Конн Иггульден

Золотой век. Книга 2. Империя

Джону Саутеру и Мишель Уайтхед

Греки рассматривали жизни как нити: их стирали, теребили, пряли, ткали и, наконец, обрезали. Сперва каждую из них отдельно, но вместе они становятся одеянием. Я считаю, что любовь к историям – один из важнейших узоров на этом полотне. Когда мы замечаем ее проблески, то сознаем, что являемся частью чего-то огромного, необычного и сложного, превосходящего нас самих, когда мы одни.

Conn Iggulden

EMPIRE

Copyright © 2023 by Conn Iggulden

All rights reserved

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Греки рассматривали жизни как нити: их стирали, теребили, пряли, ткали и, наконец, обрезали. Сперва каждую из них отдельно, но вместе они становятся одеянием. Я считаю, что любовь к историям – один из важнейших узоров на этом полотне. Когда мы замечаем ее проблески, то сознаем, что являемся частью чего-то огромного, необычного и сложного, превосходящего нас самих, когда мы одни.

Пролог

Припав на колено, Арион ждал. В присутствии царей он нервничал. Все-таки Плистарх – сын самого Леонида, а это имя известно всем. К тому же Плистарх и на вид был прирожденным воителем: мощные руки и ноги, размеренные движения. Однако этот спартанец здесь всего лишь один из двух царей, хотя их эфоры не преклоняли колен перед обоими. Система, по мнению наблюдательного Ариона, странная. И хотя он слышал, что они были из простых людей, пятеро эфоров обладали реальной властью даже в царском дворце.

Глядя из-под челки, Арион следил, как те обсуждают поданное им прошение. Мнения явно разошлись, и он опасался, не отошлют ли его. Опять. Уже два раза эфоры вызывали его и отпускали ни с чем, свои ответы он повторял до хрипоты в голосе.

Арион понимал: они хотят проверить правдивость его истории и полноту рассказа, испытывая, не ошибется ли он в деталях. Лгать таким людям ему бы и в голову не пришло. Он не хитроумный царедворец, не сказитель или поэт. Он всего лишь юноша, гонец, которого послали просить о помощи величайших в мире воителей.

– Твой повелитель еще жив? Ты говоришь, что видел его живым? – обратился к Ариону один из эфоров, самый старый, костлявый, с сильно загорелой кожей и шрамами, похожими на грубо сшитую кожу.

Арион моргнул. Все эфоры повернулись к нему, желая услышать ответ.

– Я говорил вам, господин. Когда я ушел, царь Гесиод был жив, хотя и побежден. Флот Союза окружил Тасос со всех сторон. Они разрушили стены царского дворца…

– Загона для коз, как я себе представляю его, – тихо сказал один эфор другому.

Арион вспыхнул и замолчал.

– Целый флот стоит на якоре вокруг Тасоса, а ты убежал, – произнес старейший.

Он с таким напряжением вглядывался в гонца, выискивая малейшие признаки лукавства, что на его шее вздулись жилы.

Арион ответил с едва сдерживаемым раздражением. Он говорил правду и, хотя побаивался эфоров, устал от их подозрительности.

– Я взял рыбацкую лодку, какую может унести на спине любой мужчина. Прождал в лесу до темноты и ускользнул от них. Я рыбачил в этих местах и хорошо их знаю.

Эфор покачал головой, глаза его были мрачны.

– Он лжет. Это ловушка, какая-то игра афинян.

Арион выдохнул. Он не знал, как вел бы себя, если бы на самом деле лгал. Правда была его единственным щитом, а потому он повторил слова, которые уже знал не хуже собственного имени:

– Царь Гесиод отправил меня просить о помощи. Никто, кроме вас, не имеет ни силы, ни воли, чтобы одолеть афинян. Персия нам больше не опасна. Только Союз требует с нас серебро или корабли и грозит насилием в случае отказа! Кто же тогда тиран? Мне велено сказать: «Спарта возглавляет эллинов, тех, кто знает богов и слова людей! Мы взываем не о помощи. Мы просим о справедливости. И ничего больше».

Эфоры снова заспорили. Трое подняли руки, двое покачали головой. Напряжение спало. Решение принято.

Через мгновение ответ дал царь Плистарх:

– Мы возьмемся за твое дело, Арион с Тасоса. Ты пришел к нам с должным смирением, как подобает. Мы восстановим баланс, и Афины ответят за преступления своих людей.

Пока Арион слушал, дрожь прокатилась по его телу, он испугался того, что принес в этот мир. Ему удалось добраться сюда, и теперь люди будут гибнуть.

Вдалеке послышался рокот, будто над окружавшими Спарту горами загремел гром. Добрую часть пути Арион проплыл на корабле, но последние дни бежал, преодолевая высокие перевалы, где щипали траву дикие олени. Пол задрожал, и гонец приложил к нему ладонь. Такие явления не редкость в этих краях. И все равно живот у него напрягся. Ему показалось, будто надвигается что-то громадное и пугающее.

– Господин… – начал Арион.

– Земля трясется, – сказал ему второй царь, как ребенку.

Архидам был молод, но явно обладал немалой властью. К нему относились с почтением, насколько успел заметить Арион. Он понял, что этот человек вроде как царь спартанцев не на поле битвы, хотя все равно мог вести войско в бой. Плистарх был военным царем, но, очевидно, мог управлять и мирскими делами. Система не столь простая, как на острове Тасос, это точно. Арион встряхнул головой, ожидая, когда дрожь земли прекратится. Он уже сталкивался с такими явлениями, их сопровождало ощущение крайней неправильности, неестественности происходящего. Благо они никогда не затягивались надолго.

– Господин, – снова произнес Арион, – я думаю…

Все повернулись туда, где по стене вдруг поползла трещина. Арион увидел осыпавшуюся на гладкий пол пыль, которую раньше не замечал, она вдруг, мерцая, взлетела в воздух и стала оседать. Возник еще один разлом в стене, побежали во все стороны тонкие прожилки трещин. Цари переглянулись.

– Нужно выйти наружу… – сказал Архидам.

Эфоры двинулись к выходу, но тут произошел сильнейший подземный толчок.

Ариона бросило на спину. Земля под ним вздыбилась, покрываясь рябью, как вода. Гонец разинул рот от изумления – сквозь расколовшуюся крышу он видел солнце. Стены рушились, один из эфоров вскрикнул, придавленный обломками, и затих.

Цари и люди выбежали в вечерний сумрак. Позади них дворец разваливался на части. Земля опять вздрогнула, свалила всех с ног. В воздухе распространился запах сырости и гнили, будто дохнуло из подземного мира. Над руинами дворца облаком висела пыль. Оседая, она покрывала людей с головы до пят. Кожа у всех посерела, на ней виднелись ярко-красные кровавые полосы царапин и порезов. Арион увидел царей Спарты: они стояли, обнажив мечи, словно собрались сразиться с невидимым врагом, который разметал их людей, как малых детей.

Тем временем рокот усиливался. Все, кто был на холме, смотрели вниз, на улицу, а там рушащиеся здания заваливали обломками жителей. Когда солнце село, весь город Спарта лежал в руинах. Храмы и дома превратились в груды мусора. Где-то неподалеку слышались крики, визгливые голоса детей и женщин, стоны, плач.

– Иди в казармы, приведи войско! – велел Архидам.

Военный царь помчался, лавируя между глыбами мрамора и огибая разваливающиеся стены. По улице, все в пыли, брели на шатких ногах люди, окровавленные, ошеломленные.

Арион ждал распоряжений. Он был человеком с Тасоса, не из Спарты, но в такой ситуации кто станет с этим считаться, и он не замедлил спросить спартанского царя:

– Что мне сделать?

– Помоги тем, кто не может выбраться, – не задумываясь, ответил Архидам.

Топот бегущих людей заставил обоих обернуться. Двадцать солдат-спартанцев в развевающихся плащах, с обнаженными мечами шагали сквозь облако пыли. Архидам приказал им идти в разрушенные дома. На глазах у Ариона они стали с удивительной живостью поднимать тяжелые камни, под которыми обнаруживались придавленные руки и ноги, едва различимые в пыли. Некоторые люди, почувствовав облегчение, начинали шевелиться. Многие, очевидно, уже не шевельнутся никогда, застыв в смертном оцепенении.

Подземный рокот стих, и вместо него поднялись крик и плач. Какой-то человек, ослепленный текущей из раны на голове кровью, едва не сбил Ариона с ног. Часть волос у него висела на оторванном от черепа куске кожи, под которым вроде бы белела кость.

– Все закончилось? – испуганно вопрошал мужчина. – Закончилось?

Арион не знал, что ответить, и повернулся к Архидаму с тем же вопросом. Молодой царь покачал головой и с суровой убежденностью произнес:

– Будет еще толчок. Они приходят, как волны на берег.

Мрачное лицо Архидама просветлело, когда вернулся Плистарх, который привел из казарм несколько сотен спартиатов. Некоторые были без сандалий, заметил Арион, кое-кто – в крови, на коже ссадины. Видно, стихия их тоже застала врасплох. Вместе со всеми Арион взялся разбирать завалы в том месте, где из-под камней доносился детский плач. Никто не возражал против того, что он здесь. Покрытые пылью, они все стали одинаковыми.

Грудь Ариона сдавила печаль, когда голос ребенка стал стихать. Наконец они добрались до малыша. Тот едва дышал, грудная клетка у него была расплющена. Удивительно, что он вообще издавал какие-то звуки. Глаза Ариона щипало от слез, он перемещался от одного раненого к другому, за ним – к следующему. Спарта лежала в руинах. Улица за улицей – везде одни развалины. Ни одно здание не устояло, насколько он мог судить. День клонился к вечеру, где-то в отдалении снова послышался рев злости и страха, еще более грозный, чем прежние спазмы земли. Арион выбрался из разрушенного дома посмотреть, что происходит. У всех спартанцев, находившихся рядом с ним, мечи были в ножнах, однако он отчетливо слышал стук железа и бронзы, яростные крики битвы. И это не имело смысла.

Царский дворец был построен на вершине холма, с которого сбегали вниз дороги, ведущие в город. Они находились недалеко от акрополя, где в обычное время люди собирались, чтобы помолиться богам и послушать царей или эфоров. Сейчас сотни жителей устремились сюда. Правда, все они в страхе оглядывались назад, будто что-то нагоняло их.

– Клянусь богами, нет… нет… – пробормотал Архидам.

Плистарх стоял рядом, двое царей обменялись полными ужаса взглядами. Арион посмотрел на одного, на другого, но ответа на их лицах не прочел. Он для них чужак, им не до него.

– Илоты, – произнес Плистарх. – Если они подняли восстание…

– У тебя под командой армия! – рявкнул Архидам. – Отдавай приказ! Пусть их всех перебьют, пока это безумие не распространилось.

– Если я дам такой приказ, они нас одолеют. – Плистарх глянул на Ариона, чужеземца, с открытым ртом глядевшего на происходящее.

В это мгновение земля снова вздрогнула, вибрация быстро усиливалась. Камни и осколки черепицы подкинуло от толчка, они заскакали, покатились по сторонам. Земля будто стряхивала мух со своих боков, а те не имели сил удержаться.

– Ты не слышишь звуков битвы?! – крикнул Архидам сквозь грохот. – Они уже убивают наших людей! Разве илотам известно, что такое дисциплина, послушание?! Отдавай приказ, или это сделаю я!

– Мы справимся с ними. Они не солдаты, – зло ответил Плистарх.

– Их семеро на каждого из нас, им ни к чему быть солдатами! Приказывай, Плистарх!

– Нет! Армия – моя. Уведи женщин и детей в акрополь. Он на возвышении. Вы будете в безопасности. Я отправлю армию прекратить насилие, не пощажу никого из илотов, кто взял в руки оружие. Но я не стану убивать их. Они нужны нам, чтобы восстанавливать город.

– Эфоры! Решение! – крикнул Архидам.

На улице их было всего четверо, один остался под завалами во дворце. В обычной ситуации голосование не проводили, если голоса могли разделиться поровну, так что этим четверым придется достигнуть единогласного решения.

– Плистарх командует армией в критические моменты, – сказал старший эфор.

Один из оставшихся согласно кивнул, хотя и был явно недоволен. Третий и четвертый, простые жители Спарты, избранные для контроля над властью царей, тоже склонили голову. Они не прятали глаз от сердито взиравшего на них Архидама.

– Хорошо, – сказал тот. – Но если бунт распространится, кровь спартанцев будет на ваших руках. Сколько нас, сто тысяч? Пять тысяч спартиатов, столько же периэков, остальные – женщины и дети? А илотов, которые живут в Спарте нашими рабами, больше полумиллиона.

– И все равно решать буду я, – холодно произнес Плистарх. – Спасай, кого можешь. Отведи всех в акрополь и позаботься о раненых. Я наведу порядок.

В нескольких улицах от них бушевала толпа народа, это слышали все. Солнце скрылось за горами к западу от города, его последние лучи угасали. Архидам покачал головой и мрачно изрек:

– Если сможешь.

Часть первая

Обстоятельства правят людьми, а не люди обстоятельствами.

Геродот

1

Поднявшись, чтобы держать речь, Перикл понимал: жизнь этого человека у него в руках. Изгнание, разорение или смерть. Одно, другое или третье? – читалось в твердом взгляде Кимона, в подергивании мышцы на щеке.

Судить его собрались четыреста афинян, все стояли на холме Пникс, ветер трепал волосы и одежды. Кимон уже выдержал три дня, когда против него давали показания. Допросы проводили два обвинителя, выбранные Эфиальтом, стратегом города и врагом Кимона. Сам Кимон наблюдал за этим со склона холма, повернувшись спиной к расположенной ниже Афинской агоре.

Он защищал себя довольно убедительно. С холодной ясностью объяснил каждое принятое решение. Поклялся богами, что не брал взяток за освобождение царя Македонии на земле Персии, а лишь по праву победителя проявил милосердие. Те, кто не поступил бы так же, разумеется, сомневались в правдивости его слов. Некоторые из собравшихся находились под властью злобы или зависти и ничего не слушали. Они не могли допустить существования более высоких стандартов морали, чем их собственные.

Перикл коснулся губ кулаком. Он присоединился к обвинителям, потом решил ничего не говорить до самого конца. Все взгляды были прикованы к нему – подозрительные, сомневающиеся, он это чувствовал. Люди знали, что Кимон – его друг, если не все, то некоторые точно. Однако нарушителю закона это не поможет. Любой афинянин осудит человека за нечестивость или измену. В таком случае даже родные посчитают своим долгом обречь виновного на смерть или изгнание. В результате никто не знал наверняка, как поступит Перикл. Он откашлялся и заговорил:

– Я выслушал все, что было сказано. Ничего не упустил. Как только начался этот суд, ко мне вечерами подходили многие, с юности знавшие Кимона. Стоило мне выйти в город, меня останавливали люди, желавшие напомнить, как Кимон командовал кораблями в сражении при Саламине или как он сражался с персами, разбив их флот и армию при Эвримедонте. Как привез домой останки Тесея, афинского царя, убившего Минотавра. Все это известно.

Слушая перечисление достойных деяний, стоявший сбоку от оратора стратег Эфиальт кривил губы. Еще бы, подумал Перикл, сам-то он мало чем может похвастаться.

Ветер крепчал и менял направление, теперь он дул с севера, поднимал пыль и приносил какой-то пряный запах. Перикл ощущал на языке их смешанный привкус.

– Мы высоко ценим своих людей. Каждый человек в Афинах может быть судьей и решать судьбу любого другого, хоть стратега, хоть плотника. Это право разбирать дела и выносить решения – биение сердца нашего города, живая свобода. Мы не тираны, чтобы обвинять кого бы то ни было на основании одного лишь свода законов или слова, сказанного против него врагами. Нет. Мы собираем сведения, мы слушаем, мы решаем.

Перикл окинул взглядом окружавшие его непримиримые лица. Собравшиеся на этом холме относились к своей обязанности очень серьезно. Судьба Кимона зависела от их суждения, и Перикл не знал, сможет ли поколебать мнение людей.

– Так вот, тем, кто считает, что Кимон занимает слишком высокое положение, чтобы его судили, я говорю: все мужи подлежат суду. Отсюда его отец вместе с моим отцом отправился в поход, чтобы сражаться и победить в битве при Марафоне, но что с того? Мой отец высказался против отца Кимона на суде, несмотря на их дружбу. Мильтиад зашел слишком далеко. Его судили на этом самом месте, здесь, на Пниксе, и признали виновным. Он умер в тюрьме.

Кимон смотрел на него холодным взглядом. Перикл сглотнул, у него вдруг перехватило горло.

– Вы можете сказать, Мильтиад заслуживал лучшей доли. – Он взмахнул рукой, будто подыскивал примеры. – Вы можете сказать, архонт Кимон много лет кормил бедняков в Афинах! Это сейчас не имеет значения. Вероятно, он убеждал своих друзей отдавать плащи замерзавшим в холодные месяцы людям. Выбросьте все это из головы. Прошлое не в счет. Сегодня на этом суде важны только предъявленные обвинения.

Перикл поднял вверх палец:

– Имел ли Кимон, как победитель при Эвримедонте, право дать свободу царю Македонии, союзнику персов? Тогда, на поле боя, где воздух напитан запахом крови и гарью, у Кимона не было времени, как у нас сегодня, спокойно решать этот вопрос. Не ему полагалось заключать новый союз, обращать врагов в друзей, проявляя к ним милосердие! Эта роль принадлежит совету Афин, самим людям.

Он помолчал, видя, что слушатели заволновались.

– Второе обвинение. Правильно ли поступил Кимон, когда не пошел вглубь Персии, бросил преследование бегущей армии персидского царя и не нанес ей большего урона? Смею заметить, его решение спасло несколько жизней. Сейчас в Афинах живут люди, которые наверняка погибли бы, окажись они в тех неведомых землях. И что с того? Мужчины гибнут на войне! Кое-кто утверждает, что Кимон командовал войском и мог сам принять решение, но сегодня мы судим его за это. Вдали от той речной долины, той боли и усталости, которые они познали тогда. Может быть, ему следовало пойти на риск. Что ж, решать вам, не кому-то другому. Не Кимон, не стратег Эфиальт и не я сделаем это. Если вы признаете Кимона виновным, значит то, как он служит Афинам, вам не нравится. Это ваше право как свободных людей. Судить. Как обвинители, мы тогда потребуем его смерти или изгнания за эти проступки, если их признают таковыми.

Все неотрывно глядели на него, словно Перикл сам себя сжигал на костре и они следили, как он горит. Ему хотелось улыбнуться, но он научился у своего отца суровости, а потому лишь кивнул и поднял третий палец, прижав мизинец большим:

– Последнее. Обвинение в том, что Кимон забрал себе бо́льшую часть золота персов с Кипра, из лагеря у Эвримедонта. Не важно, сколько его людей вернулись домой с полными золота кошельками или с новой одеждой! Архонт может позволить себе большее. Я выслушал тех, кто говорит: Кимон не носит золота, он живет как спартанец. И других, которые считают: он устранил угрозу, что персы в третий раз разграбят и сожгут Афины. Нам известно, что Кимон внес много денег в городскую казну, но кому знать, сколько он удержал? Его люди принесли в город серьги и золото, тратили деньги, как персы. О, Кимон может жить просто, но его семье принадлежат земли, которые сдаются в аренду. Его родные заплатили штраф, который помог нам построить флот! То есть они богаты. Золото не подвержено тлению, а вот люди… Я говорю о том, что богатство стремится к богатству, так было всегда.

Перикл замолчал, беспокойно думая, не слишком ли назидательна его речь. Он сделал все, что мог, и намеренно решил взять слово перед самым голосованием. Вода, перетекавшая из горшка в горшок, ограничивала его речь, и верхний сосуд уже подрагивал. Куда подевалось время? Сказал ли он все, что хотел? Трудно было удержаться и не вспомнить известные ему театральные пьесы. Это тоже спектакль, хотя ставки уж больно высоки. Перикл подбирал последние слова, которые афиняне не забудут, отдавая голоса за жизнь его друга или против нее.

– Это обвинение покоится на трех столпах. Если хоть один из них держится нетвердо, все рухнет. Не противопоставляйте им Саламин, Эвримедонт и Тесея, решайте, где есть вина, а где ее нет, на основании самих поступков.

Вода из горшка уже капала, и Перикл склонил голову. Магистрат отправил толпу судей совещаться. Избранный только на этот день, он радовался, что ему выпало вести такое серьезное судебное разбирательство. Перикл нервно сглотнул, а судьи удалились обсуждать решение. Ждать долго не придется. Через несколько мгновений они поднимут руки, и Кимон получит свободу или нет.

В сторону Кимона Перикл не смотрел, понимая, что, взяв на себя роль обвинителя, встал на очень опасный путь. Если Кимон увидит в нем врага, их дружбе конец. Однако Перикл сомневался, что тот принял бы и его уклонение от этой обязанности, будучи по духу больше спартанцем, чем афинянином, и обладая спартанским же несгибаемым чувством чести.

Перикл с самого начала понимал, что Эфиальт хочет свергнуть Кимона и другу нужна помощь. Была ли причиной обычная неприязнь простолюдина к представителю знатного рода, или Кимон задел его гордость каким-нибудь неосторожным словом, Перикл не знал. Да и не имело особого значения, какие мотивы двигали этим человеком. Стратег бросил вызов уже одним тем, что затеял это судилище. И теперь он не желал, не мог отступиться. Поэтому Перикл, пытаясь вызволить Кимона, ступал между шипами.

При Саламине войском командовал великий Фемистокл. Он спас город на глазах у взиравшего с берега персидского царя, и его все равно изгнали. Аристид был человеком высочайшей чести. Но его тоже вышвырнули из дома, как пса с подстилки.

Афиняне не доверяли ни одному из своих правителей. Они не хотели допускать нового возвышения тиранов. Именно этого втайне страшился Перикл. Он посеял в судьях сомнения. Напомнил им о верной службе и благородстве Кимона. Но на самом деле они могли низвергнуть его в назидание, чтобы показать, кому принадлежит власть, или просто забавы ради.

Люди пришли на суд со следами глины или козьей крови на туниках. Многие из них – трудяги с грубыми мозолистыми руками. Перикл думал, что понимает этот народ. Простым горожанам льстило превосходство Афин, они насмехались над другими городами. Из гордости выдвигали себя в члены совета и становились гребцами, судьями или магистратами. Его люди. И все же, как ни любил их Перикл, он опасался того, что они могли сделать.

Стратег Эфиальт, конечно, не доверял ему. Он не дурак. Потому и привлек еще двоих обвинителей, затевая дело против Кимона. Они старались, как могли, посеять сомнения, очернить действия Кимона в Персии. Перикл с немалой досадой слушал, как эти люди извращают правду. Трудно было молчать, но он не сказал ни слова им наперекор. Его имя было первым в списке обвинителей. И он знал, что в конце ему дадут возможность обратиться к судьям. С каждым прошедшим днем и часом он все яснее сознавал, что люди ждут этого. То и дело они бросали на него взгляды, не встанет ли он сказать что-нибудь в поддержку или в опровержение? Но он лишь качал головой. В результате, когда обвинители высказали все, излили всю свою злобу, его голос стал кульминацией, последним, что судьи услышали перед голосованием.

Перикл смотрел в землю и ждал, надеясь, что не обманывается в своих людях. Накануне он ходил по беговой дорожке в местном гимнасии и вслух репетировал речь. Но определить, хватило ли его аргументов, не мог. Некоторые судьи оглядывались на него, но как понять, насколько сильно они колеблются. Немногие из них служили во флоте или сражались при Эвримедонте. Они могли уважать Кимона, а могли презирать. Отца Кимона признали виновным такие же вот простые люди! Оставалось одно – шепотом молиться, чтобы старая история не повторилась, и Перикл делал это. Он весь взмок, хотя ветер усилился. День стоял жаркий, но дело было не только в этом. Вероятно, его терзал страх.

Судьи вернулись на свои места напротив Кимона. Ветер раздувал их одежды, хлопала в тишине ткань.

– Судьи, готовы ли вы вынести решение? – спросил магистрат, и его голос прозвучал напряженно.

Десятки голов согласно кивнули в ответ, и распорядитель собрания бросил взгляд по сторонам, где стояли скифские стражники, нанятые городом для поддержания порядка, потом взял в руки табличку и стал зачитывать с нее. Как человек, избранный для исполнения властной должности от заката до заката, он был обязан действовать по правилам.

– Голосование будет производиться поднятием рук, – громко прочел магистрат. – Я произнесу «Виновен» и «Невиновен». Городские писари произведут подсчет. Если возникнет спор, вы останетесь на местах, пока не будет определено чистое большинство. – Магистрат замолчал и положил табличку. – По делу архонта Кимона из дема Лациад и семьи Филаидов, сына Мильтиада, признаете ли вы его виновным?

Руки поднялись. Перикл задержал дыхание и сам начал считать. Согласных явно было много. Эфиальт улыбался одному из своих сторонников и хлопал другого по спине, поздравляя с успехом. Перикл покачал головой. Он имел некое представление о театре. Это была разыгранная для толпы сцена, но старались они не зря. Перикл заметил, как несколько колеблющихся вскинули руки, а другие опустили, пока их не сосчитали. Осудить на смерть или изгнание величайшего афинского военачальника – дело непростое.

Писцы завершили первый подсчет. Магистрат принял у них таблички, потом набрал в грудь воздуха и задал вопрос о невиновности. Снова вверх взлетело множество рук. Перикл услышал вызванный этим ропот согласных и несогласных. Кто-то, похоже, пытался повлиять на голосующих рядом, догадался он. Судьи всего лишь люди. Перикл закусил губу. Писцы сравнивали результаты. Они ничего не выдавали своим видом, превращая всю эту процедуру с священнодействие. По сути, она такой и была, посвященная Афине, наблюдавшей за происходящим из своего храма в Акрополе. Перикл поднял взгляд на его руины. Персы сожгли и разорили все, что могли. Восстановление уже началось, но…

– Вердикт ясен, – с явным облегчением произнес магистрат и вытер лоб рукавом. – Архонт Кимон, суд равных признал, что ты невиновен по выдвинутым против тебя обвинениям. Иди с миром. Ты свободен.

Судьи обрадовались, но некоторые недовольно застонали, а то и выругались, их превзошли числом, не дали шанса совершить насилие. Эфиальт мгновенно покинул холм Пникс, уводя за собой разочарованных сторонников.

Перикл вздохнул с облегчением. Опасность была очень велика, ставка на кону стояла самая высокая. Он не мог сказать вслух, что надеялся на освобождение Кимона. Не здесь. Такой поступок сочли бы бесчестьем и, вероятно, даже подвергли бы за него суду самого Перикла. Лучше торжествовать победу тайно.

Он подошел к лестнице, ведущей вниз, на Агору. Почувствовав что-то, оглянулся и поймал на себе холодный взгляд Кимона. В нем не было ни благодарности, ни признательности. Перикл поник головой, поняв, что заплатил за эту победу дружбой, и отвернулся. Если такова цена свободы Кимона, он доволен.

Поставив ногу на верхнюю ступень, Перикл ощутил, как вздрогнула земля, загромыхало по всему городу. В испуганном изумлении он смотрел, как по улицам и площадям кругами разбегается волна разрушений, словно рябь от брошенного в воду камня. Взвилась вверх пыль, провалились кровли домов. Поднялся крик, судьи подбежали к самому краю, рискуя скатиться вниз. Улицы города наполнились людьми, вышедшими посмотреть, что происходит.

Земля больше не дрожала. Такого сильного землетрясения Перикл еще не видел, но оно закончилось. Агору накрыло пыльной пеленой, и он задумался: значит ли это, что боги довольны оправданием Кимона, или они сердятся? Сегодня же вечером он сделает приношения в храмах, на всякий случай, пообещал себе Перикл. Пока он медленно спускался по лестнице, земля содрогнулась еще дважды. Толчки напоминали эхо. Интересно, где они начинаются и куда докатываются отголоски?

* * *

Аспазия выглянула на улицу сквозь окрашенные металлические прутья, такие частые, что она едва могла просунуть между ними руку. Матушка сразу окликнула ее, но что плохого, если она просто посмотрит? Ничего ведь, верно? В семнадцать лет строгие домашние правила казались Аспазии бессмысленными или придуманными ей на зло. Сад был достаточно красив, струящаяся вода и множество цветов, которые наполняли воздух дивными ароматами. Но снаружи – снаружи! – живой город, с его шумом, пылью и странными толчками, от которых опрокинулся один из цветочных горшков. Черная земля высыпалась на каменную плиту в маленьком садике. Аспазия испачкала руки, пока убирала, кончики пальцев стали, как у тех, кто ставит хной знаки на теле или красит ею волосы. От этой мысли Аспазия фыркнула. У нее-то волосы были густые и черные, целая грива, связанная в хвост, тяжесть которого она ощущала всегда, но особенно в тот раз, когда другие матушки представляли ее в красном платье. Цвет означал кровь девственницы, шептались меж собой девушки. Говорили, что мужчины ценят такие вещи. Но одна из матушек подарила первую быструю боль Аспазии слуге, предоставив девушке самой выбирать, кому она достанется. Аспазия не поняла, отчего все так суетились. Ей понравилось, хотя ее избранник волновался и краснел больше, чем она. Где-то вдалеке ощущалась какая-то дрожь, вспомнила она, глядя на улицу. Вроде как земля тряслась в тот день. Наверное, что-то значительное происходило с кем-то другим…

– Так вот ты где, Аспазия! О, посмотри на свои руки! Чем ты занималась?

Их называли матушками в доме гетер, хотя ни одна из них не приходилась родной матерью жившим там молодым женщинам. Аспазии нравилась только младшая из трех, та, что изображала из себя ее настоящую мать, когда она нуждалась в утешении. К несчастью, обнаружившая ее тетка была одной из двух других. Эту парочку Аспазия про себя обзывала старыми каргами. Она знала, что родная мать продала ее. Думать об этом было неприятно.

– Ты чувствуешь, что земля дрожит? – спросила она, пытаясь отвлечь старуху. – Горшок разбился!

Аспазия снова выглянула наружу сквозь прутья – мимо шел высокий молодой мужчина. Сердце застучало у нее в груди. Она уже видела его, он всегда приходил в город откуда-то. Такой строгий с виду.

– Можно мне выйти на улицу? – не оборачиваясь, спросила Аспазия, лишь бы сказать что-нибудь и не отрывать взгляда от незнакомца, впитывать в себя каждое его движение.

Она знала, что некоторые девушки мечтают о своих любимцах. Ей хотелось грезить о нем. Нет, пусть лучше он увидит ее.

Голос Аспазии вылетел на улицу. Стоявшая за спиной матушка крепко схватила ее за плечо. Девушка не обратила внимания ни на внезапную боль, ни на последовавшую за ней брань. Мужчина услышал! Он повернул голову. Интересно, что он увидел? Ее садовое платье было чистым, но заношенным. Темные глаза казались еще больше оттого, что она подвела их сурьмой. Толстый хвост волос крепко связан лентой и качается при движении. Аспазия видела, что незнакомец почувствовал ее взгляд.

За мгновение до того, как их глаза встретились, Аспазию с криком оттащили от маленького зарешеченного окошка. Она боролась, но все матушки обладали какой-то невероятной силой. Женщины этого дома, похоже, были одержимы ее послушанием. Можно подумать, мир перевернется, если она лишний часок проведет в саду.

Аспазия выругалась себе под нос, пока ее волокли от света в прохладную тень. Дом был небольшой. В обычное время она делила комнату с кем-нибудь. Но этот месяц проводила в одиночестве. Ей сказали, что Марету приняли в услужение к Афине, хотя Аспазия уже слышала такое не раз и сомневалась. Приходившие покупать гетер мужчины вовсе не были похожи на жрецов.

– Брось, Аспазия! – сказала матушка. – Я знаю, ты меня слышишь! Думаю, тебе придется сегодня посидеть без ужина. Дисциплина – это первое требование, о ней нельзя забывать! Как мы сможем найти для тебя место в хорошем храме или в знатной семье эвпатридов, если ты такая своевольная? Меня спросят, какой у тебя характер, а лгать я не могу. Ты понимаешь? Если мне скажут: «Вот эта, она смирная, покладистая?» – я промолчу. И они сразу поймут, что это означает.

Войдя в свою комнату, Аспазия повернулась лицом к обвинявшей ее матушке, и та окинула воспитанницу взглядом:

– Ты красавица, дорогая. Твоя кожа, фигура… зубы у тебя крепкие, глаза ясные. А волосы! Они словно живые, иногда мне так кажется. Нужно было подыскать тебе место еще в прошлом году. Теперь ты старшая в этом доме! Завтра тут появится новая девушка вместо маленькой Мареты. Вот это была доченька! Марета на год моложе тебя, и она будет представлять нас в одном из богатейших храмов Фессалии.

– А что она будет там делать? – спросила Аспазия.

Матушка перегородила собой дверь, и Аспазия почувствовала себя пойманной в ловушку, лишенной уюта и тенистой прохлады сада. Этот маленький клочок зелени во всем доме гетер больше всего напоминал о свободе. Там хотя бы можно было дышать.

– Разумеется, она будет молиться и играть на лире. Для уборки и готовки у них есть рабы, так что, полагаю, Марету там научат тайным храмовым ритуалам, чтобы в один прекрасный день она стала жрицей.

– А не только проституткой? – с вызовом спросила Аспазия.

Лицо матушки посуровело, глаза прищурились.

– Гетера не проститутка, Аспазия, не-е-ет, – протянула она, и в ее голосе появилась обманчивая мягкость, будто старая карга силилась не выдать правду. – Мы берем к себе девушек, которых родители не могут прокормить, а потому продают, чтобы сохранить жизнь своим братьям и мужьям. Некоторые из них пропадают – очень глупые или неспособные научиться послушанию! Остальных мы учим музыке, грации, танцам и искусству вести беседу. Умных девушек мы готовим быть супругами и компаньонками великих мужей.

– И эти мужи хорошо платят вам. Они покупают женщину целиком или только это? – Аспазия схватила себя за промежность, сделав самый грубый жест, какой только знала.

Она ненавидела, когда ее запирают, и этот разговор вызывал у нее слезы. Пусть бы лучше матушка ушла и оставила ее в покое. Вместо этого старуха, побледнев от гнева, скрестила на груди руки:

– Они покупают услуги, Аспазия. Твои советы, умения и внимание. Клянусь богами, как они жаждут внимания! Мы научили тебя читать и писать. Никакой проститутке это не нужно! Если бы ты чуть больше знала о мире, то поняла бы, какая это редкость. Ты и правда считаешь, что у нас здесь публичный дом? Я думала, ты одна из самых умных девушек. Похоже, я ошиблась!

Матушка увидела, что на глазах Аспазии блеснули слезы, и смягчилась:

– Аспазия, ты все неправильно поняла. Жизнь в этом доме чего-то стоит, нам нужны деньги, чтобы кормить и одевать своих воспитанниц. Ты ведь не думаешь, что вырученного от горшков, которые мы продаем, хватит на это? – Матушка вздохнула и покачала головой под обвиняющим взглядом Аспазии. – Наши девушки, вероятно, попадают в постели к мужчинам, которых мы им находим. И да, возможно, некоторые из них продают ту часть, за которую ты схватилась, если все остальное им не удается. И что с того? Мир жесток, Аспазия. Никто нам не поможет, когда мы голодаем. Мы делаем что приходится, чтобы жить. В этом доме мы пытаемся обеспечить умным девушкам достойную жизнь. Я бывала в домах, где муж души не чает в той, кого мы ему нашли, где играют их любимые дети.

– Все, что ты говоришь, – ложь! – крикнула Аспазия. – Ты рассказываешь эти сказки, чтобы мы вели себя тихо, а когда продаешь нас, как рабынь, мы никогда не возвращаемся. Почему я больше ни разу не видела ни одну из ушедших отсюда девушек? Они могли бы рассказать нам о своей восхитительной жизни, о заботливых и любящих мужьях, о пухлых маленьких детишках!

Слезы покатились из глаз Аспазии, а голос стал резким. Матушка прислонилась к двери и скрестила ноги:

– Может быть, Аспазия, они стыдятся того места, где выросли. Или не хотят вспоминать, кем были. У большинства из них теперь есть новые подруги. Кто знает? Все женщины разные. Ни один ответ не подойдет им всем. Но при этом они – и ты, Аспазия, – одинаковы в одном. – Глядя на нее исподлобья, Аспазия хотела, чтобы старая карга поскорее убралась, но та кивнула и продолжила: – Они хотят лучшей жизни, чем у их матерей. Я помню это. Когда родились мои сыновья, я мечтала показать мальчиков ей. – Матушка улыбнулась, но в ее улыбке крылся целый мир печали. – Ну а теперь я знаю немного больше. Мой старший погиб под обвалом, другого убили на войне. Мой любящий супруг? Однажды он схватился за грудь и просто… умер. Можешь себе представить? Я продала его лавку. Он делал обувь, я этого не умела. А без умения у меня остались только инструменты и немного кожи. Потому я и вернулась сюда, Аспазия. И меня приняли с радостью. Даже если ты ненавидишь это место, все равно здесь твой дом.

– Я просто хочу выбраться отсюда, – жалобно пролепетала Аспазия.

– О, мы найдем тебе мужа, я не сомневаюсь. Или ты будешь управлять этим домом и приказывать всем нам, что делать. Или одно, или другое, пока я не наложила на себя руки. – Она дождалась улыбки Аспазии, потом отлепилась от двери. – Ладно. На ужин белая рыба с лимоном.

– Но ты же сказала…

– Я много чего говорю. Ополосни лицо и спускайся вниз. Не хочу, чтобы другие видели, что ты плакала. И вымой руки, Аспазия! А то у тебя под ногтями можно овощи выращивать.

Матушка тихо прикрыла за собой дверь и пошла вниз по лестнице. Еще один кризис миновал. Старая женщина помнила, какие разыгрывались драмы, когда она сама девушкой жила в этом доме, в той же комнате, хотя Аспазия этого не знала. Жизнь была тяжелая. Тут она не лукавила. Гетеры пользовались большей свободой и получали лучшее образование, чем любая женщина в городе. Если в уплату за это нужно позволить нескольким шустрым псам пролезть под забором, то цена не слишком высока.

2

Спарта горела. С приходом ночи запылала тысяча огней. Они рассеивали тьму красноватым светом, в котором двигались темные фигуры людей. Спартиаты не прекращали работы в центре города, у кенотафа Леониду и на агоре. Окровавленными руками они разбирали завалы, а всех обнаруженных раненых отправляли на холм. Туда же, в акрополь, женщины приносили уцелевшие припасы и тряпки для перевязок, туда же приходили потерявшие родителей дети. Еды хватало только малышам. Остальные довольствовались водой. Голод был не самой большой опасностью в ту ночь.

Затихли вдалеке последние подземные толчки, но никто пока не осмеливался искать укрытие. Слишком многие пострадали от предательски рухнувших колонн и крыш в собственных домах и храмах. Не осталось надежных стен, которые точно не упадут. Выжившие жались друг к другу под открытым небом, собираясь семьями и кланами. Армейские врачи, как могли, обрабатывали раны, бинтовали переломанные кости.

Тишина на акрополе не наступала. Тихо всхлипывали и хныкали дети, матери шикали на них. Кто-то бормотал молитвы, страшась нового удара гневных богов. Одинокие мужчины выкрикивали имена родных, разыскивая тех, кто у них остался, чтобы принести одеяло или кувшин с водой. Некоторые звали тех, кто уже не откликнется никогда. На холме царил хаос, но воины-спартанцы тоже пришли сюда, бдительные и мрачные. А значит, никто не осмелится напасть на акрополь, и за это укрывшиеся здесь были им благодарны. Люди поглядывали на царя Архидама и эфоров. Видя их рядом, они успокаивались. Зажгли факелы, символы жизни во мраке ночи. Если эфоры на месте, если царь и его приближенные здесь, значит Спарта жива. Только илотов тут не было.

Кое-кто из них побежал вместе с семьями своих хозяев, в первом порыве смятения ища, к кому бы прибиться. Некоторые позже услышали отдаленный зов и с наступлением темноты просто исчезли, растворились во мраке. Другие остались, хотя с ними обращались грубо, обыскивали, нет ли у них оружия, а они в ответ громко заявляли, что ничего плохого не делали и не сделают. Многих илотов убили, несмотря на протесты владевших ими спартанских семей. Среди этой толпы, обделенной роскошью милосердия, царило мрачное возмущение, а илоты, не покинувшие ночной город, продолжали буйствовать в нем.

Спартанские женщины и дети потихоньку, почти не осознавая, что делают, подбирались к Архидаму и эфорам, пока наконец царь и его свита не оказались в кольце людей. Ночь им предстояла долгая. Конечно, они уже тысячу раз переживали землетрясения, но илоты тогда не бунтовали, как сейчас. Однако в эту ночь они рассвирепели. Люди шептались о предательстве, об ужасах пострашнее стекающей в образовавшиеся трещины воды или ходящей ходуном земли. Такого кошмара не случалось еще никогда ни на их памяти, ни в легендах.

Внизу на Агоре царь Плистарх следил за битвой по доносившимся до него звукам. Он шел по краю рыночной площади, когда услышал грубые голоса и шорох шаркающих ног. Всего с двумя воинами из личной стражи Плистарх кинулся в ту сторону, перепрыгнув через поваленную статую царя. Втроем они обогнули угол с громким треском горевшего здания. Во многих домах и храмах имелись угольные жаровни. Рухнувшие балки крыши опрокинули жаровни, и теперь пожары полыхали повсюду, ветер гонял по земле тлеющие красные угли.

Плистарх держал наготове в правой руке копис, в левой – щит. Ему и во сне не могло привидеться, что когда-нибудь он вступит в битву посреди Спарты, тем не менее он двигался вперед так, будто шел на врага. Стражники, как их учили, держались с двух сторон от него с обнаженными мечами и поднятыми щитами. Шлем был только у одного. Второй – с неприкрытой головой и без сандалий. Ступни у него уже покрылись пузырями от ожогов, но он не жаловался.

Плистарх увидел четверых мужчин и двух женщин, они дрались. Он без промедления крикнул им, чтобы прекратили, и все замерли на месте. Нападавшие попытались улизнуть, но Плистарх зарубил их аккуратными, беспощадными ударами, тела повалились на вымощенную булыжником землю.

Стоять остались двое спартанцев, мужчина и женщина. Женщина вдруг упала на колени, согнувшись над раной. Мужчина сел рядом с ней и зарыдал. По его рукам текла кровь, он был без оружия. Плистарх бросил взгляд на убитых илотов. У тех были большие широкие ножи, взятые из какой-то кухни или мастерской. Один такой валялся у ног царя – старая железка с остро наточенным, скругленным у кончика лезвием.

Вдруг илот шевельнулся. Получив ужасную рану, он цеплялся за жизнь и пытался встать. Илоты не отличались таким крепким сложением, как спартанцы. Худые и жилистые, они носили темную, грязную одежду, истрепанную долгими годами труда. Илота не спутаешь со спартанцем, подумал Плистарх. Даже в отсветах пожара он узнавал их.

Стражник царя занес нож, чтобы прекратить эту хрипящую борьбу. Плистрах остановил его прикосновением к плечу. Под ребрами илота зияла глубокая рана. Одно бедро было прорублено ударом, который делает человека калекой. Ему не выжить. И не сбежать, хотя сам поверженный этого, похоже, не сознавал. На глазах у Плистарха он полз, оставляя на земле кровавый след. Царь тряхнул головой, отвратительное зрелище. Илоты не воины. Они вообще почти не люди.

– Что тут случилось? – спросил он у сидевших на земле мужчины и женщины.

Спартанец прижался губами к волосам своей спутницы, словно не мог оторваться от нее. Его трясло, как в лихорадке или в ознобе. С его руки текла кровь, много крови. Плистарх подумал, что такая рана может оказаться смертельной. Тем не менее мужчина продолжал крепко обнимать женщину, сильно побледневшую. Она держалась руками за живот, темный и влажный.

Плистарх раздраженно огляделся, нет ли рядом кого-нибудь, кто мог бы отвести этих двоих в безопасное место. Половина его личной гвардии провожала женщин и детей в акрополь, охраняя от уличных зверств. Он видел уже сотню подобных сцен. На лице Плистарха запеклась кровь, он ощущал это, но так и не мог понять, что творится в городе. В воздухе носилось какое-то безумие, порожденное страхом или нутром земли. Он вспомнил странный влажный запах, разлившийся повсюду в самом начале. Может быть, от него илоты потеряли рассудок, превратились в зверей.

Глядя на горящие здания, вдыхая воздух, который обдавал жаром кожу, Плистарх вспомнил страхи Архидама. Языки пламени вздымались выше, пылали яростнее. Ночь скрывала насилие, отовсюду неслись крики, звуки ударов, плач.

Усталость окатила Плистарха темной волной. Он с досадой посмотрел на пару, сидевшую на каменной мостовой посреди улицы. Если бросить их здесь, они попадут в руки очередной шайки рыскающих по городу илотов. При виде щита и меча эти собаки мигом разбегались, исчезали в проулках, но только для того, чтобы вернуться, завывая и злобно глядя на тех, кто действительно пытался спасти город.

– Дай этому человеку меч, – сказал Плистарх одному из своих стражников.

Это был приказ, и тот сделал, что ему велели, совершенный образец пейтархии – беспрекословного послушания, которому учили всех спартанцев. Только тут Плистарх понял, что оставил своего человека без оружия, и мысленно обругал себя за опрометчивость.

Сидевший на мостовой мужчина взял меч, понимая, зачем его дают, но продолжал держать женщину окровавленными руками, надеясь, что та откроет глаза. Плистарх видел: она мертва. Такая застылая неподвижность была ему хорошо знакома. Он припал на колено и сказал:

– Она умерла. Иди с нами. Я позабочусь о тебе.

– Я не могу… Не могу покинуть ее, – прошептал спартанец.

Его остекленевшие глаза бессмысленно смотрели в пустоту. Он не понимал, что говорит с царем. Но человек имел право выбрать свою смерть.

Плистарх похлопал его по плечу и встал. Утомление снова дало о себе знать, хотя он не подал виду. Царь должен казаться неподвластным усталости. Ради людей, чего бы это ни стоило. На самом деле ему нужно было отдохнуть, поесть и выспаться, пока он не свалился с ног. Однако ночь полнилась криками, нельзя останавливаться.

Человек, сидевший у его ног и державший женщину, вдруг повалился на землю. У него была еще одна рана, незаметная, туника пропиталась кровью. Он не корчился от боли, когда смерть мягко снизошла на него.

Плистарх со вздохом забрал у мертвеца меч и вернул его стражнику. Поднял взгляд. Где-то совсем рядом снова раздались визгливые крики.

– Узнаем, что там за шум, – сказал Плистарх. – Сюда мы опоздали. Давайте на этот раз поторопимся.

Полмиллиона илотов или даже больше. Тысячи рабов полегли при Платеях, вспомнил царь. Афиняне каким-то образом убедили их сражаться против персидских солдат. Илотов тогда резали и рубили в куски, как скот. Плистарх взялся за рукоять меча и поднял щит, который как будто стал тяжелее, но он его не опустит. Сейчас не время присаживаться для отдыха, да и негде. Нет, спартанцы встречают врагов лицом к лицу. Плистарх взглянул на огромную гробницу своего отца – полированный песчаник и бронза. В задумчивой громаде кенотафа Леониду не было ни пепла, ни костей покойного царя. Однако Плистарх все равно ощущал здесь его дух.

Из-за угла с хохотом и волчьим воем вывернули человек десять илотов и замерли на месте при виде спартанцев. Плистарх подумал, что они бросятся врассыпную, но те, увидев перед собой всего троих потрепанных воинов да еще пару неподвижных тел на земле, явно решили, что превосходство в числе им на руку. Плистарх заметил, как они злобно осклабились. В руках у илотов были дубинки и ножи, на голове – шапки из собачьих шкур, одежда темная. Противники следили за ним, как крысы за раненым зверем, набирались храбрости, чуя запах крови. Они не боялись. Может быть, впервые в жизни. Плистарх сжал зубы и приготовил свой копис.

– Держитесь рядом! – тихо скомандовал он остальным; столкнувшись с угрозой, стражники мигом подобрались, привычка к дисциплине сняла усталость. – Следите, чтобы никто не зашел сзади. Готовы? Со мной, как только я двинусь.

Спартанцы бросились вперед, застав илотов врасплох. Одного Плистарх ударил щитом в лицо, второго рубанул мечом, они не успели даже отреагировать. А когда нанесли ответный удар, их встретили щиты и метательные ножи.

В считаные секунды шестеро илотов были повержены. Кончено, они привычны к тяжелому труду, но на этот раз столкнулись с воинами, которых тренировали и обучали с семилетнего возраста. Плистарх и его стражники прошлись по ним, как летняя гроза.

Уцелевшие илоты скрылись в подсвеченной пламенем тьме. Плистарх повернулся к своим товарищам. Тот, что был в сандалиях, разинув рот от ужаса и прижимая руку к шее, повалился наземь. Из-под его пальцев текла кровь. «Даже крысы умеют кусаться», – мелькнуло в голове у Плистарха. Он остался рядом с умирающим, оказывая ему эту последнюю почесть, хотя со всех сторон доносились крики. Илоты возвращаются, подумал царь, или зовут на подмогу. Он слышал топот ног и отдающие команды голоса.

Впервые Плистарх столкнулся с тем, что его людей истребляют. Несмотря на боевые навыки, доспехи, тактику, спартанцев всегда было мало. Им не побороть такое скопище врагов, тем более сейчас, когда они изранены и потрепаны после землетрясения. Без пищи они ослабеют, и тогда илоты перебьют их одного за другим.

Царь потер грудь, ощутив боль – рваный, пульсирующий ритм. Вероятно, болел какой-то мускул, однако Плистарх испугался. Его отец погиб, покрыв себя славой, при Фермопилах, он стоял за Спарту и отдал жизнь ради того, чтобы спасти отступающую армию. Однако при Платеях не Плистарх одержал окончательную победу. Эта честь выпала его регенту Павсанию.

Плистарх не станет последним военным царем Спарты. Он дал клятву в этом Аполлону и Аресу. Человек навязал миру свою волю. Пока царь мысленно подводил итоги, ночь пылала.

Оставшийся с ним стражник снял сандалии с павшего товарища, практичность не покинула его и перед лицом смерти. Странно, но это обнадежило Плистарха.

Где-то рядом раздался зовущий на помощь женский голос. Царь не мог оставить его без внимания, хотя чувствовал, что он здесь совсем один. Вой рабов тоже был слышен, такой же дикий и устрашающий, как пламя пожаров. Плистарх щелкнул языком, подзывая своего стражника, и они вдвоем пошли в ту сторону, откуда доносился крик.

* * *

Лучи восходящего солнца озарили почерневшие руины. В последние часы перед рассветом царь Архидам отправлял своих людей за водой к реке. Им удалось уберечь от разрушения несколько храмов на акрополе, но, что важнее, люди были заняты делом. К утру некоторые даже уснули. Самые страшные пожары утихли, и над большей частью города поднимались лишь тонкие струйки дыма.

Архидам не спал. Всю ночь он отправлял гонцов к союзникам, в Коринф и Аргос, в Афины. Он организовал патрули из воинов-спартанцев в полном боевом снаряжении. Им было приказано тащить на акрополь всех, кого можно счесть вожаками илотов, а остальных – убивать. Плистарх так и не вернулся. Судя по всему, он пал в схватке. Архидам сказал об этом оставшимся с ним эфорам, таким же голодным и жалким, как и все остальные. Эти четверо наконец согласились и возложили на него полную ответственность. Вспоминая об этом, Архидам улыбнулся. Он был царем и внуком царей. Некоторые люди боялись испытания огнем, Архидам всегда жаждал его, желая показать, на что способен.

Он испытал гордость за своих людей, когда поутру они стали тренироваться – возвращали себе бодрость короткими пробежками и упражнениями с оружием. Женщины бегали, пока не раскраснелись, дети подбадривали их. Сильные женщины растят сильных сыновей – так говорили. Спартанки не оробеют, подумал Архидам, даже если все илоты возьмутся за оружие. Если враг брал в свою постель женщину Спарты, ему больше не спать спокойно из страха перед тем, что она может сделать.

Архидам старался не терять присутствия духа, хотя людей с ним осталось очень мало. Половина армии не вернулась, солдаты наводили порядок в городе. Многих храбрых воинов они потеряли – кого-то засыпало в казармах, сотни убиты собственными рабами, им перерезали горло мужчины и женщины, которых они растили с детства. Больно было видеть, как сократилось число спартанцев.

Им нужны продукты, царь понимал это. В обычное время его люди ели в общих залах похлебку из зерна и курицы или баранины – все, что нужно для поддержания сил. Обслуживали их илоты, а те, само собой, рассеялись, как утренний туман. Лишь единицы остались со своими хозяевами, которых уважали, но улицы опустели, и животы жалобно заурчали. Никакая дисциплина не поможет, если люди сегодня не поедят, они просто лишатся сил.

Архидам огляделся. Кого бы послать на поиски еды? Взгляд царя упал на двоих из его личной гвардии, каждый тащил под руку илота. Рабов во время задержания избили почти до бесчувствия. Они скорее ковыляли, чем шли, однако при виде Архидама глаза у них загорелись.

Царь возвысился над пленниками, брошенными к его ногам. Один попытался встать, но его придавила к земле нога в сандалии. Стражник вытащил меч и приготовился нанести удар. В нем не было жалости. Взбунтовавшиеся рабы угрожали порядку божественному и человеческому. Они не заслуживают пощады.

– Где остальные твои люди? – спросил Архидам.

Один из илотов сплюнул кровь на землю. Царь покачал головой. Ему был нужен ответ, тратить время на пленников он не мог.

– Воткни меч ему в спину, – приказал Архидам и поднял вверх два расставленных пальца. – Вот настолько.

Стражник вонзил кончик оружия в тело раба, и тот вскрикнул.

– Где твои люди? Куда они ушли? – повторил вопрос Архидам.

Царь изобразил рукой вращательное движение, и стражник исполнил команду. Лезвие повернулось. Илот беззвучно разинул рот.

– Придержи язык! – буркнул второй пленник.

– Если мы найдем вожаков, убьем только их. Ты понимаешь? – спросил Архидам. – Если беспокоишься о своих людях, назови вожаков. Или мне придется идти из деревни в деревню с огнем и мечом.

Он жестом приказал стражнику отойти. Тот извлек окровавленный кончик меча. Архидам зацокал языком, голос его стал мягче.

– Ладно, ребята, все закончилось! Крови уже и так пролито немало, и я не хочу больше. Поняли? Есть люди, которые готовы перебить всех илотов – изрубить на куски до последнего. Но кто тогда будет печь нам хлеб и обрабатывать поля? Кто отстроит заново наши дома?

Так сказал бы им этот глупец Плистарх, подумал Архидам. Уж слишком часто Плистарх пользовался славой своего отца. Что ж, Архидам знает, как нужно поступить. Илоты заслужили кровавую расправу. Он оставит в живых только маленьких детей, кроткое новое поколение, назначение которого – служить.

– Парни, – по-доброму сказал Архидам. – Нам нужны только вожаки! Они должны умереть, сами понимаете! Но не остальные, не жены и матери. Бросьте, неужели вы и вправду мечтаете жить, как свободные люди! Без наших полей и стад вы будете голодать, разве нет? Представляете, как все илоты дрожат от холода зимой без теплых вещей и одеял? Или вы считаете, что способны сами защитить себя от врагов? – Он мягко усмехнулся, по-отечески, с иронией и легкой грустью, словно журил непослушных сыновей. – Ну давайте. Где они прячутся?

Один из илотов, раненный стражником, глянул на царя красными глазами и сказал:

– Гора Итома.

Его товарищ со вздохом покачал головой.

– Дурак! – буркнул он и уткнулся лбом в землю.

– Ваши вожаки на горе Итома? – переспросил Архидам.

Илот кивнул, желая угодить, лишь бы только его больше не мучили.

– Я знаю это место, – сказал один из эфоров; Архидам повернул к нему голову, и тот подошел ближе. – Час ходьбы на запад. Два пика и горный кряж между ними. Очень крутой подъем. Не так легко захватить, если они захотят удержаться там.

– Сколько илотов ушло в горы? – спросил Архидам.

Он очень удивился, увидев, что мужчина плачет. Второй илот гневно глядел на своего приятеля. Это Архидам понимал, но слезы? Совсем уж по-детски.

Царь прервал допрос, услышав восторженные крики. Ветер донес до него имя Плистарха. Архидам напрягся и не особенно обрадовался, заметив приближавшегося к нему потрепанного, покрытого волдырями от ожогов военного царя. Архидам похолодел, руки покрылись мурашками. Всего на мгновение в свете зари Плистарх показался ему очень похожим на своего отца.

Военный царь шел сквозь плотную толпу людей, которые пытались прикоснуться к его разорванному плащу. Когда он остановился перед Архидамом, тому пришлось собрать всю свою волю, чтобы не шагнуть назад. Прошлым вечером Плистарх уходил как не испытанный на прочность человек. Теперь он стоял перед своими людьми на акрополе, пропахший гарью и кровью, его глаза омрачала печаль, а может, и гнев. Архидам невольно ощутил, что его чистый плащ и доспехи служат ему укором.

– Большинство илотов отступили – ушли на запад. Остальные захватили в городе целые кварталы. Они строят новые стены из обломков камней и раствора. И говорят, что теперь сами правят там. – Уставший до изнеможения, Плистарх говорил с трудом и нетвердо держался на ногах.

– Тогда им придется голодать, – заявил Архидам. – Или мы проберемся туда, как лисы в курятник. На их примере нужно преподать урок остальным. А когда наведем порядок, отправим армию на Итому. Там укрылись вожаки.

– Ты этого не видел, Архидам, – возразил Плистарх. – Их слишком много. Они обезумели.

– Тогда мы восстановим порядок улица за улицей! Я послал гонцов к нашим союзникам. Когда они подтянутся, мы овладеем городом.

Плистарх повернулся к Архидаму в рассветных лучах, и того будто обдало холодом.

– Ты не посоветовался со мной, – с опасной вкрадчивостью в голосе произнес военный царь.

Архидам покачал головой:

– Эфоры согласились, но это было мое решение. Ты был внизу, в городе. Я всю ночь занимался ранеными и подсчитывал убитых. Ты хоть представляешь, скольких мы потеряли? Персы и те не нанесли нам такого урона! – Его голос стал тише, стоило ему заговорить о самом потаенном страхе Спарты. – Нас всегда было слишком мало, Плистарх! Две тысячи спартиатов мертвы или пропали, столько же ранены. Нам нужна поддержка. Зачем тогда вообще союзники?

– Хорошо, – произнес Плистарх; какой смысл оспаривать уже принятое решение. – Все равно помощи нам ждать не один день. Может быть, до тех пор мне удастся восстановить порядок.

Он посмотрел на двух илотов, которые по-прежнему лежали на земле и, разумеется, слышали каждое слово. Плистарх резко взмахнул рукой, и обоих убили, не дав даже вскрикнуть. Тела утащили, волоча за пятки.

– Прежде всего нам нужна пища, затем дрова, чтобы согреться, и укрытие. – Архидам кивнул Плистарху, чувствуя, что между ними возникло согласие. – Больше оружия, спасенные инструменты… все. – Он взглянул на восходящее солнце. – У нас есть свет на целый день. Воспользуемся этим.

3

Спартанский гонец остановился под стенами Афин и недовольно огляделся. Дома нет ничего похожего на эти мощные укрепления. Там стенами были сами люди. У огромных ворот собралась очередь из повозок и селян, желавших попасть в город. Ворота охраняла стража, на деревянных башнях – наблюдательные посты. Напрасный труд, насколько мог судить спартанец. Он прошел в начало очереди. Пара мужчин проводила его взглядами, но было в нем нечто такое, что заставило их придержать языки.

Гонец был очень грязен, ноги в сандалиях черные до колен, кожа исцарапана. Из одежды – только красная накидка, перевязанная веревкой вокруг талии. Спартанцу не идет на пользу так изнурять себя. Торговцы, как задумчивая скотина, невозмутимо наблюдали за ним.

Еще не отдышавшись, гонец вытянул из-под веревки накидку и закрепил ее на плечах. Стражи стен уже послали вестника в городской совет. Его членов выбирали из рода, находившегося при власти в этом месяце, так что они понятия не имели, кто явится на зов.

Пришедшего к воротам эпистата стражники не знали. Низкорослый, грудь колесом, Андреас Антиох уставился на безмолвного спартанца. А тот, хотя был грязен и взмылен, облачился в презрение, как во второй плащ. Поддаваясь древнему инстинкту, все наблюдавшие за ним ощутили неприязнь.

– Кто здесь главный? – громко спросил спартанец у толпы.

Голос у него был хриплый, и один из стражников подал ему мех с разбавленным водой вином. Гонец не притронулся к нему, он еще не исполнил свой долг.

– Это я, – ответил Андреас, выступая вперед. – Андреас из рода Антиохов, эпистат совета, по крайней мере до заката. Если ты принес весть, я созову совет или народное собрание.

Спартанец кивнул. В Афинах он раньше не бывал. Казалось, хотя бы некоторые из дичайших слухов оказывались правдой.

– Отведи меня к Аристиду или Ксантиппу, – произнес он через мгновение.

Эти имена были ему известны со времен военных конфликтов при Саламине и Платеях. К изумлению спартанца, афинянин покачал головой:

– Ах! Мне очень грустно говорить это, но оба мужа отправились в Элизиум и на залитые солнцем поля, я уверен. Они пересекли реку. Никто здесь не может вызвать их обратно.

– Вы все тут так разговариваете? – раздраженно спросил гонец. – Я прибыл из Спарты, от царя Архидама! Я ушел вчера, бежал всю ночь и утро без пищи и отдыха. Ты будешь томить меня отсрочками вместе с новостью, которую я принес? Отведи меня к твоему царю или к главным людям!

Эпистат снова окинул взглядом запыленного, обливающегося потом жилистого гонца с запавшими от крайней усталости глазами. Афинянин принял решение и кивнул стражникам. Те расступились, по-прежнему демонстрируя всем своим видом готовность обратить копья и мечи против одинокого чужеземца. Проходя мимо, спартанец не удостоил их и взглядом.

– Я отвечаю за этого человека, – во всеуслышание объявил Андреас. – Возвращайтесь к своим обязанностям. Я пришлю вам мех вина, маслин и хлеба.

Стражники заулыбались и поблагодарили его, после чего Андреас повел спартанца в город, а потому не увидел грубых жестов, которыми обменялись стражи ворот у него за спиной, стоило ему отвернуться. Эпистат всего на день. Они считали, что он относится к своим обязанностям слишком серьезно.

Еще одного вестника отправили созывать совет. Услышав это, одинокий спартанец немного расслабился, так что даже пошатнулся. Его долгое испытание почти завершилось, и он раздумывал, цела ли еще Спарта.

– Когда, говоришь, ты отправился в путь? – спросил эпистат.

Развевающийся красный плащ привлекал внимание людей. Лавочники и прохожие – все таращились на оказавшегося среди них воина-спартанца. Города, может, и стали союзниками, но в прошлом враждовали.

Перед ними открылся вид на Агору, холм Пникс и возвышавшийся надо всем великий Акрополь. Спартанец в изумлении глядел на видневшиеся всюду признаки богатства: золотые украшения, красивую одежду. Даже нищие здесь, похоже, носили сандалии не хуже, чем у него.

– Вчера ночью… – ответил спартанец, жадно впитывая в себя вид города, известного ему только понаслышке.

– Ты, должно быть, преувеличиваешь. До Спарты четыре дня пешего пути. Конечно, наш гонец Фидиппид добежал туда и вернулся всего за три дня, а потом отправился к Марафону.

– И умер по возвращении, как я слышал, – сказал гонец. – Афинянам не стоит подражать спартанцам.

Эпистат скис и всю оставшуюся дорогу до здания совета на другом краю Агоры молчал. Туда на срочное совещание уже сходились члены буле, их соберется несколько сотен. По всему городу пятьсот человек отложили инструменты или вышли из лавок и побежали узнать новости. Места в большом совещательном зале заполнялись, как вода набирается в кувшин.

Со стороны Агоры сквозь ряд колонн из полированного камня за этим наблюдал спартанец.

– Эти люди выслушают меня? – спросил он.

– Ну, в некотором смысле, – ответил эпистат, пожимая плечами. – Как только мы совершим жертвоприношение, слово за тобой. Можешь говорить, когда тебя позовут. И мы решим, стоит ли созывать экклесию, народное собрание Афин, а это почти двадцать тысяч свободных граждан. Может быть, тебе выпадет шанс обратиться к ним, если твое дело сочтут достойным этого.

– Как можно так жить? – недовольно буркнул спартанец.

Заносчивость этого парня пришлась не по нраву Андреасу Антиоху, и он притворился, что не расслышал слов спартанца.

– А как быть с неотложными делами? Война или… катастрофа? – более внятно произнес гонец.

Взглянув на него с отчаянием и гневом, эпистат процедил сквозь зубы:

– Ты пришел к нам за помощью, верно? Может, тогда тебе стоит вести себя поскромнее? Проси, и мы ответим. Но ты не сделаешь камни менее тяжелыми, а воду не такой мокрой. Мы – афиняне, люди чести.

Наступила тишина. Спартанец глянул на Андреаса Антиоха красными от ярости глазами и вышел в центр зала, чтобы обратиться к совету. Он крепко взялся руками за трибуну, словно боялся упасть.

* * *

Плистарх с трудом верил своим глазам. Он приказал двоим командирам и шестидесяти воинам разделиться и искать способ, как обойти с двух сторон новые баррикады. Илоты извлекли урок из первых кровавых столкновений. Теперь они при любой возможности избегали боя и не осмеливались открыто нападать на спартиатов, а вместо этого натащили каменных обломков и балок, перегородили улицы и швыряли в людей Плистарха кирпичи, куски черепицы, стреляли камнями из рогаток.

На глазах у Плистарха все больше его людей получали ранения, когда он не мог себе позволить утрату хотя бы одного. Спартанцы хорошо умели воевать, а илоты работать – плотниками, пекарями, гончарами, пахать землю. У них были и острые инструменты, и намерение убивать. Не раз люди Плистарха захватывали позиции, где илоты плавили свинец, отливали из него снаряды длиной с палец и, как только те охлаждались, запускали их пращами во врагов. Не имея доспехов, илоты, чтобы замедлить продвижение спартанцев, нападали группами и убегали.

Плистарх вытер лоб, как ему казалось, от пота. Однако рука стала красной. Он моргнул, глядя на нее, и бесстрастно подумал, что кровь не его. Илоты не сдавались, но противник превосходил их во всем. Часто они не успевали ничего понять, настолько быстро спартанцы передвигались в панцирях с птеругами[1] и в поножах. Расплачиваться за нерасторопность приходилось жестоко. Но как же их было много! В то утро Плистарх потерял одного из своих лучших людей, трое других получили такие тяжелые ранения, что их пришлось отправить в акрополь. Архидам расширил безопасную территорию вокруг холма, отбивая у мятежников улицу за улицей. Однако илоты знали все ходы и выходы так же хорошо, как спартанцы. Они удирали, как только ситуация складывалась не в их пользу, потом возвращались, осыпая врагов градом снарядов из пращей.

– Три пары, сомкните щиты и наступайте!

Шестеро воинов мигом вышли из строя. Плистарх поднял руку, удерживая на месте остальных. Два крупных подразделения спартиатов уже обходили позицию бунтовщиков с флангов, остальные были в резерве. Илоты – они как дети или дикие вепри. Ничего не смыслят в тактике…

Один из людей Плистарха издал предостерегающий возглас, и откуда-то сзади на спартанцев посыпался град камней. Еще одна шайка илотов напала на них или… Царь похолодел при мысли, что враг уклонился от его разошедшихся по флангам отрядов и, сделав большой крюк по городу, зашел с тыла.

Плистарх дал команду развернуться и атаковать. Результат последовал незамедлительно. Весь отряд, как один человек, пришел в движение, плечом к плечу спартанцы ринулись бить врага. Они держали щиты наготове, подняли копья и сметали все на своем пути.

Он оскалил зубы и ощутил металлический привкус на губах. Илоты не пожелали испытать на себе тяжесть встречи со спартанцами. Вместо того чтобы держаться, как подобает мужчинам, они кинулись врассыпную. Воины поймали и пронзили нескольких, оборвав их крики ударами мечей. Из них тоже вышли бы неплохие мясники. Но все же один спартанец упал без чувств, получив неожиданный удар. Подойдя, Плистарх увидел, что у него сломан нос и выбит глаз.

Царь выругался про себя. Вместе со своими людьми он убил четверых илотов, но цена оказалась слишком высокой. Так не могло продолжаться. Плистарх подумал, не станет ли он первым спартанским царем, который потеряет целый город. Покидать поле боя, пусть даже только для перегруппировки, – это уже плохо. Ни один спартанец не бросал щита, чтобы убежать! «Возвращайся со щитом или на щите» – так всегда говорили им жены и матери.

Если простые рабы заставят их бежать, поджав хвосты, – это будет полный крах. Плистарх не сомневался. Пусть даже в конце концов он восстановит порядок, эфоры осудят его на смерть. Лучше погибнуть, чем осрамить Спарту. Царю отводилась и эта роль тоже.

Где-то неподалеку затрубил боевой рог, и сердце у Плистарха упало. Коринф пришел на помощь по зову Архидама. Похоже, союзники выступили в поход без промедления, раз так быстро явились сюда. Плистарх увидел, что гоплиты в золотых доспехах перехватили группу улепетывающих илотов. Они рубили беглецов десятками, неожиданно встав у них на пути и перекрыв им путь к отступлению. Плистарх улыбнулся, хотя радость обернулась горечью при мысли о том, какой ослабевшей, должно быть, предстала Спарта глазам чужаков.

Земля давно уже притихла, как собака, куснувшая хозяина и забившаяся в угол у двери, виноватая, напуганная. Но разрушения были произведены – город лежал в руинах, превращенный в пыльный лабиринт, где воины-спартанцы играли с молодыми илотами в кошки-мышки. Повсюду валялись мертвые тела, весь мир перевернулся. Плистарх в отчаянии размышлял, чем ему кормить людей из Коринфа.

Он приветствовал их начальника, высокого человека лет сорока. Коринфянин недоуменно озирался вокруг, когда, встав на колени перед сыном Леонида, называл ему свое имя.

– Мы рады тебе, Нестос, – ответил ему Плистарх. – Как видишь, мы стараемся привести город в порядок. Сколько людей ты привел с собой?

– Со мной всего четыреста человек. Жаль, что так мало, повелитель. Наш царь прислал, сколько смог собрать сразу, за нами придут и другие. Мы не представляли, насколько велика угроза. – Говоря это, коринфянин оглядывался, и его лицо выражало тревогу. – Я не ожидал, что увижу здесь такие… разрушения.

– Земля тут суровая, она родит крепких людей. Мы легко отстроим город заново, – ответил ему Плистарх, принуждая себя улыбнуться, – как только подавим мятеж. Боюсь, наши псы взбесились.

– Я вижу, – сухо отозвался Нестос.

Он продолжал осматривать потрепанных спартанцев. В обычное время каждый из них отправлялся на войну со своими рабами-илотами, которые следили за его снаряжением. Без этой поддержки спартиаты выглядели более грубой и не такой отлаженной силой. Во взглядах спартанцев читались недовольство и обуревавший их гнев. Коринфский военачальник отвел глаза:

– Я в твоем распоряжении, повелитель, от имени моего царя. Коринф вместе со Спартой.

– Хорошо. Бунтовщики засели в западной части города. Каждую ночь туда доставляют продукты с гор, где у них есть собственные города и деревни. Вероятно, мы позволили им слишком размножиться, Нестос. В любом случае теперь я должен проредить их ряды. Со свежими силами мы снесем баррикады и выдавим мятежников из города, а когда здесь будет безопасно, мои люди займутся его восстановлением. Мы же с тобой отправимся сражаться с бунтарями в горы.

– Ты попытаешься договориться с ними? Можно достичь какого-то соглашения? – спросил Нестос и обвел рукой засыпанные обломками улицы с торчащими тут и там покосившимися стенами зданий.

Плистарху не хотелось, чтобы этот чужеземец понял, какой ужасный урон понесла Спарта. Впервые за его жизнь, за столетия, Спарта смертельно ослабла. Слишком много его людей погибло во время землетрясения и разразившегося вслед за ним восстания. Сила Спарты заключалась в армии, но земля, огонь и озверевшие дети отняли ее.

Царь знал, что найдутся враги, которые не преминут воспользоваться внезапно возникшим преимуществом. Даже такие союзники, как Коринф, могли решить, что настало их время. Говорят, у бога войны нет любимчиков.

Плистарх заговорил легко, не выказывая усталости и отчаяния:

– Не задерживайтесь на этих улицах. Мой приказ – убивать всех, кто посмеет сопротивляться. Но когда мы загоним илотов в горы… оставляйте в живых только детей. Разумный человек не убивает всех своих мулов, когда у него еще остался груз, который нужно везти.

* * *

Смеркалось, воздух на Пниксе был теплый и неподвижный, зажгли факелы. На созыв народного собрания Афин потребовалось время. Для обычного ежемесячного схода использовали красную веревку, которую держали в руках два скифских стражника, сгоняя горожан выполнять свой долг. В тот день им не пришлось окунать ее в краску. Слух разлетелся по городу, и, казалось, узнать, что происходит, явились все.

Кимон заговорил так, чтобы его слышали. Всего несколько дней назад здесь состоялся суд над ним, может быть, это испытание укрепило его. Горожане, конечно, не переминались с ноги на ногу и не переговаривались, пока он держал речь, как делали, слушая некоторых других. Кимон уже разбивал флоты и обращал в бегство армии. Теперь, когда Аристид перешел реку, он оказался самым опытным стратегом и архонтом из всех, какие у них были.

– Я стоял на Делосе, – произнес Кимон, – когда была принесена великая клятва и создан Делосский союз эллинов. Я был там с Ксантиппом, с Аристидом. Теперь они отдыхают, а мы по-прежнему воюем, глотая пыль.

Хороший оратор, подумал, глядя на Кимона, Перикл. Тысячу раз они спорили с ним на борту корабля. Чем еще заниматься мужчинам, несущим ночную вахту, когда море спокойно, а вокруг многочисленный флот. Одни чинят и начищают снаряжение, другие беседуют – рассказывают друг другу истории или обмениваются дразнящими мысль идеями. Перикл и Зенон часто втягивались в споры с Кимоном и Анаксагором. Упражнения эти сказывались и в том, как Кимон излагал свои мысли.

– Великий союз собрал вместе города перед лицом персидской угрозы, так как люди всегда объединяются против общего врага. Но он жив, пока Персия зализывает раны, нанесенные ей нами.

Кимон слишком скромен, чтобы упомянуть о своей роли в этом, размышлял Перикл. Тем не менее даже не произнесенные вслух слова можно услышать.

– Я увидел что-то в этой мечте, в этом союзе городов. Увидел братство, и оно включало в себя Спарту, хотя спартанцев там не было. Я согласился с тем, что спартиаты возьмут на себя командование флотом, так как пришел к пониманию, что они тоже мои братья. Вместе с ними мы взяли Кипр, сокровище Востока. Те из вас, кто помнит битву при Платеях, знают, каково это – находиться рядом с такими людьми. Они чтут богов и все наши обычаи. Они знают тайны Элевсина и оракула Аполлона в Дельфах. Они соревнуются с нами на играх! И часто проигрывают афинянам!

Кимон усмехнулся, и толпа заулыбалась вместе с ним, немного сбрасывая жгучее напряжение. Перикл понимал, что этому Кимон научился у Зенона. Пусть слушатели знают: сейчас время улыбнуться. Когда Кимон сдвинул брови, в воздухе как будто повеяло холодом, и люди подались вперед, ловя каждое его слово.

– Спартанцы – наши союзники и братья. Мы много раз сражались плечом к плечу с ними и, да, не раз сходились с ними лицом к лицу. Прежде всего я афинянин. Не мелочный, не пустой. Не продажный, не полный злобы. Ни один афинянин не таков. И вот я созвал собрание, чтобы ответить нашим братьям, союзникам, друзьям. Братьям, союзникам… друзьям. Позвольте мне отвести армию, чтобы помочь им в час невзгод заново отстроить город и восстановить порядок. Пусть Спарта увидит, что на самом деле значит союз с Афинами. Да будем друзьями, да будем союзниками, да будем братьями!

Завершение речи было правильное. Перикл увидел, как его друг Зенон кивнул, отметив использование троичности и простого повторения. В толпе раздавались одобрительные возгласы, пока Кимон спускался по ступеням мимо Эфиальта.

Стратега вновь назначили на эту годичную должность, с каждым годом он получал все бо́льшую поддержку горожан. Эфиальт взобрался на ораторский камень и холодно кивнул, всего-то. Поднял руки, прося тишины у пришедшей в движение толпы. Его сторонники резко толкнули локтями тех, кто продолжал разговоры.

– Добрые люди, афиняне, мне выпало говорить о деле, которое уже решено в наших сердцах. Происходящее в Спарте нас не касается. – Эфиальт покачал головой, будто в досаде. – Архонт Кимон верно говорит, когда ведет речь о союзниках, но таких людей, как вы или я, не проведешь. Афинская знать с удовольствием отправит вас отдавать жизни за спартанскую, тут нет сомнений! Он называет нас пустыми и мелочными? О, своих они знают и отвечают на зов себе подобных. Они с радостью прольют кровь простых афинян в ответ на этот зов, и ради чего? Благодарности спартанцев? – Эфиальт усмехнулся и покачал головой.

Сама идея была забавной, и многие слушатели откликнулись. Перикл гневно взирал на стратега, который взмахнул рукой и указал на стоявшего внизу Кимона:

– Архонт Кимон всегда благоволил к спартанцам, к Лакедемону, в ущерб своим. Как ты называешь своего сына? Лакедемонием? А на поясе носишь спартанский копис… Разумеется, ты будешь выступать за них! – Эфиальт покачал головой, отвергая аргументы Кимона. – Я же буду выступать за тех, кто здесь. Если в Спарте случилось землетрясение, пусть они сами разбираются, без нас. Если у них восстали рабы, пусть их знать сама наводит порядок, не проливая кровь афинян!

Эфиальт спустился вниз под одобрительный гул, хотя некоторые слушатели возражали. От столкновения мнений различных группировок общее настроение в собрании ухудшалось. Не успев продумать четкий план действий, Перикл поднял руку. Эпистат заметил это и услышал возгласы: «Здесь есть оратор». Зенон и Анаксагор выталкивали своего друга вперед.

Ни Кимон, ни Эфиальт не знали, какую из сторон поддержит Перикл. Тот глянул на двадцатитысячную толпу людей, собравшихся на холме и растекшихся по его покатым склонам. Когда они голосовали, это действительно было мнение всего города. Справедливо или нет, но так решал народ, подвластный только богам. Перикл сглотнул и набрал в грудь воздуха.

– Братья, союзники, друзья, – начал он, намеренно повторив слова Кимона.

Эфиальт сдвинул брови и отвернулся.

– Что видят спартанцы, когда смотрят на нас? На Афины? Они видят наш прекрасный порт, нашу торговлю, наши гончарни и мастерские, стекающиеся к нам богатства. Они видят наш великолепный флот, который содержит Союз. Видят растущие из года в год власть и влияние. Когда люди говорят об эллинах, они имеют в виду Афины.

Перикл сделал паузу, дуновение ветра обдало его запахом пота и мяты.

– Но если речь заходит о войне, они прежде всего вспоминают Спарту. Я дважды видел Афины, объятые огнем, когда мы не могли остановить войска Персии. Вы помните? Со многими из вас я наблюдал с острова Саламин, как царь Ксеркс стоял на этом самом холме. Мы не могли помешать ему, тогда не могли. Спартанцы вступили в бой при Платеях, когда их пристыдили, как мне помнится. Тем не менее они разбили войско персов. Ни один другой день не будет иметь такого значения во всей моей жизни. Пришло время отдать часть этого долга, почтить богов и наших союзников. Если хотите показать всем эллинам, что значит иметь Афины на своей стороне. Архонт Кимон… – Он произнес этот титул без оттенка презрения, каким снабдил его Эфиальт. – Архонт Кимон прав.

Перикл помолчал, словно ему в голову вдруг пришла какая-то мысль, хотя на самом деле именно из-за нее он и взял слово.

– Тех, кто по-прежнему хмурится, я думаю, обрадует напоминание, что Спарта была вынуждена обратиться к нам за помощью! Полагаю, мы будем вспоминать об этом в старости!

Некоторые при этих словах рассмеялись. Перикл кивнул эпистату, и тот поискал взглядом других желающих выступить. День пролетел, собрание прерывалось только раз, на обед около полудня. Речь держали десятки человек, один за другим, они задавали вопросы и давали ответы. Но, казалось, дискуссия сама собой иссякла. Люди были готовы голосовать, и Перикл вновь стал последним, кто обратился к собранию.

Когда дело дошло до подачи голосов, процедура прошла быстро. Члены совета произвели подсчет – результат оказался почти равный, но решение о помощи одобрили на семьсот человек больше. Кимон поведет гоплитов в Спарту. Точное их число определит город, чтобы его стены не остались беззащитными. Кимон все равно был доволен. Он кивнул Периклу, и тот, будучи моложе Кимона, выбрал момент подойти к нему, хотя архонта окружила толпа доброжелателей, которые поздравляли его и хлопали по спине.

– Я хотел бы отправиться с тобой, если ты позволишь, – сказал Перикл.

Кимон повернулся к нему, и Перикл не отвел взгляда. Они сражались плечом к плечу на Кипре. Каждый был обязан другому жизнью, и это так крепко связало их, что, вероятно, никакое испытание не могло разорвать эти узы.

– Твой отец был человеком чести, – сказал Кимон. – В память о нем я принимаю твое предложение. Будь здесь к рассвету. Ждать тебя я не стану.

Холодность между ними немного ослабла. Перикл с облегчением кивнул. Время было позднее, а ему еще нужно забрать из дома отцовский щит. Перикл вздохнул. Там его ждала жена. Если он думал, что уже познал холод, то, встретившись с ней, он познакомился с самой суровой зимой.

