиб также корабельный повар Краса. Позже выяснилось, что погиб еще третий человек – матрос Ефим Аршинов, уволенный в отпуск, но не успевший съехать на берег.

«Лукулл» стоял у европейского берега Босфора, почти около самого берега. Для того чтобы яхту протаранить, пароходу надо было перпендикулярно повернуть к берегу, свернув в сторону от своего курса. В день катастрофы прибывший из Батума океанский пароход итальянского пароходства «Адриа» (бывший «Франц Фердинанд» австрийского «Ллойда») возвращался после союзного контроля к набережной Галаты. «Адриа» врезалась в правый борт яхты и буквально разрезала ее пополам. От страшного удара маленькая яхта стала тотчас же погружаться в воду и в течение двух минут затонула. Удар пришелся как раз в среднюю часть яхты – нос «Адрии» прошел через кабинет и спальню генерала Врангеля. На «Лукулле» погибли документы главнокомандующего и все его личное имущество. Работа водолазов началась в воскресенье. «Лукулл» стоял в таком месте, где глубина достигала 35 саженей.

Для того чтобы себе представить происшествие, интересно привести впечатления спасшихся с «Лукулла» офицеров-очевидцев. «Адриа», отойдя от контрольной станции у Леандровой башни, в начале шестого часа вечера шла правым берегом пролива в значительном расстоянии от «Лукулла» (более мили). Дойдя до траверса «Лукулла», «Адриа» взяла направление, почти перпендикулярное первоначальному своему курсу. Когда «Адриа» подошла к «Лукуллу» до 3 кабельтовых (300 морских саженей), казалось, что она свободно разойдется с «Лукуллом», оставив его с правого борта, но «Адриа», изменив курс, шла прямо на «Лукулл». На «Лукулле» была поднята тревога, и все выбежали на верхнюю палубу. Сблизившись с «Лукуллом» на полтора кабельтовых (150 морских саженей), «Адриа» отдала один якорь, затем застопорила машину и дала задний ход. Но было уже поздно – по инерции корабль шел прямо на «Лукулл». На расстоянии менее одного кабельтова (100 морских саженей) «Адриа» отдала второй якорь, но это было уже бесполезно.

«Адриа» ударила «Лукулл» в борт под прямым углом и, разрезав борт «Лукулла» на протяжении более трех футов, отошла задним ходом. Никаких мер для спасения людей «Адриа» не приняла: ни одна шлюпка не была спущена, не были поданы концы и круги… Разрезав почти пополам яхту, «Адриа» дала задний ход, вследствие чего в пробоину хлынула вода. Любопытно, что значительная часть команды была спасена бросившимися на место катастрофы турецкими лодочниками, которые поспешили на помощь еще до несчастья, увидев, по их словам, как «Адриа» вдруг неожиданно свернула на «Лукулл».

Пароход «Адриа» был арестован английскими властями и окружен английскими военными судами.

В предпоследнем номере (№ 15) «Зарниц» было напечатано следующее: «Подробности катастрофы дают основание предполагать наличность злого умысла. Среди бела дня на Босфоре, в таком месте пролива, где свободно маневрируют дредноуты, пароход «Адриа» утопил стоявший на якоре «Лукулл». Не совсем понятный курс парохода, ненормально быстрый ход судна, ищущего стоянки, задний ход, вопреки правилам, после того как океанский пароход врезался в маленькую яхту, – все указывает на то, что рулем и диким маневром руководила чья-то сознательная злая воля. Пароход прибыл из (советского) Батума, что наводит на размышления. Мы не сомневаемся, что следствие прольет свет на это происшествие»… Некоторые пассажиры «Адрии» сообщили, что за неделю до выхода «Адрии» из Батума туда прибыл из Москвы поезд со сформированным в Москве новым составом чеки (так в документе. – Е.С.)…

Света на это происшествие итальянскими властями пролито не было… И вот уже здесь, в Париже, когда по случаю десятилетия крушения упомянули яхту главнокомандующего, шалость рока, точно набежавшая волна, прибила что-то, обломок чужого воспоминания, улику против «советчиков». Один мой собрат по перу, человек очень известный, серьезный, не бросающий на ветер слова, умеющий и говорить, и внимательно слушать, X. (В. Ф. Ходасевич. – Е.С.) прочитал вышеприведенный очерк и поспешил меня осведомить. Вот вкратце то, что он рассказал.

X. в 1922 году жил в Берлине. В литературных кружках Берлина он встречался с дамой Еленой Феррари, 22–23 лет, поэтессой. Феррари еще носила фамилию Голубевой. Маленькая брюнетка, не то еврейского, не то итальянского типа, правильные черты лица, хорошенькая. Всегда одета была в черное. Портрет этот подходил бы ко многим женщинам, хорошеньким брюнеткам. Но у Елены Феррари была одна характерная примета: у ней недоставало одного пальца. Все пальцы сверкали великолепным маникюром. Только их было – девять. С ноября 1922 года X. жил в Саарове под Берлином. Там же в санатории отдыхал Максим Горький, находившийся в ту пору в полном отчуждении от большевиков. Однажды Горький сказал X. про Елену Феррари.

– Вы с ней поосторожнее. Она на большевичков работает. Служила у них в контрразведке. Темная птица. Она в Константинополе протаранила белогвардейскую яхту.

X., стоявший тогда вдалеке от белых фронтов, ничего не знал и не слыхал про катастрофу «Лукулла». Только прочитав мой материал, он невольно и вполне естественно связал это происшествие с тем, что слышал в Саарове от Горького. По словам X., Елена Феррари, видимо, варившаяся на самой глубине котла гражданской борьбы, поздней осенью 1923 года, когда готовившееся под сенью инфляционных тревог коммунистическое выступление в Берлине сорвалось, уехала обратно в Советскую Россию с заездом предварительно в Италию. Имеются указания, что в 1931 году Елена Феррари была в Париже. На французском языке вышел роман, посвященный ее приключениям, из-под пера русско-французского автора.

Слова Горького я счел долгом закрепить здесь для истории, куда отошел и Врангель, и данный ему большевиками под итальянским флагом морской бой, которым, как оказывается, управляла советская футуристка с девятью пальцами!»

Таинственную историю с советской террористкой мы оставляем на совести автора (белая эмиграция любила гадости посочинять, в данном случае лучше было б объяснить, как «советчики» умудрились взять такую власть над итальянским пароходом, это совершенно непонятно), хотя бесспорная выгода налицо: мог быть устранен лично Врангель, и самое главное – его сокровища не пошли во вред Советской России. Кроме того, катастрофа «Лукулла» якобы изменила планы барона, резко отставшего от активной деятельности: сам он решил перебраться в Сербию, а армию направил в Болгарию. Так что, возможно, в этой катастрофе все же вполне может быть шпионская подкладка.

Елена Ревзина (Голубева (или Голубовская), псевдонимы – Феррари, Вера; 1899–1938), уроженка Екатеринослава, палец потеряла на службе в 12-й армии в боях за советскую власть против Деникина в 1919 г.; была командиром стрелкового отделения, являлась кадровой сотрудницей разведки РККА, владела пятью языками, неоднократно выполняла спецзадания за рубежом – в начале 1921 г. она выехала в Турцию, а покинула ее всего через несколько дней после гибели «Лукулла», выехав во Францию, а затем перебравшись в Берлин. Вряд ли это просто совпадение. В 1933 г. награждена орденом Боевого Красного Знамени «за исключительные подвиги, личное геройство и мужество». Конец ее был вполне предсказуем по тем временам: когда в ноябре 1937 г. «взялись» за военную разведку, арестовали и затем репрессировали Я. К. Берзина и С. П. Урицкого, непосредственных руководителей Елены, то и ее арестовали в декабре 1937 г. и расстреляли 16 июня 1938 г. за шпионаж в пользу Германии, троцкизм и участие в контрреволюционной организации. Посмертно реабилитирована в 1957 г. Ее переписка с М. Горьким частично опубликована в 1963 г. (без упоминания о ее разведдеятельности и расстреле), а стихи издаются до сих пор:

Золото кажется белым

На тёмном загаре рук.

Я не знаю, что с Вами сделаю,

Но сама – наверно, сгорю.

Я уже перепутала мысли

С душным, горячим песком,

От яблок неспелых и кислых

На зубах и словах оскомина.

Беспокойно морское лето.

Я одна. Я сама так хотела.

Обеднелые грустны браслеты

На коричневом золоте тела.

Гибель золотоносного «Египта» (1922 г.)

19 мая 1922 г. старый двухтрубный пароход «Египет» под командованием капитана Эндрю Коллиера отбыл из английского порта Тилбери. Пунктом назначения был французский средиземноморский Марсель. Это судно компании «Пи энд Ой» было зафрахтовано для перевоза колоссального груза драгоценных металлов – около 8 тонн золота в слитках и монетах и 43 тонн серебра. О содержании груза знал только капитан.

На третий день плавания пароход, пройдя Бискайский залив, шел у мыса Финистерре – там, где некогда пошел на дно злосчастный броненосец «Кэптен». Видимость к вечеру ухудшилась, достигая всего 20 метров. В 7 часов вечера «Египет» был предупрежден звуковым сигналом – наперерез ему шел французский пароход «Сена». Попытки увернуться ни к чему не привели, и «Сена», нос которой, по некоторым данным, был особо утяжелен и окован, на 5 метров врубилась в машинное отделение «Египта», после чего отошла и исчезла в тумане. Большая часть машинной команды погибла на месте, английский пароход стремительно кренился на правый борт. В мелких масштабах повторилась трагедия «Титаника»: в панике спустили лишь 5 шлюпок, и те стремительно отошли полупустыми, оставив на борту множество пассажиров и членов экипажа. Капитан, напротив, сохранял полное хладнокровие. Он распорядился погасить топки котлов и стравить пар, чтобы не было взрыва, передал все документы старпому и затворился в своей каюте, не желая пережить судно. Через 19 минут после столкновения «Египет» затонул. Погибли 96 человек.

Британский грузопассажирский пароход «Египет»

Глубина была большая – порядка 120 метров, для водолазов она была недоступна, но когда общественность узнала, какой «приз» лежал в трюмах «Египта», различные народы наперебой стали пытаться достать золото и серебро: свои экспедиции организовывали англичане, французы, норвежцы и голландцы, но упорнее всех оказались итальянцы. С 1928 г. они два года искали «Египет», а найдя (и при этом потеряв одно свое судно), еще столько же времени потратили на подготовку к золотодобыче: предстояло взорвать надстройки и последовательно две палубы, чтобы пробиться к бронированным «почтовым» отсекам с драгоценностями. Направленными взрывами корпуса и храповыми захватами его частей руководил находившийся в специально изобретенной для подобного случая глубоководной камере водолаз. 22 июня 1932 г. золото наконец пошло: храповые захваты извлекали слитки и монеты. Всего итальянцы подняли драгметаллов на 625 000 фунтов стерлингов, еще 429 000 осталось на дне. Доля итальянцев по страховому договору Ллойда составила 62,5 %, однако, как говорится, подсчитали – прослезились: только 160 000 фунтов ушли на покрытие расходов по поискам и подъему клада, а так еще заплатили налог государству, немалую сумму изобретателю глубоководной камеры… в общем, словно в старой итальянской комедии, что добыли, все раздали. Чистой прибыли осталось менее 100 000 фунтов.

Гибель на камнях флотилии американских эсминцев (1923 г.)

Данная катастрофа, как писали в советское время, «явилась не только трагическим, но и позорным эпизодом в истории американского флота: выявила самодурство и невежество командующего эскадрой, низкую штурманскую подготовку офицеров ВМС США того времени». И в принципе, все верно, несмотря на железобетонный стиль высказывания.

Американские эсминцы, севшие на камни в проливе Санта-Барбара

На пути из Сан-Франциско в Сан-Диего 8 сентября 1923 г. в проливе Санта-Барбара в Калифорнии благодаря вышеозначенным факторам на камни вылетели один за другим 7 эсминцев – однотипные гладкопалубные четырехтрубные кораблики 1918 г. постройки водоизмещением по 1215 тонн. Всего флотилия насчитывала 14 эсминцев, вел ее на флагманском «Дэлфи» кэптен Эдвард Уотсон. Он был свято уверен, что ведет своих подопечных верно, хотя радиолокационная станция на мысе Ардельо передавала на «Дэлфи» такие пеленги, что получалось: корабли идут прямо на этот мыс. Стоял густой туман. Особенностью организации связи эскадры с радиопеленгаторными станциями была та, что они передавали данные лишь на флагманский корабль – таким образом, никто более не знал о вероятности ошибки курса. Уотсон также пренебрег необходимостью потребовать от ведомых указать ему свои координаты, ограничившись передачей им собственных. Соответственно, починенные вели свои корабли, опираясь на заданный кэптеном курс. Впрочем, некоторые все же по своей инициативе вычислили, что они находятся южнее, нежели нужно. Но никто не посмел обратиться к начальству со своими сомнениями. Уотсон обсчитался на 20 миль к побережью. В 21.00 он повернул на новый курс, передав его ведомым, и 5 минут спустя на 20-узловой скорости вылетел на камни. А за ним послушно последовали «Ли», «Чонси», «Фуллер», «Вудбари», «Николас» и «Янг», причем последний перевернулся. Эсминцы янки за 10 минут усеяли побережье примерно на расстоянии 75—100 метров один от другого, и только восьмой и последующие дали задний ход и свернули, избежав гибели; правда, два эсминца все же получили небольшие повреждения. Из 500 (иной раз указывают другую цифру – 800) человек экипажей первых семи эсминцев погибли 22 человека, из них 19 – на перевернувшемся «Янге», 3 – на головном «Дэлфи».