4

Когда Перикл добрался до своего дома за пределами города, взошла луна. Он постучал костяшками пальцев в железную дверь и стал ждать, слушая шаркающие шаги вверх по внутренней лестнице. Прошла целая вечность, но Перикл не раздражался. Маниас теперь не тот, в юности Перикл знал его совсем другим. Тогда он был рабом, но заслужил свободу своим трудом. После войны имение платило ему жалованье. В результате Маниас женился и снял домик в квартале Керамикос. Всю жизнь он отличался отменным здоровьем, пока его не хватил удар. Теперь старик подволакивал ногу и прижимал к груди правую руку, скрюченную наподобие птичьей лапки.

Перикл взглянул на Маниаса, который всегда встречал его улыбкой. Густые кустистые брови и крупный нос, волосы седые, грубо обкромсанные. Как обычно, Маниас осклабился, обнажив несколько уцелевших зубов.

Пришлось подождать, пока старик медленно и осторожно спустится обратно. Когда дверь открылась, Перикл вошел в вымощенный известняковой плиткой двор, с которого дорожка вела к главному дому. Подавшись вперед, он неловко подхватил Маниаса под его здоровую левую руку. Лицо старика перекосило, ему было трудно говорить и есть. Как же он теперь не похож на человека, который когда-то носил Перикла и его брата на руках по пастбищу, фыркал и бил ногой о землю, изображая Минотавра.

В ночной тиши с поля позади дома дул теплый ветерок. Перикл втянул носом воздух: родной кров, где его мать Агариста и жена Фетида вели свою непрекращающуюся войну. Он замер на месте, поняв, что не видел обеих уже по крайней мере месяц. Почти все время он проводил в городском доме, убежище своего отца, перестроенном после нашествия персов.

Хмыкнув, Маниас запер засов и похлопал по нему, проверяя, надежно ли. Перикл заметил, что его левый бицепс обмотан грязной тряпицей в пятнах крови.

– Ты ранен, Маниас? – спросил Перикл.

– Ерунда. Просто упал. – Голос Маниаса звучал невнятно, а вид при этом был смущенный; старик отвел руку в сторону, подгоняя Перикла идти дальше.

– Откуда упал?

– Просто упал. Рубил подгнившие доски. Лестница соскользнула.

– Кажется, я ясно сказал, чтобы ты ничего не делал, – отозвался Перикл и нахмурился.

Старели все: и рабы, и свободные люди. Некоторые семьи в конце концов прогоняли их, обрекая просить милостыню или голодать. Было несколько храмов, где таким людям давали миску похлебки и немного хлеба, но старики редко переживали хотя бы одну зиму.

Перикл знал, что мать не осмелилась бы нарушить его приказ. Только один человек мог отправить старика лазить по лестнице и чинить крышу.

– Знаешь, – сказал Перикл, пока они шли, – я видел, как ты строишь стены и изгороди быстрее и лучше, чем любой мужчина вдвое моложе тебя. Видел, как ты с оружием в руках защищаешь здесь мою семью. – Он на мгновение остановился и задержал Маниаса прикосновением руки. – Нет ничего постыдного в том, что теперь другие люди возьмут на себя эти заботы. Сейчас ты поранил руку. Что дальше? Сломаешь шею? Это моя жена отправила тебя туда?

– Дом всегда требует работы, куриос, – произнес Маниас, не глядя на него. Уклонился от ответа.

– Только не от тебя. Ты будешь теперь отдыхать, Маниас.

– Хорошо, хорошо, – проворчал старик.

Он до сих пор не утратил мужской гордости. Отчасти это и составляло проблему. Перикл вслед за ним подошел к главному крыльцу. Изнутри доносились голоса, поднимавшие на ноги работников кухни и госпожу. Хозяин дома.

Перикл вздохнул. Ему нужно только забрать щит и оружие отца. Кимон и правда не станет его дожидаться. С восходом солнца афиняне выступят в поход – с Периклом или без него.

Под гомон голосов он вошел в дом и впервые улыбнулся. Сыновья вбежали в комнату, словно идущие в атаку воины, и, притормозив, встали перед ним навытяжку. Оба заметно подросли. Уже юноши, но все еще и мальчишки. Парал влетел с криком радости и боднул отца головой в губу, выпалив разом десяток новостей. А Ксантипп, насупившись, отступил, хотя Перикл протянул к нему руку. Он понял, что слишком долго не видел сыновей. Перикл так сильно прижимал Парала к себе, что тот начал жаловаться.

– Вам обоим в такое время уже полагается спать, – сказал Перикл и рассмеялся, поднимаясь.

Он кивнул Ксантиппу, и сын ответил ему тем же. Не всякий может бросаться в объятия к другому, с легкой грустью подумал Перикл. Он и сам в детстве был таким же.

Ксантиппу дали имя в честь отца Перикла, которого тот боготворил; Паралу – в честь героя афинской истории. Глядя на сыновей, Перикл испытывал гордость за то, какими мужчинами они становятся. Они были лучшим, что дал его брак.

Ощутив на себе взгляд жены, Перикл поднял глаза. Фетида, в светлом одеянии, стояла, опираясь на дверной косяк, – привидение в лунном свете.

– Идите, ребята, – сказал Перикл, отправляя сыновей спать, и тут понял, что утром их не увидит, а потому проигнорировал осуждающий взгляд супруги. – Мальчики, я ненадолго уезжаю – не на войну, помогать с восстановлением Спарты. Там случилось страшное землетрясение, и им нужна помощь. Я отправлюсь в путь на заре.

Ксантипп и Парал молча слушали его, затем младший резко отвернулся, утирая кулаком слезы, не хотел, чтобы отец заметил их.

– Я думал, на этот раз ты останешься, – заявил Ксантипп, не пытаясь скрыть возмущение, сквозившее и в тоне, и в выражении лица.

– Там я пробуду не больше месяца, – ответил Перикл. – В последнее время я слишком долго отсутствовал и сам это понимаю. Я постараюсь чаще бывать с вами.

Парал нервно переводил взгляд с брата на отца, ощущая возникшее между ними напряжение. Они разговаривали так, словно передавали друг другу отчеты о битве. И ни один не желал смягчиться.

– Папа, я занялся резьбой по дереву, – громко сообщил Парал. – Маниас говорит, что мужчина должен знать, как обращаться со стамеской и молотком.

Перикл взъерошил волосы сына:

– И Маниас прав. А теперь, мальчики, мне нужно разобраться с кое-какими делами. Идите спать, прошу вас. Мы увидимся, когда я вернусь.

Ксантипп развернулся и, не говоря ни слова, увел брата в темноту дома. Как же он злится! А нужен ли был отец самому Периклу в том же возрасте? Он не мог сказать точно. Он пообещал себе, что когда вернется, то уделит сыновьям несколько дней, не отвлекаясь ни на что другое.

Затем Перикл повернулся туда, где стояла его жена. Фетида ушла, исчезла во тьме спящего дома. Перикл сжал зубы. В совете он всегда знал, что говорить и когда. И это просто… работало. А в собственном доме его встречали волны презрения и недовольства. Ему нужно только забрать щит! На мгновение он поддался искушению не обращать внимания на брошенный ему вызов, просто найти свое снаряжение и отправиться к месту сбора. Но он не мог. Маниас наблюдал за ним, и Перикл покачал головой, когда их глаза встретились.

– Будь другом, Маниас, принеси мой щит и копье, – мягко произнес он. – Я должен поговорить с женой.

Маниас молча кивнул. Перикл глубоко вдохнул. Может быть, на него повлияла нереальность ночи, где все кажется не таким надежным и ясным, как днем. Или просто дело было в том, что он собирался покинуть знакомый город. Но пока он шел в комнаты своей супруги, в нем росла уверенность.

* * *

Фетида не сомневалась, что Перикл придет. Она всегда знала его лучше, чем он сам. Она ждала его в постели, колени согнуты у груди, под спину подложен какой-то валик, защищена спереди и сзади. Рядом на столике ярким пламенем, лишь слегка потрескивая, горела маленькая лампа. Значит, в ней хорошее масло, которое стоило в два раза дороже дешевого жира. Она уже привыкла к таким вещам, подумал Перикл.

Он неловко присел на край кровати. Фетида не смотрела на него, но он ощущал ее злость в каждом изгибе тела.

– Это правда? – наконец спросила она. – Ты отправляешься помогать спартанцам или воевать?

– Фетида, я бы не стал обманывать детей. Они все узнали бы от своих друзей. Спарта разрушена, случилось сильное землетрясение. Их рабы взбунтовались, и мы отправляемся при оружии, как на войну, но я думаю, что по большей части будем отстраивать заново город. Мы берем с собой продукты и инструменты, немного денег, а также зодчих и плотников. Собрание согласилось оплатить все это.

– Ты не был здесь больше месяца и теперь уезжаешь? – продолжила Фетида, ее голос бил, словно кнут, и Перикл сжался. – Ты оставляешь меня здесь, как в тюрьме, а сам тем временем развлекаешься в городских театрах, питейных домах и еще с женщинами, я уверена.

– Что ж, здесь меня ждет холодный прием! – рявкнул Перикл. – Одни сердитые взгляды и склоки. Или рассказы о глупых спорах с моей матерью. Ты отправила Маниаса чинить что-то на крыше? Из-за этого он поранил руку?

Фетида скривилась, и Перикл удивился, как он вообще мог когда-то находить ее привлекательной?

– О, так он еще рассказывает сказки своему хозяину?! Этого старого увечного пса нужно избавить от страданий. Он забывает половину из того, что ему велено сделать. Кто знает, как он поранился? Сомневаюсь, что он сам может точно сказать.

– Говорю тебе, Фетида, он заслужил тихую старость. Он работал на нас, сколько я себя помню, и имеет право провести несколько лет на покое в этом имении. Ты забываешь, что он больше не раб.

– Но и не слуга, если не будет работать.

– Я помню то время, когда у тебя не было ни рабов, ни слуг! – заорал на нее Перикл. – Ты забыла, как обстояли дела, когда я нашел тебя? У тебя не было ничего.

– А ты сам был глупым мальчишкой, – бросила она. – Иногда я сама жалею, что пришла в Афины! Я увидела, как умирает твой отец, и мое сердце потянулось к тебе. Если бы я знала, что меня ждет такая жизнь, что ты бросишь меня здесь со своей матерью и рабами…

– Я не бросал тебя. В городе есть женщины, которые отдали бы все за такую жизнь, как у тебя здесь.

– И ты знаешь их всех, полагаю. Что ж, Перикл, я вышла за тебя из жалости. Я никогда не была твоей шлюхой.

– Нет, только для Кимона, – сказал он и тут же пожалел об этом.

Фетида поджала губы, вцепилась руками в покрывало и с большим достоинством натянула его на себя.

– Я мать твоих сыновей, – изрекла она.

– Они единственное благо, которое принес наш брак, – ответил Перикл.

Слова сорвались с губ слишком быстро. Его разозлила фраза жены, что она, мол, вышла за него из жалости. Он взял бы их назад, если бы мог, но было поздно.

– Уходи, – тихо проговорила Фетида. – Просто уходи! Зачем ты сидишь на этой постели? Ты чужой здесь. Не я, Ксантипп сказал это на днях. Дети едва знают тебя.

Перикл медленно поднялся, ощущая, как тяжесть спадает с его плеч. Он стоял и едва не покачивался на ногах. Даже в ярости Фетида заметила перемену в нем. Она нахмурилась, вдруг испугавшись.

– Уходи, – произнесла она мягче, не глядя на него.

Перикл немного помолчал, ища в душе сомнения. Нет, все правильно.

– Если бы ты пришла ко мне с приданым, я мог бы вернуть его тебе, – наконец сказал Перикл. – Вместо этого я обеспечу тебя деньгами и имуществом, чтобы ты жила в достатке.

– Ты… ты разводишься со мной? – спросила Фетида.

Он кивнул. Слова нужно было произнести вслух.

– Я развожусь с тобой, – подтвердил свои намерения Перикл.

Фетида молча покачала головой, а затем слова полились из нее потоком:

– Ты несчастный глупец! Я думала, у тебя, по крайней мере, отцовский характер и ты видишь итог своих начинаний. Но нет, ты не способен даже на это. Мне нужно было понять, когда ты перестал приходить ко мне в постель. Ты получил сыновей, которых хотел иметь! И все твои умные друзья с их смехом и разговорами. Как гогочущие гуси! Для чего я тебе, что я могу тебе дать такого, чего ты не найдешь в своем драгоценном городе?

– Ты можешь жить в моем городском доме, – твердо сказал Перикл. – Там есть несколько слуг, достаточно, чтобы не утруждаться. Я найду себе другое жилище.

Она заплакала. На мгновение его решимость ослабла. Но он правильно сделал, что сообщил о разводе. Он женился на ней в момент безумия, перед отъездом на битву с персами. Тогда он не знал, вернется или погибнет, как погиб его брат на чужом берегу. Реальность брака с Фетидой оказалась больше, чем тот отчаянный поступок. Он затянулся на годы…

– Ты заслуживаешь лучшего… Со мной ты несчастна, Фетида. И никогда не была счастливой.

Вот опять, все тот же шип, вонзавшийся в кожу им обоим при каждом разговоре. Перикл с трудом мог вспомнить момент, когда смотрел на Фетиду, не испытывая сожаления.

– Значит, ты избавишься от меня, – сквозь слезы проговорила она, уткнулась в покрывало и всхлипнула, а когда подняла взгляд, ее глаза покраснели, лицо опухло. – Ну, тогда давай! Иди к своим спартанцам, благородно спасай их! А меня оставь здесь, как всегда, разговаривать с одними рабами.

– У тебя будет месяц, чтобы выехать отсюда, – вдруг посуровев, ответил Перикл.

Он не позволит ей оставить без внимания сказанное им. Слова были произнесены, но он знал, что его супруга может превратить день в ночь… почти. Некоторые женщины способны перекраивать реальность, но теперь он этого не допустит.

– Маниас знает мой дом в городе, – продолжил Перикл. – Я скажу, чтобы тебя пустили. И оставлю письменный договор с именем Ксантиппа. Дом, конечно, перейдет к нему.

– Значит, у меня не будет ничего, – прошептала она.

– Я дал тебе слово, Фетида. И приду повидаться с детьми, когда вернусь. Им нужны учителя, я заплачу за все. Ты будешь получать небольшой доход с имения, по крайней мере, пока снова не выйдешь замуж.

Тут Фетида извергла из себя злобный поток проклятий. Перикл стиснул челюсти и оставил ее, размышляя, долго ли продлится плач покинутой супруги, когда его не будет и ее слезы ни на кого уже не смогут повлиять.

Тихо прикрыв за собой дверь, Перикл увидел в темноте коридора фигуры своих сыновей. Мать тоже вышла. Они втроем стояли рядом, Агариста обнимала одной рукой Парала. Мальчик плакал. Без сомнения, в ночной тиши они слышали все.

– Простите меня, ребята, – сказал Перикл. – Мы с вашей матерью поссорились. Я приду повидаться с вами, когда вернусь.

– Ты выбрасываешь нас на улицу? – требовательно спросил Ксантипп.

И вновь Перикл услышал в голосе сына тон мужчины, кипящий у него внутри гнев и напомнил себе, что мальчик всего лишь защищает мать.

Обменявшись взглядом с Агаристой, Перикл покачал головой. Мать была такой же седой, как Маниас, хотя годы оставили на ней менее заметный след. И услышанное, похоже, расстроило ее меньше всех.

Парал, всхлипнув, протянул к отцу руки. Перикл сгреб его в объятия и почувствовал в волосах сына запах свежей травы.

– Я не выбрасываю вас на улицу. Здесь ваш дом, и так будет всегда, – сказал он и почувствовал, как все они дрожат, охваченные волной эмоций. – Вы понимаете? Ваша бабушка убьет меня, если я попытаюсь прогнать вас, вы не думали об этом? В вас течет моя кровь, мальчики! Этого не изменить. Вы – продолжатели рода моего отца, мои сыновья.

– И мои внуки, – добавила Агариста.

Перикл с улыбкой кивнул:

– Нет такого места в мире, где я не был бы рад вам. Клянусь в этом самой Афиной! А она богиня домашнего очага, дома и не потерпит нарушения клятвы, данной отцом сыновьям.

– А что будет с мамой? – спросил Ксантипп. – Ты бросишь ее? Как ты можешь? – Он оставался непреклонным, в глазах блестели злые слезы.

Перикл не забыл, каким казался ему отец в тот день, когда отправлялся биться при Марафоне. Нагретые солнцем доспехи, запах масла и пота.

– Ваша мать и я… мы дошли до конца нашего совместного пути. С ней все будет хорошо, Ксантипп, я позабочусь об этом. Вместе с вами она поселится в моем городском доме. Но ваши комнаты здесь всегда останутся вашими, если вы захотите вернуться… Хотя я надеюсь, вы поможете матери устроиться. Кто-то должен заботиться о ней, хотя бы поначалу. В городе у вас появятся новые друзья, вы станете ходить к учителям – моим друзьям, вроде Анаксагора и Зенона, музыканта Дамона или архитектора Фидия. И разумеется, начнете осваивать владение мечом, заниматься с копьем и щитом. Давно уже нужно было устроить это. Честное слово, вам многому предстоит научиться! Вы будете очень заняты, и ваша мать будет нуждаться в вас. Могу я рассчитывать, что вы поможете ей?

Парал кивнул. Ксантипп отвернулся и исчез в темноте. Перикл посмотрел ему вслед:

– Со временем он все поймет, Парал. Я знаю, ты меня не подведешь. А теперь иди в свою комнату. Утром вас ждет много дел.

Парал бегом кинулся за братом. Разве нужен ему свет в том месте, которое они называли своим домом. Перикл остался с матерью. Слышать доносившиеся из комнаты жены всхлипывания было невыносимо. Разумеется, она тоже не упустила ни слова.

– Не могу больше оставаться здесь, – сказал Перикл. – Ты поговоришь с Ксантиппом, когда я уйду?

– Я все ему объясню. Они переживут это, – ответила ему мать. – А ты сам-то уверен?

– Не притворяйся, будто ты не рада, – с кривой усмешкой ответил Перикл.

– О, я рада, но все же это конец. Пути назад нет, Перикл, после такого.

– Я знаю. – Он немного помолчал и тряхнул головой. – Мне стало легче. Это правильно, я уверен. Не могу жалеть о женитьбе на ней, ведь у меня есть эти два мальчика. Их не было бы, если бы не Фетида, и у тебя тоже.

– Это верно, – с улыбкой отозвалась Агариста. – Похоже, добрые всходы дает и плохая земля. Ладно. Молюсь, чтобы ты нашел свое счастье без нее, раз это не получилось у вас вместе.

* * *

Солнце взошло над морем копий. Ярко раскрашенные золоченые щиты висели на кожаных лямках, закинутые за спины. Четыреста гоплитов получили разрешение присоединиться к отправлявшемуся в Спарту Кимону. С ними двинутся в поход еще около тысячи человек, обладавших навыками, которые могут потребоваться для отстройки города. Плотники, литейщики свинца и мастера по укладке черепицы переговаривались с изготовителями кирпичей и гончарами. Зерно, солонина и сыр, завернутые в ткань, лежали горами на деревянных повозках. С собой повезут на ослах даже передвижную кузницу, за которую отвечали главный кузнец и его подмастерья.

Все это собрали на удивление быстро. Продукты взяли по приказу с разгружавшихся в порту судов, многое спешно изымали под обещание возместить стоимость после подачи заявки в совет. Заработок людям будет выплачивать Афинское собрание. Каждый день, проведенный работниками вдали от родного города, означал, что на оплату их труда отложат огромные суммы в серебре. Они не рабы, а свободные граждане Афин.

Перикл ждал вместе со всеми, держа за спиной отцовский щит и в правой руке – копье. Древко из македонского ясеня было приятным на ощупь. Тем более что его держал отец при Марафоне. Каждая часть боевого снаряжения Перикла досталась ему по наследству, была отремонтирована, начищена и любима. Оно не единожды спасало ему жизнь в пылу битвы, когда он в последний раз сражался под началом Кимона.

Обычно дорога из Афин в Спарту занимала четыре дня. Перикл слышал, что Кимон собирается добраться туда за три. Гоплиты на такое способны, подумал он. Они каждый день упражнялись в беге, поджарые и сильные, как охотничьи псы. Такие тренировки были наследием его отца. Продвижение гоплитов могли замедлить только снаряжение и повозки. Между двумя городами пролегало всего несколько настоящих дорог. Местами земля была просто засыпана битым камнем. Если оставить обоз далеко позади, на него могут напасть разбойники или грабители.

Размышляя об этом, Перикл смотрел на Кимона. Это привлекло внимание архонта, тот на мгновение задержал на нем взгляд и подозвал к себе жестом. Перикл подошел, не зная, чего ожидать.

Кимон окинул его взглядом, на этот раз уверенности в нем как не бывало. Перикл вопросительно приподнял бровь, и Кимон пожал плечами:

– У меня мало друзей.

– Совсем нет, – быстро поправил его Перикл, и они оба усмехнулись.

– Ну, я осторожнее тебя выбираю тех, кто меня окружает. Оказывается, я скучаю по Анаксагору и Зенону, Эсхилу и нашим задушевным беседам.

– Я тоже их не забыл, – ответил ему Перикл. – Мы… я тоже скучаю по всему этому. Прости, что мне пришлось поступить так на суде.

– Нет, это был твой долг, – сказал Кимон. – Думаю, я понимаю тебя. Значит, мы друзья?

– Конечно. В старости я собираюсь рассказывать тебе, какие ошибки ты допустил, как нужно было сделать иначе. Мы с тобой сядем за чашей вина, возьмем немного сыра и черных маслин…

Больше ничего говорить не пришлось. Кимон похлопал его по спине, и все встало на свои места. Перикл хотел, чтобы так же легко решались проблемы и с женщинами. Было время, когда он с удовольствием пытался разгадать, как они думают, искал способы убедить их в своей правоте или, не менее часто, принимал свое поражение. С друзьями он словно знал кратчайший путь к успеху. Сколько времени это сберегало! И не нужно было тратить попусту слова.

Затрубили рога, гоплиты тронулись в путь. Перикл оставил позади осколки своего брака, и шагалось ему легко. Он обнаружил, что не один такой. Настроение в рядах было на удивление бодрое, вероятно, потому, что они шли не на войну. Люди смеялись и переговаривались на ходу, впереди стелились по земле их длинные тени.

5

Огромный полуостров, где располагались Спарта, Коринф, Аргос и десяток других областей и городов, был отделен от остальной Греции перешейком, узкой полоской земли, а в прошлом – стеной, охраняемой спартанцами. Кимон удивился, увидев, что силы, сотрясавшие землю, превратили это сооружение времен войны с персами в груду обломков. Очертания разбитого за стеной спартанского лагеря были по-прежнему отчетливо видны: отхожие ямы и круглые тренировочные площадки, но сам перешеек обезлюдел, никаких признаков жизни. Всех воинов и тех, кто последовал за ними в лагерь, отозвали в город.

Легкое настроение афинян улетучилось, пока они шли. Ближайший к месту назначения город – Коринф, но им там нечего делать, а потому они прямиком направились к Спарте. Однако на холмах виднелись отдельные дома, сильно разрушенные. Из этих грубых укрытий на них с опаской глядели мужчины и женщины.

С каждым часом следы землетрясения становились все более страшными. Построенные у дороги храмы лежали в руинах, святилища развалились, статуи попадали. Афиняне в молчании проходили мимо, опасаясь обидеть разъяренных богов каким-нибудь неосторожным словом.

Урожай тоже был уничтожен. В одной долине Перикл увидел сотни поваленных на землю деревьев, как будто их смело ураганом. Так зримо проявили себя силы, истинную мощь которых трудно себе представить. Все изгороди и другие знаки присутствия людей были повалены. Не раз мимо них, отчаянно блея, пробегали домашние животные, хозяев которых нигде не было видно. Ловкие солдаты поймали пару ничейных кур, свернули им голову и прямо на ходу ощипали перья, подготовив к вечерней трапезе.

Будто в ответ на жуткие картины разрушений Кимон задал маршу жесткий темп. Перикл вспомнил, что бывал в Спарте прежде, после нашествия персов, которые явились сюда из далекой империи с огнем и мечом. Однако любой афинянин понимал, что их привело. Гораздо страшнее было видеть, как сама земля обратилась против тех, кто обрабатывал ее и жил на ней.

К вечеру третьего дня Перикл уже хромал от усталости и мозолей на ногах. По словам Кимона, до Спарты оставалось всего несколько миль, и Перикл не удивился, увидев вышедших им навстречу воинов в красных плащах. Тревожило то, что это случилось так поздно в сравнении с обычными временами. Афинская армия зашла настолько далеко вглубь Лаконии, и никто не бросил ей вызов. Это более всего прочего показывало, что мир перевернулся с ног на голову.

Трудно было удержаться от боязливого трепета при виде шагавших по дороге спартанцев. Отряд немногочисленный, не больше четырехсот – шестисот человек. Но вместе с ними шла легенда. Эти воины покорили все народы на полуострове, одни за другим. Говорили, что их илоты – потомки какого-то древнего племени, обращенные в рабство после того, как они рискнули противостоять Спарте. Даже Персия не смогла победить эту армию. Вся военная мощь царя Ксеркса была разбита при Платеях. Перикл в душе порадовался, что Кимон рядом. Никто больше в Афинах не мог сказать, что остановил персов на поле боя и пошел на них.

– Не показывать слабости, – буркнул Кимон через плечо.

Перикл не понял, предназначались эти слова ему или самому Кимону.

Спартанцы остановились перед гораздо более многочисленным войском. Шлемы у них были опущены, как для сражения. Это встревожило Перикла. Он внезапно подумал о масках в театре, и неприятное чувство исчезло. Шлемы должны были нагнать страха, но это всего лишь маски, придуманные, чтоб одурачить других.

– Кто здесь начальник? – спросил один из спартанцев.

Перикл увидел, что нагрудник говорившего ободран, а из-под кожаных птеруг торчат голые ноги. На шлеме красовался султан из навощенного конского волоса. Человек этот не выглядел робким. Перикл гадал: может, это еще одна маска или спартанец убежден, что он и его товарищи – превосходящая сила? От этой мысли он похолодел.

– Я архонт Кимон, сын Мильтиада, – громко и отчетливо, как человек, знакомый с полями сражений, ответил Кимон. – По поручению совета Афин и народного собрания моего города руковожу отрядом.

Спартанец резко повернулся к нему.

– Что ж, афинянин, у меня нет приказов… – начал он.

Его манера вызвала раздражение у Кимона, и архонт перебил его, удивив этим как самого спартанца, так и других присутствующих:

– Твой царь Архидам призвал нас на помощь, и я поставил на кон свое доброе имя тем, что привел эту помощь к вам.

Кимон пылающим взором посмотрел на спартанца, ожидая от него продолжения. Стоило тому открыть рот, как он снова не дал ему говорить, кипя яростью:

– Ты обратился ко мне, не назвав себя? В Спарте хорошие манеры отменены? Не так было, когда я в последний раз стоял на вашем акрополе и мы с архонтом Ксантиппом перед Платеями разговаривали с регентом Павсанием. Что ж, сегодня со мной старший сын Ксантиппа, и я вернулся как архонт Афин по доброй воле в ответ на ваш призыв.

Перикл моргнул, услышав, как Кимон таким образом выделил его из остальных. Видно, отношения между ними и правда потеплели. А может, он нужен Кимону только ради его имени и рода? Размышляя об этом, Перикл нахмурился.

Стоявший перед ними спартанец отвел глаза в сторону, уступая дорогу. Кимон проследил за его взглядом и заметил другого мужчину, державшегося чуть поодаль. Тот был намного старше, без доспехов и шлема, в одном плаще. Естественно, не видно было и султана, который указал бы на его власть и высокий статус, однако сомневаться в них не приходилось, судя по спокойствию, с каким тот отнесся к яростному гневу Кимона.

– Мои извинения, архонт Кимон. Я помню тебя, хотя ты был еще совсем юным, когда появился здесь в последний раз. Помню, как регент Павсаний отправился снискать себе славу. Я Аксинос, главный эфор царей Спарты. Вы можете встать лагерем здесь этим вечером, но я не могу пустить вас в город. Царь Плистарх поручил мне передать вам нашу благодарность за то, что вы пришли. Это делает честь афинянам и войдет в историю. Но кризис миновал. Вы можете остановиться здесь, как я уже сказал, но, если не уйдете отсюда до завтрашнего утра, мы будем считать это военным нападением.

Пожилой мужчина говорил совершенно спокойно, словно описывал погоду. Однако его слова потрясли Кимона. Он в изумлении тряхнул головой, краснота медленно поползла по его лицу и шее.

– Вы просили нас о помощи, – наконец произнес он. – Мы пришли, нам это дорого обошлось…

– Афиняне всему знают цену, да, – ответил эфор, и в его тоне прозвучала насмешка. – Кризис миновал, как я сказал. Не важно, сколько монет вы потратили, вам здесь нечего делать. Ты понимаешь это, Кимон из Афин?

– Я назначен Афинским собранием… – начал было Кимон.

Но эфор поступил так же, как сам архонт с первым спартанцем, – перебил его:

– А я избран людьми Спарты, афинянин. Что с того? Я даю советы царям Спарты. В моем городе принято исполнять приказы, как только они отданы.

– Но здесь ты не отдаешь приказов, по крайней мере не мне, – понизив голос, ответил Кимон и поднял руку, удерживая эфора от возражений. – Нет! До нас дошли слухи о восстании ваших илотов, о крови на улицах. Вы обратились к нам за помощью. Если же теперь отказываетесь от нее, я должен услышать это от царя Спарты. В противном случае я войду в город.

Не получив никакой явной команды, передние ряды спартанцев подняли щиты и опустили копья, направив острия на афинян. Те не шелохнулись, хотя по их рядам пронесся изумленный ропот. Они пришли поделиться своей силой, с целыми возами продуктов и нужных вещей, а их встречает спартанский отряд, явно готовый к нападению. Это вызвало сильное напряжение и возбудило гнев. Они были в нескольких шагах от того, чтобы на пыльную землю пролилась кровь.

Кимон повернулся спиной к спартанцам.

– Разбивайте лагерь! – приказал он. – Ставьте охрану и готовьте еду. Сегодня вечером мы остаемся здесь.

Его лицо побледнело, заметил Перикл. Были и другие маски, кроме бронзовых. Снова повернувшись к так и стоявшим на месте спартанцам, Кимон изобразил удивление:

– Аксинос, верно? Я сказал, что буду делать. Предлагаю тебе отправиться в Спарту и сообщить своим царям, что здесь находится прибывший на подмогу отряд афинян, которые ждут разрешения войти в город. Может быть, у одного из них достанет вежливости прийти сюда и поговорить со мной, вместо того чтобы посылать своего пса.

Эфор ничего не ответил, хотя Перикл увидел, что слова Кимона задели его. Этот человек провел сорок лет в армии, он привык к военным тревогам и испытаниям. Но он дал афинянам разрешение встать лагерем. Перикл заметил, как Аксинос обменялся взглядом с одним из своих людей. Они, конечно, ожидали от них хитрых уловок.

Спартанцы остались стоять на месте, а афиняне, нарушив строй, разошлись. Момент нерешительности тянулся бесконечно долго, наконец эфор с отвращением махнул рукой, давая своим людям сигнал к возвращению в город.

Перикл смотрел вслед воинам в красных плащах. Ни один из них не обернулся, хотя они наверняка понимали, что все глаза прикованы к ним. Он хмуро взглянул на подошедшего Кимона.

– С ними может быть трудно, – сказал Перикл.

– Нет, если знаешь их, – ответил Кимон.

– Ты был так уверен, что они не нападут? Поджилки у тебя не тряслись?

– С моими поджилками все в порядке. Ну… может, немного и затряслись, признаю. Я никогда не видел спартанцев такими… Потрепанными? Выбитыми из колеи? Их обычной уверенности как не бывало, вместо нее – наглость и угрозы. Они испытали большое потрясение. Не знаю пока, что это значит.

* * *

Перикл внезапно проснулся: темно, над головой мерцают звезды. Со всех сторон с криками бегали люди. Он протер глаза и встал. Прицепил на пояс меч, сунул ноги в сандалии, не глядя, завязал шнурки, подхватил лежавшие рядом копье и щит. Через пару мгновений мочевой пузырь дал о себе знать. Нет, сейчас не время. Вместо этого Перикл подумал о Кимоне. Что происходит, не ясно, но он наверняка в центре событий.

Вечером афиняне выставили охрану. Стражники трубили в рога, поднимая остальных, чтобы лагерь ожил. Лохаги громко отдавали команды, и вокруг них собирались воины. Никто не роптал, еще бы, все наслушались рассказов о рыскающих по округе илотах, которые убивают женщин и детей. Мужчины охотно брались за оружие при мысли о столкновении с разбойниками.

Перикл поглядел за спину и с удовольствием отметил, что бледный свет зари вскрывает очертания гор. Пройдет еще какое-то время, прежде чем солнце покажется над вершинами, но это означало, что спал он достаточно долго. Если придется сражаться весь день, он не упадет с ног от усталости, не станет легкой добычей для любого свежего воина. Его отец всегда следил, чтобы люди под его началом поддерживали форму, высыпались и получали хорошее питание. Перикл сглотнул. Ему по-прежнему было непривычно жить в мире, где нет отца и брата, к тому же, сталкиваясь с внезапной опасностью в темноте, человек особенно остро ощущает одиночество. Именно поэтому люди окликали друг друга, задавая вопросы, и сбивались в кучи, ожидая, когда станет ясно, что им угрожает.

Новость о приближении красных плащей словно ветром разнесло по лагерю афинян. Они шептали: «Спарта», и у них подводило животы. Утро разгоралось, в его свете картина вырисовывалась все яснее. Афиняне, разинув рот, озирались по сторонам.

Их окружило огромное войско. Куда ни кинь взгляд, отовсюду на них надвигались воины-спартанцы в доспехах, сперва как тени в шлемах с султанами, затем сцена постепенно заполнилась кроваво-красным цветом. Перикл занял место справа от Кимона и клял судьбу за то, что она привела его сюда доверчивым и наивным. Спартанцы числом не превосходили афинян, и никто в их лагере не верил, что им удастся одержать победу. Это проявлялось в том, как афиняне стояли в легком наклоне наконечников копий или в покачивании щитов. Слава спартанцев шла впереди них, и, разумеется, они понимали, какое воздействие произведет само их появление.

Поднялось облако пыли. Кимон повернул голову и увидел двоих спартанцев, отделившихся от общей массы. Он узнал их, насколько мог судить Перикл. У него самого глаза невольно расширились, когда он понял, что тоже знает этих людей, по крайней мере одного: Тисамен, один из немногих спартанцев, с которыми Периклу довелось повстречаться. Нет, припомнил Перикл, Тисамен не был сыном этих гор, он родился где-то в другом месте.

Кимон низко поклонился, когда двое мужчин остановились перед ним. Перикл не шелохнулся, память об отце не позволяла ему склонять голову перед кем бы то ни было.

– Я представляю великого царя Плистарха, – сказал Тисамен.

Кимон снова поклонился, услышав названное имя, но его лицо оставалось мрачным.

– Владыка, – произнес он вместо приветствия и кивнул Тисамену. – Предсказатель.

– Это старый титул, – отозвался Тисамен. – Некоторые говорят, что он существовал, только пока был жив Павсаний.

– Мы в Афинах слышали о его кончине, – тихо проговорил Кимон. – Я с сожалением узнал об этом и том, как он умер. Он был хороший человек.

– Да, был, – холодно произнес Тисамен.

Если когда-то спартанцы испытывали симпатию или привязанность к афинянам, то сейчас она отсутствовала.

Кимон кивнул и повернулся к военному царю Спарты, сыну самого Леонида:

– Владыка, для меня это большая честь. Я должен спросить: мы по-прежнему союзники? Твоему эфору я сказал, что хотел бы услышать это от тебя, потому что не могу понять: отчего столько ваших воинов встречают нас, готовыми к бою?

Их жизни зависели от ответа Плистарха, и Перикл заметил, что тот очень хорошо понимает ситуацию. К своей чести, он не стал тянуть с ответом:

– Эти люди лишь малая часть моих сил, архонт Кимон. Да, я узнал, что ты пренебрег словами моего эфора, и я находился неподалеку. Боюсь, я пришел сюда только из вежливости, чтобы повторить сказанное им.

Перикл наблюдал, как Плистарх обвел взглядом повозки с грузами, видневшиеся за нестройными рядами афинян. В них промелькнуло сожаление? Трудно сказать.

– Мы уже начали восстановительные работы. Не успеет смениться сезон, мы отремонтируем и отстроим заново наш город краше прежнего.

– А ваши илоты, владыка? Мы слышали, они взбунтовались и принялись убивать всех подряд.

– Земля слухами полнится, – усмехнулся Плистарх. – Нашим илотам в этом году действительно потребовалась отбраковка, как садовнику приходится вырубать старые сучья, чтобы росли новые ветви. Так устроен мир. Не стану отрицать, дело было трудное, но худшее позади. Вы оказали нам честь, откликнувшись на наш зов, но теперь нам уже не нужна ваша помощь.

В тоне царя было нечто такое, отчего Перикл внутренне ощетинился, если, конечно, причиной его состояния не стали тысячи спартанских воинов, так и стоявших лицом к лицу с афинянами. Они замерли в неподвижности – так кошка припадает к земле, поджав под себя лапы, и застывает, пока беспечная, ничего не подозревающая птичка заливается трелями. Над этим местом витал дух злобы, и Кимон ясно это чувствовал.

– Утром я отправлюсь домой, владыка. Если ты уверен, что мы ничем не можем помочь. Я привел с собой кузнецов и строителей, привез еду, соль, вино. Мы можем оставить рабочих, они сами доберутся до дома, или хотя бы продукты, чтобы поддержать твоих людей.

– Доброта афинян хорошо известна. Может, вы оставите нам еще и счет, а? – Плистарх улыбнулся, правда с горечью.

– Уверяю тебя…

– Иди своей дорогой, Кимон. В моем городе есть люди, которым неприятно видеть армию афинян там, где прежде не стоял ни один из них. Я поблагодарил тебя за то, что ты прошел столь длинный путь и так быстро, но ты должен уйти. Сейчас.

Кимон поклонился, едва согнув спину. Он чувствовал себя униженным, и это ясно читалось в сердитом блеске его глаз.

– Хорошо, владыка. Надеюсь, тебе больше никогда не придется просить нас о помощи.

Это были вполне подходящие в сложившейся обстановке слова, но и угроза в зависимости от того, как их понимать. Перикл, не выказывая явно своего удовлетворения, кивнул Тисамену, стоявшему с лицом хмурым, как зимняя буря. Не было здесь для афинян ни тепла, ни дружбы. Загадка. Перикл принялся тщательно обдумывать ситуацию, как его учили. Анаксагор и Зенон никогда не оставляли проблему, пока не поймут ее суть. И его отец тоже.

Получив недвусмысленное распоряжение, Кимон не имел другого выбора, кроме как уйти. Он резко отдавал команды своим людям, и если у них на лице и появлялось какое-нибудь выражение, это было в основном неприкрытое облегчение: они понимали, что их не убьют на месте. Маркитанты со своим скарбом посторонились, и мимо них, выстраиваясь в колонну, зашагали первые гоплиты с закинутыми на спину щитами и воздетыми вверх копьями. Кимон остался позади, его люди уходили вперед, а он внимательно наблюдал за всем вокруг. Перикл тоже вглядывался в даль – туда, где находилась Спарта, и думал, окажется он когда-нибудь на ее центральной площади или никогда ему не подступиться к городу дальше этой окраины.

Когда настал момент, Кимон тронулся вслед за остальными, оставляя позади мощное войско спартанцев вместе с их царем. Афиняне показали им спины и, подняв за собой облако пыли, двинулись на север.

* * *

Колонна таяла вдали. Плистарх сжал кулаки. Тисамен взглянул на него, понимая, какое напряжение испытывает человек гораздо более молодой, чем он. Во взгляде прорицателя не было ни капли сочувствия. Много лет назад Плистарху выпал случай спасти своего регента, когда тот вернулся в Спарту в облаке обвинений и слухов. Если бы Плистарх был хотя бы вполовину таким, как его отец, то он, вопреки мнению эфоров, простил бы Павсания, победителя при Платеях. Так думал Тисамен. Или, может быть, позволил бы несчастному, сломленному полководцу отправиться в изгнание. Вместо этого злобный юнец позволил уничтожить своего соперника. Павсания замуровали в храме и оставили умирать от жажды. Тисамен и еще многие с ним видели это здание обращенным в груду мусора. Его это зрелище обрадовало.

Плистарх обливался потом. От Тисамена это не укрылось. Царь хорошо знал, что происходит в городе, пока он тратил здесь время, перекрывая дорогу афинянам.

– Повелитель, может, нам?.. – наконец осмелился заговорить один из командиров.

К этому времени афиняне превратились в пыльное облачко над дорогой, не подавая признаков того, что ослушаются приказа. Они явно были обижены оказанным приемом, но Тисамен думал, что к их обиде примешивался страх. Именно этого и добивался царь.

– Подождем… – сказал Плистарх. – Я хочу убедиться, что они не пойдут назад под каким-нибудь предлогом и не смешают наши планы.

Этого хватило, чтобы спартиаты и периэки остались неподвижно стоять на месте, глядя на север, пока афиняне не скрылись из виду окончательно. Плистарху пришлось собрать всех, кого только можно, со всего города, чтобы явить афинянам это войско.

Тисамен заметил, что сам тоже взмок. Прошлая неделя оказалась суровой для них всех, особенно когда трупы начали раздуваться. В городе огромными жужжащими облаками роились мухи. Это было место убийства и расправы, где спартанцы охотились за илотами, а илоты – за ними. Тем не менее Плистарх на целый день оставил поле битвы лишь для того, чтобы продемонстрировать афинянам силу.

– Они ушли, – наконец произнес Тисамен.

Из собравшихся здесь людей царю он был дороже всех и знал это. Боги обещали Тисамену пять побед, а он пока одержал только четыре. Голос прорицателя как будто испугал Плистарха, царь резко вышел из задумчивости и сказал:

– Тогда нам нужно снова в бой. – Усталость сказывалась на нем.

Плистарх закрыл глаза, потирая одной рукой грудь, а когда вновь заговорил, то глядел на своих людей мрачно.

– Спартиаты, пока нас нет, илоты укрепляются, опять захватывают район, который мы оставили без защиты. Придется нам еще раз отбивать его улица за улицей. Не может быть никаких договоренностей с ними, никаких соглашений о сдаче. Мы должны перебить их, или все, что мы любим, будет уничтожено. Я прошу все, что у вас есть, ваши оставшиеся силы и последнее дыхание, ради меня, ради моего отца… ради наших людей.

Ему ответил дружный рев хриплых голосов, хотя воины устали не меньше, чем их царь. Тисамен видел, что они едва держатся на ногах от утомления и недостатка еды, но стоят. Видел бы это Павсаний!

– Стоило ли приводить их сюда? – спросил Тисамен по дороге в город.

Плистарх повернулся к нему и уверенно произнес:

– Стоило. Если бы я позволил афинянам увидеть… Если бы они поняли, как мало нас осталось, мы потеряли бы больше, чем несколько районов! Гордость моих людей не так легко забыть. Кто знает, на что могли осмелиться афиняне? Царь Архидам позвал на помощь, когда город горел и наши илоты бегали, как безумцы, с окровавленными руками. Я не стану винить его, хотя кое-кто может сказать, что он обесчестил нас всех. Если бы ты родился спартанцем, то, наверное, понял бы. Сегодня я показал афинянам силу, потому что без силы мы ничто. – Плистарх пожал плечами. – Я знаю, кто наши союзники, а кто нет. – Он потер грудь большим пальцем, как будто там у него чесалось, и при этом дышал медленно и осторожно. – Этот год пройдет. Мы заново отстроим город. Вот что важнее всего.

6

Люди, колонной вступавшие в Афины, не смеялись и не болтали, как в то время, когда покидали город. Они миновали перешеек и благополучно оставили позади огромный полуостров, однако в рядах афинян было много задумчивых лиц. Никто из них прежде не встречался с вооруженными спартанцами и уж точно не попадал к ним в окружение. Они выступали из Афин как союзники, и обида за себя и за родной город жгла сердца.

Перикл прошел с Кимоном и со своими друзьями через ворота Дипилон, затем по открытому пространству Агоры к зданию совета, стоявшему на ее краю. Все места там уже были заняты – весть о прибытии колонны летела впереди нее. Избранные представители Афин ждали внутри, желая узнать, почему их гоплиты вернулись так быстро. Без сомнения, на рынках и в лавках в этот самый момент люди шепотом передавали друг другу самые невероятные слухи.

Перикл качал головой, видя, как изменился Кимон. Его друга унизили, прогнали, словно выпоротого мальчишку. Спартанцы должны были броситься ему на шею со слезами благодарности на глазах, но они этого не сделали, а поступили по-своему, каким бы неестественным это ни казалось.

Остановившись у подножия лестницы, Кимон обвел взглядом здание совета. За спиной у него осталась Агора, где собиралась толпа людей, жаждавших узнать, что произошло. Скифские стражники сурово озирали толпу со своих постов на возвышении и теребили рукояти мечей в нервном ожидании недоброго. Их не особенно любили. Всякий возникавший в городе бунт неизменно приводил к тому, что скифов били.

– Просто скажи им правду, а если посмеют осуждать тебя, спроси, как поступили бы они, – посоветовал Перикл.

Его друг Зенон согласно кивнул и добавил:

– Или спроси – неужели они хотели бы исполнить волю Спарты?

Остальные, недоумевая, повернулись к нему, и Зенон пожал плечами. Этот маленький человек вырос в греческой колонии к югу от Рима. Мало кто из знакомых Периклу людей обладал более острым умом. Зенон мог сравняться в этом даже с Анаксагором, который стоял рядом, возвышаясь над ним.

– Кимон всегда поддерживал Спарту, – объяснил Зенон. – Спартанцы назначили его своим представителем в Афинах, почему он и носит копис. Они наверняка понимали, что колонну с помощью поведет именно он и потому утратит значительную часть своего авторитета, когда афинян отправят домой. – Зенон взглянул на Кимона. – Разве нельзя предположить, что они хотят уничтожить тебя – подорвать репутацию афинского архонта и стратега?

– Зачем им… – начал было Кимон.

Анаксагор не дал ему договорить. Когда они с Зеноном спорили, мысли их двигались так быстро, что другим людям с трудом удавалось вставить хоть слово.

– Ты полагаешь, это война? – спросил Анаксагор. – Или месть за Павсания?

Анаксагор родился в Ионии, в греческой тени имперской Персии. Он принес свою неудовлетворенность в Афины, чтобы добиться там положения и успеха. Ему довелось дважды стать свидетелем разрушения города. Как и у Перикла, у Анаксагора была молодая жена и маленькие дети. Как у них всех. Сама возможность конфликта со Спартой была здесь как дуновение холодного ветра.

Один из скифских стражников нетерпеливым жестом показал им, чтобы поднимались. Другой, повернув голову, слушал какие-то указания служителей совета из зала.

– Мы разбили персов, – задумчиво произнес Зенон. – Павсаний примчался в Спарту и получил обвинения в продажности, предъявленные нами, и спартанцы замуровали его в храме. Нам не стоит недооценивать таких людей – ни их ум, ни глубину ненависти.

– Мне нужно идти, – быстро проговорил Кимон, обрывая готовую завязаться полномасштабную дискуссию. – Не думаю, что это некий хитроумный замысел или что Спарта угрожает нам. Люди, которых мы видели, выглядели какими-то… потрепанными. Подозреваю, что землетрясение оказалось гораздо более разрушительным, чем нам говорили. Ты видел дома и храмы у дороги к югу от города. Представь, что, должно быть, творится в городе.

– Вероятно, они не хотели, чтобы мы это увидели… – сказал Зенон.

– Они очень гордые, – кивнув, вставил Анаксагор. – Это может объяснить, почему они пожелали разозлить своего самого сильного союзника.

Кимон раздраженно перевел взгляд с одного на другого, затем посмотрел на Перикла:

– Значит, они могут быть слабы… или сильны! Очень хорошая мысль, друзья. Еще что-нибудь подскажете? Совету нужно возложить на кого-нибудь вину за потраченные деньги. Полагаю, это буду я.

Он увидел, что Зенон со вздохом склонил голову, выражая согласие, и пошел между колоннами в зал. Агора заполнялась толпой народа, и трое оставшихся за спиной Кимона поспешили за ним. Сидячих мест для их не найдется, но за пару монет скифские стражники позволят им постоять внутри.

* * *

Направляясь к имению, Перикл дал себе волю волочить ноги. Копье он держал в руке и использовал его, как пастушеский посох. Отцовский щит висел за спиной, ни одной новой царапины не добавилось к его славной истории.

Солнце садилось, день выдался долгий. И прошел плохо. Перикл едва верил, что Эфиальт так жестоко обошелся с Кимоном в зале совета, обливал презрительными насмешками каждое принятое архонтом решение. Хотя это раз и навсегда доказало, что между ними существует взаимная неприязнь, дородный стратег получил большую поддержку. Эфиальт потребовал, чтобы решение приняло Афинское собрание, и большинство членов совета согласились с ним.

Кимону приказали еще раз явиться на Пникс, его судьба была в руках афинян. Перикл на ходу бормотал себе под нос проклятия. Он прошел мимо группы торговцев, те, видимо, узнали его, кивнули и проводили взглядами. Он улыбнулся, изображая, что спокоен. Внутри же у него все кипело. Один раз он уже спас Кимона от козней Эфиальта. Но тогда у него имелся серьезный контраргумент – великая победа над персами.

Подойдя к железной двери во внешней стене имения, Перикл постучал в нее и стал ждать шаркающие шаги Маниаса. Поход в Спарту было трудно оправдать, учитывая, чем он закончился. Эфиальт зачитал список трат – ошеломляющие суммы. Одно только жалованье и прокорм пяти тысяч человек могли опустошить казну менее значительного города.

Кимон выдвинул исходный довод о необходимости оказать помощь союзнику, но был осмеян. Что бы ни замышляла Спарта, совет и Афинское собрание бушевали в яростном негодовании. Спартанцев они осуждать не могли, поэтому их гнев должен был пасть на кого-то из своих.

Ожидая у двери, Перикл кусал губу. Кимон ему друг, но он же и лучший в Афинах полководец. Если Зенон прав и им грозит война…

Перикл поднял взгляд. Пора бы уже Маниасу появиться. Через мгновение он снова постучал в дверь и крикнул:

– Маниас?

Наконец послышались шаги, но быстрые и легкие. Над стеной появилась взлохмаченная голова одного из молодых домашних рабов.

– Открывай ворота! – крикнул парень кому-то внутри.

Засов отодвинули. Перикл хмуро спросил:

– Где Маниас?

Сердце у него упало, он догадался, какой ответ услышит. Усталость вдруг навалилась сильнее прежнего, он опустил копье и пошел к дому. Жене он сказал, что у нее есть месяц на переезд. Прошло меньше десяти дней. Ясно, что его не ждали, и все равно без Маниаса у ворот это место уже казалось другим.

– Перикл! – услышал он голос матери и на мгновение снова почувствовал себя ребенком, пока не обнял ее и не ощутил, какой маленькой стала она.

Агариста всегда была стройной. А теперь, когда положила голову ему на плечо, казалась хрупкой, как птица.

– Мы не ждали тебя так скоро. Боюсь, Фетида еще здесь.

Мать была напряжена. Перикл заметил темные круги у нее под глазами.

– Что случилось? – вдруг заподозрив неладное, спросил он.

– Ничего… было нелегко, – сказала Агариста. – Твоя жена… она злилась на всех, кто есть в доме.

Перикл ощутил, как его пронизывает холод. Озабоченный спасением Кимона и делами Афинского собрания, он и не подозревал, что дома его ждут еще большие неприятности.

– С мальчиками все в порядке?

Мать в ответ быстро кивнула, но Перикл испытал лишь легкое облегчение.

– Конечно. Я бы не допустила ничего…

– Что случилось с Маниасом? – не дал ей договорить Перикл.

Лицо Агаристы было бледным и будто окаменело. Он понимал, предчувствия его не обманывают.

– Я… Позавчера Фетида послала меня в город с какими-то счетами, клялась, что без меня это никак не уладить. Я ничего не знала. Ростовщику не сказали заранее о моем приходе, и когда я вернулась… – Мать замолчала.

Перикл взял ее за плечи.

– Что? – спросил он, стараясь сохранять спокойствие, хотя ему уже хотелось встряхнуть ее.

– Она призвала владычицу легкой смерти. Фетида заплатила, чтобы та пришла в имение. Говорят, все случилось быстро, Перикл. Старые люди не страдают, когда она приходит за ними.

Он разжал руки и слегка поморщился, увидев оставленные его пальцами белые следы.

– Что она делает, эта женщина? – Он и сам знал, но все равно заставил мать объяснить.

– Они уводят умирающих, когда те слабы или страдают от боли. Один удар молотком в висок или удушение. Некоторые считают это милосердием, долгом перед богами. Мне очень жаль, Перикл. Я бы не позволила, если бы была здесь.

– Значит, Маниасу стало хуже? Он выглядел вполне довольным, когда я в последний раз был здесь.

– Он не изменился, – ответила Агариста.

Перикл посмотрел на нее и больше ничего не сказал. Они поняли друг друга. Через некоторое время он прошел через дом в центральный двор. Оттуда лестница вела наверх, в спальни. Однако Перикл остановился, заметив ожидавшую его Фетиду. Она сидела на деревянной скамье у бассейна и выглядела совершенно спокойной.

Перикл уже не был молодым человеком, которого Фетида знала прежде. А теперь она не жена ему. С тихим вздохом он пересек двор и опустился рядом с ней:

– Где мальчики?

Фетида скрестила ноги и, прежде чем ответить, быстрыми движениями пальцев оправила одежду. Она нервничает, догадался Перикл. И не без причины. Его не ждали дома, он должен был вернуться через много недель, а когда наконец появился бы, Маниас уже давно лежал бы в могиле вместе со всей ее злостью.

– Они устраиваются в городском доме. Мне не сказали, что ты вернешься домой так быстро, Перикл. Я бы осталась с ними, если бы знала. Ты дал мне месяц.

– Фетида, правильно ли ты поступила, позвав эту владычицу легкой смерти? Или просто хотела досадить мне?

Она обратила на него горящий взгляд своих темных в сумраке глаз:

– Тебя здесь не было. Я позвала ее из жалости. Иногда так нужно поступать, если старик задерживается здесь дольше положенного. Думаю, Маниас в конце концов согласился с этим.

Фетида отвела глаза, и Периклу показалось, что она вспоминает это ужасное событие. От неловкости он сглотнул, не смея выспрашивать подробности. Стоит ему услышать, что Маниас боролся за жизнь, звал хозяина по имени, и этот образ будет долго преследовать его, а старика уже не вернешь.

Если Фетида хотела причинить ему боль, то одержала блестящую победу. Но все же она мать его сыновей. Перикл встал, понимая, что у него остался только один путь.

Тому, что такое праотес[2], он научился у своего отца и у самого Маниаса, который считал это качество высшей добродетелью. Оно состояло в силе через спокойствие и контроле над эмоциями в самых сложных обстоятельствах. В момент, когда единственной альтернативой было выхватить меч и убить Фетиду, обладание им сослужило ему хорошую службу.

– Так как я вернулся рано, Фетида, то завтра же прикажу, чтобы твои вещи перевезли в город. Мальчики будут жить с тобой. Но это место останется для них домом. Скоро я найду наставников для них обоих и, пока ты не выйдешь замуж, буду нести расходы по содержанию твоего хозяйства.

Перикл вдруг улыбнулся, в ответ Фетида прищурила глаза. Не такой реакции она ждала, и это дало ему силу продолжить:

– Я помню время, когда этот дом был наполнен светом и людьми. Они болтали, смеялись и пили много вина. Здесь я впервые встретился с Эсхилом, задолго до того, как мы выиграли Дионисийские игры с его пьесой. Театр тогда еще не сгорел. Клянусь богами, мы неплохо проводили тут время! Я буду вспоминать об этом, думая о тебе.

Фетида поднялась. По тому, как она держала руки, Перикл понял: его бывшая супруга едва сдерживает ярость. Но что она могла сказать. Фетида презрительно тряхнула головой и ушла, оставив его одного в лунном свете. Проводив ее взглядом, Перикл опустил голову и заплакал, вспоминая друга детства, которого потерял.

* * *

Кимон стоял на холме Пникс, слушая, как стратег Эфиальт вовсю старается уничтожить его. Солнце светило жарко, и архонт чувствовал, как у него под хитоном по ребрам течет пот. Он никогда не любил Эфиальта. И неприязнь возвращалась к нему сторицей. Стратег не скрывал своего отношения. Со всепоглощающей страстью он обливал презрением эвпатридов, родовую афинскую знать, землевладельцев и старые семьи. Больше всех он ненавидел архонтов, хотя они теперь могли только давать советы и по закону не обладали никакой реальной властью. Окончательное решение выносило Афинское собрание, и Кимон размышлял, вспомнят ли эти люди о заслугах его семьи, пока Эфиальт ораторствовал перед ними.

Перикл утверждал, что понимает народ – и в собрании, и в городе, но если эти неблагодарные скоты отправят своего архонта в изгнание, Кимону будет трудно не испытывать к ним презрения. Он имел свое представление об Афинах. В нем было место и беднякам, и женщинам, и детям, в нем умещались и рабочие кварталы, даже уличные мальчишки и воры, которые орудовали в порту. Когда он вел в поход флот Союза, то представлял их всех, а не только семьи эвпатридов. И все же…

Кимон вздохнул и покачал головой. Эти люди злили его. Эфиальт говорил о простых людях так, словно они были какими-то особенными афинянами, которых Кимону не понять. Стратег снова и снова упоминал богатство семьи архонта и ни разу не вспомнил о его службе городу. Какое значение имело то, что предки Кимона владели землями, лошадьми и серебряными рудниками? Отцов не выбирают! Предки Кимона поставили на кон все, что имели, ради того, чтобы оставить наследие, и Кимон позволял беднейшим из бедных кормиться со своих полей и житниц. Эфиальт, похоже, считал, что им следует отвергнуть руку, кормившую, одевавшую и защищавшую их. Такой неиссякающий поток злобы всегда оставался для Кимона загадкой.

Шестеро командиров, участвовавших в походе в Спарту, вступились за него. Перикл тоже старался как мог, терпеливо снося холодное презрение Эфиальта и ярость части толпы, возмущение которой подстегнули речи стратега.

Тем не менее собрание взволновалось, и общий настрой был против Кимона, архонт это чувствовал. Они изгнали Ксантиппа и Аристида – людей, славных своей честью. Есть ли шанс у него? Это было помешательство, и единственным оправданием им служило то, что у них нет царей. Так думал Кимон. Если они и срывали на ком-нибудь злость, то делали это по собственной воле, царский род тут ни при чем. Нет, это они сами: их голоса, их назначенцы. В конце концов, помимо насилия и богов, над ними не было другой власти.

Последний оратор спустился с трибуны. Эпистат выкликнул других желающих взять слово, но толпа волновалась, из ее безопасных глубин раздались нестройные крики: «Голосовать!» Кимон едва слушал. Он повернул лицо к ветру и закрыл глаза. На Пниксе в тот день собралось двадцать тысяч человек. Эфиальту нужно было всего шесть тысяч голосов, чтобы Кимона на десять лет изгнали из пределов Аттики. Люди и раньше уже переживали такие голосования, но голосования в его поддержку не предполагалось, не дадут Кимону и шанса оправдаться. Если нужное количество голосов наберется, его прогонят, не дав возможности оспорить решение.

Он следил, как выстраивается очередь. Многие в собрании демонстративно стояли в стороне, скрестив на груди руки, и сердито глядели на тех, кто собирался бросить кусок битой черепицы в урну для голосования. Она стояла перед ними всеми, скрепленная полосами железа или бронзы. В нее поместятся все остраконы, которых хватит, чтобы покончить с ним.

День подходил к концу, солнце закатывалось за горизонт. Кимон с утра ничего не ел. Он был голоден и хотел пить, но не уходил с холма. Не важно, каков будет результат, он сказал себе, что проследит за каждым опущенным в урну черепком, за каждым, на поверхности которого нацарапано его имя. Это было придумано, чтобы проголосовать могли даже самые бедные, и Кимон только удивлялся. В любом другом месте царский двор покатился бы со смеху, увидев такое. Но это происходило, и они голосовали, решая его судьбу.

Произвели подсчет, результат огласили. Когда число достигло пяти тысяч, по толпе расползлась новая волна напряжения. Люди следили за каждым, кто подходил и, раскрывая ладонь, бросал в урну осколок какого-нибудь старого горшка. Некоторые сторонники Эфиальта начали со смехом вслух считать количество. Кимон же лишь молча смотрел. Очередь истончалась, и он не мог понять, хватит ли его противникам голосов. Недостача всего лишь одного делала его свободным человеком.

Кимон, не мигая, глядел на последний десяток голосующих, у него даже глаза защипало. Или он убедил себя в этом. Служители совета провозгласили: «Свершилось», и голосование было закончено. Несколько человек еще ожидали возможности бросить черепок в урну, но их отогнали. Произвели подсчет, и Кимон склонил голову.

Перикл с мрачным видом подошел к нему и встал рядом. Зенон и Анаксагор сурово оглядывали толпу и тех, кто собрался вокруг Эфиальта. Некоторые добились желаемого, это точно. Тем не менее на каждую сверкавшую улыбку приходилось два или три ошеломленных лица.

Перикл осторожно развернул Кимона. Тот был рад, что друг с ним, и пошел к ведущим вниз ступеням. Ему предстояло до конца следующего дня покинуть город и не ступать на его землю десять долгих лет. Кимон моргал утомленными глазами, глядя на Афины, и пытался запечатлеть в памяти этот вид, который станет для него утешением в годы изгнания.

– Мне жаль, – сказал Перикл. – Эфиальт теперь все чаще добивается своего. Он заключает соглашения и вступает в сделки.

– Что ж, он хотел, чтобы я ушел, и получил желаемое. Остерегайся его. Он слишком много говорит о народе.

Перикл кивнул, хотя не вполне соглашался с Кимоном. Он понимал, что его друг только начинает постигать смысл произошедшего, полную меру обрушившегося на него несчастья. Кимон посвятил свою жизнь Афинам, а взамен получил мелочную жестокость. Это нанесло серьезный удар по планам, которые Перикл начал строить по пути из Спарты. Кимон являлся жизненно важным членом его круга, но все изменилось в одночасье. Спускаясь, Перикл оглянулся назад. Эфиальт стоял со своими сторонниками, улыбался и посмеивался. Перикл сглотнул. Этот человек обзавелся друзьями. И нажил себе врагов. Однако с уходом Кимона без Эфиальта ему не обойтись.

7

Таверна, где они встретились, находилась у ворот Дипилон, к северу от города. До войны ее хозяин вместе с семьей занимался рыбным промыслом, владея всем: от лодки до посуды. Перикл подозревал, что вино было не такое крепкое, как объявлялось, и если рыба так свежа, как написано на вывеске, то он танцор из Коринфа. Тем не менее в таверне на верхнем этаже имелись комнаты для постояльцев и отдельное помещение в задней части, которое можно было снять, чтобы уединиться в нем. Именно там Перикл и ждал остальных.

Первыми прибыли Анаксагор и Зенон, уже увлеченные спором. Анаксагор держал у рта деревянный шампур с жареным мясом, купленный на улице у торговца. Здоровяк принюхивался к запаху перед каждым укусом, все еще не уверенный в качестве еды, хотя она уже наполовину была уничтожена. Перикл приказал подать кувшин вина и чаши, после чего, забавляясь, наблюдал, как Анаксагор с трудом втискивается на свое место. У Зенона таких проблем, разумеется, не было. Маленький грек из-под Рима постукивал пятками и ждал, правда, его терпения хватило на один вздох, после чего он снова затараторил:

– Кого еще ты позвал? В этой части города я обычно хожу, держась за оружие.

– Забудь о своем оружии и выпей, – отозвался Перикл.

По правде говоря, он не был уверен, что все приглашенные придут. Но тем не менее надеялся. Любопытство – мощная сила, а для греков в большей степени, чем для других людей. Половина из их любимейших историй включала в себя рассказ о том, как кто-нибудь пожелал узнать, какие загадки таятся на еще неизведанном острове.

Следующим пришел Эсхил. Голос, окликавший хозяина таверны, они услышали задолго до того, как увидели нового гостя. Драматург сражался при Марафоне и видел, как там убили его брата. Он и сейчас отличался крепким сложением, борода у него не поредела, но Перикл позвал его не за силу, а за проницательность. С момента их первой встречи Эсхил уже шесть раз выигрывал великие Дионисийские игры. В тот момент он был одним из самых известных людей в Афинах. Само собой, это означало, что народ в таверне заинтересуется, зачем он здесь, но делать нечего. Перикл собрал бы всех в своем городском доме, если бы не отдал его жене… бывшей жене. При мысли об этом он улыбнулся, и Эсхил, усаживаясь за стол, вопросительно изогнул бровь.

– Ничего. Вспомнил более счастливые времена, – сказал Перикл. – Отведай вина. Это красное, с Лемноса.

– Да что ты? – удивился Эсхил, поднес кувшин к носу и с удовольствием вдохнул. – Ах, как хорошо! Этим вином Одиссей усмирил Циклопа. Я слышал, в прошлом месяце доставили груз. Недешево, Перикл, даже в таком месте, даже разбавленное.

Перикл почувствовал, что заливается краской. Эсхил был человеком воздержанным – таких он обычно не приглашал на вечер, посвященный песням и вину. Но он уважал опыт Эсхила. А еще важнее было то, что так же относились к нему и другие гости.

– Я не стал бы угощать плохим вином своих добрых друзей, – ответил Перикл.

Эсхил, похоже, принял это объяснение. Он махнул рукой, и слуга из таверны наполнил его чашу, с которой, как подозревал Перикл, этот гость провозится дольше всех.

Архитектора Фидия Эсхил уже знал. Фидию было около тридцати, книжник с длинными пальцами вроде самого Эсхила. Он относился к камню как к живому существу. Говорили, что Фидий может извлечь из каменной глыбы форму, словно она всегда была внутри и только ждала, когда он примется за нее. Фидий огляделся, явно испытывая неловкость в таком окружении, однако Перикл представил его остальным и дал почувствовать, что он тут свой.

– Придет кто-нибудь еще? – спросил Эсхил, перекрывая гомон голосов и смех. – Ты говорил, тут соберутся друзья.

Перикл выглянул в основное помещение таверны. Наступали сумерки. День еще не закончился, но он ощутил боль разочарования и, покачав головой, вернулся на место.

– Я надеялся… Но это не важно.

Перикл пересекся взглядом со стоявшими у стены слугами и поблагодарил их. Остальные гости смотрели, как те выходят, и переглядывались, видя, что комната остается в их полном распоряжении.

– Друзья, – продолжил Перикл, – для тех, кто не ходил с нами в Спарту, я опишу, что мы видели. Пара вещей теперь ясна…

Он замолчал, заметив, что шум в основном зале таверны вдруг стих и его голос зазвучал слишком громко. Перикл посмотрел на дверь и улыбнулся – вошел Кимон и закрыл ее за собой. Архонт окинул взглядом изумленные лица сидевших за столом и пожал плечами:

– У меня есть время до захода солнца и быстрые кони наготове. Пусть гонятся за мной, если хотят. Пока не стемнело, я выпью с вами последнюю чашу.

Все дружно приветствовали Кимона и снова расселись по местам, даже Эсхил хлопнул архонта по плечу.

– Благодарю тебя, – сказал Перикл, когда все замолчали. – Я попросил Кимона прийти, потому что он видел то же, что и я. Мы слишком долго жили в страхе перед Спартой, друзья. На моих глазах войско афинян окружили спартанцы, их царь, никогда не бывавший в Афинах, угрожал нам. Тогда я понял, что они не представляют, какими сильными мы стали и насколько еще укрепимся, будучи частью Союза. В этом сезоне им не до нас. Но если они увидят, что мы движемся к клеос – славе, то могут все равно пойти на нас. Вы знаете, каковы они – хотят, чтобы мир год за годом оставался неизменным.

Перикл прервал свою речь, чтобы выпить. Вино теплом растеклось по желудку.

– Я увидел это внезапно и отчетливо, когда они обратили на нас копья, прикрывшись щитами. Угроза со стороны Спарты всегда висит над нами, каждую весну, независимо от того, нападают они на нас или нет. Пока мы не найдем способ устранить ее или противостоять ей, Афинам не стать городом, которым ему предназначено быть.

Некоторые гости взглянули на Кимона, интересуясь, как он воспринимает слова Перикла. Тот кивнул, выражая одобрение:

– До сих пор мне не хотелось настраивать афинян против спартанцев. Я искал лучший способ справиться с их регентом Павсанием, чем нож в темноте, когда он попытался взять на себя командование нашим флотом. Перикл убедил меня, господа. Я пришел сюда, чтобы показать свою солидарность с ним.

– Несмотря на изгнание? – спросил Эсхил.

Кимон повернулся к нему:

– Мои богатства остаются при мне. На то, что предлагает Перикл, потребуется много серебра. Мы, конечно, попросим денег у совета, но вы знаете его членов лучше других людей. Серебро, которое у нас есть, тратится быстро и легко. Обещанное нам серебро? Этот зверь гораздо более медлительный, если он вообще объявится.

Услышав эти слова, Эсхил, как человек, любивший иносказания, усмехнулся.

Зенон огляделся, проверяя, действительно ли в комнате нет посторонних, и только после этого подал голос:

– Вы ведь не предлагаете затеять войну со Спартой? Я тоже был там, Перикл, в своих дешевых доспехах и с копьем, купленным на Агоре и скрепленным бронзовой проволокой. Когда спартанцы окружили нас на заре, я такого страху натерпелся! Если они явятся сюда, как мы устоим перед ними?

– Полагаю, нам это не удастся, – отозвался Перикл. – Хотя они не боги, друзья мои! Они тренируются каждый день в городе, который оттачивал искусство войны тысячу лет. Все поражения у них в прошлом; насколько я могу судить, они случились до того, как спартиаты разработали формы ведения боя и тактику, которые приносят победу. Нет, если мы встретимся с ними в открытом бою, то проиграем, как случилось с персами.

– Тогда что? – спросил Зенон. – Они не вступят в столкновение с Делосским союзом на море, а если и сделают это, то рано или поздно нам придется сойти на берег. Войны не выигрывают на воде. Я не понимаю. Если спартанцы увидят, что Афины становятся слишком сильными, и решат прийти сюда, ты говоришь, нам не нужно встречаться с ними лицом к лицу?

– Я в этом убежден, – мягко ответил Перикл, встал, чтобы продолжить свою речь, и оперся кулаками на стол. – Если мы вступим в бой со Спартой, это будет конец.

– Город окружен стенами, – заметил Фидий; слушая разговор, он побледнел, но проблема, которую ставил перед ними Перикл, явно его занимала. – Вместе с Фемистоклом некоторое время я наблюдал за их возведением и не верю, что кто-нибудь способен пробиться сквозь них, когда сверху летят стрелы и камни. Главные ворота более уязвимы, но, если держать их сырыми, опасность поджога исключена, к тому же надо всеми воротами есть проходы и башни для лучников. Не скажу, что взять их невозможно, но нападающие потеряют там много людей.

– Им ни к чему ломать наши стены, – сказал Зенон, перебивая остальных. – Достаточно окружить город, отрезав его от пищи и воды. Не пройдет и месяца, как мы съедим последнюю собаку и крысу. Вы понимаете, что к тому времени многие люди начнут роптать и требовать, чтобы открыли ворота. Так обычно сдаются города, даже такие, как Афины.

Перикл вспомнил об отце, чтобы не выказать удовлетворения, хотя готов был улыбнуться, слыша, как собравшиеся за столом почти в точности повторяют ход его мыслей. Он сам пришел к тем же выводам, а затем ступил на шаг дальше.

– Я тоже так думал… – начал Перикл, поглядывая на Кимона. – Если мы…

– А если построить стену между городом и портом? – встрял Анаксагор.

Перикл запнулся, а потом раздраженно ответил:

– Именно это я и хотел предложить.

Иногда, если вино лилось рекой и идеи захлестывали их, они были как посаженные в мешок коты, цапались и поднимали шум. В тесной задней комнате таверны Периклу пришлось перекрикивать Зенона, который начал было развивать идею.

– Да… да! – громко произнес Перикл. – Две стены высотой, как те, что окружают город, с башнями, но совсем без ворот. На всем пути от Афин к морю. Можно оставить между ними некоторое пространство земли.

– Полагаю, это именно то, о чем я говорил… – сказал Анаксагор.

– Но какова цена, – добавил Эсхил, почесывая бороду, окунул пальцы в вино и начал чертить линии на деревянном столе. – Если мы поставим башни здесь и… здесь… на расстоянии выстрела из лука, они будут закрывать пространство слева и справа, вы видите? Нам необходимо выстроить их так, чтобы между ними не было никакого зазора, где мог бы стоять человек…

Все поднялись с мест и столпились вокруг Эсхила, желая взглянуть на его чертеж. Фидий прервал его создание – вынул из сумки грифельную доску и провел на ней куском мела несколько аккуратных линий:

– Это может выглядеть вот так. Мы сконструируем перекрестные арки, а в центре установим башни.

Некоторое время Перикл молчал, пока остальные болтали, смялись и выпивали. В тот вечер он собрал на редкость немногочисленную компанию.

– Стоимость только работы… – произнес Фидий, покусывая кончик стилоса, – добычи известняка, перевозки блоков… раствора, ведущих вверх ступеней, выкладывания стен достаточно толстых и высоких, чтобы они выдержали натиск армии? Каждая должна быть сравнима со стеной, которую мы построили вокруг Афин! Мне помнится, потрачено на нее было изрядно. А на две?

– Поэтому я и попросил Кимона прийти сюда, – сказал Перикл. – Он согласен с тобой, Фидий. Ты сможешь возвести стены, если мы найдем серебро. Сколько всего нужно?

– По самой грубой оценке нам потребуется талант серебра в день только на плату работникам. Если ты хочешь, чтобы все было сделано быстро…

– Это не вопрос, – ответил Перикл. – Как только в Спарте узнают, они сразу поймут, что значат эти стены. И не станут закрывать на это глаза. Начнут протестовать, а когда мы откажемся прекратить работы, им либо придется наблюдать, как их авторитет день ото дня убывает… либо они совершат нападение прежде, чем стены будут выстроены.

В маленькой комнате, где уже стало душно, наступила тишина. Ставки были высоки, на кону стояло само существование Афин.

Эсхил осушил свою чашу, и Зенон заново наполнил ее.

– Но если мы успеем закончить, то станем свободны впервые в истории, – сказал Эсхил. – У нас будет флот, с которым им не сравняться, и безопасная дорога к порту! Я за то, чтобы строить стены!

Перикл с улыбкой кивнул:

– Я хотел завтра вынести этот вопрос на обсуждение Афинского собрания. Кимон поручится за первоначальные средства, но, если мы начнем, нужно действовать быстро. И пусть собрание назначит нового стратега, как будто мы идем на войну. У нас есть возможность, важно не упустить ее. Спарта сейчас дезорганизована, они заново отстраивают город после землетрясения и не так охотно, как прежде, решатся пойти за перешеек. Вероятно, у нас есть год или около того, а когда нам было нужно больше?

– За всю жизнь, – начал Эсхил, заставляя умолкнуть остальных, – я ни разу не видел, чтобы спартанцы покидали свой дом больше чем на месяц. Ни для Марафонской битвы, ни для Фермопил, ни даже для Платеев, когда выставили на поле все свои войска, по крайней мере так решили некоторые из нас.

Эсхил подался вперед, так же сделали остальные, и головы их почти соприкоснулись.

– Как-то раз я слышал, мол, у них столько илотов, что они постоянно живут в страхе, как бы те не восстали. Поэтому они почти никогда не отправляют в поход всю свою армию, а когда это случается, совершают быстрый марш, сражаются и возвращаются назад не больше чем через месяц. Стоит иметь это в виду, не так ли? Если мы построим стены… и спартанцы явятся сюда, нам, вероятно, не придется отбиваться от них на протяжении целого сезона или года. Три или четыре дня в обе стороны, и у них остается две, самое большее – три недели на то, чтобы орать и потрясать щитами под нашими стенами. Но столько мы продержимся.

– Никому еще это не удавалось, – пробормотал Зенон, отчего остальные нахмурились. – Что? Я не меньше вашего хочу видеть эти стены, но я не ребенок и не мечтатель. Если спартанцы явятся, нам будет трудно, прольется много крови.

– Однажды царь Спарты пришел прямиком на Афинскую агору, – сказал Кимон. – Он сделал это по нашей просьбе, но потом отказался уйти. Люди ополчились на него, с ножами и осколками черепицы в руках они заполонили все улицы, кроме одной. Спартанцы поняли, что с такой массой народа им не справиться, и убрались домой. Теперь нас больше, и нам есть что защищать. Я голосую за стены. Пусть Перикл убедит собрание. Это шанс для Афин обрести свободу.

Кимон следил за светом, проникавшим в комнату через окошко в верхней части стены. Лучи приобрели оттенок темного золота, и архонт сжал челюсти, его глаза помрачнели. Перикл мигом заметил это и все понял. Остальные прекратили разговоры и встали, чтобы почтить одного из своих ближних, вынужденного покидать город, который он любил и по-прежнему хотел защитить.

– Моего отца призвали назад из изгнания, – сказал Перикл. – Аристида тоже. Я не позволю им забыть о тебе, Кимон. Не теряй надежды.

Они пожали руки и обнялись.

– Есть одно место в Фессалии, – сказал Кимон, и его голос вдруг зазвучал хрипло. – Я пришлю весточку, когда доберусь туда, вместе с распоряжениями насчет денег, которые вам понадобятся, по крайней мере для начала. Талант в день… – Он покачал головой.

Таких денег большинство людей не видали за всю свою жизнь.

– Без тебя мы ничего не могли бы сделать, – произнес Зенон.

Кимон кивнул, вдруг заторопившись:

– Закат зовет меня в путь. Надеюсь, я вижу вас не в последний раз, мои друзья. – Он развернулся и ушел.

Перикл с задумчивым видом сел на свое место.

– Талант в день, – повторил он вслух.

– Только за работу, – напомнил ему Фидий, добавляя на доску цифры и стирая их запачканной мелом ладонью. – Добыча нужного количества камня удвоит или утроит эту сумму. Лучше нам сразу купить карьер, пока цены не подскочили.

– И сколько времени нам придется нести такие траты? – задал вопрос Эсхил. – Стену вокруг города возводили два года. Даже если мы привлечем в два раза больше работников и они будут строить без отдыха…

– Мы можем вырубать блоки, не вызывая подозрений, – прервал его Перикл.

– Можем? – засомневался Эсхил. – Допустим, ты прав и Спарта так поглощена своими делами, что не заметит, чем мы тут занимаемся, все равно у нас нет времени на разные уловки или создание тайных хранилищ камня. Если собрание согласится, нам потребуется привлечь к работе всех дееспособных людей в Афинах. Нам понадобятся тысячи рук – все городские гончары, каменотесы, строители и плотники, чтобы они без отдыха занимались только стенами.

– Это слишком, – сказал Перикл и задумался, устремив взгляд в пространство перед собой. – Кимон поможет нам начать, но я удивлюсь, если мы соберем сорок талантов.

– Нам будет нужно по меньшей мере еще триста, – заявил Фидий, отрывая глаза от писчей доски; назвав эту сумму, он побледнел.

– Значит, решено. Ничего не выйдет, – откликнулся Эсхил. – Именно поэтому стены имеют только богатые города, их строительство затягивается на долгие годы и ведется вперемежку с обычными городскими работами. Даже у Афин не хватит средств на такое.

Сумрак в маленькой комнате сгустился, как будто свеча оплыла и начала гаснуть. Перикл услышал приветственные голоса в главном помещении таверны и встал крикнуть слугам, чтобы принесли лампы.

Увидев человека, который отворил дверь и заглянул к ним, все замолчали.

Первым на ноги поднялся Эсхил, его рот перекосился от злости.

– Тише, друзья, – сказал Перикл, хотя оснований для недовольства у него было больше, чем у других, ведь на них глядел Аттикос, прислужник стратега Эфиальта.

Когда-то Перикл приятельствовал с ним, но потом этот жилистый мужичок напал на его жену. А кроме того, хотя Перикл не был в этом уверен, он оставил его погибать, когда на них обрушились персы.

Окинув взглядом комнату, Аттикос скрылся – доложить начальнику. Эфиальт появился тут же, благодарно кивая своему человеку.

– Я пригласил сюда стратега Эфиальта, – сказал Перикл, не спуская глаз с Аттикоса, который бочком отошел к стене. – Или вы думали, мы получим одобрение собрания без него?

Войдя в комнату, Эфиальт остановился и с интересом оглядел всех, кто там был. Стул Кимона пустовал, и Перикл указал на него:

– Добро пожаловать, стратег Эфиальт.

– Солнце село, – произнес тот. – Это не архонта ли Кимона я видел скачущим по дороге? Мой помощник Аттикос уверен, что это был он. Полагаю, ему придется очень поспешить, чтобы достигнуть границ Аттики до темноты.

Перикл тяжело вздохнул, давая волю гневу:

– Стратег, я должен просить, чтобы твой человек ушел отсюда. Я не доверяю ему.

– Я тоже, – добавил Эсхил. – У тебя странная компания. Он не друг никому из нас.

Эфиальт моргнул, все остальные согласно кивнули. Решение стратег принял быстро и едва успел небрежно махнуть рукой, как Аттикос уже направился к двери, каждым своим нервным движением выражая недовольство.

– Вот доказательство моих честных намерений и доброй воли, – сказал Эфиальт.

Когда дверь закрылась, он сел и в упор уставился на чашу с вином. Это был крупный, пышущий здоровьем человек, и Перикл подозревал, что у него твердый характер, так как стратег на все в мире смотрел с той точки зрения, какую выгоду это может принести ему. Перикл призвал на помощь свою праотес. Воинское спокойствие не требуется на марше или в дружеской компании. Оно необходимо только в кризисные моменты.

– Спасибо, что ты пришел, стратег, – произнес Перикл. – Кимон согласился выделить часть необходимых нам средств, но без одобрения собрания мы не сможем приступить к работам.