Суд, как обычно, обернулся постыдным фарсом: из 11 обвиняемых 7 были оправданы, потом еще одному приговор был отменен, трех оставшихся – флагмана Уотсона, командира «Дэлфи» Хантера и штурмана «Дэлфи» Блоджетта – в итоге слегка пожурили и временно приостановили их повышение по службе. Оргвыводы по этому «стаду баранов» были такие: послушание и дисциплина – основы военной службы, но и свою «определенную инициативу» проявлять тоже следует, ибо «ничто не может заменить здравого смысла подчиненного».

Погибшие корабли были проданы на лом оклендской фирме и по большей части разделаны на месте катастрофы; впрочем, некоторые части остаются на месте крушения до сих пор.

Происшествия с советскими линкорами (1927 и 1935 гг.)

В хронике службы восстановленных балтийских дредноутов меж двумя мировыми войнами есть много интересных моментов, но мы остановимся на двух – как «Октябрьская революция» (бывший «Гангут») чуть не разделила судьбу «Императрицы Марии», а «Марат» (бывший «Петропавловск»), браво ведомый наркомом-кавалеристом К. Е. Ворошиловым, потопил свою же подводную лодку «Большевик» (бывшая «Рысь»).

1 сентября 1927 г. командир «Октябрины» Е. И. Салмин во время морского похода дредноутов подал следующий рапорт комдиву линкоров С. П. Ставицкому: «Доношу, что во время боевой тревоги 31 августа около 19 часов 30 минут в верхнем зарядном погребе 4-й башни обнаружено присутствие куска пороха с привязанным к нему клочком ветоши и пятью спичками; там же обнаружен коробок со спичками и открытая пробка у крышки пенала. О вышеизложенном случае производится срочное расследование, кое будет представлено с вещественными доказательствами». По делу органами ОГПУ был «арестован кочегар Чернов Федот, рожд. 1902 г, срока службы 1924/1925 гг., происходящий из крестьян Курской губернии Старооскольского уезда, у которого на квартире в Кронштадте найдена такая же трубка пороха».

По боевому расписанию Чернов состоял в прислуге подачи указанной башни. Он выкрутил смотровую пробку из крышки футляра, где хранились 28 призм черного пороха, и приготовил для помещения внутрь его свое самодельное взрывное устройство. Оставалась поджечь ветошь и всунуть в футляр; пока горел этот фитиль, Чернов рассчитывал покинуть погреб. Найденная на квартире пороховая трубка доказывала, что террорист тренировался. Если б не бдительность дневального, обнаружившего странные предметы, одной загадок русского флота стало бы больше. О дальнейшей судьбе Чернова данных в Российском государственном архиве Военно-морского флота нет, им занялись в соответствующем ведомстве, но чем он кончил, вполне ясно. Интересно было бы поднять его следственное дело, чтоб понять мотивировку этого крестьянина-кочегара.

Линейный корабль «Октябрьская революция»

К. Е. Ворошилов на линкоре «Марат». Художник И. И. Бродский. 1929 г.

А во втором случае, о котором мы хотим рассказать, уже линкор стал причиной гибели подводной лодки и ее экипажа. Лодка называлась «Большевик», до революции – «Рысь», относилась к типу «Барс». В момент катастрофы, 25 июля 1935 г., на ней находились 55 человек экипажа и курсантов. Флотские учения проходили в Финском заливе, на линкоре «Марат» присутствовали сам народный комиссар обороны СССР К. Е. Ворошилов, начальник штаба Балтийского флота И. С. Исаков, командир бригады линкоров Г. И. Левченко, командир бригады подводных лодок Штейнгаузен, посредственный, но широко, как бы сейчас сказали, разрекламированный писатель-маринист В. Вишневский и иные лица, кстати и некстати вмешивающиеся в управление линкором. Есть мнение, что именно Ворошилов, когда ему доложили о пересечении курсов «Марата» и «Большевика», отдал приказ побыстрее «проскочить», в результате чего линкор разрубил субмарину и она камнем пошла на дно (информацию о том, что нарком был нетрезв и отдал роковой и бездумный приказ поворачивать направо «просто так», стоит рассматривать, скорее всего, как постперестроечную чернуху – хотя возможно все). Исаков решил взять вину на себя, в результате чего он, Левченко, Штейнгаузен и командир «Марата» А. Ф. Леер были понижены в чинах: Штейнгаузен вообще переведен на береговую должность, а в 1938 г. – репрессирован: его сделали самым «крайним». Другая версия – официальная – Ворошилова, по понятным причинам, из управления исключает начисто, просто Штейнгаузен отдал распоряжение поворачивать влево, подтвержденное Исаковым и Левченко и исполненное Леером, но оно, исходя из вроде бы верных посылов, и стало роковым. Да и субмарины на учениях были слишком близко от «атакуемого» линкора. В этой версии есть один явный ляп: что было позволено Ворошилову, вряд ли бы позволили комдиву субмарин. Это странно: так распоряжаться на «чужом» линкоре при наличии таких флотских чинов… Значит, либо действительно выгораживали красного маршала, либо обстановка требовала немедленной реакции, первым ее и проявил Штейнгаузен.

«Большевик» был поднят в том же году, погибшие похоронены в Кронштадте, сама подлодка разделана на металл. Изученные с нее документы, ведшиеся во время маневров до самого конца, показали, что на ней видели опасность столкновения с «Маратом», хотели всплыть, но не успели…

Столкновение барка «Товарищ» с пароходом «Алькантара» (1928 г.)

Знаменитый советский учебный четырехмачтовый барк «Товарищ» некогда был клипером «Лауристон», построенным в 1892 г. в ирландском Белфасте для компании «Джилбрейт и Мурхед». Парусник-винджаммер без паровой машины имел железный корпус, водоизмещение 4750 тонн, длину – 88 метра, ширину – 12,7 метра, осадку – 6,6 метра, скорость – 14 узлов и предназначался для перевозки с Востока джута (текстильного растительного волокна). Судно плавало в Индию, Бирму, показав себя прекрасным ходоком – так, переход из Лондона в Рангун занял всего 95 суток (вместо средних 107), а из Холихеда в Калькутту – 96 суток (вместо средних 116); потом, сменив хозяина и парусность, став четырехмачтовым барком («классический» барк – трехмачтовый), плавал в Австралию за шерстью.

Будучи несколько раз перепроданным, «Лауристон» в 1916 г. был куплен царским правительством: его и также купленную в Англии «Катангу» использовали в качестве буксируемых лихтеров для доставки из Англии стройматериалов для Мурманской железной дороги, потом они возили уголь. Подобно «Аскольду», лихтеры были захвачены английскими интервентами и уведены в Англию, в 1921 г. возвращены Советской России. Парусник совершал торговые рейсы в буржуазную Эстонию – туда отвозили рельсы, обратно везли муку, а однажды вывезли шесть приговоренных к расстрелу коммунистов, бежавших от казни.

Советский барк «Товарищ»

В 1922 г. «Лауристон» был предназначен к переоборудованию в ученое судно. Пройдя соответствующий ремонт, в 1924 г. он уже как «Товарищ» вышел в первый рейс в английский Порт-Талбот. Несколько лет он активно плавал – вплоть до Южной Америки, хотя и не всегда удачно, теряя оснастку и получая незначительные повреждения. И вот, ночью 24 февраля в Ла-Манше он столкнулся с итальянским пароходом «Алькантара». Как писали у нас, пароход «неожиданно» подвернулся под форштевень барка, тот мгновенно его прорубил, и пароход просто камнем пошел на дно, унеся с собой весь экипаж, кроме одного человека: вахтенный машинист, оказавшийся во время столкновения на верхней палубе, успел зацепиться за нависший над ним бушприт парусника.

Практикант «Товарища», а впоследствии – подводник и капитан дальнего плавания В. Ф. Тамман оставил следующие записки по поводу катастрофы: «Оставив за кормой Дуврский пролив, мы весь день шли в бакштаг по Английскому каналу, который, постепенно расширяясь, сливался с океаном. Поздно вечером вахтенные заметили сквозь мглу огни идущего навстречу парохода. Он показывал то зеленый, то красный отличительный огонь: там, вероятно, еще не решили, каким бортом разойтись с нами (дело в том, что еще с эпохи броненосного флота и доныне корабли несут ряд отличительных огней, в том числе зеленый обозначает левый борт, а красный – правый, таким образом, в темноте всегда можно определить, куда движется судно. – Е.С.). Решив показать, что мы являемся парусником, которому, по правилам, паровое судно обязано уступить дорогу, мы зажгли фальшфейер белого цвета. Более двадцати упруго выпуклых парусов феерически высветились в кромешной тьме.

Корабли сближались. Вдруг, когда расстояние между ними сократилось до нескольких кабельтовых, транспорт (теперь он отчетливо вырисовывался) резко повернул и пошел нам на пересечку курса. Это произошло так неожиданно, так скоротечно, что избежать катастрофы оказалось невозможно, тем более что мы не имели двигателя, чтобы дать задний ход. Пароход, двигавшийся справа налево, оказался прямо перед нами. Вначале наш мощный бушприт, начисто срезав их мачту, стал крошить мостик, трубу, спасательные шлюпки. И в тот же момент стальной форштевень «Товарища» врезался в левый борт транспорта, как тяжелый топор в консервную банку. Наш корабль огромной массы (свыше пяти тысяч тонн) на 8-узловой скорости почти надвое расколол корпус парохода. Какое-то мгновение мы видели его высоко поднявшуюся корму, но и она тотчас же скрылась в волнах.

Из темноты неслись дикие, полные отчаяния крики и вопли погибающих. Можно было представить ужас тех, кто только что находился в тепле и покое, и вдруг, неожиданно, очутился в ледяной воде без каких-либо шансов на спасение – они видели тень удаляющегося парусника, а огни других пароходов светились далеко у горизонта. Забыв о себе, мы бросали спасательные круги в темноту, надеясь, что они кому-то помогут.

Мы дали своей небольшой судовой радиостанцией сигнал бедствия и просьбу всем находящимся вблизи судам подойти к месту аварии для поиска и спасения утопающих. Наш сигнал был принят. Как потом стало известно, из воды подняли несколько человек, но они или уже оказались мертвыми, или умирали на руках спасателей. Слишком велико было переохлаждение, да и огромное нервное потрясение сделало свое дело.

И все же погиб не весь экипаж. Когда наступила тишина, кто-то услышал крик, несущийся из-под бушприта. Заглянув вниз, мы обнаружили висящего на оборванных снастях человека. Вниз спустился матрос кадрового состава Иван Ман. Он установил, что это был один из членов экипажа погибшего корабля. Несчастный еле держался и вылезти самостоятельно не мог. Иван крепко обхватил его, и мы вытащили обоих наверх. От единственного спасенного – его звали Джованни Паоло – с трудом удалось выяснить, что потоплен итальянский пароход «Алькантара», который следовал с полным грузом железной руды в Булонь.

После столкновения мы легли в дрейф и наконец подумали о себе. Старпом К. Саенко осмотрел с фонарем носовую часть корабля. Пробоина оказалась внушительной, форпик затопленным, но таранная переборка воду не пропускала. Английская спасательная компания предложила по радио свою помощь за весьма солидное вознаграждение. Наш капитан Э. И. Фрейман отказался и принял решение идти в Саутгемптон самостоятельно. Под остатками парусов «Товарищ» двинулся в порт…

Происшествие с нами было сенсацией, чем-то беспрецедентным. Случалось потопление парохода парусником и ранее, но чтобы пустить ко дну транспорт за полминуты (по вахтенному журналу – за 23 секунды) и практически со всем экипажем, такого история мореплавания не помнит».

Английский морской суд, разобрав дело, обвинил в итоге «Алькантару»; «Товарищ» был отбуксирован в Гамбург, где отремонтирован, и в августе прибыл в Одессу. Поскольку владелец «Алькантары» решение лондонского судна не признал и предъявил иск, более «Товарища» за пределы СССР не выпускали, справедливо опасаясь ареста судна.

В 1941 г. немцы, заняв Мариуполь, использовали барк как общежитие для хорватских союзников, есть данные, что на нем содержали советских военнопленных, а в 1943 г., когда дела фашистов стали плохи, они затопили «Товарища» для перекрытия входа в порт, однако он лег на дно не совсем так, как рассчитывали оккупанты, оставив небольшой проход, по которому в гавань в решающий момент борьбы за город и ворвались советские бронекатера.

В 1955 г. с барка сняли якоря, и один из них был водружен на каменном пьедестале в городском сквере (сохранился ли он в укронацистские времена – сказать сложно). Корпус был разобран в 1959–1960 гг., а название свое он передал трофейному немецкому барку «Горх Фок-I», построенному в 1933 г. в Гамбурге, также служившему советским учебным парусным судном. Но вот гримаса нашего времени: в 2003 г. украинские власти продали вконец изувеченного и лишенного хода «Товарища-II» (его увозили, погрузив в плавучий док) немцам за 500 000 евро. Теперь он – корабль-музей в Штральзунде, под своей «девичьей фамилией», немцы оптимистично надеются вернуть ему ход.

Гибель во льдах парохода «Челюскин» (1934 г.)

После окончания Гражданской войны и ликвидации разрухи СССР вновь заинтересовалось старой идеей М. В. Ломоносова и героев начала ХХ в. о возможности «северной навигации». Первым в путь 28 июля 1932 г. из Архангельска отправился пароход «Сибиряков»: он прошел в Карское море, добрался до Северной Земли, оттуда – до устья Колымы, где обломал во льдах винты и, как в старые годы, пошел под самодельными парусами, сшитыми из брезента. В итоге 1 октября он вышел к северу от Берингова пролива, доказав возможность плавания из Белого моря до Тихого океана, да еще без зимовки, за одну навигацию. Было образовано Главное управление Северного морского пути со следующей возложенной на него задачей: «Проложить окончательно морской путь от Белого моря до Берингова пролива, оборудовать этот путь, держать его в исправном состоянии и обеспечить безопасность плавания по этому пути».

В 1934 г. задание пройти этот путь в обратном направлении было дано ледорезу «Литке» 1909 г. постройки и 4850 тонн водоизмещения (именно ледорезу, потому что судно такого типа разрезает и раздвигает лед острым носом, в то время как ледокол, громоздясь на льды, давит их; позже этот класс «вымер»). Ледорез вышел из Владивостока 28 июля 1934 г. и 20 сентября спокойно пришел в Мурманск. Руководство страны на следующий день прислало ему такую вот телеграмму: «Горячо приветствуем участников экспедиции ледореза «Литке», впервые в истории арктических плаваний завершивших в одну навигацию сквозной поход с Дальнего Востока на запад. Успехи экспедиции «Литке» свидетельствуют о прочном завоевании Арктики советскими моряками, о героической отваге, храбрости и большевистской организованности всего состава экспедиции. В славном походе «Литке» мы видим прочный залог скорейшего превращения арктических пустынь в Великий Северный путь нашей великой социалистической Родины».

Головокружение от успехов было тем более велико, что незадолго до этого вторая попытка пройти Северным путем из Мурманска обернулась катастрофой. Впрочем, и ее восславили, как победу, это тоже надо уметь. Речь идет о дрейфе «Челюскина». Новейший пароход в 7500 тонн водоизмещением (длина – 94,5 метра, ширина – 16,6 метра, осадка – 6,5 метра) был построен в Дании и назван в честь русского полярного исследователя капитана 3-го ранга Семена Ивановича Челюскина (около 1700 – около 1765), конструкции его корпуса были намеренно усилены для плавания во льдах. Руководителем экспедиции был назначен профессор О. Ю. Шмидт – начальник свежесозданного управления Севморпути, участник похода «Сибирякова».

Гибель «Челюскина»

10 августа 1933 г. «Челюскин» со 112 людьми на борту вышел из Мурманска, прошел моря Лаптевых и Восточно-Сибирское, в Чукотском же попал во льды и начал дрейфовать. Был момент, когда он был всего в полумиле от чистой воды, но потом тайфуном его унесло обратно на север. Теоретически задача была как бы выполнена – пароход добрался до Берингова пролива за одну навигацию, но сам так и плавал, буквально впаянный во льды. Его носило с ноября по февраль, пока наконец объединенные усилия пурги, мороза, северного ветра и лезших друг на друга льдин 13 февраля 1934 г. не раздавили его. В полдень вода хлынула в машинное отделение, нос стал погружаться, корма задралась. Все, кроме раздавленного завхоза Б. Г. Могилевича, успели сойти на льды (104 человека, некоторые сошли ранее на острове Колючин), и «Челюскин» пошел на дно носом вниз. Два месяца длилось «сидение во льдах», оставившее по себе причудливую память в жутком новоизобретенном советском имени Оюшминальд (то есть Отто Юльевич Шмидт на льдине), тогда любили такие новоделы. У «челюскинцев» была налажена радиосвязь со станцией на острове Уэлен, которую поддерживала молодая радистка Людмила Шрадер. Радист «Челюскина» В. Иванюк записал в своем дневнике: «О. Шмидт велел передать на берег радиограмму с сообщением, что в машинном отделении появилась вода и экипаж парохода должен сойти на лед. Эту телеграмму я передал в Уэлен, где ее приняла радистка товарищ Шрадер. Приняв наше сообщение, Шрадер вызвала рацию мыса Северного и сообщила ей о нашем положении, прибавив от себя: «Какой ужас, я не могу…»

Поскольку ее напарник был смертельно болен, фактически она в одиночку все эти два месяца трудилась чуть не круглосуточно – ее дочь вспоминала рассказы матери о том, что для того, чтобы крепко не заснуть и не пропустить очередную телеграмму от «челюскинцев», она обжигала себе спичкой пальцы левой руки. Сама Людмила вспоминала: «Вздремнешь на часок тут же на стуле, а затем – опять к аппарату. В одной руке ломоть хлеба, а в другой – ключ (для телеграфирования. – Е.С.). Начались спасательные операции. Ежеминутно врывались вести о движении самолетов. Я ничего не записывала, все держала в памяти и, кажется, ни разу не ошиблась: минута в минуту любая станция получала необходимые для нее телеграммы… Передаю по 75 тысяч слов вместо обычных 30–40 тысяч».

Летчик М. Водопьянов, впоследствии генерал-майор, вспоминал: «Ровно через 2 месяца после кораблекрушения пленников льдов вывезли на материк 7 советских летчиков. Я счастлив, что мне довелось быть в их числе. Родина высоко оценила наше участие в спасении челюскинцев: мы стали первыми Героями Советского Союза». Все «челюскинцы» получили ордена Красной Звезды, радистка Шрадер – Трудового Красного Знамени. После многократных поисков останки «Челюскина» были найдены в 2006 г.

Загадочный пожар «Нормандии» (1942 г.)

Загадочна и интересна судьба французского трансатлантического лайнера «Нормандия», построенного в 1932–1935 гг. в Сен-Назере. Желая одолеть британских конкурентов, руководство французской фирмы «Компани Женераль Трансатлантик» рискнуло принять планы корпуса лайнера, разработанные русским эмигрантом В. Юркевичем, от которых ранее отказались британцы. И это вовсе не был, как выражался о себе Остап Бендер, «джентльмен в поисках десятки», это был бывший штабс-капитан российского Корпуса корабельных инженеров. Для нас, к сожалению, это – практически забытая фигура отечественного кораблестроения, однако именно он разработал проект линейных крейсеров типа «Измаил», которые, в случае их достройки, стали бы эталоном в своем классе по мощности вооружения, мореходности и скорости. К сожалению, все четыре уже спущенных на воду «Измаила» были сданы советской властью на металл…

Французы не прогадали: относительно узкий корпус (длина – 313 метров, ширина – 35,9 метра, осадка – 11,26 метров при водоизмещении от 68 500 до 70 171 тонны), изогнутый форштевень гигантессы с бульбом (яйцевидным образованием внизу форштевня, под водой) придал ей невиданные гидродинамические качества, одновременно повышавшие скорость (31,2 узла) и экономившие мощность двигателей. Рыбаки, наблюдавшие ее испытания, были поражены, что она, несясь со скоростью более 30 узлов, совершенно не поднимала волн. Журналисты характеризовали ее как «скорость, отлитую в металле», сочетавшую «грациозность яхты с богатством Версальского дворца». Красива была дородная француженка и внешне: три широчайшие дымовые трубы понижались от носа к корме, причем кормовая, как на знаменитом «Титанике», была фальшивой. Экипаж «Нормандии» составлял 1345 человек, пассажировместимость – 1972 человека, из них 848 – 1-го класса, 670 – 2-го («туристического») и 454 – 3-го. Лайнер имел 11 палуб.

Особое внимание, как это ни парадоксально звучит, зная судьбу «Нормандии», было уделено противопожарной безопасности. Принятые и воплощенные на ней меры можно было разделить на 6 групп: 1 – противопожарные защитные переборки, делившие судно на 4 главные пожарные секции и 126 «первичных». Их предназначение заключалось в локализации возгораний, они были способны в течение часа сдерживать пламя температурой 815 градусов. 2 – широкое применение негорючих материалов (сталь, стекло, мрамор, камень); дерево были минимизировано, и то, что все же было использовано, покрывалось толстыми слоями асбеста и огнеупорных красок. 3 – защита электрооборудования и вентиляции, предусматривавшая полную автономность 4 главных пожарных секций, прокладку кабелей по металлическим желобам, использование термических выключателей, плавких предохранителей и т. д. 4 – широко развитая система оповещения посредством телефонов, ручных пожарных сигналов, дымовых извещательных аппаратов в трюмах, твиндеках и кладовых, наконец, особый центральный пожарный пункт с автономной телефонной системой. 5 – огнетушительное оборудование, включая мощное и широко разветвленное водное, углекислотные установки для трюмов, твиндеков и кладовых, способных наполнить каждое помещение газом всего в течение 2 минут и, таким образом, подавить возгорание, углекислотную пену для тушения топливных пожаров в машинных и котельных отделениях, наконец, переносные жидкостные огнетушители. 6 – устройства для эвакуации пассажиров. Все это в сумме приводило к экспертному заключению, что «возможность пожара на этом судне маловероятна».

В первом же рейсе «Нормандия» отобрала «Голубую ленту Атлантики» (знак превосходства) у итальянского «Рекса». Впрочем, скоро в строй вошла английская «Королева Мария» – главный конкурент «Нормандии» на ближайшие годы. Ее обводы были менее удачны, отделка скромнее, зато машины мощнее – как написал один датский журналист, «французы построили отель и вокруг него соорудили судно, а англичане построили судно, а внутри его оборудовали отель». И так они и перетягивали друг у дружки эту «голубую ленту», пока не началась Вторая мировая война (1939 г.). «Нормандию» она застала в Нью-Йорке, равно как и двух английских «сестер» – «Королеву Марию» и «Королеву Елизавету», позже временно ставших военными транспортными судами. С «Нормандией» вопрос оказался сложнее. Когда Франция вступила в войну (1940 г.), лайнер был арестован, а когда стали воевать и США (декабрь 1941 г.), «Нормандия» была реквизирована и под новым названием «Лафайет» была предназначена к переоборудованию в военный транспорт. Работы начались прямо у пирса № 88, у которого стояла плененная «Нормандия». На ней довольно оперативно сделали помещения для перевозки 10 000 человек, установили зенитное вооружение, оборудовали погреба боезапаса, опреснители и т. д.

В феврале 1942 г. все работы близились к завершению, бывшая «Нормандия» перекрашена в шаровый цвет. На борту находились более 3000 человек, из них 500 – экипаж; 4 младших офицера и 36 матросов береговой охраны США являлись «противопожарным патрулем», который в случае необходимости, разумеется, ничего не смог бы путного поделать. Тем более что соединения французской противопожарной системы не подходили по совместимости с американской береговой противопожарной системой. Об этом знали, но решение вопроса откладывали – не намеренно ли?

«Нормандия» горит в порту Нью-Йорка

В день катастрофы на лайнере работали 110 газовых горелок и сварочных аппаратов. В центральном салоне, где также велись работы, были свалены 1140 ящиков с капсовыми спасательными жилетами; пожарный шланг не был соединен с гидрантом, была лишь пара ведер с водой. По официальной версии, обстоятельства возгорания были следующими: рабочим предстояло срезать 4 колонны-пиллерса под присмотром двух дежурных пожарных; прочие рабочие настилали линолеум. После среза двух колонн и перерыва на обед срезали третью колонну. В тот момент пожарные ушли, их работу стал исполнять один из рабочих, державший асбестовый щит, прикрывавший жилеты от попадания искр. Когда последняя колонна была почти срезана, рабочий положил щит, чтобы помочь товарищам уложить ее, и именно в этот момент – 14.35 – заметили вспышки на жилетах, лежавших у газового аппарата. Рабочий Э. Салливан вспоминал: «Я находился в гранд-салоне и проверял линолеум. Несколько сварщиков работали здесь с ацетиленовыми горелками, вырезая стальные колонны. Примерно в 40 футах от них находились тюки, как мне показалось, упаковочной стружки или пеньки. Около них стоял человек и отгораживал их щитами от летящих искр. Несмотря на эти меры предосторожности, я почуял – что-то горит! И сразу же двинулся к выходу. Все это заняло у меня не более 10 секунд, но тут мне показалось, будто под ногами сразу вспыхнула вся палуба, и услышал вопль: «Пожар!»

Попытались сбить пламя руками, но безуспешно; не помогли ни два ведра с водой, ни применение огнетушителей. Подключили шланги – не оказалось напора. Оказалось, что система не просто не работает – она частично демонтирована! В связи с отключением связи общая тревога объявлена не была, центральный противопожарный пост не функционировал – о пожаре пришлось сообщать через посыльных, пока прибыли пожарные, время было упущено. Огонь быстро распространялся, горели уже три палубы и мостик, кто-то, опасаясь замыкания, отключил свет. Это тоже имело свои катастрофические последствия: не удалось закрыть герметические двери с электроприводом, не сработали сигнальная и спринкерная системы, а находившиеся в кромешной тьме люди не могли без посторонней помощи покинуть судно. Командир соединения береговой охраны полагал, что меры должен принять командир порта, тот же считал, что назначенный для этого офицер уже распоряжается на корабле. Разгильдяйство? Возможно, что не только оно. Механики от дыма покинули свое отделение, прибывшие в 13.50 пожарные начали щедро окачивать судно водой, не принимая во внимание законов остойчивости. Лили воду и машины с берега, и катера с воды. При этом, как оказалось, балластные отсеки «Нормандии» не были заполнены, что еще более снижало ее остойчивость по мере поступления воды.