– Поэтому вам понадобился я… – Эфиальт откинулся на спинку стула и указал на чашу Кимона.

Эсхил наполнил ее. Будучи драматургом, он лучше других понимал, как важно задобрить патрона.

– Именно, куриос, – подтвердил Перикл, используя уважительное обращение; эта мелочь не укрылась от Эфиальта, улыбка его стала шире, а Перикл продолжил: – Мы считаем, у нас есть возможность создать нечто новое, шанс изменить баланс сил.

Эфиальт выпил налитое ему вино и кивнул, махнув рукой, чтобы Перикл говорил дальше.

* * *

Плистарх в ярости смотрел на десятки стоявших на коленях людей, которых освещало пламя пылавшего у них за спинами лагеря. Эти илоты сперва сражались хорошо, оружием им служили инструменты. Но когда их баррикада пала, они побежали по узкому проулку и попали прямо в руки резервного отряда царя. Сотни погибли, остальные побросали свои ножи и сдались. Люди Плистарха снесли остатки кое-как сложенного укрепления и прорвались сквозь него за их спинами.

К тому моменту царь уже понимал, что он и эфоры слишком долго позволяли илотам процветать. Как сорный вьюнок, они душили добрые всходы, и не важно, скольких он перебил, это стоило ему гибели людей, которых некем заменить.

Эту шайку окружили и обратили в паническое бегство атакой с двух флангов. Плистарх гордился успехом и отправил спартиатов рыскать по козьим тропам, пока не зашло солнце. Бывали дни, когда он вспоминал, какую испытывал досаду, наблюдая за тем, как целая армия маршем уходит к Платеям. Тот день остался в прошлом, царь избегнул смерти, но не снискал и славы. А не получивший ни царапины юнец теперь, в этих горах, когда он утирал с рук кровь и сажу, казался ему далеким и чужим.

Плистарх моргнул, глаза щипало от пыли и дыма, а также от усталости, которая навалилась на него и словно обратила в камень. Он преследовал илотов по горным перевалам, рискуя попасть в засаду или под обвал. Рабы вызывали у него ворчливое уважение своей выносливостью. Вероятно, они вели себя так оттого, что он не обещал им пощады. Кто знает. Многие продолжали отбиваться, когда уже не оставалось никакой надежды, никто не мог прийти им на подмогу, свежих сил не было, и они предпочитали скорее умереть, чем сдаться. Да и какая разница. Плистарх размял онемевшие пальцы, мышцы предплечья одеревенели, он слишком долго держал в руке меч. Весь в грязи, усталый, голодный… Но где-то неподалеку опять послышался шорох шагов. Крысы возвращались, чтобы забрать с собой еще нескольких его людей.

Снесенная баррикада была частью укреплений на вершине горы Итома. Илоты работали упорно, как муравьи, таскали камни и корзины с землей, чтобы преградить ему путь, помешать вести на них охоту. Плистарх выбрал для себя это занятие, пока Архидам и эфоры приводили город в некое подобие порядка. Такова его роль, в конце концов. Он по-прежнему кипел негодованием от лица своих людей. Злился на илотов, которые осмелились восстать, как настоящие мужчины, отказывались повиноваться, и это было сродни тому, чтобы плевать в лицо богам. Плистарх – наместник Аполлона в этих краях, его правая рука. Он вершил правосудие за нарушение клятвы верности и послушания. Вот почему он взялся за это дело.

Один из его людей высек искру на трут, чтобы зажечь факел, и дул в сложенные лодочкой ладони. У Плистарха невольно округлились глаза, когда он понял значение доносившихся сверху звуков: илоты там и следят за ними.

– Потуши огонь! – резко бросил царь.

Он уже слышал жужжание раскручиваемой пращи, камень покорежил и сбил на землю его шлем, на щеке осталась царапина. Плистарх поднял щит, и в него тут же с треском ударился кусок свинца. Разумеется, враги охотились за ним! Илоты прекрасно изучили спартанские султаны и плащи. Обычаи были известны им так же хорошо, как ему, или даже лучше.

Царь окинул взглядом сумрачные фигуры пленников, так и стоявших на коленях на каменистой земле. Похоже, в этот раз ему удалось захватить несколько юношей и девушек, чьих-то сыновей и дочерей. На прошлой неделе он перебил много илотов, когда те пытались спасать своих. Видимо, даже крысы заботятся о детенышах.

– Дайте дорогу к пленным, – тихо сказал Плистарх одному из командиров.

Тот понял и улыбнулся, хотя по шее у него текла кровь, его ранило чем-то острым. Спартанцы мгновенно закрыли с трех сторон группу стоявших на коленях людей, а четвертую оставили совершенно пустой. Это была ловушка, понятная даже детям, но вот… Плистарх услышал, как илоты идут, полагаясь на темноту, надеясь неожиданно напасть и освободить своих.

– По моей команде будьте готовы… – тихо проговорил Плистарх, подпуская их ближе.

Это был не боевой клич, который отразился бы эхом от склонов окрестных холмов. Царь чувствовал, что его обступили со всех сторон, за ним сверху следит множество глаз. Одного из его людей убили в таком же ущелье, ему раскроило череп брошенным с утеса камнем.

Плистарх снова сжал рукоять меча, слушая, как карабкаются подкрадывающиеся илоты. Он улыбнулся. Их детей сгоняли в город, где бы ни находили. Они станут руками, которые заново отстроят его. А вот взрослым выжить не дозволено. Вот его последнее слово. Они убивали спартанцев, а такое прощать нельзя, чтобы другим неповадно было.

Может быть, один из десяти илотов и переживет великую выбраковку, подумал Плистарх, напряженно вслушиваясь в темноту. Они приближались, это точно, подбирались к пленникам, что-то шептали им. Спарту можно отстроить и с таким количеством рабов. За десять лет он восстановит город в прежнем виде. Плистарх потер грудь, боль там усиливалась, отчего дышать было трудно. Мир никогда не узнает, как ослабели его люди, как близко оказались к полному уничтожению. Это должно остаться их тайной, пока они снова не наберутся сил.

8

Воздух в саду напитался влагой. Ночью шел дождь, и листья до сих пор сияли, земля была темнее, чем обычно. Вставало солнце. Аспазия уже пришла в сад, готовая обрезать сухие цветы и листья. Каждое растение она выбрала и вырастила сама. У нее это хорошо получалось, и все лето благоухающий сад дарил покой и прохладу. Знала Аспазия и легенды о цветах – о том, как Гиацинт, спартанский царевич, был убит в момент, когда тренировался бросать щит. Аполлон любил его так, что даже заплакал, и эти слезы распустились цветами. Или лиловые и розовые анемоны, рожденные из капель крови умирающего Адониса, которого держала в объятиях богиня любви. Астры тоже появились из слез… Лилии – из грудного молока Геры… Аспазии нравились все эти истории. Значит, ее окружают чудеса.

Она остановилась у наружной стены сада, рядом с кустом гвоздики – красные цветы прекрасны ранним утром. Легенда о них была более мрачной, о трагедии и ярости. Богине Артемиде не повезло на охоте, она увидела смертного, который осмелился улыбнуться ей. В гневе Артемида вырвала ему глаза и выбросила их. Из них выросла гвоздика с кроваво-красными цветами.

Одни легенды Аспазия узнала от женщины, продававшей на рынке семена и луковицы, другие – от мальчишек, доставлявших в дом продукты. Один из них предлагал истории о богах в обмен на поцелуй Мареты. Аспазия пряталась где-нибудь поблизости, когда он приходил, и все слышала.

Внезапная мысль остановила ее, когда она склонилась над гвоздикой. Марета ушла. Кто теперь будет целовать мальчишку? Она невольно залилась краской, придя к очевидному выводу. Медленно разогнувшись, Аспазия оказалась перед маленьким зарешеченным окошком на улицу… и обмерла. Там стоял мужчина, которого она видела много раз. По правде говоря, Аспазия и в сад-то пришла так рано, поскольку знала, что незнакомец каждый день идет в город вскоре после рассвета. Казалось, он всегда занят своими мыслями, словно несет на плечах всю тяжесть мира. Сейчас он смотрел на нее, и это было поразительно, будто статуя вдруг встала и пошла.

– Я видел тебя раньше, – сказал мужчина. – Твой сад очень красивый. Это ты ухаживаешь за ним?

Аспазия молча кивнула. Хвост волос качнулся у нее за спиной, и она закинула руку за голову, чтобы остановить его.

– Когда я прохожу здесь, то всегда ощущаю запах цветов, – продолжил незнакомец, – и жду этого момента.

От его пристального взгляда внутри у Аспазии что-то напряглось. Голос у мужчины был именно таким, как она себе представляла: низким, теплым и сильным. У него широкие плечи, как у солдата, подумала Аспазия, но он строен в талии и отрастил бороду. Когда она впервые его увидела, бороды не было. Эта перемена Аспазии понравилась. Она отметила, что кожа у незнакомца гладкая, а глаза темно-темно-карие, почти черные, но с золотистыми крапинками у зрачка…

– Ты умеешь говорить? – вдруг спросил он.

– Да, – ответила Аспазия. – Я видела, как ты… шел.

– Правда? И ты скажешь мне свое имя? Не называть же мне тебя девушкой из сада.

– Аспазия. – Напряжение исчезло, и она улыбнулась. – А твое?

– Перикл из рода Акамантидов… – Собрание еще не сделало его ни архонтом, ни стратегом; внезапно этот факт вызвал чувство досады; глупо, что ему захотелось произвести впечатление на незнакомую девушку, но что поделаешь. – Моим отцом… э-э-э… был Ксантипп. А мать из семьи Алкмеонидов. – Он начал запинаться под ее твердым взглядом. – Ее… э-э-э… дядя… Слушай, я просто хотел сказать, что мне очень понравился сад.

– Спасибо, – отозвалась Аспазия.

Она отвернулась. На дорожке возникла одна из матушек, готовая защитить воспитанницу от любого грубого человека, оказавшегося у решетки. Аспазия не увидела, как Перикл закатил глаза, злясь на свое нелепое смущение. Он покраснел почти так же, как она. А когда снова обратил взгляд к решетке, то увидел за ней орлиный взор какой-то суровой матроны.

– Чего тебе надо? – грозно спросила она.

– Я… я не хотел ничего плохого! Просто интересовался цветами.

– Да неужели? А кто ты такой, чтобы заговаривать с нашей девушкой?

– Что? Нет, я спрашивал о цветах! О с-саде. Курия, уверяю тебя. Я Перикл из семьи Алкмеонидов. Моя мать… О, клянусь богами! Слушай, мои намерения совершенно невинны, поверь.

Женщина, сменившая в окошке юное видение, оставила подозрения и постепенно перестала щурить глаза. Брови ее изумленно приподнялись.

– Перикл, который недавно развелся?

Он удивился, что незнакомке известны такие подробности, хотя и догадывался, что в последнее время на рынке все сплетничали об этом. Перикл кивнул, и женщина улыбнулась:

– Подойди ко входу, куриос. Да-да, иди!

Матрона скрылась из виду, а Перикл обогнул дом. Невидимые руки отворили дверь, и женщина вышла на улицу.

– Ну вот! Прости, что была резка. Ты ведь понимаешь, к нам тут иногда суются всякие проходимцы. Напрасно, разумеется, но это их не останавливает.

– Что это за… место? – спросил Перикл, отклоняясь назад, чтобы окинуть взглядом дом.

До сих пор он видел только зарешеченное окошко в сад. Здание выглядело достаточно солидным, в два этажа. К удивлению Перикла, женщина, ничуть не смущаясь, взяла его за руку, вынуждая снова посмотреть на нее.

Когда-то она была красавицей, подумал Перикл, немного смешавшись. Утреннее солнце уже припекало, но женщина держала осанку, как танцовщица. Говоря, она глядела ему в глаза, словно на улице больше никого не было и половина жителей города не шла на работу, не открывала лавки и мастерские. По утрам, до наступления дневной жары, на улицах Афин всегда людно.

– Мы сводим вместе хороших мужчин и женщин, – пробормотала матрона, будто делилась с ним секретом; Периклу пришлось склониться к ней, чтобы расслышать, так что он даже ощутил на ухе ее дыхание. – Вообще, завтра вечером я устраиваю дружескую встречу. Просто соберемся, будут музыка, разговоры и вино. Без жен.

Женщина улыбнулась, Перикл ответил ей тем же, потом, поняв, о чем речь, нахмурился:

– Ах… я думаю. Я не понял… э-э-э…

Он оглянулся на решетку в стене, где так часто видел девушку – Аспазию, – когда медленно проходил мимо, и ему раз десять уже хотелось узнать ее имя. Он представлял себе, кто она, какую жизнь ведет, но такое ему и в голову не приходило. Его отец бывал в домах, где можно было купить себе женщину на вечер, Перикл знал это и стыдливо припомнил личный опыт, когда однажды напился допьяна с Кимоном. Тот вечер включал в себя рвоту и потерю сандалий, вспышки мрачного удовольствия и совсем немного радости. Перикл покачал головой:

– Прости, у меня много дел… Пожалуйста, передай от меня благодарность Аспазии. – Слова продолжали вылетать у него изо рта, хотя сам он с трудом мог поверить в это. – Сколько… э-э-э… сколько это стоит?

– Что сколько стоит? – спросила женщина, делая шаг назад.

Перикл смущенно глядел на нее:

– Ну… Невероятно, что мне приходится объяснять… Купить ее время на вечер!

Последние слова он произнес торопливо и стоял, недоумевая, потому что женщина расхохоталась, откидываясь назад и подгибая колени.

– В этом доме не покупают женщин, куриос, для порнеи. Мы здесь растим гетер. Спутниц. Если ты понравишься Аспазии, ее время ничего не будет тебе стоить. Если нет, ты можешь предложить ей талант серебра и все равно отправишься домой ни с чем.

– Правда? – не поверил Перикл.

На его лице изобразился скептицизм, и женщина посуровела.

– Если бы я получала драхму с каждого мужчины, который думал, что ему нужно всего лишь предложить больше, то сейчас уже имела бы этот талант серебра. Мы воспитываем здесь жен, Перикл, а не уличных девок. Мы их находим, мы их обучаем. Это самые исключительные женщины, каких ты встречал. Если ты понравишься одной из них… ну… искать другую тебе уже не захочется. Гетеры – это редкость, и они ценны, куриос. Их не берут напрокат, как лошадей или дешевых шлюх в порту. Наших девушек обожают, как рубины и золото. Они сокровища города. Ты понимаешь?

– Не думаю, нет, – без обиняков ответил Перикл.

Его первоначальное смущение перед этой загадочной женщиной исчезло. Он прищурил глаза, решив, что не позволит одурачить себя. У него не выходила из головы юная красавица, которую он мельком увидел в прекрасном саду, хотя руки у девушки были испачканы землей и на лбу, где она вытерла пот, осталась черная полоса. Все это было настоящее, понял он.

– Тогда пригласи меня, – вдруг сказал Перикл. – У меня есть друзья, которые не откажутся прийти со мной, если им здесь будут рады.

– Нужно подумать. Распущенные парни? Которые напиваются и лапают тех, кто им прислуживает? Дурных манер я не потерплю, куриос. Передай им. Это почтенный дом. Ясно? Хорошо. Тогда я сообщу привратнику твое имя и… Еще двоих? Будь готов удивляться. Увидимся.

Женщина смотрела ему вслед, а он шагал неуклюже и скованно, ощущая на себе ее взгляд. Улица наполнялась народом. Матушка кивнула самой себе. Похоже, маленький сад Аспазии наконец привлек шмеля. Возвращаясь в дом, она молила Афину, чтобы у девушки хватило ума не упустить его. А потом оставила эти мысли. Нужно было многое успеть, чтобы намеченная на завтрашний вечер встреча состоялась. Музыка, угощение, актеры, правильный подбор гостей. Времени мало, да и денег в обрез, но при наличии хорошего лампадного масла, самых лучших кушеток и вина, позаимствованного у местного торговца под обещание расплатиться позже… они смогут на один вечер превратить этот дом в чудесное место. Ради такого прекрасного шмеля.

* * *

Мальчик проснулся среди ночи и сел. Его сон снова был прерван. Уже не одну неделю он каждую ночь поднимался, разбуженный видениями пламени и крови. Как бы сильно он ни давил ладонями на глаза, они не исчезали, переливаясь зеленым золотом.

Спал он на спине, подложив под голову деревянный чурбан с удобной выемкой. Некоторые спартанцы постарше подстилали под себя плащи или даже одеяла, чтобы не так сильно наминать кости. Но Плистоанакс был маленьким для своего возраста и намного легче взрослого мужчины. Каждую ночь он лежал на полу, как кузнечик, и дрожал от холода, пока место под ним не согревалось. Кошмары на самом деле не сильно тревожили его. Как и остальные, он все равно спал чутко, готовый вскочить, услышав внезапный звук. Спартанцев не застать врасплох, говорили наставники. Двое из них погибли при обрушении казармы, задавленные камнями и балками кровли, упавшими прямо на лежак. Услышав об этом, некоторые мальчики смеялись.

Группе Плистоанакса повезло. У некоторых были сломаны ноги или руки, но погиб только один. Мальчик засопел носом и потер его тыльной стороной ладони. Эта картина рисовалась ему во сне: голову малыша сминает рухнувшая каменная колонна и под ней остается месиво из крови, волос и осколков черепа. Временами, стоило ему вспомнить лицо этого бедолаги, и оно тут же искажалось, раздавленное, в клубах оседающей пыли. Пыли было много. Мальчиков увели из города, когда началось восстание. Они поняли почему, объяснять им не пришлось. За ними будущее Спарты, они самый ценный ресурс города.

Четыреста юношей ушли на запад от Спарты в тренировочный лагерь, где охотились и бегали, терпели жажду и тяжелые физические нагрузки до полного изнеможения. Место невеселое, и лица у всех были хмурые.

Плистоанакс сильно потер ладонями щеки. Он проснулся, хотя луна еще стояла высоко. Один или двое мальчиков медленно сели в темноте, потом снова легли. Ночь была теплая, стрекотали цикады. Ни землетрясения, ни бунты не заставили их умолкнуть.

Он привстал, чтобы обуть сандалии, и почесал в паху, где влажная от пота одежда пристала к телу. Ему нужно было пописать, хотя наставники запрещали делать это рядом с лагерем. Значит, придется идти в ночь, где его могут поджидать львы или волки. Плистоанакс подумал, что в том-то и есть смысл запрета. Каждый год двое или трое мальчиков пропадали в диких местах, но остальные испытывали свою храбрость и выживали. Или облегчались рядом с лагерем и теряли достоинство. Если их ловили на этом, то отправляли домой, и они становились периэками – эти люди жили вокруг Спарты, но не входили в элиту. Для Плистоанакса такая перспектива была хуже смерти.

Что-то двигалось невдалеке, звук знакомый. Даже в полусонном состоянии мальчик понял: именно этот шум разбудил его. Тревогу никто не поднял, но время теперь необычное. Наставники выставили часовых по периметру лагеря, как будто они находились на территории врага, а не в учебном походе.

Плистоанакс поднял с земли свой пояс с ножом и молча, сжав зубы, застегнул его на талии. Если это илоты, он не побежит. Они убивали хороших мужчин и женщин, но его в темноте не заметят. Он маленький, и за семь лет агогэ это много раз помогало ему. Наносить удары с такой же силой, как другие, он не мог, зато отрабатывал толчки бедром и плечом, пока более крупные мальчики не начинали пошатываться от его наскоков. Но он был быстр и мог ошеломить противника внезапным ударом.

Шаги раздались ближе, и этого хватило.

– Подъем, ребята. Враг, враг! – крикнул Плистоанакс.

Голос у него был все еще высокий, и если бы другие мальчики знали, кто поднял тревогу, то могли бы посмеяться над ним или швырнуть в него чем-нибудь. Учитывая, кто был отец Плистоанакса, он не пользовался особой популярностью. Тем не менее ребята, услышав предупреждение, мгновенно повскакивали. Едва Плистоанакс замолчал, в помещении уже стояли на ногах сорок мальчиков.

Тишина нервировала. В любой другой группе детей зазвучали бы возгласы непонимания или сонные вопросы. Эти же мальчишки ждали приказов. Плистоанакс подумал, что, может быть, его отец при Платеях, когда вел армию против персов, чувствовал себя так же, как он сам сейчас. Ощущение было приятное.

– Кто-то есть снаружи, – сказал Плистоанакс. – Тревогу не поднимали. Враг или проверка, но там кто-то ходит.

– А кто это говорит? – раздался ворчливый голос.

У Плистоанакса упало сердце. Дорион был старше его, к тому же он эйрен, вожатый их группы. Ему лучше лишний раз на глаза не попадаться, но раньше бывало всякое, однако никто еще не прятался в темноте.

– Это я, Плистоанакс, – отозвался он и почти услышал, как Дорион выкатывает глаза.

– Дурной сон приснился? Мамочка снова заставила встать на колени перед теми мерзкими солдатами?

Плистоанакс ничего не сказал, но его щеки обдало жаром. Дорион наслаждался, когда ему удавалось задеть кого-нибудь. Сперва случилось несколько драк, не всем нравился парнишка, которого выбрали возглавлять их. И все же несколько дружков Дориона послушно и натужно засмеялись. Плистоанакс ненавидел их.

Один из мальчиков, стоявших рядом с дверью, шикнул на них, и все затихли. Они слышали низкие голоса и настороженно стояли у своих постелей. Плистоанакс выиграл для всех немного времени и был доволен этим. Если бы их застали спящими, быть бы им битыми или остаться без еды. Наставники, эти хитрые придурки, чего только ни придумывали, лишь бы подловить их и застать врасплох. На этот раз мальчикам пришлось подавлять усмешки, когда в казарму шумно вошли взрослые мужчины.

– Подъем, ребята! Враг, враг! – проревел хорошо знакомый им голос.

В другую ночь за этим криком последовала бы шумная возня, пока наставник с помощью ручной лампы разжигал большую. Теперь же в растекающемся по казарме свете перед ним предстали стоявшие рядами мальчики и юноши в хитонах или львиных шкурах, уже обутые в сандалии.

Всем наставникам дали клички по именам разных животных. Эти прозвища мальчикам нравились, иногда было сразу ясно, за что люди их получили. Трагос – Козел – был жилистый и подвижный, с темными волосами и широко расставленным, как у его тезки, глазами. В казарму вошел именно он, и Плистоанакс подумал, не ищет ли Трагос признаки вины. Наставники гордились тем, что знают все хитрости и уловки, какие только могут придумать мальчишки. Трагос явно раздумывал, не является ли эта демонстрация готовности какой-то насмешкой.

Он остановился перед Плистоанаксом, и сердце мальчика замерло. Дорион, стоявший через несколько рядов, насмешливо хмыкнул, почему-то невозможно было ошибиться, что этот звук издал именно он. Откуда наставники все знали? Однако человек, который днем мучил их с большим удовольствием, сейчас не выказывал всегдашнего мрачного удовлетворения. Лицо, склонившееся над Плистоанаксом, чтобы заглянуть ему в глаза, было подчеркнуто бесстрастным.

– Иди со мной, – сказал, будто тихо прорычал, Трагос.

Плистоанакс вышел из ряда, как его учили, – одним шагом и повернулся на месте, чтобы идти следом. Дорион что-то пробурчал, и Плистоанакс увидел, как у наставника напряглась спина. Трагос вдруг метнулся назад и ударил вожатого, так что тот повалился на стоявших вокруг, отчего трое или четверо мальчиков растянулись на полу.

Трагос сжал руку и посмотрел на свежий порез, появившийся у него на костяшках от соприкосновения с зубами Дориона.

– Говори, что хочешь сказать, человеку в лицо, а не за спиной. Если ты попробуешь сделать это в старшей группе, то получишь сильнее, поверь. Или оставить тебя в этой еще на год?

– Нет, куриос, – ответил Дорион.

Он уже снова твердо стоял на ногах, хотя из разбитой губы у него текла кровь.

Наставник кивнул, недовольно выражая одобрение, и положил руку на плечо Плистоанакса. У двери он взял ручную лампу, а другую не погасил, хотя солнце уже всходило над восточными холмами. Обычно наставники не допускали такой пустой траты ресурсов. Эта мелочь взволновала Плистоанакса, как любая другая.

На тренировочной площадке он увидел троих мужчин и сразу узнал среди них бородатого здоровяка Никомеда. Второй, стоявший рядом с ним, тоже как будто был ему знаком. Имя сразу всплыло в памяти, и Плистоанакс шепотом произнес его: «Тисамен». Люди называли его прорицателем. А третьим, испуганно понял мальчик, был один из эфоров, хотя имени его он не вспомнил. Этот человек в сравнении с остальными был кожа да кости, все его с трудом наработанные мышцы обвисли мешками. Но держался эфор прямо, а его взгляд был ясным даже на рассвете.

– Плистоанакс, сын Павсания? – произнес эфор.

Мальчик кивнул. Он не опустился на колени, остался стоять. Тисамен был другом отца, а эфоры судили его. Плистоанакс не стал бы преклонять колени ни перед кем из них, чего бы это ему ни стоило. Он знал это так же твердо, как тверда земля у него под ногами. Вместо этого мальчик улыбнулся, а эфор в ответ сдвинул брови.

– Это он, – сказал Тисамен, привлекая к себе внимание.

Плистоанакс взглянул на него, но прорицатель глядел вдаль.

– Твой отец Павсаний был старшим сыном Клеомброта, – продолжил эфор, – племянником царя Леонида, двоюродным братом царя Плистарха. Ты его единственный наследник. – Эфор замолчал, хотя губы его по-прежнему шевелились, словно он не мог заставить себя говорить дальше.

Тогда раздался грубый голос дяди Плистоанакса Никомеда:

– Царь умер, мальчик. Он перенапрягся, и его сердце не выдержало.

Плистоанакс моргнул, слова дяди гремели у него в ушах.

– Я не… – начал он.

Эфор взял себя в руки и завершил свою мысль:

– У царя Плистарха нет сыновей. Ты наследник царского рода, владыка. Это решено. Эфоры проголосовали, но другого кандидата все равно не было. – Губы эфора снова беззвучно задвигались, пока он решал, высказать свои мысли открыто или проявить осторожность. – Я бы не желал иметь своим царем сына осужденного изменника и труса, но так случилось. Никого другого нет.

Плистоанакс видел, с какой горечью произнес эти слова эфор, и подумал, что это стариковская храбрость. Когда смерть осеняет крылами голову человека, он может говорить что угодно.

– Мне четырнадцать лет… – заговорил Плистоанакс.

Эфор взмахнул рукой в воздухе и перебил его:

– Твоя дядя Никомед будет регентом, пока ты не закончишь обучение в агогэ. А когда войдешь в возраст…

– Я царь? – твердым голосом произнес Плистоанакс, и старик уставился на него. – А раз так, то лучше придержи язык. Если задумал снова оскорбить моего отца. Только посмей, эфор, и я первым делом прикажу своему дяде Никомеду вынуть меч и пронзить им тебя.

Повисла долгая пауза, окрестные холмы словно затаили дыхание. Наконец эфор кивнул и поклонился:

– Владыка, боги сделали тебя царем. Я говорил, объятый горем, потому что любил Плистарха, как собственного сына. С твоего позволения я уйду. Мы отстраиваем заново город. Там много работы.

Мальчик кивнул ему, сцепив за спиной руки, чтобы никто не видел, как они задрожали. Эфор развернулся и направился к ожидавшим их коням. Тисамен и Никомед остались.

– Неудачное сейчас время, чтобы остаться без царя, – сказал дядя, – после землетрясения и восстания илотов. Мы как будто прокляты…

Он взглянул на Тисамена, словно искал у того ответа. Прорицатель посмотрел на мальчика и сказал:

– Твой отец был хорошим человеком и не предателем. Я дал клятву в этом, повторил ее Плистарху, а теперь подтверждаю тебе. Дельфийский оракул обещал мне пять побед. Две использовал Плистарх, чтобы стать царем. С Платеями и Кипром я получил четыре. Последнюю приберег ради твоего отца. В его гибели виноваты афиняне. Если Спарта когда-нибудь выступит против Афин, я должен быть на поле битвы в память о твоем отце.

– Дядя Никомед, – обратился к нему Плистоанакс, – ты слышишь?

Человек этот был ему совсем чужим, воин-спартанец в расцвете сил. Тем не менее Никомед согласился со всем и склонил голову. Эфоры и боги выбрали этого мальчика. Пейтархия – спартанское послушание – было единственным возможным ответом.

– Будь по-твоему, владыка, – сказал он.

Плистоанакс дождался, пока эти двое тоже не сели на коней и не ускакали. А когда обернулся, то с испугом увидел, что наставник так и стоит на месте со своей лампой. Разумеется, Трагос слышал каждое слово, незаметный, как колонна. Все те годы, что Плистоанакс провел в агогэ, этот человек мучил и тиранил его. Но он тоже был спартанцем. Известный под прозвищем Козел, тренер медленно припал на одно колено и свесил голову на грудь.

– Прошу тебя, встань, – вдруг смутившись, произнес Плистоанакс.

Трагос поднялся, в его глазах читалась расчетливость.

– Если ты станешь военным царем Спарты, парень, я возьмусь тренировать тебя жестче, чем всех остальных. Будет трудно, но я не допущу, чтобы хоть один человек посчитал, что мои уроки недостаточно хороши. Мы выкуем из тебя железо, сынок.

Мгновение Плистоанакс раздумывал, не заговорить ли с ним высокомерно. Все-таки Трагос стоял перед ним на одном колене. Но в глазах старого ублюдка светился лукавый огонек. Он только этого и ждал – Плистоанакс видел, – ловил шанс сбить его с ног и назвать это своим первым уроком. После семи лет знакомства мальчик слишком хорошо знал своего наставника.

– Ладно, – сказал он. – Делай, что должен. Я царь по крови. Сделай меня достойным этого звания.

Огонек в глазах наставника угас, вертевшиеся на языке слова были проглочены.

– Что ж, солнце встало! – провозгласил Трагос, отворачиваясь. – До еды ты пробежишь по трудному пути! Пошли вон, все! Я вижу, вы затаились в тени. Похоже, сегодня вам предстоит пробежка вместе с царем.

Плистоанакс застонал, хотя при этом слегка удивился. Так называемый трудный путь был мучителен, но ему, маленькому и легкому, в самый раз. Обычно он приходил к финишу в числе шести первых, тогда как мальчики, более нагруженные мышцами, сдавали на жаре. Видимо, наставник решил обеспечить ему победу, если он сам постарается ее добыть, предположил Плистоанакс. И постарался. Уверенность, которую он ощущал в костях, гнала его вперед. Не важно, какой ценой, но он оставит соперников позади.

9

Тем утром зал совета – буле – был полон до отказа. По пятьдесят представителей десяти афинских фил собрались здесь, хотя места для всех едва хватало. Некоторые стояли на ступенях или набились на скамьи так плотно, что было не видно камня. Говорили, что толчею создавали намеренно, по замыслу проектировщиков. Принимая решения, люди не могли сидеть отдельно. Скопление народа наполняло жизнью это здание на Агоре – масса голосов звучала разом, а потом затихала при голосовании по каждому вопросу или когда его передавали для рассмотрения Афинским собранием на следующий день.

Периклу это нравилось. Он слышал, как здесь выступали его отец и другие великие мужи прошлого. Будучи частью нового поколения, он занял свое место среди членов филы Акамантидов, кивал знакомым и приятным ему людям. Перикл потрудился запомнить имена людей, собиравшихся в этом месте, а также кто из них чем интересуется, какие у них семьи. Это мелочь, но удивительно, что совсем немногие брались сделать над собой такое усилие. Зато Перикл всегда находил, где сесть, потому что те, с кем он поздоровался десяток раз, освобождали для него место.

К сожалению, в этом месяце Акамантиды не находились при власти. Распоряжались в совете Леонтиды, наибольшего влияния они достигли, когда их возглавлял Фемистокл, и теперь сохраняли лишь тень своего прежнего величия. Колесо повернулось.

Перикл кивнул через весь зал Зенону и Анаксагору. Оба они не родились гражданами, а стали ими, и для них было типичным проявлять особый интерес к делам совета и Афинского собрания. Многие в Афинах относились к этой работе как к рутине, которой лучше избегать, но друзья Перикла посещали каждое заседание совета, чтобы послушать, о чем там говорят, а иногда выступали сами.

Не успел Перикл сесть, как эпистат призвал голосовать по вопросу Мегары. Перикл выругался себе под нос, поняв, что пропустил дебаты. Вот до чего довели его воздыхания по гетере! Он ощутил, что краснеет, так как дело было решено без промедления, и поднял руку, подражая Анаксагору, когда тот проголосовал. Очевидно, Афины поддержат Мегару в некоем споре с Коринфом, предложив городу статус подзащитной территории. Это Перикла устраивало, и он успокоился, а совет перешел к обсуждению следующего вопроса. Приятно было наблюдать здесь такую уверенность. Мощь Афин возрастала в кораблях, в торговле, в потоке богатств и новых домах, в принимаемых горожанами решениях. Она проявлялась в лицах молодых людей, в их смехе. Это здание, эти пятьсот человек были сердцем Делосского союза. Его отец называл это государством, но временами казалось, что речь идет о чем-то большем, ведь их влияние с каждым годом распространялось все шире.

Распорядители совета выслушали одно за другим полдюжины прошений о сокращении выплат в пользу Союза. Голосовали быстро, отклонив их все. Размер выплат был установлен самими государствами. Кораблями, людьми или серебром они платили десятину в обмен на защиту с помощью флота. Сокровищница на острове Делос давала возможность содержать корабли, и, разумеется, командовали флотом Афины.

Прошло немало лет с тех пор, как Перикл высаживался на Делосе в самом начале великого предприятия – объединения союзнических армий. Учитывая его важность, он подумал, что следует попросить у совета корабли, чтобы с небольшой группой сопровождающих съездить туда до конца лета и проверить, как идут дела.

Размышления Перикла были прерваны, когда бурные дебаты по поводу отправки военных сил на остров рядом с Фракией перешли в голосование. В течение месяца там появятся шесть кораблей под флагами Союза. Был назначен стратег, он покинул зал, чтобы забрать у писцов верительную грамоту. Совет прервался на обед, и только после полудня наконец началось обсуждение вопроса, ради которого Перикл пришел сюда. Он и его друзья никому не говорили о своих замыслах, но были готовы.

Эпистат объявил тему: «Новое строительство в городе» – самое непримечательное описание, какое только мог придумать Перикл. Тем не менее первым взял слово Эфиальт. Его приятели шумно призывали к тому, чтобы стратега выслушали. Остальные отнеслись к этому достаточно легко. Эфиальта здесь хорошо знали. В отсутствие Кимона никто в буле или в городе за стенами этого здания не имел большего числа сторонников. Вот почему он был нужен Периклу.

– Добрые люди, архонты, стратеги, – начал Эфиальт, – я верю, что перед нами открывается возможность и стоит задача, которая может изменить ход истории для этого города и для всех эллинов.

Эпистат с явным смущением на лице склонился к своим помощникам и что-то зашептал им. Его не предупредили о планах обсудить нечто важное. Эфиальт взглянул на хранителя водяных часов, ожидая, когда тот вынет глиняную пробку и вода начнет со стуком вытекать в стоявшую внизу чашу. В этот напряженный момент впервые с появления здесь Перикла в зале наступила тишина. Все ощущали: их ждет что-то важное.

– Спарта ослаблена сотрясением земли и восстанием рабов. Пусть невидимый приветствует попавших в его владения. Мы отправили к нашим союзникам людей, серебро, соль и продукты, но гордые сверх меры спартанцы отвергли все это. Они оскорбили Кимона, в результате он потерял свое место здесь. Благородный афинянин был украден у нас их играми в превосходство.

Перикл кивнул. Он обсуждал с Эфиальтом эту речь и предлагал ему разные варианты. Стратег, может, и был гордецом, но, услышав удачную фразу, ценил ее. Перикл думал, что Кимон способен увлечь за собой этих людей, но у Эфиальта имелись свои сторонники на рынках и в гончарнях, на улицах, где жила беднота. Это не было так заметно в здании совета, баланс сил еще удерживали знатные эвпатриды. Нет, сила Эфиальта проявлялась в Афинском собрании, когда голосовали простые жители города.

– Афины богатеют, добрые люди, – продолжил Эфиальт. – Многие из вас видели, как серебро рекой потекло в ваши сундуки, после того как был сформирован Союз и персы покинули наши берега. Впервые за столетия моря свободны и от пиратов, и от наших заклятых врагов. Печи в наших гончарнях пылают день и ночь, чтобы удовлетворить спрос! Корабли Союза бороздят просторы Эгейского моря и доходят на западе до новых колоний. И все это от нашего имени, нашими силами и с помощью нашего серебра.

Эфиальт выждал мгновение. Перикл сжал руку в кулак. Стратег стал прекрасным оратором. Не слишком приятно наблюдать, как твои техники убеждения использует кто-то другой. Перикл понадеялся, что не выпестовал тирана в борьбе за безопасность города. Боги любят, когда люди уничтожают себя сами.

Дальше Эфиальт заговорил, понизив голос, тон его предвещал мрачные годы.

– Есть один союзник, который не позволит нам слишком разбогатеть, набрать чересчур много силы. Вам известно, кто это и на что он способен. Я пришел к убеждению, что с таким противником на поле битвы мы не справимся.

Эфиальт кивнул Периклу, признавая его заслугу в этом и выделяя его из толпы. Смеркалось, зажгли факелы, но в совете не ощущалось усталости, все сидели не шелохнувшись.

– Я посоветовался с архитекторами и строителями, – снова заговорил Эфиальт, – и нашел решение проблемы. Мы – афиняне! Мастерская мира. Ничто не превзойдет нашу способность творить, нашу силу. Если что-то можно придумать, мы придумаем. И все же как мы будем жить, торговать и доставлять товары в город, если Спарта нападет на нас?

Он сделал глубокий вдох, упиваясь моментом. У Перикла затряслись руки.

– Давай, – шепнул он.

– Стены города можно окружить, – наконец произнес Эфиальт. – Но мы построим новые, от города к морю, и никакая вражеская сила, даже спартанцы, никогда больше не создаст нам проблем.

Тут поднялся шум, сотни людей склонили голову, что-то объясняя соседям или бормоча в ответ. Перикл не сводил глаз с сидевших рядом. Это были мужчины, которые добровольно приходили на заседания совета и слушали обсуждения, отдавая этой работе целый месяц в году, большинство – из городских богачей, и их лица помрачнели при мысли о том, какие траты падут на их плечи. Такое исключительно важное решение будет передано на рассмотрение Афинского собрания, это ясно. Но сперва его должен одобрить совет.

– Сколько? – крикнул кто-то.

Сотня голосов согласно подхватила вопрос. Идея выстроить стену длиной в два стадия – две стены! – почти страшила своим размахом.

Эфиальт похлопал рукой по воздуху, и некоторые притихли, однако остальные так увлеклись спорами с соседями, что не прервали их, а с красными лицами тыкали друг в друга пальцами. Эфиальту пришлось кричать, чтобы его слышали, но трибуна обладает особой силой, и люди недовольно сдались.

– …Башни для лучников на стенах без ворот будут защищать их. Таким образом, товары, сгруженные с кораблей в Пирее, за час доставят в город, и повозки ни разу не окажутся на открытом месте. Спартанцы всей своей армией могут стоять и выть под этими стенами дни напролет, если им захочется! Нет, это не враждебный акт! У нас торговый город. Мы хотим жить в мире, спокойно прирастать и торговать. Разве мы просим слишком много?

Он ответил на очередной крик из толпы, отчего Перикл поморщился. Он советовал Эфиальту не обращать внимания на такие вещи и не провоцировать новые всплески недовольства.

– Вы боитесь Спарту, вот почему нам нужно строить эти стены! – провозгласил Эфиальт, тыча в воздух пальцем. – Больше не будет такого года, когда они заняты своими делами и ослаблены. Если мы сделаем это, а мы можем, конечно можем, в Афинах наступит золотой век. Мы обезопасим себя, нам не будет угрожать война. Никто не атакует нас с моря, ведь у нас под началом много кораблей. Враги могут подойти к нам посуху, и стены остановят их. Я поддерживаю эту идею.

Последние слова служили сигналом, чтобы Перикл поднялся. Зенон и Анаксагор выкрикнули его имя, их поддержали несколько человек, сидевших рядом с Эфиальтом. Стратег окинул взглядом зал и слегка поклонился, как будто просто уступал место новому оратору. Все это было разыграно вполне театрально. Эпистат выбрал Перикла, и тот подошел к трибуне, чтобы выступить.

– Члены совета! Афиняне! В годы юности я видел, как персы обращают этот город в пепел. Дважды. Вот это здание еще пахнет живицей и маслом, потому что оно новое. Случалось в нашей истории, что солдаты Спарты вступали в Афины и стояли на Агоре, совсем рядом. О, мы сами призывали их, да, но стоило им войти, и они не желали уходить! Аристид видел, как они сражались при Платеях. Он говорил, что персы не могли сдержать их. А я видел, как они с опущенными копьями окружили посланный нами на помощь отряд. Если они союзники, это все равно что держать в доме льва.

Перикл улыбнулся и сменил тон, как будто только что ему в голову пришла новая идея.

– Это было бы замечательно, разве нет? Никто не посмеет красть у вас! Пока вы сами второпях не разобьете горшок с монетами, тогда зверь кинется на вашу семью и растерзает всех. Нет, господа, теперь ваш черед. Эфиальт сказал свое слово, и я считаю, он прав. Вы знаете, этот вопрос нельзя решить здесь. Такие решения принимает Афинское собрание – люди, которым придется строить и платить за это. – Перикл резко кивнул и произнес: – Я могу обещать, что внесу сорок талантов.

Ну и ну! Эта сумма вызвала шок у членов совета.

– Но нужно больше, и я жду взносы от семей эвпатридов, которые хотят сохранить жизнь своих ближних, за что их будут прославлять в веках. Придется ввести новые налоги, да, на время строительства, и ни на день дольше, с кораблей, которые доставляют грузы, с пришлых метеков, которые нашли приют в нашем городе, даже с храмовых приношений горожан, пока дело не будет сделано.

Мы не принуждаем наших людей, господа! Они вносят что могут, хвала им за это и любовь. Эти мощные стены будут принадлежать нам всем. Богатые и бедные в равной мере выгадают, когда строительство завершится. Это станет нашим великим делом, сограждане. Эфиальт верно сказал. Две стены отсюда до берега моря – и мы в безопасности! Две стены – и мы свободны! Представьте это на мгновение! Вообразите, мы сможем работать, торговать, разговаривать, жить, не опасаясь, что спартанцы колонной явятся сюда и навяжут нам свою волю! Я уверен, мы можем это сделать за год или даже меньше. Если народное собрание одобрит идею, мы возведем стены. И будем свободны.

Перикл покачал головой в молчаливом благоговении перед произнесенным словом. Послышались голоса других желающих говорить, он поклонился и покинул трибуну. Они станут спорить, но он видел, что большинство людей чутко внимали ему. Часть увлек идеей Эфиальт. Перикл добавил новых сторонников. Обещание дать сорок талантов сгладило изначальное недовольство желавших знать, кто будет платить за все это. Разумеется, когда станет ясно, какая сумма требовалась на самом деле, они начнут роптать, но к тому времени стены уже будут построены.

Пока Перикл возвращался на место, он чувствовал, что Эфиальт наблюдает за ним, и, подняв глаза, поймал на себе пристальный взгляд стратега. Они улыбнулись друг другу, но как два бойцовых петуха: каждый оценивал силу противника, и обоим не вполне нравилось то, что они видели. Перикл сел и стал слушать речи других ораторов. Если нужно будет снова вмешаться, он это сделает и представит аргументы, которые приберег на такой случай. Главное, чтобы совет передал вопрос на рассмотрение собрания. День превратился в ночь, и осталось всего одно серьезное возражение: когда спартанцы узнают, что делают афиняне, то могут напасть на них. Эту угрозу можно было на некоторое время заглушить разговорами о гордости афинян и силе их оружия. И все же она оставалась.

Перикл нахмурился. Спартанцы не могли провести в походе больше месяца, если Эсхил прав. Значит, должен быть способ как-то справиться с ними. Только он не мог придумать какой.

* * *

Стоя на улице, Перикл теребил тунику. Он чувствовал себя непривычно, почти болезненно чистым. В разговоре со служителями своего гимнасия он упомянул, что собирается на симпосий, и перед ним открылись двери, которых он раньше не замечал. В один миг явились все, явно заинтересованные, и стали обсуждать, что ему понадобится. Его выкупали, намазали маслом, отскребли и снова выкупали. Ногти и волосы подстригли, лицо побрили, затем тоже умастили маслом. Один из служителей зажег тонкую свечу и провел пламенем рядом с ушами Перикла, отчего едко пахнуло жженым волосом.

Зенон и Анаксагор стояли с Периклом на улице, почти такие же начищенные и смущенные, как и он сам. Оба не были афинянами по рождению, а потому захотели увидеть дом гетер и познакомиться с таящимися там загадками. Зенон протянул руку и погладил статую Гермеса у дверей. Наверху две бронзовые львиные головы разевали пасти на улицу, готовые отвести от стен дождевую воду из водостоков. Перикл по-прежнему сомневался, хорошую ли компанию выбрал себе на этот вечер. Кимон был бы ему лучшим спутником. Он знал этот мир. Перикл сглотнул и поднялся по двум ступеням.

Дверь открыл слуга – широкоплечий здоровяк. Перикл назвал себя, и парень молча махнул рукой, чтобы они входили. Перикл решил, что для дома, где живут одни женщины, это очень неплохо – показать гостям, что тут имеется по крайней мере один громила с крепкими мускулами.

Под звуки музыки трое друзей вошли в дом. Свет был совсем тусклый, лампы едва светились в коридоре. Какая-то очень красивая женщина жестом пригласила их идти дальше. Зенон, разинув рот, уставился на нее, но это была не Аспазия, и Перикл прошел мимо женщины, направляясь в центр дома.

Там находился открытый двор с небольшим бассейном. Не такого размера, как в загородном доме Перикла, и он мог бы испытать разочарование, если бы не мерцавшие повсюду огни. Сотня маленьких ламп согревала воздух. На одной стене по всей высоте имелись выступы шириной не больше монеты на разном расстоянии один от другого, так что огоньки светились, как звезды в созвездиях. Некоторые были закрыты цветными стеклами, то красными, то голубыми, без какого-то определенного порядка. Воздух тоже был странный, густо напитанный ароматами, которые приятно щекотали ноздри. Перикл невольно задержал дыхание, его накрыло волной головокружения.

В этом полутемном дворе он видел всего трех женщин, они, как кошки, уютно устроились на кушетках. Ему казалось, что он видит длинные голые ноги и драпировку из золотой ткани, большие глаза, подведенные сурьмой на манер египтян, золотые браслеты на запястьях и лодыжках. В воздухе витал какой-то запах, и Перикл не сомневался, что к нему примешивался аромат цветов из сада, хотя сочетание было более сильным и мрачным.

Аспазии и здесь тоже нет, понял Перикл, и от разочарования у него сжалось сердце. Если ее решили спрятать, он не останется тут надолго, это почти решено. Перикл принял предложение сесть и взял в руку поданную чашу вина. Оно оказалось крепче привычного ему. Он заметил это, пригубив напиток. Как и все здесь. Однако день прошел хорошо, и Афинское собрание созовут только к завтрашнему вечеру. Перикл сделал большой глоток вина и увидел, что Зенон делает то же самое. Только Анаксагор, махнув рукой, отказался взять чашу, но зачарованно оглядывался. Он знал несколько таких мест в Ионии, по крайней мере говорил так, и вызвался сохранять ясную голову. Перикл был благодарен ему за это. На темных улицах шныряли воры и убийцы, ему совсем не хотелось попасть в какую-нибудь ловушку во хмелю. Анаксагор будет трезв, и Перикл впервые за много месяцев мог расслабиться.

Одна из женщин томно подняла руку, слуга мягко вложил в нее лиру. Женщина провела по струнам кончиками пальцев, и Перикл ощутил дрожь во всем теле. Он заметил, что чаша его снова полна, хотя, как это произошло, оставалось неясным. Хорошие же здесь слуги! Интересно, сможет ли он нанять их, если задумает устроить очередной симпосий в своем имении.

Музыка сперва убаюкивала, так что Перикл, утонув в подушках и валиках, разнежился, попивая вино. Другая женщина поднесла к губам двойную свирель и стала аккомпанировать лире. Постепенно музыка ускорилась, у Перикла чаще забилось сердце. Эта сверхъестественная сила была ему знакома по театральным представлениям, где целую толпу людей можно было погрузить в печаль или вызвать у нее буйный хохот всего несколькими аккордами. Но это работало. Пусть эти женщины красивые и стройные. Они исполняли музыку, и это давало ему предлог, чтобы глазеть на них. Если они гетеры, то он их одобряет, решил Перикл.

Третья женщина достала пару маленьких металлических дисков, которыми звякала в такт музыки. Перикл, как в тумане, переводил взгляд с лютнистки на женщину со свирелью и на третью музыкантшу. Снова кто-то подлил ему вина в чашу. Воздух стал густым от тепла и запаха, в руках и ногах у Перикла появилась приятная тяжесть, они почти утратили чувствительность. А музыка все ускорялась, женщины, ожидая чего-то, посматривали на затененный дверной проем, который он едва приметил. Там качнулись от дуновения воздуха шелковые занавески. Перикл глянул туда и замер, у него перехватило дыхание.

Аспазия, кружась, вошла в комнату, ее волосы, переплетенные золотой нитью и блестящие, обвивались вокруг тела. Руки у нее были голые, а кожа присыпана чем-то, отражавшим свет. Она мерцала, длинное и свободное одеяние, какие носили знатные афинянки, развевалось вокруг нее. Сквозь него, притягивая взгляд, проглядывали ноги девушки. Перикл поймал себя на том, что не смеет вдохнуть.

Когда Аспазия оказалась в центре двора, свет ламп позолотил ее. Она делала такие движения и шаги, которые Перикл не мог предсказать, а музыка звучала все громче, становилась быстрее и быстрее. Глаза у Аспазии были огромные. Он видел в них себя, сидящего, совершенно завороженного, как вдруг ее нога зацепилась за край платья и порвала его. На мгновение Аспазия повисла в воздухе, по-прежнему прекрасная, хотя на ее лице изобразился испуг.

– Дерьмо! – крикнула она и упала, запутавшись в своем платье и отчаянно дрыгая ногами.

Музыка скрипуче смолкла, когда Аспазия задела женщину со свирелью и инструмент проскользнул глубоко ей в рот.

Перикл расхохотался и повернулся к Зенону, тот сидел, выпучив глаза и прижав к губам подушку. Тогда Перикл встал, чтобы помочь Аспазии освободиться от спутанной одежды и куска покрывала, сорванного с края кушетки. Лютнистка продолжала играть, но кое-как, позабыв мелодию, а сама искала глазами кого-нибудь, кто сказал бы ей, что делать.

– Ты не ушиблась? – спросил Перикл.

Аспазия, раскрасневшаяся, явно умирала от стыда. Она позволила ему взять себя за руку и поднялась. Перикл увидел, что ее кожа действительно была присыпана каким-то блестящим порошком. Ему это скорее понравилось, хотя он старался не подавать виду.

– Со мной все в порядке, спасибо, – сказала Аспазия.

Она принялась высвобождать ногу, запутавшуюся в порванном платье. Перикл заметил, как взгляд Аспазии скользнул по его руке, все еще державшей ее руку. Мгновение она не отнимала ее, потом убрала.

– Ты будешь танцевать еще? – спросил Перикл. – По-моему, все было очень хорошо… сперва…

Несмотря на все усилия сдержаться, он расплылся в улыбке. Казалось, это подействовало на Аспазию, и ее улыбка тоже стала шире, хотя она и пыталась сохранять серьезность.

– Да, что ж… несмотря на мое падение с высоты, первая часть не самая важная.

Перикл моргнул, очарованный ею.

Шум привлек трех матушек. Они ввалились во двор, застывшими глазами оглядывая царивший там хаос. Одна сразу стала распоряжаться, чтобы слуги привели все в порядок, а вторая занялась девушкой, поранившей свирелью губу. Перикла, Зенона и Анаксагора увела прочь какая-то незнакомая тонкогубая женщина. Поверх ее головы он смотрел на Аспазию, которая стояла на месте, сгорая от стыда.

Не успел он привести в порядок свои мысли, как вместе с друзьями оказался на улице. Зенон так и держал в руках подушку. Женщина выхватила ее у него и вернулась в дом.

– Когда мне можно прийти еще? – крикнул Перикл в закрытую дверь.

Но она больше не открылась.

10

Афинское собрание было норовистым зверем, всегда готовым впасть в злобу или насмешливость. Перикл и Эфиальт возглавили дебаты, один отвечал другому, так что их аргументы вздымались волной, которая разбивала все возражения. Перикл, помимо воли, восхищался стратегом. Эфиальт вырос противником знатных семейств, таких как семьи Кимона или самого Перикла. Постепенно он приобрел уверенность и способности, научился у самого собрания и совета, как лучше склонять их в свою пользу. Он превратился в грозного трибуна, и Периклу приходилось напрягать все свои силы, чтобы не уступать ему. Вместе они сумели принести на Пникс новое воодушевление. Каждое собрание привлекало множество народа, и хотя время утекало, как вода, выслушивали всех: и сторонников и противников.

На второй вечер после встречи в доме гетер Перикл позволил себе отвлечься, пока Эфиальт отвечал на полдюжины поставленных в тот день вопросов. Толпа роптала, а он разбирал их один за другим, то принимая замечания, то возражая. И все же увлек их идеей, по крайней мере увлек такое количество, которое было нужно. Голосование приближалось, а Перикл, вместо того чтобы сосредоточиться на дискуссии, думал о том, чем сейчас занята Аспазия. Почему дверь дома гетер осталась закрытой? Наказали ли Аспазию? Вероятно, ему нужно было собрать несколько крепких парней и вышибить эту дверь! Он представил себе, какое у нее было бы лицо, когда она поняла бы, что пришел ее спаситель. Явно обрадованное, она обвила бы его шею руками. Стоя на Пниксе, он даже почувствовал тот самый сильный запах и обернулся проверить, нет ли Аспазии у него за спиной. Здоровенный гребец посмотрел ему в глаза и вопросительно дернул головой. Перикл вздохнул. Воображение – сильная вещь, но реальность оно не заменит.

Эфиальт выслушал очередной вопрос, и мысли Перикла вернулись к теме.

– Что сделают спартанцы, когда узнают? А если они придут сюда до того, как мы закончим работы?

Стратег глянул поверх толпы на Перикла, давая ему возможность ответить. Тот кивнул, и Эфиальт жестом призвал его выйти вперед.

– Я дам передохнуть своему товарищу, если вы не против.

Сотни людей одобрительно закивали, и Перикл занял место Эфиальта на трибуне. Сколоченная из досок военного корабля персов, она являлась настоящим символом войны – и приносимых ею разрушений. Афинскому собранию объяснять это не было нужды.

– Благодарю тебя, – сказал Перикл Эфиальту. – Обсуждаемое нами предложение – Длинные стены – изменит баланс сил между Афинами и Спартой. Это ясно нам всем. Это станет ясно спартанцам, когда они увидят стены воздвигнутыми. Я не верю, что мы сможем держать в секрете цель такого великого предприятия. Мы свободные люди, и мы выбираем силу, чтобы жить, не опасаясь нападения. Только сильные способны сделать такой выбор, судьбу слабых решают другие. Вот почему мы собрались здесь, вот почему весь город настроен взяться за дело. Каждый человек в Афинах должен стать его частью. Каждый чужеземец-метек внутри наших стен ради этого отложит свою обычную работу. Каждый корабль будет гнуть весла, чтобы накормить и одеть нас, каждый раб станет таскать камни, пилить или копать. Каждый ребенок – исполнять поручения и передавать новости! Мы станем единым целым ради этого, пока не закончим, если собрание проголосует за начало работ.

На мгновение он склонил голову, выказывая покорность.

– Если мы проголосуем за то, чтобы совершить этот рывок, начнем не позднее завтрашнего утра, я уверен, эти стены поднимутся быстрее и будут прочнее всех, когда-либо построенных. Через несколько месяцев отсюда до моря появится непреодолимая преграда и еще одна, а между ними будет простираться всегда свободная земля. Вы спрашиваете: что, если придет Спарта? Что, если они явятся сюда? – Перикл с отвращением покачал головой. – Разве не это – главная причина, почему мы стоим сегодня на Пниксе? Почему афиняне должны жить и дышать по прихоти Спарты? Разве не бились мы с Персией ради того, чтобы остаться свободными? Лично я сражался за это!

Он подался вперед и навис над трибуной, опираясь на локти. Людям это было без разницы, они все равно услышат, но такая поза придавала его речи мягкую убедительность, как будто он делился со слушателями сокровенным.

– Наше преимущество мимолетно и скоро исчезнет, как вы слышали от стратега Эфиальта. Только в этом году спартанские солдаты воюют у себя и заново отстраивают разрушенные храмы и дома. Всего на пару сезонов у нас есть шанс изменить все на годы вперед. Если мы воспользуемся им. Отвечая вам, скажу: я не верю, что спартанцы придут. Некоторые из вас знают, как неохотно они покидают родные края. Они опасаются восстания своих илотов, и не без причины. Каждый раз, отправляясь в поход, они идут по лезвию ножа! Так что если они явятся – это будет совсем ненадолго. – Перикл понизил голос. – А если нас вынудят, я сам поведу афинских гоплитов защищать эти новые стены.

Он помолчал, выжидая, пока его обещание будет впитано толпой.

– Хотя я не думаю, что до этого дойдет. Если мы возьмемся за дело со всей энергией и талантом нашего народа. Боги даровали нам многое, добрые люди, но мы все равно должны бороться. Оглянитесь вокруг! Посмотрите, чего вы уже добились. А теперь представьте, какой будет жизнь ваших детей без спартанского ножа у горла!

Эти слова люди встретили приветственными криками, и Перикл увидел перед собой тысячи сверкающих глаз. Ощущение было головокружительное, словно он опять оказался на той вечерней встрече, а воспоминание о ней сопровождало каждую его мысль, пока он бодрствовал. Почему его снова не зовут в дом гетер? Он разрушил смехом свой единственный шанс? Не может быть… Перикл вернул свои мысли к теме дискуссии, чувствуя, что усталость затуманила его разум.

– Если они придут… мы найдем способ. Я не могу раскрывать сегодня все наши планы, ведь и тут могут найтись чуткие уши, которые в конце концов окажутся на пути в Спарту. Тем не менее я клянусь в этом своей честью! Я сын Ксантиппа, и я отвечаю за свои слова.

Перикл взглянул на Эфиальта, и тот склонил голову. Они были готовы.

– Призываю голосовать, – произнес Перикл.

Эпистат встал, чтобы оценить настроение собравшихся. Ему хватило одного мгновения, после чего он кивнул и вызвал служителей. У Перикла заколотилось сердце. Если согласие будет получено, он оставит свой след в мире, обезопасив Афины на многие поколения вперед. Даже если люди скажут «нет», то все равно станут смотреть в будущее, ощущая в себе новую силу. И этого уже не изменить. Он заставил себя дышать ровнее, представляя, как Аспазия восхищенно смотрит на него. Служители объявили голосование, и вокруг поднялось множество рук. Результат стал ясен с первых мгновений. Перикл склонил голову перед волей народа. Они будут строить.

* * *

Шесть кораблей, которые приблизились к острову Делос, были перехвачены еще до того, как смогли подойти к причалу. Союз окружил священный остров стеной из дуба и весел. Перикл отдал приказ, и его маленький флот встал на якорь, хотя берег еще терялся в туманной дали. Три дня назад они вышли из Афин, команда была свежая, несмотря на то что бо́льшую часть предыдущего дня им пришлось грести, так как ветер стих и паруса обвисли. Они неплохо коротали время, просто сидели и ждали появления начальников порта. Двенадцать военных кораблей Союза встали на курс, чтобы преградить им путь, готовые протаранить и потопить любое судно, которое попытается пробиться сквозь патруль, всегда дежуривший у берегов. Остальной флот зимовал в безопасных гаванях, что избавляло от риска потерять корабли в бурю или при шквалистом ветре. Однако корабли вокруг Делоса не покидали своих постов. Если их уводили в порт, то лишь во время шторма столь сильного, какой не вынести никому.

Перикл переглянулся с Зеноном. Маленькие лодки приближались. Один за другим три старших капитана взобрались на борт с легкостью и проворством, которые всегда вызывали у Перикла зависть. Ни приветствий, ни представления не последовало. Они выглядели рассерженными.

– Нас не предупреждали о приближении кораблей Союза, – сказал один из капитанов.

«Этот человек готов защищаться», – подумал Перикл, держась за рукоять меча.

– Планы изменились, – ответил ему Перикл. – Афинское собрание назначило меня четыре дня назад.

Он показал капитану толстую бронзовую медаль, и у того округлились глаза. Медаль символизировала власть, доверенную гражданами Афин, такие давали всем стратегам.

Триерарх рассмотрел ее, передал второму капитану, после чего вернул Периклу. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но тут еще одна лодка толкнулась в борт. Перикл обрадовался появлению Эфиальта. А то его превзошли числом на собственном флагманском корабле. Несмотря на бронзовый символ власти и шесть приведенных кораблей, Перикл понимал, что Эфиальт понадобится ему для исполнения того, ради чего они пришли сюда.

Трое старших капитанов триер Союза почувствовали, что попали в засаду. Они с подозрением смотрели на второго стратега, появившегося на палубе. Эфиальт же направлялся к ним, протягивая свою бронзовую медаль как доказательство властных полномочий.

– Я стратег Эфиальт из Афин, господа. Мы прибыли с новыми распоряжениями от народного собрания.

– Мне об этом не сообщали, – отозвался первый капитан.

Эфиальт замер и вскинул бровь:

– Такова суть новых приказов. Подумай о том, что ты видел сегодня утром. Стратег Перикл и я привели сюда шесть кораблей с командой и под руководством афинян. Ты видел двойное доказательство наших полномочий, не так ли? Правильным ответом было бы сказать: «Каковы новые распоряжения, стратеги?» И я объяснил бы тебе.

Капитан обменялся взглядом со своими подчиненными. Перикл подумал: сколько же месяцев они провели здесь, кругами обходя остров Делос, высматривая любого, у кого хватит глупости подойти к нему? Крайне важная работа для храбрых людей, хотя и не слишком обременительная.

Капитан триеры сжимал и разжимал кулаки. Наконец он кивнул:

– Хорошо, хотя я не могу сказать, приму ли их, стратеги. Скажите мне, каковы новые распоряжения, которые привели к священному острову целый военный флот.

– Я был здесь, когда давались обеты, – опередив Эфиальта, заговорил Перикл, – с моим отцом Ксантиппом, с архонтом Аристидом, с Кимоном. Я следил, как сюда доставили первые десятины и серебро отнесли в хранилище.

Триерарх взглянул на него, не вполне понимая, к чему тот клонит.

– И я тогда был здесь. Пришел на корабле с твоим отцом, – ворчливо признался он. – Ксантипп был человеком чести.

– Тогда тебе известно, что это серебро предназначено для содержания флота. Сокровищница Делоса создана для Союза, который мы заключили тогда, великого Делосского союза. Его члены поставляют корабли, людей или серебро в качестве своей доли участия.

– Это я знаю, – хмуро ответил триерарх.

– Тогда ты понимаешь, что сокровищница не принадлежит Делосу. Клятву давали здесь, но накопленных денег слишком много. Приказ Афинского собрания – перевезти сокровищницу в Афины, безопасное от пиратов и чужеземных государств место.

Триерарх разинул рот, но увидел, что Эфиальт утвердительно кивает.

– А куда отправятся члены Союза, когда придет время вносить десятину? В Афины?

– Почему нет? – с улыбкой отозвался Перикл. – Там центр мира, не на Делосе. Место это спокойное с тех пор, как тут родились Аполлон и его сестры. И снова станет таким, как только мы покинем его.

Капитан триеры по-прежнему имел ошарашенный вид, но больше не возражал. Как бы то ни было, а у него словно гора с плеч свалилась.

– А что же тогда я… нам возвращаться в Афины? Покинуть Делос?

Эфиальт положил руку ему на плечо и заглянул в глаза:

– Ты выполнил свой долг, куриос. Все кончено.

К своему удивлению, Перикл увидел слезы на глазах триерарха, которые тот грубо смахнул рукой.

– Тогда вы можете высадиться на берег, господа. Я прикажу своим людям, чтобы они помогли перенести сокровищницу.

– У меня есть гребцы с шести кораблей, – вдруг произнес Эфиальт. – Едва ли мне нужно больше рук.

– Сначала посмотрите, а потом уж решайте, – поглядев на них, сказал триерарх с Делоса.

Лодки вернулись, как пчелы, чтобы забрать своих капитанов. Перикл с Зеноном устроились на носу одной, и их доставили на берег, а Эфиальта везли на второй. Анаксагор остался в Афинах, устраивал там школу. Жаль, что Кимон не с ними, ведь он был свидетелем того, как изначально давалась клятва на верность Союзу. Но Кимон теперь жил в своем новом доме за пределами Аттики. Он проведет там десять лет в изгнании, если Перикл не отыщет способ вернуть его домой. Такие вещи случались и раньше, хотя для этого потребовалась война с Персией.

Когда лодки пришвартовались у причала, Периклу снова преградили дорогу, на этот раз гоплиты с копьями и щитами, готовые защищать остров. Он немного поторопился. Пришлось дожидаться, пока не высадятся на берег командиры делосской эскадры и не прикажут стражникам опустить оружие. Перикл и Эфиальт вновь предъявили свои бронзовые медали. При этом Эфиальт закатил глаза. Но Перикл хорошо понимал, почему эти люди так осторожны. Если они отдадут сокровища ворам, это навсегда испортит им жизнь.

Сейчас остров, расположенный в самом центре Эгейского моря и в пределах досягаемости Афин, выглядел более обжитым, чем в то время, когда отец Перикла выбрал его. Тогда здесь жили только жрецы. Теперь, помимо флота, тут стоял постоянный гарнизон гоплитов для защиты сокровищницы Союза.

Перикл с Зеноном и Эфиальтом шел по дорожке к территории храма и думал: правильный сделан выбор или другого просто нет? В Афинском собрании он говорил, что флот гарантирует безопасность государств Союза и что Афины берут на себя основную часть расходов. Пока они делают это, какая разница, перевезут они сокровищницу в Афины или используют ее содержимое на строительство Длинных стен? Он кривился, слушая давно известные возражения. Когда новость распространится, возникнут проблемы, в этом можно не сомневаться. Некоторые уже заявляли, что Афины ведут себя как тиран в отношении более мелких членов Союза. Однако, чтобы построить стены за такой короткий срок, им придется обеспечивать весь город, ведь нужно будет платить каждому рабочему, который в противном случае посвящал бы свои дни зарабатыванию на жизнь. Это будет продолжаться недолго, но необходимые суммы поражали воображение. Выбора нет, напомнил себе Перикл. И насколько он понимал, если Афины станут центром Союза, это может принести городу большие выгоды.

– Сколько в Союзе членов? – поинтересовался Зенон.

Перикл мысленно перебрал их, считая вслух, и ответил:

– Около ста восьмидесяти.

Зенон был потрясен, а Перикл пожал плечами:

– Мир ведет к торговле. Торговля – к богатству… богатство – к силе. Количество росло, а с ним флот.

– И они все год за годом отправляли на Делос свою долю серебром?

– Или кораблями, если они у них есть. Некоторые поначалу присылали своих юношей, но нам приходилось тренировать их. Проще было, чтобы Афины строили корабли и готовили для них команду… Чаще всего десятину выплачивали серебром.

Триерархи Союза остановились чуть впереди, обмениваясь паролями с другой группой ощетинившихся копьями гоплитов в доспехах. Перикл отмечал, какие укрепления появились на Делосе с тех пор, как он был здесь в последний раз. К храму Аполлона добавилось новое крыло, и если оно больше напоминало крепость, то это потому, что и было крепостью. Он присвистнул, когда перед ним открылись ворота, крепкие и высокие, как все в Афинах. С благоговением поглядев на своих спутников, они вошли на залитый солнцем двор. Ворота за ними закрыли и заперли на засов. У Перикла мурашки поползли по затылку: он почувствовал, что на стенах стоят лучники, еще до того, как повернулся и увидел их. Сам он отдал бы такое же распоряжение.

– Что это? – спросил Перикл.

Старший триерарх оглянулся и, поняв, о чем идет речь, перестал хмуриться:

– Простая предосторожность, куриос. Ты сам поймешь. Идем.

Он увел их с солнца, они спустились по недавно вырубленным в камне ступеням. Под землей воздух стал прохладнее. Перикл искренне удивлялся тому, что внутри скалы выдолблен такой длинный, уходящий вглубь проход, вроде шахты рудника.

Ноги у него болели, когда он снова оказался на ровном полу. Триерарх и его товарищи указали на ряд хранилищ с решетками на засовах с замками, заставленных деревянными и железными сундуками. Пока двое афинских стратегов стояли и изумленно озирались, триерархи отперли ближайшую к ним решетку и откинули крышки с дюжины сундуков.

Все они были полны серебра и золота. В каждом – четыре-пять талантов, прикинул Перикл. У него вдруг пересохло во рту. Он подсчитывал… тридцать сундуков в каждой кладовой и… Он сглотнул. Кладовых было по меньшей мере двенадцать.

В полумраке глаза у Эфиальта по-детски округлились.

– Я и не представлял, что тут столько! – воскликнул он. – Неудивительно, что ты так напрягся, триерарх! Едва ли я сам смог бы спать спокойно, если бы отвечал за все это.

– Да, ответственность большая, стратеги, – согласился тот. – Это была честь для меня, но я не прочь снять с себя эту обузу.

– Есть тут какой-нибудь другой выход наружу, кроме винтовой лестницы?

– Нет, стратеги. Архитектор решил, что доступ сюда надо затруднить.

– И правильно сделал, – тихо произнес Перикл. – Но потребуется уйма времени, чтобы перенести все это на корабли. Нам будут нужны ваши люди, повозки, мулы, мешки – все, что у вас есть.

– Хорошо, стратеги, – сказал триерарх.

Говоря это, он улыбался и даже как будто помолодел. Перикл заметил, что шаг у него стал пружинистым, чего не было, когда он взошел на борт. Перемена вполне объяснимая. Ответственность за такие сокровища камнем висела на шее у триерарха. Содержание флота действительно стоит целое состояние – оплата работ, припасов, но здесь за долгие годы явно накопился немалый излишек. Сокровища Делоса обеспечивали Афинам безопасность, свободу. Стены будут построены!

Перикл моргнул, ему в голову пришла мысль: если члены Союза узнают, сколько богатств здесь собралось, то захотят освободиться от уплаты ежегодной десятины, и вполне обоснованно. Ему нужно действовать осмотрительно. Как будто такое количество серебра и золота можно перевезти незаметно!

– Нам придется обыскивать людей после каждой ходки, – сказал он, лихорадочно соображая. – Не пройдут они и десяток шагов, как что-нибудь уже пристанет к их рукам.

– Или можно расплавить свинец и запечатать сундуки, прежде чем переносить их, – отозвался Зенон.

Эфиальт кивнул, хотя и не слишком уверенно. Он был так же потрясен, как и Перикл, глаза его горели – сколько открывалось возможностей!

– Пошли, – сказал Эфиальт, – мы обсудим это по пути к причалам. Работы тут минимум на неделю, господа. Чем раньше мы начнем, тем скорее отправимся домой.

11

Наступили холода, но стены все равно росли, становились выше день ото дня. Строительство велось в большой спешке, доставалось и людям, и инструментам. Ранения были ужасные: раздавленные каменными блоками руки, вонзившиеся под кожу осколки камней. Редкий день выдавался, чтобы кого-нибудь не убило или не ранило так тяжело, что человек больше не мог работать. Совет выплачивал семьям погибших компенсации, но этого не хватало, и люди впадали в нищету.

Хотя Перикл знал, какой кровью дается строительство, сколько оно стоит, у него всякий раз перехватывало дыхание, когда он с изумлением видел, что работа двигается успешно. Каждый день он шел на Агору через кладбище, находившееся сразу за стенами города, мимо могил отца и брата, останавливался и почтительно склонял голову у обеих. Поднявшись на вершину Акрополя, он смотрел на юг и видел, как копают фундамент и собирают для укладки блоки вдоль всего пути от города к морю. Работа началась всерьез, и новый день приносил новые проблемы.

Десятки тысяч работников вставали на заре и принимались копать и таскать камни до полного изнеможения, прерываясь только для того, чтобы поесть, и так до темноты, а она с каждым днем наступала раньше и раньше, зима приближалась. Все понимали, что к тому времени в Спарте обо всем узнают. Единственный выход – закончить стены, пока не явились воины в красных плащах. Но у строителей то и дело заканчивались песок, раствор, дерево или камень, иногда грузы доставляли не туда, так что где-то материалов имелось с избытком, тогда как в других местах работы приходилось останавливать. Все это сводило с ума. Перикл привлек к делу Зенона с Анаксагором, они трудились день и ночь, чтобы обеспечить бесперебойный подвоз необходимого для строительства. Он платил им, и они ценили это. Тем не менее мрачная тень висела над каждым днем и каждым уложенным камнем.

Получив в распоряжение огромные суммы из сокровищницы Делоса, Перикл решил расширить портовую часть великой стройки, там возвели новые здания складов и доков. Они окажутся под защитой западной стены, когда ее завершат. Вторая огромная стена поднималась к востоку от порта и шла от моря под углом к городской стене. Периклу не очень нравилось ее расположение, но менять планы в тот момент возможности не было.

Дождь превращал твердую почву в жижу, портил известковый раствор, но они работали под кое-как устроенными навесами и считали каждый день победой над невидимым врагом. Ни разу с момента эвакуации города на Саламин Афины не объединялись так ради общей цели. Матери каждый вечер устремляли взоры на север. Детей заставляли ложиться в постели угрозой появления красных плащей, мужчины вглядывались в даль, размышляя, увидят ли новую весну. На Агоре в те месяцы не собирались веселые толпы. Совет занимался организацией работ, не оставляя решения судебных дел и издания законов по воле народа. Весь город ждал и строил так быстро и хорошо, как только мог.

Перикл чувствовал себя немного виноватым, потому что был счастлив. В городе царило настроение мрачного ожидания, страха, что случится худшее, а он ходил легким шагом, по крайней мере, когда ему удавалось встретиться с Аспазией в доме гетер. Он еще не встречал такой женщины, как она, и пока не мог разобраться, сколько в ней настоящего, а сколько напускного.

Перикл стоял перед открытой дверью, и одна из так называемых матушек смотрела на него прищуренными глазами. Аспазия согласилась пойти с ним в город, где они поедят в каком-нибудь приятном месте. Он виделся с ней всего раз пять или шесть после того первого, катастрофического вечера. Казалось, Аспазия обрела некую уверенность, будто связь с ним повышала ее статус в этом доме. Испытывая немалое самодовольство, Перикл предположил, что так и есть. Все-таки в том году его сделали стратегом.

Когда Аспазия вышла, у Перикла остановилось дыхание. На ней был простой хитон, перехваченный поясом на талии, но, так как погода в том месяце стояла холодная, Аспазия набросила на плечи плащ – темно-красный, и ей это шло, подумал Перикл. Он сам не замечал, как расплылся в улыбке, хотя стоявшая в дверях матушка выкатила глаза, прежде чем отвернулась.

Перикл протянул Аспазии руку, а потом смешался, увидев фигуру здоровенного охранника, выходившего из дома вслед за девушкой.

– Даме не нужен сопровождающий, – сказал Перикл. – Иди назад.

Мужчина посмотрел ему в глаза.

– Оркас глухой, Перикл, – объяснила Аспазия. – Иметь в доме гетер глухого раба считается важным. Он не выдаст секреты.

Аспазия жестами что-то сказала Оркасу. Тот твердо покачал головой, и Перикл хмуро глянул на него. Он целый месяц добивался разрешения вывести Аспазию в город. Идея, что за ними будет таскаться какой-то здоровенный олух, совсем его не обрадовала, он представлял себе эту прогулку иначе.

– Ты можешь объясниться с ним? – спросил Перикл.

Аспазия пожала плечами:

– Когда он сам захочет понять. Оркас знает несколько жестов, но он предан матушкам. Думаю, нам от него не отделаться.

Перикл опустил руку на рукоять меча, который носил у бедра. В обычное время это могло выглядеть странно на улице города при свете дня, но, когда на горизонте постоянно маячила угроза возмездия со стороны спартанцев, половина мужчин в Афинах ходили при оружии.

Страж дома гетер весело взглянул на Перикла. Слегка отставил назад одну ногу и тоже положил руку на рукоять меча. Намерение его было ясным, и у Перикла в предчувствии схватки кровь быстрее побежала по его жилам.

– Прошу тебя, Перикл, не причиняй ему вреда. – Аспазия положила ладонь на его голую руку, и он ощутил тепло ее прикосновения. – Оркас – простой человек, он делает то, что ему велено.

Перикл кивнул, обрадованный ее вмешательством. Ему не нравились ни внешний облик этого стража гетер, ни его готовность сразиться с ним на мечах. Но все же Перикл одарил Оркаса хмурым взглядом и только после этого повел Аспазию по улице.

– Ну, по крайней мере этот громила не испортит нам день болтовней, – сказал он. – Пойдем, я хочу показать тебе Акрополь и театр. Ты правда никогда не была там?

– Я… – Она замялась, и Перикл, смущенный, замедлил шаг:

– Что?

Аспазия молчала. Перикл взял ее под руку, ощутив сквозь драпированную ткань изящную форму. Оркас тут же подступил ближе, но Перикл, сделав над собой усилие, проигнорировал это.

– Прошу тебя, Аспазия, если ты не скажешь мне, я не смогу извлечь ответ из воздуха.

– Хорошо! – ответила она. – Матушки велели, когда ты будешь показывать мне город, делать вид, будто я никогда не покидала их дом. Они сказали, мужчинам нравится делиться с женщинами своими познаниями, они счастливы, когда делают это. Но я не хочу лгать тебе. Так что да, я была в театре! В прошлом году я видела все пьесы во время игр. Вот, я сказала это! Мне нравятся истории, маски, музыка – все. Так что, если ты сегодня приведешь меня на встречу с Эсхилом, я не хочу лгать и говорить, что не знаю о его работах. Ты понимаешь? Это невозможно. Почему ты улыбаешься? Что? Ты не хотел бы рассказать мне о городе, показать удивительные вещи, как будто я провела всю жизнь в своем саду?

– Я хочу узнать тебя, а не получить идеальное представление о тебе. Мне все еще не до конца ясно, кто такие гетеры, Аспазия, но я не хочу, чтобы меня дурачили. – На мгновение Перикл посерьезнел, обдумывая собственные слова. – Это правда. Я не могу влюбиться в картинку, нарисованную кем-то другим. Либо ты совершенно реальна, либо неинтересна мне. Понимаешь?

Аспазия улыбнулась, и это была широкая улыбка, такая же, как у самого Перикла, а не тонкая усмешка благородной афинянки. Она превратилась в веселый смех, от удовольствия Аспазия даже сжала кулачки.

– Я Аспазия, Перикл. Через несколько дней мне исполнится восемнадцать. И мне будет очень приятно встретиться с твоим другом Эсхилом.

Она выставила вперед руку, и в безумии момента Перикл притянул девушку к себе, чтобы поцеловать. Между ними вклинились мозолистые пальцы Оркаса. Перикл отступил назад и густо покраснел:

– Только вот этот… Лучше бы он ушел.

Аспазия кивнула, глядя на него широко раскрытыми глазами.

* * *

Театр Диониса находился рядом с Акрополем, в самом центре города. Как покровителя театральных игр, Перикла везде встречали с радостью, куда бы он ни привел Аспазию и ее молчаливого спутника, а они заходили в такие места, которых никогда не видели простые люди.

Эсхила они застали за обсуждением реплик из пьесы с несколькими молодыми актерами. Увидев заглянувшего в зал Перикла, драматург прервал репетицию, пересек помещение, как военный корабль, низко поклонился Аспазии и взял ее за руку. Стражник хмыкнул. Эсхил, услышав это, повернулся к нему и сердито спросил:

– Чего ты хмуришься на меня?

Драматург был вспыльчив, и Перикл поспешил вмешаться:

– Оркас охраняет Аспазию, друг мой. К тому же он глух, так что не задавай ему вопросов.

– Ясно. Ну, тогда пусть он не приходит в мой театр с видом злобного мальчишки, – сказал Эсхил.

Прежде чем стать первым драматургом в Афинах, он был солдатом, и Перикл подумал, что в нем сохранилась готовность применить силу, если понадобится, очень быстро и решительно.

Эсхил отступил назад и посмотрел на Аспазию. Она слегка зарделась под его пристальным взглядом.

– Тебе не нужен охранник, моя дорогая. Особенно когда Перикл смотрит на тебя такими большими телячьими глазами. Судя по тому, что он говорит, думаю, этот парень готов вызвать на бой весь город ради тебя.

– Эсхил, пожалуйста! – взмолился Перикл. – Я беседовал с тобой доверительно, как с другом.

– Правда? Ты как-то неясно выражался, был весь в мечтаниях и просил меня сочинить стихи. После этого я ввел в пьесу сцену с томящимся от любви юношей и должен благодарить за это тебя.

Перикл ничего не ответил, хотя слегка приоткрыл рот. Аспазия посмотрела на его глуповатое лицо и рассмеялась:

– Он доволен, куриос, я точно говорю. Надеюсь весной увидеть вашу пьесу.

Эсхил перевел взгляд на нее, сдвинув брови к переносице:

– Правда?

– Мне нравятся все они, куриос. Я уже говорила Периклу, что видела ваши «Семеро против Фив». – Она радостно вздохнула, вспоминая. – Это было восхитительно! Я плакала, когда в конце сыновья поубивали один другого. Как подумаю об этом…

На глазах Аспазии выступили слезы. Эсхил оставил свою ворчливость и грубоватые манеры, увидев человека, который искренне восхищался его произведениями. Он лучисто улыбнулся Аспазии:

– Ты должна называть меня Эсхилом, милая девушка, больше никаких помпезных «куриосов». Я вижу в тебе красоту и острый ум. Зачем ты тратишь свое время на Перикла?

Аспазия засмеялась, но не оставила его слова без ответа.