Все это видел прибывший на место трагедии создатель корабля В. Юркевич. Он отчаянно просил допустить его к управлению тушением пожара или в крайнем случае обеспечить затопление на ровном киле (важность этого момента мы покажем ниже), но полицейские, разумеется, не пропустили его, как и бывшего капитана «Нормандии» Р. Пунье. Руководивший спасательными работами адмирал Эндрюс со свойственной всем тупицам снобизмом заявил им: «Наши спасатели и пожарные знают свое дело не хуже французов». А так как вода подавалась преимущественно на верхние части корабля, в итоге, когда «Нормандия» приняла в себя порядка 100 000 тонн «пожарной» воды, она накренилась на 10 градусов (18.30); меры по откачке воды и пробитию отверстий для контрзатопления донных отсеков правого борта ни к чему не привели, к 21.30 крен достиг 17 градусов, к полуночи – 30 градусов; корабль был спешно покинут людьми, и в 2.45 сквозь открытые иллюминаторы хлынули потоки грязной воды и ила Гудзона, в итоге чего «француженка» легла на бок с креном в 80 градусов, оставив пылавший правый борт над водой. Погиб всего 1 человек, травмы и ожоги получили еще порядка двухсот.

А дальше началось самое интересное. Если властям США можно лишь условно приписать разгильдяйство, повлекшее за собой гибель «Нормандии» (а о причинах мы еще поговорим), то ее подъем словно нарочно был осуществлен так, чтобы «Нормандия» больше никогда не рассекала своей гордой грудью океанские волны. Власти США, словно пытаясь оградить себя даже от тени подозрения, объявили, что пожар мог быть делом немецких спецслужб – «благо» охрана на лайнере была «никакой». Однако, по данным инженера В. Смирнова, который в годы войны работал в Вашингтоне в составе Государственной закупочной комиссии СССР, американское водолазы, обследовавшие корпус «Нормандии», обнаружили, что кингстоны (забортные клапаны затопления) открыты лишь по левому борту лайнера, отчего он и не «сел» на ровный киль, а опрокинулся. Стало быть, кому-то было выгодно, чтобы «Нормандия» легла именно так: поднять «севший» на ровный киль корабль намного легче, притом что легшие на борт суда обычно поднимаются только по частям, после чего их ждет лишь один путь – на переплавку. Зачем это было нужно?

Объяснение есть. Дело в том, что фашистская «вишистская» Франция (а другой тогда и не существовало) требовала от США возвращения «Нормандии». Вернуть ее – значило опорочить себя в глазах союзников, прежде всего Великобритании. Не вернуть – испортить отношения с правительством Петена, с которым американцы явно заигрывали. Само собой возникало решение: нет «Нормандии» – нет и проблем… Это объясняет многое – и открытые по одному борту кингстоны, и нераспорядительность властей, и недопуск Юркевича. Нужно было, чтобы «Нормандия» погибла крепко. Что и было сделано.

Но инженер не сдался. Он предложил США проект поднятия «Нормандии» путем герметизации отверстий, откачки воды и одновременным заполнением ею противоположных отсеков. Корабль всплыл бы в притопленном состоянии, но на ровном киле. Оставалось бы лишь отсосать ил из-под днища и завести лайнер в док. Вместо этого было принято иное решение – срезать все надстройки и дымовые трубы, загерметизировать отверстия и иллюминаторы, после чего откачали воду и, выровняв крен с 80 до 49 градусов, лайнер отбуксировали в сухой док. Не говоря уж о варварских методах расчленения «Нормандии», на все это ушло два года. Теперь оставалось решить вопрос: что делать с «трупом»? И ответ пришел естественный: утилизировать. На восстановление понадобилось бы порядка 20 миллионов долларов, а так – в 1946 г. его подали за 160 000 долларов. Через 8 месяцев французская красавица, ставшая невольной жертвой политических спекуляций, перестала существовать.

В связи с этим нельзя не вспомнить слова французского писателя Жана Фревиля: «Нынче только один в мире господин – деньги… Все покупается: совесть человеческая… любовь… власть… счастье… знаменитость… Повсюду обман, надувательство, всякие махинации, мошенничество… Или ты овца стриженая, или сам других стрижешь. Или тебя обманывают, или ты обманываешь… Так все идет. Подделывают вина… устраивают пожары, пускают ко дну пароходы со всем их экипажем, чтобы получить страховку». Это как нельзя кстати относится к судьбе одной из соперниц «Нормандии» – «Королеве Елизавете». В 1971 г. старый лайнер купил гонконгский делец Танг, вложил в него, как он сам утверждал, фантастическую сумму для переоборудования в некий «Морской плавучий университет», а после оформления страховки «Королева» сгорела 9 января 1972 г. Сгорела, что называется, капитально, дотла, после чего легла на борт и была разделана на метал только в 1979 г. Да, работы на ней перед роковым пожаром велись топорно, иллюминаторы от жары были открыты, и туда могла залететь любая пылающая дрянь, но все эксперты сошлись во мнении, что при имеющейся на лайнере системе пожаротушения Гринкеля и семи противопожарных переборках он не мог заполыхать именно так, как это случилось, если бы не был подожжен сразу в нескольких (4–5) местах. Просто воплощенная «Воронья слободка» Ильфа и Петрова! Как говорили древние римляне, «ищи, кому выгодно»!

Взрыв линкора «Новороссийск» (1955 г.)

Трофейный итальянский линкор «Юлий Цезарь» («Джулио Чезаре», если угодно) был приобретением сомнительным, поскольку в 1949 г., когда его наконец-то передали СССР, ему было уже 45 лет. Выстроенный в 1910–1914 гг. на генуэзской верфи «Ансальдо», он являлся третьим дредноутом типа «Граф Кавур» (его тактико-технические характеристики приведены в главе о взрыве третьего линкора серии – «Леонардо да Винчи»). В Первую мировую войну не сделал по врагу ни единого выстрела. Прошел несколько модернизаций, изменив силуэт, лишившись средней башни и изменив калибр с 12-дюймовых пушек на 320-мм. Во Вторую мировую войну поначалу воевал активно, однако его техническое состояние было столь плачевным, что к ее середине ВОВ его просто перестали выпускать в бой, прикинув, что теперь ему достаточно лишь одной торпеды, чтобы пойти на дно. Да и неудивительно: по правилам немецкого флота начала ХХ в., срок службы крейсера – 20 лет. Линкора вряд ли особо дольше (даже сейчас средний возраст отправляемых на разделку кораблей – 26 лет). Те страны, которые могли себе это позволить (в первую очередь Англия), регулярно обновляли свой флот, отправляя «стариков» на переплавку. Многие экономили, переводя их на вторые роли. Ну а те, кому строить было не на что (как СССР и Италии), занимались модернизаций того, что еще плавало с Первой мировой войны. В Союзе был, правда, перед войной широкомасштабный проект создать линкоры серии «Советский Союз», но заложили лишь 4 единицы, после войны разделанные прямо на стапелях: время бронированных гигантов, беззащитных перед авиацией, ушло безвозвратно, что доказали Перл-Харбор и гибель 72 000-тонных японских «Ямато» и «Мусаси».

К чему все это печальное предисловие – к тому, что ветхий «Цезарь» был приобретением не то что нужным, а скорее даже вредным, представляя практически нулевую боевую ценность, превосходя лишь двух наших последних бронтозавров, своих ровесников – «Октябрину» и «Севастополь». И тем менее смысла в версии, что его отправили на дно итальянские диверсанты. Только разве что людей погубили, а чести проигравшей войну стороны они этим не обелили. Но разбором версий мы займемся чуть позже, пока изложим факты.

Простояв несколько лет в Таранто, линкор в счет репараций Италии СССР был переведен в Аугусту, а оттуда – в Албанию. Принятый в начале февраля 1949 г. в Валоне советским экипажем линкор находился в катастрофическом состоянии, многие системы и аппараты просто не работали; он был загажен в буквальном и переносном смысле и усеян… порнографическими журналами. Принял его адмирал Г. И. Левченко (наш знакомый по потоплению «Маратом» подлодки «Большевик»). В Черноморском флоте линкор получил наименование «Новороссийск», и до самого взрыва его постоянно «доводили до ума», за 6 лет он 7 раз побывал на заводском ремонте.

Вечером 28 октября 1955 г. линкор отшвартовался практически на том же самом месте, где в 1916 г. погибла «Императрица Мария». В 1.31 ночи справа по носу произошел взрыв, оцениваемый в 900—1200 килограммов в тротиловом эквиваленте, вырвавший кусок корпуса в 12–15 квадратных метров и пробивший палубы; через 30 секунд раздался такой же взрыв с левого борта. Флагманский артиллерист И. Г. Смоляков вспоминал: «Выскочил на флагманский мостик. Палубное освещение не горит, видно плохо, но передо мной, внизу на палубе, во тьме просматривается странная картина и творится что-то непонятное. Перед первой башней главного калибра смутно различаю какой-то черный ком. Как потом оказалось, это была вырванная взрывом «рванина», как бы сужающаяся вверх пирамида (вернее, «роза», как от разорвавшегося при пожаре гильзового заряда) листьев стального настила палубы с рваными краями. Вокруг этого «кома» суетятся матросы, причем все почему-то черные».

Линкор начал погружаться носом. Командир спасательного судна «Карабах» Ковалюков вспоминает: «Вечером 28 октября «Карабах» стоял у телефонной стенки, принимал воду, а я отправился домой… Ночью прибегает мой мичман и кричит, задыхаясь: «Взорвался!» И за сердце рукой хватается. «Кто ворвался?» – «Новороссийск». Оделся я в минуту… «Карабах» стоял в часовой готовности, но уложились раньше, снялись и подошли к линкору. Стоял он, сильно просев носом, однако палуба была еще над поверхностью воды. С корабля свозили раненых… Мы высадили аварийную группу вместе с мотопомпой производительностью 100 тонн в час. Но корабль тонул. Тонул все время, ни на минуту не замедляясь… Линкор медленно, но верно валился на левый борт, при этом накренял к себе и нас».

Экипаж крепил переборки, палубные люки, но это не помогало. Единственным выходом было отбуксировать его на мелководье – так хотя бы людей спасли, кроме того, линкор можно было бы восстановить. Но порой собственное начальство страшнее врага. Прибыв на линкор, командующий Черноморским флотом вице-адмирал В. А. Пархоменко отменил буксировку и принялся «спасать» линкор на плаву, не обеспечив эвакуацию скопившихся на юте и бывших не при спасательных работах 1000 матросов. Когда понял, что не выйдет, разрешил буксировку, но было уже поздно.

Взорванный линкор «Новороссийск»

Вспоминает командир аварийного дивизиона с крейсера «Молотов» В. Н. Говоров, остававшийся на «Новороссийске» до самого его конца: «На ют я не попал – не успел. Я прошел всего 15–20 метров по правому борту, как корабль начал опрокидываться. Успел схватиться за поручень трапа на ют, заметил, как стремительно промелькнул флагшток на фоне освещенных окон в домах за Угольной пристанью. За поручень трапа держался левой рукой, а за правую схватили меня матросы. Держался сколько было сил, но корабль опрокидывался, и на крене, близком к 60–90 градусов, пальцы разжались, и мы как виноградная гроздь полетели в море. Я падал спиною вниз и видел, как с накрывавшей меня палубы горохом сыпались в воду люди. Свет на палубе горел, и до сих пор слышится раздавшейся короткий, почему-то глухой, но по-звериному страшный тысячеголовый крик ужаса. И все… Корабль опрокинулся. Меня накрыло кораблем, и я в какой-то момент потерял сознание… Видимо, при ударе о воду… Сознание ко мне вернулось под водой, когда я почувствовал что-то рядом копошащиеся, толкающее ногами, руками… Видимо, я оказался на пути вырывавшегося из затапливаемых помещений воздуха. Воздух вырывался из затапливаемых помещений с такой силой, что как струей выдул меня из-под накрывшей палубы, оборвав все пуговицы на кителе и сорвав брюки. Считаю, что эти огромные воздушные пузыри способствовали вторичному возвращению сознания, попав каким-то образом в дыхательный орган во время последних конвульсивных движений ртом… Так, в мощной струе воздуха я был выброшен на поверхность, где-то в метре от возвышавшегося над водой днища линкора. Я не стал взбираться на днище – сработал рефлекс, что может засосать в воронку, надо отплывать…»

Линкор перевернулся в 4.14 утра и держал днище до 22 часов вечера (удалось проделать дыры и извлечь из недр корабля всего 9 человек). Спасатели и водолазы слышали стуки изнутри корпуса, продолжавшиеся до 1 ноября. И еще – погребенные заживо пели «Варяга»… Погибли более 600 человек, включая членов аварийных партий с «Молотова», «Михаила Кутузова» и других кораблей, из них лишь небольшая часть была похоронена «официально» – на Братском кладбище (220 + 213, из них – 67 неопознанных) и на кладбище Коммунаров (43, из них 1 неопознанный), и в последующее время площадь мемориала на Братском значительно сузили, перепланировав захоронения под газоны… Стоит там обратить внимание на статую скорбящего матроса высотой в 7 метров над захоронением «новороссийцев» – он отлит из бронзовых гребных винтов линкора.

Линкор подняли только в мае 1957 г., извлекли по мере подъема боезапаса неизвестное количество трупов, помещенных в мешки, после чего незамедлительно отправили на переплавку – на «Запорожстали» не раз находили в отсеках мумифицированные трупы и сдавали их в органы вместе с найденными документами. Никаких «дополнительных похорон», естественно, не организовывали, учетных данных нет. На месте гибели линкора дайверы постоянно находят человеческие кости и вместе с ними – предметы матросского быта 1950-х гг., то есть это явно не жертвы Великой Отечественной. В общем, что неудачное спасение «Новороссийска», что погребение его экипажа доныне поднимает волну возмущения и требование расследования.

Теперь о версиях. Их много, одна другой краше, и в защиту каждой приводятся кажущиеся довольно убедительными доказательства. Откинув самые нелепые (вроде взрыва линкора по личному тайному приказанию… Н. С. Хрущева, готовившегося таким образом «свалить» наркома Н. Г. Кузнецова, действия завербованного советского работника завода или «турецкий след»), остаются следующие.