– Он попросил меня быть честной с ним, – сказала она, видя, как смотрит на нее Перикл.

Эсхил кивнул, как будто ему все совершенно ясно.

– Это было всего час назад, – уточнил Перикл.

– Ну, тогда-то я и поняла, – отозвалась Аспазия.

Эсхил следил, как они неотрывно глядят друг на друга, и не отводил глаз, потому что использовал в работе почти все, что видел и слышал. Однако, поняв, какое чувство разрастается между ними, он улыбнулся.

– Пойдемте, – позвал их обоих Эсхил, возвращаясь к своему обычному громыхающему тону. – Пообедайте со всеми. Я попрошу актеров прочитать для вас новые строки.

– Ты не найдешь кого-нибудь, кто занял бы нашего спутника? – пробормотал Перикл.

Эсхил глянул на двух проходивших мимо дюжих парней:

– Господа! Вы не могли бы собрать нескольких приятелей и вывести нашего друга на улицу?

Он указал на Оркаса. Страж дома гетер не имел понятия о том, что происходит, пока четверо мужчин не взяли его под руки.

– Будьте с ним помягче, пожалуйста, – попросила Аспазия. – Он хороший человек.

Эсхил кивком головы отдал приказ, и Оркаса потащили прочь. Тот разинул рот, протестуя, но послышался только какой-то странный вой, затихавший по мере того, как беднягу уволакивали.

Перикл повернулся к Аспазии, когда Эсхил пошел на запах хлеба и похлебки. Они остались одни, и не успел Перикл заговорить, как Аспазия шагнула к нему и поцеловала. Казалось, поцелуй длился очень долго, так что, отстранившись от Перикла, она слегка запыхалась. Он потянулся к ней, но схватил лишь воздух. Аспазия неловко взяла его под руку, они были похожи на двух солдат.

– Я… э-э-э… я подумала, что нам нужно разделаться с этим, пока Оркаса нет. Но…

– Да, – сказал Перикл.

Они снова поцеловались, и это длилось и длилось, он прижимал ее к себе, обняв за талию.

* * *

С восходом солнца на пути к городу показались двое гонцов. Двигаясь по сырой земле, они не оставляли за собой пыльного следа, но их заметили далеко от стен.

Приближение вестников с севера само по себе было новостью, отчего все Афины пробудились, поднятые криками на улицах. Десятки тысяч работников мигом заглотили по стакану молока и по несколько фиг или по куску ячменного хлеба с медом и сыром. «Что происходит?» – спрашивали они друг у друга, оказавшись на своих рабочих местах и доставая инструменты, которые каждый вечер уносили домой. Поначалу со стройки крали, и в городе даже развилось доходное дело по перепродаже похищенных инструментов. Эфиальт угрозами и разумным применением силы добился того, что эта часть рынка перестала существовать.

Солнце еще сияло красно-золотистой проволочкой над горизонтом, а слухи уже распространились по городу, как огонь по палой листве. Перикл проснулся, когда в дверь его спальни постучал домашний раб, открыл глаза и повернулся к той, что лежала рядом с ним. В какой-то момент Аспазия распустила волосы. Казалось, они выросли за ночь, темные и невероятно буйные. Взгляд Перикла с наслаждением скользнул по мягкому изгибу ее груди, а она лежала на животе и тихо посапывала. Ему хватило одного мгновения, чтобы понять: в городе неладно. Все чувства обострились, любовную сонливость как рукой сняло. В этой части Афин, в доме, гораздо более скромном, чем отцовский, где теперь жила его первая жена, он не бывал уже давно. Непривычную для Перикла тишину этого места сейчас нарушали громкие крики.

Аспазия проснулась, как только он вскочил с постели и направился к двери.

– В чем дело? – спросила она. – Что-нибудь не так?

Перикл задал те же вопросы домашнему рабу.

– Спартанцы, хозяин. Их заметили.

Перикл тихо выругался, посмотрел на Аспазию, и его потянуло вернуться к ней, в это зовущее тепло.

– Я должен идти, – сказал он.

Раб подал ему свежий хитон, другой принес сандалии и доспехи. Он с грохотом поднимался по лестнице, кряхтя под тяжестью щита и пояса для меча. Копье оставалось у входной двери, слишком длинное, чтобы пользоваться им дома.

Перикл поднял руки, на нем застегнули доспехи.

– Афинское собрание сделало меня стратегом. Я должен идти к ним.

До сих пор Аспазия не видела его в экипировке гоплита и следила за этим превращением большими глазами.

– Будет сражение? – спросила она, садясь в постели.

Он не мог не взглянуть на нее. Рабы некоторое время деловито поправляли на нем доспехи, проверяя, прочно ли завязаны узлы.

– Может быть, – ответил Перикл.

В нагруднике с птеругами и в поножах он чувствовал себя отлично. После всего, что он наговорил вчера, ему в самом деле хотелось произвести на нее впечатление. К тому моменту Перикл уже понял, что в ответ на любое хвастовство Аспазия возмущенно округлит глаза, а потому решил избрать более скромный путь.

– Я уверен, что опасности нет. Вернусь к обеду, поедим вместе.

Аспазия потянулась за сброшенной одеждой:

– Нет, я пойду домой. Матушки захотят все узнать.

Перикл остановился, вдруг растерявшись.

– Ты… не останешься? – произнес он.

Аспазия надела хитон и встала, чтобы завязать пояс. Ноги у нее были босые. Она обошла вокруг постели, прикоснулась к его плечу, заглянула в глаза:

– Матушки и так уже злятся на меня за то, что я скрылась от Оркаса и провела ночь с тобой. Я должна объясниться с ними. Но… чего ты хочешь? От этого? Ты знаешь?

Мысль, что ее не будет здесь, когда он вернется, сильно взволновала Перикла, и он ответил:

– Я хочу, чтобы ты была со мной. – Его голос был едва слышнее дыхания. – Я совершал ошибки в своей жизни. Слишком часто. Мне нужен второй шанс, и я не хочу, чтобы ты уходила.

Аспазия потянулась к нему и поцеловала в шею около ключицы.

– Что ж, это дело, – сказала она. – Хотя в какой-то момент мне придется вернуться домой. У меня там одежда и благовония и несколько подруг. Я в долгу перед ними, Перикл. Они моя семья.

* * *

Перикл покинул дом, его кожа еще пахла духами Аспазии. Он чувствовал этот аромат, быстро шагая по улицам к северным воротам. Казалось, толпа дрейфует в том же направлении. Ему легче дышалось при виде знакомых мужчин в доспехах гоплитов, которые торопливо шли друг за другом. Пара человек кивнули ему, и он присоединился к ним, зашагав в ногу. Лица у людей на улицах были серьезные. Перикл размышлял, что же он обнаружит у городской стены.

У ворот Дипилон краснолицые командиры пытались оттеснить назад толпу, чтобы расчистить пространство. Перикла узнали и пропустили туда, где на свободном от людей месте стояли Эфиальт, эпистат дня и большинство других стратегов, находившихся в городе. Перикл поискал взглядом Аттикоса, помощника Эфиальта, но того нигде не было видно. Знавших Аттикоса это удивляло. Обычно он ходил по пятам за своим господином.

Через ряд щитов протиснулись двое архонтов из совета знати и присоединились к остальным. С первого взгляда было ясно, что Эфиальт мягко исключил их из числа главных действующих лиц, повернувшись к ним спиной вполоборота, так что они оказались за пределами его круга.

– Вот и ты! – воскликнул Эфиальт, когда подошел Перикл; он заметил, что здоровяк-стратег обливается по́том, и кивнул одному из командиров гоплитов. – Скажи еще раз для опоздавших! – приказал Эфиальт, который явно распоряжался здесь.

– Под стенами города стоят шестьсот спартанцев, – произнес гоплит. – Нет признаков, что на подходе более значительные силы, хотя я отправил разведчиков осмотреться. Они пока не приближались к городу и не пытались войти внутрь.

Напряжение в группе немного спало. Если бы приближалась вся спартанская армия, это означало бы призыв к оружию и немедленным ответным действиям. То, что их немного, свидетельствовало о намерении поговорить или вступить в соглашение. В любом случае ощущение неизбежного и скорого насилия ослабло.

– Я пойду к ним и узнаю, чего они хотят, – сказал Эфиальт. – Думаю, всем понятно, что это будет.

– Сколько людей вам нужно, стратеги? – спросил один из командиров.

Эфиальт глянул на Перикла, приглашая его высказаться. Они научились доверять друг другу.

– Все? – вопросительно произнес Эфиальт. – Так мы подадим им знак, напомним о нашей силе.

– Считаю, это может стать ошибкой, – пробормотал Перикл. – Наша цель – выиграть время, помните? Как только будут построены новые стены, спартанцы потеряют власть над нами. Нужно иметь это в виду. Отправим несколько человек, полдюжины, как будто не понимаем, что нам грозит. Думаю, спартанцы остаются нашими союзниками. Предложим им осмотреть стены и объясним, зачем нам они. Потратим несколько дней на показ работ! После этого согласимся на все их требования, лишь бы они ушли восвояси и дали нам завершить дело.

– Хорошо. Ты пойдешь со мной? – Казалось, Эфиальту приятно думать, что Перикл будет рядом. – А если они решат преподать урок и убьют нас, кто тогда будет охранять Афины?

– Полагаю, совет призовет назад Кимона, – сказал Перикл.

Эта идея, судя по всему, Эфиальту не понравилась, хотя он и кивнул. Перикла, похоже, совсем не тревожила перспектива встречи лицом к лицу со спартанцами, так что Эфиальт решил тоже не переживать. Однако пот по-прежнему блестел на его лбу.

Эфиальт объяснил ситуацию стоявшим вокруг него и заручился поддержкой двоих стратегов и еще двоих членов совета архонтов. Они отправятся к спартанцам вшестером.

Перикл нервно сглотнул, когда прозвучала команда открыть ворота и узкая щель между створками превратилась в широкий просвет. Он услышал, как Эфиальт фыркнул и спросил:

– Ты пользуешься духами?

Перикл горестно усмехнулся, потер шею и ответил:

– Она пользуется.

Эфиальт хохотнул.

– А куда подевался твой Аттикос? – поинтересовался Перикл.

– Я отпустил его, – сказал Эфиальт. – Задал ему несколько вопросов по поводу его связей в прошлом с тобой и архонтом Кимоном. – Впервые он произнес этот титул без презрительной насмешки в голосе. – Некоторые его ответы мне не понравились.

Перикл кивнул и пробормотал:

– Думаю, ты поступил мудро.

Это не была ни похвала, ни допущение, но он обрадовался, посчитав изгнание Аттикоса еще одним подтверждением того, что Эфиальт стал ему ближе. Послужили причиной тому великие стены, отсутствие Кимона или стратег просто дорос до своей роли, Перикл не знал, но все равно был доволен. Без союзников он ничего бы не добился.

Ворота открылись уже достаточно широко, можно было выходить. Вдалеке виднелся ряд красных плащей: спартанцы ждали их. Дул свежий ветер, и плащи трепетали под его порывами.

– Надеюсь, это не последняя наша глупость, – сказал Эфиальт. – Праотес, господа. Несмотря ни на какие провокации. Спокойствие.

Они двинулись навстречу тому, что приготовили для них Судьба и спартанцы.

12

– Теперь назад хода нет, – сказал регент Никомед, глядя, как в порту Аргоса горит дюжина афинских кораблей.

Пламя бросало золотистые отсветы на окружавшие гавань горы, они достигали даже города. Шесть военных кораблей и столько же больших торговых – вместе они пылали, как новое солнце, освещая ночь вокруг себя до самого гребня холма, где стоял Никомед. Он видел этот свет на лицах бывших с ним людей – золото и тени там, где прежде была одна лишь скрывавшая их тьма.

Находившиеся на борту не ожидали нападения, считая себя слишком сильными. Видимо, их заносчивость росла вместе со стенами. Разумеется, ни военные корабли, ни торговые суда не охраняли, как полагается. Если бы их команды состояли из спартанцев, Никомеду пришлось бы казнить командиров за такой недосмотр, а подчиненных выпороть и отправить домой. Теперь он слышал тревожные крики, а вдоль причала выстроилась цепь из людей с ведрами. Но уже поздно, подумал Никомед. Он ощутил укол сожаления, ведь будут уничтожены и причалы, но ничего не мог с этим поделать. Больше всего Никомед сожалел о том, что половина команды с афинских судов находилась в городе: они развлекались со шлюхами и напивались, пока их корабли горели.

На крутом холме, возвышавшемся над этой частью Пелопоннеса, стоял регент Спарты с несколькими военачальниками и наслаждался результатом хорошо выполненной трудной работы. Прорицатель на этот раз отсутствовал. Какое счастье! Никомеду не нравился ни сам этот человек, ни его утверждения. Тисамен сказал, что не желает иметь отношения ни к каким мелким акциям, чтобы не лишиться своей драгоценной пятой победы.

При мысли об этом регент поморщился. Тисамена, может, и называли спартанцем, но он им не был. Этот несчастный все еще верил, что у него есть возможность как-то использовать полученное в Дельфах пророчество. Как ни крути, а оно определяло всю его взрослую жизнь. Никомед раздумывал, не отослать ли ему бедного дурака прочь, пока тот не наделал дел. Боги не для того существуют, чтобы ими пользовались, особенно люди. Нет, они капризны и грозны. Аполлон так же коварен и опасен, как любой из них, со своим оракулом, жрицами и туманными обещаниями. Никомед знал, что Аполлон может наказать за высокомерие, явно видное в Тисамене. И действительно, бог как будто ликовал и злорадствовал, вероятно считая, что держать этого дурачка под рукой, пока пророчество не исполнится тем или иным образом, очень удобно и мудро.

Славно полыхали стоящие вдоль берега корабли, но это не боевая победа… пока еще. Никомед привел с собой всего шестьдесят человек, они пробежали большое расстояние без единой передышки. В темноте незаметно прокрались по порту, перебили всех, кто попался на пути. Это жаль. Некоторые стражники и моряки, несомненно, были из Аргоса. Да и вообще, Никомед предпочитал сражаться по-другому. Тут они воспользовались преимуществами ночи и внезапности, это было все равно что запустить леопардов к мальчишкам.

Кожаный мех с маслом и разбитая лампа – вот и все, что потребовалось для поджогов. Моряки боялись огня даже больше, чем шторма и персов. Солнце высушивало древесину так, что она растрескивалась и всасывала масло в самую глубину. Стоило поджечь доски, и они вспыхивали, как факел, и это невозможно было остановить в мгновение ока.

Увидев сигающие в море ради спасения фигуры, Никомед улыбнулся. Некоторые доберутся до берега, однако многие утонут или сгорят. Но главное, афиняне потеряли ценные военные корабли и часть их команды. И поделом им, пусть мучаются и поймут, что сами навлекли беду на свои головы этими проклятыми стенами. Никомед прищурил глаза, глядя на разгоравшееся все сильнее пламя, до боли яркое в ночной темноте. Ну и возгордились афиняне! Построить такие стены – это нарушение естественного порядка вещей, мерзость в глазах богов и людей! Сперва они обнесли ими свой драгоценный город, выше прежних. Спарта возражала, но, естественно, заводилы тогда настояли на своем. Это уже было достаточно плохо – деяние скорее будущего врага, а не верного союзника. Стены до моря – новый уровень противостояния. Каждый камень в них – мятеж, издевка.

Никомеду показалось, что он слышит крики внизу, они эхом отражались от скалы, где он стоял. Регент коротко кивнул, удовлетворенный. Каждое решение имеет свою цену, должно иметь. Они отказались разбирать свои стены. В ответ зазвучал барабанный бой войны. После этой ночи афинянам придется охранять каждый свой корабль, к какому бы берегу он ни пристал. В сотнях портов они будут опасаться повторения сегодняшней истории. Это обойдется им в немалые суммы серебром. Это умерит их гордыню. Это будет стоить им репутации.

Это гораздо больше дюжины сгоревших кораблей и нескольких уничтоженных причалов. Это ослабляющий удар по их Союзу. Так думал Никомед. Он покачал головой. Лучше бы они разобрали свои стены.

– Хорошо горят, – сказал его первый помощник.

Никомед так и не привык к почестям, которые полагаются царскому регенту, и улыбнулся, понимая, что этот человек хотел порадовать его.

– Да, – согласился он. – Говорю вам, отныне, где бы ни осмелились бросить якорь афиняне, пусть трясутся от страха. Их союзники, их торговцы, их гоплиты, их корабли. А мы везде их достанем. В этом году у нас, может, и нет людей, чтобы сразиться с ними в открытом бою, но мы можем нарушить их торговлю, сжигать их селения, топить корабли, убивать людей. Они призвали к себе весь мир, так пусть наши люди буянят на их улицах и отнимают у них силу. Мы будем разорять Аттику, пока они не снесут свои проклятые стены и не попросят у нас прощения.

Часть вторая

Весну забрали из афинского года.

Перикл

13

Солнце светило слабо, день был холодный, дул ветер. Никомед вместе с племянником шел по главной площади Спарты. Дома на ней еще достраивали, но бо́льшую часть мусора и обгорелых развалин уже убрали. Отыскивая взглядом признаки столкновений, Никомед видел, что они еще есть – выжженные на камне.

Во время похорон военного царя Никомед впервые обрел уверенность, что его люди выживут. Тело Плистарха со всеми должными почестями было предано огню, вся Спарта скорбела. Плистарх не давал себе ни сна, ни отдыха, лишь бы подавить восстание илотов. Эти усилия стоили ему жизни, а его людям – царя. И все же они чтили Плистарха в молитвах и ритуалах. Несмотря на потери, они выжили и остались спартанцами.

Никомед остановился у кенотафа Леониду, положил руку на бронзовый фриз, которого не коснулось ни пламя пожаров, ни землетрясение. На нем была отлита фигура военного царя, его правая рука лежала на рукояти меча. Проходившие мимо люди часто прикасались к ней, так что это место было отполировано до золотого блеска.

– На удачу, – произнес Никомед.

Плистоанакс молча и очень внимательно посмотрел на него. С тем же выражением на лице он оглядел все вокруг. Никомеда это раздражало, как будто его власть всегда проверяли на наличие изъянов. Временами ему хотелось, чтобы Плистоанакс просто сделал то, что ему говорят, однако Никомед не был уверен в разумности своих суждений. Может быть, Плистоанакс правильно делает, что взвешивает каждое слово дяди, прежде чем согласиться с ним. Тем более что мир перевернулся вверх дном. Все, что казалось таким прочным, обратилось в кровь и пепел.

Никомед взглянул на Плистоанакса, тот двинулся дальше. Могила Плистарха – всего лишь имя, вырезанное на каменной плите на площади, прах царя лежал в земле под ней. Очень просто в сравнении с кенотафом, однако Никомед почувствовал, что у него сжалось горло, когда Плистоанакс опустился на колени и стал обводить пальцем буквы.

– Он был хорошим царем, – сказал Никомед, – хотя боги мало дали ему. Слишком юный, чтобы возглавить войско в битве при Платеях, он был вынужден наблюдать, как твой отец Павсаний завоевал славу победителя. Подозреваю, что царя Плистарха будут вспоминать больше в связи с землетрясением и восстанием илотов, но я знал его. Он был храбрым человеком. Благодаря ему Спарта стала лучше.

Мальчик кивнул. Он подрос с того момента, как объявили о смерти царя. Не только стал выше, но и окреп. Никомед знал, что Плистоанакс без жалоб выдерживает все испытания, каким его подвергают наставники в агогэ. Однако в его глазах появилась какая-то новая настороженность.

Плистоанакс стоял на коленях, а Никомед раздумывал: стоит ли положить руку ему на плечо, взъерошить волосы? Регент не был человеком, склонным открыто выражать свои чувства, но видел, что племяннику тяжело. Он уже почти потянулся к нему, но потом остановил сам себя. Нет. Через несколько лет Плистоанакс станет военным царем Спарты. Если позволить себе проявления доброты или мягкости, можно вырастить человека, который сломается. Истинная доброта заключена в ковке – в создании железа.

– Зачем я здесь? – вдруг спросил Плистоанакс; к удивлению Никомеда, он как будто рассердился. – Остальные собираются. Они решат, что со мной обращаются как-то по-особенному.

– Сегодня ты заканчиваешь агогэ для мальчиков, Плистоанакс. Ты переходишь в подразделение для юношей и останешься в нем, пока тебе не исполнится восемнадцать. Вероятно, я не увижу тебя много месяцев, и я… обещал твоей матери поговорить с тобой.

– Что ж, ты сделал это, – взглянув на него, сказал Плистоанакс.

Ему явно хотелось вернуться к группе мальчиков из агогэ, которые толкались у западного входа на площадь. Но он не решался. Ему было пятнадцать. Он не мог просто показать спину своему дяде, встать и уйти.

– Моя мать здорова?

Никомед кивнул:

– Она гордится тобой. Как и я.

– Ты? – удивился Плистоанакс. – Я совсем не знаю тебя. Ты всего лишь регент, пока я не войду в возраст.

– Для меня это честь, – сказал Никомед, уязвленный словами и тоном племянника.

Будет ли это слишком ужасно, если он надерет уши будущему военному царю?

– Да, так и должно быть. Я прослежу, дядя. Ты мой регент. Я хочу, чтобы мне докладывали о каждом решении.

– Но это не… не… – смешавшись, пробормотал Никомед.

Разговор складывался совсем не так, как он рассчитывал.

Плистоанакс пожал плечами:

– Выбор за тобой, дядя. Но если ты будешь держать меня в неведении, то лучше убей. Или же, когда стану царем, я приду к тебе и заставлю пожалеть об этом. Ты понимаешь? Кто ты?

– Я… я регент.

– А я кто?

Никомед подумал и отверг несколько сердитых ответов. Правда состояла в том, что Плистоанакс станет царем, вероятно, на долгие годы. Не имело смысла настраивать племянника против себя. Единственное, что имело значение, – подходит ли этот мальчик для Спарты, хорош ли он для нее? Похоже, боги и эфоры сделали мудрый выбор. Плистоанакс обладал силой воли, под воздействием которой его дядя терял твердость, как воск на солнце.

– Ты будущий царь, Плистоанакс.

Мальчик задержал на нем взгляд еще ненадолго, проверяя, правильно ли понят.

– Хорошо. А теперь скажи, что ты делаешь с афинянами?

Никомед моргнул, но решение уже было принято.

– Мы приказали им разобрать стены. Они этого не сделали.

– А дальше, дядя? – спросил Плистоанакс.

Опять в его тоне, в изгибе губ сквозило презрение. Никомед подавил вздох:

– У нас не хватает людей, чтобы сразиться с афинянами, Плистоанакс. Ни в этом году, ни в следующем! Старший класс агогэ – это даже не десятая часть необходимого для того, чтобы наша армия вновь обрела силу! Поэтому я послал людей – отрядами по десять, тридцать и по шестьдесят человек – уничтожать, жечь и крушить все подряд. Афиняне больше всего пекутся о своем благополучии. Я нанес удар по их доходам, напал на их союзников и поддержал врагов. Я заставил наших союзников подтвердить свою верность и послал корабли куда только можно. Хотя сейчас многочисленные афинские патрули ищут наши паруса. Они по-прежнему контролируют моря. Тем не менее, где бы ни появлялись люди, которые говорят, что хотят противиться тирании афинян, спартанцы дают им советы и тренируют их. Это грязная война, Плистоанакс, но не думай, что я сидел сложа руки. Я бы отдал правую руку за армию, какая была у твоего отца при Платеях. Будь у меня столько людей, я бы уже сегодня стоял на Агоре в Афинах.

Никомед сам сильно удивился, но ему вдруг стало легче. Он ни с кем не мог говорить так. Его племянник, может, и мальчик, но он станет царем. Он как будто снял с плеч ношу, о существовании которой почти не догадывался.

– Другие города должны опасаться того, что мы сделаем, – пробормотал Плистоанакс. – В этом средоточие уважения и силы.

– Они будут бояться! Но они видят и стены, которые растут от Афин к морю. Мы помешали вести работы, где смогли. Верные нам люди поднимают бунты на улицах, убивают мастеров-каменщиков, делают что могут. Но работы продолжаются. На каждом рынке люди судачат про эти стены, отсюда до Фракии. И на севере вспыхнули новые восстания против наших дорийцев. Они просят нас о помощи, но нам нужны все люди здесь. Если я отправлю три или четыре тысячи человек за пределы Пелопоннеса, Спарта останется беззащитной, нам будет не до нападения на Афины.

Удивительно, но Плистоанакс вдруг протянул руку и положил ее на плечо дяди. Это было настолько нелепо, что испуганный Никомед замер.

– Спарта правила эллинами, – сказал Плистоанакс. – Если они не смогут призвать нас на помощь, у нас не будет власти. Вот что должно быть главным для тебя, дядя. Не Афины! Если ты не можешь послать три или четыре тысячи, пошли одну, если союзники просят. Дорийцы – предки нашего народа. Они имеют право призывать нас на помощь. Пусть другие города снова увидят, как воюет Спарта. Может быть, тогда они выпрямят спину.

Никомед медленно и с облегчением вздохнул. Он кивнул и, поддавшись внезапному порыву, припал на одно колено, а когда поднял голову, Плистоанакс развернулся и пошел к своим товарищам, которые в тот день завершали обучение в агогэ. Никомед смотрел, как выстроились в ряд наставники, к ним присоединились отцы и братья мальчиков, а также женщины и совсем посторонние люди, которые интересовались тем, как воспитано новое поколение. Никомед тоже направился к ним. Он отвязал от пояса палку и со свистом взмахнул ею в воздухе.

В то утро началось последнее испытание – мучительный бег по горам, участников на ходу подхлестывали тренеры. Последние бегуны, пропетляв по улицам города, появились у поднятого из руин храма Юности. К тому моменту каждый их шаг сопровождался отметиной от удара палкой или стеблем речного тростника. Но бегущие мальчики молчали и не пытались защищаться. Когда они достигли храма Артемиды Орфии, все уже имели кровоточащие раны на теле и едва держались на ногах от усталости. Очень немногие позволяли себе вскрикнуть или застонать. Потому что это был конец. Таких мальчиков тут же отсылали прочь, и они никогда не становились спартиатами. Требования к ним жестоко высоки, подумал Никомед. Это означало, что их всегда мало и они совершенно особая порода. Никомед подозревал, что сын его брата вынесет проверку на прочность.

Регент подошел к рядам зрителей и стал смотреть, как мальчики огромной змеей стекаются на площадь. Испытание покажет, кто они на самом деле. Оно объединит их кровью и болью в единое братство. Никомед с невероятной нежностью вспоминал свой триумф. Почти бессознательно он ощупал шрамы на руках и на груди, поблекшие, как воспоминания. Он улыбнулся. Юность – восхитительная штука.

* * *

Перикл не понимал, почему Спарта не пошла на них. Ведь для спартанцев угроза применения силы – лучший способ добиться желаемого. Все их союзники и враги знали это. И все же они не появились.

Через несколько месяцев после первой яростной встречи под стенами Афин спартанцы прислали еще одну делегацию – выяснить, почему обещания не выполняются и работы, по всей видимости, продолжаются без перерыва. Какая самонадеянность! Спартанцы честно ожидали, что афиняне по их команде разберут стены. Когда они этого не сделали, началась кампания против их союзников и владений, где бы Афины ни заявляли свои права на земли и влияние. Ее движущей силой были злоба и ярость. Афинянам приходилось несладко.

Весна считалась сезоном войн. Всю зиму Перикл думал, что спартанцы явятся, как только переменится погода. Они не дураки! Им предельно ясно, что означают эти стены: свободу от их контроля, их тирании.

На улице потеплело. Клянусь всеми богами, спартанцам пора бы уже пойти в атаку! Это совершенно непонятно. Их власть ускользала с каждым уложенным в стену камнем, с каждой завершенной башней. В строительстве был смысл, если стены создавали препятствие для одного человека. Теперь же местами они были в два раза выше. Перикл считал, что через пару месяцев строители укрепят каждое оставшееся уязвимым место и Длинные стены будут возведены. Он чувствовал, что дело идет к взрыву, судя по бунтам и нападениям на рабочих, по растущему ощущению близости насилия. Враги афинян отчаянно стремились помешать им, но стены все равно росли. Самое позднее к концу лета строительство завершится, и тогда пусть Спарта жалуется и требует чего хочет.

– Это ни на что не похоже, – сказал Перикл Аспазии.

Она натаскала в их маленький дом растений и теперь поливала их, наполняя комнату запахом цветов. Пальцы у Аспазии были желтые от пыльцы, оставлявшей на коже тонкий след, похожий на татуировку. Цвет ей идет, подумал Перикл.

– Зенон говорит, они наверняка слабее, чем мы думаем, – небрежно ответила Аспазия.

Маленький философ явно был без ума от нее, что приводило почти в одинаковое смущение как жену Зенона, так и саму Аспазию.

– Может быть, – отозвался Перикл. – Хотя недооценка военного царя Спарты может нам дорого обойтись. Мы их разозлили, Аспазия, даже оскорбили. На прошлой неделе на Агоре произошли ужасные бунты – раздавались призывы снести стены. И у бунтовщиков есть поддержка в городе. Не знаю, сколько народу поднимется, когда спартанцы нападут на нас. Думаю, много.

Аспазия повернулась к нему, внимательно слушая. Она знала, что Периклу нравится обсуждать с ней разные вещи и он прислушивается к ее мнению по поводу его друзей или касавшихся их обоих дел. Она слишком часто оказывалась права, чтобы он пренебрегал ее словами, хотя его по-прежнему нужно было скорее мягко направлять, чем указывать ему, что делать. Стоило ей повысить голос, и он сразу прекращал разговор. Честно говоря, его напористость очень раздражала.

– Сколько еще будут достраивать стены? – спросила Аспазия.

Перикл поморщился, этот вопрос он обдумывал уже в тысячный раз.

– Стройка заняла больше времени, чем я думал. Два месяца… три, если последний карьер истощится и нам придется разрабатывать новое место. А стоимость! Если бы мы строили их так же, как городские стены, много лет, это и то было бы трудно, но так! Люди говорят, что теперь им негде взять одежду и кожу на обувь. Я вижу богачей в дырявых плащах, потому что некому сучить нити и ткать. Мы не сможем долго выносить это безумие.

– Ты доведешь дело до конца, – сказала Аспазия с такой простодушной верой в него, что Перикл улыбнулся и, забыв о своих заботах, снова посмотрел на нее.

– Ты будешь дома сегодня вечером? – спросил он.

Аспазия мило кивнула, и ее волосы качнулись. Перикл подкупил матушек в доме гетер и отдал управление в руки Аспазии. Молодых женщин там по-прежнему учили, как в свое время ее, хорошим манерам, музыке и танцам, однако теперь она единолично решала, за кого им выходить замуж, и прочие возникавшие в связи с этим вопросы. Аспазия выбирала для подготовки только самых лучших девушек, и вечера в ее доме стали модными в афинском обществе, приглашение туда ценилось не меньше, чем хорошие места в театре. Иногда Периклу казалось, что он чудом приручил какую-то прекрасную птицу в ярком уборе. Он подозревал, что недостоин ее, не заслуживает привилегии пользоваться тем, чему ее научили и чем она занималась охотно и без принуждения. Ей нравилось ублажать его и называть своим мужчиной. Перикла это вполне устраивало, и он был до неприличия счастлив, его это даже беспокоило.

Он вышел на улицу, полную спешивших на свои места у стены рабочих. Город терпел нужду и страдал, это верно. Если бы не флот, они бы уже остались без еды, хотя земледельцев и освободили от строительных работ. Все лавки, мимо которых он проходил, были закрыты, не было даже разносчиков, торговавших жареным мясом. Перикл влился в толпу, шагавшую в правильном направлении, и некоторое время шел вместе с ней, чувствуя, как устали люди. Некоторые переговаривались со своими приятелями, остальные угрюмо и тревожно молчали. Перикл понимал их настроение очень хорошо.

Он слышал, как тихо произносят его имя те, кто его узнавал. Поворачивая голову в ту сторону, он видел улыбки. Люди пока еще не винили его за великое дело, которое он начал. Перикл кивал им, но вдруг один из таких доброжелательных горожан хлопнул его по плечу и сказал:

– Все будет хорошо, куриос.

Перикл ощутил, как его глаза вдруг защипало от слез, и благодарно кивнул этому незнакомому, старшему по возрасту мужчине, который проявил к нему доброту, откликаясь на тревогу, видимо написанную на его челе яснее, чем сам он предполагал. Его люди. Его город.

Толпа рассасывалась по мере того, как люди, чтобы добраться до своих рабочих мест у стены и приняться за дело, сворачивали в боковые улочки. Перикл гордился ими, всем, что они сделали, хотя и не мог избавиться от ощущения надвигающейся беды. Не было в мире более мощной военной силы, чем Спарта, и Афины пытались вырваться на волю. Их словно волк зажал в клыкастой пасти. Если у них получится, они одержат большую победу, но цена ее могла быть ужасной.

Перикл дошел до Агоры и вприпрыжку взбежал по ступеням, чтобы попасть в зал совета. Солнце встало, и наверху его уже ожидал Эфиальт. Перикл заставил себя улыбнуться и получил ответную улыбку. Ему было трудно простить Эфиальту ненависть к Кимону, но кто станет гнушаться союзника накануне бури. Перикл похлопал своего товарища-стратега по плечу, бессознательно копируя жест незнакомца из толпы и его слова:

– Все будет хорошо.

Эфиальт стоял не шелохнувшись, потом кивнул. Слова, кажется, подействовали на него, понял Перикл. Вероятно, всем им нужна поддержка.

– Значит, ты уже слышал? – спросил Эфиальт, когда они вошли внутрь.

С одной стороны главного зала собрались афинские стратеги. Перикл нахмурился, увидев Эсхила, Зенона, Анаксагора и всех восьмерых членов совета архонтов с ними. Вместе эти люди составляли фракцию Перикла в городском совете.

– Слышал что? – сглотнув ком в горле, спросил он, хотя и догадывался.

– Спартанцы, – ответил Эфиальт. – Их заметили. Они пришли.

* * *

Перикл поднял руку, чтобы унять остальных. Часть утра они провели, обсуждая, что предпринять, но все это была болтовня и пустые угрозы, насколько он мог судить. Выход оставался один – ясный, как горный ручей. Ему просто нужно убедить их.

– Спартанцы нападают на наших союзников, жгут наши корабли, убивают и рушат – делают все, только не встречаются с нами в открытом бою. От их действий разит слабостью, хотя сами они как будто не замечают этого. Сожжение кораблей само по себе было актом войны, но мы, сидя в этом зале, согласились, что стерпим, пока стены поднимаются. Совет и Афинское собрание проголосовали за то, чтобы удержаться и не отвечать на провокации. Это было правильно, я уверен. Мы выиграли жизненно важное время.

Перикл окинул взглядом зал и лица людей, которым привык доверять. Не хватало только Кимона, как выбитого зуба, – так Перикл ощущал эту утрату. Война приближалась, и Кимон был нужен ему как стратег. Он взглянул на Эфиальта, и тот встретил его взгляд. Конечно, люди наживают себе врагов, но никто не остается неизменным, будто каменная глыба. Уж это Перикл знал наверняка. Реальность и правду можно найти у богов и в объятиях женщины. Остальное меняется – к лучшему или к худшему.

– Сограждане, война уже началась, – продолжил Перикл. – Спарта ясно дала понять это. Я не берусь сказать, почему они не атаковали нас всеми своими силами, но это дает нам шанс ослабить их. Раньше я советовал проявлять осторожность, но теперь мы так близки к окончанию работ. Мы могли бы выгадать последние месяцы, необходимые для достройки стен. Это отбросит Спарту назад на целое поколение, тогда как наш Союз только усилится. Это наша общая мечта – Афины как сердце нации. Или империи эллинов и всех народов Эгейского моря. Почему нет?

– Ты хочешь вызвать Спарту на бой? – спросил один из стратегов; ему явно не нравилась такая перспектива.

Для некоторых правильное время, чтобы вступить в открытое столкновение, не настанет никогда, понял Перикл. Они поклялись, что будут сносить нападения на свою собственность и союзников, пока строятся стены, но отчасти согласие было вызвано тем, что эти люди вовсе не хотели встретиться со спартанцами на поле брани. Перикл понизил тон и стал осторожнее подбирать слова:

– Наши разведчики говорят, там их не больше тысячи, самое большее полторы.

– Они соберут больше при помощи союзников, – пробормотал Эсхил.

Перикл склонил голову:

– И мы тоже. Если бы они были сильны, то пришли бы сюда, а не направлялись на север. Нет, это, вероятно, наш шанс вырвать сердце Спарте, однажды и навсегда. Если совет назначит полемарха и стратега, я призову собраться всех мужчин, способных держать копье и щит. Мы можем выставить на поле сколько? Десять тысяч?

– С Мегарой скорее двенадцать, – отозвался другой стратег.

Перикл кивнул. Готовясь произнести решающие слова, он чувствовал, как его будто сковывает холодом изнутри.

– Тогда, имея эти двенадцать тысяч воинов, мы должны выступить против спартанцев и разбить их. Если они пришли оказать поддержку союзникам, мы каждому волку на Пелопоннесе покажем, насколько они слабы. Нам придется разорить их гнездо, но к тому моменту, как они выступят против нас, наши стены уже будут достроены. С этого дня Афины начнут возвышаться и возвышаться.

– Если только это не ловушка, – сказал Эсхил, и все раздраженно взглянули на него, а он лишь пожал плечами. – Что? Спартанцы хорошо знают нас. Если они не так слабы, как мы думаем, это может быть уловка, чтобы заманить нас на север, пока остальная часть их армии совершит нападение на Афины и разрушит наши драгоценные стены. Вы знаете, заново мы их не сложим. На них потрачено столько серебра и труда, что это уже привело нас на грань катастрофы. Каждый день возникают бунты, когда семьям становится нечего есть или женщины поднимают крик из-за своих мужчин, погибших на строительстве. И присказка всегда одна и та же: «Разберите стены».

– В городе есть люди, симпатизирующие спартанцам, – добавил Эфиальт. – У меня сидят в камерах человек десять, ждут суда. Их всех поймали за попыткой поджечь дровяные склады или сломать леса. Всех казнят, конечно, но гораздо больше провокаторов сумели сбежать. Я согласен с Периклом. Другого шанса у нас не будет.

– Мы будем держать немного наших людей на Пелопоннесе и рядом с перешейком, – сказал Перикл. – Если это ложный маневр или ловушка, мы повернем назад. Имея быстрых коней, мы сумеем вовремя доставить предупреждение. Но разве можем мы упустить шанс ослабить Спарту? Показать ее союзникам, что она больше не является бьющимся сердцем Греции? Ради этого стоит рискнуть.

Перикл огляделся. Возражений больше никто не высказывал. Он опустил голову. Члены совета продолжали собираться в главном зале. Они ждали новостей, а он вместо этого принесет им призыв к войне. Перикл встал, и вдруг заговорил Эфиальт, как будто слова скопились в нем и разом вырвались наружу:

– Я хотел бы возглавить армию как полемарх…

Перикл обмер. Хотя он примирился со стратегом, но не забыл, каким неумелым проявил себя Эфиальт, когда пришло время вести людей в бой.

Эфиальт почувствовал его колебания и покраснел:

– Я стратег Афин, сограждане. На мне не лежит прямая ответственность за строительство стен, как на Перикле. Кого еще вы сделаете полемархом для руководства войском против Спарты?

Ответ был: Кимона. И Перикл от досады едва не выпалил его имя. Однако нужно было убедить в этом Эфиальта, не задев его гордость. Он улыбнулся:

– Стратег Эфиальт, ты первый среди нас, особенно когда нужно решать вопросы в собрании и с афинским народом. Они полагаются на тебя. Я доверю тебе поддерживать спокойствие и наводить порядок на улицах. Поверь мне, когда армия отправится на поле битвы, это будет самое опасное время в городе. Люди, которых ты упоминал, не преминут использовать эту прекрасную возможность. У тебя есть в городе уши, тебе известны все слухи и тайны, ты сможешь пресечь любые козни лучше, чем кто бы то ни было другой. Я не хочу снова возвращаться в город, охваченный огнем, только не это. Прошу тебя, стратег, охраняй город, пока достраиваются стены.

Эфиальту польстили слова Перикла. Тем не менее он был не дурак, и от него не укрылись таящиеся в его словах намеки.

– Перикл, ты ведь не думаешь повести их в бой сам? Это должен быть кто-нибудь постарше.

По крайней мере, он больше не выставляет в этом качестве себя, подумал Перикл. Но его охватило разочарование. Он так надеялся возглавить афинян в битве со спартанцами. Его отец, кончено, сделал бы это. Однако Ксантипп был частью поколения словно рожденного для того, чтобы властвовать. Тем, кто пришел за ними, это давалось не так легко.

Перикл обвел глазами всех. Его взгляд остановился на самом старшем стратеге Мирониде. За последние десять или двадцать лет этот человек возглавлял дюжину небольших военных операций. Он также был стратегом в битве при Платеях под началом у Аристида, что пошло ему на пользу. Миронид слыл опытным воином, хотя во всех других отношениях был человеком совершенно неприметным. Перикл никак не мог заставить себя произнести его имя и уничтожить свой шанс повести войско в бой.

Эфиальт проследил за взглядом Перикла и сказал слова, которые не шли с языка у Перикла:

– А как насчет Миронида? Ты не хотел бы?

Пожилой стратег задумчиво кивнул:

– Это было бы честью для меня.

Миронид проявил себя образцом скромного человека. Честь выпала ему сама, он не боролся за нее. Перикл готов был задушить его.

Снаружи становилось шумно – члены совета занимали скамьи. Нужные слова никак не приходили, поэтому Перикл склонил голову перед Миронидом и вышел в главный зал.

* * *

Тисамен не был блестящим наездником, хотя умел достаточно хорошо держаться в седле, на самом деле лучше большинства спартанцев. Однако он ехал медленно, не рискуя сломать шею или слишком сильно пораниться. Никомед оставил Тисамена позади по его просьбе. Странно, но регенту стало легче, когда Тисамен напомнил ему о пророчестве. Он просто не хотел тратить эту последнюю победу на какую-нибудь незначительную стычку.

Слова оракула придавали Тисамену веса в Спарте, по крайней мере в регентство Павсания. Благодаря пророчеству Тисамен получил гражданство, что было редкостью в тех краях. Он считал, что его ценность очевидна всякому. Тем не менее старший из эфоров всегда хмурился при виде Тисамена, словно тот был здесь чужаком или его считали собирателем сплетен.

Может быть, причина в том, что Павсаний попал в опалу. Когда колесо Судьбы повернулось и единственный сын Павсания стал царем, Тисамен решил, что при Плистоанаксе он снова возвысится и будет его правой рукой. Однако присутствие Тисамена, казалось, раздражало юного царя не меньше, чем эфоров. Но его не выбросят, пока не используют полностью. За одни только Платеи ему должны были дать женщин и вина! Вместо этого спартанцы не скрывали своей неприязни к нему.

Сидя в седле, Тисамен качал головой и бубнил себе под нос проклятия, которых никто не слышал. Он знал, что ему никогда не понять спартанцев, даже в самых важных ситуациях. Они уже достаточно хорошо попользовались его пророчеством, разве нет? Обещанными ему победами? Где бы они вообще были без него? Они не отвергали с презрением его помощь при Платеях и на Кипре! Разумеется, это происходило в правление Павсания. Эти негодяи-эфоры замуровали его в застенке на основании пустых обвинений.

Тисамен, прищурившись, вгляделся в даль. Земля там была очень сухая, но прошлой ночью шел дождь. Он заново наполнил свой мех водой из ручейка, чистого и холодного, каплями стекавшего по зеленому мху. Выехал из ущелья, и перед ним открылась равнина – широкая, просторная, воздух был такой прозрачный, что, казалось, стоит только протянуть руку – и дотронешься до гор вдалеке.

Он увидел пятно красных плащей – колонну во главе с Никомедом. Даже она выглядит крошечной на фоне этой шири, подумал Тисамен. Эфоры считали, что посылать его с отчетом о событиях – глупая затея. Он в этом не сомневался. Тем не менее ему было радостно ехать верхом много дней в одиночестве. Хмурые лица и нападки эфоров ему надоели, вдали от них он как будто посвежел и обрел новые силы. Они на это не рассчитывали, Тисамен был уверен!

Прорицатель трусил рысцой еще час, давя на бока коня пятками и пиная его, когда тот спотыкался. Потихоньку он догнал колонну. Впереди царил хаос, но, разумеется, спартанцы были лишь частью этого войска. Они вышли в поход, чтобы помочь дорийцам отразить нападение, повинуясь древней клятве и зову крови. Желавшие называться союзниками покинули свои города и присоединились к спартанцам. При этой мысли Тисамен покачал головой, с недовольством отдавая им должное. Красные плащи по-прежнему вызывали уважение.

Он прищурился – впереди что-то изменилось. Конец колонны отделялся? Подходил ближе? Неужели они… Некоторое время он в смятении наблюдал за происходящим, конь сам по себе бежал рысью. Эфоры говорили ему, что регент Никомед пойдет на восток и на север. Однако картина, которая разворачивалась перед ним, вовсе не напоминала спокойный марш, даже с…

Тисамен резко натянул поводья, с силой развернув голову коня, так что бедное животное встало на дыбы и едва не упало. Он поворачивал коня на месте то вправо, то влево, чтобы посмотреть. Там шла битва, в этот самый момент! Сблизился Никомед с врагом, слишком разогнавшись, или просто встретился с ним раньше чем планировалось, результат был один – завязался бой. Вглядываясь в даль, Тисамен увидел, что приближавшиеся к нему фигуры бегут. Большинство из них, бросив копья и щиты, просто удирали, лишь бы скрыться от маньяков в красных плащах, которые безжалостно убивали их.

Мгновение Тисамен испытывал только интерес, потом его объял холодный ужас. Он берег свою пятую победу долгие годы, дожидаясь войны с Афинами. Это афиняне привели к погибели его друга, не важно, какая судьба ожидала Павсания. Если бы боги вели игру по-честному, то позволили бы ему сохранить пятую победу для афинян!

Разумеется, боги хитрили. Сблизившись со спартанцами, Тисамен наблюдал, как они разделываются с остатками личной охраны какого-то несчастного царька, решившего, что сейчас подходящее время захватить земли дорийцев и угнать их скот. Стражников, пытавшихся защитить своего повелителя, рубили в куски. Вероятно, этот глупец подумал, что спартанцы слишком слабы и не способны выступить в поход. Тисамен поморщился, когда отсеченную голову царя накололи на копье.

Дорийцы – жилистые низкорослые мужчины со щитами и в заляпанных кровью хитонах – уже ликовали и воздевали вверх руки. Не его ли присутствие обеспечило эту победу? Или она досталась им до того, как он появился? Тисамен медленно ехал на коне мимо них, его тошнило от тайного беспокойства. «Вот так боги карают за гордыню», – рассуждал про себя он.

14

Собрать армию оказалось нелегким делом. Перикл отправил гонца в Мегару и стал ждать. Союзнику нужно дать время, думал он, кусая ногти. Каждый день, пока он остается в Аттике, давал спартанцам возможность действовать свободно, не встречая сопротивления. И не неся потерь.

Через несколько дней появились мегарцы, запыленные с дороги. Величайшим сюрпризом стали две тысячи гоплитов из Аргоса, корабли которых бросили якоря в порту Пирея на следующее утро. Они проделали большой путь, но работу за них совершали паруса и гребцы.

Перикл с Эфиальтом спустились к причалам, чтобы приветствовать аргосцев и оценить их верность. Аргос – город древний, старше Спарты и Афин. Может быть, поэтому его жители чаще сохраняли нейтралитет, чем вставали на чью-нибудь сторону.

Эфиальт был в одеянии афинского стратега, а не в доспехах и шлеме гоплита. Командир аргосцев спустился на причал и низко поклонился ему.

– Я Данаос, вождь Аргоса, – сказал он. – Капитаны кораблей Союза передали мне, что вы собираетесь выступить против Спарты. Я даю две тысячи человек под вашу команду.

Удивленный и его титулом, и прямотой, Эфиальт уставился на аргосца. До сих пор он имел дело со спартанцами и коринфянами, но не с людьми из Аргоса. Вероятно, такую манеру речи приобретали все жители Пелопоннеса.

– Эфиальт, стратег Афин, – негромко произнес он. – Если ты принесешь клятву верности… тебе будут здесь рады.

– Решено, – отозвался Данаос. – Покажите мне ваш самый священный храм, и я поклянусь.

Перикл откашлялся, желая немного остудить рвение аргосца. Его резкие манеры, казалось, подталкивают их всех к войне.

– Я Перикл, сын Ксантиппа. Мы рады видеть тебя здесь. Однако… – Он тщательно подбирал слова, чтобы случайно не обидеть гостя. – В прошлом Аргос много раз оставался в стороне от конфликтов. Вы не сражались против персов. Не вступили в Делосский союз. И я вынужден спросить тебя: почему вы решили присоединиться к нам в борьбе против Спарты, вашего соседа и давнего союзника?

В глазах у аргосца заблестел огонек, когда он устремил взгляд мимо стратегов на огромные стены, тянувшиеся от порта к городу, и пробежался по ним до самого Акрополя, возвышавшегося над Афинами.

– Больше тридцати лет назад Спарта одолела нас в битве. Это было время позора для моего города, мы чувствовали себя беспомощными. Но мы не забыли. С того дня мы не вставали ни на чью сторону и не откликались на призывы взяться за оружие. – Данаос скривил рот, будто проглотил что-то кислое. – Так могло бы продолжаться и дальше, но спартанцы сожгли корабли в нашем порту. Это было слишком серьезное оскорбление. Вот мой ответ.

– Тогда пусть твои люди высаживаются на берег, Данаос из Аргоса, – соблаговолил дать согласие Эфиальт. – Мы выступаем завтра утром.

Предводитель аргосцев развернулся и направился к стоявшим у причала кораблям. Эфиальт и Перикл смотрели, как с судов со стуком бросили сходни и две тысячи гоплитов стали спускаться на берег и строиться в колонну на только что законченной мостовой.

– Аргос… – задумчиво произнес Эфиальт. – Там, конечно, был корабль с аргонавтами… и нашим царем Тесеем в их числе. Но не так ли звали и… пса Одиссея?

Перикл усмехнулся:

– Да. Того, что ждал его и сдох, когда он вернулся. Аргос был верным псом.

Стратеги переглянулись.

На следующее утро из Афин вышли четырнадцать тысяч воинов с копьями и щитами. Погода была теплая, поля начали зеленеть, всходы быстро подрастали на солнце.

Перикл немного стыдился того, как он манипулировал Эфиальтом, чтобы тот остался дома. Однако Эфиальт радовался, что город оставлен на его попечение, и не считал себя ущемленным. В конце концов Перикл просто попросил, и его просьбу быстро удовлетворили. Видимо, стратег был в первую очередь политиком, мастером заключать сделки.

Уходя из Афин, Перикл понимал, что, вероятно, закладывает для себя проблему на будущее. Распоряжаться властью приятно, так было всегда. Тиранами, как и врагами, не рождаются, а становятся. Перикл не упустил из виду и того, что Эфиальт остается в Афинах без всякой реальной оппозиции. То, что все афинские стратеги ушли на войну, не пресечет издание новых законов. Это был риск, но не меньший риск – идти на север и устраивать засаду на армию спартанцев.

Афиняне достигли подножия горного хребта, но никаких признаков близости врага не заметили. Рядом только несколько хижин, в которых жили сумасшедшие или парии, и больше никого. Склоны густо поросли лавром, дубами и оливковыми деревьями, а также колючим кустарником, об который легко было ободрать кожу.

Перикл следил, как разведчики скрываются в зеленых зарослях. До более высоких гор они еще не добрались, людей послали вперед с висящими на шее сигнальными рогами, а Миронид и стратеги с трудом пробирались вслед за ними. Одновременно с этим позади войска оставили всадников, которые наблюдали за восточной стороной и ведущим к Спарте перешейком.

Спартанцам не доверял никто. Редкая неделя проходила без известия о каком-нибудь новом несчастье: сожженном складе или убитых ни за что ни про что торговцах. Обычно спартанцы с презрением относились к хитрости, но и на это Перикл больше не мог рассчитывать. Если, пустившись в погоню за ними, он попался на какую-то уловку, то был готов вместе со всеми быстро вернуться в Афины и защищать город.

Поглядев направо и налево, Перикл увидел армию, которая больше походила на скопище золотистых жуков, ползущих вверх по склонам. В этой суровой местности он чувствовал, что они очень уязвимы и слишком зависят от разведчиков. Хорошо хоть совет открыл городское хранилище экипировки и оружия. Зенон с Анаксагором получили доспехи, каких никогда прежде не имели. Помимо бронзовых шлемов и нагрудников с птеругами из кожаных полос, для Анаксагора нашлись даже поножи, которые подошли ему по размеру. Друзья Перикла выглядели как настоящие гоплиты, но самое главное – они были хорошо натренированы и умели владеть мечом. Никогда им не чувствовать себя на поле битвы так же свободно, как Периклу, но они и не посрамят себя. Перикл пытался уговорить друзей, чтобы они остались в городе, в немалой степени из-за того, что ему нужны были верные глаза – присматривать за Эфиальтом. Однако те настояли на своем.

Дикие животные – олени, кабаны и зайцы, – почуяв приближение людей, скачками уносились прочь сквозь заросли. Птицы тревожно кричали в ветвях деревьев. Перикл поморщился при мысли, что из-за этого спартанцы узнают о приближении врага, еще не увидев его. Ни один из разведчиков пока не вернулся, напомнил он себе и посмотрел на Миронида, назначенного полемархом. Тот карабкался, опираясь на копье, как на посох. Вообще говоря, Миронид выглядел совершенно спокойным, будто отправился прогуляться по горам. Может, у него просто не хватает воображения, про себя удивлялся Перикл. Однако невозмутимость Миронида была ценным качеством в военачальнике, идущем на битву со Спартой.

Огней в лагере той ночью не зажигали, силы поддерживали сушеным мясом и водой. Перикл спал лучше, чем обычно, покой ему обеспечивали стражники и люди, посланные в разведку. Проснулся он, ощутив капли дождя на лице, сел, откашлялся в кулак и почувствовал, что все тело у него затекло. Ночью на небе сгустились тучи, вдалеке слышались раскаты грома, сверкали молнии. После каждой вспышки света люди в страхе бормотали. Перикл со вздохом поднялся, чтобы пройтись среди них. Все-таки он стратег, а значит, ему нужно соответствовать этой роли, пусть люди видят его и черпают в нем уверенность. Он шел по лагерю с напускной беспечностью и старался не морщиться, когда молнии освещали небо. Многих людей Перикл приветствовал, называя по имени, а гроза тем временем усиливалась, затмевая зарю.

Через некоторое время дождь прекратился, но тучи по-прежнему катились по небу, несомые сильным ветром. Перикл видел, что страх в людях растет. Многие громко молились. Прошлым вечером они производили впечатление своей силой и выносливостью. Однако несколько вспышек молнии превратили их в детей, трепещущих перед богами.

– Подъем! – Перикл вспомнил, что солдат успокаивали служба по заведенному распорядку и грубые командиры. – Вставайте! Уже рассвело. Проверьте, чтобы на земле не осталось вещей и монет. Не оставляйте следов, что мы были здесь.

Задание было дано, просто чтобы отвлечь людей от грозы. Но как только солдаты начали выполнять приказание, небо побелело, как в полдень, и раздался громкий треск. Молния ударила прямо над ними, сильный порыв вера согнул деревья. Воздух запа́х по-другому, почти кисло. Перикл улыбнулся, он почувствовал себя живым в нем.

– Что это значит? – крикнул Миронид сквозь раскат грома. – Это добрый знак? Ты как будто ничуть не боишься.

Перикл собрался было отшутиться, но остановил себя, заметив, сколько людей повернули голову, чтобы услышать его ответ. Грохот и яркий свет потрясли их. Они испугались. Перикл взглянул на Анаксагора и увидел, что тот сделал нетерпеливый жест, будто ударил по невидимому кресалу. Перикл кивнул:

– Мы идем на битву, полемарх Миронид. Вероятно, это Аполлон бьет для нас в барабан, чтобы разжечь нашу кровь. Ты чувствуешь, как пахнет воздух? Он… живой.

Перикл увидел, что человек, которого афиняне назначили руководить ими, страшно напуган. Он потерял терпение, вынул из сапога кресало и чиркнул им по своему мечу. Лезвие было сухое, и искры довольно хорошо осветили пространство вокруг.

– Или это искры вроде таких, куриос. Что бы это ни было, мы должны идти дальше. Пока не узнаем, где спартанцы приклонили свои головы.

Миронид как будто немного успокоился. Насмешка младшего по возрасту мужчины, казалось, проняла его, он грубым голосом отдал приказ сворачивать лагерь и выступать. Некоторые солдаты на глазах у Перикла повторяли его жест – удар кресалом для тех, кто не видел. Люди начинали улыбаться. Гроза постепенно уходила, унося с собой их мрачное настроение.

Утро прошло в таком густом, непролазном лесу, что Перикл уже начинал сомневаться, выберутся ли они когда-нибудь из него. Только положение солнца указывало, что они по-прежнему двигаются в верном направлении. Они взбирались на перевалы и спускались в долины по каменистым осыпям под палящим солнцем, словно скатывались по волнам из пыли и камней. Миронид не давал войску растягиваться. Идти стало легче, когда им наконец попался более пологий склон и они увидели впереди проход, который выводил на равнину. Перикл поднял взгляд и замер, заметив приближающегося гонца.

Бегун поднимал за собой столб пыли, и от этого зрелища у Перикла вдруг пересохло в горле. Через пару мгновений Миронид отдал приказ остановиться, и солдаты опустились на землю поправить снаряжение, передохнуть и приготовиться, не теряя спокойствия. Они пришли сюда, чтобы изловить небольшой отряд спартанцев. Вероятно, лишь немногие из них рассчитывали, что поиски будут длиться без конца. Другие, вроде аргосцев, намеревались отплатить спартанцам за старые обиды. Их было четырнадцать тысяч, и они верили в силу своих сомкнутых в плотные ряды мечей и копий. Спартанцев здесь ненавидели, так что по афинскому войску распространилось предвкушение битвы, люди приободрились.

Перикл намеренно встал рядом с Миронидом, когда гонец передавал донесение. Другие стратеги тоже подошли послушать, оставив своих людей ждать приказов.

– Впереди лагерь, куриос, – сообщил гонец, тяжело дыша. – Похоже, было сражение, я видел мертвые тела, на которых пируют птицы. Не далее как день назад, если я что-то в этом смыслю.

– А что спартанцы? – спросил Миронид.

– Я видел красные плащи, может быть, тысячу, трудно сказать точнее. С ними и другие. Много больше. Я бы сказал, тысяч шесть или восемь.

Молодого человека учили определять количество людей с расстояния, но его подсчеты все равно были предположительными. Перикл почувствовал, что у него упало сердце. Он рассчитывал устроить засаду на гораздо менее многочисленный отряд. Вместо этого они столкнулись с армией, и в сердце ее – спартанцы.

К его удивлению, Миронид усмехнулся и хлопнул в ладоши:

– Значит, мы их нашли. Они в неделе хода от Спарты, тогда как мы можем наладить линии снабжения до наших стен. До Афин всего-то день пути! Это наша земля, друзья, не их. Мы можем отрезать их от дома, и им придется встретиться с нами, чтобы вырваться. До моря далеко, корабли не вызвать. Нет, им не избежать столкновения с нами, без запасов пищи и воды. Превосходно!

Перикл моргнул, впервые осознав, что для Миронида это не рядовая военная вылазка. Этот человек много раз участвовал в небольших сражениях, но ни разу не бился со Спартой. Казалось, такая перспектива приводит его в восторг, он очень оживился, настолько бодрым и энергичным Перикл его еще не видел. Показывая, что горячо одобряет слова полемарха, Перикл улыбнулся. В ответ Миронид похлопал его по плечу:

– Ну что, мы пойдем на них? Я бы хотел, чтобы спартанцы увидели гоплитов здесь, в нашей Аттике. Пусть не думают, что могут рыскать тут и творить, что им вздумается. Загоним вепря в угол, друзья! Покажем им, как мы умеем обращаться с копьями.

Если люди до сих пор стояли в напряжении, от слов полемарха им стало легче. Перикл с радостью видел, как скалят зубы солдаты, которые принялись собирать свое снаряжение и строиться в колонну для марша через последний проход. Перикл стоял среди своих афинян и ощущал прилив гордости. При нем были отцовские меч и копье. При многих других тоже.

Они вышли в зеленую долину, где ветви фруктовых деревьев клонились под тяжестью новых побегов, а вражеская армия готовилась идти домой – армия, осмелившаяся вступить на их территорию. Сердце у Перикла забилось чаще, и он тоже обнажил зубы. Он был со своими людьми, а они – с ним.

* * *

Никомед устал разбираться с чужеземцами. Мало того что ему приходилось умиротворять собранных им союзников, хотя временами говорить с ними было все равно что препираться с женщинами. Так он еще был вынужден терпеть недовольство человека, который, не будучи спартанцем по рождению, дерзал подавать голос в присутствии людей получше его.

– Мне обещали, что битвы не будет, – говорил Тисамен. – Твои эфоры послали меня, чтобы я доложил о твоей победе, но они поклялись, что все будет кончено. Вместо этого я вижу, как твои люди преследуют нападавших. Некоторые из них промчались мимо меня.

– Тебе ничто не угрожало, я уверен! – рявкнул Никомед.

Неужели этот человек думает, что ему больше нечем заняться, кроме как выслушивать его причитания? Иногда Никомеду хотелось, чтобы спартанская дисциплина распространялась на весь мир. Вот бы отправить Тисамена на порку. Это точно умерило бы его злость, как остывает раскаленное железо в бадье для закалки.

– Дело не в опасности, регент Никомед! Оракул обещал мне пять побед. Я боюсь, что последней стала эта жалкая стычка. Твой царь дал мне слово, что меня призовут к оружию, только если мы будем биться с афинянами. До этого дня… – Тисамен замолчал, потому что сквозь ряды воинов пробирался гонец.

Он склонился к уху Никомеда и что-то тихо сказал ему, лицо регента мигом изменилось.

– Где? – Никомед поднес руку козырьком к глазам и стал вглядываться в даль.

Тисамен, смутившись, повернулся в ту же сторону.

Со склона гор к югу золотистой линией спускалось войско. Глядя на него, Никомед закусил губу, жалобы прорицателя мигом были забыты. Он и его люди отразили нападение на дорийцев, перебили их врагов и в очередной раз доказали, как ценно иметь Спарту на своей стороне.

Теперь сигнальные рога оглашали ряды воинов, каждый – свой отряд, сердцем войска были полторы тысячи спартиатов. Командиры, благоговейно взиравшие на него всего несколько часов назад, собирались вокруг в ожидании приказов.

Никомед молча наблюдал, как строятся в отдалении ряды гоплитов. Это наверняка афиняне, понял он, проклятый Союз. Никто больше не мог собрать армию такого размера.

– Похоже, афиняне решили испытать нас на прочность, – сказал он. – Вот, вероятно, твой шанс, прорицатель.

Тисамен сник, осознав смысл его слов, и тихо произнес:

– Если он уже не упущен.

Никомед выругался себе под нос. Он знал, что приближаться так близко к Афинам рискованно. В Аттике уже долгое время царил мир, и афиняне, казалось, решили не покидать стен своего города, прятались от войны, как кролики в норе.

Регент сжал челюсти. Такая промашка могла стоить ему жизни, не говоря уже о чужеземце-прорицателе, который без умолку болтал про обещания и оракулов. Равнину Танагры окружали высокие пики и горные перевалы. Это было прекрасное место для битвы, и Никомед остался там, принимая рукоплескания и благодарности подчиненных.

Он мысленно перебрал своих союзников. На большинство из них он не стал бы полагаться. Никомед собрал их на севере Пелепоннеса, когда проходил там. Между ними давно существовала договоренность, что они пошлют людей на войну по призыву Спарты. Но это не лучшие воины. Они никогда ими не были.

По шее Никомеда струился пот. Полторы тысячи спартиатов не так легко отбросить, и они не побегут перед армией Афин. Если он уклонится от битвы, все, что было сделано для отражения атаки на дорийцев, пойдет прахом. Нет, будет еще хуже. Все города-государства в этой местности узнают, что спартанцы бежали с поля боя. Это нанесет удар по самым основам. Если к землетрясению и восстанию илотов добавится еще и военное поражение, может рухнуть все, а они только начали оправляться от полученных ударов.

Никомед резко оглянулся, поняв, что один из союзников о чем-то спрашивает его. От предводителя спартанцев ожидали бесстрашия. Никомед должен был действовать совершенно определенным образом, пусть даже он лишится всех людей, которых привел сюда.

– Отправьте разведчиков, не ввязывайтесь в бой, – приказал регент. – Пусть узнают, сколько их, какие отряды, все, что смогут определить.

Хорошо. Так и нужно, конечно. Никомед сглотнул. Отчего у него так пересохло в горле?

– Регент Никомед, – обратился к нему кто-то еще.

Мужчина встал на колени, когда Никомед взглянул на него. Аркадиец, припомнил он. Они отправили к нему четыреста человек.

– Куриос, мои парни не готовы к войне с Афинами, – сказал их командир. – Не можем ли мы уйти? У тебя совсем мало людей. Мои – бо́льшую часть года землепашцы и горшечники. Они берутся за щиты и копья только на один сезон, когда я прошу их об этом. Они не гоплиты, как твои воины и афиняне.

Никомед прищурился. Лучше бы этот дурак вообще молчал. Теперь ему нужно отвечать, вступая в свою роль, хочет он того или нет. Никомед вручил душу Аполлону, богу Солнца, и сказал:

– Я бы поставил своих спартанцев против силы вдесятеро большей.

От пота защипало глаза. Неужели день такой жаркий? Никомед вытер капли большим пальцем. О боги, не то же ли чувство познали Плистарх и Леонид – ужасное одиночество командующего войском? Никто не мог согласиться или поспорить с ним. Все смотрели на него, а ему откуда знать! Это была мука, и Никомед тянул с решением слишком долго, чувствуя, как уверенность его людей иссякает. Все этот проклятый прорицатель! – подумал он и хмуро взглянул на стоявшего перед ним, будто перепуганный теленок, аркадийца. От радости легкой победы к отчаянию! Спартанцу больше всего хотелось вернуться на день назад, лишь бы не видеть страха в глазах окружавших его людей. Но он не мог. Ответственность лежала на нем.

– Они стоят на нашем пути, – сказал Никомед, и справедливость его слов стала предельно очевидна, пока он их произносил. – Вот что главное. Они хотят напасть на нас, уверенные в победе. Нам не добраться до одного из проходов на Пелопоннес, не встретившись с ними, так что оставьте мысли о возможности уйти тихо. Мы должны сражаться или оставить свою честь за нашими спинами. Вы понимаете?

Один за другим все кивнули. Только вчера они поздравляли друг друга с выпавшей удачей. Они поддержали Спарту в незначительном столкновении и завоевали уважение царского регента. Битва была славная; как им казалось, союзники не пострадали, а враг повержен. Земля еще влажна от крови казненных пленников. И вдруг за какой-то час все это пошло прахом. Без всякого предупреждения они снова оказались на войне, на этот раз им противостоял мощный враг. Они глядели на Никомеда и ждали от него приказаний.

– Отдайте команду строиться. В колонну. – Он окинул взглядом повозки, нагруженные награбленными вещами, и покачал головой. – Оставьте все, кроме доспехов и оружия. – Никомед набрал в грудь воздуха, заставляя себя продолжить, и эти слова неслись по ветру, как весть о его смерти. – Мы пойдем на юг, к перешейку и Пелопоннесу. Если армия афинян попробует преградить нам путь, мы вступим в бой и проложим себе дорогу. Вот мой приказ. А теперь за дело! Я поведу вас, и мы их одолеем.

Все разбежались, передавая приказ, лагерь пришел в движение, начались поспешные сборы. Никомед снова вытер пот и заметил прорицателя, который так и стоял на месте, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Ну?.. – бросил ему Никомед. – Ты хотел получить свою битву с афинянами, так ведь? Берись за копье, приятель. Найди себе щит и вставай в строй с низшими по рангу.

Ошеломленный Тисамен ушел, а Никомед созвал старших командиров. По крайней мере, спартанцы вели себя безупречно, их лица ничего не выражали. Они пойдут и умрут по его приказу. В этом сомнений не было. Никомед снова с трудом сглотнул и приказал подать ему воды. Клянусь богами, в горле у него совсем пересохло!

* * *

Сдвинув шлем так, чтобы ветер обдувал его лицо, Перикл стоял в примолкшем строю. Некоторые солдаты, наоборот, надвинули свои шлемы. Вдалеке спартанцы и их союзники строились в колонну и выступали. Миронид находился в центре отряда воинов в золотистых доспехах и готовился встретить врага. Он посылал гонцов по войску во всех направлениях с приказом идти следом за противником. Перикл сжал в руке копье, обменявшись взглядом с Анаксагором и Зеноном. Афиняне вышли на битву. Они не пропустят спартанцев без кровопролития.

Перикл сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Солдаты смотрели на него, ожидая приказа. Он нервничал, но ему к этому не привыкать, натренировался с отцом, с Кимоном, даже с Эфиальтом в Афинском собрании.

– Действуйте сегодня так, чтобы вам было не стыдно рассказывать, когда поднимете чашу за эту битву, – обратился Перикл к собравшимся вокруг него. – Ради завтрашнего дня. Вот главное, о чем я прошу вас.

Некоторые люди хмурились, пребывая в смущении. Перикл почти слышал голос отца: «Не усложняй все, дурачок!» Сердце у него стучало. Ладно.

– Сегодня Спарта – наш враг, и мы перебьем их. Мы – союз! Кто мы?

– Симмахия! – взревели воины в ответ. Союз.

Так-то лучше. Слова нашлись. Он по-прежнему считал их всех афинянами, но люди из Мегары и Аргоса – это нечто другое, нечто еще подраставшее.

С обеих сторон долины были видны разведчики на конях. Перикл не обратил особого внимания еще на одного, хотя фигура в отдалении сделала большой крюк вокруг вражеского войска, уклоняясь от двоих разведчиков, которые, подняв руки, пытались задержать его. Этот человек – отличный наездник, подумал Перикл. Мчась на полном скаку, он рисковал свернуть себе шею. Попадись под копыто коню кроличья нора, и оба – всадник и животное – упадут наземь так, что могут убиться.

Что-то было в этой фигуре… Перикл прикрыл глаза рукой и наблюдал за приближением всадника. Гонец с севера? Какой в этом смысл? Но кто же это? У него щит за спиной. Похоже, как будто это… Перикл замер, не веря своим глазам.

Кимон перекинул ногу и соскочил с коня. Афинянин был без копья, но снаряжен, как на войну, и на спине висел щит. Приводя себя в порядок на глазах у изумленного Миронида, Кимон скинул щит на левую руку.

Покинув строй, Перикл подбежал к другу, чтобы приветствовать его, хотя дурные предчувствия переполняли его. Кимон взглянул на Перикла и, казалось, обрадовался, но его лицо оставалось напряженным.

– Полемарх Миронид, это… – произнес Перикл, приближаясь к ним.

– Я прекрасно знаю, кто это, – оборвал его Миронид и оглянулся на ряды следивших за ними солдат.

Приказа остановиться не было, поэтому им троим пришлось шагать вместе с войском, иначе они потерялись бы среди движущейся массы людей. Не скрывая досады, Миронид жестом отозвал Кимона в сторону.

– Я отдаю себя в твое распоряжение, полемарх, – сказал Кимон. – Клянусь честью, что буду исполнять твои приказы!

– Ты не можешь! – ответил Миронид.

Перикл понял, что тот в ярости. Миронид указал рукой на врагов, а они продолжали двигаться по долине на запад впереди афинян. Кимон был занят тем, что не давал коню щипать траву под ногами, когда Миронид взял его за руку.

– Архонт Кимон, ты был изгнан Афинским собранием. Я не могу допустить, чтобы ты остался здесь! Это будет стоить мне жизни, чести. Разве ты не чтишь закон?

Кимон густо покраснел, и Перикл не мог найти слов, чтобы помочь ему.

– У меня большой опыт, Миронид. – Кимон стиснул зубы. – Если мне нельзя вести войско, неужели я не могу встать в строй и сражаться как гоплит? Я не могу остаться в стороне, когда афиняне идут на войну!

Перикл увидел, что Миронид уперся.

– Ты должен, – сказал полемарх. – Мне бы хотелось, чтобы было по-другому, архонт Кимон. Но закон есть закон. Я понимаю, почему ты хочешь сражаться, но тебя изгнали на десять лет. Я не могу позволить тебе присоединиться к моему войску. Ты попираешь честь уже тем, что стоишь на этой земле! Это Аттика. Я мог бы арестовать тебя и казнить и тогда не преступил бы закон. Мне жаль, но таково мое последнее слово. Садись на коня и уезжай.

Перикл видел, как расстроен его друг, но Кимон только молча взглянул на него покрасневшими глазами:

– Я буду наблюдать, куриос. Ты наверняка одержишь победу.

Это было доброе пожелание, и Миронид кивнул, а Кимон развернулся и вскочил на коня.

– Я поговорю с советом, когда мы вернемся домой, – сказал полемарх. – Сообщу о твоем предложении, архонт Кимон. Оно показывает тебя с лучшей стороны. По крайней мере, это я для тебя сделаю.

С высоты седла Кимон оглядел приведенное сюда спартанцами войско и закусил губу, явно раздосадованный, но выбора у него не было. Он сделал ставку на то, что война ослабит законы людей. Миронид смотрел на это иначе.

Перикл наблюдал, как его друг покидает поле битвы под четкий стук копыт, и думал: будь полемархом он, Кимон остался бы здесь. Те, кто устанавливает законы, всегда должны учитывать их несовершенство так же, как свое собственное. Похоже, Миронид не разделял эту точку зрения.

Сильным толчком Перикл опустил шлем и теперь смотрел на долину и врагов сквозь узкую щель.

– За Союз! – провозгласил он, и его голос разнесся по рядам; воины заревели в ответ. – За Афины! – крикнул Перикл своим людям, и те с воем подняли копья. – За Кимона! – добавил он.

Солдаты дружно вторили ему. Миронид скривился, но Кимон не обернулся.

15

Уже давно перевалило за середину дня, но обе армии двигались, растянувшись по равнине. Перикл видел, что слева от него красные плащи прошли сквозь ряды своих людей и сформировали правый фланг. Они выстроились в боевом порядке, но не наступали, а вместо этого, казалось, устремились на запад. Перикл нахмурился и, прищурив глаза, вглядывался в даль. Там был горный перевал. Спартанцы, похоже, все-таки решили покинуть долину Танагры без боя и направиться обратно к перешейку и Пелопоннесу.

Чтобы отрезать путь врагу, Миронид изменил направление движения. Перикл кивнул. Погони через горные перевалы не будет. Афиняне пришли воевать, и никто им в этом не откажет. Земля на равнине сухая и твердая – настоящая танцевальная площадка Ареса. Афиняне пересекали ее шаг за шагом.

Миронид на ходу отдавал приказы стратегам и лохагам, а также отрядам из Мегары и Аргоса. Подразделения выстроились в восемь шеренг по всей линии, забили барабаны. Вот он – истинный глас войны, ее тревожащий пульс, от которого у Перикла чаще застучало сердце. Раньше битва казалась мечтой, видением. Барабаны сделали ее реальной. Они будут отстукивать каждый шаг на врага, пока их звук не заглушат крики ярости и боли. Он слышал визгливый звук труб аргосцев, пронзительный и нестройный, от которого скрежетали зубы.

Четырнадцать стратегов следили за перестроениями, сотни лохагов кричали в уши гоплитам. Приведенное ими войско в полированной бронзе выглядело похожим на змею или блестящую брошь. Перикл находился достаточно близко к полемарху Мирониду и слышал, как тот отказал аргосцам в праве занять левый фланг. Они горели желанием отомстить, но эта честь выпадет не им.

Сперва налево отправили Перикла. Было это спланировано или нет, но решение стало поворотной точкой, понял он. Если Миронид не передумает, то афиняне Перикла встретятся со спартанским крылом. Сердце у Перикла забилось сильнее, у него даже слегка закружилась голова. Всю жизнь он слышал рассказы об этих людях в красных плащах. Некоторые из них, вроде Павсания, восхищали его юный ум. Теперь он будет биться с ними насмерть – линию щитов и копий сзади подпирают ряды воинов. Мощь, с которой напирает фаланга, невероятна, ее не остановить. Люди, находившиеся впереди, либо убивали врагов и проламывали вражеский строй, либо погибали и их затаптывали.

Перикл свистнул, чтобы ему принесли воды, мальчишка подскочил к нему с мехом. Смочив губы, Перикл передал кожаный мех с водой другим, а юный водонос попытался подпрыгнуть и забрать его. Солнце пригревало, они сближались с армией спартанцев. Мир стал совсем маленьким.

– Нам выпало встретить давнего врага, – прокричал Перикл, и его голос разнесся по рядам, – который готов разрушить наши стены и поработить нас. Ради этого вы тренировались, ради этого так упорно работали с копьем и мечом. Мы – симмахия! Я делаю ставку на нас, мы их одолеем.

Слышавшие его отвечали согласным рыком, слова командира передавали по рядам воинов. Перикл кивнул находившимся справа от него двум афинским стратегам и командиру аргосцев. На мгновение он забыл имя последнего. Внезапно это приобрело чрезвычайную важность, и он мучительно пытался вспомнить, пока они сближались на двести шагов, как сходится к острию наконечник стрелы. Данос, вспомнил Перикл. Нет, Данаос.

У обеих сторон нет лучников, заметил он. Не было и всадников, которые могли поддержать фланг, только несколько разведчиков. Никто не станет бросать копья, когда они будут так нужны в атаке. Однако строй становился неровным, люди нервничали, ожидая начала битвы. В этот момент никто не думал о боли или ранении, только о первом мощном ударе, о силе, которую они ощущали в своих руках. Они хорошо готовы физически, отдохнули. Они были молоды.

– Ровнее! Держите строй! – проревел Перикл во всю мощь.

Барабаны отбивали четкий ритм, отмеряя последние мгновения их жизни, звучали громче и громче. Командиры выкрикивали одни и те же команды, поддерживая в людях решимость и распаляя их кровь.

– Готовь копья! Готовь щиты!.. Держи… щиты!

Те, кто еще не сделал этого, ослабили лямки и перекинули щиты вперед, на левую руку. Перикл заметил, как несколько опытных мужчин, нагнувшись, натирают пылью древки копий, чтобы те не скользили в руке, когда они будут вонзать их во врага. Мечи у них тоже были, но копья – главные орудия убийства.

В сорока шагах барабаны трещали без умолку, трубы визжали, как крикливые птицы. Перикл перевел взгляд на спартанцев, принужденных развернуться и встретить противника. Неужели они надеялись уйти без боя? Он не слышал на их стороне никаких команд, как будто они вообще не заботились о тех, кого вели с собой. Перикл понадеялся, что так и есть. Красных плащей было по крайней мере тысяча, а может, полторы. Они в совершенном порядке выставили щиты, перекрывая их один другим, все копья – под одним углом. Персы видели это воочию, подумал Перикл, желая, чтобы его эта участь миновала.

– Поднимите щиты! Фаланга, к бою! – проревел он и мельком увидел в одном из рядов Зенона с Анаксагором, они шагали рядом, мрачные и бледные.

Перикл мысленно взмолился, чтобы они выжили, и поднял свой щит, прислонил его к плечу и левому бедру, продолжая движение вперед. Его копье смотрело в небо все время, пока они пересекали равнину, но теперь пора. По всему фронту первые два ряда воинов опустили листовидные наконечники копий, нацелив их на врага.

Все барабаны звучали как один. Миронид приказывал атаковать, Перикл вторил ему, его одинокий голос затерялся среди тысяч других – рева ярости, криков ненависти и проклятий врагу.

Передние ряды столкнулись. Копья ударили сквозь сомкнутые щиты, как выпущенные змеиные языки, лизнули, навалившись на острия, и вернулись назад, обагренные кровью.

Перикл наклонился к чаше щита, прижав голое бедро к его нижнему краю и упираясь ногой в землю. Шлем защитил его от скользящего удара спартанского копья, которое зацепило гребень из конского волоса. Когда оно наткнулось на стык, голова Перикла откинулась назад. Он отшатнулся, тяжело дыша от напряжения. Вряд ли тот, кто нанес удар, видел его. Фаланга начала напирать сзади, и проклятые барабаны неумолчно звучали в бешеном ритме его сердца.

Они выстояли, понял Перикл. Он и его люди разили копьями воинов в красных плащах, но еще не сломили их. В глубине души Перикл опасался именно этого – ожидал именно этого! Когда позади него снова сомкнулись ряды солдат, он ощутил облегчение. Спартанцы не боги. Они рычали, ругались и истекали кровью, как и афиняне.

– Кто мы? – вдруг проревел Перикл.

Немало его людей услышали, и раздался ответ:

– Симмахия!

Перикл улыбнулся и продолжил:

– Кто мы?

Второй ответ прозвучал громче, и одновременно они нажали вперед, понимая, чего он хочет. Перикл сглотнул, ощутив благоговейный трепет. Давка была ему отвратительна, но фалангу не остановить. Восемь рядов воинов, напирая всем своим весом и силой, слепо двигались вперед, понимая, что так нужно. Находившиеся впереди едва могли шевельнуться, многие задыхались и гибли. Живые тыкали копьями, где могли, но щиты стояли стеной. Раздался великий стон – людей, металла, сдавленного дыхания.

Перикл весь сжался, когда невидимый копейщик вновь нанес удар. Он отдал бы состояние за свободную руку, чтобы схватить вражеское копье, но не мог. Его левая рука была спрятана в чаше щита, правая сжимала копье и тыкала им куда попало в поисках плоти. От скрежета железных наконечников сводило зубы, но движения вперед больше не было, против спартанцев точно. Однако нажим сзади все усиливался. Периклу показалось, что он не может вдохнуть. Паника червем пробралась в него.

Нужно напрячь волю, но даже волю можно раздавить. Люди умирали один за другим вдоль всего кровавого разреза, где столкнулись два войска. Когда в одном месте гибло достаточное количество воинов, задние ряды слепо жали вперед и сминали передние.

Перикл потерял из виду других стратегов и почти утратил общее ощущение битвы. Его миром стали люди, стоявшие напротив него. Он мельком видел их в бронзовых шлемах. Они гневно произносили известные ему слова. Они смотрели ему в глаза, даже когда пытались убить друг друга. Афинские гоплиты не уступали спартанцам, и Перикл заметил, что спартанцы начинают это понимать. Десятки потеряли копья. Давка вытолкнула их из рядов, как бы они ни кричали и ни напрягались. Тогда они обнажили мечи или короткие кописы.

Перикл пригнулся, уклоняясь от спартанца с окровавленным ртом. Этот человек был в красном плаще и, казалось, сохранял полное спокойствие, выискивая ослабевших. Перикл вынес рубящий сверху вниз удар по гребню шлема, потом едва избежал клинка, нацеленного ему прямо в глаза. Он приподнял щит на ширину ладони, и спартанец перехватил меч, чтобы ударить его по поножам. Трудно было не сморщиться и не дрогнуть. Перикл почувствовал, что противник наступил ему на ногу и давит на нее, два пальца хрустнули, и Перикл разинул рот.

Задний ряд афинян не дремал. Они видели схватку, и один солдат выжидал момент. Его удар копьем пришелся под ребра спартанцу, пробив кожу доспеха как раз в тот момент, когда враг развернулся, чтобы поразить Перикла. Половина наконечника вошла в тело, хлынула кровь. Издав сдавленный стон, спартанец выронил щит и прижал левую руку к ране. Его пальцы стали красными и скользкими, но он продолжал бить Перикла кописом. Один удар, оглушив, отбросил его голову в сторону. Второй был направлен в шею. Копейщик отчаянно бросился на спартанца, повалил его наземь. Тот умер под ногами боевого строя своих товарищей, его тело откатывали пинками, пока другие воины из задних рядов занимали опустевшее место.

Перикл не мог развернуться и поблагодарить своего спасителя. Пространства для движения было совсем мало, он вообще едва мог дышать. Копье потеряно, с досадой понял Перикл. Когда спартанский меч отщепил кусочек от его щита, Перикл вытащил свой меч, занес его над верхним краем щита и устремил яростный взгляд на людей в красных плащах, напиравших на него, чтобы убить. Перикл медленно втянул в себя воздух.

– Кто мы? – крикнул он, толкаясь вперед.

Руки и ноги у него отяжелели, но он не уступал в сноровке никому из тех, кто был рядом. Перикл сказал себе, что это так. Он не слабее их. И в этом тоже заверил себя.

– Симмахия! Союз! – раздалось в ответ.

И в то же время поднялся оглушительный треск, когда все дружно нажали вперед.

Спартанский строй дрогнул. Не оттого, что они устали, но от веса навалившихся на них людей. Восемь рядов афинян противостояли всего четырем спартанским. Их оттеснили, и Перикл свободно шагнул вперед. Он улыбнулся, а спартанцы обезумели от ярости.

Щит ударил ему прямо в рот, и Перикл ощутил привкус крови, в глазах вспыхнул яркий свет. Перикл инстинктивно сгруппировался и присел на корточки, как учили гоплитов, снаружи были видны только шлем, щит и поножи. Он вынес град ударов и тем не менее остался в живых, а когда поднялся на ноги, увидел, что спартанцы, все в кровавых ранах, отступили еще на шаг. Их пронзали копья афинян, а своих копий они растеряли слишком много. Перикл сделал третий шаг, ему больше ничего не оставалось. Масса давивших сзади людей толкала его вперед. Он почувствовал, как изогнулись его сломанные пальцы, когда ступня увязла в грязи. Опустив голову, он глянул вниз и обнаружил, что земля там влажная и мокрая, мягкая, хотя раньше была сухой и твердой. Среди множества павших он увидел людей с напряженными ногами, некоторые были в красных плащах. Перикл сглотнул и едва не потерял отцовский щит, когда кто-то попытался выхватить его.

Перикл зарычал и махнул мечом за край щита, отрезав пальцы какому-то спартанцу, который, замерев, в ужасе смотрел на искалеченную руку. Вытащил из-за пояса тряпицу, чтобы обмотать ее, но Перикл шагнул вперед и зарубил врага несколькими быстрыми ударами, отчего у него онемела рука и он запыхался.

Спартанцы отступали. Они уводили раненых назад и давали афинянам возможность продвигаться вперед шаг за шагом. Перикл вдруг испугался, что это какой-то хитрый маневр. Он выпустил вперед себя одного из гоплитов и использовал передышку, чтобы оглядеться и оценить поле битвы целиком, а не только свою малую часть сражения. Люди смотрели на него. Им был нужен вождь.

– Держите линию! – крикнул Перикл. – Приведите ее в порядок. Помните, чему вас учили. Если вы устали, спросите себя, достаточно ли упорно вы тренировались? Участвовали ли в каждом забеге вокруг города?

Это смешно, как будто он говорил с ними на Афинском собрании. Тем не менее Перикл заметил, что некоторые пожали плечами и выпустили изо рта воздух, признавая свои упущения. В битвах всегда случаются временные затишья. Люди не могут долго пылать безудержной яростью. А если попытаются, быстро устанут и их перебьют, как свиней.

– Если найдете копье, передайте его мне, – продолжил Перикл. – Или заберите у любого павшего. У них нет хозяев, а если и есть, мертвецы возражать не станут. Проверьте, не ранены ли вы, когда будет время. – Он помолчал, давая отдых голосу; его люди дышали легче, и глаза у них были не такие дикие, как прежде, но бой со спартанцами еще не закончился. – Ну что же… Мы заставили спартанцев отступить. Симмахия! Союз! Афины! Пусть теперь бегут!

Перикл с удивлением заметил, что свет дня угасает. Он провел в давке много часов, каждый вдох был жарок, как воздух в плавильной печи, и биение жизни отсчитывали мгновения. На другой стороне долины пришедшее из Афин войско разило врага. Только его фланг сдержали, но никто больше не столкнулся с такими славными воинами.

Спартанцы не были сломлены, но потеряли сотни людей. Никто еще не видел на поле боя столько павших из их числа, даже персы. Тела поверженных в красных плащах, раздавленные, лежали в странных позах, как птицы с переломанными крыльями. Перикл заметил, что солнце уже склонилось к гребням гор. В последних закатных лучах он попытался пойти вперед с оставшимися у него людьми. Но спартанцы ускользнули, как тени или призраки, оставив своих мертвецов.

* * *

В темноте Миронид собрал в одном месте пленников. Зажгли факелы, из находившегося позади них города привезли сушеные продукты. Афины находились достаточно близко, чтобы сотни людей пришли посмотреть на побоище. Хотя опасность еще не миновала, они бродили по полю битвы. Матери показывали детям тела погибших. Те, кто был в красных плащах, привлекали наибольшее внимание. Миронид выставил около них стражу, чтобы мертвецов не раздели и не разрубили на куски в качестве сувениров. Сказался опыт старика. Перикл и не подумал бы, что это нужно сделать.

Ощущения великой победы не было, хотя жители города принесли еду и вино. Невозможно было оценить масштаб потерь, пока не взойдет солнце, но битва выдалась тяжелая, тяжелее всех, в которых участвовал Перикл. Его часть сражения была маленькой, но обе стороны боролись с мрачной энергией и без передышки. Результатом стала размягчившаяся земля, которая хлюпала под ногами и окрашивала красным ступни тех, кто шагал по ней. Тысячи людей истекли кровью в тот день. Трудно было не думать об их душах, по-прежнему витавших поблизости, словно пчелы.

Анаксагор и Зенон отыскали Перикла при тысячном отряде, которым тот командовал. На его фланге полегли четыреста человек, их собранные из найденных частей останки с почетом лежали на земле. Пришедших из города поглазеть мальчишек прогнали тычками и проклятиями. Один из них хотел было подобрать с земли палец и получил мощный пинок, от которого едва не подлетел в воздух, после чего с воем убежал.

Сперва все просто делились впечатлениями о битве и пытались отдышаться, постепенно успокаиваясь. Перикл знал, что греки любят петь и пить вино после сражений, и обрадовался, услышав, как под звездами разносится «Афина», подхваченная тысячами голосов.

Будут ли люди из Мегары и Аргоса петь вместе с афинянами? – размышлял Перикл. Анаксагор и Зенон пели, хотя оба родились совсем в других местах. Они были готовы отдать свою жизнь за Афины, подумал Перикл. Из любви и самопожертвования объединились с его людьми.

Взошла луна, но разве можно было спать, когда в окрестных горах рыщут враги. Миронид обошел все поле боя и, казалось, остался доволен, обнаружив, что отряд Перикла в порядке. Полемарх говорил мало, но сжал руку Перикла и гордо кивнул, после чего отправился дальше. Перикл наблюдал за ним и учился тому, что значит быть полководцем на войне.

Забрезжил рассвет и обнажил долину, отвоеванную и растерзанную.

На земле лежало гораздо больше тел, чем они думали. Их все собрали и выложили в ряд для подсчета, и этот подсчет никого не радовал. В тот день предстояло вернуть тысячи щитов семьям в Афинах, Перикл хорошо понимал это. Они пришли сюда, чтобы ранить Спарту, ослабить ее. Цена оказалась непомерно высокой.

Вместе с Миронидом не вернутся домой чуть больше четырех тысяч человек. Отряды из Аргоса и Мегары потеряли значительную часть своих людей, но самую высокую цену заплатили афинские гоплиты. День настал без барабанов и труб. У Перикла словно песок забился под веки, такое было ощущение. Он даже немного подремал, опираясь на копье. Нога у него распухла, и при каждом шаге он морщился. Ему хотелось только напиться и уснуть. Но он не мог.

День разгорался, вернулись разведчики с сообщением, что оставшиеся спартанцы ушли к перешейку, а их союзники разбежались. Битву они не возобновят. Тем более что потеряли по крайней мере половину людей, которых привели с собой. Тела павших врагов были с почетом выложены на землю, но афиняне не заберут их и не потратят время и масло на разжигание погребальных костров. В качестве трофеев они забрали только красные плащи и щиты, которые встречались здесь реже, чем надежды. Перикл вместе с Миронидом обошел ряд мертвых спартанцев, трупы посинели, от вида ран выворачивало. Стоял сильный запах опорожненных кишечников.

Периклу показалось, что он узнал одного из мертвецов. Он остановился и, глядя на него сверху вниз, пытался вспомнить имя. Плаща на нем не было, хотя человек был высокий и крепкий… Тисамен, осенило Перикла. Какой-то прорицатель или что-то в этом роде. Кем бы он ни был, конец у всех одинаковый.

Хотя Перикл по-прежнему чувствовал себя разбитым и изможденным, он послал своих лохагов строить людей в колонну, чтобы возвращаться в Афины. Спартанцев встретили и отбросили от города. В обычное время он опасался бы их ответа, но к моменту, когда спартанцы снова соберутся высунуться из норы, стены будут достроены. Вот победа, которую одержали они с Миронидом.

Даже персы не смогли так хорошо сражаться против спартанцев, подумал Перикл. Он сказал это окружавшим его людям и следил, как по мере распространения его слов у солдат, как утренний ветер, поднимается настроение. Стало немного легче, хотя им предстояло везти домой для погребения столько тел.

16

Процессия медленно двигалась по Афинам, многочисленные толпы людей провожали ее взглядами или шли следом. Никто в городе не работал в тот день. Длинные стены стояли покинутыми, в мастерских и гончарнях воцарилась тишина.

Похоронные дроги тянули лошади и ослы, колеса вращались со скрипом. Гробы или завернутые в саваны трупы: сыновья женщин. Десять афинских фил украсили повозки зелеными ветвями, подготавливая тела к погребению. Совет определил для них место рядом с главным кладбищем.

Перикл шел медленно, глубоко задумавшись, город вокруг почти совсем перестал существовать для него. Рядом шагал Эфиальт, вместе они вели всех к воротам Дипилон и северной стене Афин. По традиции каждый год кто-нибудь из стратегов обращался к горожанам с речью, посвященной погибшим на службе Афинам людям, в которой превозносил их жертвенность. Перикл ожидал, что эта честь выпадет Эфиальту, но того не было на поле боя при Танагре. Может статься, и количество погибших привело стратега в ужас. В тот день предавали земле больше двух тысяч человек. Тела собрали и привезли в город, каждое было выложено для опознания рыдающими родными.

Некоторые раны делали эту простую задачу неразрешимой. Повозка, катившаяся за спиной Перикла, была пуста – намеренно, для тех, кого никто не узнает, для безымянных. Ее тоже украсили, в воздухе пахло цветами амаранта.

За городскими воротами повозки с грохотом покатились по дороге, затем рядами – на поле. Члены семей подняли на плечи своих отцов или братьев и аккуратно опустили их в землю. Афинские жрецы ходили между ними с зелеными ветвями, которые шептали о надежде на ожидающий павших героев элизиум – мир блаженства. Прошло много часов, прежде чем все повозки, кроме одной, которая всегда пустовала, уехали. Перикл видел, как к ней подходили женщины и дети и, протягивая руки, в печали прикасались к дереву. Это символизировало утрату и что-то значило для них.

Когда были произнесены последние молитвы, солнце уже садилось и по всему полю загорелись факелы. Перикл посмотрел на сложенную из дерева конструкцию, на ступени, по которым ему предстояло подняться. Его бедные перевязанные пальцы на ноге заболели от одной мысли об этом. К своему удивлению, Перикл ощутил руку Эфиальта у себя на плече. Стратег склонился к нему, и Перикл уловил его настроение. В желудке будто лежал железный шар. Он мог ощутить его вкус.

– Ты подыщешь слова, – сказал Эфиальт. – В конце концов, это твоя печаль.

– Что?

Эфиальт улыбнулся:

– Ты должен знать! Когда нужно собрать нас вместе, ты всегда находишь верные слова, чего бы это ни стоило. – Перикл поднял руку, будто собрался отмахнуться от него, но Эфиальт покачал головой и продолжил: – Нет, это важно. Половина афинян перегрызла бы друг другу глотки, если бы не ты. Или, по-твоему, люди вроде Эсхила сели бы со мной за стол без тебя? Что, Кимон отдал бы все богатства своей семьи на твои Длинные стены, если бы ты не попросил его об этом? Что, я стал бы поддерживать тебя в совете и в Афинском собрании? Это твой дар, Перикл. Тебе удается каким-то образом объединять людей. Я не знаю как. Но результат перед нами: Афины, Союз. Как ты называешь это – нация? Даже империя? Если мне есть за что хвалить себя, так это за то, что я разглядел в тебе этот дар. – Стратег усмехнулся. – Когда мы встретились впервые, я намеревался показать знатным афинянам, что чего-то стою, как все они. Я считал тебя просто еще одним позолоченным дураком, но… когда понял, каких людей ты собрал у себя, услышал речи Зенона и Анаксагора, увидел, как ты принимаешь их в одной комнате с Кимоном! – Настал черед здоровяка Эфиальта смутиться и махнуть рукой – эмоции переполняли его. – Я мог быть врагом тебе, Перикл. Вероятно, и был им какое-то время, пока не знал тебя. Но я слушал. И я услышал. Нас объединяет общая мечта. Мы – Афины, ты и я. Люди, флот, острова – Союз. Это нечто новое в мире, и я не знаю, чем это закончится… но сегодня ты точно найдешь слова, потому что всегда это делаешь.

Перикл почувствовал, как неловкость отступила. Пока Эфиальт говорил, он решил, что примет его заверения. Много раз Периклу доводилось видеть, как люди клялись в верности его отцу, обещая служить ему и предлагая свою жизнь. Таких слов Эфиальт не произнес, но схожее ощущение возникло. Перикл подавил желание ответить что-нибудь второпях или отшутиться. Стратег раскрыл перед ним сердце, и Перикл понимал, что может ранить его или исцелить одним словом.

– Я рассчитываю на тебя как на друга, Эфиальт. Да, мы – афиняне. Что бы это ни значило, куда бы мы ни попали. Это останется неизменным. Не отступайся от этого.

– Ты видишь? – К изумлению Перикла, в глазах Эфиальта заблестели слезы. – Иди… продолжай, они ждут тебя. – Эфиальт подтолкнул его вверх по ступеням.

Площадка наверху деревянной башни была небольшая. С одного края приколотили трибуну, чтобы оратор не упал сверху в сумеречном свете и мог на что-то опереться. Перикл взглянул на толпу людей, собравшихся на усеянном могилами поле. До самых городских стен везде трепетали и плевали языками пламени факелы. Тысячи людей сидели или стояли, просто ждали. Это были скорбящие вдовы, сестры и дети покойных. Окутанный теплым воздухом, Перикл ощущал их нужду. Этим вечером его слова имели огромное значение. Может быть, большее, чем когда-либо.

Вместо гробов появились земляные холмики, которые осядут за несколько месяцев, порастут травой, на них лягут могильные камни. Но погибших будут помнить.

– В прошлом, – звенящим голосом начал Перикл, – многие восхваляли эту традицию: ежегодно на закате дня произносить речь в честь павших на поле битвы. – Он помолчал, глядя, как трепещет пламя факелов. – Я не согласен. Никакие мои слова не позолотят то, что сделали они. Эти люди покрыли себя славой, и то, что они отдали, не зависит от слов одного человека, произнесенных хорошо или плохо.

Перикл перевел взгляд на Эфиальта, стоявшего в свете факелов. Рядом с ним он увидел Аспазию, она тоже пришла сюда. К ней присоединились Анаксагор, Зенон и архитектор Фидий. Эсхил тоже был там, и еще десяток других людей, которых Перикл знал и любил. Он кивнул им, и у него вдруг перехватило горло.

– По обычаю мы благодарили предков за дарованную нам великую демократию – истинную власть в руках народа. Здесь, когда наши братья, сыновья, мужья совершили жертвенный подвиг, это должно стоить жизни. И я верю, что так и есть.

Он увидел, как люди склонили голову, и его охватила волна чувств, слова полились свободнее.

– Это и есть мы, – произнес Перикл громче. – Каждый из нас равен перед законом. Когда мы возвышаем кого-нибудь, то за его качества, а не за принадлежность к знатному роду. Обладающие талантом могут процветать в Афинах. Мы слушаемся наделенных властью. Мы придерживаемся законов, писаных и неписаных. Когда мы отдыхаем от трудов, то устраиваем состязания в спорте или развлечения – прекрасные театральные представления и любовные игры. Мы не такие, как наши враги! Для управления своим государством мы полагаемся не на соглядатаев, не на угрозы и тайны, но на любовь мужчин и женщин к ней, Афине. Мы любим красоту и произведения ума, но это не делает нас мягкотелыми. Нет, это дает нам цель. Спартанцы ломают своих детей, чтобы сделать из них воинов, но мы так смелы, так готовы умирать, потому что делаем это ради чего-то более великого, чем мы сами. В Афинах богатству нужно находить применение, а не хвастать им. Бедность не постыдна, если только человек не отказывается работать, чтобы избежать ее!

Последние слова вызвали ропот ворчливого одобрения, и Перикл улыбнулся, увлекая слушателей за собой:

– Мы внимательны к политике. Если человек не принимает участия в наших дебатах, мы не говорим: «Он занят своими делами», мы говорим: «Ему здесь нечего делать!» Вот за какой город эти люди сражались и погибли. Я говорю всем вам: вспоминайте каждый день их жертву! Сделайте это почетным обычаем в вашей жизни, в вашей работе, в воспитании детей. Павшие сегодня достойны города Афины, это неоспоримо. Говорю вам: взяв их в пример, полюбите Афины снова. Посмотрите на наш город. Нет в мире ничего прекраснее!

На мгновение Перикл склонил голову, давая слушателям время успокоиться. Он не собирался волновать их, но справедливость его слов подтверждали земляные холмики, рядами тянувшиеся во мрак. Люди не отдают свою жизнь за ничего не стоящие вещи.

– А тем, кто остался, – продолжил Перикл мягче, – вдовам и детям, я скажу: знайте, что ваши мужья и отцы, братья и сыновья держались храбро до самого конца. Им выпала честь, и так как они верили в наш город, то и возвеличили его своей жертвой. Если Афина благословила вас сыновьями и дочерями, растите их с этими словами и на этом примере. Город поддержит каждого из них до совершеннолетия. Не из благотворительности. Нет, это заслужено теми, кто лежит в земле. Если вы молоды и полны сил, принесите еще больше детей в этот мир. Они никогда не заменят тех, кто был до них, но они будут чтить их и наследовать созданный ими мир.

Перикл улыбнулся, ощутив полное спокойствие:

– Нет ни более благородных поступков, ни людей лучше их. Наш город – образец. В будущем нам станут удивляться, как дивятся сейчас. Наш дух, наша храбрость обеспечили нам доступ во все моря, во все страны. Мы выходим в мир, и некоторые из нас слишком быстро возвращаются в землю. Может быть, они совершали ошибки, эти люди, но, если так, ошибки эти сегодня смахнули, как слезы с глаз. Пусть ваши сердца воспарят при мысли о славе павших. Они умерли за нас. Их подвиг не забудется. Это венец и награда нашего города. Там, где доблесть проявляется в любви, вы найдете наших людей.

Перикл замолчал, но никто не шелохнулся. В свете факелов он увидел обращенные к нему лица и вдруг заколебался, не зная, как закончить.

– Это ваш дом, ваша земля. Когда будете готовы, возвращайтесь в наш город. Живите жизнью, которую они отстояли для вас и для всех нас.

Достаточно. Перикл спустился по ступеням и пошатнулся, когда Аспазия крепко обняла его. Он едва мог припомнить часть слов, которые сказал, тем не менее люди хлопали его по спине, до боли жали руку. Эфиальт выглядел потрясенным. Эсхил обхватил голову Перикла огромными ручищами и встряхнул, в глазах у него стояли слезы.

– Пойдем, – сказала Аспазия и, взяв его под руку, оглянулась на Эфиальта, Зенона и остальных. – У меня дома есть вино, хватит на всех.

Они поклонились.

Она прекрасна, думал Перикл, ее кожа почти светится в темноте, волосы, как огромная, скрученная в кольцо змея из золотой проволоки. Его второй шанс, заслужил он это или нет.

Аспазия заметила горящие глаза Перикла. Иногда он выглядел так, когда бывал пьян, словно не мог поверить, какое она чудо. Тем не менее Аспазия слегка нахмурилась, было видно, что она чем-то озабочена. Не успел Перикл спросить, что случилось, Аспазия положила свою холодную руку на его голую шею. Перикл, не задумываясь, наклонился, чтобы его поцеловали, но вместо этого Аспазия зашептала ему в ухо:

– Перикл, ты сказал, нужно привести в мир новых детей. Вероятно, наш будет в числе первых.

Он моргнул, когда до него дошло. Аспазия кивнула, довольная, что он заулыбался.

– Да, – сказала она. – Именно.

Аспазия была еще достаточно юна, чтобы немного бояться, но Перикл обхватил ее руками, поднял и закружил. Друзья сразу обступили их. Когда он объяснил, в чем дело, Зенон и Анаксагор снова стали хлопать его по спине. Наверняка у него потом будут синяки.

Вся компания вышла из тени лестницы, и тут Перикла увидели люди, они сразу взяли его в тесное кольцо. Эфиальт и Эсхил кричали, чтобы они расступились, дали дорогу, но вместо этого подходили все новые и новые. Скорбящие, потерявшие близких спешили к Периклу через поле, чтобы поговорить с ним, поблагодарить его. Они окликали его требовательно, все более настойчиво.

Перикл широко раскрытыми глазами смотрел, как чьи-то руки прикасаются к его руке, трогают плащ. Ему пришлось оттащить Аспазию назад, чтобы на нее не давили. Это напомнило ему фалангу, его даже пробило потом. Из теплой темноты к нему взывали голоса, отвечали на его речь, что-то прибавляли к ней. Одну руку он держал на талии Аспазии, другую поднял, выражая признательность людям, но ее схватили и стали пожимать снова и снова.

Эсхил был ветераном битвы при Марафоне. Когда дородный драматург отдал команду – громко, как на поле боя, на всех будто дохнуло прошлым. Те, кто слишком лез вперед, замерли на местах и отпрянули, потрясенные. Перикл почувствовал, как его друг протиснулся вперед и, прикрывая собой их с Аспазией, стал прокладывать путь сквозь толпу народа.

17

Перикл наблюдал, как Эфиальт призывает к голосованию. Вечернее заседание затянулось допоздна, но вроде бы они собрали достаточное количество голосов. Возможность будет только одна. Снова настал черед его политической филы Акамантидов. Если он со своими людьми совершит неудачную попытку, это запомнят. Вторая будет иметь меньше шансов на успех, а третьей Афинское собрание не допустит. Именно поэтому они с Эфиальтом не вынесли вопрос на обсуждение раньше.

Огромного сосуда для остраконов в тот вечер нигде не было видно. Его не использовали при голосовании об отмене изгнания. В мерцающем свете лампад Афинское собрание изъявит свою волю – это будет решение всех жителей Афин, выраженное теми, кто собрался здесь. Они гребли на триерах, брались за щиты и копья в сотнях конфликтов. Война со Спартанским союзом тянулась и тянулась, каждый месяц едва не доходя до точки кипения, она никогда не выливалась в открытое столкновение, но никуда не делась. Стоило Афинам отправить своих людей улаживать какой-нибудь спор или устанавливать власть Делосского союза, всегда приходилось иметь в виду, что на горизонте может показаться враг. Каждый месяц на поле за городскими стенами копали новые могилы. Война могла превратиться в ад, но могла привести и к медленному истеканию кровью.

Перикл мрачно кивнул. Они с Эфиальтом подсчитывали всех, кто точно выскажется за Кимона, пока наконец не обрели уверенность, что голосов в его пользу хватит. Однако вероятность возвращения архонта покоилась на двух столпах, и они мало что могли с этим поделать. Все члены Афинского собрания знали, что Кимон приезжал на Танагру и предлагал свои услуги, свою жизнь. Это был простой поступок, но он характеризовал его с хорошей стороны. Второй столп – страх. Потери при Танагре напоминали о том, как опасна Спарта – была и есть. Перикл сомневался, что спартанцы считали эту битву своей победой. После нее на поле собрали больше семисот красных плащей. Их отчистили, скатали и уложили в сундуки на Акрополе, в огромном храме Афины, который строил Фидий. Ни один другой город не мог похвастаться таким символом победы, даже Персидская империя. Тем не менее война продолжалась, а Кимон – проверенный в битвах воин. Его изгнание было актом мирного времени, роскошью. Больше они не могли себе такого позволить.

Перикл следил, как эпистат объявляет голосование, а писцы готовятся вести подсчет на своих табличках. Он произнес речь, и ему внимали, хотя мысли его были наполовину с Аспазией. Она сильно раздалась за месяцы, прошедшие после сообщения ему радостной вести. Думая об этом, Перикл улыбался. На свадьбе, одной из первых, состоявшихся в незаконченном храме Афины Парфенос – Афины Девы, Аспазия была в бледно-желтом одеянии. Он не думал, что ее беременность заметна, хотя на лице его матери во время церемонии сохранялось слегка изумленное выражение. И все же…

– Голосующие выразили согласие! – чистым голосом провозгласил эпистат.

Перикл поднял взгляд и покраснел: как он мог отвлечься в такой момент! Эфиальт кивнул ему, и Перикл успокоился, возвращаясь к своим мыслям. Эпистат был неграмотный, бедняге приходилось повторять за писцом, который шепотом прочитывал строчки ему на ухо.

– Кимону, сыну Мильтиада… даровано право вернуться… волей Афинского собрания… в признание его многолетних заслуг. Его остракизм завершен с этого момента. Мы будем рады видеть дома сына Афин… и вернуть ему все его почести.

Толпа разразилась криками радости, которые поднялись плотной стеной, противников решения было мало. День выдался долгий, и они вернутся домой в усталом удовлетворении. Перикл поймал себя на том, что улыбается. Он подошел к Эфиальту и наклонился, чтобы тот его услышал:

– Спасибо тебе. Я бы не смог вернуть его без тебя.

Эфиальт пожал печами:

– Он дал денег на начало строительства стен, Перикл. Мы все восхищаемся им за это. Хотя я подумал… нет, это не важно.

– Что? Разве мы не друзья? Говори!

На мгновение Перикл вспомнил Эфиальта, каким тот был, когда они только познакомились. Эфиальт был до такой степени поглощен желанием изменить свой статус, что не видел ценности ни в Кимоне, ни в Перикле, ни в ком-либо вообще из эвпатридов. Тем не менее Перикл в своей речи на похоронах не преувеличивал. В Афинах людей судили по делам, а не по имени. Его слова записали и распространили, так что он получил возможность прочесть собственные мысли. И с облегчением обнаружил, что согласен с этой версией или, по крайней мере, что она не слишком унизительна для него.

Эфиальт посмотрел в глаза Периклу:

– Я верю, что Кимон думал о безопасности города, когда отдал свое богатство на строительство стен. К тому же он участвовал в битве при Саламине. Он видел, как горят Афины, и, вероятно, это достаточное основание, чтобы согласиться. Но он архонт и эвпатрид, благородный класс. – Эфиальт заметил, что Перикл собрался перебить его, и поднял руку. – Я знаю, знаю! Кимон – способный человек. Ты говорил это на похоронах. Мы возносим людей за талант, а не за знатность. Приятно было услышать такие слова, Перикл, и мне бы хотелось, чтобы это была правда. Тем не менее горше всех жаловались из-за твоих стен те самые благородные семейства.

– Конечно, они понесли львиную долю расходов… – начал Перикл.

– Дело не только в этом. Они владеют землями – имениями и лесами… домами, которые находятся за пределами стен. – Эфиальт прекрасно знал, что у Перикла тоже есть такой дом; раскрасневшиеся щеки стратега багровели по мере того, как он продолжал. – Если придет война, все это может быть утрачено. Они прекрасно понимают. Совет архонтов голосует против всех законопроектов об обслуживании стен, когда они к ним поступают.

– Их голос совещательный, собрание его игнорирует, – с настороженным видом повторил известное им обоим Перикл.

– Ну и что. Не знаю, будет ли Кимон по возвращении смотреть на эти вещи иначе. Он не такой, как ты и я, Перикл. Людей он не очень-то жалует, кроме разве что гребцов и слуг. Такие, как он, считают, что находятся над схваткой, надо всеми нами. Иногда я могу вынести заносчивость людей, лишенных ума или таланта. Они слишком глупы, чтобы понимать свою глупость. Но с такими, как Кимон, которые били персов при Эвримедонте, командовали третью флота при Саламине! Которые понимают, что нужно для начала строительства стен. Рискуют жизнью и честью, предлагая встать в строй при Танагре. Кимон действительно великий афинянин, определенность этого задевает меня за живое, и так будет всегда. – Эфиальт вздохнул и покачал головой. – Перикл, мне нужно, чтобы ты стал мостом между нами. Кажется, мы с тобой достигли взаимопонимания, но последнее, что видел от меня Кимон, – это мои старания добиться его изгнания. Если он вернется моим врагом… я предвижу, что отношения между нами испортятся. Вот что не дает мне спать по ночам.

От честности Эфиальта щемило сердце. Перикл слышал, как стратег высказывал аргументы за возвращение Кимона домой, и в то же время беспокоился, что тот может сделать.

– Обещаю тебе, я найду правильные слова. Кимон бывает тверд, как доска. Мне это известно не хуже других. Но я могу достучаться до него. Я постараюсь.

Эфиальт кивнул. Он привык доверять Периклу как своему союзнику в городе, полагаться на него в обеспечении связи с высшим классом, который, как ему было известно, смотрел свысока на простолюдинов, вроде него самого. К тому же Эфиальт знал, что когда-нибудь упразднит совет архонтов и само его название. Вернет все богатства эвпатридов в городскую казну. Если их сыновья смогут занять высокое положение без земель или личного состояния, пусть занимают. Верно говорил Перикл в своей речи на похоронах, верно. Афины будут держаться на торговле и любви богов, без всякого высшего класса, который питается по́том рабочего люда, превращая его в серебряную монету и непомерную роскошь. Однако Эфиальт сомневался, что Перикл уже готов выслушать все это.

– Ты можешь скрепить своей печатью стратега разрешение на возвращение Кимона, – сказал Перикл, – если поторопишься. Писцы сейчас как раз готовят его, но если на воске появится твоя печать, это будет что-то значить.

Глаза Эфиальта расширились.

Кивая, он запустил пальцы в кошель, который держал под плащом, и воскликнул:

– Для начала это сгодится!

Перикл широко улыбнулся, хлопнул его по спине и пошел к людям, занимавшимся составлением документа. Его отправят из города сегодня же вечером – вручат гонцу, который не остановится, пока не передаст разрешение прямо в руки Кимону.

* * *

К моменту, когда Эфиальт ступил на Агору, наступила ночь. Он немного постоял на ступенях здания совета, просто любуясь видом и слушая звуки огромной торговой площади. Длинные стены были достроены, и казалось, под их защитой торговля стала процветать еще больше и работы в городе прибавилось. Все отложенные дела нужно было срочно завершать, плотника не наймешь ни за какие деньги. Однако серебро текло в город со всех сторон. Каменщики с Акрополя тратили свои заработки так, будто завтра для них не существовало, каждый вечер в город прибывали команды с торговых судов, чтобы обменять свои деньги на сувениры и разбитые головы. Эфиальт заметил одну такую компанию, проходившую мимо: десяток молодых людей, шагавших вразвалочку. Как же они уверены в своей силе! Ему подумалось: будут ли эти юнцы так же шумливы и радостны утром? Афины умеют наказывать беззаботных. Скифские стражники, нанятые за счет города, редко отваживались выходить на улицу после захода солнца. На темных улицах не лишне было держать руку на рукояти меча или быть готовым к бегству. При этой мысли Эфиальт улыбнулся, вспоминая несколько приключений своей юности. Тот мальчишка не мог и мечтать о том, что будет стоять на этом месте как афинский стратег. Пару месяцев он втайне считал себя первым человеком в городе, но не свихнулся от этого. В молодости он сам восхищался людьми вроде Аристида. До сих пор Эфиальт помнил старый, поношенный хитон Аристида и то, как он презирал богатство. Стратег скорбно похлопал себя по животу, ощутив на нем избыток плоти. Ему никогда не стать таким худым и жилистым, как Аристид, но можно попытаться не уступать ему в скромности.

На другой стороне Агоры шла какая-то потеха, возгласы людей заглушали громкое кудахтанье и крики бойцовых петухов. Эфиальт двинулся в том направлении, решив взглянуть, что творится на арене. К лапам петухов прикрепили маленькие бронзовые шпоры, чтобы каждый мог сильнее ранить противника. Редко какая птица выдерживала больше нескольких схваток, но развлечение было славное. Смотрели его бесплатно, правда, хозяева птиц собирали со всех ставки. Эфиальт держал свои деньги во рту, как обычно.

Он прошел мимо жонглеров и акробатов, один просто стоял на голове неподвижно, как статуя, держа на ступне амфору. Эфиальт кивнул ему, и мужчина, стоя вверх ногами, улыбнулся. Неподалеку от него какой-то человек продавал хорьков, у него была целая коллекция переносных клеток, и он уверял, что этот зверек избавит дом от мышей за одну ночь. Торговец говорил, что может сдать хорька в аренду, мол, он никому не нужен на более долгий срок. Эфиальт усмехнулся и пошел дальше.

Рядом с Агорой ему встретилось несколько разносчиков и торговцев едой. Как только содержатели лавок закрывали на ночь свои заведения, на площади появлялись те, кто не мог позволить себе постоянное место, в надежде выручить монету или урвать какую-нибудь подачку. Многие только что пришли в город и пытались заработать на жизнь в том месте, где богатство текло рекой. Эфиальт остановился рядом с одним стариком, который изготавливал для детей маленькие круглые игрушки, ходившие вверх-вниз на веревочке. Этот человек предлагал пару своих изделий за два обола, но стратег отмахнулся и вернул продавцу игрушку, которую тот сунул ему в руку.

Его толкали и пихали какие-то незнакомые люди, толпа сгущалась. Агора по-настоящему затихала только под утро или когда самые пьяные наконец переставали горланить песни. Добраться до края петушиной арены – какое облегчение! Тут нет давки, потока движущихся людей.

Эфиальт вытянул шею, глядя, как птицы наскакивают друг на друга, махая крыльями, чтобы удержать равновесие. Экие маленькие храбрецы, подумал он, или, может быть, глупцы. Один петух схватил другого за шею, бронзовая игла шпоры вонзилась в бородку, так что второй петух был вынужден пригнуть голову. Нападающий придавил противника к земле и стал драть когтями его голову, раскинув крылья, которые закрыли их обоих, только кровь брызгами летела по сторонам.

Половина зрителей громко застонала, победители возликовали. Мертвую птицу, обмякшую, почерневшую от крови, подняли, чтобы показать всем. Хозяин бросил ее в корзину, предварительно сняв с лап бронзовые шпоры. Птица украсит чей-нибудь стол за ужином, полезная даже после смерти. Эфиальт невольно заулыбался, когда один из владельцев птиц пообещал зрителям еще более яркое зрелище – петуха по кличке Ахиллес. Стратег решил задержаться и посмотреть, как птицам привязывают шпоры, готовя к бою, дуют им в клювы и ерошат перья, хотя присутствия рядом другого петуха хватало, чтобы разъярились оба. Эфиальт знал. В этом петухи, как псы. Или люди.

Справа от него темная улочка вела прочь от сердца города. Толпа там звучала иначе, и Эфиальт, прислушиваясь, повернулся в ту сторону. Он сам не мог понять, что привлекло его внимание, но среди общего шума толпы слышались… крики гнева или ярости. Стратег знал, что такое битва, именно это воспоминание вспыхнуло в нем и одним дыханием унесло его беспечное настроение.

Он увидел, что в толпе поднимается волнение, и выругался, на мгновение ощутив ответственность перед окружавшими его людьми.

– Смотрите туда! – крикнул Эфиальт, указывая рукой. – Берегитесь!

Только и всего. Но многие повернули голову, и немало кто начал уходить. Бегство людей с Агоры началось на этой боковой улочке. Эфиальт слышал описания паники в толпе, но сам никогда этого не видел. Теперь он ее ощутил и едва не упал, когда в спину ему врезался какой-то человек. Стратег силился удержаться на ногах, а перед глазами у него проплывали образы персидских солдат. Он поднес руку к поясу, но меча не было, да и откуда ему там взяться обычным летним вечером?

Нападение было быстрым и жестоким, на беззаботных гуляк словно обрушилась морская волна. Эфиальт видел группу человек из тридцати, не больше, но они действовали сообща, двигаясь фронтом, и несли перед собой дубинки. Встречая компанию крепких матросов с торговых судов, слишком пьяных или нерасторопных, чтобы убраться с дороги, атакующие проходили сквозь нее, проламывая головы, срывая подвески и кошельки. Они не останавливались, чтобы отнимать перстни; им были важны быстрота и ошеломляющий натиск. При малейшем признаке сопротивления они двигались дальше.

Эфиальт не мог оставаться на месте – толпа отпрянула и утащила его с собой. Он видел, как падают молодые люди, когда ряд погромщиков наваливался на них. Женщины в страхе изрыгали непристойную брань или хватались за ободранные в кровь руки, когда с них срывали что-нибудь. Гнев рос в Эфиальте. Он поймал себя на том, что выжидает, как рыбак с острогой, занеся одну руку вверх.

И вдруг бросился на парня, который его не видел. Тот размахивал дубинкой и орал во все горло, добавляя переполоха и хаоса. Эфиальт схватил его и отвесил ему мощную оплеуху сбоку по голове. Парень осел наземь, как мех с вином, некоторые зрители петушиных боев одобрительно заревели. Они были не прочь немного поразмять мускулы, и внезапно Эфиальт оказался в центре группы из полудюжины мужчин, которые перекатывались с пятки на носок, готовясь схватить еще кого-нибудь. Несколько человек, не теряя времени, принялись пинать лежавшего на земле грабителя.

Линия погромщиков двинулась дальше, но один из них задержался, не спуская глаз с Эфиальта. Стратег почувствовал на себе его взгляд и, посмотрев в ту сторону, узнал человека, которого раньше называл своим прислужником. Аттикос! Как прежде, одни жилы да мышцы. И разумеется, остановился как раз вовремя, чтобы никто не мог сказать, будто он действовал заодно с погромщиками. Это для него обычное дело, подумал Эфиальт.

– Не поделишься монеткой, стратег? – произнес Аттикос.

Он приближался, и один из зрителей петушиных боев был то ли слишком пьян, то ли чересчур разгорячился, чтобы заметить в нем угрозу. Парень дико замахнулся на Аттикоса и получил в ответ тяжелый удар под ребра. Он издал ужасный вопль, упал и сжался в комок от боли. Аттикос снова глянул на Эфиальта и крикнул:

– Монетку для ветерана, куриос? Купить немного хлеба и вина?

Эфиальт почувствовал, как толпа оборачивается посмотреть на него. Они пришли сюда поглазеть, как одна птица насмерть задирает другую. В стычке двух людей для них было нечто похожее.

– Ты был с ними! – крикнул кто-то из толпы.

Аттикос зловеще усмехнулся, и это заставило остальных замолчать.

– Я? Нет, приятель. Я пытался остановить этих мерзавцев, верно? – сказал он. – Если есть милосердие в ваших сердцах, вы найдете монетку для ветерана. Я сражался с персами, и не раз. Давайте проявите немного доброты.

Он не сводил глаз с Эфиальта, и стратег невольно стал шарить рукой по поясу, где мог бы висеть меч. Впредь он обязательно будет носить его или, по крайней мере, нож.

На другой стороне Агоры поднялся шум. Начальник скифской стражи решил, что с него довольно. Вероятно, его наконец подняли с постели или ему донесли, что один из стратегов оказался в эпицентре бури. Эфиальт сглотнул, Аттикос продолжал таращиться на него:

– Неужто у тебя ничего не найдется для старого друга, Эфиальт? Я не раз спасал тебе жизнь. А что сделал ты? Что ты дал мне взамен? Выгнал, как собаку, голодать. Для твоих новых друзей это всего лишь шутка, я думаю.

Скифские стражники подошли к Агоре и выстроились в линию, вынуждая грабителей бежать. Первые уже кинулись прочь, решив, что на сегодня с них достаточно. Эфиальт моргал глазами, пока они проносились мимо, некоторые с полными руками награбленного. Не всем удастся улизнуть, и тех, кого поймают, наутро выпорют или отправят рабами на рудники. Однако Аттикос хорошо понимал все это. Если они бегут, значит виноваты. Если стоят спокойно, то они опять просто афиняне. Аттикос в любой ситуации умел найти преимущество, вспомнил Эфиальт. Этот человек был хорошим солдатом. Но доверять ему нельзя, совсем.

Аттикос прекрасно чувствовал, что направление движения в толпе изменилось. Эфиальт видел, что он решает, остаться ему на месте и слиться со зрителями петушиных боев или скрыться в боковых улочках вместе с остальными налетчиками. Он предвидел, что по мере приближения скифских стражников люди начнут указывать пальцами и обвинять, может дойти и до побоев. На его лице изобразилось упрямство – этакий угрюмый отказ сходить с места, – это выражение Эфиальт прекрасно помнил.

Стратег сунул палец за щеку и вытащил оттуда драхму серебра, половину дневного заработка умелого мастера, на хлеб и вино хватит. Он бросил монету, и Аттикос ловко поймал ее. Но потом его лицо вспыхнуло гневом. Он с силой швырнул монету обратно, она попала Эфиальту под глаз, больно ударив, и упала на землю. Когда он посмотрел на Аттикоса, того и след простыл. Сквозь толпу пробирались скифские стражники с обнаженными мечами и грозно рыкали на каждого, кто проявлял малейшие признаки неповиновения. Если ради общественного порядка им придется оставить на земле несколько тел, такая перспектива их, казалось, не пугала.

Эфиальт потер то место, куда попала монета. Она укатилась, и он не стал ее искать. Кто-нибудь найдет и порадуется, подумал стратег. Его лицо почти не пострадало, хотя было обидно.

18

Поместье пребывало в состоянии истомленного покоя, будто после ночной грозы под утро наступило затишье. Сыновей Перикла, Ксантиппа и Парала, отправили кататься на лошадях по полю за домом, как только Аспазия начала издавать звуки, каких не нужно слышать ни одному юноше. Тишина снова взяла свои права, когда новорожденный младенец успокоился на руках сидевшей в углу и качавшей его кормилицы. Перикл вошел в комнату. Аспазия смотрела на малыша и няньку с острым, собственническим интересом. Ее глаза снова были подведены сурьмой, заметил Перикл. Волосы расчесаны и убраны. Научили ее этому в доме гетер или то было ее личное желание, но она старалась никогда не появляться на глаза людям растрепанной или непричесанной, даже после долгих родов. В целом она выглядела так, будто совершила длинный забег, ее кожа немного раскраснелась. Перикл ожидал увидеть полное изнеможение и разбитость, но его первая жена все-таки была значительно старше. При этой мысли, наклоняясь к Аспазии и целуя ее, он не удержался от легкого чувства самодовольства.

– Я бы хотела назвать малыша в честь его отца, – сказала она, протягивая руку и прикасаясь к щеке Перикла.

Это был ее любимый жест, и Перикл, как обычно, кивнул. Хотя он не имел привычки к нежностям, прикосновение Аспазии могло пройти сквозь невидимую стену, которую он воздвиг вокруг себя, словно ее вовсе не существовало.

– Все-таки Эфиальт – хорошее имя, – продолжила она.

Перикл замер, и Аспазия, довольная, звонко расхохоталась.

– Очень смешно, – отозвался он, еще не совсем оправившись от потрясения. – Отлично. – Аспазия улыбнулась, и Перикл снова поцеловал ее, на этот раз крепче. – Можно привести мальчиков? Они не знали, куда себя деть, и замучили меня расспросами.

Аспазия окинула взглядом комнату, но повитуха уже убрала все, и тут не осталось никаких признаков битвы. Вечер был прекрасный, и, хотя у нее болели суставы, она решила, что это приятное утомление. Аспазия кивнула, тогда Перикл высунулся из комнаты и свистнул.

Двое его старших сыновей принесли с собой запахи земли и свежей травы. Они превращались в мужчин, а потому оба сперва остановились перед Аспазией, чтобы выразить ей уважение, и позволили взять их за руки.

Ксантипп с угрюмым видом сказал ей, да, спасибо, он поставил лошадь в стойло, и да, он мечтает попасть в Афинское собрание. Когда Аспазия спросила, хотят ли они увидеть своего маленького братика, Ксантипп растерялся.

– Сводного брата, – поправил он мачеху.

Перикл нахмурился:

– Он внук моего отца, Ксан, так же как ты.

Мальчики неловко переминались с ноги на ногу. Кормилица поднесла к ним туго спеленатого младенца, который беспокойно ерзал, желая, чтобы его покормили.

– Мы назовем его Периклом, – сказала со своего ложа Аспазия.

Ксантипп скривился и склонил голову набок.

– Это большая честь. Мама говорит… – начал он.

Отец перебил его, пока тот не ляпнул что-нибудь неподходящее к моменту:

– Что бы ни говорила твоя мать, главное, что вы все – мои сыновья. Понятно? Я надеюсь, вы научите маленького Перикла скакать на коне, и сражаться, и спорить! Вы поможете ему с теми вещами, за которые будут отвечать его наставники, я уверен.

Это было предложение мира. Ксантипп немного просветлел, тем не менее на его лице сохранялось недовольное выражение. Перикл мог только гадать, чего наслушался дома его сын. Первые жены бывают язвительными, особенно когда вторая жена строит новую семью. С каждым проходящим сезоном Ксантипп все сильнее отдалялся от отца. Случалось, Перикл вспоминал, каким сыном был он сам, например когда Парал смешил его чем-нибудь. Однако Ксантипп утратил что-то после развода родителей – невинность или уверенность, Перикл не знал. Может, это было просто осознание того, что жизнь продолжается и после конца света. Он протянул руку, чтобы похлопать Ксантиппа по плечу, но сын отшатнулся от него. Перикл не стал пытаться снова. Парал обнаружил, что малыш может схватить его за палец, и хотел показать это брату и отцу.

Периклу стало жаль своих старших сыновей. Они отправятся домой к тысяче вопросов и едких комментариев. Фетида так и не вышла замуж, как он слышал. Новая жизнь ей, похоже, пришлась по душе, но он старался, как мог, находить мальчикам разные занятия отчасти для того, чтобы держать их подальше от нее.

Его собственная семейная жизнь доставляла ему столько радости, что Периклу было даже немного стыдно. Он не мог бы честно сказать, что хочет иметь еще детей, но это была обязанность перед обществом, и Аспазия хотела ее исполнить. Молодая женщина пыталась склонить его к своей точке зрения, это был чрезвычайно интересный опыт. Он ждал возобновления борьбы за свой ум, как только она наберется сил. В конце концов, дочерей-то у него пока нет. Вспоминались слова отца о том, что мужчина не мужчина, пока у него нет дочери. Время исправить это еще имелось.

К двери комнаты роженицы подошел раб, который только недавно появился в доме, его купили на торге, и он еще пока осваивался с жизнью имения и своими новыми обязанностями. С ним пришла мать Перикла. Пожилая женщина следила за каждым шагом раба, готовая одернуть при малейшей оплошности. Чувствуя ее напряженное внимание, мужчина, появившись в дверях, низко поклонился:

– Архонт Кимон просит позволения войти.

– Куриос, – прошипел сзади голос, сопровождаемый стуком палки по каменному полу.

Раб повторил.

Перикл с удовольствием посмотрел на раба. Кимон вернулся всего несколько месяцев назад, но результаты этого уже были видны повсюду, где Афины поднимали свой стяг.

– Благодарю тебя, – ответил он.

Его сыновьям уже не терпелось уйти. Только вежливость и дисциплина удерживали их на месте. Честно сказать, чудо появления на свет новой жизни, похоже, не произвело на них впечатления, подумал Перикл.

– Ксантипп, Парал, думаю, пора дать… – Он едва не сказал «вашей матери» и понадеялся, что со временем эта неловкость пройдет. – Дать Аспазии отдохнуть, пожалуй.

Ксантипп поглядел на него так, словно хотел что-то сказать, но потом молча отвернулся. Двое мальчиков вышли и затопали по коридору. Перикл рассчитывал, что они проведут день за ловлей рыбы, а не отправятся прямиком домой докладывать обо всем матери. Он улыбнулся жене и поцеловал ее, отметив, что не делал этого при Ксантиппе.

Выйдя к Кимону, Перикл застал его опирающимся на изгородь, за которой, игриво покусывая друг друга, резвились жеребята.

– Я слышал, тебя можно поздравить, – сказал Кимон, обнимая его. – Третий сын! Боги благоволят твоему роду. Хотя, конечно, говорят, мужчина не мужчина…

– Да, я знаю. И надеюсь, дочь у меня тоже появится, со временем. Аспазия уже запланировала.

Кимон усмехнулся:

– Не знаю, чем ты заслужил такое счастье, друг мой. Вероятно, это сделал твой отец при Марафоне или то, что мы совершили при Эвримедонте. Если причина в доставке домой костей Тесея, часть этой удачи должна передаться и мне, верно? В любом случае я рад за тебя.

Несмотря на эти шутливые слова, Перикл чувствовал, что его друг чем-то озабочен. Кимон постарел, был утомлен работой и ответственностью. Это удручало. Но еще сильнее тревожило то, что Кимон не пришел бы увидеться с ним по какому-нибудь незначительному поводу. Перикл медленно вдохнул, отрешаясь от своего счастья. Взглянув на него, Кимон заметил это и кивнул:

– Персия снова завладела Кипром. Утром доставили новость, а значит, все случилось неделю назад. Этот остров! Он слишком близко к персидским берегам.

– Как им это удалось? Я думал, там в гавани стоят наши военные корабли.

– Были, но у персов новый царь, сын Ксеркса. Его прозвали Долгоруким. Не знаю, из-за физической особенности или это какая-то игра слов в их языке. Как бы то ни было, ему удалось перебить всех своих братьев и захватить трон. Все капитаны моего флота еще до этих событий твердили одно и то же: персы снова проверяют нас на прочность. Уже несколько месяцев они посылают по морям свои прекрасные новые военные корабли. С нашими триерами они не сталкиваются, но сопровождают и защищают торговые суда, охраняют свои берега. Вокруг Кипра персы вели себя более агрессивно, испытывали, чем мы ответим, как теперь выясняется. Они раз пять подгребали на веслах достаточно близко, чтобы нашим командам приходилось выходить им навстречу. До нападения это выглядело как игра и угрозы, ничего похожего на приглашение к бою. Потом они произвели ночную высадку на остров. Я пока получил всего одно донесение, и никаких цифр, но у нас там гарнизон из тысячи отборных людей.

Оба они вспомнили мрачные картины высадки на Кипр.

– Ты думаешь, они до сих пор держатся? – тихо спросил Перикл.

Кимон покачал головой. Он был не из тех, кто тешит себя ложными надеждами.

– Нет. Раз этот новый персидский царь настолько дерзок, что решился на высадку, думаю, он сделал это с большими силами. Если кто-то из наших людей выживет, они попадут в плен.

Перикл откашлялся, испытывая неловкость от того, как изменилось соотношение власти между ними. В теории Кимон вернулся ко всем своим прежним почетным званиям и обязанностям, но за время его отсутствия баланс сил стал иным, и прошлого не вернуть. Перикл и Эфиальт контролировали крупнейшие группировки в собрании, при этом из них двоих Эфиальт занимал главенствующее положение. Кимон, может, и сохранил титул наварха флотом Союза, но не мог вывести в море корабли без кивка своего старого друга. Перикл чувствовал, что это вызывает досаду у Кимона, но дисциплину он соблюдал, будучи всегда столько же спартанцем, сколько и афинянином. Если ему понадобится припасть на колено, чтобы вести флот к Кипру, он сделает это без колебаний. Перикл в жизни не встречал более верного и безжалостно решительного человека. Когда речь заходила об Афинах, о Союзе, Кимон был как кремень.

– А что Спарта? – спросил Перикл.

Ему неприятно было задавать этот вопрос, но такова его роль. Если наварх хотел вести флот на восток, Перикл отвечал за то, чтобы море вокруг Афин не лишилось защиты.

– Вот поэтому… я и пришел к тебе. – Казалось, Кимон выуживает из себя слова и говорит неохотно. – Ты знаешь, месяцы после возвращения я потратил на надзор за стенами и флотом, за нашими войсками здесь и во всех городах Союза. Мы слишком растянули свои силы, Перикл. Не могу сказать, почему Спарта до сих пор еще не испытала нас по-настоящему. Но когда они это сделают, нам придется туго.

– Тебя не было здесь какое-то время, – начал возражать Перикл. – Я не думаю…

– Прошу тебя, Перикл. Ты понимаешь, что я рассуждаю здраво. Ты меня знаешь. Мы – скифская стража для сотен маленьких городов и членов Союза. В нынешней ситуации это работает, но весь мир ждет, когда спартанцы решат, что с них хватит. Они тянут. Выжидают удобный момент. Тогда они выступят, разобьют всех врагов разом и вернутся домой. Так они воевали против Персии, и помнит ли кто-нибудь, сколько времени они уже безвылазно сидят за своими стенами? Нет. Для Спарты война начинается с еды, которой они кормят своих солдат, затем тренировки, изготовление снаряжения, учет рельефа местности, погоды… всего. А когда они наконец выступают в поход, то уверены в том, что́ им предстоит сделать и как.

– Все это мне известно, – сказал Перикл.

Кимон удивил его тем, что снова перебил, не дождавшись, пока он выразит свою мысль. И это больше, чем что-либо другое, показывало, как серьезно друг настроен убедить его в своей правоте.

– Спартанцы пока не готовы действовать, – продолжил Кимон. – Но когда они явятся, нам придется отдать все, чтобы пережить это. Твои стены обеспечивают нам безопасность, я в это верю, но как долго мы можем прятаться за ними?

– Больше месяца нам, вероятно, не понадобится, – немного резко ответил Перикл.

Стены по-прежнему оставались главным делом его жизни, и то, что Кимон пренебрежительно говорил о них, уязвило его гордость.

– Надеюсь, но за этот месяц наши союзники увидят, что мы не способны защитить их. Начало положил твой отец, Перикл, а ты продолжил. Сень Делосского Союза оберегает и защищает всех ее членов. Флот придет и отразит угрозу любому из них. Вот чего ждут наши люди на Кипре, и того же требуют взамен за клятву верности и серебро все члены Союза. Симмахия городов. Империя Эгейского моря. – Он помолчал и заговорил мягче: – Если нас вынудят каждый месяц бежать за свои стены, бросать Союз… будь я царем Спарты, то за один год уничтожил бы авторитет Афин. Ты понимаешь? Когда они придут, а они должны прийти, это нанесет нам урон, какого никто не может себе даже представить. Вероятно, и с Союзом будет покончено.

– Ну и что тогда? Что ты предлагаешь? Оставить без внимания нападение персов на Кипр? Это нанесет не меньший ущерб нашему Союзу и ослабит его, разве не так?

– Так, – кивнул Кимон. – Я должен помочь Кипру, а для этого мне нужно быть уверенным, что Спарта не выступит, пока наше войско находится в другом месте. Они боятся нашего флота, Перикл. Я могу высадить людей на Пелопоннесе, как только спартанцы встанут под нашими стенами. Они это знают. Вероятно, только эта угроза и держит их на той стороне перешейка. Чтобы я мог отправиться на Кипр, нужен перерыв в этой нашей холодной войне. Мне необходимо перемирие со Спартой.

Перикл моргнул, глядя на человека, которого уважал больше всех, и обдумывая его слова.

– Я знаю, ты видел атаку при Танагре, Кимон. Тогда мы с Эфиальтом пытались ослабить Спарту. Мы рассчитывали, что привели с собой превосходящее силой войско, и, хотя было пролито немало их крови, они убили так много наших людей… Ты не видел похороны. Могилы… Думаю, наш расчет оправдался, силы их убыли, но с того дня они жгут наши корабли и отбирают грузы у торговцев, присоединяются к нашим врагам, чтобы давать им советы и тренировать их. Понимаешь? Я бы заключил перемирие со Спартой завтра же! У нас остались бы наши стены и торговля – в Союзе все было бы спокойно, за исключением тех мест, где Спарта охотится на наших людей! Клянусь богами, чего бы я только не отдал за мир! Это Спарта рыщет вокруг загонов, изыскивая способы, как бы утащить ягнят. Это они злятся и несут разор. Их тебе нужно убеждать, не нас.

Кимон молча кивнул, выпучив глаза и надув губы: юнец взялся поучать его. Перикл вспомнил об опыте Кимона в командовании, гораздо большем, чем у него. Без сомнения, все высказанные им доводы уже приходили в голову архонту. Ах, он слишком увлекся! Перикл покраснел и решил больше ничего не говорить.

– У меня есть друзья в Коринфе, – сказал Кимон, – люди, которые имели дела с моими предками не одно поколение и которые, я уверен, меня не обманывают. Они говорят, новый спартанский царь отстраивает заново город, заставляет людей из разных классов проходить обучение в школах агогэ, делает их спартиатами еще до того, как они закончат подготовку, – старается как может, лишь бы вернуть свой народ к былой силе. Сменится одно поколение, и не останется следов ни землетрясения, ни восстания илотов. Это проблема для наших сыновей, Перикл, не для нас. Меня подмывает предложить ему серебро в обмен на десять или двадцать лет мира.

– Они не пользуются деньгами… ты, конечно, это знаешь, – сказал Перикл и откашлялся. – Почему ты считаешь, что они примут предложение?

– Это верно, спартиаты не применяют деньги в обычной жизни. Они все делают сообща: от еды и сна в казармах до тренировок. Однако государству деньги необходимы. Они знают цену серебру, когда входят в контакт с другими городами. У Спарты имеется сокровищница вроде нашей, хотя, по-моему, сейчас там мало что есть, кроме пауков и мышей. Илотов, чтобы ремонтировать щиты или складывать стены, у них теперь тоже меньше, чем в прежние времена. Так что, если они хотят нанять мастеров или архитекторов из Аргоса, им нужно хорошее серебро. У нас есть рудники в Лауриуме, и мы хотим заключить мир. Им нужно время и серебро. За разумное его количество, думаю, я смогу свести вместе обе стороны.

Кимон со смущенным видом поскреб носком сандалии по земле.

– В прежние времена я набрал бы необходимое в семейных сундуках. Мне не хочется ни о чем просить совет, Перикл, не говоря уже о серебре в таком количестве, чтобы хватило соблазнить царя Спарты. Однако члены совета доверяют мне больше, чем многие афиняне. Если я поеду в Спарту, то должен сделать там наилучшее предложение. Один шанс, и, кто знает, через неделю я могу вернуться с перемирием, в котором поклянутся богами.

– Сколько тебе нужно? – спросил Перикл, страшась услышать ответ.

– Десять талантов. Столько я смогу увезти на повозке. – Он увидел, что Перикл колеблется. – Мне не нужно напоминать тебе о тех сорока, которые я отдал на стены.

– Мы потратили еще девятьсот, – пробормотал Перикл.

Настал черед Кимона моргнуть. Сумма была больше, чем он мог представить, не содрогнувшись.

– Сокровищница Делоса? – спросил он.

Перикл кивнул. К его удивлению, Кимон помрачнел:

– Ее собирали на флот.

– И мы содержим флот, – быстро отозвался Перикл. – Мы не нарушили клятву. Пусть даже вдобавок потратили деньги на защиту Афин. Сокровищницу Союза мы восстановим, если добьемся мира. Хорошо. Десять талантов. Я поручусь своим именем.

– Отлично!

Угрюмость сошла с лица Кимона, как небо расчищается от облаков, когда выходит солнце. Он протянул руку, Перикл с жаром пожал ее и, не выпуская, спросил:

– Ты и правда думаешь, что Спарта согласится?

– Я бы поставил на это свою жизнь, – ответил Кимон и улыбнулся, все его тревоги развеялись. – Можно мне посмотреть на твоего сына?

– Конечно, – сказал Перикл, и они вошли в дом, оставив за дверями кислый воздух политических сделок.

19

Плистоанакс вместе со своим дядей Никомедом ехал верхом в сторону перешейка. Хотя кони были сильные и быстрые, он предпочел бы бежать. Были времена, когда он испытывал чистое счастье, ощущая под босыми ногами нагретую летним солнцем дорогу и петляя на цыпочках по округе, как нитка, которую мотают на катушку. Он выиграл десяток длинных забегов, после того как узнал о смерти царя в лагере агогэ. Новость эта словно разомкнула в нем какой-то замок, он сам не понимал. Но с того момента он ни разу не был близок к проигрышу. Возможно, царем он стал по воле Судьбы и богов, но все равно намеревался быть достойным этой роли. Человека, готового умереть во время гонки, трудно одолеть. Иногда ему казалось, что эта жажда совершенства пылает в нем так жарко, что может спалить дотла.

Конь скакал рысцой. Плистоанакс с улыбкой предавался воспоминаниям. Во время первого забега вокруг холмов после получения новости он долго-долго бежал без усилий и напряжения, слыша только свои шаги и размеренное дыхание. У него будто крылья выросли на ногах, он чувствовал только радость и мало-помалу оставил далеко позади всех мальчиков, кроме одного.

Неудивительно, что равным ему по силе соперником оказался Дорион. Он был крупнее, однако ему приходилось налегать, мощно работая руками и мотая головой. Стиль бега выдавал слабость, хотя Дорион тоже решительно настроился на победу. Плистоанакс поднажал, и так они вместе шаг за шагом уходили в отрыв, пока другие мальчики не отстали, превратившись из конкурентов просто в группу бегунов, которые с трудом преодолевали последний холм.

Он и теперь помнил внезапно наступившее в тишине осознание: по земле стучат только две пары ног, слышны лишь два тяжелых дыхания, которые то сливались, то расходились. И он, и Дорион пытались сломить дух другого внезапными рывками – то один из них, то другой убегал вперед. Оба были поджарые – мышцы да кости. Каждому приходилось терпеть растущую боль в ногах и легких, а потом медленное унижение, когда его догоняли. Каждая такая попытка обходилась все дороже, терзала все сильнее.

Между ними установилось нечто вроде кипящего ненавистью перемирия, вспоминал Плистоанакс. Взгляд назад показывал, что никто их не догоняет. Почти нога в ногу они с Дорионом достигли самого высокого и крутого холма, последнего на большом маршруте вокруг лагеря агогэ. С его вершины гладкий пологий склон спускался прямо к воротам, но путь до этой точки был мучителен, бесконечен – ноги уже подкашивались, в уголках рта скопилась белая пена.

Раньше наставники приходили на этот холм, чтобы криком и угрозами подгонять мальчиков. В тот раз их не было. Плистоанакс вспомнил, как это удивило его тогда. Теперь он понимал, что наставники – обычные люди со своими недостатками и дурными привычками, некоторые даже любят сплетничать, как старые бабы. Они наверняка остались в лагере, чтобы обсудить новость о смерти царя, пока мальчики бегают до изнеможения. Однако в тот момент пустующий склон показался ему частью испытания, вызовом, который не нуждается в свидетелях.

На подъезде к перешейку Плистоанакс отбросил свои воспоминания. Юный царь Спарты придержал коня, похлопал его по шее и огляделся. Никаких признаков близости афинян, и это достаточно типично. Плистоанакс легко соскочил с лошади, перекинул поводья через голову животного. Он и теперь помнит этот проклятый холм! До той поры ему ни разу не доводилось напрягаться так сильно, в нем ничего больше не осталось, кроме брызжущей слюны и воли. Спотыкаясь и вихляя из стороны в сторону, он двигался к финишу. Дорион немного вырвался вперед. Плистоанакс почувствовал слабость в ногах. Легче всего было остановиться, позволить своему мучителю одержать маленькую победу. Какая разница, кто выиграет этот глупый забег, а кто придет вторым? Вероятно, так и должен смотреть на вещи царь – понимая, что важно, а что нет.

В ушах у него звучали чьи-то голоса: шепот и обещания, что все в порядке, что он в любом случае будет царем, а значит, можно просто оставить борьбу. Он узнал их. То были его слабости, его страх. Под солнцем, на подъеме, которому не было конца, он сжег их все.

Плистоанакс не забыл возглас отчаяния, который издал Дорион, когда он в последний раз обогнал его на вершине холма. Как удлинил свои шаги, словно в каком-то экстазе. Ветер осушил пот, Плистоанакс увеличил скорость, и никто – ни один человек – больше не мог его опередить.

Миновав ворота, Плистоанакс остановился во дворе лагеря агогэ. Наставники были там, наблюдали. Странно, но они понимали, что непричастны к происходящему. Они сделали из мальчиков спартанцев, но есть вещи, которым не научить. Их нужно выучить.

Дорион, запнувшись, встал, взмахнул руками и припал на одно колено в пыли. Пока он так стоял, закрыв глаза и дыша жаром, как гончарная печь, во двор вбежали несколько других мальчиков. Они тоже никогда еще не выкладывались настолько, стремясь сократить разрыв между собой и убежавшими вперед Дорионом и Плистоанаксом. Из гордости и пылая воинским духом, вся группа довела себя до полного изнеможения. Тут оно и сказалось. Одного или двоих вырвало на пыльную землю. Другие нагнулись, уперлись руками в колени, пот катился с них крупными каплями.

На перешейке дядя Плистоанакса спешился и взял в руки поводья обоих коней. Племянник благодарно кивнул, чувствуя, что воспоминания все еще сильны, отчетливы и не дают ему покоя. Он помнил, чего стоило, претерпевая боль, контролировать дыхание, стоять как, по его представлениям, подобало царю. О боги, это было нелегко! Однако, выиграв, победив их всех, он обнаружил, что способен многое вынести. Его отец Павсаний давно умер, осужденный за измену. Никто больше не мог научить его, как должен вести себя царь. И Плистоанакс с самого начала осваивал эту науку сам.

Теперь наставники занимались новым поколением – давали им те же упражнения, заставляли совершать такие же забеги и вступать в схватки, когда юнцы уже едва держались на ногах. Плистоанакс ухмыльнулся, вспоминая эти тренировки. Интересно, есть ли сейчас кто-нибудь, говорящий: «Еще раз», когда все уже падают от усталости. Его били по рукам до синяков и ссадин, ноги у него опухали, ребра трескались с хрустом, и нос был сломан десяток раз. Но он все равно собирался и, харкая кровью, говорил: «Еще раз», жестом показывая, чтобы они начинали снова, пока противники ничего уже больше не могли, только таращились на него пустыми глазами.

Тут Плистоанакс обернулся и посмотрел на того, кто вез для него воду и щит, кто выехал из Спарты рядом с дядей Никомедом. Дорион еще не слез с коня. Вместо этого он оглядывался – нет ли где врагов или какой-нибудь другой угрозы. Заметив на себе взгляд царя, Дорион вопросительно вскинул подбородок, но ничего не сказал. Плистоанакс молча кивнул. Тогда они были мальчишками. Тренировки, поединки, поднятие камней и железа добавляло рельефности мышцам их плеч и ног. Дорион стал его самым преданным товарищем, доверенным человеком. Плистоанакс мог лишь удивляться этому, хотя думал, что понимает. Мальчик, назначенный эйреном их группы в лагере, хотел за кем-то следовать, даже нуждался в этом. Дорион выбрал Плистоанакса, но только после того, как тот доказал, чего стоит. Значит, Дорион способен поступиться своей гордостью. Плистоанакс улыбнулся, вспоминая, как, возвышаясь над припавшим на колено соперником, протянул ему руку. Дорион взялся за нее и встал. Плистоанакс опередил его. Цари подыскивают себе личных стражников в агогэ, когда проверяют их.

Перешеек между Пелопоннесом и материком был местом голым, неприютную пустоту скрашивали лишь несколько корявых олив, которые, вероятно, росли здесь еще в детстве Гомера. Вдалеке блестело море, похожее на серый кованый металл. Полоса земли была совсем неширокой. Когда-то ее перегораживала стена, хотя теперь даже камней от нее почти не осталось. Интересно, подумал Плистоанакс, у скольких домов, отстроенных после землетрясения, стены сложены из взятых здесь каменных блоков? Хотя какая разница. Стену сложили во времена, когда персидская армия беспрепятственно опустошала эти земли и жгла города. Спарта разбила вражеское войско, и с тех пор стена им не нужна. Они сами вновь стали стенами.

Глядя на приближающуюся небольшую группу афинян, Плистоанакс невольно подумал о стенах, возведенных этими людьми от их города к морю. Мало того что они окружили камнем Афины. Это уже было своего рода оскорблением. Стены, протянувшиеся до порта Пирея, еще хуже. Это вызов.

Коней оставили Дориону, а Плистоанакс с дядей двинулись навстречу чужакам. Те явились втроем, за ними пони тянули небольшую повозку. Эти люди явно пришли из Афин пешком, что вызвало у Плистоанакса мимолетное раздражение. Важно ли, что они выбрали местом встречи перешеек? Говорят, афиняне – люди изощренные. Плистоанакс ощущал свою юность и недостаток опыта как тяжелый груз. Афиняне – драматурги, ораторы… мастера и торговцы. Они наверняка хитрые бестии, каждый из них.

По сравнению с ним они еще и изнеженные, подумал Плистоанакс. Ему не нужно было прикасаться к рукояти меча, он и так знал, что его копис на месте, свисает с пояса. Отцовский. Он стал частью его самого. Плистоанакс понял, что не боится гнева афинян, только бы они как-нибудь не обхитрили его и не выставили дураком. Он стиснул челюсти. Он достиг совершеннолетия и стал военным царем Спарты. Эфоры хотели ехать с ним. Плистоанакс улыбнулся, вспоминая, какие у них были лица, когда он дал им ответ.

Сидеть тут было не на чем. Трое афинян встретились с двумя спартанцами. Двое, шедшие по обе стороны от лидера, разительно отличались друг от друга, заметил Плистоанакс: один долговязый, другой – коротышка. Выправка у обоих не солдатская. Однако шагавший в центре смотрелся орлом. При нем тоже был спартанский копис. Связь со Спартой подразумевала и его имя, хотя с Кимоном Плистоанакс никогда не встречался.

Спартанский царь терпеливо ждал. Он не заговорит первым. О встрече просили афиняне, несмотря на то что между ними продолжалась война. Плистоанакс с молчаливым интересом переводил взгляд с одного из пришедших на другого, оценивая их туники и плащи, сандалии и кольца. Экипировка не военная. Вероятно, это тоже намек.

– Я Кимон, сын Мильтиада, – наконец произнес афинянин. – Со мной Анаксагор и Зенон, оба свободные граждане Афин. Я имею честь говорить с великим царем Плистоанаксом?

Никомед открыл было рот, чтобы ответить от лица своего племянника, но молодой человек, как и в случае с эфорами, величественно поднял руку. Спартанскому царю не нужен никто, чтобы говорить. Плистоанакс был гневлив, но, кроме того, молод, имел широкие плечи и сильные ноги. Он был быстрее и опаснее всех, собравшихся здесь. Понимание этого проявлялось в том, как он стоял и улыбался во многом уступавшим ему людям.

– Я Плистоанакс. Ты просил о встрече, архонт Кимон, на условиях перемирия. Я пришел. Чего ты хочешь?

Кимон сглотнул. Он всегда ценил привычку спартанцев говорить кратко. Казалось, молодой человек, который словно высился надо всеми, хотя ничего для этого не делал, был из этой породы. Несмотря на молодость, руки и ноги у Плистоанакса уже исполосованы белесыми шрамами – светлые линии на загорелой коже. Нос ему явно не раз ломали. Кимон заставил себя вдохнуть. По дороге к перешейку он обсуждал со спутниками возможные исходы встречи. Перикл предложил ему в компаньоны именно этих двоих за их проницательность, но реальный разговор с царем Спарты напоминал прыжок в ледяную реку. Мысли замерзали. Если спартанец увидит их слабость, то наверняка ответит «нет». Кимон заговорил медленно, давая себе время подумать:

– Владыка… Афинское собрание наделило меня полномочиями. Мы желаем… заключить перемирие. Прежде мы были союзниками. Война разрушает хорошее.

Дядя Никомед откашлялся, пригнув голову к кулаку. Плистоанакс, не взглянув на него, сказал:

– Вы так считаете? Я не согласен. Война оттачивает. У меня есть новое поколение. Его нужно приучить к крови, как приучили их отцов и братьев при Платеях, при Танагре.

Он намеренно упомянул возглавленное Афинами нападение на войско спартанцев. Кимон кивнул, как будто обдумывая его слова.

– А что до наших кораблей, сожженных в Аргосе, или убитых наших… – начал было он.

– Да. Такова природа войны, – перебил его Плистоанакс.

Он поймал косой, предостерегающий взгляд дяди и совладал с эмоциями. Получать удовольствие от подтрунивания над афинянами – это роскошь, которую он позволить себе не мог, а потому поджал губы. Правда состояла в том, что Спарта переживала не лучшие времена. Илотов осталось совсем мало, и новое строительство продвигалось невероятно медленно. Солдаты хорошо могли таскать камни, но замешивать раствор, крыть крыши, даже подковывать лошадь они не умели. Агогэ растила новые всходы юношей для воссоздания армии, но их все еще мало. Пройдут годы, прежде чем визжащие младенцы пополнят ряды воинов. Плистоанакс явился сюда из-за слабости, а не ощущая силу, как бы ему ни хотелось, чтобы ситуация складывалась иначе. Однако афиняне тоже страдали, иначе не стали бы просить.

– Ты пришел ко мне, архонт Кимон, – намекнул, что ждет продолжения, Плистоанакс. – Если вы хотите перемирия, предлагай ваши условия. Тогда я решу, принимать их или нет. Если нет, я поеду домой.

Он ждал, продолжая разыгрывать сильную сторону, надеясь только на то, что афиняне не представляют, в каком отчаянном положении он находится. Предложение мира было словно ответ на молитвы.

– Я уверен, Спарта найдет с кем воевать, – с натянутой улыбкой произнес Кимон. – Но для нас это напрасная трата крови и серебра. Мы хотим иметь двадцать лет мира, владыка, заключить соглашение между Спартой и Афинами и в это время не ходить войной друг на друга и на любого из наших союзников. Против Персии мы выступили как братья по оружию. А значит, сможем и примириться.

Никомед снова откашлялся в кулак. Плистоанакс не пожелал взглянуть на него. Дядя пробыл регентом всего несколько лет, но возомнил о себе слишком много.

Царь задумался. Двадцать лет мира дадут Спарте время, необходимое, чтобы заново отстроить город. Но все же он с трудом мог представить себе столь отдаленную перспективу. Он тогда уже будет стариком, ну почти. Не мог он отделаться и от ощущения, будто что-то упускает. Афиняне пришли к нему, напомнил себе Плистоанакс, не наоборот. Мир нужен им не меньше, чем ему.

– Мы воюем, ты и я, – сказал Плистоанакс. – Я могу уехать отсюда и собрать свою армию – тысячи воинов, сокрушивших персов при Платеях, а не маленькую колонну вроде той, с которой вы столкнулись на равнине Танагры. Приведу ее к Афинам и разрушу ваши стены.

– Нет, владыка. – Кимон покачал головой. – Если бы это была правда, думаю, ты бы уже стоял там. – Говоря это, Кимон старался смягчить тон голоса.

Назвать спартанского царя лжецом прямо в глаза… Не так он планировал вести этот разговор. Но нельзя позволять юнцу гнуть свою линию.

– Это мы еще посмотрим, верно? – невозмутимо ответил Плистоанакс. – Слова мало значат, афинянин. Когда я окажусь под вашими стенами, ты поймешь.

Кимон собрался с мыслями. Он не хотел выкладывать свое предложение сразу, но молодой военный царь, похоже, был заносчив ровно настолько, чтобы сейчас же прервать мирную встречу. В последний момент Кимон вспомнил, что ему не стоит начинать с малого. Спартанцы ненавидели торг.

– Мне даны полномочия предложить десять талантов серебра в доказательство нашей доброй воли, – произнес он и указал на повозку у себя за спиной. – За двадцать лет мира, который пойдет на пользу обеим сторонам.

Сумма была огромная, но Плистоанакс только пожал печами:

– Двадцать лет – слишком много. Я не стану связывать себя обещанием на все свое правление. Нет, вот мое предложение, Кимон. Соглашайся на него или уходи, мне без разницы. Пять лет перемирия за десять талантов. Это два таланта в год дани Спарте. Ну как?

Кимон стоял молча, думал. Он надеялся на гораздо большее, но лучшего предложения не получит, это очевидно.

– Хорошо, владыка. Пять лет. Серебро здесь, в повозке. – Он улыбнулся, облегчение затопило его. – Я рад. Это правильное решение.

Кимон протянул руку, и Плистоанакс крепко сжал ее. Афинянин заметил, что его удовлетворение не вызвало ответной радости у двоих спартанцев. Дядя и племянник, оба сверкали глазами, видя, как довольны пришельцы. «Как бы я ни восхищался спартанцами, – подумал Кимон, – они все же бывают очень кровожадными».

Афиняне неловко распрощались и ушли, а Плистоанакс остался со своим дядей и Дорионом. Именно Дорион подкатил к ним повозку, ведя на длинном поводу коня своего друга, проверил, что в ней, и пришел в благоговейный трепет.

– Все на месте, – сообщил Дорион.

– Афиняне считают, что у всего есть цена, – заметил Никомед.

Старая присказка в данном случае пришлась в самый раз.

– Ты пару раз откашливался, дядя, – сказал Плистоанакс. – Пять лет – верное решение?

– Я… думаю, да, владыка. Ты так решил.

– Хорошо, – произнес Плистоанакс. – Я не собираюсь ждать так долго. Как только мы будем готовы, я нападу на них. Они отняли у меня отца. Долг еще не уплачен.

* * *

Направляясь к дому после долгого дня заседаний в совете, Эфиальт шел по Агоре. Народу на рынке толпилось больше, чем обычно, и ему несколько раз приходилось останавливаться, чтобы пропустить кого-нибудь или избежать столкновения с зазевавшимся прохожим. Думать в таком месте невозможно, то и дело Эфиальт слышал свое имя, произнесенное шепотом, или видел указывающие на него пальцы. В городе его хорошо знали. Некоторые считали стратега первым среди них, хотя это зависело от того, кого спрашивали. Благородные эвпатриды называли его выскочкой и демагогом, говорили, что в Афинском собрании он как дома, не то что во время дебатов в совете. Думая об этом, Эфиальт усмехался. По большому счету это была правда. Он человек простой! И по-своему любит афинский народ, людям вроде Кимона или Миронида этого не понять. Находиться в самом сердце города, где простой люд мог изгонять архонтов и стратегов, стоило им слишком занестись, – это восхитительно! Нет в мире другого такого места, как Афины, и он…

Эфиальт остановился, ему даже пришлось немного посторониться, уступая дорогу группе торговцев-метеков. Все при оружии, раздраженно отметил про себя стратег. Наверняка ночуют по шесть человек в одной комнатушке где-нибудь в центре, превращая город в опасное место. Разумеется, их влекло серебро. Возможность за месяц заработать больше, чем дома за год. Вероятно, они стекались сюда и в поисках защиты закона. Эфиальт хорошо представлял, какая это редкость в других краях. Если, скажем, сынок эвпатридов отбирал у кого-нибудь жену, он не мог с презрением отвергнуть решение Афинского собрания. Нет, его схватят и оштрафуют, могут даже изгнать или убить. Никто во всем мире – ни один царский двор, ни один греческий город, ни одна персидская сатрапия не могли похвастаться тем же.

Погруженный в свои мысли, Эфиальт не заметил человека, который, появившись из толпы, скользнул к нему за спину. Стратег ощутил внезапную боль под рукой, ахнул и вздрогнул. Он порезался обо что-то или содрал кожу, задев за прохожего? Боль была острая, но уже проходила, когда Эфиальт повернулся, чтобы разобраться, откуда она взялась.

Позади него с окровавленным ножом в руке стоял Аттикос. Он улыбался, словно был рад встрече. От него разит перегаром, подумал стратег и поморщился. Мгновение он не понимал, что произошло. Потом его глаза расширились.

– Ты за простой люд, верно? – Голос Аттикоса звучал невнятно, он растягивал слова, словно пьяный.

Эфиальт прижал ладонь к тому месту, где чувствовал боль, и с удивлением увидел, что его пальцы становятся влажными и красными. Он по-прежнему не носил с собой ножа. Аттикос загоготал – грубо, жестоко.