1 – официальная: сработала невытраленная донная фашистская мина (или даже сдвоенная). Доказательства – линкор встал немного не по обычной диспозиции, на полкорпуса вперед, и как раз мог ее задеть якорем. После катастрофы новое траление «подняло» порядка 13–19 таких мин со дна. Проводились опыты для сравнения, но их результаты толкуют по-разному. Листы обшивки загнуты внутрь – значит, взрыв явно внешний. Ярый сторонник этой версии – Н. Муру. Возражения – слишком сильный взрыв, да и не проржавели ли за эти годы взрыватели? Доклад о минной обстановке от 4 ноября 1955 г. свидетельствует, что «все взрыватели разоруженных неконтактных мин были неисправны». Большое количество поднятого при взрыве донного ила считают неспецифическим для этого типа немецких мин. Проведенные Б. В. Никольским расчеты показали, что, будь на дне немецкая мина, то есть в 7 метрах под днищем, у нее просто не хватило бы «силы» причинить такие разрушения. Расчеты А. Веремеева по минам тоже сошлись на диверсии. В общем, полагают, что был использован кумулятивный заряд, в несколько раз превышающий мощность немецкой мины. Логично выглядит и предположение, что взрыв от корабля, направленный вниз, с чудовищной силой отразился от дна и «вернулся» к линкору (отсюда и большое количество ила и прочих «пород» дна, насчитываемых до 4).

2 – итальянская диверсия: корабль взорвали знаменитые «люди-лягушки» князя Боргезе, таким образом отстоявшие, пусть с таким запозданием, честь мундира. Доказательства – обещание самого князя, несколько сенсационных интервью итальянских ветеранов, наличие в то время недалеко от Севастополя итальянского судна, способного привезти диверсантов и затем взять их на борт (как вариант – пароход был «маткой», выславшей и затем принявшей мини-субмарину, потопившую «Новороссийск»). Возражения – бессмысленная акция, направленная на уничтожение абсолютно ветхого корабля. Интересно о «Цезаре» высказался один из бывших пловцов-диверсантов Марколини: «…этот ржавый ящик, который еле плавал и стрелять почти не мог?! Я-то лично знаю это лучше других. Из-за него и рисковать нечего было, пусть бы себе плавал и разорял вашу казну». Интервью с признаниями в диверсии – просто хвастовство либо уже просто старческий маразм (разговорившемуся Уго д’Эспозито на момент таких откровений было 95 лет). Место крепления мины – наименее выгодно для уничтожения цели, да и нехарактерно для «лягушек». Кроме того, перед взрывом «Новороссийск» был направлен на стоянку не на свою штатную бочку (№ 12), а на другую (№ 3), что вряд ли могли знать итальянские диверсанты, выпущенные с парохода (разве что приходится усложнять дело, добавляя роль «стукачка» с берега, вовремя известившего итальянцев о смене позиции дредноута). Кроме того, по ходу дела каждому диверсанту приходилось бы тащить на себе где-то по 50 килограммов взрывчатки плюс часовой механизм. Хлопотно и тяжело!

2-а – итальянская версия, модифицированная. Якобы еще до передачи корабля итальянцы поместили взрывчатку в носовой отсек, и в 1955 г., подплыв к кораблю, «люди-лягушки» привели ее в действие подрывным зарядом извне. Доказательства – см. выше, к версии 2. Вдобавок принимавший линкор у итальянцев Ю. Лепехов обратил внимание, что в носовой части линкора – глухая заваренная переборка, за которую заглянуть не удалось. Он полагает, что именно там мог находиться заряд, по какой-то неведомой случайности не приведенный в действие вскоре после передачи дредноута, но потом случайно сдетонировавший от подрыва на немецкой мине (или «лягушками», которые знали, где он находится). Свидетель приемки вспоминал в 1995 г., что итальянцы злобно кричали, что, мол, недолго русским плавать на «Цезаре» и они отомстят, русские будут кормит крабов. Возражения – слишком уж конспирологично. Заряд вполне могли обнаружить при приемке линкора, и опять же – смог ли бы он на протяжении стольких лет сохранять свои свойства? Что до угроз итальянцев – ну, всем известно, насколько это экспансивный и темпераментный народ.

3 – английская версия. Тоже весьма популярная, и поскольку столь рьяное желание англичан «нагадить» как-то все же не укладывается в уничтожение старой ржавой коробки, для ее вероятия придумывают, будто у Хрущева был план кардинально переделать вооружение «Новороссийска» на такое, которое было бы способно производить запуск ядерных ракет. Вот тогда британцы встревожились и взорвали «Новороссийск». Поскольку без дальнейших исследований версия пока выглядит натянутой, мы не будем приводить доводов ни за, ни против. В ноябре 1955 г. на крейсере Черноморского флота «Адмирал Нахимов» со специально водруженной на него установки действительно были осуществлены пуски ракет, но была ль эта идея ранее приложима к «Новороссийску» – сказать наверняка невозможно.

Гибель лайнера «Адмирал Нахимов» (1986 г.)

Круизный пароход «Адмирал Нахимов» на момент своей гибели в 1986 г. был старым заслуженным судном, которое уже собирались отправить на разделку; предполагалось, что это – его последний рейс. Так оно, к сожалению, и получилось, только совершенно не в том смысле. Это был трофейный пароход, выстроенный в Бремене фирмой «Вулкан» в 1925 г. и первоначально называвшийся «Берлин». Водоизмещение его составляло 23 500 тонн, длина – 174,3 метра, ширина – 21 метр, осадка – 9 метров. До войны он совершал трансатлантические рейсы, в войну служил госпитальным фашистским судном, в январе 1945 г. подорвался на мине и затонул на рейде Свинемюнде. Из-за крепости корпуса его было решено поднять и восстановить. Восстановление происходило в два этапа: после подъема в 1947 г. он был отбуксирован в Кронштадт и после первичного ремонта уже в 1949–1957 гг. проходил капитальное восстановление в ГДР. Воссозданный пароход был роскошно отделан, но имел проблемы с вентиляцией, которая в каютах для пассажиров 3-го класса отсутствовала напрочь, отчего приходилось постоянно открывать иллюминаторы. Отметим этот факт!

С 1957 по 1986 г. «Нахимов», которым владело Черноморское морское пароходство, обслуживал побережье Крыма и Кавказа, но бывали и исключения – в 1962 г. он участвовал в «Карибском кризисе», привезя на Кубу советских солдат-ракетчиков, официально оформленных как «сельскохозяйственные рабочие» (операция «Анадырь»). Его посетил легендарный Че Гевара. Обратно «Нахимов» отвез в СССР первых кубинских студентов, и были еще несколько походов с «сельскохозяйственными рабочими», пока кризис не был разрешен. В 1979 г. пароход, наоборот, тайно доставил кубинских солдат для участия в войнах в Африке. Из знаменитостей на его борту «отметились» в разное время ученый-атомщик И. В. Курчатов (дважды) и президент Вьетнама Хо Ши Мин. В активе судна даже такой экзотический рейс, как доставка мусульманских паломников для совершения хаджа в Мекку из Алжира и Орана в Джидду в Саудовской Аравии и обратно.

31 августа 1986 г. в 22.00 «Нахимов» вышел из Новороссийска. На его борту находились 346 членов экипажа и 897 пассажиров (вообще он мог принять порядка 1500). В это время к порту подходил сухогруз «Петр Васев». На судах была налажена взаимная связь, все их действия контролировались из порта (правда, на довольно «допотопном» оборудовании), видимость была хорошая, так что основной вопрос, почему они все-таки столкнулись, остается без ответа. Сухогруз согласился уступить дорогу «Нахимову», которым в тот момент управлял второй помощник А. Чудновский. Отмечается, что капитан «Васева» В. Ткаченко игнорировал указания своих подчиненных, полагаясь на данные системы автоматизированной радиолокационной прокладки курса, ничего тревожного не показывавшей. В 23.15 сухогруз подводным булем нанес сильные повреждения пароходу с правого борта между машинным и котельным отделениями. Это предопределило судьбу «Нахимова»: по документам он мог оставаться на плаву при затоплении одного отсека, а здесь пострадали два смежных. Капитан «Нахимова» В. Марков, выбежав на мостик, попытался посадить лайнер на мель, но руль не слушался – затопило электрогенератор, свет погас. «Нахимов», будучи насажен на буль, разворачивало, отчего пробоина только расширялась, достигнув 80 квадратных метров. Была объявлена тревога, шлюпки спустить было невозможно, спасались на самораскрывающихся надувных плотах. «Нахимов» погружался кормой. За 8 минут крен его достиг 60 градусов, и он затонул, чему способствовало множество распахнутых иллюминаторов, а также открытые клинкеты водонепроницаемых переборок. Чудновский заперся в каюте и погиб вместе с судном.

Вот пара показаний спасшихся очевидцев. Е. Евстафьев, повар: «Знаете, я почему-то запомнил белый, как лист бумаги, борт на фоне темной воды, по которому ползли пятнышки людей. Многие сделали, как я, – перелезали с палубы, которая становилась все круче и круче, на левый борт и по иллюминаторам, по каким-то неровностям корпуса спускались к воде. А потом пароход ушел под воду, и стало страшно – какая-то толчея вокруг, вижу: кто-то хватается за спасательный круг, в котором моя жена, доски всплывают, мусор…»

М. Лебедев, научный работник: «Самый страшный момент – это когда пароход лег на правый борт. Все, кто был на палубе, посыпались вниз, ударяясь о выступающие части, надстройки. Туда же падали не закрепленные на палубе предметы. Я держался руками за поручни и видел, как быстро поднимается вода. Почему-то все воспринималось в каком-то лиловом цвете, нереально, будто это происходит не с тобой… Те, кто был на носу парохода, практически все были без спасательных жилетов, и в воде были и умеющие, и не умеющие плавать. И страшно, когда чувствуешь чье-то тело рядом и ничем не можешь помочь…»

Пассажирский лайнер «Адмирал Нахимов» у причала. 1970 г.

Согласно официальным данным, погибли 423 человек, из них 359 пассажиров и 64 члена экипажа. Были на судне и неучтенные пассажирки, но это особая тема. Среди жертв было порядка 23 детей, запертых в каютах отправившимися дышать морским воздухом или по барам родителями. Бортпроводница Вера Федорчук пыталась освободить их, но погибла сама; помогала спасаться и погибла официантка Светлана Рожкова; Татьяна Федорова раздавала спасательные жилеты и помогала пассажирам надевать их – и тоже погибла на своем посту, как и еще 27 девушек экипажа. После гибели двух водолазов поиски и подъем погибших прекратили, на судне осталось порядка 65 мертвецов. Были планы подъема «Нахимова», однако такое было время, что не то что пароход – скоро вся страна пошла на дно, отправленная туда глупцами и предателями, так что четвертый десяток лежим на дне, заживо погребенные! Единственно, засасываясь в ил, пароход начал постепенно выпрямляться на дне, его мачты и трубы создали угрозу судоходству, поэтому при помощи подводных взрывов и газорезки они были сняты. Лежащий на глубине 47 метров в Цемесской бухте «Нахимов» официально признан захоронением.

Оба капитана получили по 15 лет (упорно держалось мнение, что их казнят – или хотя бы одного), однако в 1992 г. амнистированы: один – президентом «независимой» России, другой – президентом «самостийной» Украины. Их уже нет – бывшего капитана «Васева» забрало море, сам сухогруз, сменив название и нескольких хозяев, в 2012 г. был разделан на металл в Бангладеш. На заседании Института по безопасности мореплавания, собранном в Ленинграде в 1989 г., исследуя вопрос, кто виноват, пришли к следующим заключениям: треть вины – на капитане «Нахимова», две трети – на капитане «Васева». По правилам, Марков должен был пропустить идущего справа «Васева»; однако Ткаченко нарушил договоренность, что пропустит «Нахимова», и даже ход не сбавил. Исходя же из того, что столь ветхий «одноотсечный» корабль, чьи критерии по обеспечению безопасности не соответствовали уже правилам аж 1948 г., продолжал курсировать по водам (причем под конец исключительно в отечественных, во избежание, в случае чего, международного скандала, – своих-то не жалко!), в чем-то правы те, кто утверждает, что «Нахимова» погубили не капитаны, а система. К правительственной комиссии, занимавшейся этим запутанным делом и возглавляемой небезызвестным потом «отцом современного Азербайджана» Г. Алиевым, остается очень много вопросов.

Авария танкера «Экссон Валдиз» (1989 г.)

Морские перевозки нефтепродуктов, становясь год от года все масштабнее и интенсивнее, вместе с тем наносят все больший экологический ущерб. Конечно, мы далеки от полоумной борьбы «зеленых», незнамо кем на самом деле управляемых и направляемых, вроде Греты Тунберг, этой внучки Карлсона и фрекен Бок, но факты налицо. Авария американского танкера «Экссон Валдиз» явилась, пожалуй, лишь самым известным звеном целой цепи подобных крушений. 6 августа 1983 г. испанский танкер «Кастилло де Беллвер» водоизмещением в 138 000 тонн, полностью загруженный сырой нефтью (250 000 тонн), потерпел крушение в 100 километрах от южноафриканского побережья. Ранним утром на нем начался пожар, и прежде, чем подоспели спасатели из Кейптауна, чтобы вывезти корабль в открытый океан, он развалился. Двое моряков из 36 погибли, разлив нефти нанес серьезный ущерб местной флоре и фауне, а на побережье прошел черный дождь.