– Что ты знаешь о людях вроде меня? – прорычал он в лицо стратегу и снова вонзил клинок ему в бок.

Рядом кто-то закричал. Эфиальт попробовал отбиться. Аттикос был жилист и непомерно силен. Он схватил стратега и не отпускал его. Эфиальт дернул головой назад и нанес Аттикосу сильный удар, от которого у него из носа брызнула кровь. Нож вновь сверкнул в воздухе, порезав руку, которую стратег поднял вверх, защищаясь. Эфиальт почувствовал, что задыхается, и начал паниковать, попытался вырваться от вцепившегося в него человека, но, ощутив новый удар ножом, упал.

Аттикос тяжело дышал, стоя над поверженным стратегом. Он слышал, как люди зовут ненавистных стражников. Разумеется, они мигом явятся на помощь тому, кто платит им жалованье. Глядя на лежащего у ног Эфиальта, Аттикос презрительно улыбнулся. Защитник людей? Таким, как он сам, защитники ни к чему. Им нужны хлеб и вино, крыша над головой и женщина. Им нужна работа, они не хотят мерзнуть зимой и поступаться гордостью, которую не считают чьим-то даром.

К удивлению Аттикоса, какой-то незнакомец схватил его за руку, в которой он все еще сжимал нож. Выругавшись, Аттикос ударил его кулаком. Подскочил еще один с таким видом, словно рассчитывал удержать человека, бывшего раньше гоплитом и гребцом. Аттикос полоснул того по лицу, оставив на нем глубокий порез в память об этом моменте.

– Прочь с дороги, парни! – прорычал он. – Вам со мной не справиться.

Аттикос понимал, что задержался здесь дольше, чем нужно, но его мысли были как в тумане. Слишком много вина, слишком большое удовлетворение. Люди взяли его в кольцо, он слышал приближавшиеся крики и бряцание оружия. Ругнувшись, он бросился на какого-то сопляка с вытаращенными глазами. Парень завопил и упал. Аттикос переступил через него. Он не почувствовал, что его схватили за шею, пока не отлетел назад. Тяжело рухнул наземь и попытался встать.

Тут на него навалились со всех сторон, пинали и топтали, как бешеного пса. Нож выбили из руки. Он силился подняться, но они, побагровевшие и орущие, были беспощадны. Через некоторое время он перестал слышать их. Перед ним мелькнули скифские стражники, которые с криками отталкивали вершивших расправу мужчин. Однако, увидев лежавшего на земле убитого Эфиальта и поняв, что это дело рук Аттикоса, они ледяными глазами взглянули на него, и свет померк – толпа снова взялась за дело.

Все было кончено. Кровавые следы, разнесенные тысячей ног, виднелись на половине Агоры, а в центре – два тела. Эфиальт лежал, вытянувшись во весь рост, казалось, этот крупный мужчина прилег отдохнуть. Второй больше походил на груду мяса и костей, чем на человека, затоптанный, в лоснящихся лохмотьях.

Те, кто сотворил расправу, ушли прочь, не желая объясняться, некоторые – страшась возмездия. Все-таки Эфиальта в Афинах любили. Никто не прогонял зевак, не призывал разойтись. Правосудие свершилось, и скифские стражники тоже участвовали в этом. Впервые за все время их службы в городе люди одобрительно хлопали стражников по спине, когда они проходили мимо.

20

Кимон стоял в порту Пирея и смотрел на море, оценивая ход ожидавших его триер. Взгляд у него был задумчивый. Перикл понимал, что друг прикидывает, хорошо ли сбалансированы корабли железными брусьями, уложенными внутри киля, удается ли гребцам держать суда против ветра.

В жилах Кимона, подумал Перикл, всегда была соль. Первый афинский флот строили на деньги его семьи. Может быть, дело именно в этом. Никогда он не чувствовал себя более счастливым, чем в моменты, когда вел триеры, бороздящие морские просторы. Одно то, что они стояли здесь, навевало воспоминания о гробнице Тесея и останках царя, которые они вдвоем привезли домой.

– Вот вид, возвышающий дух, – произнес Перикл.

Кимон кивнул, отвлекаясь от созерцания дали.

– Они справятся. Аргосские корабли легки в управлении. Получить дюжину таких для флота я даже не рассчитывал. Данаосу, конечно, не будет покоя, пока капитаны из Аргоса не выучат сигналы. Наша сила измеряется силой нашего самого медленного корабля. В этом я убедился вместе с Эфиальтом.

Произнесение имени стратега бросило мрачную тень на них обоих. Кимон поскреб подбородок. Упоминание мертвецов сулило несчастье, не говоря уже о том, чтобы говорить о них плохо. Он явно искал, что бы сказать хорошего о человеке, которого всю жизнь терпеть не мог. Перикл первым нарушил молчание:

– Его очень не хватает в собрании, это я тебе точно говорю. Сторонники Эфиальта по-прежнему смотрят на меня как на представителя высшего класса. О, пока еще они относятся ко мне уважительно, но есть там несколько молодых людей, которые борются за роль главы фракции вместо Эфиальта.

При этих словах Перикла Кимон вскинул взгляд и осторожно произнес:

– Я знаю, его любили. И понимаю, что означает для тебя эта утрата. Мне было грустно узнать о случившемся.

– Честно говоря, он был хорошим человеком, когда позволял разглядеть, что там у него таится подо всем этим гневом. А главное, умел добиваться результата. Мне он сейчас очень пригодился бы. Столько всего нужно сделать! Придется объяснять, на что ежегодно тратятся деньги. Кстати, Фидию необходимы средства на статую Афины в Парфеноне, а она стоит столько, что я едва могу в это поверить. Говорю тебе, Кимон, не рискуй на Кипре. Без тебя я вообще останусь один.

– Никогда не видел более одинокого человека! – фыркнул Кимон. – У тебя есть Анаксагор и Зенон, Эсхил, Фидий, этот музыкант – Дамон, который таскается за тобой повсюду, как заблудший пес. Есть еще те, кто приходит на встречи у Аспазии. Вроде того чудака, который не отставал от меня, пока я не рассказал ему все, что помню, про битву при Саламине! Как там его звали? Сократ. Говорил почти так же быстро, как Зенон. Собери их, Перикл. Или, может, они сами придут к тебе. Я все равно не откажусь от своего места. У меня есть флот Союза, и я доволен. Этого любому хватит.

Перикл улыбнулся этой его бодрой прямоте:

– Тогда не теряй корабли, друг мой. Они нужны нам… и тебе.

Кимон нахмурился, и Перикл понял: он подошел слишком близко к тому, чтобы взять с друга обещание, исполнить которое тот был не в силах.

– Риск неизбежен, – тихо произнес Кимон. – Особенно на море… особенно на войне.

Он снова устремил взгляд на волны, оценивая ветер и ждавшие его корабли. К берегу, скользя по воде, приближалась лодка с двумя гребцами. Кимон улыбнулся, хотя и с налетом грусти:

– Этому я научился так же, как и ты. Стоит только подумать, что мы обрели мир, и тут… вторгаются персы или хорошего человека убивают на темной улице. Или кто-то из членов Делосского союза решает, что не нуждается в нашей помощи, что мы тираны! Мир – всего лишь иллюзия, Перикл. Не забывай об этом. Наши отцы, ты и я, мы построили Афины в борьбе, и борьба продолжается. Никогда не настанут такие времена, что мы сможем сидеть, есть оливки и говорить: «Хвала богам, все позади». Чем тогда займутся наши сыновья? – Он усмехнулся. – Труды и заботы не кончаются, если тебе есть что защищать. Знаешь, что важно? Не безопасность, не мир. Все это может исчезнуть в одночасье. Важна храбрость, вот что я говорю своим людям. Способность устоять на ногах, когда вокруг завывает шторм. Вот наш дар, Перикл. Мы способны не терять отвагу. Я не могу остановить поднимающихся против меня врагов, не могу отвратить болезнь или ураган, который срывает крышу с моего дома. Но в моей власти выбрать, как реагировать на это. И отвага каждый раз оказывается важнее покоя.

Лодка стукнулась бортом о причал, и Кимон хлопнул друга по плечу:

– Береги себя, Перикл! Я серьезно. В Афинах сейчас слишком много недовольных людей. А без тебя к кому я обращусь, когда мне понадобятся новые корабли и команда для них?

– Подашь прошение в Афинское собрание, – ответил Перикл и увидел, что по лицу Кимона вспышкой пробежало раздражение.

Обида за изгнание из города до сих пор терзала его. Он видел в этом предательство и неблагодарность. Ему было никак не смириться с этим: он посвятил Афинам свою жизнь, а люди использовали все, что он мог предложить, и просто вышвырнули его. Как одна капля уксуса портит чашу вина, так и подвергнутый остракизму утрачивал благожелательность.

Кимон пожал руку Периклу, сухо и коротко, после чего стал спускаться к лодке. Перикл почти видел, как тяжесть спадала с плеч Кимона, пока он занимал свое место на борту и один из гребцов отталкивал легкую скорлупку от каменного причала.

Когда лодка достигла флагманского корабля Союза, Кимон встал на его носу. Ветер посвежел, и весла втащили на борт. Зазвучали команды, на мачте подняли паруса, и, как только они, хлопая, надулись, корабль пришел в движение и понесся по волнам, превратившись из неповоротливой посудины то ли в птицу, то ли в дельфина. Перикл улыбнулся, представив, как, должно быть, в этот момент воспарило сердце Кимона. Он ненавидел сидеть на месте. Перикл послал молитву Посейдону и Афине, чтобы боги защитили его друга, пока тот идет по глубоким водам, и сделали так, чтобы персы не заметили его приближения.

* * *

Ксантипп улыбнулся ростовщику. Талант серебра – сумма большая, столько мог унести сильный мужчина. Конечно, шататься по улицам с такой ношей ему не хотелось. Хорошо, что ему согласились помочь его новые друзья, особенно Толмид. Именно он предложил отметить достижение совершеннолетия. И это правильно.

Ростовщик – низенький и осторожный человечек – нервно суетился вокруг молодых людей, однако на задворках его лавки Ксантипп заметил двоих вооруженных стражников. Пересчитанное серебро лежало на столе в пузатых мешках. Толмид демонстративно укусил несколько монет, чем насмешил всех. Ксантипп тоже смеялся. В таких вещах Толмид знал толк. Это была его идея – обратиться к ростовщику.

Ксантипп помутившимся взором смотрел на мешки с деньгами. Их было не меньше тридцати. Часть он уже передал своим приятелям, на столе осталось только шесть. Все ли правильно? Ростовщик, похоже, не сомневался в этом. Он протягивал Ксантиппу тетрадь с написанным в ней именем Перикла Акамантида. Увидев на пергаменте имя отца, Ксантипп немного испугался. Он понимал: ростовщику нужен только крестик и оттиск печатки рядом.

Ксантипп покосился на стражников. Оба наблюдали за ним. Идея смыться, не назвав себя, вероятно, приходила в голову и другим посетителям этого заведения. На лице ростовщика читалось легкое подозрение.

Обмакнув тростниковое перо в чернила, Ксантипп нацарапал свое имя, старательно выводя каждую букву. Он не какой-нибудь полуграмотный олух! Потом Ксантипп взял в руку отцовский перстень с печатью, который нашел дома в ларце и сунул в карман, снова ощутил укол стыда и мотнул головой, чтобы отделаться от неприятного чувства. Просто винные пары. Ему сегодня восемнадцать! Он подозревал, что отец, занятый делами, даже не знает, что его сын стал взрослым мужчиной, и поймет это, только когда увидит Ксантиппа на заседании Афинского собрания.

Ростовщик откашлялся, и Ксантипп, глянув на него, моргнул. Что бишь там? Ах! Он взял палочку воска и поднес ее к огоньку масляной лампы. Воск почернел и закапал, поскольку Ксантипп слишком долго держал его над пламенем, так что ростовщик даже протянул за ним руку.

– Все хорошо, – пробасил Ксантипп.

Несколько капель воска упали на страницу, прежде чем он донес палочку до места рядом со своим именем. И что с того? Он придавил к пятну перстень, отпечаток получился немного смазанный – ну и ладно, сойдет. В конце концов, отец должен ему больше чем один талант. Мать повторяла это множество раз. Перикл давал им столько, что едва хватало на жизнь, а свою новую жену и сына содержал в роскоши.

Ростовщик с кислым видом рассматривал пергамент:

– Проценты выплачиваются в первый день квартала, куриос.

– Ты их получишь, – заверил его Ксантипп и небрежно махнул рукой.

Он смутно припоминал, что собирался выплатить первую часть процентов из позаимствованного таланта, а ростовщик пусть вопит о своих деньгах сколько хочет. Какая разница. Главное – это его друзья и празднование совершеннолетия.

Ксантипп повернулся к ним и увидел Толмида: тот поднимал кошель с серебром, словно чашу во время тоста.

– За сегодняшний вечер, Ксантипп! За вступление в Афинское собрание… и за нашу фракцию. – Толмид тоже пил весь вечер, его уже один раз вырвало; он обвел остекленевшим взглядом лавку ростовщика. – Нам нужно название, парни. Как насчет «Чистые и добрые» – молодежь собрания?

Им это очень понравилось. Они радостно завопили, и ростовщик вынужден был попросить их покинуть лавку:

– Прошу вас, господа, уже поздно. Мы мешаем соседям.

Стражники, не допуская возражений, выпроводили всю компанию вон.

Ксантипп и его приятели, спотыкаясь о булыжники мостовой и глупо ухмыляясь, вывалились на улицу. Толмид ругнулся и пнул закрывающуюся дверь, после чего повернулся к группе молодых афинян:

– Это было здорово, Ксан. Теперь у нас есть средства. «Чистые и добрые». Почему нет? Мы им всем покажем, парни. Как буря, сметем этих замшелых стариканов.

* * *

К концу дня народу в Афинском собрании заметно поубавилось. Голосовали в основном по незначительным вопросам городского управления: делам о коррупции, о выдаче разрешений, об отряде лучников, который Перикл хотел содержать за счет казны. Ни одна из этих проблем не горячит кровь, думал Ксантипп. Отец выглядел усталым, когда поднимался ответить на возражение или высказать мнение по просьбе эпистата. Тем не менее он явно обладал здесь властью. Эфиальт отправился в могилу, Кимон – в военный поход, так что Перикл теперь был первым оратором в Афинах, не важно, кого выбирали в тот день держать речь. Его авторитет ощущался в том, как умолкало большинство членов собрания, когда Перикл брал слово.

Но не Толмид, отметил Ксантипп. Его приятель совсем не робел и не был запуган. Нет, Толмид говорил с легким презрением и насмешливостью, вынуждая отца отвечать ему. Ксантиппу нравилось наблюдать, как оба они брызжут слюной. Он представлял себе, как они побеждают Перикла, и гордился, хотя никакой победой и не пахло. Не то чтобы Толмид не ценил отца! Он слушал, тогда как Перикл едва замечал его существование. Когда сам Ксантипп в первый раз взял слово, чтобы выступить перед собранием, отец даже не взглянул на него. Перикл сидел, уткнувшись носом в стопку каких-то пергаментов. Правда, он слегка вздрогнул, припомнил Ксантипп, когда фракция молодежи одобрительно зашумела. Перикл на мгновение смешался, словно не понимал, с чего они подняли такой шум.

Толмид сел, и эпистат кивнул, давая Периклу еще один шанс ответить, если он этого захочет. Ксантипп смотрел, как его отец встает, твердо глядя перед собой.

– Эпистат, члены собрания, я вновь должен предостеречь вас против оказания помощи каждому, кто о ней попросит, особенно беотийским государствам севера. Когда мой недавно оперившийся коллега Толмид наберется чуть больше опыта, то узнает, как часто мы слышим о происходящих там мелких стычках. В один год полдюжины маленьких государств воюют там друг с другом, а в следующий – появляются новые противники. Бывшие союзники внезапно вцепляются в горло друг другу, а злейшие враги становятся друзьями. Неслучайно мы называем эти земли танцевальной площадкой Ареса! Нет, я научился проявлять терпение, когда они просят нас вмешаться. И мой совет собранию: дайте пыли осесть, дождемся, по крайней мере, возвращения архонта Кимона с основным флотом.

Перикл сел, в то же мгновение Толмид вскочил с места. Называвшие себя «Чистыми и добрыми» выкрикнули его имя, и эпистат с едва скрываемым раздражением уступил.

– Афины возглавляют Делосский союз, – быстро произнес Толмид. – Сокровищница находится здесь, но и ответственность тоже. Мой коллега говорит о призывающих нас государствах, как о капризных детях, что не делает чести ни им, ни ему самому.

Ксантипп улыбнулся, увидев, как его отец, задетый словами Толмида, вскинул взгляд. Толмиду было тридцать, он находился в расцвете лет и не отводил глаз даже от первого человека в Афинах.

– Если я не могу убедить собрание послать войско, достаточное для демонстрации силы, то попрошу созвать волонтеров. Вероятно, афинская молодежь откликнется на призыв к оружию. Может быть, они даже возглавят поход, если старые мужи этого не могут.

Его сторонники вновь одобрительно закричали, загоготали, и Ксантипп с ними. Толмид сел, а Перикл вновь поднялся на ноги, слегка раскрасневшийся:

– Я знавал стратегов, таких как Аристид, Фемистокл, мой отец. – Перикл мельком взглянул на сына, и Ксантиппа пронзило его разочарование. – Ни один из них никогда не стремился ринуться в бой. Если им приходилось воевать, они тщательно все планировали и изучали. Некоторые проблемы решало время, прежде чем они начинали действовать. Я советую и тебе, Толмид, полагаться на старых учителей. Беотийцы будут воевать и через год, и через два, тогда ты и пойдешь к ним, если тебе не расхочется.

Толмид встал, но ничего не сказал. Вместо этого он обвел взглядом многотысячную толпу людей, все еще стоявших на Пниксе в ожидании окончания дебатов, чтобы с сознанием выполненного долга разойтись по домам.

– Я призываю волонтеров, храбрых людей с копьями и мечами! – провозгласил Толмид. – Пусть беотийцы увидят, что Афины откликаются на просьбы о помощи, делятся силой, когда их зовут.

Поднялся громкий одобрительный гомон. Такого Ксантипп не ожидал. Он посмотрел на отца и увидел, как тот, покачав головой, шепнул что-то одному из своих друзей, не то Зенону, не то древнему старцу Эсхилу. Все они из прежнего поколения. Толмид прав. Они давно позабыли, каково это – быть молодыми.

Часть третья

Пока вы сидите дома, они повсюду. Они считают, что чем дальше зайдут, тем больше выиграют, пока вы думаете, что любое действие поставит под угрозу то, что у вас уже есть.

Обращение к спартанцам коринфских посланников, пытающихся объяснить им поступки афинян (Из Фукидида)

21

Кимон улыбнулся. Бывают в жизни человека моменты, когда ему приходится подчиняться хаосу, когда он внезапно и со страхом осознает, что не властен над своей судьбой. Это был не такой случай… Он понял, что вот-вот из самонадеянности совершит опрометчивый поступок, а потому опустил руку и коснулся деревянного носа корабля, бормоча слова извинения. Боги карали за гордыню. Афинскому стратегу всегда нужно действовать, имея это в виду. Его обязанность – планировать, организовывать и тренировать, разумеется, но никогда нельзя быть слишком уверенным в себе. Если легенды о богах чему-то научили людей, так это не предсказывать будущее.

Триста кораблей могли окружить остров Кипр. Примерно половина из них будет постоянно патрулировать берег, выискивая засады и стараясь не пропустить контрудар. Ни один человек в здравом уме не станет без опаски относиться к персам в этих водах. Стены из кипариса, дуба и железа будут его щитом, пока Кимон высаживает на берег многочисленное войско. Союз – это очень многое: торговый союз, даже нация, как говорили некоторые. Но прежде всего это молот. Когда солнце поднялось в небе, Кимон опустил молот.

Двадцать два персидских военных корабля, стоявшие на якоре в гавани Кипра, запылали. Черные столбы дыма доказывали сноровку и дисциплину солдат Союза. Восьми кораблям удалось обрезать канаты и уйти от абордажных команд. Одно за другим их таранили поджидавшие врага триеры Союза, освещенные гаснущими всполохами пламени догорающих кораблей.

Любое действие не обходится даром, напомнил себе Кимон. До сих пор его потери были незначительными. Он прищурился – расстояние слишком большое, не разглядеть, и это раздражало. Картина нападения представала перед его глазами в самых общих чертах, никаких подробностей. Детали потихоньку сообщал ему молодой гоплит. Кимон слушал и молился о душах тех, кого поймали и убили на вражеских палубах – зарубили в момент, когда они поджигали корабли.

Вдоль бухты у берега Кипра команды вытаскивали на берег корабли Союза. Кимон наблюдал, как гоплиты строятся рядами, сверкая оружием и доспехами на утреннем солнце. Его сердце раздувалось от гордости. Они не представляли, сколько персов затаились и ждут их. Персидский флот, может, и мал по сравнению с греческим, но кто мог бы сказать, какое количество воинов они привезли сюда за месяцы, прошедшие с момента первой высадки? Кимон заметил, что потирает большим пальцем указательный и кожа у него влажная. Персию никогда нельзя сбрасывать со счетов на войне. Великий царь персов обладал огромными ресурсами. Кимону же приходилось учитывать каждое весло, вести счет каждой потраченной монете и при этом патрулировать все море. Этот новый царь Артаксеркс, тот, которого называли Долгоруким, мог стать копьем, если бы захотел. Пусть человек имеет хороший щит, на нем отличный нагрудник, но копье все равно может пронзить его, стоит нанести им удар с достаточной силой.

Откашлявшись, Кимон огляделся.

– Пора, наварх, – сказал триерарх его флагманского корабля.

Кимон, занимавший наблюдательный пост на носу судна, обернулся к нему и увидел, что тот припал на одно колено и склонил голову, ощущая торжественность момента. Эти простые движения триерарха вернули Кимону спокойствие, и он, спустившись по деревянным сходням, сел в лодку. Корабли Союза вместе отрабатывали маневры, ходили под парусами и на веслах. Шесть тысяч отборных воинов строились на берегу фаланга за фалангой. Кимон сказал себе, что гнетущие сомнения – это осторожность любого военачальника, который посылает солдат в бой. Хороший командир принимает этот груз на свои плечи. Он, разумеется, назначил на все важные должности умелых и опытных людей – шестеро стратегов и сотни лохагов поддерживали дисциплину в войске. Однако это не уменьшило его ношу. Он отвечал за все. Именно его растопчет собрание, если вся эта затея закончится неудачей.

Кимон завернулся в плащ, чтобы укрыться от соленых брызг, и покачал головой, пытаясь отделаться от тревоги. Это даже помогло ему на несколько мгновений. Небо расчистилось, утро было теплое. Горы на острове покрывала буйно цветущая растительность, повсюду пятна красного и золотого.

Гребцы налегали на весла, и лодка шла к тому месту на берегу, где его ждали двое стратегов. Они, конечно, видели, как он покинул флагман. Как только киль заскрежетал по песку, Кимон выскочил из лодки. Вода уже была взбаламучена множеством делавших то же самое людей, коричневые водоросли обвились вокруг ног. Кимон пошатнулся и сделал шаг, и один из стратегов подхватил его под руку. Падение наварха Союза в такой момент стало бы плохим предзнаменованием.

– Спасибо. Я в порядке, – сказал Кимон.

Мужчина убрал руку, и вот Кимон снова стоит на берегу Кипра. Вокруг него готовые к маршу фаланги гоплитов. Где-то рядом люди еще перекликались, звучали десятки голосов. Картина была не застывшей и безмолвной, а скорее наоборот, живой: строй людей, доспехи, оружие.

Кимону привели лошадь, которую держал под уздцы молодой конюх. Он стоял наготове, однако наварх остро ощутил под ногами землю и махнул рукой. Может быть, в тот момент с Кимоном заговорил дух Эфиальта, а потому он решил некоторое время идти вместе со своими людьми, чтобы видеть мир таким же, как они.

Кимон окинул взглядом корабли. Некоторые бросили якоря на мелководье, другие шли на парусах или на веслах, едва различимые вдали. Остров Кипр был взят в осаду. Кимон тихо отдал команду ближайшему к нему стратегу. Тот передал сигнал дюжине трубачей.

Загудели протяжно рога. Шесть тысяч облаченных в доспехи гоплитов, как медленно вытягиваемый из ножен меч, пришли в движение. До сих пор они стояли на берегу с суровыми лицами, прекрасно понимая, зачем появились здесь. Первый же шаг вперед снял часть тревоги ожидания. Они знали, что нужно делать. Некоторые на ходу яростно сверкали глазами. Другие переговаривались со своими товарищами в ряду, чтобы сбросить нервное напряжение или просто забыть о том, что приготовила им Судьба.

Кимону подали щит, и он поудобнее взял его в руку. Подчиняясь старому инстинкту, вытащил свой копис, осмотрел клинок длиной с предплечье. «Правда, никто не ждет, что наварх будет сражаться», – напомнил он себе. Лучше убрать оружие. Кто-то должен сохранять ясную голову, когда все потонет в криках и крови. Далеко в прошлом остались те дни, когда они с Периклом гонялись за врагами по узким проулкам. При этой мысли Кимон поморщился. Колени у него болели, особенно правое. Много лет назад он сломал пяточную кость и тогда думал, что все прошло, но не так давно пятка опять начала болеть при каждом шаге. Однако он все равно здесь, чтобы командовать стратегами и солдатами на поле битвы. Он здесь, потому что изучил тактику персов и знал, как противостоять им, а еще потому, что Кипр – огромный и важный как база, как земля для его людей остров.

Разведчики пешком ушли вперед, без доспехов. Они стали глазами Кимона и были для него в тот момент ценнее, чем любая другая часть войска. В путь они отправились, когда солдаты еще только высаживались с кораблей на берег, и выискивали любые возвышенные места, с которых можно было увидеть, что впереди. Заметив троих возвращающихся разведчиков, Кимон затаил дыхание. Они уходили на поиски врага. Их приход обратно означал только одно: враг обнаружен.

Закрыв глаза ладонью, Кимон разглядел, что один из разведчиков бежит впереди, двое других гонятся за ним. Грек спускался с пологого холма, а те, что позади… Кимон моргнул. Персы тоже выслали своих людей на разведку! Эти двое намеревались схватить его человека.

Только Кимон сообразил, в чем дело, как один из персов вытянул из висевшего за плечом футляра короткий лук. Все трое продолжали бежать. Из колчана лучник выдернул стрелу. Кимону оставалось только следить за происходящим: персидский разведчик застыл на месте; грек несся вперед, размахивая руками как сумасшедший, и указывал назад. На своих преследователей? Предупреждал о чем-то? Кимон не мог точно сказать. Молодой грек находился слишком далеко, что он кричит, было не слышно, и наварх обреченно наблюдал за тем, как перс пускает ему в спину стрелу.

Грек оторвался от гнавшихся за ним на довольно значительное расстояние, когда персы остановились. Мгновение Кимону казалось, что его разведчику удастся вырваться за пределы досягаемости. Из греческих рядов юношу подбадривали криками, предостерегали, но тот считал, что уже оказался в безопасности. Он достиг первого ряда греков, и тут стрела вонзилась ему между лопатками. Разведчик споткнулся и с изумленным лицом упал на колени. Воины взревели, проходя мимо, и фаланга поглотила его.

У Кимона защипало глаза от струящегося по лбу пота. Он повернулся к ближайшему из стратегов:

– Сколько мы выслали разведчиков?

– Двенадцать, куриос, – ответил тот.

Кимон выругался себе под нос. Двое персов решили не встречаться с гоплитами, которые двигались на них, подняв копья. Они развернулись и потрусили вверх по холму, но своего-то добились: какие бы сведения ни удалось собрать разведчику, они утрачены.

Вдруг Кимона пробрал страх: его люди и он вместе с ними двигались вглубь острова вслепую. Пусть он привел на Кипр сильное и многочисленное войско, они все равно выглядели карликами на фоне просторов острова.

Греки высадились неподалеку от того места, где десятки лет назад персы построили крепость. Вероятно, здесь самое сердце их позиций, подумал Кимон. Однако вместе со своими людьми он шагал мимо разрушенных стен и покинутых дворов, оставляя все это за спиной. Кимон дал приказ всем быть настороже, но в развалинах никто не прятался. А позади них синее море начинало отливать серебром. Еще час они все время шли вверх, и Кимон начал размышлять, не пересекут ли они весь остров, так и не встретив врага.

В передних рядах поднялась суматоха. Прибытия второго разведчика Кимон не видел, но его сразу пропустили назад: двое гоплитов положили руки мужчины себе на плечи и потащили его к наварху с такой скоростью, что у того ноги едва касались земли.

Кимон увидел, что этот человек тоже ранен: на его тунике были пятна крови, и он тяжело дышал открытым ртом. Подняв руку, Кимон дал команду всем остановиться. Войско Союза, шагнув три раза, сминая ряды, встало. Сотни людей воспользовались остановкой, чтобы поправить какую-то часть снаряжения, которая натирала. Другие быстро отхлебывали воды из кожаных фляг или совали за щеку кусок сушеного мяса, чтоб размягчить его и потом съесть для подкрепления сил.

– Докладывай! – рыкнул на разведчика ближайший стратег.

Времени заниматься его ранами не было.

– Их лагерь примерно в часе ходьбы впереди, куриос. У них есть лучники, всадники, копья и доспехи, – произнес разведчик.

Кимон видел, что временами он теряет сознание. Ему хотелось схватить этого бедолагу и вытрясти из него слова, чтобы те посыпались, как сухой горох из горшка.

– Сколько? – спросил Кимон.

Все в ряду вытянули шею, чтобы услышать ответ – слова, которые будут означать, жить им или умереть и будут ли они вообще сражаться.

– Куриос… столько же, сколько нас, с тысячей лучников и примерно тысячей лошадей.

Кимон сглотнул. Разведчиков учили определять такие вещи на глаз. Однако, если этот человек прав, вероятно, наилучший выход – вернуться к кораблям, снарядить в бой гребцов и остальных гоплитов. Если, конечно, это не отвлекающий маневр. Пока остальные ждали, Кимон дал себе время обдумать ситуацию. Если он оставит корабли без защиты, то будет крайне уязвим: десяток персидских военных кораблей смогут, отойдя от побережья, вырвать сердце Союза.

Кимон чувствовал, что на него устремлено множество глаз, и старался сохранять строгое лицо, пока думал. Все ждали от него готового ответа, им нужно знать, что делать. Эта тяжкая ноша была хорошо знакома его отцу, жизнь которого закончилась бесславной гибелью и позором.

Идти вперед или повернуть назад? Чего проще. Решайся! Тем не менее Кимон чувствовал, что сердце у него колотится, а дыхание стало частым и поверхностным. Он кивнул ближайшему к нему человеку и вспомнил: «Данаос из Аргоса. Никогда не жалуется. Отличный парень».

– Наварх? – обратился к нему аргосский стратег.

– Вперед! – ответил Кимон, и это было правильно; его окатило волной облегчения. – Я пришел сюда сразиться с персидским войском, и мы его нашли. Вышлите вперед новых разведчиков.

* * *

– Ты имеешь хотя бы малейшее представление о том, что сделал твой сын?! – прокричал Перикл. – С моим именем в этом городе?

Его бывшая жена была бледна и встревожена. Еще бы! Ко всему прочему он еще и находился в старом городском доме отца в центре города. Когда-то, до развода, Перикл называл это место своим домом. Куда ни глянь, здесь всюду таились воспоминания, которые отправляли его мысли в прошлые, более счастливые времена.

Перикл явился сюда, будто вторгся на чужую территорию, отпихнул с дороги открывшего дверь слугу, кликнул Фетиду и Ксантиппа, чтобы вышли к нему. Ни одного из его сыновей дома не оказалось. И наверное, к лучшему, так как Перикл был готов задушить старшего.

– Он и твой сын тоже, Перикл, – холодно ответила Фетида. – И нет, я не знаю, что ты имеешь в виду и почему явился сюда. Это мой дом, не твой! Ты не имеешь права врываться в него. Мне позвать на помощь? Как это скажется на твоем драгоценном имени, если я так сделаю? Или ты сядешь и перестанешь скалить зубы, как холощеный пес?

Угрозы, что Фетида высунется в окно и начнет вопить о помощи, хватило, чтобы немного остудить гнев Перикла. Обидное сравнение он проигнорировал. Фетида умела отпускать колкие замечания, сыпала ими то тут, то там, словно вонзала в него осиные жала, когда они ругались. Раны несмертельные, но как их нанести, она знала. Перикл сел в прихожей у двери, ему вдруг расхотелось заходить дальше в этот дом, который он когда-то так любил.

– Ксантипп под мое имя взял в долг талант серебра. Целый талант! Полагаю, я так ничего и не узнал бы, если бы он не отправился в эту глупую экспедицию со своими приятелями. Первый день квартала прошел три дня назад, Ксантиппа тут нет, и, разумеется, ростовщик явился ко мне.

Фетида пожала плечами, хотя лицо ее покраснело. Перикл не был уверен, известно ли ей обо всем этом, но она вскинула подбородок, готовая защищать сына в любом случае.

– И что такого? – с вызовом спросила она. – Ты давал нам столько денег, что едва хватало на жизнь, Перикл. Вероятно, Ксан захотел получить часть своего наследства заранее.

Перикл моргнул, ужаснувшись:

– Фетида, он украл талант серебра, использовав мое имя! Я мог бы приказать, чтобы стража взяла его под арест, и отправить на суд, когда он вернется. Вообще, я так и сделаю! Да, именно так я и поступлю. Если бы на его месте оказался кто-нибудь другой, а не мой сын, это и случилось бы. Почему я должен спрашивать с Ксантиппа меньше, чем с других? Ему дадут шанс вернуть деньги, а если он не сможет, то будет сидеть в камере в совете, пока не выплатит долг. Или его подвергнут изгнанию, как моего отца.

– Ксантиппу восемнадцать, Перикл, и он твой первый сын. Ты не посмеешь.

– Не посмею? Ему нужно преподать урок, прежде чем он разрушит мою репутацию в этом городе. Нет, я думаю, что поступить так – правильно. Если я сам предъявлю ему обвинение, все поймут, что я к этому непричастен. К тому же его оторвут от друзей. Видела бы ты их в собрании! Задиристые петухи во главе с этим проклятым Толмидом…

– Довольно! Хватит болтать! – рявкнула Фетида. – Ты прекрасно знаешь, что не выдвинешь обвинений против собственного сына.

– Это мой долг, – ответил Перикл.

Фетида побледнела, услышав, каким тоном это было сказано, и поняв, что он не шутит.

– Тогда знаешь, что случится. Ты утратишь то незначительное уважение, которое питает к тебе Ксантипп, а он потеряет этот дом – свою единственную собственность. Или ты забыл условия развода? Ему придется продать дом, чтобы уплатить долг, и вместе с ним я и Парал тоже окажемся на улице, потому что ты не можешь простить! Ты не был ему отцом, Перикл! Почему Ксантипп и Парал должны любить и уважать тебя? Ты все внимание уделял своей новой жене, своему новому сыну. Этот малыш знает тебя как своего отца, Ксантипп – нет. Присмотрись к своим собственным ошибкам, если хочешь понять, как это случилось!

Она вперила в него взгляд, а Перикл молча сидел перед ней, оба побагровели и тяжело дышали. Как в худшие дни их брака. Перикл заставил себя успокоиться. Фетида – мать, которая пытается защитить сына от гнева отца и ведет себя храбро.

– Он украл целое состояние, – сбавив тон, проговорил Перикл, – и, чтобы сделать это, воспользовался моим именем. На что он рассчитывал? Неужели не понимал, какие будут последствия? Мальчик настолько глуп?

– Он не подумал! – почти прорычала Фетида. – Может быть, если бы ты нашел время и поучил его, как учил тебя твой отец, он тоже усвоил бы урок. И тогда скорее вел бы людей за собой, чем шел на поводу у других. Вот в чем правда. Он не ты, Перикл, хотя хочет быть таким же, ты даже не представляешь, как сильно. И он не твой отец. Он злится и громко возмущается… Если бы ты слышал, что он говорил мне… Я рада, что этого не случилось. Он таскается повсюду за этим Толмидом, ловит каждое его слово…

Фетида заплакала, прикрывая глаза рукой, чтобы Перикл не видел ее слез. Это его смутило. Он нахмурился. Подобные сцены вызывали у него подозрения. Она хотела сохранить свой дом и уберечь сына от суда? Перикл закусил губу, раздумывая: как же ему поступить?

– Вероятно, Ксантипп сможет отработать долг, – наконец произнес он. – В имении нужно заменить изгороди. Это, по крайней мере, удержит его от безобразий, когда он вернется. Потом мне потребуется человек, чтобы следить за работой гончарен. Да, это пойдет ему на пользу. Он увидит, как людям приходится трудиться, чтобы заработать свое серебро. Я буду платить ему кое-что, но остальное пойдет в счет долга.

– Благодарю тебя, Перикл, – выдохнула Фетида, вытирая покрасневшее и опухшее лицо. – Я только хотела, чтобы ты успокоился и рассудил здраво. Все-таки он твой сын.

Перикл с облегчением откинулся на спинку стула и заметил, что его гнев улегся. Теперь он может уйти отсюда, чтобы вернуться к Аспазии и маленькому человечку, который лучисто улыбался, когда отец входил в комнату, и ковылял к нему на нетвердых ножках. Жизнь в таком возрасте легка, подумал Перикл.

– Ты знаешь, когда он вернется? – спросила Фетида, вытирая глаза, хотя слезы уже высохли.

«Уж не считает ли она это соблазнительным?» – мелькнуло в голове у Перикла, а вслух он ответил:

– Эти дураки? Через месяц или около того, насколько я представляю. Ты знаешь, как они называют свою фракцию? «Чистые и добрые» или что-то в этом роде. Еще до этой истории с ростовщиком я собирался рассказать тебе кое-что о них. Они одеваются одинаково. Ксан стал носить белый хитон с красной каймой по краям. Честно, мне за него стыдно. Пора кому-нибудь поговорить с ним о самостоятельности и о том, как это выглядит, когда мой сын…

– Дело не в одном тебе. – Голос Фетиды снова стал твердым, она отложила платок и сердито уставилась на Перикла. – Мне самой не нравится, как им помыкает Толмид, но что я могу сделать? Разве станет молодой человек в его возрасте слушать мать? А отца нигде не сыскать. Сколько времени прошло с момента, когда ты говорил с ним в последний раз? Год? Если бы Ксан не взял это серебро, разве ты пришел бы сюда? Едва ли. Он восхищается тобой, ты знаешь. Ценит тебя выше всех других мужчин, а ты даже не взглянешь на него. Ты хотя бы поздравил его с первым выступлением в Афинском собрании?

Перикл в задумчивости снова прикусил губу. Он вспомнил, какую досаду испытал, когда Толмид и его приятели хлопали Ксантиппа по спине, будто он одержал какую-то важную победу, а не произнес ничего не значащую речь о выборах магистратов. Голосование после нее не объявили. Перикл покачал головой, и Фетида вздохнула, повторив его движение:

– Тебе известно, как он обрадовался, узнав, что ты будешь там? Едва мог усидеть на месте, пока репетировал свое выступление. Я, наверное, раз десять прослушала его речь.

– Понимаю, – произнес Перикл.

Ощущение вины вызвало неприятное ощущение какой-то тошнотворной тяжести внутри. Он не мог толком разобраться, что сделал не так. Но Ксантиппа он заставит работать. Вероятно, даже будет чинить изгороди вместе с ним – научит, как связывать и сколачивать гвоздями шесты, изгибать древесину. Или, может быть… Городу нужен командир лучников на Длинных стенах, должность до некоторой степени властная. У Перикла полегчало на сердце.

– Когда Ксан вернется домой, я что-нибудь придумаю, – сказал он.

Фетида кивнула, и между ними как будто возник непрочный мир.

– Где Парал? – спросил Перикл.

– Я не тюремщица, Перикл. – Фетида поджала губы. – Наверное, он со своими друзьями.

Перикл встал. В ее ответе и выражении лица ощущалась какая-то уклончивость, недомолвка, и он заколебался, не понимая, хочет ли вытягивать из нее ответ, но он ненавидел, когда Фетида хитрила и изворачивалась.

– Скажи мне! – потребовал Перикл, гнев мигом вновь вспыхнул в нем.

Фетида поморщилась от его тона, но ее плечи поникли, и она, не смея взглянуть ему в глаза, ответила:

– Парал с Ксантиппом. Они ушли вместе.

– Он еще не готов.

– Ему семнадцать, – ответила Фетида и нахмурилась. – Ксан убережет его.

– Молюсь, чтобы ты не ошиблась, – холодно произнес Перикл.

Он вышел из дома и немного постоял на улице, сжимая и разжимая кулаки. Оба его сына отправились доказывать, что они смельчаки. Ему это было понятно, но у него холодело в груди, он не мог избавиться от страха за них. Ведь они не его отец. И не он. Они просто мальчишки.

22

В Беотии Толмид шагал со своими афинскими добровольцами по дороге. Он не был уверен, где именно находится, хотя вроде бы где-то неподалеку город Фивы. Разумеется, с заходом солнца ворота там закроют. И после этого уже никому не позволят войти, не важно, по какой благородной причине явились к ним чужаки. При этой мысли Толмид нахмурился. Вода у него закончилась, добровольцы мучились жаждой и тяжело дышали после долгого дня пути под солнцем. По крайней мере, с наступлением вечера жара спала.

Сдвинув брови, Толмид посмотрел на горизонт и понял, что времени больше, чем он думал. Даже если бы Фивы уже показались, они не успели бы дойти туда до темноты. Его ждала еще одна неприятная ночь под открытым небом без пищи и крова над головой. Без теплого приема, который он заслужил.

Вместе с ним разрешать спор в Беотии отправились шестьсот юношей и взрослых мужчин. Целую неделю они шли на север от Афин, и у них было такое ощущение, будто они следуют за бурей, разметавшей все на своем пути, потому что видели одни только разрушения. Сражения тут прошли жестокие, это ясно. День за днем молодые афиняне находили сожженные селения и даже город с распахнутыми настежь воротами и лежащими на улицах мертвыми телами. Мухи и отвратительный запах, казалось, неотступно преследовали их.

Толмид и его товарищи спугнули в разграбленном городе молодую львицу, пристроившуюся рядом с мертвым ребенком. Трое погибли от когтей и зубов, прежде чем им удалось ее прогнать. Толмид приказал выкопать могилы для тех, кого они потеряли. Земля была сухой и твердой как камень, так что задача оказалась гораздо более трудной, чем они ожидали. Потом они увидели кружащих в небе воронов, и Толмид приказал обойти это место стороной.

Он был самым опытным из всех, по крайней мере, сражался при Эвримедонте под руководством Кимона. В первые вечера Толмид рассказывал своим спутникам истории про персов, живописал сцены ужаса и ярости. Даже те слушатели, кто не имел личного опыта участия в войне, знали легенды о Тесее и аргонавтах. По их примеру афинские добровольцы – сильные, выносливые, сиявшие юностью – были готовы высечь на камнях этой земли свои славные имена. Важнее всего было то, что они афиняне, одно это уже обеспечивало им уважение и наделяло некими полномочиями. Делосский союз чего-то стоил, но, как говорил Толмид, его нужно защищать потом и кровью.

Толмид позволил пойти с ним только тем, кто имел щиты и доспехи. По большей части это были отпрыски семей эвпатридов, молодые люди, достигшие совершеннолетия, вроде Ксантиппа, и еще несколько десятков тех, кто прибавил себе возраст. Эти юноши со свежими лицами шагали наравне с остальными – герои вроде Парала, который отправился в поход вместе с братом. Толмид расхваливал младшего сына Перикла за храбрость, пока тот не покраснел от переизбытка чувств.

Дорога, по которой они шли, а по сути, просто тропа, тянулась между голыми лиловыми скалами с редкими кустами на склонах и, вероятно, была руслом какой-то древней реки или, может, меткой богов, Толмид не знал. Вид этих каменистых склонов ему не слишком нравился, но дорога вела мимо них. Краем глаза он замечал вокруг себя множество перевернутых вверх дном фляг: сухие языки надеялись, что на них упадет еще одна, последняя капля.

Толмид притворился, что пропустил мимо ушей слова Ксантиппа, что им нужно срочно искать воду. Как будто он сам не понимает! Толмид усиленно нахваливал обоих сыновей Перикла перед остальными добровольцами, полагая, что так должен поступать предводитель войска. Но главное, это давало ему некий более высокий, чем у них, статус. Хлопая Ксантиппа и Парала по плечу и говоря, как он ими гордится, Толмид прибавлял веса себе.

Разумеется, он к тому же нуждался в них. Ксантипп создал новую фракцию в Афинском собрании, купил плащи, пергамент – все, что они хотели. Его имя тоже много значило, когда нужно было произвести впечатление на более молодых. При этом Ксантипп и Парал, как щенки, настолько кипели энтузиазмом и бурлили идеями, что Толмид едва удерживался, чтобы не ткнуть одного или другого кулаком в лицо. Разумеется, он этого не делал. Семьи эвпатридов, вроде Акамантидов, обладали властью и влиянием. Одного их имени хватало для того, чтобы склонить на свою сторону тех, кто презирал серебро. Это могло…

Толмид посмотрел вперед. Там что-то двигалось, он не сомневался. Купа деревьев за расселиной в горах мешала ему разглядеть, что это, к тому же наступали сумерки, тени сгущались. Это было вдалеке, но он уловил, как что-то промелькнуло там, где должна быть полная неподвижность. Над деревьями кружили птицы с темными крыльями. Толмид пытался вспомнить, дурной это знак или добрый. Ищут они пристанище в вечерней тьме? Или слетелись на падаль? Он слышал, что иногда птицы приучаются следовать за армиями, и тогда люди ходят на войну в сопровождении воронов.

Толмид вскинул вверх кулак, и его маленькое войско остановилось. Свет дня угасал, и уже немного похолодало. Толмид тихо выругался. Сотни голосов начали спрашивать его, почему они встали, и он не мог рявкнуть, чтобы они заткнулись, опасаясь, вдруг рядом враг.

Нужно послать кого-нибудь в разведку, подумал Толмид, кого-нибудь, кто обнаружит ловушку, если это ловушка. Нет, лучше не думать о таких вещах. Тот, кого он пошлет вперед, должен увидеть пустой перевал и стены города в отдалении, вероятно, даже открытые ворота, чтобы они могли поесть и отдохнуть в безопасности. При мысли о еде у него подвело живот. Жажда доставляла мучения, но и последние куски сушеного мяса они уже съели. За небольшим войском Толмида не катились повозки с припасами. Он посчитал, что в этой части Греции обойдется без них. В Афинах люди называли этот регион хлебной корзиной! Однако добровольцы сидели на скудном пайке и тощали день ото дня. Толмид не подумал о том, что голод станет такой важной частью этого военного опыта. Когда он был в походе с Кимоном, их каждый день утром и вечером кормили бобовой похлебкой и кашей из овса, давали сыр и вино. Казалось, что это в порядке вещей, так же естественно, как восход солнца. Воспоминание вызвало громкое урчание у него в животе.

Толмид увидел, как Ксантипп склонился к уху брата и что-то сказал ему. Парал подошел к Толмиду, слегка склонив голову набок и готовясь спросить, почему они остановились. Толмид видел, что Парал нервничает, и вдруг заметил, что оба брата его раздражают. Подойти к нему должен был Ксантипп. Парал даже не поклонился. Толмид демонстративно не обращал на него внимания. Парнишка неловко топтался на месте, не зная, как прервать наблюдения стратега, глядящего вдаль.

Толмид заставил его подождать еще. Парал ковырял носком сандалия землю, не решаясь нарушить молчание. Наконец Толмид заговорил:

– Мне показалось, я что-то заметил там… Уже темновато, но я видел… Не знаю. Среди вон тех деревьев. Мне нужен кто-то, кто пойдет в разведку. Я хотел послать кого-нибудь из молодых, но скоро совсем стемнеет, и надо отправить более опытного, не склонного выдумывать небылицы.

– Я пойду, – вызвался Парал.

Толмид недовольно кивнул, будто и сам только что подумал об этом.

– Тогда отдай свой щит Энею. – Парал собрался было возразить, но Толмид перебил его: – На то время, пока тебя нет. Ты получишь его назад.

Парал сделал то, что ему велели, хотя в каждом его движении сквозило нежелание. Он сердито взирал на нового любимчика Толмида, который повсюду следовал за ним.

– Я заберу его назад, – буркнул Парал.

Энею едва исполнилось пятнадцать, он лишь пожал плечами в ответ. Он почитал и слушался беспрекословно Толмида, и никого больше.

– И шлем тоже, – приказал Толмид.

– Он ему не подойдет, – отозвался Парал и шагнул назад.

Толмид собирался было силой заставить его выполнить приказ, но вдруг за плечом брата возник Ксантипп и спросил:

– Что происходит?

Он был на двенадцать лет моложе Толмида, однако в его тоне слышалось что-то отцовское – намек на властность, несомненно растущую в нем. Толмид повернулся к нему вполоборота, хотя вообще хотел проигнорировать и таким образом наказать за то, что он послал вместо себя Парала.

– Я приказал твоему брату пойти в разведку, – сухо произнес Толмид.

– Толмид увидел что-то на горе, – живо добавил Парал. – Я пойду туда и узнаю, есть ли кто-нибудь на перевале.

Конечно, Ксантипп ответит своему брату, раздраженно подумал Толмид. Еще больше досаждало ему то, что Парал не использовал его титул. Вообще-то, собрание официально не назначало Толмида стратегом, но, будучи лидером добровольцев, он потребовал себе это звание, и все согласились. Теперь не использовать его было оскорблением. Нужно напомнить Паралу, кто возглавляет войско.

Ксантипп, прищурившись и прикрыв глаза рукой, смотрел на гребень горы. Он заговорил прежде, чем Толмид сумел подыскать слова, чтобы поставить братьев на место.

– Если там кто-нибудь есть, они сейчас наблюдают за нами и удивляются, почему мы стоим здесь, – произнес Ксантипп и, задумавшись, прикусил губу; Толмид не хотел прерывать его. – Заросли довольно густые. Там можно спрятать армию, если противник настроен серьезно. Какой у нас план, Толмид?

– Что ты имеешь в виду? Говори прямо! – резко бросил Толмид.

Он заметил, что Ксантипп нахмурился, как будто ответ его слегка удивил. Когда он заговорил вновь, его речь была медленной и размеренной:

– Ты сказал, что мой брат должен пойти вперед и разведать позиции, но что дальше? Что, если он приведет вслед за собой толпу всадников? Мне не нравится идея, что Парал просто поднимется наверх и попытается пересчитать их! Сперва мы должны решить, начнем атаковать или отойдем. Скоро уже совсем стемнеет и не будет ничего видно, какой уж тут бой.

– Там, может быть, вообще никого нет, – холодно ответил Толмид. – Но если есть, мы вступим в бой и разобьем их.

Вдалеке раздалось конское ржание, его слышали все, ошибиться было невозможно. Звук мог заглушить топот ног, если бы колонна маршировала. Но они стояли на месте, и его не пропустили. Ксантипп и Парал повернулись к перевалу и напряженно вслушивались. После долгого молчания звук повторился.

– Всадники, – произнес Ксантипп. – Молюсь, чтобы это оказались пастухи, а не… – Он осекся.

Деревья на гребне горы качнулись, листья взлетели в воздух, и вниз галопом устремились конные воины в доспехах.

– Приказания, стратег? – спросил Ксантипп.

Толмид глядел на него, разинув рот. Он понятия не имел, как сражаться с солдатами, скакавшими верхом на конях. Они были проклятием для пеших воинов везде и всюду. Толмид молча качал головой.

– Они приближаются, стратег, – напряженным голосом произнес Ксантипп, выкатывая глаза. – Я бы предложил встретить их строем с сомкнутыми щитами.

– Да! Щиты в линию. Копья на изготовку!

Толмид увидел, как Парал выхватил свой щит у Энея. Вражеские всадники сыпались из зарослей, он не сводил с них глаз, сердце у него стучало и поджилки тряслись. Но это его зоркость спасла их от ловушки, напомнил себе Толмид.

– Они окружают нас, – внезапно сказал Ксантипп; он должен был нервничать не меньше, но, казалось, совладал с эмоциями. – Мы можем отойти назад, за скалу. Тогда они не смогут обойти нас с одного фланга, если только не станут бросать камни сверху.

– Если только они чего? – в замешательстве спросил Толмид.

Соображал он как-то медленно. Всадники с громким топотом неслись на них, а Ксантипп спокойно обсуждает варианты действий! Толмид видел пыль, поднявшуюся над землей, как при землетрясении. Смотрел, как добровольцы пытаются сомкнуть щиты, но у них не было опытных командиров, и они испугались, копья звякали друг о друга. Половине от страха хотелось бежать. Остальные орали, чтобы те стояли на месте, подняли щиты и копья и не двигались, иначе им всем конец.

Толмид опустил шлем, чувствуя, как щетина гребня сминается под его пальцами.

– Мы останемся здесь, – ответил он Ксантиппу; тот глянул на своего брата, и Толмид превратил свои слова в приказ: – Стоять на месте! Копья и щиты к бою!

– Мы не удержим позицию на открытом месте, тем более против всадников, – тихо сказал Ксантипп, а потом, повысив голос, рявкнул на брата: – Парал! Чего рот разинул. Подними щит! Встань рядом со мной!

Всадники были уже почти рядом, Толмид не мог оторвать от них глаз. Враги вооружены луками, в ужасе заметил он. Одни натягивали тетиву и, целясь на скаку, пускали жужжащие стрелы в его людей. Другие заносили над головой руки и, пользуясь устрашающим галопом, бросали копья. Толмид подумал, что всегда терпеть не мог лошадей. Враги, разумеется, заметили гребень на его шлеме и поняли, что это значит. Полдюжины темных фигур ринулись к нему. Краем глаза Толмид заметил Ксантиппа и Парала. Они присели на корточки рядом и прикрылись щитами. Ему оставалось только беспомощно стоять на месте.

Три копья ударили его одновременно. Толмида отбросило назад, стоявшие за ним попадали и в ужасе закричали. Он не мог говорить, во рту у него была кровь. Пытаясь подняться, Толмид испустил дух и откатился в сторону, а ветераны Беотии начали разить его храбрых парней.

* * *

Ксантипп схватил брата за шею и подтащил к себе.

– Не опускай щит! – буркнул он.

Парал бросил полный ужаса взгляд на поверженного Толмида. Одно копье пронзило ему грудь, другое – правую руку. Кровь из ран вытекала на пыльную дорогу. Ксантипп тащил брата прочь. Копья и стрелы с треском ударялись в щиты и шлемы сбившихся в кучу добровольцев.

Плотного ряда щитов не было, в первые мгновения хаоса строй смешался. Ксантипп отдавал команды одну за другой, орал во весь голос, чтобы его услышали. Добровольцы откликнулись и собрались вокруг этого голоса – комок копошащихся, борющихся за жизнь людей с выставленными вперед щитами. Всадникам мешал лишь недостаток света – они скакали вокруг сбившихся в кучу афинян, пускали в них стрелы, метали копья. При этом они не молчали, а ревели и визжали громче, чем стучали копыта их коней, как настоящая буря.

Афинские добровольцы пришли в отчаяние и жались друг к другу. Они были неопытны и объяты страхом, враг обступил их со всех сторон. Каждый миг уносил несколько человек. Ночь наполнилась ужасом.

Ксантипп прикрывал брата щитом. Они с Паралом были в центре движущегося отряда. То есть Паралу приходилось держать копье поднятым вверх, пока их обоих толкали и пинали во мраке. Ксантипп набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть голосом отца, когда тот бывал в гневе.

– Фаланга! – проревел он поверх голов; едва ли так можно было назвать эту толпу перепуганных афинян, но другого слова он не знал. – Фаланга! Напра… во! Сорок шагов к скале. Вправо, я сказал! Хватит паниковать, откройте уши! Шагайте вправо, пока не упретесь плечами в скалу. Тогда пойте, это будет знак остальным.

Ксантипп едва не всхлипнул, когда весь отряд шагнул в одну сторону. Ночная темнота накрыла их, он чувствовал себя слепым и испуганным, пока глаза не начали привыкать. Ксантипп скорее ощутил, чем увидел, что фаланга добровольцев достигла скалы. Они его услышали, и в результате вражеские всадники больше не могли кружить вокруг них и держать пригвожденными к месту.

Со всех сторон Ксантипп слышал крики боли и ужаса. Некоторых раненых фаланга тащила с собой, хотя они истекали кровью и умирали, стоя в рядах. Вдруг Ксантипп подумал, что им отсюда не выбраться, нет для них безопасной гавани. Всех перебьют, и они даже не узнают, кто на них напал. Просто еще одна небольшая, всеми забытая колонна разбита в приграничной войне.

– Что теперь?! – крикнул Парал.

Бледные лица обратились к Ксантиппу в ожидании ответа. Он сглотнул:

– Сомкните щиты и присядьте, как гоплиты, низко-низко. С трех сторон мы защитим себя и продержимся до утра. Готовьте копья. Если кто приблизится, проткнем ему кишки.

Он увидел высунувшиеся между щитами копья. Паника отступала. Добровольцы кое-как восстановили строй, сомкнули щиты в полукольцо, а скала защищала их сзади. Но их стало значительно меньше. Дорожка из тел отмечала проделанный ими путь, сотни мертвецов. До этого момента относительного спокойствия и тишины Ксантипп не понимал, сколько людей полегло. Больше половины отряда перебили.

До всадников дошло, какая произошла перемена. На глазах у афинян они спешились и сформировали строй. Их было значительно больше, чем добровольцев, и Ксантипп мог только наблюдать в тошнотворном смятении, как опытные гоплиты надевают шлемы, обнажают мечи и стучат ими по щитам, чтобы запугать противника.

– Копья к бою! – проревел Ксантипп, обращаясь к своим.

Врагов было так много! Он погибнет здесь, но больше его тревожило, что та же участь ждет и Парала. Он потащил с собой младшего брата, и его здесь убьют. Отец придет в ярость! – подумал Ксантипп.

– Прости меня, – сказал он Паралу.

Брат не ответил. Он, по крайней мере, выглядел как гоплит, разве что был немного мельче остальных. Опустил голову, так что край щита прикрыл его рот и подбородок. Ксантипп хлопнул его по плечу.

Беотийцы были опытные воины. Они не собирались разбрасываться жизнями, но шли размеренным шагом, высоко подняв щиты. Разница в опыте сказалась в первые же секунды. Они врезались в строй добровольцев, отбивая в стороны их копья. Кто-то в дальней части строя совершил внезапный бросок, как будто отчаянная храбрость могла тут чем-то помочь. Человек сто отошли от служившей прикрытием скалы. Их окружили и изрубили в куски.

Ксантиппа тренировал отец, и все же темнота сильно мешала ему. Он едва различал обступавших его со всех сторон врагов, чуть не лишился руки. Нанесенный им ответный удар застал беотийца врасплох – зацепил горло и вырвал из него жизнь. Ксантипп прищурился, противно было умирать в темноте, хотелось, чтобы Толмид протянул немного дольше и увидел, во что он их вовлек.

Перед ним выросла темная громада и, фыркая, толкнула его назад: один из коней потерял седока и метался среди людской давки. Ксантипп резко вдохнул. С малых лет он учился скакать верхом и в темноте легко нашел поводья, его прикосновение успокоило животное. Ксантипп хорошо знал лошадей. Ощутив присутствие рядом этого могучего зверя, он тут же вспомнил известные ему с детства слова, которые сняли страх коня. В темноте кто-то набросился на Ксантиппа, он пнул нападавшего ногой и услышал сдавленный крик боли. Бронзовые поножи могут служить оружием для тех, кто не боится погнуть их.

Ксантипп действовал, почти не размышляя. За один удар сердца он успел схватиться за гриву коня и вскочить на него. В этот момент он вынырнул из потерянности и одиночества в темноте и вознесся надо всем, окруженный морем смерти. Взглянув туда, где стоял его брат, Ксантипп увидел, как там кто-то упал, сбитый с ног беотийским щитом.

Когда Ксантипп ударил пятками по бокам коня, испуганное животное рвануло вперед. Человек, поваливший Парала, заносил меч, чтобы вонзить его ему в грудь, когда Ксантипп настиг его и что было силы пнул ногой в голову. Он не сомневался, что сломал пальцы на ноге. Глянул на лежащего Парала в свете звезд и протянул ему руку. Тот приподнялся с благоговением в глазах. Он уже смотрел в лицо смерти, и в этот момент предельной ясности вдруг появился его брат на коне цвета ночи.

Ксантипп посадил брата позади себя и развернул коня. От колонны добровольцев, которую они привели сюда, осталось всего несколько человек. Ксантипп сообразил: он до сих пор жив и свободен исключительно потому, что враги считают его одним из своих. Он медленно отвернул голову коня от места боя и едва слышно произнес:

– А теперь тихо, Парал.

Его брат тяжело дышал или всхлипывал, не поймешь.

– Они убьют нас… – прошептал Парал.

– Может быть. Но пусть сперва поймают, – ответил ему Ксантипп.

Он пустил коня шагом, направив на юг, тот прошел сотню шагов, потом еще сотню. Беотийцы к тому моменту занялись грабежом, снимали одежду с убитых, добивали раненых. Все эти молодые люди – сыновья богачей, вспомнил Ксантипп. Воинское снаряжение каждого стоит целое состояние. Но главное, беотийцы не обращали внимания на двух пареньков, которые медленно удалялись от них на лошади. Все-таки мало кто умеет ездить верхом.

Услышав окликнувший его голос, Ксантипп обернулся:

– Ну вот и все. Теперь держись!

Он ударил пятками, и ветер завыл у них в ушах, как только конь, которому наконец-то позволили бежать, рванул в галоп.

23

Персидский царь был на поле боя. Кимон достаточно знал об обычаях персов, чтобы понимать: никакой обычный военачальник не сидел бы в таком шатре высоко на гребне холма под охраной тысячи «бессмертных» в белых плащах с цветной каймой. Артаксеркс окружил себя удобствами, имея на это право. В конце концов, именно он выбрал место битвы.

Много лет назад Кимон встречался с многочисленным отрядом персидских солдат, одетых, как элитное подразделение. Его гоплиты находились под впечатлением ровно до того момента, как начали бить врагов. Качество отборного войска заключено не в плащах и знаменах, даже не в названии. Кимон улыбнулся, но его лицо оставалось холодным – это выражение было рождено долгими годами участия в войнах. Сила армии – в пройденной подготовке и оружии, которым научились владеть солдаты за многие часы тренировок, отработав свои действия так, что могут сменить строй и наносить удар по позициям даже во сне. Если эти маневры отлажены, можно выковать из войска великую силу, как сделали спартанцы. Кимон покачал головой. Он был навархом Союза, ядро его армии составляли афиняне. Его людям нужно было только лет четыреста не знать поражений в битвах.

Персы не устраивали засаду, то есть они не собирались напасть внезапно. Кимон подозревал, что этот царь Артаксеркс, сын Ксеркса, прозванный Долгоруким, знал, что греки не оставят его действия без ответа, и просто приготовился отражать нападение. Давно ли? Кимон достаточно быстро отреагировал на донесения с Кипра. Вероятно, он прервал доставку персидских солдат с материка на остров. Он надеялся на это. В противном случае персидский царь уже собрал здесь столько людей, сколько ему нужно, и просто ждал высадки войска Кимона.

Почувствовав, что правое колено снова дает о себе знать, Кимон тихо выругался. Он привез с собой коней на флагманском корабле, по длинным сходням животных свели на берег.

Это было здравое решение для наварха, которого может подвести колено. Труднее объяснить, почему он до сих пор идет пешком рядом со своими людьми.

Кимон наклонился потереть больной сустав. Такое ощущение, что внутрь его забился маленький камень, о нем можно было не вспоминать достаточно долго, но потом он внезапно пронзал колено кинжальным ударом боли. Кимон оглянулся на конюха, который вел его лошадь. Придет время, и он сядет верхом. Ему просто нужно потерпеть, пока все его люди не увидят, что он с ними. Солдаты ценят такие вещи, подумал наварх. Не все, но многие.

Разумеется, его окружала почетная стража, состоявшая из тридцати человек, и это выделяло Кимона из рядов гоплитов. Кроме того, двенадцать гонцов были готовы в любой момент нестись, куда им скажут, с новыми распоряжениями, каковы бы они ни были. Все это необходимо командующему. Персидский царь находился над схваткой в прямом смысле слова – далеко от грязи, крови и вони. Кимон испытал легкое чувство превосходства. Он был в центре битвы, со стратегами и лохагами, со всеми воинами, которые с надеждой смотрели на него. А может ли похвастать новый персидский царь какими-нибудь доблестными победами? Скорее всего, нет. Такие истории люди несут с собой в бой как заклинания. Им придает стойкости в… Кимон сморщился от резкого щелчка в колене, задержал дыхание. Наконец боль утихла. Кимону показалось, что такое с ним уже случалось: боль от старой раны просто пропадала за несколько мгновений до начала битвы. Это подарок Ареса, так говорили люди. Бог войны любил своих слуг. Разумеется, вечером все старые немочи возвращались с троекратной силой, и тогда человек едва мог согнуть распухший сустав или шевельнуть рукой, в которой держал меч. Каждая битва имела свою цену, даже для тех, кто выжил. Кимон еще раз взглянул на своего коня.

Передние ряды противников столкнулись, замелькал металл. Войска Персии и Союза начали проливать кровь друг друга. Кимон мог бы даже похвалить Артаксеркса за удачный выбор места для сражения. Под ногами у воинов – ровная и твердая земля, день ясный, над головой – просторное синее небо. Что-то упало ему на кожу, он вытер это большим пальцем. Красная капля жизни прилетела откуда-то спереди. Он видел всех воинов – напирающих, диких, неистовых. Это было хорошее время, лучшее время, пока они не ощутили проникающей во все члены тела усталости, которая приводила за собой страх.

Кимон выставил вперед шесть рядов воинов, а тысячу человек оставил позади в качестве перемещающейся поддержки, готовой заполнить любую брешь в строю. Под рев рогов отдельные фаланги двинулись в бой, каждая со своим стратегом. Кимон был доволен их действиями, но противостояли им не фальшивые воины. Это были воистину «бессмертные» Артаксеркса. Они не побегут. Нет, ряды столкнулись, как нож и камень, скользкие от крови, и изматывали друг друга.

Наверху ни малейшего движения. Солнце иссушало силы, пока воины кололи, рубили и умирали бок о бок со своими товарищами. Кимон столько лет бился с персами, что даже не утруждал себя попытками сосчитать эти схватки. Он не забыл морское сражение при Саламине, когда люди вроде отца Перикла поверили ему больше от отчаяния, чем от чего бы то ни было другого. Однако в тот день они открыли способ, как сражаться на море. Его люди уважали разум, а потому вовсе не было странным, что такие мужи, как Кимон, желали узнать все, что можно, о врагах и их тактике. Ему было известно, что «бессмертные» – это десять тысяч воинов, которых называли так, потому что, если они гибли, их всегда сменяли другие. Численность их никогда не опускалась ниже этого количества.

В тот день вместе с теми, кто находился рядом со своим царем и не участвовал в битве, на поле вышло девять тысяч персов. Кимон напомнил себе, что Леонид разбил лучших «бессмертных» при Фермопилах. Эти были всего лишь сыновьями лучших персидских воинов, и они не устоят перед его гоплитами. Кимон ощущал, что уверенность нарастает в нем, как лед. Вдруг он подумал: «Вот она, последняя часть отборного войска», – и это дало ему абсолютную убежденность в том, что сегодня они выстоят. Не важно, какой им дадут отпор и какие несчастья выпадут на их долю, они справятся. Он сглотнул, стараясь удержать в себе это ощущение. Ускользающее, верткое.

– Берегись лучников! – предупредил один из лохагов, давая знак рукой.

Кимон поморщился, увидев несколько сотен солдат, которые на ходу сгибали луки. Через мгновение после того, как он заметил это движение, до него донесся звук, похожий на хлопанье вороньих крыльев. Клочок неба впереди потемнел, и Кимон с ненавистью глянул вверх.

Персы ценили своих лучников. Клянусь богами, страшно сталкиваться с этой свистящей смертью, летящей издалека и сверху! Гоплиты были вынуждены поднять щиты, и, разумеется, это сделало их уязвимыми для клинков. Ответ заключался в безупречной дисциплине. Кимон смотрел сквозь просветы между щитами, поднятыми над головами воинов, и видел, что происходит.

Персидские лучники быстро выпустили по шесть стрел, они летели, как набегающие на берег волны. Это было исполнено здорово, недовольно признал Кимон. Стрелы наверняка зацепят кого-нибудь из его людей, кто не успеет в очередной раз поднять щит. Остальных это отвлекало, нервировало, мешало сконцентрироваться. Передние ряды сражались, сомкнув щиты, полагая, что персы не рискнут попасть стрелами в своих. Следующие за ними ряд или два видели эти налетающие валы и в ответ поднимали вверх круги из бронзы и дерева. Солнце отражалось от металла мерцающими, как крылья жуков, вспышками.

Стрелы со стуком врезались в греческий строй, несколько дюжин исчезли в не прикрытом щитами пространстве. Люди вскрикивали или громко и долго ругались, когда обнаруживали, что стрела поранила им предплечье, пробила голое бедро или ступню. Они сносили удары стрел, но несколько человек всегда падали. Их оставляли позади, как вывалившихся из чрева покалеченных детей, а фаланга двигалась вперед. Раненые вытаскивали из своих тел стрелы, товарищи перевязывали им раны тряпицами. Помолившись о благополучном исходе, они снова вливались в фалангу с глазами, полными боли.

Кимон старался не морщиться, когда черные стрелы со стуком вонзались в поднятые над головами щиты. Он инстинктивно присел, как гоплит, но на нем был шлем с высоким красным гребнем из крашеного конского волоса, и стрелы падали вокруг него кучно. Кимон сообразил, что персы пытаются поразить военачальника греков. Разумеется, это была главная опасность для него на поле боя. Разумеется, то, что он рядом, придает его людям храбрости. Оборотная сторона монеты – сколько человек запаникуют, если его убьют. Солдаты верили в благосклонность богов, а его смерть лишит их этой веры. Кимон стиснул челюсти. Персидские лучники усиленно обстреливали его позицию, пытаясь сместить баланс сил в свою пользу.

В момент затишья Кимон бросил взгляд на холм, где сидел царь. Тот подался вперед на своем стуле, явно зачарованный. Кимон все бы отдал за то, чтобы послать свою стрелу в этот трепещущий на ветру шатер и пронзить царя. Такой выстрел совершить невозможно, особенно при встречном ветре. Но представлять себе это было приятно.

Враг превосходил афинских гоплитов числом, но они стояли широким фронтом и в этом не уступали скучившимся в одном месте «бессмертным». Многие из них уже пали, посрамив свое прозвище. Каждый шаг вперед Кимон ощущал как победу, каждый шаг назад вселял в него страх. Неужели он привел сюда своих людей на погибель? Стратег Миронид остался на флагмане и ждал, имея при себе запечатанный пакет с приказаниями. Если Союз разгромят, персидский царь не получит его корабли. Миронид отведет их в родные воды и доложит обо всем Афинскому собранию.

Кимон запретил любые попытки прийти на подмогу, и это его утешало, когда часть фронта в центре провалилась и ему пришлось задействовать резерв, сменяя изможденных и умирающих людей. Он надеялся, что появление тысячи свежих гоплитов смутит врага, и, обнажив зубы, следил, как фаланги вновь двинулись вперед – бронза и железо, ни один персидский царь не видел их бегущими с поля боя.

Такие слова Кимон прокричал поверх голов гоплитов, когда те узрели врага:

– Вперед, Союз! Мы уже обращали их в бегство! Они не видели наших спин. Ни разу!

Воины ответили ему дружным ревом, и в тот момент Кимон понял, что Перикл был прав и его отец Ксантипп тоже. Они были больше чем афиняне, когда приветствовали наварха Союза и шли против персов. Они становились одним народом, нацией, связанной морем и землей, империей. И этого не изменить, с ними никто не совладает.

Но тут на обоих флангах появилась персидская конница, и у Кимона упало сердце. Персы ждали, когда он двинет в бой свой резерв. Каждый из тех, кого он привел сюда, с опаской взглянув на этих всадников, страшась окружения, задумается, что предпримут враги. Кимону был нужен его злосчастный резерв, и он не мог отозвать своих людей назад. Вытерев пот с лица, наварх начал резким голосом отдавать новые команды:

– Передайте лохагам шести шеренг: «Держаться и исполнять мои приказы. Быть готовыми подступить к старшим лохагам и поднять копья, если появится конница. Щиты и копья – к защите. Прикройте тыл. Смелее!»

Четверо гонцов повторили его слова и помчались прочь. Кимон поморщился. Он попытался превратить свою гримасу в улыбку, но иметь дело с конницей ему совсем не улыбалось. Всадники двигались слишком быстро, противостоять им трудно, к тому же они могли на ходу бросать копья и натягивать луки. «Клянусь богами, в цель они попадали редко, но все равно выкосят сколько-то людей».

Как бы то ни было, нельзя допускать паники в задних рядах при атаке персов. Бойцы должны знать, что есть приказы и планы. Иначе начнется хаос, а хаос губит армию.

В воздух взмыла еще одна стая черных стрел. Кимон глянул на командира, в прошлый раз выкрикнувшего предупреждение, но тот был убит. Когда об опасности прокричали другие, стрелы уже падали на людей, все еще вытягивавших шею, чтобы увидеть конницу. Гуще всего стрелы посыпались вокруг Кимона, и он ругнулся, когда одна задела щит и, чиркнув мимо, разодрала ему щеку. Линия получилась совершенно прямая, будто его резанули кинжалом. Из раны потекла кровь, и Кимон, раздраженный, поднес к щеке руку. Он пошатнулся.

Вдруг рядом с ним оказался Данаос из Аргоса, подхватил его под локоть. Стратег был очень серьезен, лицо пепельное. Кимон попытался оттолкнуть его.

– Наварх, ты ранен, – сказал Данаос и посмотрел назад, за ряды марширующих гоплитов.

Кимон смущенно моргнул, Данаос свистнул и жестом подозвал конюха с лошадью. Кимон показал ему красную ладонь:

– Пустяки. Мне зашьют рану, когда мы вернемся.

Он не понимал, отчего Данаос так потрясенно глядит на него, пока тот не стукнул его легонько по ключице. Кимон повернул голову, пытаясь разглядеть, что так испугало аргосского стратега. Горло царапнули перья, он наконец сообразил и протянул руку, чтобы ощупать вонзившуюся в него стрелу.

Она нашла щель между шлемом и нагрудником. Чтобы попасть в цель под таким углом, она должна была лететь прямо вниз. Можно ли ее вытащить? Кимон знал, что люди умирают очень быстро, когда из них выдергивают стрелы.

Мысли у него разбегались, голова шла кругом. Кимон кивнул своему заместителю и откашлялся, подавляя панику. Ему стало труднее дышать? У него стрела в груди, вошла до самого оперения! Кимон судорожно натянул поверх нее плащ. Пусть лучше никто не видит. Он чувствовал стрелу в себе, как пронзивший его насквозь шип, посылавший дрожь тревоги и боли по всему телу. Сперва, в топочущем хаосе, он ее даже не почувствовал. Но что-то было не так, теперь он понял. Сможет ли он сесть? Мысль вдруг развеселила его, и он начал смеяться, но боль обожгла и заставила умолкнуть. Он кашлянул, сморщившись.

– Наварх, – сказал Данаос, – думаю, нужно, чтобы тебе зашили эту рану на флагманском корабле. Ты слишком ценен, куриос. Прошу тебя, твой конь здесь. Позволь мне помочь тебе.

Кимон увидел в его глазах отчаяние. Почувствовал, что подступает новый приступ кашля, и подумал, не харкнет ли он кровью, когда будет уже не сдержаться. Персидская конница не покидала края поля битвы. Если он ускачет прямо сейчас, то успеет выбраться.

В глазах у него сверкали яркие вспышки, он взял поводья и согнул предательское колено, чтобы ему помогли сесть в седло. Данаос приподнял его, Кимон перекинул другую ногу через спину лошади и выпрямился. Ему пришлось собрать все силы, чтобы не закричать, когда стрела шевельнулась в теле. Во рту скопилась горечь, и он понимал, что это.

– Я принимаю командование по твоему приказу, – сказал Данаос молчавшему наварху.

Кивнув, тот развернул коня. Впереди змеиной чешуей блестело на солнце море. Там был флот, его любимый флот. Ехать недалеко. Кимон ударил пятками и почувствовал, как что-то в нем рвется, когда конь зашагал.

Оставленные сторожить на берегу воины, заметив одинокого всадника, побежали ему навстречу. Кимон принудил себя заговорить, хотя и чувствовал, что изо рта у него течет кровь. Один из матросов подал ему лоскут ткани, и Кимон, сваливаясь с седла, стал вытирать ее. Его поймали, подняли на руки.

Он слышал тревожные голоса, почувствовал, что его несут к воде, потом вдруг свет ослепил глаза. Больше рук подхватило его, чтобы переложить в лодку. На мгновение он почувствовал, что парит в воздухе. Люди вокруг, потрясенные, что-то бормотали. Когда его опускали, он не видел ничего, кроме блеска моря.

* * *

Очнулся Кимон на борту корабля и сразу понял: он находится в своей каюте. Грудь голая, туника разрезана. Щека у него горела и распухла, он чувствовал запах кислого вина. Медленно моргнув, наварх посмотрел на хирурга, вытиравшего кровь с рук. Страх отступил, хотя Кимон не подал виду. Стратег Миронид тоже был здесь, во мраке. Губы его беззвучно произносили слова, снова и снова, похоже, он молился.

Кимон прочистил горло, пытаясь понять, сможет ли говорить. Голос прорезался, что-то среднее между рычанием и шепотом.

– Как идет битва?

– Наварх, тебе нужно отдохнуть… – начал хирург.

Миронид поднял руку:

– Ему нужно знать.

Радуясь, что стратег рядом, Кимон кивнул. Все-таки старик командовал войском при Танагре против спартанцев. Именно Миронид отправил Кимона, когда тот явился предложить помощь. Память об этом стояла между ними, когда стратег присел на край койки и вытер пот со лба наварха.

– Сражение идет хорошо, куриос. Люди, конечно, знают, что ты ранен. Они стали биться, как львы, когда распространилась эта весть. – Миронид улыбнулся, хотя улыбка его походила на туго натянутую ткань. – Они решили не подвести тебя.

Кимон махнул рукой, и стратег перестал вытирать ему пот. В каюте, находившейся глубоко в недрах флагманского корабля, было нестерпимо жарко. Куда бы он ни взглянул, его окружали знакомые вещи: карты, меч, который он никогда не использовал, коллекция камней и монет, собранных на полях сражений, в которых он участвовал. Мелочи, но как же приятно их видеть, быть здесь.

Он снова попытался заговорить, но почувствовал, как что-то внутри у него колыхнулось, будто его сейчас вырвет. Попробовал повернуть голову, но боль парализовала его, и он не смог. Он поперхнулся, с губ брызнула кровь. Миронид с отчаянием в глазах тут же вытер ее. Хирург подал ему чистые тряпицы, и после паузы, длившейся вечность, Кимон смог еще раз вдохнуть. Он тянул в себя воздух, как вино, со страхом, какого не испытывал еще никогда. Его ждала смерть, и от этого было не скрыться.

– Не говорите никому, – сказал он, каждое слово давалось ему с трудом, его взгляд был ужасен, и хирург отвернулся от этой жуткой открытости. – До… победы.

Пока Кимон говорил, в каюте будто стало светлее. Его пальцы теребили оперение так и торчавшей из тела стрелы. Миронид увидел, как он страдает, и повернулся к хирургу:

– Ты уверен, что мы не можем ее вытащить?

Хирург покачал головой, не поднимая глаз от деревянного пола:

– Он умрет.

– Он умирает сейчас! – прошипел Миронид.

– Я думал… он уйдет легко, – сказал врач. – Он великий человек. Такие люди не должны мучиться перед смертью.

– Умирать всегда тяжело, – резко бросил ему Миронид. – Так что бери свои проклятые щипцы и вытаскивай эту дрянь.

Кимон почувствовал, что сознание его затуманивается, когда хирург кивнул и повернулся к маленькому столику, где лежали пилы и прочие инструменты его жуткого ремесла. Щипцы, которые тот взял в руки, выглядели огромными, и Кимон едва не замахал на него руками. И все же стрела мешала ему. Он хотел, чтобы ее вытащили.

Вдруг Кимон кашлянул, Миронид вскрикнул и подставил сложенные лодочкой руки, чтобы поймать в них кровь. Новые тряпицы приложили к его рту, и Кимон почувствовал, как тьма накатывает на него мощным потоком, заливает целиком. На некоторое время он отключился, барахтаясь в ней. Когда ему удалось втянуть в себя немного воздуха и открыть глаза, хирург, что-то говоря, схватился за перья. Кимон покачал головой, но врач собирался с духом, чтобы вытащить из его плоти эту гигантскую занозу.

– Это была честь для меня, адонай, – сказал хирург.

Значит, он был еврей, раз назвал его словом, которое этот народ использует вместо «куриос».

– Не говорите людям, – прохрипел Кимон, – пока… они не победят.

Миронид кивнул, и хирург одним мощным рывком выдернул стрелу. Кимон видел, как вытягивается из него длинная окровавленная палка, наконец его ослепил свет, и больше он не видел ничего.

Миронид приложил пальцы к горлу наварха, ища биение пульса или еще какой-нибудь признак жизни. Их не было. Ноги у него подкосились, и он опустился на край постели, вытирая с рук кровь и пот.

– Он умер, – горестно произнес стратег. – Пусть боги примут его душу… – Он говорил, почти не замечая, что рядом стоит хирург, как будто слова сами собой лились из него. – Видел бы ты его при Танагре, когда он, изгнанный из Афин, вернулся, предложил свою жизнь, хотя ему было запрещено даже находиться там! Я отослал его прочь. Ты можешь поверить в такое? Лучше бы я этого не делал.

Хирург кивнул, похлопывая Миронида по плечу. Наступила тишина. Больше не было ни боли, ни страха, ни борьбы. В маленькой каюте с низким потолком воцарился покой. Корабль, стоявший на якоре, со скрипом покачивался.

Прошло много времени, прежде чем Миронид встал на ноги и вышел. На палубе он вскрыл пакет с приказами, запечатанный перстнем, который до сих пор был на пальце Кимона. Стратег прочел написанное и стал отдавать распоряжения. Он залез в лодку. Мрачные гребцы доставили его на берег. Стратег был белым как молоко, поэтому они ничего не говорили ему.

На берегу Миронид сел на коня Кимона, на плечах и шее которого виднелись еще не просохшие пятна крови. Он поехал вглубь острова, пустив лошадь вскачь, хотя не был хорошим наездником. Ветер обжигал его натруженные руки, холодил кожу. Наконец Миронид наткнулся на первые тела, завернутые в плащи, неподвижные. Юнцы с кораблей бродили между мертвецами, привлеченные смертью или возможностью найти несколько монет. Миронид придержал коня и рысцой поехал по полю, усеянному растерзанными, с зияющими ранами телами молодых воинов.

Он обнаружил, что его люди продвинулись далеко вперед, тесня врага. Тела павших лежали здесь грудами, горными грядами и расползшимися кучами, которые отмечали каждую остановку и разворот войска. Впереди виднелись «бессмертные», они отступали, по большей части сохраняя стройный порядок в рядах и сопровождая молодого царя. Он тоже был вынужден покинуть свой наблюдательный пункт, с удовлетворением отметил Миронид. Но цена этого успеха… Она лежала в той душной каюте на флагманском корабле. Закрыв глаза, стратег увидел лицо Кимона, более молодого, стоящего на равнине Танагры и просящего разрешение занять место в строю со щитом и копьем. Некоторые люди познают истинную клеос, или славу, еще до смерти. Кимон был одним из них, подумал Миронид.

Стратег из Аргоса заметил его приближение. Данаос догадался, какую новость везет Миронид, по его мрачному лицу, по пятнам крови на руках. Миронид спешился, они коротко обнялись, и старший стратег подтвердил догадку младшего.

– Мы победили ради него, ты знаешь, – сдавленным голосом произнес Данаос.

– Он тоже знал. Не хотел, чтобы люди услышали о его гибели, ведь это могло ослабить их дух.

Они вместе пошли вслед за отступающим персидским войском. Это могло бы показаться летней прогулкой, если бы им не попадались на пути «бессмертные», бросившие борьбу из-за полученных ран. Они падали, не в силах больше поспевать за бегущими с поля боя товарищами. Многие были еще живы, когда потрепанные фаланги настигали их. И тогда вершилось мрачное дело, не щадили никого. Союз разгромил людей, которые всего несколько часов назад ревели и распевали песни о его уничтожении.

– Сражение выиграно, – наконец произнес Миронид. – Зачем мы преследуем персов?

Данаос взглянул на него, видя перед собой достойного и разумного человека. Миронид, вероятно, отличался некоторой ограниченностью в своих суждениях. Он был афинянин, но не такой, какими им нравилось представляться и какими представляли их жители других городов. Ему была свойственна основательность. Дом, держащийся на таких людях, как Миронид, не рухнет.

– Мы окружили этот остров, – напомнил ему Данаос. – Персидский царь был на поле боя. Скажи мне, Миронид, даже если у него где-нибудь припрятаны корабли… как он доберется домой?

Миронид побледнел под взглядом взиравшего на него аргосца. Он не мог молчать, когда на него так испытующе смотрят, хотя, казалось, предпочел бы ничего не говорить.

– Я не… Я получил приказ в случае гибели Кимона сохранить флот. Мне жаль.

– Ты отправил корабли домой? – спросил Данаос и на мгновение прикрыл глаза.

– Таков был приказ Кимона на случай поражения в битве. Прости, стратег. Я отправил корабли домой. Осталась только флагманская эскадра, чтобы доставить гоплитов в Афины.

Впереди они видели царскую стражу, нервно мчащуюся на восток, к побережью. Разумеется, им не пришлось сражаться много часов. Как и царь, находившийся среди них, они были свежи и молоды.

– Вон… ты видишь? – спросил Данаос.

Он наблюдал, как Миронид, прищурившись и прикрыв глаза рукой, вглядывается в даль, качает головой. Аргосец вздохнул:

– Взгляни вдоль берега… корабли в той маленькой бухте. Три? Нет, четыре. Сомневаюсь, что их видно с моря. Это его. Клянусь богами, мы могли бы… – Он оборвал себя, видя, как страдает шедший рядом с ним стратег.

– Я приказал командам натереть сажей паруса, – наконец произнес Миронид.

– Мы сделаем то же самое, – помолчав, ответил ему Данаос. – Может, так и лучше. Не нам решать судьбу царей. Мы с тобой сегодня потрудились достаточно. Теперь мы будем оплакивать Кимона и зачерним наши паруса.

Далеко впереди персидский царь добрался до своего флагмана. Миронид мог только представлять, какая суматоха поднялась на палубах, когда с судна увидели уцелевших «бессмертных», которые вприпрыжку несутся к берегу. Вероятно, не меньше тысячи из них осталось, чтобы задержать преследователей и дать царю время сесть на корабль. Это тоже будет мрачная работенка.

Весла уже опустили в воду, когда молодой царь взошел на борт, канаты отвязали, и корабли отошли от берега. Сперва они двигались медленно, но все равно были свободны. На глазах у Миронида и Данаоса четыре персидских корабля выбрались из-под прикрытия скал и взяли курс в открытое море.

24

Приближался рассвет, когда Перикл шевельнулся, пробуждаясь ото сна. Он лег в постель за полночь и чувствовал себя так, будто у него в голове перекатываются острые камни. Он неуверенно сел, словно с похмелья. Аспазия ушла в свою комнату с младшим сыном, который уснул рядом с ней. Малыш мучился от ночных кошмаров.

Перикл встал и открыл ставни на окне, выходившем на улицу. Это время дня в Афинах, когда солнце еще не разгорелось и свет был скорее серым, чем золотым, особенно нравилось ему. Он зевнул в кулак. Домик в городе, который он купил после развода, был маловат для его новой семьи и слуг. Загородное имение давало то преимущество, что гостей можно было задержать у ворот. И у него появлялось время, чтобы подняться, умыться и одеться…

Стук в дверь с улицы повторился. Перикл помедлил. Его мысли обострились. Именно этот звук вытянул его из беспокойного сна. Но он был очень тихий. Домашние слуги не проснулись.

С внезапной энергичной поспешностью Перикл сполоснул лицо водой из оставленного для него кувшина, пригладил костяным гребнем волосы. Кто бы там ни был, люди эти не хотели будить весь дом. Только бы не очередной кризис в совете, который потребует его внимания. После убийства Эфиальта он был вынужден работать весь день напролет и даже ночью, почти без отдыха. Когда вернется Кимон, станет легче, а до тех пор придется нести на себе груз дел, ужасавший его. Вероятно, в обычае выбирать так много городских служителей имелся скрытый изъян. Случалось, Периклу было крайне необходимо постоянство, а не новый эпистат или группа магистратов, которые моргали, как новорожденные младенцы. Иногда ему казалось, что он один в городе понимает, как все это работает.

Времени на бритье не было. Перикл помочился в горшок, выдвинутый из-под кровати, обулся и надел хитон, быстрыми аккуратными движениями убрав свободный конец складками за пояс и оставив левое плечо и руку голыми. Спускаясь по лестнице, он старался не шуметь, но, разумеется, ступени под его ногами скрипели. С кухни повар вопросительно окликнул его. Хотя бы этот человек поднялся рано, чтобы испечь хлеб и приготовить завтрак для Аспазии и малыша. Перикл увидел его голову, высунувшуюся из дверного проема, и поприветствовал слугу, неловко махнув рукой.

И вот он уже стоит один перед запертой дверью. Стук раздался вновь. Перикл ощутил, как страх прокрался в него, будто утренний холодок. Обоих его сыновей не было в городе. Известие о них, новости обо всем мире находились за этой дверью, отделенные от него одним мгновением. Как же страшно ее открывать!

Его руки двигались по привычке, а сам он был поглощен ожиданием того, что сейчас увидит. Дверь открылась в прохладу зари, за ней стояли Ксантипп и Парал, побитые, в синяках и ссадинах, но живые. Перикл издал сдавленный вздох, но ничего не сказал. Протянул руки и схватил их обоих, прижал к себе.

Он услышал стон Парала, но не отпускал сыновей целую вечность.

Вместе с ним они вошли в дом. Перикл заглянул в маленькую кухню, где на плите что-то клокотало и воздух был наполнен паром.

– Завтрак еще для двоих, – с улыбкой распорядился он.

Повар, как зеркало, отразил выражение лица хозяина, отвечая на его очевидную радость.

– Идите, ребята, сядьте, – сказал Перикл. – Отдохните. Скоро будет еда.

Ксантипп и Парал заняли места за единственным столом. Перикл услышал, как завозилась наверху Аспазия, но сейчас он был наедине с сыновьями и наслаждался этим мгновением, пока не вспомнил, что зол на Ксантиппа. Тут улыбка сошла с его лица. Оба юноши заметили произошедшую в нем перемену и обменялись настороженными взглядами.

– Вы виделись с матерью? – спросил Перикл.

Они покачали головой, и он кивнул, смутно радуясь:

– Не беспокойтесь, я отправлю к ней вестника.

Он пронзил Ксантиппа тяжелым взглядом:

– Я знаю о ростовщике, Ксан. Это…

– Прости меня. Я понимаю. Это ужасно… Моя ошибка. Я верну ему все.

Перикл замялся. Столь быстрое извинение лишило ветра его паруса, он не успел разбушеваться.

– Да. Точно. Ты вернешь. И все лето будешь работать со мной в имении, пока не выплатишь долг.

Он ждал согласного кивка Ксантиппа. Может быть, из-за столь долгого отсутствия сыновей или оттого, что он так боялся за них, но в тот момент Перикл был просто рад, что они живы.

– И не нужно было тащить с собой Парала! Ты хоть представляешь, как беспокоились мы с вашей матерью? Нет, куда тебе! Это себялюбие, какого я не потерплю, Ксан!

– Они все погибли, – произнес Ксантипп, и его лицо исказила гримаса горя.

Перикл молча смотрел на сына.

– Что? Кто погиб? Добровольцы?

– Мне очень жаль, – продолжил Ксантипп. – На нас напали из засады… всадники. Изрубили в куски.

– Всех? Толмид мертв? – уточнил Перикл, все еще силясь постичь услышанное, и сын горестно кивнул. – Как вам удалось выбраться?

У Перикла вдруг похолодело внутри, живот сжался от страха. Что они сейчас скажут?

– Я убежал, – с горечью ответил Ксантипп. – Мне попался конь без седока, было темно, все вокруг умирали, и я просто залез на него.

– Он спас меня, – встрял Парал, пытаясь предотвратить упреки отца. – Меня бы уже не было. Ксан подвел ко мне коня и втащил меня на него.

Перикл снова взглянул на сыновей, заметил, как они изменились. Они столкнулись со смертью и выжили. Теперь, присмотревшись, он увидел, что в них появилась серьезность, мальчишеской беззаботности как не бывало.

– Непохоже, что ты бежал, Ксантипп, – немного подумав, сказал Перикл. – Сдается мне, сражение уже было проиграно и боги посчитали уместным дать тебе коня. Так было дело?

Он выдохнул, когда сыновья кивнули в ответ. Они выжили и не посрамили своей чести. Их не подвергнут публичному позору, не обвинят в трусости, эта хула не будет преследовать их всю жизнь.

– Вы оба сражались? – понизив голос, спросил Перикл. – Вы убивали врагов?

Странная и горькая радость охватила его, когда они, жадно внимавшие его вопросам, снова склонили голову. Перикл понадеялся, что со временем сыновья расскажут ему подробности, но в то утро они пытались вести себя с отцом как мужчины, стойко и дисциплинированно.

– Хорошо. Возможно, я не соглашался с Толмидом, но, по мне, так лучше, чтобы домой вернулись вы, а не какой-нибудь другой парень. Я до сих пор помню, как впервые вкусил бой, изнеможение… радость победы… того, что я просто выжил! Вода, которую я пил тогда, была такой вкусной и чистой, мне казалось, что это вино. И я тоже вскочил бы на этого коня, Ксан! Когда битва проиграна, нет ничего почетного в том, чтобы ждать, когда тебя заколют, как жертвенного быка. Нет, ты поступил правильно. Это важно, и еще то, что ты вернулся за Паралом. Ты хорошо сделал. Спас своего брата. Вот что главное! Ты спас моего сына.

Сидевшие за столом Ксантипп и Парал отчаянно нуждались в отцовском одобрении. С их плеч будто сняли тяжкую ношу, они подобрались и расправили плечи, пока он говорил.

Повар принес блюдо с нарезанными фигами и козьим сыром. Мальчики накинулись на еду как волки. У Парала половина лица была лиловая от синяков, и он явно берег правую руку, орудуя ножом левой. Перикл только вздыхал и смотрел на сыновей, потирая костяшкой пальца щетину на подбородке. Они выжили. Он никогда не тревожился за себя так, как за них.

Послышались шаги, кто-то спускался по лестнице. Ксантипп и Парал с неловкой поспешностью встали. Перикл тоже поднялся и увидел Аспазию, державшую на бедре его третьего сына. Она, в отличие от мужчин в доме, сияла, волосы расчесаны, подпалены и сколоты золотыми шпильками. Перикл задержал дыхание, снова вознося благодарение богам за то, что ему так повезло. «Каждый мужчина заслуживает второго шанса», – напомнил он себе. Это относилось и к Ксантиппу.

– С мальчиками все в порядке, – сообщил Перикл.

Аспазия улыбнулась и кивнула. Она сошла с последней ступеньки и передала сонного ребенка девушке, которая неслышно следовала за ней.

– И они, очевидно, едят фиги, – шутливо отозвалась Аспазия и снова расплылась в улыбке.

Перикл впервые заметил, что Ксантипп ответил ей тем же. Странное выдалось утро, подумал Перикл. Все заведенные порядки переменились.

– Им нужно повидаться с матерью. О боги, я так и не послал к ней гонца! Сделаю это сейчас же. Она захочет увидеть вас обоих, и, полагаю, вам хотелось бы вымыться и переодеться. На соседней улице есть приличные бани, парни. Иногда я хожу туда по пути на Агору. Скажите, что я вас отправил. – Вдруг он задумался и помрачнел. – Сегодня после полудня, Ксан, тебе придется доложить обо всем собранию. Я помогу тебе приготовиться. – Он увидел, что его сын сразу занервничал, и продолжил: – Не беспокойся. У твоих добровольцев не было официального статуса. Собрание не может наказать тебя за то, что вы попали в засаду, ведь они не платили вам жалованья.

– Ты предупреждал нас, чтобы не ходили, – сказал Ксантипп и, похоже, погрузился в воспоминания, глаза его увлажнились.

Судя по выражению лица, то, что он там увидел, не принесло ему радости.

– Весь тот регион – проблемное место. – Перикл пожал плечами. – Уйма распрей и союзов, как уследить за ними всеми? В другой год Толмид мог бы вернуться с триумфом, я уверен. Главное, что вы дома.

Перикл с сыновьями стоял у двери, готовясь выйти на улицу. Перикл взял висевший у двери на кожаной петле нож и прицепил на пояс. После убийства Эфиальта он пообещал Аспазии, что не будет ходить по городу без оружия. Эта мысль заставила его обратиться к Ксантиппу:

– А где щит моего отца?

Старший сын смущенно повесил голову. Сердце Перикла упало. На плечах Ксантиппа – разорванный плащ, на теле – нагрудник, но при нем не было ни шлема, ни поножей, ни копья, ни меча, которые он брал с собой. Все это осталось на далеком поле боя. Не стоимость утраченных вещей, а скорее воспоминания, связанные с каждой из них, заставили Перикла печально прикрыть глаза. Его отец носил этот щит при Марафоне, на нем по просьбе матери Перикла нарисовали рычащего льва.

Гнев начал подниматься в нем, но тут Аспазия прикоснулась к его руке. Перикл напомнил себе, что он привязан не к вещам, а к человеку, который ими пользовался. Двое глядящих на него во все глаза юношей – вот что имело значение. Он знал: его отец, будь он сейчас здесь, решил бы так же.

Перикл вздрогнул, когда раздался стук в дверь. Он отодвинул засов и распахнул дверь.

За ней стоял молодой человек в хитоне, почти как у него, наскоро скрепленном железной фибулой на плече.

– Куриос, замечен флот. Они возвращаются.

Перикл смущенно взглянул на парня, которого раньше видел на собраниях совета, услышал, как Ксантипп поприветствовал его. Однако принесенная им весть не объясняла, отчего этот парень дышит открытым ртом, будто баба при родах. Вообще тренированный человек мог добежать сюда от порта всего за час.

– Почему ты явился ко мне в такую рань? – спросил Перикл.

– Меня послал совет, куриос. Мне велели передать, что все паруса черные.

Перикл почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он мог бы пошатнуться, если бы не ухватился рукой за дверной косяк.

– Паруса черные? Что это значит? – спросила из-за его плеча Аспазия.

– Это значит, что мой друг погиб, – дрогнувшим голосом ответил Перикл. – Это значит, Кимон мертв.

25

Идя по улицам города, Перикл видел темно-синее, коричневое и черное. Через год после похорон Кимона многие афиняне по-прежнему носили траурные одежды, оплакивая кончину великого мужа и своих сыновей, павших в битве. Перикл выступил с речью на похоронах, пока пламя с ревом рвалось в ночное небо.

В частном порядке он поговорил с Миронидом и со всеми другими стратегами, расспросил их о каждой детали победы на Кипре. В этом ему помогал один афинянин, посвятивший себя записи событий каждого года. Фукидид настаивал, что истории необходимо записывать, если люди станут просто запоминать творения вроде «Илиады», те в конце концов будут утрачены. Молодой человек рассорился с другим членом собрания из-за того, как лучше всего это делать, едва не дошло до драки. При мысли об их горячности Перикл покачал головой. Люди вроде Фукидида принадлежали к новому поколению, были полны жизни и света. Однако писцы всегда считали, что истории важны. Архитекторы полагали, что истина заключена в резном камне, художники видели ее в нарисованных ими сценах. Все они ошибались. Люди помнят то, что имеет значение. Когда значение события убывает, о нем забывают.

К весне Кипр был восстановлен как крепость Союза, где несли дозор гоплиты, берега охраняли корабли с командами. Перикл позаботился об этом в память о жертвенном подвиге Кимона. Многие солдаты Союза привезли с собой семьи и взялись расчищать землю. Перикл надеялся создать там настоящую колонию, где люди смогут жить и растить урожай спокойно, без тени войны, наползающей на их лица. Возможно, когда-нибудь здесь появятся рынки и театры, а не только воины.

Это была мечта, но Перикл считал, что лучше строить и представлять себе, какой может быть жизнь, чем разрушать. Он знал: некоторые видят, как их собственное старение отражается в мире, все вокруг будто блекнет, а чистота и честь гибнут вместе с героями их юности. В такие дни важно иметь вокруг себя детей, тогда человек мог смотреть на мир их глазами. Перикл присутствовал в Афинском собрании, когда Парал произносил там свою первую речь. Для него это был момент гордости и оптимизма.

Предыдущее лето принесло настоящий взрыв в торговле, и Афины гудели, словно пчелиный улей, во всякий час дня и половину ночи. Перикл криво усмехался, проходя мимо дома гетер. Тамошний сад по-прежнему наполнял улицу ароматами, хотя давно уже не Аспазия ухаживала за цветами. Той зимой она приобрела еще два дома и общественные бани. Это были ее личные вложения в будущее – в плитку, раствор и людей. Море спокойно для торговли, и новые стены от берега к городу означали, что сердце Союза – надежная крепость.

Перикл шел по улице, а несколько писцов пробирались к нему сквозь бурлящую толпу. Его назначали стратегом снова и снова, год за годом, больше раз, чем любого другого. Но он по-прежнему отказывался от титула архонта. Его носили отец, Аристид и Фемистокл – люди, которых Перикл считал гигантами эпохи. Вероятно, причина крылась в этом. Или, может быть, в памяти об Эфиальте. Перикл сам не мог решить. Власть в городе принадлежала в первую очередь собранию, затем совету, а не старейшим семьям. Независимо от титула Перикл знал, что он первый человек в Афинах, каким был и его отец.

Он быстро прошел через квартал Керамикос, отвечая на приветствия ремесленников и торговцев горшками. В их мимолетных улыбках и жестах Перикл, как ему казалось, видел настоящую жизнь, не менее реальную, чем любое сражение или судебное разбирательство на холме Пникс. Афины кипели жизнью – шумной и стремительной, куда ни глянь, сотни кушаний шипели на угольных жаровнях, звучали тысячи голосов: мужчины и женщины спорили из-за цен, размахивали руками и заявляли, что сделка разорит их и сделает детей нищими. Где еще увидишь такое?

Когда Перикл достиг открытого пространства Агоры с возвышавшимся надо всем Акрополем, свет стал немного ярче. Перикл знал каждую деталь нового портика и лестницы, что вела туда, и сколько монет на них потрачено. Потрясающий храм Фидия в честь богини – покровительницы города был наконец закончен. Афина Парфенос поднялась из естественной скалы и глядела на город, основанный ее собственной рукой.

Перикл провел взглядом по скругленным желобкам, где камень колонн был обработан так, чтобы обманывать глаз и они выглядели прямыми. Это было чудо для ума и сердца, и Фидий научил этому других мастеров. Город получил какую-то новую, необузданную энергию, хотя Перикл не мог бы сказать, подпитывалась она кровью павших или то было некое счастливое сочетание великих людей и их идеалов. Перикл послушал одну речь на ступенях совета – какой-то темноволосый солдат пытался определить, что такое добродетель. Человек этот был ему знаком. Перикл собирался остановиться ненадолго, но слова и высказываемые идеи заставили его задержаться. Сократ обладал таким же умом, как Зенон или Анаксагор, словно город рождал гениев из своих камней.

Стоя на ступенях Агоры, Перикл думал об Эсхиле. Драматург наконец перешел реку, старый, седой, обессиленный. Болью отзывались в сердце воспоминания о том, как они впервые вместе ставили пьесу. Тогда Перикл рискнул семейным состоянием, чтобы «Персы» были показаны в большом театре Диониса.

С высоты Перикл глядел на любимый город. Смерть, конечно, таилась там, в средоточии жизни. На память пришли несколько строк из «Илиады», которые особенно нравились Эсхилу: «Если бы люди были богами, то не стали бы воевать. А воюют они, потому что смертны».

В юности Перикл этого не понимал. После гибели Кимона значение слов Гомера стало ему яснее. Будущее заключалось в его сыновьях. Сам он просто распорядитель, который трудится ради тех, кто придет после него; виноградарь, который ухаживает за лозами, обрезает лишнее, чтобы дать развиться лучшим и сильнейшим побегам. Эта мысль порадовала его.

Небольшая группа писцов поджидала Перикла, они напоминали гусей с пергаментными свитками. Он кивнул им. Его фила снова была при власти, а это означало, что в кои-то веки он может ближе познакомиться с эпистатом. Вероятно, ему придется преодолеть гору ожидавших его дискуссий и предложений: от нового порта на Саламине до дела об убийстве, которое он согласился разобрать. Затем предстоит заняться проблемами новых колоний на западе. Об этом наверняка заговорит Зенон, ведь он родился там, неподалеку от Рима.

Развернувшись, чтобы войти, Перикл услышал низкий звук, эхом разнесшийся по Агоре. Он произвел поразительное действие, будто с треском ударила молния над головой и все на миг замерло. Перикл остановился и, оглянувшись, увидел тысячи замерших на месте людей. Все они смотрели на северо-восток. Половина города спрашивала другую, что случилось, и тут снова раздался звук рога, теперь из другого квартала. В зловещей тишине Периклу показалось, что он слышит и третий сигнал, почти как отзвук эха с восточной стены.

Все у него внутри опустилось, когда он понял. На городских стенах трубили тревогу сигнальные рога, их звуки присоединялись один к другому и могучим каскадом разносились по городу. Перикл лично наблюдал за тем, как их устанавливали при возведении башен для лучников.

Сигнал разлетался от городских стен до самого порта. Однако к тревожной ноте примешивался и другой звук, похожий на шум моря. Он нарастал с каждым мгновением. Голоса и топот ног. Люди спешили к Агоре, как им было велено, следуя отработанному плану. Перикл похолодел при мысли, что ворота открыты. Их запирали каждую ночь, но днем – никогда.

Писцы в ужасе глядели на него, ожидая, что он скажет. Перикл заставил себя улыбнуться:

– Думаю, мне нужно пойти и узнать, что происходит, верно?

Может, дело было в том, как писцы сбились в кучу, но они напомнили ему гонцов на поле боя.

– Ты, беги в порт. Узнай, не атакуют ли нас с моря. От моего имени поговори с начальником, а после отыщи меня.

Молодой человек сунул свитки в руки стоявшему рядом с ним и метнулся прочь.

– Ты, – сказал Перикл другому, – иди к стенам и найди там главного. Узнай, отчего подняли тревогу.

Тут вперед выступил третий, сияя глазами и выражая готовность ко всему. Перикл кивнул ему:

– Иди внутрь, Петрос. Скажи, чтобы совет созвал всех стратегов и передал им военное командование. Я пойду к стенам. Когда стратеги будут готовы, пусть присоединяются ко мне, если сочтут это необходимым.

Судя по реакции писцов, Перикл понял, что говорит резко, но он не мог отделаться от нараставшего в нем страха. По всему городу люди сейчас спешно берут в руки щиты и копья, надевают доспехи. Лавки закрываются, из мастерских, таверн, домов и гимнасиев все выходят на улицу. Они отрабатывали эти действия сотню раз, сказал себе Перикл. Ему доводилось надзирать за бегством из демов вокруг Афин, когда тысячи семей хватали свои пожитки и неслись в город.

Тогда это казалось игрой, матери шли вместе с детьми, останавливались купить посуду на Агоре или посмотреть уличное представление. Но его не оставляло смешанное чувство страха и ярости. Только у одного врага хватило бы смелости подойти к стенам Афин, только он мог гнать перед собой, как овец, селян и земледельцев, которые спешат укрыться за крепкими стенами и воротами города. Перикл опустил руку на висевший у пояса клинок. Ему очень захотелось, чтобы здесь был Кимон или Фемистокл, Аристид, Эфиальт, но больше всего – его отец Ксантипп. Только все они один за другим перешли реку, их труды закончились.

Перикл был первым человеком в Афинах. Это подтверждали нервные взгляды членов совета, которые вышли на ступени посмотреть, что происходит. Тогда он понял то, что наверняка прекрасно знали герои его юности: он один, и все люди смотрят на него. С лицом таким мрачным, какого у него не было никогда, Перикл зашагал по Агоре в сторону стен.

* * *

Оказавшись на дорожке, идущей по верху стены, Перикл мог видеть уходящий вдаль изгиб города. Ворота внизу, массивные, дубовые, обитые бронзой и железом, были открыты. Впереди виднелась башня для лучников, где деловито, как птицы у гнезда, сновали люди. Шесть человек, готовые защитить город, посменно несли там караул. Больше стражников стояло на стенах с копьями и щитами, шлемы они не опускали в ожидании приказов.

На этой высоте ветер приятно освежал, не то что внизу, где он носил по улицам запахи стряпни и пота. Перикл мог видеть приближающихся к его городу, отягощенных скарбом людей; они напоминали ползущих по земле муравьев. Он едва верил своим глазам, так много их было. На дороге внизу в ворота уже вливались толпы беженцев, прибывших на лошадях, ослах, пешком, все имущество их было увязано в огромные, перемотанные веревками тюки. Некоторые несли статуи с кладбища, чтобы захоронить их. Сколько же людей, память о которых утрачена, еще лежат в земле после вторжения персов, подумал Перикл.

Похоже, народ стал жить лучше с тех пор, как Афины построили стены. Половина беженцев несла на руках детей. Они привели в этот мир новых людей, уверенные, что, если когда-нибудь возникнет угроза для жизни, все могут укрыться в священном городе и окажутся в безопасности. Этот день станет проверкой, понял Перикл.

Беженцы подняли на дороге густую пыль, будто войско, маршем идущее на поле битвы. Хоть и дул ветерок, Перикл видел бледную пыльную дымку, которая поднималась на улицах с приходом туда новых людей. Его людей: богатых и бедных, молодых и старых. Они миновали кладбище. Они стекались сюда из селений и городков вокруг Афин, бросая свои хозяйства и рудники, даже поместья вроде его собственного. Рабы и свободные граждане – все смешались в спешном поиске безопасного места. Его мать должна быть где-то среди них, как ее учили.

Входившие в ворота перепуганные беженцы валились с ног от изнеможения, по их одеждам расплывались темные круги пота. Мужчины и женщины уже заполонили весь город, с клинками и дубинками они сидели повсюду, охраняя каждый дверной проем, каждый храм.

А беженцы все прибывали, согнанные с насиженных мест угрозой войны, огромный людской поток вливался в город, и не было ему конца. Перикл подумал: удастся ли ему вообще закрыть ворота? И что произойдет, когда он отдаст такой приказ? Каждого прибывшего в город мужчину, женщину и ребенка нужно будет чем-то кормить, где-то приютить. Он напомнил себе о Длинных стенах, идущих до порта. Взять Афины в осаду не удастся. Он сможет доставить в город все необходимое.

Перикл услышал, как кто-то зовет его. Он перегнулся через парапет, глянул вниз, на внутренние ворота, и, моргая, стал рассматривать странную группу столпившихся там людей. Потом кивнул стоявшим внизу лестницы гоплитам, давая разрешение пропустить.

Зенон и Анаксагор затопали по каменным ступеням, от них чуть приотстал архитектор Фидий. Перикл увидел с ними Аспазию и покрылся липким потом, заметив, что его первая и вторая жена разговаривают. Замыкали группу Ксантипп и Парал, оба, сверкая глазами, взирали на шумных чужаков, которые валом валили в их город. Периклу трудно было примирить чувство благородного одиночества с реальностью его жизни. Эфиальт однажды говорил об этом. Нравится тебе или нет, но они часть того, кто есть ты.

Когда вся эта компания оказалась наверху, они разошлись веером, не в силах оторвать глаз от вида, который открывался им слишком редко. Перикл, вопросительно изогнув бровь, взглянул на Зенона, и тот, поняв все без слов, смутился. Маленький философ покраснел и застыл на месте. Перикл увидел на нем старый нагрудник и поножи. Зенон был готов защищать город, который избрал своим домом. Ксантипп и Парал пришли без щитов и копий. Перикл свистом подозвал еще одного из своих писцов, чтобы тот сбегал и принес запасные из хранилища совета. Он подозревал, что к концу дня они будут стоить целое состояние, несмотря на все его приготовления.

– Скажи, что это я приказал! – крикнул он вслед гонцу, не успел тот добраться до нижней ступеньки.

Никто не станет возражать против использования снаряжения из запасов в такой момент, но ему не хотелось услышать обвинения в том, что он бережет своих сыновей. Долги нужно платить.

Перикл окинул взглядом пришедших к нему:

– Зенон? Зачем ты привел сюда мою жену… и мою бывшую жену? – Не успел Зенон ответить, как Перикл заметил, что кого-то не хватает, и перебил его: – Аспазия? С Пери все в порядке?

– С ним нянчатся в доме гетер. Не беспокойся. Мы хотели… – Она на миг замолчала, не в состоянии объяснить, почему все они подумали о нем, когда мир перевернулся с ног на голову.

Невысказанная мысль Аспазии отразилась на лицах его сыновей и друзей.

– Мы хотели узнать, что ты готов… – добавила Фетида.

Перикл взглянул на нее. Странно было так просто смотреть на свою бывшую жену. Этот взгляд открыл ему все годы, проведенные с ней, хорошие и плохие, радость и ссоры, рождение детей. Он с трудом оторвал глаза от Фетиды и сказал:

– Настолько готов, насколько это возможно. Наши разведчики следят за перешейком, ждут любых признаков приближения их армии. Предупреждение даст нам день, может быть, два. Результат у вас перед глазами – все демы и поселения за стенами города пустеют, люди стекаются сюда. Если спартанцы выступили в поход, они никого не найдут в округе.

– А мы сможем прокормить столько народа? – сквозь шум движущегося внизу людского потока спросила Фетида.

Перикл уловил в ее тоне знакомую нотку критицизма. Но он понимал, что стоящие на стенах солдаты тоже жадно ловят каждое слово, ждут новостей. Ради них он повысил голос:

– Я не сидел сложа руки, Фетида. Мы сможем их накормить, и у нас по-прежнему есть флот, которым руководит Миронид. Мы закроем ворота, и жизнь не остановится. Все станет немного сложнее, придется чем-то жертвовать, но мы переждем нашествие. Если они не придут, это станет еще одной тренировкой. Люди стремятся сюда, потому что стены делают свое дело. Афины, вероятно, единственный город в мире, который нельзя захватить. Спартанцы могут потрясать своими копьями под нашими стенами целый месяц. Я надеюсь на это! Пусть, посмотрев на нас, они наконец поймут, что все они люди прошлого, все до последнего. Будущее за нами – у нас есть молодежь, торговля, корабли.

* * *

Плистоанакс размашисто шагал вместе со своими людьми, плечом к плечу с ним шел дядя Никомед. Молодой царь думал, что старик предпочел бы сесть на одного из боевых коней, которых разводил, но Плистоанакс лишь приподнял бровь, когда Никомед упомянул об этом. Столь легкого неодобрения оказалось достаточно.

Эфоры и гражданский царь остались дома с новым поколением илотов. Плистоанакс рассчитывал, что они сумеют совладать с детьми и молодыми женщинами, если те будут нарушать дисциплину. Это означало, что он сможет провести в походе больше времени, чем до сих пор позволяли себе спартанские вожди. Странное благословение после всех кровопролитий, после смерти прежнего спартанского царя и его собственного возвышения. Вероятно, это какой-то хитроумный план Ареса. Кто знает? Плистоанакс находился в расцвете сил, возмужал на войне и в земных заботах, воссоздал армию, и если это заняло у него больше времени, чем он надеялся, новые воины были в большей степени его людьми, чем предыдущее поколение. Половине из восьми тысяч человек, которые шли с ним в Афины, от шестнадцати до двадцати четырех лет – они были мальчишками, когда землетрясение сровняло с землей их город и подтолкнуло илотов к ярости и насилию.

– Вот она, шлюха, – пробормотал Плистоанакс, когда показались стены Афин.

Идти было еще далеко, он попросил своих воинов прибавить шагу. Его верные спартиаты стремились доказать, чего стоят, новому царю. Выступившие с ними в поход периэки в основном были мужчины постарше, обученные навыкам спартанцев, но не воины высшего качества. Это приведет к чудесам доблести, как объяснил ему Никомед. Спартиаты не могли опозориться перед теми, кто когда-то был завоеван. В свою очередь, периэки хотели проявить себя. Каждый год, говорил Никомед, спартанский военный царь может повысить статус периэка, если пожелает.

– И сравнять с ними спартиатов, к их бесчестью? – наивно спросил Плистоанакс.

Его дядя покачал головой. Разумеется, нет. Ни один спартанец не потерпит такого пятна на своей чести. Он прежде покончит с собой.

Стены города росли и ширились перед глазами Плистоанакса. Он видел череду людей, вступающих в город через ворота, до сих пор открытые. Ему захотелось еще ускорить шаг, гнать их, чтобы бежали, как овцы или козы бегут от бушующего огня. При этой мысли царь резко вдохнул.

– Приказы, владыка? – спросил Никомед.

Плистоанакс взглянул на него. Дядя был человек опытный, потому и находился здесь.

– В данный момент перемирие не нарушено, – сказал Плистоанакс. – Мы просто приближаемся к союзнику, без злых намерений.

– Они закроют ворота, – отозвался дядя.

Плистоанакс кивнул:

– Они боятся нас. И не зря. Что ж, я пришел увидеть, чем славен этот город, который засел у нас на фланге, как сочащаяся рана. Пусть увидят, что мы снова в силе. Для этого я здесь!

Он старался говорить уверенно, но стены, казалось, росли с каждым шагом. А когда он приблизился к ним, они вознеслись на невероятную высоту. Плистоанакс различал наверху маленькие фигурки в золотых доспехах гоплитов, даже ослов, которые брели по стенам, таща тюки с поклажей. Вероятно, там была дорога и какие-то здания на ней.

Спартанский царь еще раз обдумал увиденное и почувствовал, что сердце у него упало. Стены оказались толще и выше, чем он представлял. Поглядев на восток, он увидел, что они тянутся до самого побережья, и молча сглотнул. Вокруг Спарты не было стен! До этого момента Плистоанакс не вполне сознавал, какими устрашающими они могут быть.

– Афиняне могут выйти и сразиться с нами… – неуверенно пробормотал Никомед.

– Я так не думаю, – ответил Плистоанакс. – Ты бы вышел? Нет, они запрут ворота и засядут за ними.

– Что ты будешь делать? – спросил Никомед.

Его племянник долго молчал. До города оставалось меньше шестисот шагов. Все беженцы куда-то подевались, спешили обойти город и попасть в него через какие-то другие ворота.

То место, где остановился Плистоанакс, не было открытым полем. С одной стороны от дороги стояли дома селян и хозяйственные постройки, на пастбищах за изгородями щипали траву лошади, а с другой – до самых стен города простиралось кладбище с тысячей могил. Пока Плистоанакс оглядывался, створки ворот наконец сдвинулись с места.

Их тянули быки, сперва медленно, затем быстрее. Края были отделаны толстыми бронзовыми полосами, перекрывавшими друг друга. Они сомкнулись с лязгом, который, должно быть, разнесся по всему городу, как колокольный звон. Гоплиты, стоявшие на шедшей по верху стены дороге, с вызовом подняли копья. Плистоанакс услышал крики людей, звук напоминал отдаленный шум моря, который поднялся и смолк. Царь спартанцев не мог определить, триумф это или страх, ему было ясно одно: вызвал этот всплеск голосов он.

– Что я буду делать, дядя? – обнажив зубы, произнес Плистоанакс. – Я сделаю так, что они сами захотят выйти и сразиться со мной. Я испепелю их землю.

26

Перикл глубоко вдохнул. Он сказал всем, что хочет подняться на Акрополь – осмотреть горящую округу, но на самом деле ветер там немного расчищал воздух. Внизу, в городе, он был похож на горькую похлебку, особенно по утрам. Пахло из сточных канав, источали запахи набившиеся за стены люди, к тому же вокруг Афин по-прежнему пылали пожары. Спартанцы разрушили целые городки и селения, древний гимнасий – все, лишь бы досадить укрывшимся за стенами. Они не тронули только кладбище, вероятно из страха разгневать богов. В конце концов, они не персы.

С высоты холма Перикл видел огромные столбы поднимающегося вверх дыма, похожие на лисьи хвосты. Ветер сносил их к югу. Он слышал, что спартанский царь приказал ловить бродячих собак, привязывать к их хвостам тлеющие ветки и отпускать, чтобы они, обезумевшие от страха, с диким визгом бегали по полям. Дома и амбары земледельцев, святилища, рощи – пламя поглотило все. На расстоянии дня пути от города в любом направлении встречались только обгорелые остовы домов да щетина спаленных колосьев. Воздух был наполнен дымом. Перикл чувствовал, как пропахла гарью его одежда. Кашляя, он выхаркивал на ладонь черные хлопья.

Подумав об этом, он скривился. Некоторые люди стали носить на лице повязки из ткани и превращались в незнакомцев, когда ему как раз было нужно обратное. Спартанцы пришли и не собирались останавливаться, насколько он мог судить. Начались споры. Кто-то хотел игнорировать их присутствие и сидеть в укрытии, пока вражеские солдаты не уберутся восвояси. Какое-то время таких было большинство, но количество сторонников другой фракции, возглавляемой Миронидом и его людьми, постепенно росло. Казалось, осторожный стратег считал, что нанесенное сердцу Союза оскорбление слишком велико и терпеть его нельзя.

Перикл услышал сердитые голоса, посмотрел на лестницу и беззвучно застонал. Миронид тоже решил подняться сюда. По городу распространялись слухи о спартанских лазутчиках, и, разумеется, стражники его остановили. Но он размахивал руками, что-то объясняя жестами, и гоплиты вопросительно посмотрели на Перикла, ожидая от него разрешения. Он испытывал сильное искушение проигнорировать стратега. Неужели это так много – час спокойствия перед началом суматошного дня? Казалось, весь город ждал, что Перикл решит все проблемы, хотя население увеличилось втрое и продуктов не хватало. Каждый день вскрывал новые сложности, которые он мог бы предвидеть, если бы обладал мудростью богов и был лет на десять старше. Временами ему хотелось, чтобы был жив Эфиальт, тогда он мог бы переложить решение всех проблем на него.

Подавляя зевок в кулак, Перикл махнул свободной рукой. Миронид скованно подошел к нему, его достоинство было задето. Он даже, проходя, сверкнул взглядом на оставленных позади гоплитов. Перикл только молча взирал на этого взъерошенного петуха, готового к схватке. Из всех знакомых ему людей он никогда не указал бы на Миронида как на человека, стремящегося к войне. Вероятно, его изменила смерть Кимона. Как знать.

– Кто сказал тебе, что я здесь? – спросил Перикл, прежде чем стратег успел раскрыть рот.

Миронид моргнул:

– Разве это секрет? Половине города известно, что каждое утро ты делаешь приношения в Афине Парфенос.

Перикл кивнул. Нельзя быть таким предсказуемым, охраняют тебя гоплиты или нет. Если Миронид так легко отыскал его, видимо, нужно менять свои привычки.

– Я пришел сказать тебе, что в полдень состоится срочное собрание совета.

– Опять, – буркнул Перикл.

Миронид покраснел от подъема по лестнице или от досады – не поймешь.

– Это так удивительно? Вражеская армия рушит наши дома, рыщет вокруг города, как лисица, вынюхивающая курятник, и ты не даешь нам шанса ответить.

– Я не царь и не тиран, Миронид, – напомнил ему Перикл.

Чувствуя, как в нем вскипает гнев, он сделал над собой усилие, чтобы смягчить тон. Может, это забившийся в легкие дым или постоянная близость людей, которые, куда бы он ни пошел, таращились на него. Он чувствовал себя на пределе, готов был сорваться в любой момент. Пришлось напрячься, но Перикл улыбнулся:

– Если совет проголосует за то, чего хочешь ты… Если собрание согласится с этим, я не смогу помешать. Прошу тебя, не наделяй меня властью, которой у меня нет и никогда не было.

Миронид, в свою очередь, совладал с эмоциями:

– Позволь мне сказать тебе правду, стратег, чтобы мы поняли друг друга. Совет ждет от тебя руководства, называют тебя тираном или нет. В конце концов, ты сын Ксантиппа и внучатый племянник Клисфена. Твой род так же древен, как любой эвпатридский. Более того, твое имение сожжено, так что они считают тебя одним из своих. Они с тобой. Однако истинная власть принадлежит собранию. Из-за тех пьес, что ты ставил, или оттого, что они слышали, как ты говоришь с Эфиальтом, или потому, что смотрят на Длинные стены как на твое великое деяние. На самом деле это не важно. Но взоры афинян устремлены на тебя, Перикл. Поэтому не говори мне, что ты можешь и чего не можешь сделать. Если ты скажешь, я поведу всех афинских гоплитов на врага. Я могу начать завтра утром и положу конец этому страху.

– Это будет конец, без сомнения, – сказал Перикл. – Но не такой, какого ты хочешь. Ты был при Танагре! Видел, какой урон нанес нам их небольшой отряд. А теперь их восемь тысяч!

– Я могу вывести в два раза больше, – сказал Миронид. – Так поступил бы Кимон, будь он жив.

– Но ты не Кимон! – резко бросил Перикл.

Его слова как будто ранили старика. Миронид прикрыл глаза и покачнулся, словно его ударили, но через мгновение кивнул:

– Верно. Но если мы будем просто ждать, если ничего не сделаем… спартанцы станут возвращаться снова и снова, год за годом. Ты думаешь, наши люди всякий раз будут бежать и прятаться за стенами, что они не возропщут? Мы живем, как трусы, нас вынудили, и это позор. А если нам придется сносить это каждую весну? Мы потеряем Союз и весь свой авторитет.

Перикл слушал, хотя и не хотел. Он видел, как сражаются спартанцы, и не сомневался, что стоящая под стенами города армия разобьет войско афинян. Он был абсолютно уверен в этом, тем более что молодому военному царю спартанцев не терпелось проявить себя.

– Миронид, ты знаешь, кто ведет их? – тихо спросил Перикл. – Спартанцев? Знаешь их военного царя?

– Только его имя. Он еще не снискал боевой славы.

– Плистоанакс – сын Павсания, который много лет назад командовал флотом Союза, Кимон и старшие капитаны подчинялись ему.

– Я помню, – сказал Миронид.

Он повернулся и посмотрел вдаль, где спартанцы прохаживались у границ своего лагеря. Их щиты и наконечники копий сверкали под рассветным солнцем, как драгоценные камни.

– Против него выдвинули обвинения, – продолжил Перикл, – что он вошел в сговор с врагами, согласился освободить пленников, брал взятки. Этого хватило, чтобы Павсаний кинулся домой защищать свое доброе имя. И что они сделали? Заточили его в храме умирать от жажды. И вот мы столкнулись с его сыном, куриос! С человеком, который винит Афины в гибели своего отца. Если мы вступим в бой с военным царем Спарты, он уничтожит нас.

– А если нас принудят прятаться, как малых детей, результат будет почти тот же, – упрямо возразил Миронид.

– Возможно, – отозвался Перикл. – Но пока я выбираю этот путь.

Он не стал опровергать обвинения, которые возникли в глазах Миронида. В целом тот верно оценивал ситуацию. Перикл контролировал совет и Афинское собрание, по крайней мере в этом году. Он верил в Длинные стены, и афиняне тоже.

– Твой отец выступил бы против врага, – пробормотал Миронид.

Перикл поморщился:

– Может быть. Вероятно, я не такой великий человек. Афины – единственный город в мире, который невозможно взять осадой, Миронид! Наши торговые корабли каждое утро доставляют в порт пищу и воду. Разве я не должен по крайней мере доказать, что это чего-то стоит? Или мне забыть про стены, которые так ненавидят спартанцы, и просто выйти им навстречу, как будто мы ничего не строили? Ты понимаешь, если спартанцы победят нас, мои стены снесут, не оставят камня на камне. Сегодня они стоят как символ нашего умения и сноровки против копий. Это немало. Каждый день, что спартанцы вынуждены жечь хутора и размахивать мечами в бессильной ярости, – это победа. Скажи это людям, если они спросят. Стены – наша сила.

Перикл подождал, пока старый стратег не склонит голову, недовольный, но смирившийся с тем, что другого ответа не получит. Миронид вернулся к солдатам, и Перикл увидел, что двое из них пошли с ним для охраны. В городе убили еще нескольких членов совета. Виновные в этом были пойманы и разорваны на части толпой, их даже не успели допросить. Перикл не сомневался, что в Афинах действуют спартанские лазутчики. Людям вроде Миронида больше не дозволялось ходить по улицам в одиночку. При мысли об этом Перикл стиснул зубы, глядя вдаль, на спартанского царя, который сгорал от злости и негодования, который осмеливался угрожать всему, что Перикл любил, что он создал. Семена вражды были посеяны давным-давно. Этот огонь ненависти, возникший из соперничества и гордыни, тлел под ногами долгие годы. Что ж, другого он и не ждал. Перикл сжал кулак и поднял его вверх, грозя врагу. Воздух имел привкус дыма и копоти даже здесь, на возвышенности. Когда пламя костров разгорается так ярко, а языки его вздымаются так высоко, пламя может поглотить тех, кто зажег их.

* * *

Фетида подняла раздраженный взгляд на сыновей, с топотом вошедших в комнату. Ксантипп выглядел бледным, а Парал, пригнув голову, что-то говорил ему очень серьезным тоном. Их мать покачала головой.

– Город в осаде, а вы двое резвитесь, как мальчишки! – воскликнула она.

Это было не совсем справедливо, но ей не нравилось видеть сыновей такими серьезными, повзрослевшими раньше времени. Оба были в доспехах и сдвинутых назад шлемах. В руках они держали новые копья и щиты, которые, войдя, аккуратно поставили на пол. При появлении Ксана и Парала дом вдруг стал казаться тесным и шумным, хотя Фетида не могла не испытать облегчения оттого, что видит их целыми и невредимыми.

– Мы поднимались на стену, – сообщил Парал.

Фетида хмыкнула, забрала у него шлем и плащ, который аккуратно свернула, и положила вещи так, чтобы сын легко мог взять их в случае тревоги.

– Посмотреть на округ, я полагаю, – сказала она. – Или вы хотели увидеть своего отца?

Парал вспыхнул, и Фетида округлила глаза. У Перикла теперь новая жена и сын, конечно. Они его семья. Но все же эти двое мальчиков, ее храбрые сыновья, по-прежнему нуждались в нем. Иногда ей хотелось убить Перикла за то, как он обращался с ними.

– Он был там? – спросила Фетида.

Парал холодно покачал головой и сел, чтобы снять сандалии. Вошел домашний раб омыть ему ноги от дорожной пыли, и на время Парал сосредоточился на этом.

– Он обещал быть там, – вдруг сказал Ксантипп, – но начальник стражи на стенах сказал, что его куда-то вызвали.

В голосе Ксантиппа слышалась горечь, и Фетида очень хорошо поняла это.

– Ваш отец забывает о главном. Это всегда было его недостатком. И не единственным.

Фетида увидела, как сыновья переглянулись, и напомнила себе, что не стоит выражаться слишком резко. Они терпеть не могли, когда она критиковала Перикла, как будто считали, что их мать в гневе переступает какую-то черту. Но она и половину своей злости не изливала, откуда им знать, что она тысячу раз подавляла свое недовольство. Сыновья видели, как она плачет и кричит на их отца, а теперь настороженно умолкали, стоило ей произнести его имя, словно опасались, как бы это не привело к чему-нибудь похуже.

– По крайней мере, вы оба в безопасности, – смягчила тон Фетида. – Я слышала, вчера убили троих членов совета прямо на улице! Подозрительны мне все эти новые люди. Они стучатся в двери, просят еды и воды. Я не смею открывать им, когда вы уходите патрулировать улицы, гоняясь за отцовским одобрением, которого вы не получите, потому что он самолюбивый человек и не думает ни о ком, кроме себя…

– Мама, пожалуйста, – начал Ксантипп, поднимая вверх руки. – Есть какая-нибудь еда?

– Немного похлебки, ничего свежего. И хлеба нет. Пекарь и его жена болеют. На рынке пусто, по крайней мере в продуктовых рядах. О, сколько же там народу, все протягивают руки, окликают. Хотя некоторые не так чтобы худые! Нет, я думаю, они питаются лучше меня.

Скрестив на груди руки, Фетида почувствовала, что и сама довольно упитанна, и покраснела.

– А запахи! Мне приходится держать у носа пучок сухой лаванды, когда я выхожу, или прикрывать лицо краем одежды. Они гадят там, где остоят, некоторые из них, или у любой двери. Клянусь, я два раза в день убираю на ступеньках нашего дома. Это отвратительно, и впустил их всех сюда ваш отец, не подумав о том, где они будут спать или опорожнять кишечник. Весь город воняет, а спартанцы до сих пор шныряют вокруг, ищут, как пробраться внутрь. Говорю вам…

Ксантипп нагнулся и поцеловал мать в лоб, обрывая поток слов:

– Мы забежали домой всего на час. После этого опять на дежурство, и до утра никакой еды у нас не будет. Так что пожалуйста. Если осталось немного тушеного мяса и вина с водой, я бы поел. Честно говоря, у меня живот болит от голода.

– Вы хорошие мальчики, – сказала Фетида, – и встанете на мою сторону, я уверена.

Ксантипп и Парал снова переглянулись, когда их мать суетливо вышла, но в их взглядах любви было не меньше, чем всего остального. Ксантипп увидел, что его брат потирает живот.

– У тебя тоже? – спросил он.

– Немного побаливает. И слегка слабит. Думаю… да, мне нужно снова сходить.

– Ты уже раз шесть бегал сегодня! – Ксантипп покачал головой, заметил, что Парал потеет, и улыбка дрогнула на его губах. – Серьезно, с тобой все в порядке?

– Ничего страшного. Мне нужно только найти горшок, пока все это не потекло по ногам. А потом сходить в баню.

– Боюсь, она закрыта, – сказал Ксантипп.

Он смотрел на спину брата, который уходил, весь поджавшись. И вдруг понял, что у него самого живот как-то странно напряжен и раздут. Вероятно, это от голода или из-за куска рыбы, который они купили на улице. Рыба иногда слабит.

– Думаю, это та рыба! – крикнул он вслед Паралу.

Тот добрался до маленькой каморки, где они держали горшок для гостей. Оттуда донеслись ужасные звуки. Ксантипп поморщился и подумал: нужно, чтобы горшок опорожнили в уличную канаву, прежде чем он им воспользуется. Вспомнилась медленно движущаяся масса грязной жижи, которую он видел. Прогретая солнцем, она воняла так, что глаза начинали слезиться. Вероятно, мать права. В Афины набилось слишком много народа, солнце в этом месяце палило нещадно, и не было ни достаточно места, ни чистой воды.

– Ты там закончил?! – крикнул Ксантипп.

Его кишечник тоже издавал неприятные звуки, и он почувствовал, что у него на коже выступил пот. Вдруг ему страшно захотелось пить, это было невыносимо. Перескакивая с ноги на ногу, Ксантипп крикнул:

– Ну давай уже!

И лишь глубокая тишина в ответ.

* * *

На берегу было темно и тихо, флот шел на веслах вблизи него. Опытные моряки вели суда вдоль мыса. Если они видели узкую бухту или лодки рыбачьей деревни, то сразу заходили туда, готовые жечь и крушить. Спартанская армия находилась в военном походе, и жители южной части Пелопоннеса оказались беззащитными перед Союзом. Приказ был сделать так, чтобы поднялся крик и стон, который заставит спартанского царя спешно вернуться домой, поэтому они никого не щадили.

Корабли вставали у берега, где находили песок на мелководье, хотя такое случалось редко. Чаще лодки, полные людей в доспехах гоплитов, поднимались вверх по рекам и речушкам, как только замечали их в лунном свете. Дело было рискованное, но они брались за него с мрачной решимостью. В особенности афиняне, которые оставили свои семьи под нависшей над ними угрозой убийства. Они не знали жалости, когда вступали в мелкую воду и шли вглубь суши.

Пламя вспыхивало там, где они устраивали пожары. Темные фигуры пробирались по улицам мимо древних домов и поджигали все подряд. Те, кто еще только высаживался на берег, слышали в отдалении истошные крики. Настоящее убийство в сравнении с этим происходило тихо. Тех, кто выбирался наружу, шатаясь и кашляя, тут же закалывали и оставляли лежать там, где они упали.

Схватки тоже случались, но сонные рыбаки не могли успешно противостоять солдатам. Деревню за деревней предавали огню, а сделавшие эту работу возвращались к лодкам с окровавленными мечами, очищали их маслом и тканью, проверяли, нет ли зазубрин или трещин, после чего забирались на борт, чтобы их отвезли обратно.

Приставшее к берегу главное судно двум другим приходилось стаскивать назад канатами, с которых бледным дождем капала вода. Работа в море – узлы, веревки, таскание тяжестей и липкая кровь на руках; чтобы отмыть ее, требовались ведра морской воды.

Многие из вступивших в эти карательные отряды имели представление о том, что такое война. Сражаясь с персами, они бы смеялись, шутили и говорили, как им повезло, просто слыша свои голоса и понимая, что выжили. В ту ночь они молчали, исполняя приказы собрания и наварха флотом. Никто не задавался вопросом: правильны ли эти распоряжения? Ни один из тех, кто видел запаленные спартанцами огни вокруг Афин, не считал порученное дело ненужным или неоправданно жестоким. Война безжалостна, женщинам и детям приходится сносить ее тяготы так же, как мужчинам с оружием в руках. Если некоторые люди на кораблях морщились или сидели с закрытыми глазами, так это от едкой морской соли. Если кто-то из них всхлипывал в темноте, остальные отворачивались, стыдясь за проявившего слабость.

Встречая рыбацкие лодки, они бросали в них зажженные масляные лампы, слепленные из глины. Огонь распространялся быстро, прекрасный, как распускающийся цветок. Оставшиеся в живых на этих берегах в ближайшие месяцы будут голодать, но так и задумано. Пусть спартанский царь услышит великий плач боли и горя, если они хотят, чтобы он убрался восвояси. Пусть испытает небывалый доселе праведный гнев, который заставит его бросить Афины и кинуться домой. Для того и отправили на дело корабельные команды – поднимать этот скорбный вой и усиливать его, пока само небо не содрогнется.

Поднялось солнце, жители проснулись в дыму и страхе. Резня продолжилась при свете дня, но днем сопротивление было более сильным. Один спартанец появился в дверном проеме в полном боевом снаряжении и с кописом. Никто так и не узнал, почему он оказался здесь, но этот человек был старше взявших его в кольцо чужаков. Его закололи, но прежде он успел убить двоих и тяжело ранить еще одного, забрызгав все вокруг кровью афинян. Доспехи и плащ спартанца отдали раненому, а дом сожгли.

День за днем вершились зверства и убийства, не прекращавшиеся даже по ночам. Больше никто не всхлипывал и не плакал на темных палубах. Они закалились, как наконечники стрел в огне, замаранные сажей, кровью и всем, что натворили. Никто не смеялся. Они делали свое дело со свинцовыми глазами, рубили, жгли, крушили. По всему побережью оставляли за собой развалины и трупы, пока не стало казаться, что ничего живого там уже не осталось, даже всех ящериц проткнули копьями и оставили сушиться на солнце.

27

В здании совета Перикл, загибая поднятые вверх напряженные пальцы, перечислял:

– Мои приоритеты? Во-первых, спартанцы, которые никак не уберутся домой. Во-вторых, то, что за один месяц произошло больше убийств и краж, чем за весь прошлый год. Есть люди, которые пытаются довести дело до сдачи города Спарте, но причина не только в них. Из-за прибытия такого количества новых людей напряжение в Афинах сильно возросло. Люди дерутся, как бешеные псы, и нам нужно что-то предпринять. – Перикл окинул взглядом совет и отметил про себя, сколько было пустых мест. – И третье, распространяется эта проклятая болезнь. У нас есть отчеты врачей? Цифры? Подтверждение, что она занесена из порта? Вчера мне пришлось вызывать скифов для подавления бунта: толпа пыталась расправиться с новыми семьями за то, что те принесли заразу. Если ситуация ухудшится, у нас не останется людей, чтобы охранять стены и ворота. Окопавшиеся здесь лазутчики просто откроют их, и спартанцы войдут в город.

Отвечать ему встал архонт Аполлодор, человек родовитый и опытный. Он выглядел больным: лицо землистого цвета, кожа блестит от пота. Аполлодор был стар, принадлежал к поколению отца Перикла, однако не упустил возможность взять слово. Его голос и воля не утратили силы.

– Я считал, что спартанцы не могут провести в походе целый сезон, тем не менее они остаются. Есть у стратега какое-то объяснение? Я привел семью за эти стены, полагая, что это ненадолго. И вот мы здесь, не имеем ни достойного жилища, ни места, где можно помыться. Фонтаны загрязнены, колодцы отравлены нечистотами. Если бы не доставляемые из порта бочки, город задохнулся бы без воды или умер от ее нехватки.

Старик мог бы продолжать, распаляясь и в гневе проглатывая слова. Перикл встал с места, и Аполлодор унялся, – вероятно, ему сейчас больше, чем обычно, хотелось присесть на каменную скамью и передохнуть. Опустившись на нее, он тяжело дышал, и Перикл поморщился.

– Архонт Аполлодор спрашивает, почему спартанцы не уходят? Я могу только предполагать. В прошлом они опасались восстания своих рабов. Есть подозрение, что они сократили их численность до количества, которым можно управлять, и устранили эту угрозу, потому и остаются под нашим стенами так долго.

– И что предпринимает в этой связи стратег? – не вставая, спросил Аполлодор.

Несколько голосов повторили его вопрос, и Перикл кивнул:

– Наш флот разоряет прибрежные города Пелопоннеса, сограждане. Мы получаем известия быстрее, чем они достигают ушей военного царя спартанцев. Я надеюсь, когда он узнает, эфоры призовут его домой. Каждый день, что он проводит здесь, мы треплем его фланги. Может быть, этого хватит.

Перикл сомневался в собственных словах, и у него мелькнула мысль, что члены совета чувствуют это. Он снова вспомнил, как Кимон описывал царя Спарты Плистоанакса. Юный правитель был презрителен, груб, самонадеян: типичный спартанец, будто отлитый из гипса в форму. В нем не ощущалось слабости, он не бахвалился и не сыпал угрозами. Плистоанакс взял серебро в обмен на перемирие, но потом легко мог бы его нарушить. Если спартанец винит Афины в смерти своего отца, Перикл не мог поверить, что человек этот смиренно вернется домой, как бы они ни терзали его.

– А что касается поддержания порядка… – Перикл осекся, потому что архонт вдруг завалился набок, его плащ распахнулся, обнажив костлявую грудь, покрытую синюшной кожей.

Находившиеся рядом со стариком пытались поднять его, но он был без чувств. Перикл в мрачном оцепенении следил, как грудь Аполлодора поднялась и опала… поднялась… и опала. Голова архонта откинулась назад. Он умер. Его кишечник расслабился, и наружу вытекла тонкая коричневая струйка, которая полилась вниз по рядам, послышались возгласы отвращения. Скамьи вокруг покойника мигом опустели, кого-то рядом вырвало.

У Перикла пересохло в горле, и голос его прозвучал скрипуче:

– Собрание откладывается в связи с чрезвычайной ситуацией и в честь архонта Аполлодора. Да перейдет он реку с миром.

Перикл дал знак скифским стражникам. Их командир, широко раскрыв глаза, попятился. Перикл раздраженно кашлянул. Страх заразиться распространялся по городу быстрее поганой болезни. Люди прятали лица и шарахались друг от друга, убежденные, что причина – дурной воздух.

– Лохаг! – крикнул Перикл скифскому начальнику. – Исполняй свой долг! Позови уборщиков, пусть архонта приведут в порядок. Мы не можем оставить Аполлодора здесь. Понятно? Все остальные покиньте, пожалуйста, зал. Почтите архонта.

Перикл с отвращением посмотрел на коричневую полосу, стекшую рядов на шесть вниз. Выйти из города, чтобы кремировать тело, было невозможно. Поэтому люди зажигали погребальные костры во дворах и тщательно следили, чтобы от случайной искры не разгорелся пожар. Дым от них добавлял густоты и без того душному воздуху. Перикл устало вздохнул. Трудно сохранить достоинство в смерти, как бы она ни пришла. Но всего несколько дней назад архонт выглядел вполне здоровым.

Перикл подумал о своих сыновьях, которые тоже слегли с каким-то расстройством кишечника. Ксантипп был уверен, что они с Паралом съели испорченную рыбу. Мысль, что это может оказаться та же мерзкая болезнь, хладной дланью сжала грудь Перикла. Нет! Ксан с Паралом сильные и крепкие. Зараза их не коснется, не повредит им. Может быть, они уже поправились? Он решил, что найдет время зайти домой к сыновьям и удостовериться в том, что им обеспечен наилучший уход.

Перикл ощущал груз лет на плечах, к нему примешивался страх. Мор в городах случался почти каждое лето, это известно. Болезни приносило ветром, их завозили в трюмах кораблей, и они какое-то время распространялись со скоростью пожара, унося жизни стариков и детей. Но не взрослых людей, не стратегов! Перикл был нужен. Богам известно: лишь он один способен сохранить город. Его время еще не пришло. «Этого не может быть», – твердил он себе снова и снова, закрыв рот куском ткани и торопливо выходя из здания совета на свежий воздух.

* * *

Перикл огляделся и постучал в дверь дома, который был знаком ему с детства. Отец останавливался в нем, когда жил отдельно от семьи. Разумеется, после устроенных персами пожаров дом перестроили, но на какое-то время, до развода, он стал и его домом тоже. Перикл с любовью погладил дверной косяк в ожидании, пока ему откроют, и при этом держался настороже, не появится ли откуда-нибудь угроза. Поступало много донесений о нападениях на мужчин и женщин. Жертвам, конечно, не было дела до того, что их обокрали или убили ради спасения чьей-то семьи. Держа руку на рукояти подвешенного к поясу ножа, Перикл посверкивал глазами на толпившихся неподалеку беженцев. День был жаркий, людей пришибло солнцем, они дышали, раскрыв рот, и глядели на него. Запах в этом месте густой, как прокисший бульон, напоминал живое существо. Прикрывавшая лицо ткань от него не спасала. Перикл стукнул в дверь кулаком еще раз, сильнее.

Прошла целая вечность, прежде чем он услышал шаги. Загремела задвижка, дверь медленно открылась в сумрак, дохнуло прохладой, как из каменного храма. Перикл вздохнул с облегчением, ступил внутрь и не забыл задвинуть засов.

Перед ним стояла его бывшая жена, но он едва узнал ее. Руки у Фетиды тряслись, с момента их последней встречи она сильно похудела, так что кожа складками висела у нее под подбородком, а на руках, покрытая глубокими морщинами, напоминала смятую ткань. Глаза у нее горели скорее безумием, чем здоровьем. Перикл сглотнул и снял с лица повязку, чтобы заговорить:

– Фетида? Ты выглядишь… Когда ты ела в последний раз? Где мальчики?

Воздух в доме был прохладнее, чем на опаленной солнцем улице, но вонь ощущалась и здесь. Этот смрад становится привычным, подумал Перикл. Напасть, поразившая город, имела особый запах, так же как и цвет – синюшный оттенок кожи, какой он видел у архонта Аполлодора. Перикл пригляделся к своей бывшей супруге, нет ли этой синевы на ее лице, на шее, но свет был слишком тусклый.

– Фетида? – снова произнес Перикл, на этот раз мягче.

Он взял ее за руку, и она сникла, будто только и ждала его прикосновения. Перикл почувствовал, что почти тащит ее на себе, хотя вес был не такой, как прежде. Он прошел вместе с ней через прихожую к скамье и помог ей сесть со всей возможной осторожностью. Запах поноса вокруг нее был сильнее, он словно поселился в ее волосах, пропитал кожу. Рвотный ком подступил к горлу, и Перикл мельком увидел горшок у окна. Однако стоило ему заглянуть внутрь, как от вида вонючей жижи конвульсивные спазмы усилились. Он не удержался и добавил свою порцию к этому жуткому месиву, его выворачивало до тех пор, пока желудок не опорожнился дочиста, и даже после этого спазмы продолжались до рези в животе.

– Где слуги? – наконец выдавил из себя Перикл.

– Их нет, – шепнула Фетида.

– Сбежали?

Когда она покачала головой, Перикл ощутил приступ паники:

– Где мальчики, Фетида? Где Ксантипп? Парал?

Она подняла глаза к лестнице, и Перикл почти оставил мысль выйти на улицу и вылить содержимое горшка в канаву, добавив в нее свою долю нечистот. По пути сюда он видел в одной из них дохлую собаку, которая упала туда и забила сток. В результате образовался потоп, столь ужасный на вид, что Перикл подумал, не лучше ли, чтобы тут начался пожар? Солнце по-прежнему палило. Пока снова не пойдет дождь, эти открытые сточные канавы по всему городу останутся забитыми и будут источать зловоние.

Выругавшись себе под нос, Перикл вышел на улицу с полным до краев горшком. Он так долго пытался задерживать дыхание, что у него закружилась голова, и он пошатнулся. Горшок он опорожнил в канаву, оттуда поднялся рой разъяренных, оторванных от пира мух. Выплеснутое им сверкнуло и влилось в общий поток. Тряпки, чтобы вытереть горшок начисто, у Перикла не было. Он отнес его в дом и поставил рядом со своей бывшей женой. Она уставилась на него, в ее глазах он прочел страх.

Поднимаясь по лестнице, Перикл не дышал, сердце в груди то трепетало, то глухо ухало. Это вызывало напряжение, было неприятно, словно он попал в ловушку страха и не мог из нее выбраться.

На верхнем этаже дома, под крышей, находились четыре спальни. Перикл открывал одну дверь за другой, обнаруживая постели в грязных пятнах и с жужжанием петляющих по воздуху жирных мух. В последний раз он видел Фетиду всего несколько дней назад, тогда она была в полном порядке. Быстро же делает свое дело эта напасть. Может быть, это означало, что она так же быстро пройдет и будет забыта? Некоторые поветрия так и заканчивались, к примеру лихорадки нынешним летом. Странно, но, когда он вел Фетиду к скамье, она была холодной, а вовсе не пылала от жара…

Перикл открыл третью дверь и увидел лежавшего на постели Ксантиппа. Тот выглядел исхудавшим, в комнате разило рвотой и поносом. Перикл думал, что постепенно привыкнет к самым мерзким запахам, но каждый новый вдох бил по его обонянию.

– О сынок, бедный мой, – произнес Перикл.

Он подошел и сел рядом на постель. Ксантипп медленно моргнул и поднял руку. Перикл взял ее в свою и почувствовал сильнейший жар. Ему доводилось видеть, как трясет в лихорадке раненых. Жар усиливался и усиливался до тех пор, пока не наступала смерть или не вмешивалась Судьба.

– Где врачи? – спросил Перикл.

Ксантипп только покачал головой. Его глаза были до странности широко раскрыты, губы не смыкались. Перикл ощутил, как в него ледяным клинком проникает страх, становится трудно дышать.

– Они… – Перикл склонился, чтобы услышать шепот силившегося говорить сына. – Они отказываются выходить из дома. Им предлагали… золото. Я так хочу пить…

Перикл поискал воду, тряпку… что-нибудь, чтобы смочить губы сыну. И проклял свою непредусмотрительность. В обычное время один из домашних слуг рано утром ходил за водой к фонтану, а в периоды засухи воду приносили из реки, протекавшей к югу от города. Фонтаны пересохли, спартанцы перекрыли ток воды или просто засорились трубы, не имело значения. Перикл понимал: нужно послать кого-нибудь в порт, чтобы принесли сюда новую бочку, одну из тех, что день и ночь доставляли к причалам на лодках. Он мог это сделать. Иначе какой смысл вообще стоять во главе города, если даже такое дело было бы ему не под силу.

– Я добуду воду, Ксан. Обещаю. Ты можешь подождать еще немного? – Сын кивнул, и Перикл, пятясь задом, вышел из комнаты. – Я постараюсь как можно быстрее.

Он сунул голову в соседнюю дверь и обнаружил в комнате Парала, тот был в чуть лучшем состоянии, чем Ксантипп. Лежал в постели, но, увидев отца, сразу приподнялся. Перикл заметил, что он читает, и испытал гордость за сына.

– Ксан и мама очень больны, – сказал Парал. – Думаю, я в порядке, хотя уже не пытаюсь остановить это, из меня все течет и течет.

Он вдруг смутился. Перикл увидел, что постель сына вся мокрая, пропитана жидкостью, имевшей тот же кислый запах, которым провонял весь дом.

– Теперь я здесь. Прости, я должен был прийти раньше. Не знал, что вы все так больны.

– Болезнь поражает внезапно… и сильно, – ответил Парал.

В его глазах тенью промелькнули болезненные воспоминания, и Перикл ощутил новый укол вины. Он занимался городом. Но разве это служит ему извинением.

– Я отправляюсь за водой, – твердо сказал Перикл. – В доме никого, и фонтаны все загрязнены. Я достану воду в порту, но на это уйдет несколько часов.

– Спасибо тебе, – произнес Парал.

С этими словами он снова лег, явно испытав облегчение. Перикл кивнул. Городу придется немного подождать, пока он позаботится о своих мальчиках.

Он шумно спустился с лестницы в полутемную прихожую. Фетида так и сидела там, где он ее оставил. Но Перикл моментально понял: что-то изменилось. Неподвижность мертвецов безошибочно определяют те, кто знаком с ней. Перикл остановился рядом с Фетидой, прикоснулся к ее лицу. Он не ожидал, что его накроет такой волной печали. Между ними всегда что-то оставалось недосказанным, и в тот момент Перикл ясно осознал это. Он закрыл Фетиде глаза, упорно смотревшие в одну точку, мягко поднял ее. Она и правда совсем ничего не весила. Отнес наверх, но ее кровать была грязная, вся в высохших темных пятнах. Опустив тело на деревянный пол, Перикл сдернул с постели белье, открыл ящики и сундуки в поисках свежего.

Каждый кусок ткани был разорван на полосы. Он уже собирался бросить свою затею, когда выдвинул последний ящик в ее комнате. Там лежало платье, которое Фетида надевала на свадьбу, нетронутое и пропахшее плесенью. Она сохранила его, и Перикл, пока раскладывал платье на голых досках кровати и переносил на нее тело покойной, вдруг обнаружил, что плачет.

Снова спускаясь по лестнице, Перикл услышал голос Парала: сын спрашивал его, что происходит, но он не ответил. Дверную задвижку можно было приподнять и потом, тряхнув дверь снаружи, сбросить вниз, но, раз ни у кого в доме не хватило бы сил подойти к двери в ответ на стук, Перикл понял, что по возвращении ему придется сломать ее.

Когда он вышел на улицу, его встретили отчаянные глаза мучимых жаждой людей. Он не стал обращать на них внимание и торопливо зашагал прочь. В конце улицы прошел мимо пересохшего фонтана. Земля на дне его чаши запеклась под солнцем и растрескалась. Здесь люди тоже глядели на стратега, разинув рот, как вороны.

Перикл думал, что его приоритеты достаточно ясны, когда объяснял их совету. Но в Афины пришел мор. И пока болезнь свирепствовала, им была нужна вода.

* * *

Дорога между Длинными стенами к порту находилась в тени, пока солнце еще всходило. Только полуденные лучи могли осветить эту полосу земли, а потому здесь стояла странная прохлада в сравнении с остальным городом. Перикл проходил мимо башен и видел наверху несших стражу гоплитов с луками. Они наблюдали за ним, и ему хотелось крикнуть, чтобы смотрели за стены, как положено, но он этого не сделал.

В обычный день он встретил бы тысячу людей, идущих в город или покидающих его, и столько же повозок и тягловых животных, везущих поклажу. Это была артерия жизни, стоявшие лагерем снаружи спартанцы не могли перерезать ее. На дороге Периклу попалось всего несколько человек. Они отшатывались от него, закрывая рот рукавами. Узнавали они его или нет, он не мог сказать. Впереди блестело море, там виднелись корабли с мерно взмахивающими веслами. Эта картина веселила сердце Периклу, когда он приближался к порту.

За десяток лет Пирей сильно изменился, здания были перестроены из камня получше, появилось больше новых доков и причалов. Отец Перикла едва ли узнал бы это место. Перикл лично обсуждал каждую деталь с Фидием и наблюдал за строительством. Это было чудо. Оказавшись на главной площади, Перикл повернул направо и двинулся прямиком к начальнику порта. В Пирее замечалось больше признаков жизни, чем на дороге, ведущей к нему, это был практически отдельный город. Вероятно, люди здесь меньше опасались болезни, чем в Афинах, или она не с такой силой захватила их. Перикл подумал о Фетиде, ее образ всплыл в его сознании, и он сильно тряхнул головой, отбрасывая все посторонние мысли. Ему нужно сделать свое дело.

У домика начальника порта Перикл увидел очередь, люди переговаривались, стоя на солнце. Проходя мимо них, он вдруг остановился и медленно повернул голову. Повозка, нагруженная чем-то похожим на амфоры для вина или воды.

– Что там? – спросил он.

Хозяин окинул его взглядом с ног до головы, прежде чем решить, стоит ли отвечать.

– Речная вода, – наконец произнес он и показал довольно грубый деревянный жетон с вырезанными на нем знаками. – Вся уже куплена и оплачена. Ты из совета? Я продам тебе ее за тридцать драхм, если хочешь.

– Тридцать? – изумился Перикл.

Это было во много раз дороже, чем могло стоить в обычное время. Он крепко сжал губы, вдруг разозлившись.

– Не гляди на меня так, сынок. Цены военные. Ты выручишь за них шестьдесят, если отвезешь в город. Может, уже и больше.

Посмотрев в сторону причалов, Перикл увидел судно, с которого разгружали бесценный груз воды, так необходимой в городе. Рядом стояли повозки, нагруженные мешками с зерном, возниц рядом не было. Перикл нахмурился.

– Хорошо, – сказал он ожидавшему ответа водовозу. – Я покупаю. Мне понадобится и твоя повозка.

– Повозка не продается, – со смехом ответил торговец. – Как я заработаю себе на жизнь, если мне не на чем будет возить кувшины, а?

– Тогда жди здесь. Я приведу другую.

Перикл зашагал вдоль очереди, пропуская мимо ушей возражения и злые слова. Он вошел в дом и застал начальника порта пьющим вино из чаши. Дюжие гоплиты стояли по бокам его стола, их присутствие объясняли стопки монет. Увидев серебро и золото, Перикл почувствовал, что гоплиты следят за каждым его движением. Остановившись перед столом, он поднял вверх свою бронзовую медаль, подтверждавшую его звание стратега:

– Я Перикл, афинский стратег. Встань в моем присутствии.

Начальник порта разинул рот и поднялся, косясь на стопки монет, происхождение которых ему теперь, вероятно, придется объяснять. Гоплиты обменялись тревожными взглядами.

– Я вижу воду на причалах и повозках. При этом город умирает от жажды, а у тебя, похоже, дела идут отлично.

Перикл одним махом смел со стола монеты. Начальник порта вскрикнул, но не потянулся за ними:

– Стратег, я пытался! Никто не хочет ехать в город. Запасы воды копятся здесь, и мне не найти людей, которые отвезли бы их туда. Все боятся заразы.

– Это, как я вижу, не помешало тебе торговать собственностью совета, – сказал Перикл. – Во время войны? Ты поплатишься жизнью.

Начальник порта протиснулся мимо стола и упал на колени:

– Прошу тебя, стратег! Как я могу заставить людей, если они боятся?

Перикл вспомнил Фетиду, которая перед смертью так хотела пить.

– А ты покажи пример, – сказал он. – Выведите его наружу.

Последние слова он бросил двоим гоплитам и развернулся. Начальник порта заплакал, но его все равно поволокли на улицу так, что его колени ударялись о камни.

Толпа притихла и замерла, будто среди людей бродил волк. Перикл сурово глянул на них, увидел хозяина бесценной повозки, который пробирался к краю скопления людей, и еще раз возвысил голос:

– Стойте, где стоите. Властью афинского стратега. Мы ведем войну. Невыполнение моих приказов будет караться смертью. Ясно?

Все кивнули, застыв на месте от страха. Перикл заметил, что некоторые по краям толпы озираются, прикидывая, удастся ли им сбежать.

– Убивай каждого, кто вздумает скрыться! – приказал Перикл одному из гоплитов.

В ответ тот грозно рыкнул на толпу, чем застращал людей еще больше.

Другого гоплита Перикл послал на ближайший корабль, чтобы вызвать с него командиров. Они явились под палящим солнцем с видимой неохотой. Но приказ есть приказ. Может, они и не отличались такой дисциплинированностью, как спартанцы, однако в Афинах был человек, известный всем по имени, и он призывал их.

Перед Периклом выстраивалось все больше людей, а начальник порта ерзал, стоя на коленях. Этот человек привык заправлять в порту всем и теперь, сгорая от стыда, не смел поднять глаз от земли.

– Ради чего бы вы ни пришли сюда, каков бы ни был ваш ранг, забудьте об этом, – произнес Перикл. – Я приказываю доставить воду в город. Наполнить все повозки, какие только есть в порту, и как можно быстрее отправить их по дороге, затем вернуться и сделать это снова.

– А как же мешки с зерном? У нас их полные трюмы, – сказал капитан одного корабля.

Перикл глянул на этого человека, привыкшего к власти, мгновение всматривался в него, пока тот не дрогнул и не опустил глаза.

– Отложите их в сторону или оставьте крысам, мне все равно. Это завтрашняя проблема. А сегодня колодцы в городе пересохли и люди гибнут. Я отдаю приказ как представитель совета и от имени Афинского собрания.

Один из новых гоплитов начал бочком отодвигаться в сторону. Перикл повысил голос и гаркнул на него:

– Стоять на месте!!! Еще шаг – и я лишу тебя жизни прямо на этом причале.

– Не надо! – пролепетал гоплит; Перикл увидел, что тот был совсем молод и весь дрожал. – Прошу тебя, я не могу идти в город. Я видел чуму и не могу.

Парень продолжал двигаться, и Перикл подал знак ближайшим к нему людям. Двое гоплитов с корабля схватили беглеца за руки. Один прошипел ему в ухо, чтобы молчал, но тот продолжал ныть и умолять.

Перикл ждал, думая о Фетиде, соображая, что и Аспазия тоже может умереть. Он почувствовал, как внутри у него все похолодело, задубела кожа, замерло сердце.

– Хорошо. Властью, дарованной мне гражданами Афин на время войны, я приговариваю тебя к смерти. Исполнить приговор!

Он обращался к капитану корабля. Тот побледнел, но решительно сжал губы. Гоплит, которого держали за руки, начал дико выть, капитан вынул из-за пояса нож. Двое гоплитов не отпускали его, и казнь свершилась быстро, но к моменту, когда казненный перестал дергаться, все исполнители приговора были забрызганы кровью.

Перикл глянул на начальника порта, который, вытаращив глаза, следил за происходящим.

– Тебе нужен еще один пример? – спросил Перикл.

Мужчина замотал головой:

– Нет, куриос. Я доставлю воду в город. Клянусь!

– Тогда действуй! Все вы! Тащите воду из трюмов. Работайте группами по четыре человека. Если я узнаю, что кто-нибудь из вас смылся, всех отловлю лично и пощады не будет. Шевелитесь!

Все разделились на группы, загудели, как роящийся улей. Капитан корабля отправил с каждой группой двоих гоплитов показывать, откуда и что нести, а также следить, чтобы никто не сбежал. Сам он оставался на месте, пока Перикл не обратился к нему:

– Если ты собираешься жаловаться на мои действия, обсуди это с советом…

Капитан поморщился:

– Нет, дело не в этом. Он не выполнил приказ. Ты поступил правильно. Вот только я хотел спросить тебя, стратег. Я прибыл сюда утром, и мы узнали, что в городе чума. Своих людей я не пустил в здешние публичные дома, но ты сам все видел. Там действительно плохо?