Танкер «Экссон Валдиз»

На рассвете 23 марта 1985 г. в окутанном туманом Мессинском проливе греческий танкер «Патмос» был протаранен испанским судном «Кастилло дель М. Арагон». «Патмос» загорелся и сел на мель недалеко от Торре Фаро. Из опасения взрыва местное население было эвакуировано, а по морю разлилось 1100 тонн нефти.

И вот, в ночь на 25 марта 1989 г. огромный 330-метровый американский танкер «Экссон Валдиз», везший 177 400 тонн сырой нефти, избегая столкновения с плавучими льдами у Аляски, со скоростью 8 узлов наскочил на рифы и сел на мель в бухте Принца Уильяма. Управлял им, что характерно, третий помощник капитана Грегори Казинс, который не имел даже права на это. Объяснялось такое стратегическое решение чрезвычайно просто: капитан Джозеф Хейзелвуд был «в стельку» пьян (что был вынужден признать президент «Экссон Шиппинг» Ф. Йяросси), равно как и прочие «офицеры». Экипаж всего из 19 человек тоже был признан недостаточным для того, чтобы обеспечить управление такой громадиной. Вылившаяся из 8 пробоин нефть (240 000 баррелей) загубила многие тысячи морских животных, птиц и рыб; был проект просто поджечь разлившееся гигантское нефтяное пятно, но от этого отказались, опасаясь за здоровье аляскинцев. Хейзелвуду было предъявлено обвинение, и он был арестован, но, как писала одна из газет, «для тюленей бухты Принца Уильяма это сообщение вряд ли представит какой-либо интерес». Санитарные команды обнаружили останки более 35 000 птиц и 1000 морских выдр (каланов). Справедливо полагая, что большая часть трупов утонула, в итоге объявили о гибели 250 000 морских птиц, 2800 морских выдр, 300 так называемых «портовых» тюленей, 250 лысых орлов, 22 китов-косаток и миллиардов икринок лосося и сельди. Расчистка побережья заняла три года, и то большую часть нефти смыло в океан. Танкер прослужил до 2012 г., после чего пошел на слом в Индии.

В США в 1990 г. под влиянием этой катастрофы был принят закон о постепенном замещении (к 2015–2020 гг.) американских танкеров с одним дном судами с двойным дном. Однако процесс идет медленно, его не ускорили даже нефтеразливные аварии с подобными однослойными танкерами, как «Эрика» (1999 г.) и «Престиж» (2002 г.).

Гибель атомной подводной лодки «Курск» (2000 г.)

«Курск» был не первой жертвой катастроф атомного подводного флота нашей станы. До него потерпела аварию К-27 в Карском море, после которой не была восстановлена (24 мая 1968 г.), гибли К-8 в Бискайском заливе (12 апреля 1970 г.), К-429 у Камчатки (24 июня 1983 г.), К-219 в Атлантике (6 октября 1986 г.) и, конечно, К-278 «Комсомолец» в Норвежском море (7 апреля 1989 г.), чья гибель еще многим памятна. Но К-141 «Курск» «забрал» всех, кто находился на его борту, – 118 человек.

«Курск», вошедший в строй в 1994 г., был длиной 154 метра, шириной – 18,2 метра, имел 6 торпедных аппаратов и к ним боезапас в 24 торпеды, также противокорабельный комплекс «Гранит» с 24 ракетами. 12 августа 2000 г. во время учений в Кольском заливе в 11.28 произошел первый взрыв (лодка шла на 30-метровой глубине, ее перископ был выдвинут), за которым через 2 минуты 14 секунд последовал второй (очевидно, после удара субмарины о дно). Потеряв драгоценное время, об аварии «Курска» было заявлено лишь в 23.30. 13 августа субмарина была обнаружена на дне, были зафиксированы сильные разрушения в носовой части, но в IX отсеке еще какое-то время находились живые люди – это выяснилось позже, когда к делу всемилостивейшее дозволили приступить норвежским спасателям. Ибо еще 14 и 15 августа свои услуги предложили Канада, Франция, Германия, Великобритания, Израиль, Италия, Нидерланды, Норвегия, Швеция и США, однако первоначально от их услуг наше флотское начальство гордо отказалось. Только 17-го числа решили принять иностранную помощь, погубив людей.

Подводная лодка «Курск» после подъема

26 октября норвежские водолазы прорубили в корпусе проход в VII отсек. В кармане мертвого капитан-лейтенанта Дмитрия Колесникова они нашли записку, написанную им между 13.34 и 15.45, адресованную его родным (пер. с англ. источника. – Е.С.): «13.15. Вся команда VI, VII и VIII отсеков ушла в IX. Здесь нас 23 человека. Мы приняли такое решение из-за катастрофы. Никто не может подняться наверх». На обороте было записано: «15.45. Здесь темно, но я постараюсь написать на ощупь. Похоже, у нас нет шансов. Процентов 10–20. Постараемся, чтоб хоть кто-то это прочел. Здесь списки команды отсеков, некоторые в IX, постараются спастись. Всем привет. Не отчаивайтесь». Его жена Ольга позже сказала, что он написал ей: «Пишу вслепую, Ольга, привет тебе. Люблю тебя, не принимай все это так близко к сердцу». В IX отсеке еще долго выстукивали сигнал SОS…

22 августа экипаж был объявлен погибшим.

Писать сейчас об этой трагедии что-то определенное – практически бессмысленно. Слишком много вопросов без ответов. Никакими «сверхсекретными» данными автор не располагает, повторять официальную версию – ни малейшего желания: ее суть – взрыв собственной торпеды. Неофициальных версий – превеликое множество, если отбросить все глупые, остаются две: торпедирование «Курска» вражеской субмариной либо «дружественный огонь» от «Петра Великого».

Согласно иностранным источникам, за «Курском» вели наблюдение три субмарины – американские «Мемфис» и «Толедо» и британская «Сплендид». На них всех зафиксировали два взрыва, погубившие «Курск». Это – верные факты. Из области догадок и предположений – торпедирование нашей субмарины одной из них (обычно упоминают «Мемфис», якобы спасавший напарницу от столкновения с «Курском»). Как вариант – роковое столкновение (наши якобы ход торпеды не зафиксировали; могли и вправду не услышать, если его не было; а если был, вполне могли «не услышать» то, что им сверху приказали не услышать…). «Берлинер цайтунг» обвинила в потоплении «Курска» ненароком выпущенную ракету с «Петра Великого». Версию со старой немецкой миной быстро отмели, террориста-джихаддиста из Дагестана, якобы проникшего для этого на «Курск», мы и упоминать не будем.

Что настораживает: гигантские усилия к подъему лодки с более чем 100-метровой глубины, завершенному осенью 2001 г. В большинстве подобных случаев такие объекты просто объявляются воинскими кладбищами и берутся под охрану. Официальные объяснения не выдерживают критики. Хотели поднять по экологическим причинам, из-за радиоактивных элементов? Так не одна атомная подводная лодка лежит на дне, и наши, и американские. К тому же можно было придумать нечто менее дорогостоящее типа заглушек или вырезки и поднятия только определенных частей лодки. Хотели обеспечить достойное погребение в заботе о чувствах родственников? Это просто чушь, несусветная и циничная. С самого начала было ясно, что ВСЕХ не найдут и не достанут, ибо сила взрыва привела просто к дематериализации некоторых людей из находившихся в I отсеке. Страшное слово, но постарайтесь его не то что понять, а прочувствовать. Так от одного японца, сидевшего на лестнице то ли в Хиросиме, то ли в Нагасаки, навеки осталась только ТЕНЬ на ступенях: он дематериализовался.

Автор не сторонник различного рода конспирологических теорий, но тут негативный вывод напрашивается сам собой. Порой говорят – «концы в воду». А здесь эти самые пресловутые «концы» даже воде не доверили. Однозначно: «Курск» поднят и разделан, чтобы лишить возможности потом когда-нибудь провести объективное расследование. Масла в огонь подливает самое интересное: носовой отсек был отделен на дне, и лодка поднята без него. Чтоб никто ничего не видел, ибо по рваным краям пробоины сразу станет ясно, куда была направлена сила взрыва – было ль это внешнее воздействие, или внутреннее, или сочетание обоих и в какой мере? Конечно, обещали поднять, но потом благополучно о своем обещании забыли. Нам же чего только не обещали? И последнего попа по ТВ показать, и коммунизм в 1980 г., и на рельсы лечь, и пенсионный возраст не повышать… Что, так и не привыкли еще, все верите? Нос «Курска» никогда не будет поднят и так и сгниет на дне, если, кстати, его давным-давно тайком не утилизировали. Вполне возможный и самый выгодный кое-кому вариант. Объяснений всех этих манипуляций, исходя из двух теорий, также два, и оба простые. Так было сделано, чтобы ненароком не вступить в конфликт с НАТО, а если здесь вина «Петра», что менее вероятно (вряд ли стали б так стараться «заметать следы»), – оградить военно-морское командование от инсинуаций и обвинений в непрофессионализме, обычных со времен «Русалки», «Гангута» и Цусимы.

После этих событий, кстати, «Русалка» получила прозвание «Курск» XIX века»…

Катастрофа круизного лайнера «Коста Конкордия» (2012 г.)

Героиня нашего последнего рассказа, пожалуй, еще памятна многим телезрителям: ее часто показывали по всем каналам, как она лежит на боку у итальянского побережья, словно мертвый кит. Действительно, это рекордсменка: на сегодняшний день «Коста Конкордия» является крупнейшим судном в истории, попавшим в кораблекрушение. Пока что.

Затонувшая «Коста Конкордия»

Построенная на верфи в Генуе в 2001–2006 гг., она имела водоизмещение 114 147 тонн, длину 290,2 метра, ширину 35,5 метра, 13 (по другим данным – 15) палуб, двойное дно, 19 водонепроницаемых переборок, почти 20 узлов скорости; ее обслуживал экипаж в 1100 человек (индонезийско-филиппинских гастарбайтеров, итальянцами были только офицеры), а пассажировместимость составляла 3780 человек. Она плавала по Средиземному морю, пока 13 января 2012 г. в 21.45 не напоролась на гранитные камни в Тирренском море у побережья Кампании – нос успели отвернуть, но корма наскочила. Длина пробоины составила 53 метра. Были пробиты 4 отсека, в то время как «Конкордия» могла оставаться на плаву только при повреждении двух смежных. Корабль сошел с камней и пошел дрейфовать; появился крен, в 22.52 лайнер сел на мель, пассажиров и экипаж эвакуировали. Надо отметить, что эвакуация прошла очень скверно – азиатский экипаж отбирал у пассажиров спасательные пояса и разгонял их пинками, первыми занимая места, туристы не пропускали женщин и детей (автору вспоминается подобный случай в начале августа 2003 г. в аэропорту Анталии, когда после 15-часового «сидения» вместо неисправного Ила прислали крохотную «тушку» и попросили садиться в нее женщин и детей – такие дети конкретные «ломанулись», лысые кабановидные качки в золотых цепях, это что-то! – а прочих смертников, включая автора, повезли на подбитом Иле с зелеными стюардессами, кричащими «У нас же тоже дети» и сифонящим по салону воздухом). Сам капитан спокойно покинул лайнер, когда на его борту оставались еще примерно 500 человек, гигантесса опрокинулась на бок (примерно в 1.30), погрузившись частью себя к утру на 27 метров. При эвакуации и опрокидывании корабля погибли 32 человека и позже водолаз, присоединявший к корпусу резервуар с воздухом для поднятия судна. В сентябре 2013 г. «Конкордию» выровняли, подняли и в июле 2014 г. отбуксировали на разделку в Геную, где через три года она перестала существовать.

Судебное разбирательство недоумевало: как можно было сесть на камни там, где лайнер проходил 52 раза в год? Писали, что капитан Франческо Скеттино легкомысленно чересчур приблизился к берегу, чтобы поприветствовать гудком жившего там бывшего капитана «Конкордии», но и это он делал постоянно. Была версия, что рулевой-индонезиец плохо понял отданную ему по-английски команду. Также были показания, что капитана отвлекала его любовница-молдаванка. В итоге Скеттино получил 16 лет тюрьмы, но ни погибшим, ни их родным от этого, разумеется, не легче…

На этом мы заканчиваем нашу летопись кораблекрушений, и хоть понятно, что и далее – пока тянется нить человеческой истории – корабли будут попадать в Нептуново подводное царство, пожелаем, по старому морскому обычаю, всем плывущим судам 7 футов воды под килем и чтоб каждая Пенелопа дождалась своего Одиссея!..

Е. В. Старшов, Орехово-Зуево, 20 июля 2023 г.

Библиография

1. Адмирал Ушаков (материалы для истории русского флота). В 3 т. М., 1951–1956.

2. Аллилуев А.А. Полуброненосные фрегаты типа «Дмитрий Донской» (1881–1905 гг.). СПб. – Самара, 2006.

3. Аляска окрасилась в черный цвет // Aqua. 1989. № 1.

4. Английская буржуазная революция. В 2 т. М., 1954.

5. Анисарова Л. А. Новиков-Прибой. М., 2012. (ЖЗЛ).

6. Античные гимны. М., 1988.

7. Апрелев Б. П. На «Варяге». Жизнь после подвига. М., 2017.

8. Арбузов В. В. Черноморские броненосцы типа «Екатерина II». М., 2015.

9. Арбузов В. В. Эскадренный броненосец «Император Александр II». М., 2020.

10. Арриан Флавий. Поход Александра. М.—Л., 1962.

11. Архенгольц Ф. История морских разбойников Средиземного моря и Океана. М., 1991.

12. Бадальянц Ю. С. Торгово-экономические связи Родоса с Северным Причерноморьем в эпоху эллинизма (по материалам керамической эпиграфии) // Вестник древней истории. 1986. № 1 (176).

13. Байрон Д. Г. Дон-Жуан. М. —Л., 1959.

14. Балакин С.А. Триумфаторы Цусимы. Броненосцы японского флота. М., 2017.

15. Балакин С. А. Эскадренный броненосец «Ретвизан». М., 2005.

16. Басевич В. Первые паровые суда на Черном море // Морской флот. 1991. № 3.

17. Басовская Н.И. Чопорная Англия. М., 2020.

18. Бевз С. Пушка с «Изумруда» // Техника – молодежи. 1989. № 7.

19. Белкин С. Жизнь, смерть и бессмертие «Нормандии» // Морской флот. 1991. № 11.

20. Бережной С. С. Броненосные и линейные корабли. Канонерские лодки. М., 1997.

21. Библия. М., 1992.

22. Боевые корабли мира. СПб., 1997.

23. Боечин И. Исчезновение «Аталанты» // Морской флот. 1991. № 2.

24. Бойко В. Н. Подводная лодка «Камбала». М., 2016.

25. Большаков О. Г. Византия и халифат в VII–X вв. // Византия между Западом и Востоком. Опыт исторической характеристики. СПб., 1999.

26. Броненосцы береговой обороны «Новгород» и «Вице-адмирал Попов». 1871–1903. Сборник статей и документов. СПб., 2016.

27. Броненосцы «Виктория», «Санс Парейль», «Трафальгар» и «Нил». 1884–1912 гг. Сборник статей и документов. СПб., 2014.

28. Бунич И. Л. В огне войн и переворотов. Трагедия балтийских броненосцев. В 2 т. Ростов-на-Дону, 1995.

29. Буров В. Н., Юхнин В. Е. Крейсер «Аврора». Памятник истории отечественного кораблестроения. Л., 1987.

30. Валишевский К. Петр Великий. В 2 т. М., 1990.

31. Вествуд Д. Свидетели Цусимы. М., 2005.

32. Викинги: набеги с Севера. М., 1996.

33. Вильсон Х. Броненосцы в бою. 1855–1895. М., 2003.

34. Вильсон Х. Линкоры в бою. 1914–1918. М.—Н. Новгород, 2002.

35. Виноградов С. Е. Линейный корабль «Императрица Мария». Легенда длиной в столетие. М., 2017.

36. Витрувий. Десять книг об архитектуре. М., 2006.

37. Военно-морской словарь (научно-справочное энциклопедическое издание). М., 1990.

38. Военное искусство Античности. М. – СПб., 2003.

39. Война и мир крейсера «Рюрик» (1895–1904 гг.). Сборник воспоминаний, статей и документов. СПб., 2013.

40. Гаврилов Б. И. В борьбе за свободу. М., 1987.

41. Гастев А.А. Леонардо да Винчи. М., 1982. (ЖЗЛ).

42. Гольдман И. Б. «Русалка». Строительство, плавание, гибель и поиски. Таллин, 1979.

43. Гомер. Одиссея. М., 1985.

44. Гончаров В. Л. Броненосцы типа «Хайраддин Барбаросса». М., 2018.

45. Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Очерки путешествия в двух томах. Л., 1986.

46. Граф Г.К. На «Новике». СПб., 1997.

47. Грачева Н. Возвращение «Русалки» // Комсомольская правда. 5 августа 2003 г.

48. Гребенщикова Г.А. Линейный корабль «Виктори». Флагман адмирала Нельсона. М., 2016.

49. Грибовский В. Ю., Черников И. И. Броненосец «Адмирал Ушаков». СПб., 1996.

50. Григорьев М. Н., Лосик А. В. «Противник разработал новые изобретения по уничтожению человеческих жизней и судов…». Угольные мины и первый в мире опыт их использования в специальных операциях XIX в. // Военно-исторический журнал. 2022. № 2.

51. Губер К. П. Броненосцы российского флота. СПб., 2000.

52. Гузанов В. Портрет на историческом фоне // Морской флот. 1991. № 9—10.

53. Данилов Ю. Неизвестная «Санта-Мария» // Морской флот. 1991. № 11.

54. Данилов Ю. «Сэр Ланселот» из Глазго // Морской флот. 1991. № 7.

55. Дважды Краснознаменный Балтийский флот. М., 1990.

56. Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси. М., 2000.

57. Джонс Д. Плантагенеты. Короли и королевы, создавшие Англию. М., 2021.

58. Диккенс Ч. Путешественник не по коммерческим делам // Собрание сочинений. В 30 т. М., 1962. Т. 26.

59. Дильс Г. Античная техника. М.—Л., 1934.

60. Димова С. Несебр. История и памятники. Велико Тырново, 2012.

61. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1986.

62. Добиаш-Рождественская О. А. Крестом и мечом. Приключения Ричарда I Львиное Сердце. М., 1991.

63. Дорогие сердцу места. Путеводитель по Вологде и области. Архангельск, 1979.

64. Драконций. Мифологические поэмы. М., 2021.

65. Древнекитайская философия. Эпоха Хань. М., 1990.

66. Дыгало В.А. История корабля. В 3 вып. М., 1986, 1989, 1991.

67. Еврипид. Полное собрание трагедий в одном томе. М., 2013.

68. Егорьев В. Е. Операции владивостокских крейсеров в Русско-японскую войну 1904–1905 гг. М.—Л., 1939.

69. Елисеев М. Б., Филиппов В.В. Русь против крестоносцев. М., 2020.

70. Елкин А.С. Арбатская повесть. М., 1978.

71. Емелин А. Ю. Крейсер «Новик». Истребитель истребителей. М., 2015.

72. Залесский Н. А. Короткая жизнь «Язона» // Морской флот. 1991. № 9.

73. Залстерс А. Ладья со дна реки // Морской флот. 1988. № 4.

74. Иван Грозный. Государь (избранные произведения и фрагменты летописей). М., 2016.

75. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб., 2000.

76. К катастрофе на «Сисое Великом» // Нива. 1897. № 14.

77. Кардашев Ю. П. Буревестники: Революции в России и флот. М., 1987.

78. Катаев В. И. Крейсер «Варяг». Легенда российского флота. М., 2008.

79. Катаев В. И. Мореходная канонерская лодка «Кореец» и другие. М., 2012.

80. Кекавмен. Советы и рассказы. Поучение византийского полководца XI века. СПб., 2003.

81. Киселев Д. В., Пастухов А. М. Первые китайские броненосцы в бою. М., 2015. 2-е изд. // Побежденный дракон. Китайский флот в войне против Японии (1894–1895 гг.). М., 2016.

82. Клефортов Д. Б. Все шведские броненосцы, 1865–1957: от монитора «Джон Эрикссон» до броненосца «Густав V». М., 2021.

83. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков, 1956.

84. Князьков С. Очерки из истории Петра Великого и его времени. СПб., 1914.

85. Колоколов Г. На крейсере «Россия» (из дневника). СПб., 1997.

86. Коньков Н. Л. Новый документ о Новодвинском сражении 25 июня 1701 года // Летопись Севера. Т. VII. М., 1975.

87. Корабли-герои. М., 1976.

88. Короткин И. М. Аварии и катастрофы кораблей. Л., 1977.

89. Котельников Б.Б. Балтийский «Потемкин». М., 1957.

90. Краснов В. Н. От лота до спутника. История мореходных приборов и инструментов. М., 1992.

91. Крейсер «Варяг». Обретение реликвий. М., 2009.

92. Крестьянинов В.Я. Крейсера Российского Императорского флота 1856–1917 гг. Ч. 2. СПб., 2000.

93. Крестьянинов В.Я. Эскадренный броненосец «Гангут». СПб., 2015.

94. Крестьянинов В. Я., Молодцов С. В. Эскадренные броненосцы типа «Пересвет». СПб., 2011.

95. Крушкол Ю. С. О значении вторых имен Родосских амфорных клейм // Древний мир. М., 1962.

96. Кудишин И.В. «Титаник». Самый знаменитый корабль в истории. М., 2021.

97. Кузнецов А.А. О Белой армии и ее наградах. 1917–1922 гг. М., 1991.

98. Кузнецов Л.А. Линейные корабли типа «Иоанн Златоуст» (1906–1919 гг.). Самара, 2006.

99. Кузнецов Л.А. Линейные крейсеры типа «Измаил». СПб., 2011.

100. Курти О. Постройка моделей судов. Энциклопедия судомоделизма. Л., 1989.

101. Кэ Юань. Мифы Древнего Китая. М., 1965.

102. Лапин В.В. Броненосец «Русалка»: Корабль. Экипаж. Флот. Трагедия. Памятник. СПб., 2019.

103. Легенды Царьграда («Патрии»). М., 2022.

104. Лейн-Пул С. Берберские пираты. История жестоких повелителей Средиземного моря XV–XIX вв. М., 2020.

105. Летописец Еллинский и Римский. Т.1. Текст. СПб., 1999.

106. Лисицын Ф. В. Крейсер «Варяг». М., 2017.

107. Лисицын Ф. В. Крейсера Первой мировой. М., 2015.

108. Ловягин Е. Две беседы святейшего патриарха константинопольского Фотия по случаю нашествия россов на Константинополь // Христианское чтение, издаваемое при Санкт-Петербургской духовной академии, ч. 2 за 1882 г.

109. Лота В. Елена Феррари – резидент «особого калибра» // Военное обозрение. 2015. № 11.

110. Лурье А., Маринин А. Адмирал Г. И. Бутаков. М., 1954.

111. Максимихин И.А. Броненосец «Потемкин». М., 1981.

112. Масленников Б. Г. Морская карта рассказывает… М., 1973.

113. Матвеев А. И. В боях за Моонзунд. М., 1957.

114. Мельников Р.М. Броненосец «Потемкин». Л., 1980.

115. Мельников Р.М. Броненосные крейсера типа «Адмирал Макаров» (1906–1925 гг.). СПб., 2006.

116. Мельников Р.М. Броненосный крейсер «Баян». Герой Порт-Артура. М., 2019.

117. Мельников Р. М. Крейсер «Варяг». Л., 1975. 2-е изд.: Л., 1983.

118. Мельников Р. М. Крейсер «Очаков». Л., 1986.

119. Мельников Р. М. Линейные корабли типа «Императрица Мария». СПб., 2003.

120. Мельников Р.М. Линейный корабль «Император Павел I». Самара, 2005.

121. Мельников Р.М. Полуброненосный фрегат «Память Азова» (1885–1925 гг.). СПб., 2003.

122. Мельников Р.М. «Рюрик» был первым. Л., 1989.

123. Мельников Р.М. Эскадренный броненосец «Андрей Первозванный». Последние броненосцы российского флота. М., 2017.

124. Мельников Р.М. Эскадренный броненосец «Цесаревич». Сквозь две войны и революцию. М., 2017.

125. Митрофанов В. П., Митрофанов П. С. Школы под парусами. Л., 1989.

126. Мозаи Т. Гибель великого флота Кублахана // Морской флот. 1991. № 11.

127. Моряки в гражданской войне. М., 2000.

128. Несоленый С. В. Броненосный крейсер «Громобой». М., 2019.

129. Несоленый С.В. Владивостокский отряд крейсеров в бою. М., 2022.

130. Николай Кузанский, кардинал. Сочинения. Т. 1. М., 1979.

131. Никольский Б.В. Загадка гибели линкора «Новороссийск». М., 2018.

132. Новгородские былины. М., 1978.

133. Новиков В., Сергеев А. Богини российского флота. «Аврора», «Диана», «Паллада». М., 2009.

134. Новиков-Прибой А. С. Цусима. В 2 т. М., 1993.

135. Окороков А. О чем поведали якоря… // Морской флот. 1991. № 2.

136. Окороков А. История… под водой // Морской флот. 1991. № 5.

137. Олеарий А. Описание путешествия в Московию. М., 2003.

138. Орлов В. А. Тайны полоцкой истории. Минск, 2012.

139. Пакуль Н. М. Нидерландская революция XVI в.; Семенов В. Ф. Великая английская революция. М., 1931.

140. Пахомов Н. А. Крейсер 1-го ранга «Адмирал Корнилов». М., 2019.

141. Первая мировая война на море. Мн.—М., 2001.

142. Перну Р. Алиенора Аквитанская. СПб., 2001.

143. Перну Р. Ричард Львиное Сердце. М., 2000.

144. Петр Великий в его изречениях, первая серия. СПб., 1910.

145. Пирумов В. С., Червинский Р. А. Радиоэлектроника в войне на море. М., 1987.

146. Повесть временных лет. Ч.1: текст и перевод. М.—Л., 1950.

147. Поленов Л. А., Поленов Л. Л. Второе рождение «Авроры». Л., 1987.

148. Поленов Л.Л. Сто лет в списках флота. Крейсер «Аврора». СПб., 2003. 1-е изд.: Крейсер «Аврора». Л., 1987.

149. Полибий. Всеобщая история. В 2 т. М., 2020.

150. Поло М. Книга о разнообразии мира. СПб., 2018.

151. Потапов Ю.П. Степан Осипович Макаров. Л., 1982.

152. Приданников М. Бронепалубный крейсер «Прут». Турок на русской службе. М., 2018.

153. Пселл М. Хронография. М., 1978.

154. Разные известия // Нива. 1897. № 11.

155. Разные известия // Нива. 1897. № 14.

156. Растегаев К. Поисково-спасательные работы на линкоре «Свободная Россия» // Нептун. 2009. № 5.

157. Рид М. Белый вождь. Квартеронка. Киев, 1989.

158. Россейкин Ф. М. Первое правление Фотия, патриарха Константинопольского. Сергиев Посад, 1915.