Перикл задумался. Он нуждался в помощи этого человека.

– Бывало и хуже. Это обычное летнее поветрие, ничего больше. Нам нужна вода, зерно из твоих трюмов и все остальное каждый день, пока напасть не отступит.

Он взглянул на последнего оставшегося рядом с ними человека – начальника порта, который так и стоял на коленях, не смея подняться. Гоплиты утащили труп, только пятно крови осталось на камнях.

– Вставай! – приказал Перикл. – Ты должен знать это место лучше всех. Будь сегодня моей правой рукой. Помоги все сделать.

Мужчина с отчаянным облегчением встал:

– Они просто боятся. Трудно заставить людей работать, когда им страшно. – Он глянул на кровь. – Нельзя убить всех, кто откажется взяться за дело.

– Ты ошибаешься, – холодно произнес Перикл. – Хотя до этого не дойдет. Наши солдаты дали клятву исполнять приказы до самой смерти. Нет разницы между сражением с персидскими «бессмертными» и этой напастью. Скажи им так, если они спросят. А теперь идем со мной. Я хочу, чтобы по этой дороге катилась вереница повозок и они отправлялись в путь по первому требованию.

* * *

Была уже ночь, когда Перикл вернулся домой. Он обгорел на солнце и чувствовал себя разбитым от целого дня, проведенного на ногах, за принуждением людей к исполнению своей воли. Даже обратная дорога в город не принесла ему облегчения. Однако у дома на улице стояла груженая повозка. Вокруг собиралась толпа, гоплиты раздавали глиняные амфоры и даже мехи с вином, которые Перикл нашел на складе. Больше таких же повозок прибудет на рассвете. Это только начало.

Перикл постучал в дверь и вспомнил, что задвижка внутри упала. Он нахмурился, жаль, что придется ломать дверь, а потом, прежде чем лечь спать, искать плотника. Еще одна задача в придачу к сотням других, которые ему нужно решать.

Двумя мощными пинками он вышиб дверь и вступил во мрак. Поднимаясь по лестнице, он нес под каждой рукой по амфоре с прохладной водой.

В комнате Ксантиппа было темно, лампа не горела. Перикл сел на край кровати и на ощупь, по памяти отыскал светильник. Он чиркнул кремнем по железу над кусочком шерсти, подул на него и поднес огонек к фитилю. Тот затрещал, заплевался и рассеял золотистым светом ночную тьму.

Сын был мертв, рот приоткрыт, наружу высовывался сухой язык. Скорбь накинулась на Перикла с ужасающей силой. Он прикоснулся к Ксантиппу, потряс его, но тело было холодное, застывшее. Перикл с плачем взял лампу и метнулся в другую комнату.

– Парал! Твой брат! – воскликнул он.

Ответа не последовало, и, когда свет упал на вторую постель, он увидел распростертого на ней безжизненного второго сына. Перикл медленно осел на пол. Накрыл одной рукой лампу и загасил ее ладонью, ощутив боль ожога, но ему было все равно. Некоторые вещи заслуживают темноты.

28

Спартанские солдаты остановили у края лагеря группу коринфских всадников. Никомед отправил к ним одного из своих телохранителей – передать приглашение войти, хотя и не без подозрений. Ни сам он, ни юный царь не вызывали их в Аттику. Никомед не видел основательной причины, зачем дюжина всадников могла бы выехать из своего города и удалиться за перешеек, когда Плистоанакс вышел в поход против своего давнего врага. Не один спартанец одарил коринфян мрачным взглядом, пока те спешивались. Что бы ни привело их сюда, новости у них наверняка недобрые.

Лагерь под стенами Афин был местом неприкрытым, без защитных насыпей. Ряды палаток да отхожие ямы – вот и все его следы на огромном пространстве, где пахло гарью и по ветру носился пепел, который скапливался во всех местах, хоть чем-то похожих на укрытия. Стены Афин находились достаточно близко, они высились и давили так, что трудно было не чувствовать их. Протянувшиеся от города до отдаленного моря, они заполняли собой всю панораму.

Плистоанакс видел, что сбоку приближается его дядя, пока коринфян вели прямиком к нему. Палатка и воинское снаряжение у царя были такие же, как у всех остальных, из личных вещей только бритва да вторая пара сандалий. В летнюю жару Плистоанакс носил лишь легкую тунику, не прикрывавшую ни рук, ни ног. Копис в ножнах из дубленой козьей кожи прилегал к его бедру, шлем, плащ и меч были аккуратно сложены наготове у палатки.

Он не приказывал, чтобы людей из Коринфа обыскали на предмет наличия у них оружия. Все они вооружены, и без того ясно. Во время войны опасность подстерегает всюду. Плистоанакс не выказывал нервозности. Когда коринфяне приблизились, он скрестил на груди руки, готовый слушать, но далекий от того, чтобы доверять им или дружески приветствовать.

Дяде удалось оказаться рядом первым и шепнуть несколько слов, прежде чем незваные гости окажутся в пределах слышимости.

– Помни, эти люди – союзники, – сказал Никомед.

Плистоанакс согласно кивнул, хотя и не смог удержаться от ответа:

– Афиняне тоже были когда-то.

Юному царю не нравилась сама идея, что люди из Коринфа увидят Спарту в такой неудачный момент. Он уже знал: репутация его людей наполовину была завоевана немалым трудом – воинскими навыками и битвами. Остальное представляло собой сложную комбинацию угроз и таинственности. Этим достоянием нельзя разбрасываться. Вторую часть их силы нужно упрочивать даже во время войны, даже общаясь с людьми Пелопоннеса, доказавшими свою лояльность. Спарта сильна не только оружием: это была идея, легенда. И в тот день Плистоанакс являлся ее земным воплощением.

Он не произнес ни слова, когда коринфяне опустились перед ним на одно колено и склонили голову. Так полагалось, учитывая его ранг и титул. Он главнокомандующий и царь. Так что заговорить первым выпало его дяде.

– Владыка Плистоанакс, сын Павсания, приветствует вас. – Никомед сделал паузу, с улыбкой вглядываясь в гостей. – Я, конечно, знаю тебя, Нестос. Помню, какие неоценимые услуги ты оказал нам после землетрясения. Воистину, Коринф – замечательный союзник. Твои спутники мне незнакомы, но, если ты ручаешься за них, их примут как друзей. Разделите ли вы с нами трапезу? Сытная похлебка для ужина почти готова.

Плистоанакс наблюдал, как гости обменялись настороженными взглядами и ответили улыбками. Пища спартанцев славилась простотой, в нее не добавляли ни соли, ни меда. Но она способствовала укреплению мышц и костей. Плистоанакс с удовольствием отметил, что он выше и шире в плечах, чем люди из Коринфа, даже самые старшие.

Пока Никомед говорил, Нестос первым поднялся с колена, показывая, что он главный среди коринфян. Низко поклонившись Плистоанаксу, чтобы ни в коем случае не задеть его, он ответил:

– Владыка, регент Никомед, это честь для меня. Я действительно приходил к вам, когда Коринф отправил меня оказать помощь нашему самому старому союзнику и другу. Сражался рядом со спартанским царем, тень которого перешла реку. Время было мрачное, но, просыпаясь до зари, я нахожу, что ценю эти воспоминания. Бить врага вместе с царем – это то, о чем я, надеюсь, буду рассказывать внукам.

Плистоанакс хмурился, пока не заметил, что брови наполовину закрыли ему поле зрения.

– Ты за этим сюда приехал? Освежить старые воспоминания?

Краем глаза увидев, как поморщился его дядя, молодой царь вздохнул. Он знал, что бывает резок и гневлив. Считал это проявлением силы, а пожилые люди, вроде Никомеда, похоже, относили такие качества к опасным. Плистоанакс пожал плечами, когда Нестос с легким удивлением взглянул на него:

– Что? Ты прискакал сюда, значит, хочешь сообщить что-то важное. Ты предпочитаешь подождать, пока мы все поедим или, может быть, пока завтра утром не отправишься с моим дядей осматривать стены? Я не так терпелив. Это военный лагерь на враждебной территории. Говори, зачем вы явились, или уезжай.

Нестос быстро склонил голову, соглашаясь со словами Плистоанакса и решаясь приступить к делу без промедления. В этот момент он готов был отдать правую руку за то, чтобы иметь дело с предшественником царя. Плистарх был военным царем, достойным своего титула, сыном Леонида. Обращаться к человеку, который моложе его сыновей, – незавидная доля. И все же нужно потратить выданные ему монеты.

– Я говорю не от себя, но от имени царя Алеоса. Мне велено сказать прежде всего, что дело чести не требует платы. Когда Коринф отправил своих людей сражаться вместе со Спартой при Платеях под командой твоего отца Павсания, мы сделали это не в ожидании ответных милостей, а для отражения великой угрозы. Коринфские корабли были при Саламине, и я лично участвовал в подавлении восстания илотов и наведении порядка. Это все не более чем деяния верного друга, и они ничего не стоили, никто не ждал платы за них.

– Тем не менее ты снова перечисляешь их все, – изрек Плистоанакс.

Нестос замолчал и слегка покраснел, вероятно успев подавить вспышку гнева. Плистоанакс невольно отреагировал на нее – подался вперед, привстав на цыпочки, готовый атаковать. Такая реакция была вколочена в него наставниками в лагере агогэ. Военный царь Спарты не уклоняется от угрозы или нападения. Его ответ – броситься на врага при любой провокации. Плистоанакс не посрамит честь своего народа.

– Владыка, я упоминаю прошлое, только чтобы показать, что на протяжении многих поколений мы были союзниками. Коринф считает Афины врагом, как ты знаешь. Мы поддержим Спарту в любой форме, какую ты примешь. Людьми, кораблями или серебром. Пусть будет…

И вновь Плистоанакс перебил его:

– Все это было известно мне еще вчера, Нестос. Ничто из сказанного тобой не привело бы тебя из своего города в это опустошенное место. Если цель – предложение силы, я бы ожидал, что появится больше чем дюжина всадников, но я и не просил подкрепления. Я хотел, чтобы афиняне увидели мою армию, наши красные плащи под своими стенами.

– И они увидели, – мягко произнес Нестос. – Войны ведут весной, не так ли? Разгар лета миновал. Дни вновь становятся короче, владыка, а стены все еще стоят.

Настал черед Плистоанакса испытать неловкость. Он развел скрещенные на груди руки, и хотя, вероятно, это было всего лишь совпадением, но одна из них оказалась рядом с рукоятью кописа.

– Не задавай мне вопросов, Нестос, если намерен делать это. Я бросил вызов афинским гоплитам, но они держат ворота закрытыми, да. Их трусость очевидна тем, кого они называют Союзом.

Плистоанакс говорил со злостью, многое открывая коринфянину. Месяцы досадного ожидания и бессилия плохо сказались на молодом царе, который собрался на битву и решил наконец доказать, чего стоит. Нестос выбирал слова осторожно, будто пытался убедить льва, чтобы тот не бросался на него.

– Владыка… ты явно показал то, что хотел. Афиняне не могут сразиться с твоей армией. Ты беспрепятственно сжигаешь и рушишь все вокруг города, пока твои враги дрожат в страхе. – Он помолчал, набирая в грудь воздуха. – Но они не проиграли, и ты не выиграл.

– Нестос, ты переступаешь границы, – грубо пробурчал Никомед. – Ты не имеешь права говорить…

– Пусть говорит, дядя, – махнув рукой, оборвал его Плистоанакс.

Старик захлопнул рот и кивнул.

– Благодарю тебя, владыка, за терпение, – сказал Нестос. – Я приехал сюда только для того, чтобы сказать: твоя цель достигнута. Они прячутся за стенами, и никто в Аттике не смеет указывать тебе, где ты можешь стоять, а где нет. По-моему, это победа – она все показывает союзникам афинян и демонстрирует твою силу. Никто не скажет, что Спарта не способна вывести на поле боя армию, которая заставит дрожать весь Союз. Теперь уже нет. Ты можешь вернуться домой с честью, пока они бродят по своим сожженным полям и собирают те крохи, что остались от урожая. Афиняне – народ гордый, владыка. Может быть, пора дать им поголодать.

Некоторое время Плистоанакс молчал. К удивлению Нестоса, молодой царь принялся расхаживать взад-вперед перед коринфянами. Одиннадцать из них так и стояли на одном колене, склонив голову. Плистоанакс не предложил им подняться.

– Скажи мне, Нестос, насколько это плохо?

– Насколько плохо?.. Владыка, я не понимаю.

– Ты думал, я здесь слеп и глух? У меня есть лазутчики в городе, есть гонцы на дороге в Спарту, люди из Аргоса доносят мне обо всем, что слышат. Даже друзья в Коринфе! Нестос, скажи, почему ты хочешь, чтобы я покинул это место. Скажи то, что тебе велели сказать.

Нестос понял. Скрежетнув зубами, он заговорил:

– Владыка, флот Союза разоряет наше побережье. Ты слышал об этом, я вижу, хотя, вероятно, не все. Они сожгли мой родной порт, и теперь коринфским кораблям больше негде укрыться в шторм. Не могут мои капитаны и спокойно стоять на якоре, когда корабли Союза готовы протаранить их и взять на абордаж. Союз – во главе с Афинами – атаковал каждую деревню и каждый город на берегах Пелопоннеса, кроме Аргоса. Эти скоты, естественно, радуются, поднимают чаши лемносского красного за друзей и союзников, когда те проходят на веслах мимо!

Коринфянин заметил, что невольно повысил голос и оба спартанца наблюдают за ним с хищным интересом. Он совладал с эмоциями и продолжил:

– Владыка, да, меня послали, чтобы я просил тебя вернуться домой. Присутствие спартанцев на Пелопоннесе изменит ситуацию за одну ночь. Благодаря твоим людям рейды на побережье станут слишком дорого обходиться Союзу. Именно мы расплачиваемся за каждый месяц, что ты проводишь здесь, но военный сезон закончился.

– Дядя, наконец он сказал правду. Ты слышишь?

Никомед кивнул, хотя выглядел потрясенным. Его племянник улыбнулся одним ртом, руки у него дрожали. Никомед заметил, что Плистоанакс сильно разволновался.

– Отчего, по-твоему, Нестос, афиняне совершают набеги на наше побережье? – спросил он.

Под взглядом царя Нестос чувствовал себя как букашка под стеклом. Наконец он заговорил напряженно, будто слова из него вытягивали силой:

– Они хотят, чтобы ты вернулся домой, чтобы тебя позвали назад. Но, владыка…

– Нет, ты все понял правильно. Афиняне жгут и убивают, чтобы люди из Коринфа приехали сюда и умоляли меня уйти от их стен. Ты, Нестос, примчавшись сюда, делаешь именно то, чего они хотят от тебя. Ты понимаешь это?

– Владыка, сезон войны…

– Ты понимаешь, Нестос? Ты приехал сюда, ко мне. Именно этого они добиваются, это им отчаянно нужно. Да?

– Конечно, владыка, но это не меняет…

– Значит, ты можешь предугадать мой ответ, верно? Я военный царь Спарты. Моим отцом был Павсаний, которого погубили укрывшиеся за этими стенами шлюхи. Так скажи мне, Нестос из Коринфа, поеду ли я домой вместе с тобой? Или попрошу тебя – и Коринф, и остальных наших союзников – потерпеть? Какой ответ я дам, по-твоему?

Нестос поднял голову, проникаясь холодным достоинством:

– Я думаю, ты останешься, владыка.

– Ты прав, – тихо произнес Плистоанакс. – Теперь у нас мало продуктов, Нестос. Если хочешь оказать мне услугу, возобновить узы дружбы, можешь организовать поставки припасов. Это будет принято с радостью.

Царь увидел, что коринфянин принял его отказ, больше не драматизируя ситуацию, и потеплел к нему. Хотя, разумеется, выбора у Нестоса не было.

– Я вернусь домой с первыми заморозками, – добавил Плистоанакс, – хотя флот афинян сделает то же самое. Не воображай, будто я доволен, Нестос. Нам не сравняться с Союзом на море, а они не смеют встретиться с нами на суше. Это тупик в некотором смысле. – Следующие пять слов он прорычал вдогонку, пригнув голову, как бык, увидевший нож: – Нам непременно нужно построить флот! – Идея понравилась ему. – Обсуди это дома, Нестос. Сможет Коринф построить корабли не хуже, чем у Союза? Это изменит баланс сил.

– Если Персия не смогла разбить их… – пробормотал Никомед.

– Мы водили флот против персов! – рявкнул Плистоанакс. – Еще до появления треклятого Союза. Мой отец командовал сотнями кораблей, пока не попал в опалу. Мы – наследники этих побед, не Афины! – Плистоанакс кричал.

Его дядя шагнул назад, укрываясь от царского гнева, и, наверное, половина лагеря следила за происходящим, напряженно прислушиваясь. Молодой царь с отвращением фыркнул. К вечеру похолодало, отметил он, словно в ответ на призыв коринфянина.

– Коринф может построить военные корабли, – сказал Плистоанакс. – Пусть найдут тихое место вдали от афинских вод и создадут флот, способный разбить афинян, когда они появятся снова. Корабль – это всего лишь корабль, Нестос! Главное – команда. Я могу дать вам прирожденных воинов.

Сжав руку в кулак, Плистоанакс погрозил им городу, стоявшему перед ним с затворенными воротами, которые он никак не мог открыть. Нестос, округлив глаза, кивал. Спартанцы никогда не понимали значения кораблей, он знал это. Они видели в них лишь средство для перевозки воинов, а не важный сам по себе инструмент ведения войны. Однако Плистоанакс говорил серьезно: Коринф должен направить силы на строительство флота.

– Как поступил бы мой отец, Никомед? – спросил царь.

Его дядя улыбнулся, припоминая:

– Мой брат? Павсаний согласился бы с тобой. Войну нужно вести до конца, пока наши враги не будут сломлены, чтобы не могли больше поднять против нас копья. Им нельзя давать передышку, щадить их или принимать от них пощаду. Он сказал бы так и добавил, что гордится своим сыном.

– Что ж, ты получил ответ, Нестос из Коринфа, – ответил Плистоанакс хриплым, похожим на рык голосом. – А теперь отправляйся домой. Я же остаюсь.

* * *

Солнце вставало, но Перикл не смотрел на небо, покидая дом. Он провел ночь с покойными в молитвах и покаянии, но вспомнить все часы, проведенные в темноте, он не мог. Некоторые и не хотел вспоминать. Под покровом ночи он рыдал, слал проклятия и выкрикивал ужасные вещи, когда никто не мог его увидеть.

Стоя перед дверью, Перикл попытался установить на место задвижку. Она была сломана, и он таращился на нее целую вечность, силясь сообразить, почему она не встает, как надо. Мысли двигались медленно от недостатка сна или от горя, набросившегося на него, как проплывавшая мимо огромная рыба. Ему вспомнилась история из детства, когда он был совсем маленьким. Пока он плавал в реке, рыба задела его грудь, и мгновенный ужас парализовал его, сделал совершенно беспомощным. Рыба проскользнула мимо длинной темной полосой, от нее было никак не увернуться. Перикл понимал, что в его памяти она разрослась до огромных размеров, так всегда бывает со страхами. Таких крупных рыбин, как та, что, блеснув чешуей, оцарапала ему кожу, в реках не водится.

Перикл покачал головой, не понимая, отчего он думает о том дне, настолько далеком, что остальная его часть совершенно забыта. Моргая, он глядел на сломанный замок. Ах, так он же выбил дверь! Не важно. В этом доме ничего не осталось, что стоило бы беречь. Руки у него были грязные. Нужно снова искупаться в реке.

Отойдя на три шага от двери, Перикл вспомнил: город осажден спартанцами. Ему не выбраться. Он оглянулся. Внезапно его поразила мысль, что кто-нибудь войдет в дом, пока он отсутствует. А внутри его мальчики. Там Фетида. Они не могли защититься. Они зависели от него. Перикл закрыл глаза, горе тенью проскользнуло мимо, как та рыбина в детстве. Только не было ни трепетного биения тела, ни виляющего хвоста, ни чешуи. Тогда рыба двигалась, даже не зная, что он в воде. Или ей было все равно? Ее ничуть не взволновал его испуг, словно он был достоин не большего внимания, чем пыль или дождь. Нет. Он не допустит, чтобы воры увидели открытую дверь.

Перикл огляделся затуманенным взором. Где его друзья? Умерли? Город затих в предрассветный час. Неужели мертвы все? Краем глаза заметив какое-то движение, он повернулся туда и увидел женщину, которая вышла подмести ступени перед своей дверью.

Перикл пошел к ней, а она вся сжалась. В городе разгул грабежей и всевозможного насилия, вспомнил он. Осада. Люди в отчаянии и боятся всего, пока спартанский царь рыщет вокруг стен.

– Не бойся! – крикнул Перикл. – Я тебя не обижу. Мне только нужно, чтобы кто-нибудь последил за моим домом. Мои сыновья… – Он не мог произнести это, голос у него вдруг пропал. – Я должен найти кого-нибудь, кто починит дверь.

Женщина не ушла, хотя и смотрела на него с опаской, прикидывая, чего ей ждать. Периклу показалось, что она хочет помочь. Руки у него воняли, но он выудил изо рта монету. Его едва не вырвало, но монета лежала на ладони – маленькая серебряная драхма размером с ноготь на мизинце.

– Прошу тебя, – сказал Перикл, протягивая женщине деньги. – Ты можешь это сделать? Там мои сыновья.

Он не был уверен, понимает ли она его. Женщина подошла ближе, взяла с его руки монету и отскочила, как дикая птица, которую кормят с ладони. Они не были знакомы. Но в тот момент казалось, что никого больше не осталось во всем мире, кроме них двоих.

– Мои сыновья мертвы, – прошептал Перикл, тяжело дыша с открытым ртом.

Глаза женщины увлажнились оттого, что она увидела в его глазах.

– Соболезную, – сказала она. – Иди. Я послежу за дверью.

Перикл кивнул. Это была мелочь, но он до странности загордился тем, что смог добиться желаемого. Значит, он не беспомощен. Он потерял… столько, что даже объять это мыслью не хватало сил. А что с Аспазией и его младшим сыном? Дом гетер находился недалеко, ближе, чем Агора и здание совета. Она должна быть там. Ему нужно увидеть жену и сына, обнять их, узнать, что они живы.

Он бросился бежать по непривычно пустым улицам. Совсем не такими они были до прихода спартанцев. Перикл обливался потом, сердце у него колотилось, боль из поясницы стреляла в ноги. Конечно, он не спал. Когда ему было чуть за двадцать, ночь без сна воспринималась как время, украденное у богов. Но эти ворованные часы дорого обходились! То, что обычно давалось легко, на восходе солнца становилось трудным. За по́том и болью следовало искушение завалиться в постель или на диван и забыться на целую вечность. Это тоже был урок. За все нужно платить.

Дом гетер выглядел как обычно, словно болезнь обошла его стороной. Перикл застыл перед дверью с поднятым кулаком. Было еще очень рано, и его пронзило чувство вины. Нет, ему нужно знать, что они в порядке. Перед глазами у него все расплывалось, пока он стучал в дверь и звал Аспазию.

Перикл стоял на солнце очень долго, ослабевший от усталости, и размышлял. Ему нужно кремировать мальчиков; необходимое легко достать в порту. Может быть, лучше и сделать все там же, на причале. Сжечь тело, чтобы оно превратилось в пепел, непросто. Нужна куча дров и много ароматного масла; и костер должен гореть целый день такой жаркий, что растрескиваются камни. Он бы…

Дверь открылась, за ней стояла Аспазия. Она держала на бедре их сына и с ужасом глядела на стоявшего у порога изможденного мужчину. Малыш протянул ручки к отцу, узнав его.

– Перикл? – произнесла Аспазия. – Что… что случилось? Что с тобой?

– Ксан и Парал мертвы. Фетида тоже, – ответил он, с трудом выговаривая слова, прочистил горло и сморщился, потому что у него вдруг прихватило живот, и, сам того не замечая, потер больное место. – Мне нужно устроить для них погребальный костер. Мне нужно…

Аспазия вышла из дома и обняла его, ребенок оказался между ними. Перикл долго не отпускал их обоих, затерявшись в своем горе, дышал ими. Они были так нужны ему!

29

Там, где море смыкалось с гаванью Пирея, воду покрывала маслянистая пленка. В тени военных кораблей стоял жгучий холод, но ступени здесь уходили под воду. Это сооружение позволило Периклу впервые за много дней хорошенько отмыться, что принесло облегчение от засевшего в ноздрях кислого запаха, от въевшейся в кожу грязи, которую не ототрешь тряпкой, когда у тебя есть лишь кувшин воды. Хотя в воздухе повеяло осенью, Перикл скреб себя кусками глины, золой и песком. Они царапали и обжигали кожу, но все равно это было приятно. Когда он выбрался наверх, Аспазия подала ему бутылочку с маслом, и он намазался с головы до пят даром Афины – миром, наливая его на ладонь и растирая по бокам. Когда с этим было покончено, жена помогла ему надеть чистую одежду и сандалии.

Она с тревогой смотрела, как он исхудал. Аспазия не была поваром, но в доме гетер узнала несколько рецептов. Она испробовала все, начиная с похлебки из кореньев и заканчивая горькими травами, которые, как считалось, питают кровь. Перикл отведал всю ее стряпню, но ничего не смог проглотить.

Наконец первый человек в Афинах стоял, расставив ноги на ширину плеч, чистый и с намазанной маслом кожей. Он решительно поднял голову и посмотрел на два погребальных костра, сложенные вокруг тел его сыновей. Ни Ксантиппа, ни Парала было не разглядеть под слоями дров из кедра, сосны и дуба. Дерево было сухое, от сломанных, несмотря на возражения капитанов кораблей, лодок. Кимон пришел бы в ярость, подумал Перикл, но в городе осталось совсем мало дров. Крыши рухнули, поскольку люди пытались вытащить одну балку из двух, чтобы сжечь своих мертвецов. Нельзя было ни послать повозки за пределы Афин за дровами, ни ждать прихода судов с полными леса трюмами, пока тела его сыновей гниют на причале. Город, который он любил, который воссоздавал и обустраивал долгие годы, по-прежнему находился в осаде.

Перикл снова взглянул на костры выше и длиннее человеческого роста, облитые тем же маслом, которое покрывало его кожу. Все это хорошо разгорится, когда жрецы завершат свои молитвы. Перикл медленно вдохнул и напомнил себе: его сыновья уже свободны. Жара огня они не почувствуют.

Здесь же находились Зенон с Анаксагором, архитектор Фидий и Дамон, умевший играть на всех инструментах. Жена Зенона лежала больная. Узнав об этом, Перикл попытался отправить друга домой. Но тот долго и упорно спорил с ним, утверждая, что все в порядке и его супруга уже идет на поправку. Они все знали, как Перикл оставил своих детей, чтобы принести воды. По его словам, он потратил слишком много времени на решение проблем города, а когда вернулся, нашел своих мальчиков мертвыми. Он взвалил на себя эту ношу ответственности, хотя никто на самом деле не знал, выжили бы они или умерли. Друзья видели, как его сжигает чувство вины, лишает воли и сил.

Но, без сомнения, некоторые люди выздоравливали. Жена Зенона, вероятно, будет в их числе. Перикл узнал, что его мать тоже оправлялась после двух ужасных недель болезни. Агариста пережила мужа, сына, двоих внуков и дочь. Перикл слышал, что его сестра Елена скончалась два дня назад на руках у своего супруга и детей. Болезнь в этом году рвала людей зубами и когтями без пощады. Одни семьи она не тронула, другие же проглотила целиком. Кого-то вырывало из жизни за несколько часов, другие задерживались дольше, слабели постепенно, с каждым приступом боли, с каждым спазмом забирая надежду у тех, кого любили. Последними признаками близкой кончины были охлаждение и синий цвет тела. Похоже, их появление означало, что надежды больше нет. Перикл не слышал, чтобы кто-нибудь пережил эту стадию болезни. Если у людей был шанс, выздоровление начиналось раньше. Он потер живот под плащом, надеясь, что не опозорится.

У погребальных костров собралась группа людей гораздо менее многочисленная, чем могла бы быть прежде. Перикл увидел Аспазию. Она принесла их маленького сына, на этот раз опрятного и чистого, хотя мальчик обладал необыкновенными способностями находить грязь и пачкаться. В тот день маленький Перикл держался за руку матери, глазел на костры и без конца спрашивал: «Неужели Ксан и Парал там, внутри?»

В доме Перикла появились еще двое малышей. Обычай брать к себе в тяжелые времена детей родственников и друзей получал все большее распространение. Старший мальчик Алкивиад приходился Периклу двоюродным братом по матери, хотя был еще ребенком. Его младшего брата назвали родовым именем Арифрон. Они еще не освоились в новой семье и побаивались человека с такими красными глазами, который потерял двоих сыновей. Перикл вздохнул, глядя, как Аспазия собрала их всех вместе, смахнула грязь с туник мальчиков и шикнула на них, чтоб вели себя тихо.

Совет прислал выбранного на этот день эпистата. Перикл его почти не знал. Эпистат склонял голову от неловкости всякий раз, как стратег встречался с ним взглядом. Миронид тоже пришел, хотя его глаза выдавали, что ему, как всегда, что-то нужно. Перикл не мог никому отвечать. Он неотрывно смотрел на то место, облитое маслом, где лежали его сыновья.

Две жрицы Афины и один адепт Аида завершили обряды. Перикл почувствовал, что мальчики вокруг Аспазии внезапно прекратили возню и притихли. Представители богов зажгли факелы от железной жаровни и приблизились к погребальным кострам.

Некоторое время Перикл не мог видеть ясно. Перед глазами у него все помутилось, как только вспыхнули два ярких огонька, которые вздымались все выше и выше. Он носил Ксантиппа и Парала на руках. Он учил их буквам, отчитывал за вранье и воровство, рассказывал им множество историй. Бросил их, когда они в нем нуждались. О, чума могла бы забрать их, даже если бы он вернулся на несколько часов раньше, ему это ясно. Он не мог толком объяснить странное состояние, в которое погрузился в отцовском доме. Видел, что Фетида умерла, а потом… Перикл тряхнул головой. Да, он ходил в этот самый порт, но почти ничего не помнил из происходившего после.

Костры отрастили хвосты, пламя тянулось вверх и сливалось с ветром, как души. Они дышали, понял Перикл. Огонь был текучим, как жидкость. Пока нет углей и пепла, он оставался живым. Это давало надежду.

Аспазия прикоснулась к его руке и что-то тихо сказала. Подвела к нему взятых детей, и те, как могли, выразили ему сочувствие. Перикл кивнул им, и Аспазия увела мальчиков в город. Маленький Перикл хлюпал носом и потирал живот. Видеть, как он сморит на пареньков вроде Алкивиада, чтобы брать с них пример, – для Перикла это был удар по сердцу, неожиданно острый.

Один за другим люди подходили к нему, прощались и направлялись обратно в город, дома там были заколочены и жизнь подешевела. Перикл окинул взглядом стоявшие на якорях корабли. Он мог уехать, конечно. Просто взойти на борт, показать свою печать стратега, и любой капитан отвез бы его, куда он пожелает. Перикл покачал головой, глядя на ревущее пламя. Это его город. Раньше он был нужен своим сыновьям. Теперь в нем нуждались Афины. Он их не подведет.

– Я думал, все храмы закрыты, – сказал Миронид, стоя рядом с Периклом. – Десяток просителей жаловались мне, что им не найти не то что трех жрецов, но хотя бы одного, чтобы помолился об умерших.

Перикл ощутил, как его тянут обратно в мир, будто якорь из зеленых глубин. Он медленно моргнул и посмотрел на старика:

– Думаю, это Фидий попросил их.

Миронид вгляделся в него, оценивая, на что он сейчас способен:

– Полагаю, нынче ты ближайший человек к Парфенону, тебя там считают покровителем. Я поднимался на леса, чтобы осмотреть фриз. Великолепная работа. Она сохранится навечно.

– Может быть, – отозвался Перикл.

Он не хотел говорить о таких вещах, пока горели тела его сыновей. Мирониду нужно услышать от кого-нибудь, что ему делать, это ясно, но в тот день Перикл чувствовал себя совершенно опустошенным. Взглянув на костры, он увидел очертания ребер. Заметил, что жрец Аида не ушел, а готов и дальше заботиться о покойниках. Его помощники принесли длинные железные палки и стали ворошить ими останки, чтобы их поглотило пламя. Перикл сглотнул. У некоторых помощников жреца на поясах висели молотки. Зачем ему знать, для чего они. Его сыновья уже не испытывают боли. Но он все равно не хотел смотреть, как разбивают на мелкие куски их кости.

Перикл повернулся к Мирониду. Внезапно у него в кишечнике возник болезненный спазм. Перикл со стоном потер живот большим пальцем.

– Сочувствую. Меня тоже прихватило, но я выжил, – мягко проговорил Миронид. – Месяц назад. Нелегкое было время, но вот я здесь. Знаю… – Стратег взглянул на костры, как будто вдруг увидел их новыми глазами. – Будет тяжело, но ты не теряй надежды. Если эта зараза не смогла убить старика Миронида… – Он не договорил.

Перикл едва не рассмеялся от этой неловкой попытки обнадежить его:

– Ты не в первый раз сталкиваешься с чумой, Миронид. Я тоже. Мор обычно начинается летом, терзает людей, а потом исчезает. Признаюсь, такого, как этот, я еще не видел. Эти напасти такие… переменчивые, если так можно выразиться. В один год все старики и старухи за месяц сходят в могилу, в другой какая-нибудь сыпная лихорадка за ночь выкашивает детей. Мы терпим это. Выжившие снова набираются сил. Так устроен мир, хотя временами… выносить это нелегко.

– Эта напасть хуже любой лихорадки, какую я видел, – сказал Миронид. – Она должна бы уже изничтожить сама себя, но я получаю донесения о новых смертях тысячами. Мы потеряли уже каждого третьего, Перикл. Оставшиеся в живых… больше всего они злятся. И хотят ответить ударом на удар.

Перикл сжал переносицу большим и указательным пальцами, потер кожу. Конечно, он понимал, почему Миронид не ушел.

– Если ты поведешь армию в бой, спартанцы разобьют ее.

– Не думаю, что ты понимаешь, сколько злобы накопилось в городе.

Перикл открыл налитые кровью глаза:

– Ты считаешь, она заменит хорошую подготовку и воинские навыки? Сколько обученных людей мы потеряли за последние месяцы? Пару тысяч? Больше? Если ты выйдешь из города, у половины солдат содержимое кишок на ходу будет течь по ногам. Они не продержатся и часа. Спартанцев эта проклятая напасть не затронула, верно? Они сидят на открытом месте, ветер уносит прочь дурной воздух, а у нас трупы гниют на каждом углу. И ты поведешь армию сражаться с врагом? Нет, Миронид! Вот мой ответ.

– Вот этого мы больше не вынесем. – Миронид махнул рукой в сторону погребальных костров. – Неужели ты не понимаешь?

И Перикл, обуянный гневом, едва не ударил его за то, он использовал его сыновей в качестве примера, но сдержался.

– Поступают донесения о том, что через перешеек доставляют припасы, – продолжил Миронид. – Наши разведчики говорят, их хватит, чтобы спартанцы продержались здесь всю зиму. А нам, когда сменится сезон и начнутся шторма, придется вернуть домой флот. Ты считаешь, мы протянем до весны, запертые здесь? Или вынесем следующий год, если они уйдут и вернутся?

– Стены обеспечат нам безопасность! – рявкнул Перикл. – Они и флот. Только это работает против Спарты, Миронид. Мы можем свободно жить и торговать, имея эти стены и порт. В холодные месяцы болезнь отступит, так бывает всегда. Весной…

– Весной мы по-прежнему будем заперты здесь, людей останется совсем мало, а дерьма и крови на улицах будет предостаточно и какой-нибудь новый мор покончит с нами!

Глаза у Миронида горели, как у безумца, Перикл видел это. Вдруг он вспомнил, что Миронид потерял жену во время мора. Он как будто снова окунулся в море, размышляя, послали ли храмы жрецов позаботиться о ее погребальном костре.

– Твоя жена… Мне было грустно слышать… – попытался Перикл выразить сочувствие.

Миронид покачал головой:

– Дело не во мне. А в выживании этого города. Если мы так и будем сидеть за твоими бесценными стенами, нас уничтожат. Мир назовет нас трусами. Нет, если мне суждено умереть, я предпочел бы покинуть эту землю с копьем и щитом, сражаясь против благородного врага, а не в одиночестве и забвении, когда некому даже прочесть над моим телом молитвы.

Вероятно, он намекал на свою жену, Перикл не знал. Это могло относиться и к Паралу с Ксантиппом. Перикл закрыл глаза и разомкнул веки, только когда смог снова дышать, а сделав это, прочел на лице Миронида ужас от сказанных им слов.

– Я… я не имел в виду…

– Забудь об этом. То, о чем я прошу, – трудный путь. Я знаю. Когда люди призывают взяться за оружие, когда они кричат на холме о мщении, самое сложное – это думать, ждать, планировать и выбирать наилучший образ действий. Кровь в людях горячится, разговоры о чести воспламеняют сердца, но сейчас самое опасное время. Послушай меня, Миронид. Спарта не сможет долго держать свою армию под нашими стенами.

Он увидел, что старый стратег собрался возражать, и решительно поднял руку, хотя боль в животе усиливалась.

– Каждый месяц, что они проводят здесь, истощает их силы. Ты понимаешь это? Если они станут приходить сюда каждую весну и лето, мы в ответ будем жечь города и деревни на Пелопоннесе. Мы покажем слабость спартанцев тем, кто ждет от них лидерства. Это уязвит их! Подорвет могущество! Я знаю, войны выигрывают за дни или недели. Но это Спарта, Миронид! Величайшая боевая сила, когда-либо собранная людьми, победительница при Платеях – в сражении против персидской армии, столь многочисленной, что солдат в ней было как песчинок. Дай мне время, и я одолею их – не на поле брани и не за один год.

Перикл надеялся, что его предложение будет принято. Вместо этого Миронид отвернулся, и стало ясно: он потерял этого человека.

– Мы тоже были там, при Платеях, – помолчав, сказал Миронид. – Афиняне тоже бились с персами. А теперь наш город умирает, и вина лежит на спартанцах. Некоторые утверждают, что это проклятие мы можем снять только храбростью. Если ты болен, позволь мне возглавить армию. Я вооружу всех боеспособных мужчин! У нас есть мечи и копья умерших. Совет может собрать их ради общего блага. Говорю тебе, если мы выйдем, если вступим в бой с ними, то можем изменить баланс сил навсегда. Мы положим конец спартанской угрозе. – Он увидел, что Перикл остался непоколебим, и заговорил с горечью: – Если бы Кимон был здесь, то услышал бы меня. Он согласился бы со мной.

Перикл собрался было ответить, но боль в желудке скрутила его так, что он охнул и, согнувшись пополам, протянул руку к старику, чтобы ухватиться за него. Тот отступил назад.

– Совет не будет голосовать без тебя, – холодно глядя на Перикла, произнес Миронид. – Я мог бы избавить нас от бедствий уже в этом году, но люди слушаются тебя беспрекословно, боятся принимать самостоятельные решения.

Перикл собрался с силами и заговорил, хотя его голос звучал глухо:

– Цифры ничего не значат против спартанцев, Миронид. Персы привели огромную армию, но они были как волны, бьющиеся о скалы. Прости, я не могу сделать то, что ты хочешь. Ты не откроешь ворота. Поддерживай порядок в городе. Это… твоя роль. Выполняй мой приказ, стратег.

Миронид с отвращением покачал головой:

– Мертвецы следят за нами.

– Выполняй мой приказ, Миронид, – прошептал Перикл, хватая ртом воздух.

Старик ушел, оставив жрецов заниматься кострами, а Перикла – корчиться от боли.

Долго еще Перикл оставался на причале, следил, как догорают погребальные костры, как просеивают пепел, разбивают молотками кости. Печальное зрелище не причинило ему новой боли. Ведь это уже были не его сыновья, уже нет.

День перевалил далеко за полдень, когда Перикл, подняв взгляд, увидел вернувшуюся к нему Аспазию. Она привела с собой слуг из дома гетер, включая и глухого Оркаса. Перикл взглянул на то место, где горели костры. Камни там потемнели от жара. Он подумал, сколько людей в грядущие года будут беспечно проходить здесь.

Помощники жрецов готовили урны, куда пересыплют пепел и раздробленные кости, подбирали каждый кусочек, который не унесло ветром. Перикл обливался потом. Аспазия взяла его за руку. Она кивнула слугам, чтобы те забрали урны, и дала монеты жрецам в награду за их работу.

– У тебя вся одежда сырая, – сказала она. – Ты снова окунался в море?

Перикл не хотел говорить ей, как его мучил понос. В холодной воде он закоченел, но что-то двигалось у него внутри, медленно пробираясь по кишечнику.

– Совсем плохо? – пробормотала Аспазия, и он кивнул. – Ну что ж, в твоем доме чисто. Я могу ухаживать за тобой там.

– Нет, – вздрогнув, ответил Перикл; дом, где умерли его сыновья, будет продан или сожжен, ему все равно; ноги его там больше не будет. – Наш дом лучше. Солнце так хорошо греет со стороны спален.

Аспазия крепко взяла его за руку. Перикл заметил, как она провела пальцами по животу, на мгновение задержавшись там, словно для того, чтобы унять боль. Тут он вознес мольбу Афине и целителю Асклепию.

– По пути я встретила Миронида, – сказала Аспазия, пока они шли между стенами. – Он вроде был сильно разгневан и едва взглянул на меня, когда я поздоровалась с ним.

– Миронид… многое потерял, – ответил Перикл. – Будем учитывать это. Пройдет время, и он извинится, я уверен. Просто это чумной год. Когда он закончится, мы все исправим. – Тут Перикл вспомнил Кимона и сказанные им однажды слова. – Никогда нам не доведется просто сидеть на солнышке, пить вино и заедать его сыром с оливками. Мы рождены для борьбы, Аспазия. Она продолжается, пока у нас не иссякнут силы. Тогда наши сыновья… – Он замолчал, сдерживая волну эмоций.

– Идем со мной, – мягко проговорила Аспазия. – Тебе нужно отдохнуть. Я буду ухаживать за тобой, кормить бульоном с ложки и натирать твою кожу маслом. Буду мять твою спину и читать тебе. Позволь мне помочь, Перикл.

Он с любовью взглянул на нее. Очень долго он нес на плечах груз забот всего города и утомился. Кивнув, Перикл сказал:

– Ты хорошая жена. Хотя я видел, как ты дотрагивалась до живота. Если и тебя свалит болезнь, может быть, мне придется заботиться о тебе.

Аспазия вздохнула и потерла рукой живот:

– Пока это не хуже, чем обычные месячные боли. Но если хочешь, ладно. Я буду заботиться о тебе, а ты – обо мне.

Дома Аспазия принесла ему чистый горшок и вскипяченную на огне воду, чтобы он мог подмыться, когда придет нужда. С топотом носившимся повсюду мальчикам пришлось сказать, чтобы вели себя тихо, хотя у малыша Перикла глаза будто подернулись маслянистой пленкой, он был горячий на ощупь. Аспазия поморщилась и сказала ему, чтобы он шел отдыхать в свою комнату. Двое других были для нее чужими, но она накормила их и объяснила, что в доме, где есть больной, нельзя шуметь. Еще она сказала им, что, если ей самой станет совсем плохо, пусть тогда они идут в дом матери Перикла. Мальчики, округлив глаза, очень серьезно кивнули, но потом Алкивиад ткнул брата локтем, и они снова умчались, толкая друг друга и переворачивая все вверх дном. Аспазия оставила их в покое. Беда пришла в ее дом, она чувствовала себя потерянной, напуганной и одинокой, как никогда. Направляясь проведать сына и мужа, она оставила все эти переживания при себе.

* * *

Аспазия проснулась среди ночи. Она услышала плач и села, чувствуя себя то ли пьяной, то ли все еще спящей. Все тело у нее болело, мысли затуманились. Тем не менее она отбросила одеяло, встала с постели и пошла в комнату сына. Жар у него ночью все усиливался и усиливался, пока пот не высох на нем. Малыш начал бредить, вскрикивал и метался на постели. Аспазия хотела прикрыть глаза всего на мгновение, но уснула.

Обмакнув тряпку в чаше с водой, Аспазия обтерла ею руки и грудь мальчика. Ночь, по крайней мере, была прохладная, в воздухе пахнуло зимой. Лунного света хватало, чтоб осветить лицо малыша, его взлохмаченную головку, лежавшую у нее на руке. Ее сын был совсем кроха, и она никак не могла прогнать вцепившуюся в него болезнь.

Вдруг она увидела, что мальчик открыл глаза. Прикоснулась к его лбу и почувствовала, что он уже не такой горячий.

– Все хорошо. Я здесь, – сказала Аспазия.

Он кивнул и погрузился в сон.

30

Миронид пошел на стены посмотреть на сверкавшее оружием войско Спарты. Каждый вечер он поднимался по этим ступеням со смешанным чувством надежды и страха. Надежды, что угроза отступит, и страха, что этим ничего не решится, ведь военный царь Спарты может полгода держать Афины в осаде и уходить домой беспрепятственно, безнаказанно. Закат превращал золото дня в вечерний сумрак, и Миронид до рези в глазах вглядывался в ветреную даль. Внизу его ждали гоплиты в полном боевом снаряжении. В городе действовали вражеские лазутчики, стратег не сомневался. Слишком много убийств, слишком часто прерывались поставки воды, чтобы и дальше отказываться верить в это. Сперва их наличие проявлялось в выборе целей. Только спартанцы могли решить, что простой эпистат стоит удара ножом под ребра, когда его сменят на следующий день. Совершали эти акции те, кто симпатизировал спартанцам, или настоящие их лазутчики, Миронид не знал, но никогда еще на улицах не было так опасно.

Враг по-прежнему стоял под стенами Афин в своем аккуратном лагере. Восемь тысяч человек! Дрожь пробивала при виде такого количества воинов в одном месте. И они никогда не сидели без дела, насколько мог судить Миронид. Они тренировались с оружием и бегали вокруг лагеря в боевых доспехах или нагими в любой час дня и ночи. Казалось, спартанцы останавливались, только чтобы поесть, и стратег искренне удивлялся, когда же они спят?

Он знал, что армия в походе теряет культуру, даже спартанская, и не рассчитывал увидеть какие-то религиозные обряды или услышать поющие голоса. В обычное время спартанцы привели бы с собой двадцать тысяч илотов, которые следили бы за их снаряжением и готовили еду. Но не в этот раз. Сейчас перед ним была Спарта, обнаженная до костей, холодная и голая в сравнении с Афинами. Спартанский царь воевал, и ничего больше.

Миронид знал, как спартанцы смотрят на жизнь. Они считали, что привилегия жить в мире добывается силой оружия. Все, что стоит иметь: торговля, женщины, храмы, голосование и рабы, – по их мнению, обреталось прежде всего способностью овладеть этим и удержать.

Щурясь вдаль, Миронид вздохнул. Глаза его были достаточно остры, хотя он уже не мог различить мелкие детали фигур на глиняных вазах. Старики научены опытом, напомнил себе стратег, как сам он учился, наблюдая за спартанцами при Танагре. Славная была битва!

Если Перикл ошибается, он лишает себя награды, какой не заслужить и десятью жизнями. Если они поведут армию в бой и победят, это будет означать…

– Миронид, – приветливо окликнул его кто-то.

Ход мысли был нарушен, и Миронид опустил руку на рукоять меча. Страх преследовал всех в городе. Он успокоился, опознав в тускнеющем свете одного из назначенных собранием стратегов. Все они были люди опытные, хотя по-прежнему остро ощущали утрату Кимона.

– Андреас, – отозвался Миронид, склоняя голову.

Этот человек бился при Танагре и проявил себя безупречно. Миронид доверял ему, однако бросил взгляд вдоль стены, чтобы увидеть, кто еще стоит рядом и может их услышать.

– Я так понимаю, Перикл не собирается действовать? – тихо спросил Андреас.

Миронид покачал головой:

– Он ничего не видит, кроме этих стен. Конечно, люди каждый день благословляют его за их строительство. Для них Перикл – это новый Тесей. – Он раздраженно хмыкнул. – И на Агоре совет во всем следует за ним, памятуя о его отце, о дружбе с Кимоном, я не знаю. Однако… Я смотрю на это небольшое войско спартанцев – их восемь тысяч всего-то, вижу, сколько мужчин в Афинах отдали бы свой последний вздох за то, чтобы обратить в бегство этих ублюдков. И я в отчаянии, потому что эта возможность отвергнута. Если мы ничего не предпримем, спартанцы покажут всему миру, что Афины не в состоянии защитить себя. Если они уйдут прежде, чем мы выступим против них, то унесут с собой нашу честь! Говорю тебе, Андреас, когда весной они вернутся, разве мы будем чувствовать себя мужчинами!

– Тогда созывай собрание! – воскликнул Андреас, откликаясь на его горячность. – Скажи то, что сказал сейчас мне, и объявляй голосование.

– Я дважды делал это, – напомнил ему Миронид. – Третий ничего не изменит, кроме того, что я буду выглядеть слабаком. Перикл убедил их, что нужно потерпеть. Хотя он сейчас болен, они все равно будут ждать его выздоровления…

– У Перикла чума? – быстро проговорил Андреас. – Я не слышал.

Миронид махнул рукой:

– Нам следовало бы вывешивать списки на Агоре, если бы мы успевали делать это. Больных слишком много. Да, он заразился.

– Что ж, Миронид, раз он болен, то не может возглавлять город. Если Перикл… скажем, в лихорадочном бреду, тогда главный стратег, наделенный полномочиями на время войны, – ты. Говоришь, третье голосование ничего не изменит, но вдруг все уже изменилось! Созывай собрание! Объявляй голосование! Миронид, ситуация крайне опасная. Город с нами, я уверен.

Старый стратег сверкнул взглядом на своего товарища в предвкушении грядущего. Солнце садилось, ему придется кликнуть стражу, чтобы оповестить всех о созыве собрания. Мало того, сигнал спровоцирует хаос в городе, который и без того в страхе ожидает вторжения или призыва к оружию. И все же Андреас прав: если Перикла удастся отстранить от процесса, одно голосование может вывести на сцену армию. Армию, разбившую персов при Марафоне и Платеях, обратившую в бегство спартанцев при Танагре! Стратег сглотнул. Эту победу будут помнить тысячу лет.

– Действуй, – сказал Миронид. – Попробовать стоит, это точно. Я подниму стражу. Ты объявишь о нашем намерении совету. Не спрашивай у них разрешения, Андреас! Мы стратеги, и сейчас критический момент. Перикл слишком болен, чтобы отреагировать. Объясни им, что мы намерены делать.

* * *

На холме Пникс светилось кольцо из факелов, шипящих, потрескивающих. Спартанцы наверняка видят это золотое колесо над городом, сообразил Миронид. Они там, на равнине, превращенной ими в пустыню, таращатся в ночь и ломают голову, что затевают афиняне. При этой мысли Миронид оскалился. С него хватит терпеть их угрозу.

Миронид стоял на ораторском камне и смотрел на собравшихся людей. Они пришли тысячами, заспанные, со спутанными волосами, некоторые больные – с трудом поднялись с постелей, когда скифские стражники постучали в их двери. Они ответили на призыв. Мирониду казалось, что он видит, как его собственная уверенность передается им, пока они перешептываются. Весь город был на ногах, дети кричали на улицах, спрашивали, почему ушли их отцы?

– Я афинянин, – начал Миронид, – и терпел это унижение достаточно долго. Кто-нибудь сомневается, что этот мор – знак от богов? Наши жены и дети умирают, пока мы прячемся. Мы искали за стенами безопасность, но, вероятно, это была самонадеянность. Свою безопасность мы обеспечиваем тем, что готовы подняться, когда прозвучит призыв. Тем, что берем копья, щиты и вместе со своими друзьями смыкаем их в ряд. – Он огляделся, чувствуя, как его грудь раздувается. – Не важно, какой враг противостоит нам.

Он услышал голоса, увидел поднятые руки тех, кто пытался присоединиться к нему, чтобы поддержать или возразить, он не знал. Миронид продолжил, несомый неудержимой волной:

– Я считал эти стены чудом! Когда они только появились, думал, нам больше не придется воевать, мы закроем ворота, и пусть воюет весь остальной мир. Что ж, я ошибся! Теперь нам ясна реальность. Мы дрожим в своих постелях, пока псы шастают у наших дверей, и ничего не делаем. Теперь я понимаю, почему вокруг Спарты нет стен. Стены сделали нас слабыми. Если бы я мог снести их и воскресить всех наших умерших, то сделал бы это.

Снова зазвучали голоса. Миронид видел красные лица возражающих. Вот бы приказать скифской страже, чтобы этих людей вывели! Время для дискуссий прошло. Бо́льшая часть толпы осталась с ним. Он это чувствовал.

– Некоторые из вас говорят о спартанцах приглушенными голосами, вспоминают битвы при Фермопилах и Платеях. Это говорит ваш страх. Я был при Платеях. Видел, как каре афинян сдерживало персов. Мы выставили стену из щитов, и наше каре стало золотым самородком в речном потоке. Пусть спартанцы говорят о нас! Мы там были!

Тысячи людей приветствовали слова Миронида или заключенный в них вызов. Стратег почувствовал, что все плывет у него перед глазами. За всю жизнь он ни разу не испытывал такого! Он командовал людьми на поле боя, но не видел в них такой решимости, они словно только и ждали приказа, чтобы скатиться с холма на равнину. Их воодушевление будоражило его, как красное вино горячит кровь, вдохновляло искать правильные слова.

– Их восемь тысяч? – продолжил Миронид. – Что ж, мы город, целый народ. Мы страдали от чумы и отчаяния, пока дожидались их ухода, а они все еще здесь. И мы тоже. Мы Афинское собрание, со всей его силой и властью. – Он похлопал рукой воздух, чтобы успокоить толпу, но шум стих лишь немного. – Я прошу, чтобы меня назначили полемархом в отсутствие стратега Перикла. Поручите мне командование, и я выведу на поле двадцать тысяч человек, чтобы уничтожить волка, засевшего под нашими стенами. Закройте за нами ворота. Я возьму с собой нашу честь, нашу отвагу и покажу им, каково это – нападать на Афины. Во что это обходится!

Толпа согласно взревела, а через несколько улиц отсюда Перикл очнулся в темноте от лихорадочного сна. В комнате было жарко и душно, ему ужасно хотелось пить. Пришлось пошевелить сухими губами, прежде чем удалось позвать Аспазию. Когда она появилась, он лежал на спине. Ее нежная рука легла на лоб, другая поднесла к его губам чашу. Аспазия смотрела, как он, приподнявшись, отхлебывает из нее.

– Мне показалось, я слышал толпу… – прохрипел Перикл и снова лег.

Аспазия пригладила ему волосы рукой.

– Это ничего, – тихо сказала она. – Спи, отдыхай. Думаю, лихорадка прошла. Утром тебе станет лучше.

Он заговорил, не открывая глаз, не совсем придя в сознание, будто бормотал в полусне:

– Ты вырастишь мальчика, если я умру. Моя мать поможет… Не позволяй ей быть с ним слишком строгой.

– Не говори так, – прошептала Аспазия, и ее глаза увлажнились. – Я не смогу без тебя. Не буду. – Она опустила голову на грудь Перикла.

– Скажи ему, что я старался быть, как мой отец, – нужным человеком.

– Ты такой и есть, – шепнула Аспазия. – Попытайся уснуть, любимый.

Его грудь под ее щекой похолодела. Лихорадка действительно прошла, но Аспазия не понимала, засыпает Перикл или умирает.

* * *

Миронид склонил голову. Собрание назначило его полемархом на время войны. В тот момент, в то самое мгновение он принял на себя власть тирана, власть над жизнью и смертью в городе. Он понимал, что это сопряжено с ужасным риском, каждое его решение будут обсуждать и проверять, когда все закончится. То, что он совершит сегодня, либо превратит его в героя легенд, либо приведет к изгнанию, может, даже к казни. Собрав вокруг стратегов, Миронид чувствовал себя сильным. Все соглашались с ним: настал тяжелейший кризис.

Готовить армию к войне – для него это все равно что окунуться в знакомый и любимый поток. Он уже занимался этим перед Танагрой и еще десяток раз за долгие годы. Бо́льшую часть организации можно переложить на стратегов, но для Миронида это было, как если бы солнце взошло за день дважды. Пока собрание расходилось по домам, чтобы рассказать родным о происходящем, улицы наполнились бегущими людьми, которые собирали по всему городу доспехи и оружие, несли их к месту сбора. Месяцами они обсуждали, что нужно делать, если прозвучит призыв. И вот он раздался ночью, в темноте.

Спускаясь с Пникса, Миронид замечал в людях какую-то нервную радость. Некоторые узнавали его и слали ему благословения. Они хотели пойти в бой. Он знал это, добивался этого. Они ненавидели трусливое сидение за стенами Перикла так же сильно, как он сам, и, вероятно, тоже видели в поветрии проклятие богов, осуждение их противоестественного способа защиты. А может, некоторые, потеряв своих жен, сыновей и сестер, хотели расквитаться с врагом так страстно, что уже ощущали вкус победы так сильно, что не могли ни мгновения дольше оставаться за стенами.

Стражники во тьме спустились с дорожек, которые шли по верху стен вокруг всего города, выстраиваясь в шеренги вместе со своими командирами и стратегами. Казалось, они рады, что наконец идут в бой. Мирониду было известно, как они досадовали месяц за месяцем, глядя со стен на врагов, которые жгли дома и амбары. В такой безопасности нет чести. Они жаждали сойти вниз и биться вместе с остальными, напасть на тех, кто терзал и ранил их, кто презирал их силу. Миронид дал им шанс поквитаться, и они любили его за это.

Еще не взошло солнце, а Миронид, стоя у огромных ворот Дипилон, видел перед собой улицы, заполненные гоплитами в боевых доспехах. Каждый стратег возьмет под начало две тысячи человек, в каждом подразделении будет по сто командиров-лохагов. Миронид слышал звонкие голоса – шла перекличка. А спартанцы на равнине? Слышат? – задумался полемарх. Какая разница! Он не повторит ошибку персов. Те считали, что численность – самая важная составляющая силы армии. Спарта и Афины показали им, на что способна отборная фаланга, что дает ряд сомкнутых щитов.

Миронид вел в бой лучших афинских солдат, людей, которых тренировали с детства. Много месяцев они копили ярость. Он видел ряды копий, тянувшиеся по дороге до самой Агоры. Эти люди ни за что не побегут от спартанцев. Нет, они разобьют их.

Вставало солнце. Миронид не спал всю ночь, и он был немолод, но в то утро чувствовал себя на удивление бодрым – люди, шедшие с ним, вдохновляли его.

– Откройте ворота! – крикнул полемарх. – Мы выступаем.

* * *

Аспазия пробудилась, как только в комнату упал первый луч солнца. Заснула она на груди мужа, прислушиваясь к его дыханию. Наверное, она меняла позу во сне. Ночь была очень теплая, и она не помнила, чтобы они спали отдельно.

Вдалеке слышался какой-то странный рев, будто волны разбивались о берег или стучали по металлу тысячи молотков. Таких звуков Аспазия никогда не слышала, а потому испугалась. Она села, повернулась к Периклу и замерла, ее лицо подернула печаль. Он умер.

Аспазия медленно склонилась к нему и поцеловала в губы, вздрогнув от того, какие они холодные. Это был он и не он, ее величайшая любовь и просто бренная плоть. Глаза Аспазии вспыхнули. Выскочив из кровати, она кинулась через прихожую в комнату сына.

Когда она влетела в дверь, мальчик сел и спросил:

– Что там? Что случилось?

Ноги у Аспазии подкосились, и она упала на пол. Потом села, обхватив руками колени, сын подошел к ней, попытался утешить. Почти инстинктивно обняв его рукой, она почувствовала, что лихорадка и правда прошла. Глаза у малыша Перикла были ясные, Аспазия удивленно заглянула в них. А потом заплакала от горя и радости.

31

Миронид выстроил своих людей под стенами Афин. Стоявшая впереди армия спартанского царя казалась маленькой в сравнении с войском афинян. Восемь тысяч не так уж много. Если собрать их в восемь рядов, в каждом будет всего по тысяче человек. Однако никто не думал, глядя на воинов в красных плащах, что победа дастся легко. Многие сражались когда-то вместе со спартанцами и видели их необыкновенную выносливость, силу, умение обращаться с оружием. Лица у всех были мрачные, когда афинские стратеги формировали строй.

Спартанцы уже ждали их. И было в этом что-то жуткое: еще не взошло солнце, а они уже выстроились в боевом порядке, словно, услышав за стенами тревожные крики, просто спокойно заняли свои места. Они ничего не предпринимали, чтобы застать врасплох выходившее из ворот войско, как мог бы сделать Миронид. Вместо этого спартанцы ждали в полной тишине, наблюдали, как открылись ворота города, который они осаждали много месяцев, как вылилась из них армия афинян и как после этого ворота вновь закрыли.

У себя за спиной Миронид видел стены, на которых столпились горожане. Стражи наверху не осталось, и никто не мог помешать людям забраться туда. Едва ли он мог винить их, но это вызовет неловкость у тех, кто вышел на бой. Сегодня им придется быть убийцами. Взгляды жен и детей будут отвлекать их, призывая к тому, чтобы они оставались мужьями и отцами. Миронид нахмурился. Мужья и отцы не смогут разбить армию Спарты. Ему нужны солдаты, такие же жестокие и безжалостные, как те, что противостоят им.

Миронид хмуро смотрел на молчаливые ряды воинов спартанского царя. Просто ждут, скоты. Они хотели, чтобы афиняне вышли на бой, ну кончено. Вдруг Миронид засомневался, но было поздно. Ворота заперты, и войско выстроено на поле. Вернуться в город не удастся, разве что с победой.

Двадцать тысяч, напомнил он себе. У него двадцать тысяч афинских гоплитов. Он отказал еще тысячам других, которые хотели оказать поддержку, не имея снаряжения. Нет, персы совершили эту ошибку. Поле битвы – не место для толпы.

Копья вокруг него стояли лесом, и солнце ярко сияло на щитах. Воины были в поножах для защиты голеней и в шлемах, предохранявших от ранений в голову. Со щитом между ними и торчащим наружу копьем они полностью закрыты, неуязвимы.

Миронид тяжело сглотнул, поднимая руку. Все стратеги смотрели на него, готовые разом двинуться вперед. Не успел полемарх подать сигнал, как ряды спартанцев шелохнулись и пошли вперед, враги рвались вступить в схватку. Миронид оскалил зубы и опустил руку.

Он хотел этого, молил об этом. Он был уверен, что это путь чести. Руки у него дрожали, когда он обхватил пальцами рукоять щита и пошел вперед вместе с остальными.

На расстоянии ста шагов оба войска выровняли строй. К этому моменту спартанский царь понял, что уступает противнику в ширине рядов. Воины на флангах, которые перекроют вражеское войско, держали щиты высоко. Они шагали без внутреннего трепета, который легко замечают на лицах врагов опытные солдаты. Спартанцы пришли сюда воевать, наконец это свершилось. Они были спокойны и готовы ко всему, что принесет этот день.

Эпилог

Когда солнце село, все звуки стихли и убийство прекратилось. Одна из армий была разбита, и наконец тьма скрыла ее от тех, кто следил за происходящим со стен. В самом городе на улицах появились темные фигуры; сходясь вместе, они направлялись к воротам Дипилон. Никого не осталось, кто мог бы остановить их, и никто не сказал бы, судя по их виду, что они из Спарты, но эти люди были оттуда. Они медленно раздвинули тяжелые створки ворот. Видевшие это издали испуганный стон. За стенами Афин красные плащи вновь строились в ряды, готовясь войти в город.

Их было меньше, чем утром. Потрепанные, израненные, с гордостью, уязвленной не меньше, чем сократилось их число. Однако вошел в ворота царь Плистоанакс, а не предводитель афинян, личная стража несла вокруг него факелы. Их свет обливал золотом пустые улицы, а наблюдавшие за этим жители растворялись в ночи. Они послали в бой армию и видели, как с ней разделались. Жажды битвы в них не осталось.

Плистоанакс стоял в глубокой тьме, стены города остались у него за спиной. Вдалеке виднелся Акрополь. Царь на мгновение задержал на нем взгляд, чтобы впитать в себя этот вид, хотя все тело у него болело. Афиняне в тот день сражались упорно. Он удивлялся тому, что их не ослабили ни чума, ни месяцы скудного питания, и даже подумывал – а выйдет ли он победителем в этой схватке? Царь улыбнулся. Конечно выйдет.

– Я объявляю этот город своим по праву победителя! – провозгласил он.

Его голос отозвался пустынным эхом, но найдутся и уши, которые его услышат, Плистоанакс не сомневался. Позор, что их командиры пали в бою и некому даже официально подтвердить сдачу города.

Плистоанакс повернулся к своему дяде Никомеду и увидел в его глазах нечто похожее на благоговение. Этого он тоже давно дожидался.

– Первым делом я распоряжусь, чтобы эти стены снесли. Работы начнем завтра. Собери сюда людей как рабов, и пусть трудятся, пока не разберут по камню и стены, и ворота, и башни. Я не оставлю их стоять.

Никомед склонил голову, а Плистоанакс подумал, хорошо бы его отец увидел, чего они добились. Он понимал, что сильно утомлен. Мысли текли в голове медленно, тяжелые, как свинец. Однако спартанский царь впервые начал осмысливать последствия битвы. Он не перс, чтобы сжечь Афины дотла. Он тоже эллин. Его целью было распространить на афинян свою волю, свое правление.

Плистоанакс зевнул в кулак.

– Утром возьмите под контроль порт. Если капитаны Союза не утратили здравого смысла, то подчинятся новой власти.

– Я пошлю туда людей прямо сейчас, – сказал Никомед. – А что будет с их советом, собранием?

– Распущены! – отрезал Плистоанакс. – Я назначу свой собственный… – Он на мгновение задумался. – Некоторые из моих командиров отличились сегодня, дядя. Выбери… тридцать самых главных, пусть они управляют городом. Мы превратим его во вторую Спарту со временем.

– Ты знаешь, люди здесь не привыкли к нашим порядкам, – произнес Никомед с ноткой предостережения в голосе.

Плистоанакс резко взглянул на него:

– Тогда поставь плахи для казней, приготовь веревки для виселиц. Установи комендантский час, дай им понять, что теперь они все рабы. Больше не будет никаких разговоров о голосованиях и свободных гражданах. Вместо этого я дам им мир и порядок. – Плистоанакс обвел взглядом пустые улицы и усмехнулся. – Я уже принес им тишину. Наконец-то они заткнули рты.

Историческая справка

Тридцати Тиранам, поставленным Спартой управлять Афинами, удалось продержаться всего год, после чего они были свергнуты в ходе кровавого бунта. Длинные стены к тому моменту уже были разрушены, их так никогда больше и не восстановили. Конечно, можно сказать, что Спарта победила в Пелопоннесской войне, но, вероятно, не в войне идей. Жизнь при тирании, может быть, и естественное состояние, но все же демократия предлагает нечто большее тем, кто познал ее. В конце концов, спартанская элита всегда оставалась слишком малочисленной, чтобы устоять перед поднимающимися волнами борьбы за свободу и личную ответственность.

С течением столетий Афины испытают и триумфы, и катастрофы – их затмит Древний Рим, а в XIX веке османские солдаты будут стрелять из пушек по храмам на Акрополе. И тем не менее город выстоит. Я рекомендую посетить его, а также Спарту, которая по сей день окружена той же чашей холмов, которые видели и Леонид с Павсанием. Небольшой акрополь там находится в руинах. Это жутковатое место.

Землетрясение, произошедшее около 464 г. до н. э., разрушило бо́льшую часть Спарты. Считается, что гражданский царь Архидам увел армию подальше от эпицентра и тем спас часть людей, хотя точно определить подробности такого хаотического события крайне сложно. Известно точно, что илоты подняли такое мощное восстание, что Спарте пришлось просить о помощи союзников. Илоты перебили немало спартанцев, чем на годы сократили военную мощь Спарты. Многие из них участвовали в создании укрепленных позиций на склонах горы Итома и стали предвестниками восстания Спартака, произошедшего столетия спустя, когда армия рабов укрылась на склонах Везувия.

Спарта обращалась за помощью не только к своим традиционным союзникам, таким как Коринф, но и к Афинам, а это показывает, насколько серьезно они отнеслись к восстанию рабов. Спарта и Афины расположены приблизительно в 112 милях друг от друга, на покрытие такого расстояния у современного ультрамарафонца уйдет от пятнадцати до двадцати четырех часов. Я использовал в книге минимальную цифру, полагая, что спартанский гонец, считая свою миссию делом жизни и смерти, приложил бы к ее выполнению максимум усилий. Тем не менее возвращение назад целого войска занимало больше времени – двадцать пять миль в день, таков был обычный длинный переход, самое большее – тридцать в критических обстоятельствах. Афины откликнулись достаточно быстро, но, когда Кимон прибыл примерно с четырьмя тысячами афинских гоплитов, его отправили назад, униженного и облитого презрением. Может быть, к тому времени спартанцы уже справились с восставшими или они просто не хотели, чтобы их соперники видели масштабы разрушений. Спартанцев всегда было мало, уровень рождаемости низкий, к тому же они теряли много солдат в процессе тренировок.

Кстати, «владычицы благой смерти», известные под разными названиями, не были чем-то необычным в средиземноморских обществах того периода; на Сардинии, где их называли «femina accabadora», они выполняли свои роли до начала XX века. Обычно, но не всегда это были женщины – темные повитухи, – которые убивали стариков или неизлечимо больных людей молотками или душили, избавляя семьи от необходимости ухаживать за ними. Прошлое бывало жестоким.

Кимон поставил на кон свою репутацию, слишком открыто поддерживая Спарту. Ему дали отпор, и это привело к голосованию об изгнании архонта из страны, закончившемуся не в его пользу, как и в случаях с Аристидом, Ксантиппом и Фемистоклом до него. Величайший полководец Афин был вынужден покинуть Аттику в момент, когда приближалась война.

Участвовал ли Перикл в походе афинян к Спарте, неизвестно, но именно в том году он понял, что война со спартанцами неизбежна, и приступил к строительству Длинных стен, как и описано в книге, чтобы обеспечить безопасность своему городу. Это просто невероятно, но складывается впечатление, что спартанцы достигли такого совершенства в ведении войны на суше, что даже союзники, обладавшие таким же вооружением и экипировкой, были уверены: армию Спарты одолеть на поле боя невозможно.

Спарта не имела катапульт или осадных орудий, так что мощные стены были для афинян лучшей защитой. (Олимпийские прыжки с шестом, разумеется, произошли из воинского навыка преодолевать более низкие преграды с помощью копий.) Построенные Периклом стены были снабжены башнями для лучников и наверняка были высотой по меньшей мере в три или даже четыре человеческих роста. Их поспешное возведение потребовало огромных денежных затрат и труда тысяч людей. Спартанцы велели разобрать стены, как только узнали об их строительстве. Они прекрасно понимали, что дадут такие защитные сооружения занимавшемуся морской торговлей государству вроде Афин. С того момента, как их начали складывать, война стала неизбежной.

О битве при Танагре мало что известно, вероятно, потому, что в ней не было явного победителя. Афины и Спарта сошлись на открытом месте, и обе стороны понесли такой урон, что не могли продолжать сражение. Афиняне рассчитывали уничтожить небольшое войско спартанцев, однако, что бы там ни произошло, это столкновение лишь усилило веру Перикла в непобедимость спартанцев. Кимон действительно вернулся из ссылки, хотел принять участие в битве и был отвергнут Миронидом, командующим войском Афин или Союза. Он нарушил условия своего изгнания, чтобы встать в строй рядом с афинянами, и его могли убить. Вместо этого ему приказали удалиться. Тем не менее это предложение расценили как благородное и романтическое, оно, безусловно, сыграло роль в последующем возвращении Кимона.

Я сжал рассказ о годах после 464-го до н. э., особенно о тех, когда происходило мало событий. Верно, что Плистарх, военный царь Спарты и сын Леонида, правил очень недолго, всего лет двадцать, и, вероятно, ему было около тридцати в момент смерти в 460/458 г. до н. э. Сердечный приступ представляется наиболее вероятным, но настоящая причина его кончины неизвестна. Есть достаточно оснований считать, что преемником Плистарха стал Плистоанакс, сын регента Павсания, который командовал при Платеях, был замурован в храме и умер там от голода.

Для того чтобы сохранить связность повествования, я опустил некоторые события, столкновения, нанесенные обиды и разлады в отношениях между двумя государствами и их союзниками. Афины в те годы поссорились с Коринфом и Мегарой, это лишь два примера. Перикл перевез сокровищницу с Делоса в Афины на несколько лет позже, чем это происходит в книге, около 454 г. до н. э. Его обвиняли в том, что он потратил огромные суммы на восстановление Афин и, в частности, Парфенона на Акрополе. Перикл отрицал это, но также выдвигал аргумент, что Афины обеспечивают безопасность членам Союза, а следовательно, выплачиваемые ими десятины принадлежат Афинам. Странный довод, если он на самом деле не пользовался этими деньгами.

Аспазия – интригующий персонаж. В истории Древней Греции много белых пятен, особенно когда речь идет о женщинах. Известно, что она была намного моложе Перикла и родилась не в Афинах, а вероятно, в одном из прибрежных городов Ионии. Аспазия была гетерой, хотя это слово не подразумевает только проституцию. Гетеры должны были уметь танцевать, поддерживать беседу, читать и писать, то есть были ближе к японским гейшам, чем к проституткам – женщинам, которых покупают за деньги. Конечно, Аспазия получила какое-то образование, а в то время это была большая редкость. Встречи в ее доме славились в Афинах, среди прочих людей их посещал Сократ.

Вышла ли она замуж за Перикла, неизвестно, но точно выносила его третьего сына, названного Периклом-младшим. Мне кажется, что старший Перикл хотел признать его законным. Я не упоминал об этом особо, но Перикл сперва ввел закон о том, что гражданином города является тот, у кого и отец, и мать родились в Афинах. В самом конце жизни он прилагал усилия к тому, чтобы этот закон снова изменили, разрешив детям, у которых только один из родителей был афинянином, считаться гражданами Афин, что обеспечивало его сыну полные права.

Содержание знаменитой речи Перикла на похоронах известно нам из сочинения Фукидида, историка, а позднее полководца, который был свидетелем этого события. Некоторых погибших воинов хоронили, но кремация и погребение урн с прахом тоже были обычным делом. Как и многие другие бытовые подробности, которые в античных источниках считаются само собой разумеющимися, приводимые в них сведения о похоронных обрядах очень скудны.

Геродот в то время тоже находился в Афинах. На самом деле именно тогда в городе начала собираться группа величайших талантов, которые превратят его в сердце нации и, конечно, окажут огромное влияние на Рим. Не только демократия и драматическое искусство, но и вся западная цивилизация зародилась в Афинах.

Вместо того чтобы подражать стилю Перикла, каким он представляется по письменным источникам и переводам, я просто старался в общих чертах передать высказанные им идеи. Его речи являются исключительным примером гордости за свою культуру, уверенности в городе и его людях.

Фракцию Афинского собрания под названием «Честные и добрые» действительно возглавлял смутьян по имени Толмид. Не желая перегружать сюжет событиями, я опустил в рассказе его ранние рейды по позициям спартанцев. Не послушавшись совета Перикла, Толмид призвал молодых добровольцев вмешаться в распрю беотийцев. С ним вышло в поход около тысячи человек. Толмид был убит, попав в устроенную смешанным войском засаду. То, что он дал своей фракции название, делает ее одной из первых, если не самой первой политической партией в истории. Кстати, еще одним из погибших был родственник Перикла, малолетних детей которого приняли под опеку в доме Аспазии и Перикла. Одним из этих мальчиков был Алкивиад, который впоследствии станет прославленным воином и полководцем. Но это другая история.

Смерть Кимона во многих смыслах стала прекрасным примером завершения жизни героя. Он повел флот Союза освобождать Кипр и либо был ранен в битве, либо тяжело заболел. Его принесли на корабль, и там он отдал последний приказ: не сообщать воинам о его гибели, чтобы они не пали духом. Греки одержали победу над персами и только тогда узнали, что потеряли величайшего сына Афин. Начав работу над этой книгой, я ничего не знал о Кимоне, и знакомство с ним стало для меня большой радостью.

Эфиальт тоже был интересным человеком. К несчастью, тот, кто убил его на улице Афин, навсегда останется неизвестным. Это могло быть убийство по политическим мотивам или просто уличное ограбление, но оно лишило Афины ключевой фигуры в критический момент.

К тому времени, когда Спарта заново отстроила город и восстановила свою военную мощь, Перикл стал первым человеком в Афинах. Он понимал, что спартанцев не победить на поле боя, поэтому, когда они пришли, жители всех демов и деревень вокруг Афин сбежались за стены города. Интересная деталь: афиняне действительно закапывали в землю лучшие статуи при угрозе войны, это немного напоминает Сэмюэла Пипса, автора дневника, который закопал свой бесценный сыр пармезан, когда в 1666 г. в Лондоне произошел пожар. Такая практика является одной из причин, почему даже в наши дни греческие статуи иногда достают из-под земли на удивление целыми.

Число жителей Афин невероятно возросло с подъемом торговли и притоком в город богатств. Нечистоты обычно либо сливали в уличные канавы, либо вывозили из города и сваливали за его пределами. Перенаселенность и закрытие ворот привели к вспышке некой страшной болезни. Мы не можем точно определить, что это было. Мнения разделились между тифом и холерой. Холера в таких обстоятельствах кажется наиболее вероятной. Она появлялась, когда источники воды загрязнены нечистотами, и оставалась кошмаром для городов вроде Лондона вплоть до XIX века. Перикла эта болезнь убила. Он потерял сестру, двоих старших сыновей и первую жену, а потом умер сам. Его младший сын и Аспазия остались живы, как и мать Перикла.

Спартанцы угрожали Афинам много лет, каждую весну они разоряли все селения вокруг города. Я сократил этот период, чтобы не уклоняться от линии сюжета, в который не уместились еще десятки побочных историй и множество связанных с ними персонажей.

Мирный договор был заключен на пять лет. В Афинах у Перикла просили отчета о том, на что потрачены десять талантов из городской казны, это было отражено в счетах. Он ответил, что деньги пошли «на нужное дело», чем история и закончилась. Это яркое свидетельство его авторитета в городе. Молодого спартанского царя Плистоанакса на несколько лет изгнали из города в наказание за то, что он принял взятку. Это обвинение не могло привести к казни, как случилось с отцом Плистоанакса, потому что другого царя у спартанцев не было. Плистоанакс действительно имел основательные причины считать Афины своим врагом.

Спартанские отряды жгли посевы по всей Аттике. В ответ на это Афины отправили флот атаковать союзников Спарты и наносить ущерб их интересам на побережье Пелопоннеса. Афинянам удалось выторговать продление перемирия взятием в заложники плененных спартанцев.

Эфоры и цари Спарты понимали, что им не удастся победить город, в который они не могут войти. Решением проблемы были морские силы. Спартанцы тайно построили собственный флот и, спустив его на воду, выиграли морское сражение при Эгоспотамах. Афины же потеряли значительную часть своей военной силы в ходе неудачного вторжения на Сицилию и были вынуждены сдаться.

Момент открытия ворот Афин спартанцам, похоже, нигде не описан. Перикл явно не увидел, как снесли его стены, не стал он и свидетелем правления Тридцати Тиранов. Он умер около 430 г. до н. э., и война продолжалась уже без него. Я написал, что Миронид вышел на битву со спартанцами в том же году, но история сложнее. Ворота Афин открыли, когда их стало невозможно защищать. Спарта выиграла Пелопоннесскую войну, потому что афиняне ввязались в битву с ними. Они проигнорировали совет Перикла и поплатились за это.

Хаотическая серия конфликтов между двумя суперсилами Древнего мира подошла к концу около 404 г. до н. э. – простая для запоминания дата. Спартанцы хорошо справлялись с вооруженной борьбой, но не с управлением огромным городом. Хотя они разрушили его стены, торговлю, богатство и дух Афин нельзя было долго держать в узде.

Когда Тридцать Тиранов были свергнуты, в городе находились Сократ и молодой человек по имени Ксенофонт. Возможно, стоит прочесть книги этих афинян про Фемистокла и Персию, затем обратиться к романам «Лев» и «Империя», а потом уже переходить к «Соколу Спарты».

Известны две истории о Перикле как главном человеке в городе, но без упоминания о том, где и когда они произошли. Тем не менее они выявляют особый тип личности и показывают человека, который учился у философов и таких специалистов по решению сложных задач, как Анаксагор и Зенон. В первой говорится о том, как солдаты под командой Перикла во время грозы впали в панику. Перикл высек искру и сказал, что молния – то же самое, только гораздо мощнее. Вторая схожа с первой: суеверные люди едва не обезумели во время затмения. Перикл поднял плащ над дрожащим от страха человеком и сказал, что затмение – это всего лишь тень. Нет оснований сомневаться в правдивости этих историй, но в них обнаруживается неординарный ум Перикла, который вполне мог внести свое имя в сокровищницу золотого века. Я подозреваю, что Юлий Цезарь был человеком того же типа. Каждый век имеет своего Ньютона и Хокинга. Одно из преимуществ, которые дает нам рост населения мира, состоит в том, что мы можем встретить еще несколько таких выдающихся личностей. На этой оптимистической ноте я заканчиваю. Мне выпала возможность рассказать истории о Фемистокле и Перикле в двух частях, от Марафона до Длинных стен, и это стало большой честью для меня. Не бывает окончательного завершения. Народы и империи никогда не прекращают становления, как не могут они и уйти на покой, чувствуя себя в полной безопасности.

Если вы добрались вместе со мной до этой точки, благодарю вас.

Конн Иггульден,

Лондон, 2022

Примечания

1

Птеруги – присоединенный к нижнему краю панциря двойной слой свисающих вниз кожаных полос, прикрывающих пах.

2

Праотес – кротость, сдержанность, спокойствие (греч.).

Content

Конн Иггульден
Золотой век. Книга 2. Империя

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Эпилог

Историческая справка

Примечания