159. Самченко С.Г. Крейсер «Варяг»: судьба и легенда. М. – Берлин, 2019.

160. Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1964.

161. Семанов С. Н. Тайна гибели адмирала Макарова. Новые страницы Русско-японской войны 1904–1905 гг. М., 2000.

162. Семанов С. Н., Грибовский В.Ю. Последние адмиралы. М. – СПб., 2002.

163. Сирый С. П. Ефим Никонов и его «потаенное судно» // статья с сайта Российского государственного архива Военно-морского флота // https: //rgavmf.ru/books/istoriya-morskogo-oruzhiya/siryy-sp-efim-nikonov-i-ego-potaennoe-sudno, дата обращения: 8 июля 2023 г.

164. Скворцов А.В. Линейные корабли типа «Севастополь». СПб., 2003.

165. Скрягин Л.Н. Гибель «Титаника». М., 1991.

166. Скрягин Л.Н. Золото «Египта» // Морской флот. 1991. № 8.

167. Скрягин Л.Н. «Спасите наши души» // Морской флот. 1991. № 11.

168. Соболев Л. С. Капитальный ремонт. М., 1989.

169. Спартиан Элий. Антонин Гета // Вестник древней истории. 1958. № 2.

170. Спартиан Элий. Антонин Каракалл // Вестник древней истории. 1958. № 2.

171. Справочник боцмана. М., 1984.

172. Справочник по управлению кораблем. М., 1974.

173. Справочник старшины и мичмана ВМФ. М., 1976.

174. Старр Ч. Флот Римской империи. Роль военно-морских сил в поддержании обороноспособности и сохранении античного государства со времен Октавиана Августа и до Константина Великого. М., 2015.

175. Старшов Е.В. Александрия Египетская. Религия и наука. М., 2023.

176. Старшов Е. В. Индия и греческий мир. М., 2022.

177. Старшов Е.В. История Корфу: от Одиссея до адмирала Ушакова (рукопись).

178. Старшов Е.В. Карфаген и Рим. От Пунических войн до вандальского завоевания. М., 2022.

179. Старшов Е.В. Кипр в Античности и Средневековье. М., 2021.

180. Старшов Е. В. Корабли русского флота, названные в честь князя Александра Невского // Московские епархиальные ведомости. 2020. № 10.

181. Старшов Е. В. Остров Родос – властелин морей. М., 2020.

182. Старшов Е.В. Равенна: забытая столица эпохи «темных веков». М., 2021.

183. Старшов Е.В. Святыни и древности Турции. М., 2020.

184. Старшов Е.В. Сто великих византийцев. М., 2023.

185. Столкновение пароходов «Царь» и «Царица» // Олонецкие губернские ведомости. 20 октября 1873. № 82.

186. Сулига С. А. Эскадренные броненосцы типа «Полтава». М., 2005.

187. Сюами А. Елизаветинская Англия. М., 2016.

188. Талыгин А.С. Рассказ о «Царице», которая «Царя» потопила // Флот и круизы. 2008. № 4(1).

189. Тацит Публий Корнелий. Анналы. История. М., 2012.

190. Федорова Е. В. Люди императорского Рима. М., 1990.

191. Хьюз Б. Стамбул. Сказка о трех городах. М., 2019.

192. Цветков И.Ф. Гвардейский крейсер «Красный Кавказ». Л., 1990.

193. Цветков И.Ф. Линкор «Октябрьская революция». Л., 1983.

194. Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура. М., 1986.

195. Цицерон Марк Туллий. Философские трактаты. М., 1985.

196. Чапкис Д. Гибель «Адмирала Нахимова». Ростов-на-Дону, 1995.

197. Чаплыгин А. В. Линкор «Императрица Мария». М., 2017.

198. Чебышев Н.Н. Близкая даль. Париж, 1933.

199. Чернышев А. А. «Аскольд». Лучший крейсер Порт-Артурской эскадры. М., 2017.

200. Чернышев А. А. Российский парусный флот. Т. 1. М., 1997.

201. Чукова Ю. Звездный час Людмилы Шрадер // Морской флот. 1991. № 9.

202. Шерих Д. Первый на Балтике // Морской флот. 1991. № 2.

203. Шерих Д. Фрегат «Паллада» // Морской флот. 1991. № 3.

204. Шигин В.В. «Громами отражая гром…». М., 1995.

205. Шигин В.В. Мятежный броненосец «Потемкин». В истории и в кино. М., 2016.

206. Шигин В.В. Последняя кровь первой революции. Мятежи на Балтике и Тихом океане. М., 2017.

207. Штыхов Г.В. Древний Полоцк. Минск, 1975.

208. Шугалей И. Ф. Начало подводного флота на Тихом океане // Россия и АТР. 2006. № 1.

209. Щепкин Е. Н. Скандинавский обряд погребения с кораблем // Журнал Министерства народного просвещения за сентябрь 1894 г.

210. Элиан Клавдий. Пестрые рассказы. М.—Л., 1963.

211. Эпоха Английской революции (Всемирная история, т. XIII). М. – Мн., 2001.

212. Эргле З., Циелава С. О чем рассказывают дома и улицы старой Риги. Рига, 1971.

213. Эскадренные броненосцы Балтийского флота. Фотодокументы из фондов Российского государственного архива Военно-морского флота. СПб., 2003.

214. Эскадренные броненосцы Черноморского флота. Фотодокументы из фондов Российского государственного архива Военно-морского флота. СПб., 2004.

215. Эхо Эллады. М., 1983.

216. Яковлев Н.Н. Пёрл-Харбор, 7 декабря 1941 года. Быль и небыль. М., 1988.

217. Яровой В.В. История винтового фрегата «Александр Невский» // Судостроение. 2008. № 1 (776).

218. Alpozen O. Ancient Halicarnassus. Bodrum. Ankara, 2011.

219. Cimok F. Saint Paul in Anatolia and Cyprus. Istanbul, 2001.

220. Cutajar D. Malta e Gozo. I Colori di un’ Isola. Valetta, 1998.

221. Die Lindische Tempelchronik. Bonn, 1915.

222. Diodorus of Sicily, in 12 vol. Vol. XI (fragments of books XXI–XXXII). Cambridge – London, 1980.

223. Fant C. E., Reddish M. G. A Guide to Biblical Sites in Greece and Turkey. Oxford, 2003.

224. Hutton E. Ravenna. London – Toronto – New York, 1913.

225. Mauskopf Deliyannis D. Ravenna in Late Antiquity. Cambridge, 2010.

226. Mysteries of the Deep. Minnesota, 1998.

227. North Cyprus. Mosaic of cultures. Istanbul, 2007.

228. Tagliaferro J. S. Malta. Archeologia e storia. Narni, 2002.

229. The Church Historians of England. Vol. III, Part I. The history of the kings of England, and of his own times, by William of Malmesbury. Seeleys, 1854.

230. The Church Historians of England. Vol. V, Part I. History of King Henry the First. The acts of Stephen, King of England, and Duke of Normandy; Giraldus Cambrensis concerning the instruction of princes; Richard of Devizes. The history of the Archbishops of Canterbury, by Gervase, monk of Canterbury; Robert of Gloucester’s Chronicle. The Chronicle of the Isle of Man. Seeleys, 1858.

231. The Mammoth Book of Shipwrecks and Sea Disasters. London, 2004.

Content

Евгений Старшов
Сто великих катастроф на море

Предисловие

Обычаи, традиции, суеверия: как спастись от кораблекрушения

Кораблекрушения и философы Древней Греции

Историческая основа кораблекрушений в греческом эпосе

Катастрофа у мыса Улу-Бурун (XIV в. до н. э.)

Катастрофа виновоза у кипрской Кирении (IV в. до н. э.)

Гибель римского флота от четырех бурь (254, 252, 249 и 245 гг. до н. э.)

Катастрофа у Антикитеры (85 г. до н. э.)

Корабли озера Неми (I в. н. э.)

Кораблекрушение, подстроенное Нероном (59 г.)

Кораблекрушение, пережитое святым апостолом Павлом (60 г.)

Неприятность в Геллеспонте (214 г.)

Корабельное кладбище на дне гавани Елевферия (IV в.)

Как буря помешала Алариху завоевать Африку (410 г.)

Гибель русского флота у Константинополя (860-е гг.)

Гибель русского флота у Константинополя (1043 г.)

Гибель «Белого корабля» у берегов Нормандии (1120 г.)

Кораблекрушение у Кипра (1191 г.)

Рижская ладья (XIII в.): воскресла, чтобы погибнуть

«Божественный ветер», дважды спасший Японию (1274 и 1281 гг.)

Гибель «Санта-Марии» (1492 г.)

Карлов шторм (1541 г.)

Погибшие каракки «Мэри Роуз» (1545 г.) и «Великий Гарри» (1552 г.)

Стихия против Великой армады (1588 г.)

Катастрофа шведского корабля «Васа» (1628 г.)

Короткая жизнь «Фредерика» (1636 г.)

«Бессмертный Генри» (вторая половина XVII в.)

Огненная смерть «Владыки морей» (1696 г.)

Как шведские корабли на мель посадили (1701 г.)

Погибшие «импортные» корабли Петра I (1716–1721 гг.)

Неудачи «Потаенного судна» и его создателя (1720-е гг.)

Мистический случай из жизни М. В. Ломоносова (1741 г.)

Крушение «Святого Петра» и смерть Витуса Беринга (1741 г.)

Пожар Ост-Индской «Елизаветы» (1762 г.)

Из отчетов британского Адмиралтейства о катастрофах кораблей

Гибель двух русских фрегатов в устье Дуная (1798 г.)

Английский фрегат «Прозерпина» во льдах (1799 г.)

Злоключения «Филадельфии» у берберских берегов (1803–1804 гг.)

Гибель двух английских линкоров (1811 г.)

Гибель «Пенелопы» (1815 г.)

Плот «Медузы» (1816 г.)

Гибель «Алкесты» (1817 г.)

«Летучий Голландец»: между легендой и реальностью

Гибель военного черноморского парохода «Язон» (1838 г.)

Ужасы «Ингерманланда» (1842 г.)

Гибель фрегата «Диана» у берегов Японии (1855 г.)

Гибель фрегата «Паллада» (1856 г.)

Гибель русского линкора «Лефорт» (1857 г.)

Шторм, погубивший 133 корабля (1859 г.)

Взрыв «Султанши» (1865 г.)

Гибель парового фрегата «Александр Невский» (1868 г.)

Гибель английского броненосца «Кэптен» (1870 г.)

Как «Царица» «Царя» погубила (1873 г.)

Как потопили броненосец «Гроссер Курфюрст» (1878 г.)

Исчезновение «Аталанты» (1880 г.)

Гибель броненосца «Виктория» (1893 г.)

Гибель «Русалки» (1893 г.)

Несчастье на броненосце «Бранденбург» (1894 г.)

Исчезновение «Сэра Ланселота» (1895 г.)

Эскадра французских броненосцев на мели (1895 г.)

Взрыв кормовой башни броненосца «Сисой Великий» (1897 г.)

Гибель броненосца «Гангут» на Транзундском рейде (1897 г.)

История японского броненосца «Фусо» (1897–1898 гг.)

Броненосец «Генерал-адмирал Апраксин» на камнях (1899–1900 гг.)

Пожар на броненосце «Князь Потемкин Таврический» (1903 г.)

Крейсер «Богатырь» на камнях (1904 г.)

Крейсер «Изумруд» на камнях (1905 г.)

Японский броненосец «Микаса»: четырежды спасенный

Как погиб английский крейсер «Гладиатор» (1908 г.)

Потопленная «Камбала» (1909 г.)

Столкновение лайнера «Олимпик» и крейсера «Хок» (1911 г.)

Гибель «Титаника» (1912 г.)

В смертоносных объятиях Арктики (1912–1914 гг.)

Линейные корабли «Пантелеймон» и «Евстафий» на мели (1912 г.)

Драгоценная гибель «Магдебурга» (1914 г.)

Взрыв английского броненосца «Булварк» (1914 г.)

Взрыв итальянского броненосца «Бенедетто Брин» (1915 г.)

Взрыв английского броненосного крейсера «Наталь» (1915 г.)

Крейсер «Пересвет» на камнях (1916 г.)

Взрыв итальянского дредноута «Леонардо да Винчи» (1916 г.)

Взрыв дредноута «Императрица Мария» (1916 г.)

Взрыв японского линейного крейсера «Цукуба» (1917 г.)

Взрыв английского дредноута «Вэнгард» (1917 г.)

«Монблан»: пароход, погубивший город (1917 г.)

Взрыв японского дредноута «Кавачи» (1918 г.)

Взрыв монитора «Глэттон» (1918 г.)

Столкновение лайнера «Аквитания» с эсминцем «Шоу» (1918 г.)

Пожар «Полтавы» (1919 г.)

Вторая гибель «Варяга» (1920 г.)

Потопление врангелевской яхты «Лукулл» (1921 г.)

Гибель золотоносного «Египта» (1922 г.)

Гибель на камнях флотилии американских эсминцев (1923 г.)

Происшествия с советскими линкорами (1927 и 1935 гг.)

Столкновение барка «Товарищ» с пароходом «Алькантара» (1928 г.)

Гибель во льдах парохода «Челюскин» (1934 г.)

Загадочный пожар «Нормандии» (1942 г.)

Взрыв линкора «Новороссийск» (1955 г.)

Гибель лайнера «Адмирал Нахимов» (1986 г.)

Авария танкера «Экссон Валдиз» (1989 г.)

Гибель атомной подводной лодки «Курск» (2000 г.)

Катастрофа круизного лайнера «Коста Конкордия» (2012 г.)

Библиография